Николас Спикмэн и Карл Шмитт

«Новая Атлантида». Геополитика Запада на суше и на море

Николас Спикмэн

География и внешняя политика

Фактор размера

«Политика всех держав предопределена их географией», — признал тот, чье известное выражение: «Обстоятельства? Это я, я сам создаю обстоятельства!» — указывает на его презрительное отношение к каким бы то ни было факторам за исключением человеческой воли, являющейся вершительницей людских судеб (имеется в виду Наполеон Бонапарт. — Прим. перев.). Но с тех пор, как Красное море расступилось перед Моисеем и Солнце любезно приостановило свое движение для Иисуса Навина, человеческая воля оказалась неспособна вновь установить контроль над рельефом местности и климатом, однажды продемонстрированный этими великими мужами, и, стало быть, можно с уверенностью сказать, что именно благодаря российской географии, а не народу был в конечном счете побежден маленький корсиканец. И по сей день в Ватерлоо, если он все еще жив, есть верноподданный гид, который с непоколебимой убежденностью утверждает, что вовсе не гений или мастерство, а болотистая местность принесла ту победу Веллингтону.

К сожалению для политолога с его склонностью к упрощению и к счастью для государственного деятеля, стремящегося преодолеть географические несовершенства своей страны, внешняя политика не во всем предопределяется географией, но в некотором отношении политика целиком зависит от географии. Факторы, обусловливающие политику государств, многочисленны; они бывают постоянными и временными, очевидными и скрытыми; они включают в себя помимо географического фактора, плотности населения, экономической структуры страны, этнического состава ее жителей, формы правления еще также комплексы и любимые предрассудки министров иностранных дел; и их одновременное действие и взаимодействие порождают сложное явление, называемое «внешней политикой».

Задача ученого, занимающегося исследованием общества, — попытаться найти в огромной массе исторического материала взаимосвязи между обусловливающими факторами и типами внешней политики. Это означает, что изучение истории дипломатии должно быть дополнено поиском моделей поведения государств под воздействием различных стимулов и в меняющейся международной обстановке. Научный метод требует, чтобы поиск работал посредством абстракции, но здравый смысл предупреждает, что взаимосвязи, найденные посредством такой абстракции, могут быть сами по себе только частичными, неполными объяснениями конкретных исторических ситуаций.

Из множества факторов, предопределяющих внешнюю политику государств, Наполеон, несомненно, указал наиболее значимый. Война была инструментом национальной политики в его время и остается таковой сегодня, и в мире, где различные группировки борются за власть посредством войны, политика становится высшей стратегией.

В таком мире географическое местоположение государства является той территориальной базой, с которой оно осуществляет свои действия во время войны, и стратегической позицией, которое оно занимает в течение временного перемирия, называемого миром. Это наиболее существенный фактор, обусловливающий формирование национальной политики, потому что он является наиболее постоянным. Министры приходят и министры уходят, даже диктаторы умирают, но горные хребты стоят невозмутимо. Джорджа Вашингтона, защищавшего тринадцать штатов потрепанной армией, сменил Франклин Рузвельт, имеющий в своем распоряжении ресурсы целого континента, но Атлантика продолжает обнадеживающе отделять Европу от Соединенных Штатов и порты Святого Лаврентия по-прежнему заблокированы зимними льдами. Александр I, Император Всероссийский, завещал Иосифу Сталину, простому члену Коммунистической партии, не только свое могущество, но и непрекращающуюся борьбу за выход к морю, а Клемансо (Клемансо, Жорж Бенжамен (1841–1929) — французский политический и государственный деятель, премьер-министр Франции в 1906–1909 и 1917–1920 гг. — Прим. перев.) разделил с Цезарем и Людовиком XIV их тревогу по поводу открытой границы с Германией.

Поскольку географические характеристики государств являются относительно неизменными и неизменяемыми, географические притязания этих государств остаются теми же самыми на протяжении веков, и поскольку мир еще не достиг того счастливого состояния, когда потребности одних людей не противоречат интересам других, подобные притязания будут вызывать разногласия. Таким образом, на плечи географии может быть возложена вина за многие длительные конфликты, которые неизменно присутствуют в истории, в то время как правительства и династии испытывают взлеты и падения.

«Бывают ситуации, когда народы и государства восстают друг против друга, потому что возможности их развития ограничены географически и экономически, и преимуществами одних должны стать недостатки других. Это всегда бывает так, когда географическое пространство и политические ситуации порождают тенденцию развития различных государств в одном и том же направлении, и тогда одна и та же цель, территория или господство на море, представляются необходимым или стратегически и экономически важным моментом для нескольких государств… Такие пространственные отношения политического характера являются причиной, почему некоторые вопросы политической истории никогда не уходят в небытие и появляются вновь при различных обстоятельствах».

Однако следует подчеркнуть, что география характеризуется скорее как обусловливающий, а не как определяющий фактор. Такая формулировка выбрана намеренно. Она не подразумевает, что географические особенности играют детерминирующую, причинную роль во внешней политике. Географический детерминизм, который объясняет географией все вещи от четвертой симфонии до четырехмерного изображения, дает такую же искаженную картину, как объяснение политики без упоминания географии. География государства — скорее материал, чем повод для осуществления им политики, однако признать то, что предмет одежды в конечном счете должен быть скроен так, чтобы соответствовать ткани, не означает заявить то, что ткань предопределяет стиль одежды или ее размер. Но география государства не может не приниматься во внимание людьми, формирующими его политику. Особенности территориального плана влияли на них в ее выработке в прошлом и будут продолжать делать это в будущем.

Следует заметить, что существующая немецкая школа «геополитики» отказалась в известной степени от строгого географического детерминизма Ратцеля, но только для того, чтобы отойти от искушения метафизикой, которая рассматривает географию в качестве первопричины. Как свидетельствуют признания, ее приверженцы не только занимаются изучением географической обусловленности политических явлений, они также занимаются оправданием политики, что едва ли является научной деятельностью. Вероятно, лучшее изложение своей позиции было дано в 1928 г. четырьмя редакторами журнала «Zeitschrift für Geopolitik»: «Геополитика — это учение о связи политических процессов с почвой. Она опирается на широкую географическую основу, в особенности на политическую географию, в изучении пространственных политических организмов и их структуры… Геополитика обеспечивает необходимые знания для политических действий и руководства в политической жизни. Таким образом, она является уроком искусства для руководства практической политикой, необходимой для государства, чтобы оно было способным встать на твердую почву. Этот скачок от знания к мастерству делается только тогда, когда неизвестно, где это является безопасным и более опасным. Геополитика — это желание и потребность для географического осознания государства» [4. S. 9].

Во французской школе, основанной Видалем де ла Блашем, последователями которого стали Брюн и Валло, а теперь и Февр, такому детерминизму противопоставляется «поссибилизм», принимающий во внимание возможность изменения людьми географической среды и многие другие факторы, которые объединяются с географическими в предопределении человеческой судьбы: «Истиной и только географической проблемой является использование возможностей» [5. Р. 349]; «…Наиболее совершенный морфологический тип не влечет каких-либо определенных последствий» [6. P. 223].

То, что мы обозначаем в качестве нашего направления, представляет собой нечто среднее между последним утверждением и детерминизмом Ратцеля. География не предопределяет, но она обусловливает; она не только открывает возможности для использования, она требует, чтобы они были использованы; только воля человека определяет его способности лучше или хуже использовать либо изменить в лучшую или худшую сторону эти возможности.

Указанные особенности оказывают многоплановое влияние на внешнюю политику. Размер оказывает влияние на относительную силу государства в борьбе за превосходство. Природные ресурсы влияют на плотность населения и экономическую структуру, которые сами по себе являются факторами формирования политики. Местоположение относительно экватора и океанов или континентальных масс определяет близость к центрам силы, областям конфликтов и установившимся путям сообщений, а положение относительно непосредственных соседей определяет позицию в отношении потенциальных противников, тем самым предрешая основные проблемы территориальной безопасности.

Однако значение размера и местоположения как факторов внешней политики нельзя оценить без учета определяющих воздействий рельефа местности и климата. Рельеф воздействует на мощь [государства] вследствие влияния на [его] единство и внутреннюю целостность. Климат, влияющий на транспортное сообщение и устанавливающий ограничения на возможности производства сельскохозяйственной продукции, обусловливает экономическую структуру государства и тем самым косвенно, но, безусловно, и его внешнюю политику.

Относительный размер государств при условии существования действительной политической и экономической интеграции в пространстве является приблизительным показателем относительной мощи и, по существу, элементом внешней политики. И хотя в такой абстрактной форме, как общая площадь территории, он не порождает конкретных целей и не придает содержание внешней политике, он тем не менее является показателем способности сопротивляться давлению со стороны других государств и может воздействовать на выбор между войной и дипломатией в качестве инструментов национальной политики.

На протяжении всей истории и особенно в ее ранние периоды подавляющее большинство сильных государств были крупными государствами. Египет, Вавилон, Ассирия, Персия и Рим были — каждое в свое время — крупнейшими из существовавших государственных образований и, тем самым, наиболее сильными. Правда, в определенные периоды такие небольшие государства, как Афины, Венеция и Голландия, действовавшие как морские державы, смогли на некоторое время посредством установления контроля над морскими путями распространить свое влияние на обширные территории, однако в борьбе на суше они обычно уступали более крупным государствам, а в борьбе на море — государствам с более широкой базой, которая подразумевала большую территорию. Ближе к современности великими державами вновь становились крупные государства. Германия смотрит с тревогой и недовольством на расширившуюся Польшу на своей восточной границе и дальше на огромную Россию, а Япония живет в смертельном страхе перед будущим, когда Китай и Россия, смотрящие ей в лицо через Японское море, проявят свой потенциал и могущество, присущие их гигантским размерам.

Последняя иллюстрация поясняет, что размер не является мощью, но является потенциальной мощью. Он является мощью в такой же мере, в какой размер эквивалентен площади обрабатываемых земель и, соответственно, человеческому могуществу, и по этой причине многие сухопутные державы в прошлом придерживались политики территориальной экспансии. Конечно, со времени промышленной революции могущество стало все более и более соотноситься с индустриальной мощью. Сырьевые ресурсы и промышленные предприятия становились таким образом предпосылками установления господства над сушей или над морем. Но размер по-прежнему играет роль в том смысле, что, чем больше территория, тем больше шансов, что ей присущи различные климатические условия и меняющийся рельеф и, следовательно, более разнообразные ресурсы и экономические возможности.

Размер имеет первостепенное значение как элемент обороны, особенно если жизненные центры страны удалены от границы. Дойдя до Москвы, Наполеон прогнал измученную армию почти через такое же огромное пространство, как и его собственная империя, только чтобы найти для себя остановку в более спокойном месте, но его тылы снабжения безнадежно отстали. Более ста лет спустя русские белогвардейцы и их союзники безрезультатно растрачивали свои силы в антикоммунистических походах на приграничных российских территориях, тогда как коммунисты невозмутимо обустраивали жизненные центры страны. Враг выявляет сильные и слабые стороны, присущие человеческому роду, и человек может противопоставить ему свою сноровку и решительность. Пространство же просто существует и побеждает в силу своего существования. Конечно, оно может выполнять свои оборонительные функции только тогда, когда жизненные центры страны расположены далеко от границы. В войне между Соединенными Штатами и Канадой огромные пространства Канады представляли бы гораздо меньшую защиту, чем небольшие участки территории США, потому что индустриальные центры и крупные населенные пункты Канады сосредоточены на ее юго-восточной границе в непосредственной близости от противника, тогда как в Соединенных Штатах они расположены далеко позади границы.

Размер и расстояние как элементы обороны приобрели еще большее значение с тех пор как люди стали летать в воздушном пространстве вместо перемещения по земной поверхности. Современный радиус действия эскадрильи бомбардировщиков составляет примерно восемьсот миль. Россия по этой причине является единственной европейской страной, чьи жизненно важные индустриальные и горнодобывающие центры находятся за пределами действия вражеской авиации. Париж расположен менее чем в двухстах пятидесяти милях от Лондона, а Рур — менее чем в трехстах милях от Парижа. В случае российско-японского конфликта, если Япония разбомбит Владивосток, российское промышленное и сельскохозяйственное производство не сократится, а общая структура обороны страны останется неизменной. Если же российской эскадрилье бомбардировщиков удастся уничтожить Осаку и Кобэ, центр японского производства, транспорта и связи будет разрушен и возникшая в результате дезорганизация вполне может стать более важным фактором поражения Японии, чем небольшая победа на море.

Размер государства никогда не может считаться единственным обусловливающим фактором. Он взаимосвязан с техническим, социальным, моральным и идеологическим развитием, с движущими силами внутри государства, с политической обстановкой в прошлом и с особенностями характера людей. Но он, несомненно, обусловливается спецификой рельефа местности. Влияние рельефа на размер, по общему признанию, уменьшилось с тех пор как человек научился прокладывать тоннели под горными массивами и перебрасывать мосты через глубокие ущелья, но, пока технологические достижения не станут в значительной мере более совершенными, рельеф игнорировать нельзя.

Природа разделила Грецию на небольшие хозяйственные единицы, и поэтому там получили развитие малые политические образования. Долины ориентированы по направлению к центру, однако наиболее плодородные районы страны имели выход к морю, но при этом на суше они были отрезаны от остальной части полуострова. Следовательно, там происходил обмен идеями и товарами преимущественно по морю, а не по суше, и греческие поселения превратились в вереницу городов, многие из которых враждовали друг с другом. Подобная ситуация преобладает сегодня на Балканском полуострове, где каждую долину или равнину отделяют горные хребты, и различные группы сохраняют свои специфические социальные, политические и религиозные особенности. На полуострове нет естественного центра, вокруг которого могло бы сформироваться крупное государство, и соперничество между малыми государствами является неизбежным. Такое же влияние распределения низменностей и нагорий можно обнаружить и в распаде Римской Империи на относительно небольшие образования в Западной Европе, которые потому и являются небольшими, что низины и возвышенности расположены на относительно малых площадях.

Факторы рельефа, которые создают барьеры на пути экспансии, будут, если эти барьеры преодолеть, продолжать действовать как препятствия для эффективной обороны и успешной интеграции новой территории с прежними владениями. Влияние особенностей приграничной территории на проблемы обороны и внешней политики в целом будут рассмотрены позже. Однако здесь следует остановиться на проблеме эффективного управления совершенно независимо от угрозы агрессии, потому что только благодаря эффективному централизованному управлению большой размер становится элементом могущества, а не слабости. Такое управление зависит прежде всего от двух факторов: от наличия эффективной системы коммуникаций между центром и периферией и от отсутствия или эффективного противодействия центробежным силам сепаратизма. На создание системы коммуникаций, которая, в свою очередь, является одним из наиболее эффективных средств противодействия сепаратистским тенденциям, форма территории и рельеф государства оказывают непосредственное влияние.

Очевидно, что наилучшей формой территории государства является идеальный круг. Благодаря такой конфигурации максимально возможная площадь заключается в наименее протяженные границы, облегчая оборону, а все части территории равноудалены и находятся как можно ближе к правительству, располагающемуся в центре круга. Государства, имеющие вытянутую и узкую форму — и это особенно характерно для сухопутных держав, — несут тенденцию к неминуемому распаду либо путем утраты территории на периферии, где объединяющее влияние правительства наименее ощутимо, либо путем разделения и возникновения новых независимых государств. Примеры проявления данной тенденции можно найти в Османской Империи, потерявшей эффективное управление над всей Северной Африкой и большей частью Балкан прежде, чем эти области были взяты другими державами, а также в Арабской, Монгольской и Македонской империях, предшествовавших ей.

Фактором даже более значительным, чем форма, при установлении централизованного контроля над конкретной территорией является рельеф. От высоты и конфигурации горных хребтов, глубины и ширины долин, направления рек и меняющегося воздействия климата на все эти детали будет зависеть доступность сообщения внутри страны. Там, где горы подобно Андам либо скандинавским или швейцарским горным кряжам преграждают путь либо рассекают ландшафт на разобщенные части, как на Балканском полуострове, сообщение будет долго налаживаться и станет дорогим и нерегулярным; там, где болота или пустыни разделяют две части страны, будет затруднено дорожное строительство; и там, где речные системы идут параллельно, а не сходятся, они не являются подходящими средствами сообщения для расположенного в центре правительства и несут в себе тенденцию скорее к разобщению, чем к объединению.

Над теми частями страны, сообщение с которыми установлено, но не является регулярным, правительство будет иметь слабый контроль. Горное рассредоточение, главная причина существующего этнического размежевания, оказало на Швейцарию определенно децентрализующее воздействие, которое усилила речная система. Что является существенным в данной речной системе в плане разобщающего воздействия, так это, конечно, не ее направление, а то обстоятельство, что все реки текут с окраин за границу, не образуя коммуникационной сети внутри страны и создавая тенденцию для более тесного взаимодействия окраинных территорий с другими странами, чем с центральной частью собственной страны. В силу различных политических причин в случае Швейцарии это не привело к реальному политическому разобщению. Однако это стало причиной культурной, языковой и экономической децентрализации, ставшей такой исключительной особенностью Республики. Тот же самый феномен параллельных рек с таким же разъединяющим воздействием можно заметить в Германии, где Рейн, Везер, Эльба, Одер и Висла текут на северо-запад по параллельным линиям, разделяя страну на пять долин и не сходясь ни в одной точке, из которой правительство могло бы распространить свое объединяющее влияние вдоль речных долин на окраины государства. В небольших бассейнах китайских рек сформировались крошечные политические образования, которые стали характерной особенностью всей истории Китая, а три большие речные долины устойчиво оказывали поддержку региональному сепаратизму, который стал препятствием на пути к политическому объединению. В Сибири климат дополняет собой децентрализующее воздействие рельефа, и реки текут не только параллельными курсами, но и по направлению к Арктике, и они покрыты льдом. Не случайно, что Сибирь не стала полезной частью Российской Империи вплоть до развития железных дорог.

Реки могут быть и, конечно, часто бывали главным объединяющим фактором, особенно для ранних политических образований. Первые государства были все без исключения речными государствами, сосредоточенными около Тигра и Евфрата, а также Нила, а французская колониальная империя в Северной Америке была основана в долинах рек Святого Лаврентия и Миссисипи. Строго с северо-запада от Москвы Днепр течет на юг к Черному морю, Волга — на восток и юг к Каспийскому, а Волхов течет на север через Ладожское озеро и впадает в Финский залив уже как Нева. Поскольку пороги на Днепре ниже Киева создавали препятствия для передвижения, Киев уступил место пребывания правительства Москве, которая благодаря своему расположению на Москве-реке, притоке Оки, впадающей в Волгу, смогла распространить свое централизующее влияние во все уголки европейской части России. Аналогичная сеть рек, сходящихся к Парижу, делает этот город неминуемым центом Франции и неизбежно сосредоточивает Францию вокруг Парижа.

Изначально правительства усиливали свой контроль над территорией, дополняя естественные пути сообщения и пытаясь преодолевать барьеры, связанные с рельефом. Инки объединили свою империю дорогами, персы построили Царскую дорогу от Сардов до Суз, которая преимущественно следовала практически тем же самым маршрутом, как спроектированная примерно две тысячи лет спустя железная дорога Берлин — Багдад; китайцы, французы и русские соединили свои великие реки сетью каналов, а Рим сохранял контакт с отдаленными частями империи посредством дорог, которые были так хорошо построены, что некоторые из них существуют и по сей день. Карл Великий строил дороги, и каждый последующий шаг Французского Королевства к централизации совпадает с этапом совершенствования путей сообщения внутри страны. В период преобразований после Столетней войны Людовик XI создал первую почтовую службу, а в начальный период быстрого национального подъема, наступивший после религиозных войн, Сюлли (Сюлли, Максимильен де Бетюн (1560–1641) — глава французского правительства при короле Генрихе IV. — Прим. перев.) спланировал свою первую большую дорожную систему.

Железные дороги, конечно, сделали возможной эффективную интеграцию более обширных пространств. До их развития немногие государства, расположенные в конфликтогенных зонах, были в состоянии обеспечить контроль над территориями, лежавшими больше чем в трехстах милях от правительственного центра. Поэтому крупные государства воспользовались этим инструментом и построили железнодорожные линии в силу стратегических и политических причин прежде, чем экономическое значение отдаленных областей оправдало такое строительство. Железные дороги Франции, Германии и России расходятся радиусами из Парижа, Берлина и Москвы. Таким образом, большие континентальные державы упрочили свою целостность развитием собственных железнодорожных систем. Трансконтинентальные линии тянутся через Соединенные Штаты, Канаду и Австралию, а Транссибирская и Туркестано-Сибирская железные дороги включили азиатскую часть России в пределы досягаемости центрального правительства. Мадрид, который предпринял слабую попытку в том же направлении, сегодня с сожалением сознает угрозы, связанные с не соответствующей требованиям железнодорожной сетью.

Действительно, иметь железные дороги в качестве наиболее эффективных средств установления контроля над территорией, через которую они проходят, стало настолько важным, что обладание ими стало почти символом суверенитета. «В современном государстве не дорожная сеть, а железнодорожная сеть является основой организма транспортного пространства. На нем лежит роль диспетчерской государства. Кто контролирует сеть железных дорог, тот также контролирует государство. Кайзер Вильгельм поэтому хотел оставить Саксонии политическую самостоятельность, но взять в управление ее железные дороги, что означало бы потерю независимости. О Данциге, вероятно, как о свободном независимом государстве фактически не может быть речи, потому что Польша сохраняет контроль над своими магистралями. Обладание железными дорогами, следовательно, стоит на первом месте перед всеми политическими завоеваниями, и наоборот, состояние, когда свои пути сообщения выходят из-под контроля, ведет к утрате части своей политической независимости. Все льготы, предоставляемые на железной дороге (Китай — России в Северной Маньчжурии, Турция) являются актами политической слабости и зарождающегося распада» [8. S. 498–499].

Вслед за развитием железных дорог и внутренних водных путей появились воздушные трассы, которые теперь охватывают каждый континент и которые, несмотря на то, что они все еще не вполне пригодны для транспортировки товаров, являются наиболее совершенным средством поддержания постоянного контакта между центральным правительством и отдаленными частями страны. В этой связи не следует забывать и об эффективности радио как средства культурной и идеологической централизации.

Напротив, упадку больших империй нередко сопутствовало пренебрежительное отношение к системе коммуникаций. Европейские и азиатские государства эпохи Средневековья использовали существующие средства, не заботясь об их улучшении или развитии, и поэтому оставались небольшими по размеру. Действительно существовавшие крупные государства, такие, как Халифат и Империя Монголов, были политическими единицами только по названию, без фактического контроля над окраинными районами своей территории. Новая Турецкая Республика с ее амбициозными планами развития сложной системы коммуникаций, очевидно, воспользовалась примером своей предшественницы.

Хотя стратегическая и политическая проблема интеграции и удержания заморских территорий в корне отличается от представлений относительно отдаленных районов сопредельной территории, не вызывает сомнения то, что отсутствие должного внимания по отношению к существующим формам коммуникации сыграло роль в потере американских колоний британской и испанской метрополиями. «В восстании против Англии американские колонии следовали признанному закону политической географии. Они образовали отдаленную западную границу Европы; а тенденция к отделению проявляется во всех периферийных владениях… Просто расстояние значительно увеличивает сложность контроля со стороны правительства…» [9. Р. 47].

Таким образом, рельеф, климат и расстояние определяют возможности коммуникации в пределах страны и тем самым значительно уменьшают или увеличивают вероятность развития сепаратизма. В областях, отделенных горами или пустынями или местоположение которых в долине реки предрасполагает их к экономическому взаимодействию скорее с зарубежным государством, чем с другими областями собственной страны, существует тенденция к развитию местных интересов и местной политики и постепенному избавлению от контроля со стороны центрального правительства. Регионализм не обязательно приведет к фактическому разрыву политических связей, если он имеет место не на периферии и не в сочетании с этническими различиями. Регионализм, который в XIX — начале XX вв. вызвал распад турецкой и австрийской империй и привел к созданию независимых государств в Центральной и Восточной Европе, проистекал из существования этнических единиц, а не областей, изолированных рельефом, хотя рельеф сыграл свою роль в предотвращении этнического смешения. Когда регионализм принимает враждебную форму национализма, как это было в указанных случаях, он может разрушить даже такое государство, как Австро-Венгрия, которое имело элемент природно-географического единства как государство бассейна Дуная.

Регионализм, который не доходит до сепаратизма, тем не менее создает трудности в выработке единой национальной политики, поскольку интересы различных регионов неизбежно будут противоречивыми, и национальная политика будет в таком случае представлять собой компромисс между этими противоречиями. Парадоксальной особенностью регионализма является то обстоятельство, что экономический регионализм может быть одним из самых сильных элементов единства государства благодаря товарообмену, которому он способствует, и одновременно быть элементом разобщения во внешней политике вследствие трудностей учета во внешнеторговой политике противоречивых требований различных регионов, связанных с протекционизмом, рынками сбыта, сырьем и капиталом.

Таким образом оказывается, что регионализм — это сложное явление, результат взаимодействия многих факторов, среди которых не менее значимы рельеф и климат. Регионализм можно сегодня обнаружить в Соединенных Штатах, Бразилии и Австралии, прежде всего, в экономической специализации, определяемой рельефом и климатом; в Германии, где он обусловлен рельефом местности и идеологически; во Франции, где он существует как географический, экономический, традиционный и идеологический. В настоящее время технологический прогресс, который проявляется в развитии железных дорог, судостроения и авиации, дает возможность преодолеть почти все элементы регионализма, связанные с рельефом, и, следовательно, эффективно объединять пространства практически любого размера. Затем, наверное, можно с уверенностью сказать, что экономический регионализм оказывает наиболее заметное влияние на внешнюю политику.

Следовательно, становится очевидным, что большой размер, особенно в сочетании с благоприятным климатом и плодородной почвой, является важнейшим элементом могущества, но такое могущество может стать действительным только после того, как будет установлено централизованное управление на всем пространстве путем создания эффективной системы коммуникаций. Если рельеф и климат способствуют развитию коммуникаций, то переход от большого государства к сильному государству будет быстрым. Если рельеф и климат создают препятствия, государству придется ждать, пока у него под рукой окажутся необходимые элементы капитала и технологических навыков, чтобы преодолеть естественные препятствия искусственным путем. Поэтому становится ясным, почему Турция до 1914 г., а Бразилия и Китай сегодня, хотя и находятся в числе крупнейших государств мира, по-прежнему являются второстепенными державами. Значительная часть турецкой территории была пустынной, и, как мы уже отмечали, у страны не было должной системы коммуникации и эффективного управления.

Тот же самый недостаток систем коммуникаций, сочетающийся в случае Китая с полным отсутствием индустрии, по-прежнему удерживают и Бразилию, и Китай от фактического объединения их обширных территорий. Определенный выход из ситуации, когда размер означает потенциальное могущество, состоит в том, что с распространением западных технологий большой размер в сочетании со временем и волей к власти будет практически неизбежно означать действительное могущество.

Список литературы

1. Spykman N.J. Geography and Foreign Policy // The American Political Science Review.1938. Vol. 32. № 1. P. 28–39.

2. Napoléon au Roi de Prusse, Novembre 10, 1804 // Correspondance de Napoléon Ier. Tome X. Paris: Henri Plon, J. Dumaine, 1862. P. 46–48.

3. Topf E. England und Russland an den Türkischen Meerengen // Zeitschrift für Geopolitik. 1928. Bd. II.

4. Hennig R. Geopolitik. Die Lehre vom Staat als Lebewesen. Leipzig und Berlin: B.G. Teubner, 1931. viii, 396 s.

5. Febvre L. A Geographical Introduction to History. London: Kegan Paul, Trench, Trubner; New York: Alfred A. Knopf, 1925. xxii, 394 p.

6. Berr H. Foreword. The Effect of Environment on Man and Man‘s Exploitation of the Earth // Febvre L. A Geographical Introduction to History. London: Kegan Paul, Trench, Trubner; New York: Alfred A. Knopf, 1925. P. v — xx.

7. Newbigin M. The Mediterranean Lands; An Introductory Study in Human and Historical Geography. New York: A.A. Knopf, 1924. 222 p.

8. Maull O. Politische Geographie. Berlin: Gebrüder Borntraeger, 1925. xiv, 742 s.

9. Semple E.C. American History and Its Geographic Conditions. Boston and New York: Houghton, Mifflin and Company, 1903. 466 p.

Фактор местоположения

Каким бы значительным ни был бы размер [территории], он всецело не определяет позицию государства в иерархии мировых держав и может оказаться менее показательным по сравнению с местоположением в определении его значимости в международных отношениях и в определении его внешнеполитических проблем. Местоположение государства может быть описано с точки зрения его расположения в мире в целом, то есть относительно континентальных масс и океанов, или с точки зрения регионального местоположения, то есть относительно территории других государств и своего непосредственного окружения. В первом случае описание будет осуществляться в понятиях широты, долготы, высоты над уровнем моря и удаленности от морского побережья; во втором — с позиций взаимоотношений с сопредельными регионами, расстояний, путей сообщения и особенностей приграничной территории.

Полное описание географического положения государства будет включать в себя не только обе эти точки зрения на данные о его местоположении, но и анализ значения этих данных. Сведения о местоположении остаются неизменными. Но значение этих сведений меняется с любым изменением в средствах связи, в путях сообщения, в военной технике и в [расположении] центров мирового могущества, и полное осмысление конкретного местоположения можно получить, если только рассматривать соответствующее пространство в двух системах координат: географической, благодаря которой мы получаем данные о местоположении, и исторической, в которой мы даем оценку этим данным.

Географическое положение государства, выраженное к тому же с точки зрения сведений о его местоположении в мире и регионе и их значения, является наиболее существенным фактором, определяющим его внешнюю политику. Оно может изменить роль размера [территории] и объяснить историческую значимость многих небольших государств. Оно обусловливает и оказывает влияние на все другие факторы по той причине, что местоположение в мире определяет климатические зоны и тем самым структуру экономики, а местоположение в регионе обозначает потенциальных противников и тем самым проблему территориальной безопасности, потенциальных союзников и, возможно, даже ограничения роли государства в качестве участника системы коллективной безопасности. Если британцы были бы готовы отказаться от империи, то сдвиг их острова на тысячу миль к западу мог бы позволить им наслаждаться роскошью «изоляционизма». При существующем местоположении, будь у них империя или не империя, они неизбежно оказываются втянутыми в политику континентальной Европы.

С тех пор, как французы выкопали ров недалеко от Суэца, а затем французы и американцы проткнули траншеей Панамский перешеек, большие континентальные массы мира стали включать в себя два острова — Евразию и Северную Америку, которые из-за проблем с навигацией в Северном Ледовитом океане функционируют в качестве полуостровов, а также три настоящих острова — Южную Америку, Африку и Австралию. Местоположение государства в мире ставит, таким образом, вопрос о его расположении относительно указанных континентальных масс. Тот факт, что огромные континентальные массы находятся в северном полушарии и что крупнейшие континентальные массы, которые действительно существуют в южном полушарии, располагаются в тропиках, имеет вполне определенные и очевидные последствия. В политическом и индустриальном плане северное полушарие всегда будет более значимым, чем южное, и отношения между различными частями северного полушария будут оказывать большее влияние на мировую историю, чем отношения между частями южного полушария или между двумя полушариями. Поэтому расположение государства к северу или к югу от экватора будет играть существенную роль в определении политического значения данного государства, особенностей его международных отношений и проблем его внешней политики.

Расположением относительно экватора будет в значительной степени определяться климат, а политическая деятельность в мире большей частью сосредоточена в зонах с умеренным климатом; хотя там, где океанические течения и другие факторы меняют обычные климатические условия, значение местоположения будет в известной мере меняться. На европейском побережье, которое прогревается Гольфстримом, государства могут существовать намного севернее полярного круга, но при этом устье Амура, порты Камчатки и Лабрадор закрыты льдами шесть месяцев в году. В целом, однако, история вершится между 25 и 60 градусами широты, но поскольку в указанных пределах лежит очень небольшая часть континентальной массы южного полушария, то история вершится между 25 и 60 градусами северной широты.

Тем не менее, значение местоположения [государства] в мире не прояснится до тех пор, пока оно будет выражаться указанием не только на континентальные массы, но и на океаны. Пятью основными водными пространствами являются Южный Ледовитый, Северный Ледовитый, Индийский, Тихий и Атлантический океаны. У Южного Ледовитого океана нет притока воды с суши, а расположение на Северном Ледовитом океане будет по-прежнему на протяжении длительного времени создавать значительные трудности, несмотря на героические усилия советского правительства по освоению морского пути вдоль северного побережья Сибири.

Из трех оставшихся океанов Атлантический является наиболее значимым, потому что благодаря распределению горных цепей и в результате стока рек он имеет наиболее благоприятное соотношение водной и земной поверхности. Имея площадь в 35 млн квадратных миль, он собирает воды с 19 млн квадратных миль суши, и, за исключением Африки, судоходные качества большинства впадающих в него рек позволяют легко добираться до внутренних областей континентов. На побережье Атлантики и ее морей, вдающихся в глубь материков, проживают 900 млн человек, или 44 % от общего числа населения земного шара, причем оно включает в себя большинство территорий с высоким уровнем жизни. «На Атлантический мир приходится по крайней мере две трети мирового экспорта, а возможно и больше. Грузоперевозки через Атлантику составляют 75 % от всех морских перевозок. Производство важнейших видов сырья и готовой продукции в равной мере сосредоточено на берегах Атлантики и внутри Атлантического мира» [3, p. 93].

Атлантический ареал включает в себя местонахождение всех крупных государств и основных военных баз всех великих морских держав, за исключением Японии.

Для Тихого океана соотношение его поверхности и бассейна менее благоприятно. Океан имеет площадь 68 млн квадратных миль, а поверхность водосбора — только 8 млн квадратных миль. «Примерно 723 млн человек, или 35,4 % от общей численности населения мира, проживают на берегах Тихого океана» [3, р. 93]. Большинство из них живут в Азии с относительно низким уровнем жизни. Еще не скоро Тихий океан можно будет сравнить с Атлантическим в торговом отношении, однако в настоящее время не только золотые запасы, но и объемы внешней торговли стран Тихоокеанского региона определенно увеличиваются, а относительные возможности Атлантики и Тихого океана меняются в пользу последнего.

Географически мир Индийского океана находится между двумя другими, с которыми его соединяют Малаккский пролив и Суэцкий канал. Там проживают около 400 млн человек, то есть 19,8 % от общей численности населения, в большинстве — при очень низком уровне жизни. За исключением Австралии, это — колониальный мир, который не порождает политику и по сей день практически остается британским морским владением.

Таким образом, Северная Атлантика сегодня является наиболее благоприятным водным пространством, у которого могло бы располагаться государство. Южная Атлантика занимает следующее по значимости место, за ней идут северная и южная части Тихого океана и Индийский океан. Но наш анализ климатических условий и распределения континентальных масс привел к заключению, что мировая политическая активность сосредоточена и будет продолжать сосредоточиваться между 25 и 60 градусами северной широты. Поскольку местоположение в мире является элементом могущества и значимости, те государства, которые расположены в умеренной климатической зоне северного полушария с прямым или опосредованным доступом к северной части Атлантического океана, окажутся наиболее дееспособными в политическом и индустриальном отношении и по этой причине займут место мировых держав. С тех пор, как люди впервые пересекли Атлантику, Япония является единственной великой державой, которая развивается вдали от ее берегов.

Государством, пользующимся наибольшим преимуществом в мире с точки зрения своего местоположения, являются Соединенные Штаты. Они омываются двумя океанами и поэтому имеют прямой доступ к двум важнейшим мировым торговым пространствам. До строительства Панамского канала этот факт имел лишь ограниченное значение, поскольку высота и направление Скалистых гор и Сьерра-Невады делают США прежде всего бассейном Атлантики. После того, как был пробит Панамский перешеек, территории к востоку от Скалистых гор, которые навсегда останутся сердцем и ядром континента, получили удобный путь к Тихому океану, и вся структура экономики Соединенных Штатов получила доступ к двум океанам.

Таким образом, местоположение определяется в первую очередь большими континентальными и океаническими пространствами. Однако нужно помнить, что такая глобальная система координат отличается для разных государств, потому что в каждом из них она имеет собственную точку отсчета, а именно столицу данного государства. Каждое министерство иностранных дел, какой бы атлас оно ни использовало, мысленно работает с другой картой мира. Это означает, что та или иная область мирового пространства будет иметь для двух государств, расположенных далеко друг от друга, совершенно разное стратегическое и политическое значение, — именно это обстоятельство и несет ответственность за несостоятельность нашей системы всемирной коллективной безопасности. Оно также предопределяет и практически непреодолимые трудности, возникающие при попытках достижения эффективного политического сотрудничества между государствами с сильно различающимися системами координат, — обстоятельство, о котором обычно забывают в атмосфере тяжелого аромата сигар и доброжелательности на банкетах после официальных встреч.

Данные, касающиеся местоположения, не меняются, однако значение таких данных меняется. У раннее описанной системы координат, способствующей оценке местоположения в мире, есть и географический, а следовательно, постоянный, и исторический, а следовательно, переменный аспект. Следует также помнить, что значимость данного местоположения является и фактором внешней политики конкретного государства, и результатом исторического прошлого этого же государства. Местонахождение в Северной Атлантике является для Соединенных Штатов и фактором внешней политики, и [результатом] развития, объясняющими нынешнее значение Атлантики. Последнее — проблема для историков; первое — исходный факт для государственного деятеля.

Медленными, но необратимыми по своим последствиям являются изменения в значимости местоположения, которые происходят вследствие смещения центров распространения культуры и военной мощи. Издревле западная цивилизация развивается вокруг крупных водоемов. Греческая цивилизация окружала Эгейское море, римская цивилизация опоясывала Средиземноморье, а в настоящее время западная цивилизация окружает Атлантику. Поэтому значимым является местоположение относительно водного пространства, которое в конкретный исторический период включает в себя исходный ареал распространения культуры.

Общее направление, в котором смещалась цивилизация на протяжении веков, — из субтропических широт на север к прохладному умеренному поясу и с востока на запад.

«Вся древняя цивилизация располагалась между 20 и 30 градусами северной широты: на Востоке находилась китайская цивилизация на побережье Янцзы, в центре — индийская цивилизация на берегах Ганга и, наконец, на Западе — цивилизации Месопотамии и Египта вдоль Нила. Затем, в более позднее время, цивилизация сместилась примерно на десять градусов к северу и получила свое развитие между 35 и 45 градусами северной широты, а именно: на Востоке — китайская цивилизация на берегах Хуанхэ, а на Западе — греческая и римская. Что же касается современной цивилизации, то она развивалась, так же продвинувшись дальше на север, между 45 и 55 градусами широты: это северо-западная Европа, это Соединенные Штаты Америки и т. д.» [4, р. 84, note].

Очевидно, что такие смещения центров мирового могущества вполне могут в значительной мере или навсегда наложить печать на судьбу государства. В I в. до н. э. центр могущества находился в Средиземноморье, а область Европы, называемая сегодня Нидерландами, располагалась на Северном море и не имела значимости, будучи удаленной от сфер активности. После 1500 г. центр могущества переместился в Западную Европу, и Нидерландам, владевшим устьем одной из самых важных европейских рек и расположенным между другими государствами, было предопределено стать мировой державой, которая приобрела положение исключительной политической и торговой значимости, за что она заслуживает похвалы не больше, чем заслуживает осуждения за свою прежнюю изоляцию. Напротив, в 2000 г. до н. э. Сирия и Палестина располагались в сердце мировой цивилизации и активности, между великими империями Вавилона и Египта, тогда как две тысячи лет спустя они оказались далеко на востоке относительно центра могущества. Шло время, они приобрели и, возможно, в той или иной степени сохранят свое существенное значение в качестве связующих земель: самые короткие пути между Европой и Азией, будь то караванные, автомобильные или воздушные, должны проходить через Малую Азию. Но пока цикл движения цивилизации не завершится и политическая жизнь вновь не сосредоточится на восточном побережье Средиземного моря, Сирия и Палестина должны примириться с ролью скорее перевалочных, а не конечных пунктов назначения.

В Средние века, после того как пало могущество Рима, Европа по-прежнему смотрела на восток и юго-восток, где находились наиболее процветающие порты и самые космополитичные города Средиземноморского побережья. Однако с открытием Америки центр притяжения переместился на северо-запад, и с начала XVI по начало ХХ вв. центры богатства, культуры и политической жизни находились в Западной Европе. Великобритания, используя преимущества островного местоположения и последовательно осуществляя свою политику баланса сил на континенте, оказалась в состоянии доминировать над миром благодаря собственной морской силе. С подъемом Соединенных Штатов до статуса мировой державы после испанско-американской войны могущество Великобритании в Западной Атлантике и Южной Америке пошло на убыль. Точно так же с подъемом японского могущества после мировой войны, и особенно после того, как Вашингтонская конференция закрепила статус Японии на морях, Великобритания и Соединенные Штаты утратили свое господствующее положение в западной части Тихого океана.

Центр мирового могущества покинул Западную Европу, или, скорее всего, центра мирового могущества больше нет. Эпоха мировой истории подошла к концу. Особенностью нового периода стала децентрализация могущества и создание больших сфер, над которыми доминируют различные центры: над обеими Америками — Соединенные Штаты, над Дальним Востоком — Япония, над сердцевиной (heartland) Евразии — Москва, над восточной частью Атлантики и Индийским океаном — Европа. Такие великие сдвиги изменяют и значимость местоположения каждого ареала, и соответственно проблемы внешней политики. Проблемой Рима уже является не Карфаген, а Лондон, республики Центральной Америки сменили свои опасения по поводу намерений Лондона опасениями по поводу планов Вашингтона, китайцы теперь столкнулись не с требованиями далеких европейских держав, а с агрессивным соседом.

Если смещение центров цивилизации и могущества происходит очень медленно, то смещение путей сообщения может изменить значимость местоположения в течение относительно короткого отрезка времени. С открытием морского пути в Индию старый маршрут через Ближний Восток, Средиземноморье и Центральную Европу перестал быть востребованным. Данное обстоятельство, наряду с открытием Америки, превратило Атлантику в сцену наиболее важных действий, происходящих в мире, а Средиземное море — во второстепенное внутреннее море. Венеция уступила свое положение королевы мировой торговли Испании и Португалии. В то же самое время Балтика, прежний центр североевропейской торговли, стала отрезанной от главных торговых путей. Процветавшие Нюрнберг и Аугсбург утратили свою значимость вместе с Любеком и другими ганзейскими городами, тогда как Гамбург и Бремен, а еще в большей степени Нидерланды и Англия переместились с периферии мировой торговли к ее центру. Поскольку суда стали совершать плавание вокруг южной оконечности Африки, Кейптаун занял исключительное положение; однако он потерял свое торговое значение в 1869 г., когда открытие Суэцкого канала вновь перенаправило торговлю в Средиземное море, а Ближний Восток вновь обрел свою прежнюю значимость, которая сегодня возрастает, потому что там сходятся воздушные пути из Европы в Азию. Значительная часть грузоперевозок, которые прежде осуществлялись через порты Бразилии и Аргентины, теперь проходит через Панамский канал с выгодой для Центральной Америки и западного побережья Соединенных Штатов но соответственно с ущербом для торговли на восточном побережье Южной Америки.

Строительство железных дорог, как и каналов, может привести к изменению значимости местоположения. Открытие Транссибирской железной дороги в 1901 г. нанесло смертельный удар Кяхте, прежнему центру китайской чайной торговли, поскольку дорога недостаточно располагала к тому, чтобы включить Кяхту в свой маршрут, тогда как Чита, Иркутск и другие дремавшие сибирские города оказались на железнодорожной линии от Петрограда до Владивостока. Постройка Туркестано-Сибирской железной дороги от Новосибирска до железнодорожной линии Москва — Ташкент установила для региона, который был практически изолирован на протяжении веков, прямое сообщение, с одной стороны, с Тихоокеанским побережьем, а с другой — с Москвой и Петроградом. Яркенд, точка, из которой торговый поток из Синьцзяна прежде направлялся в Британскую Индию, уступил позицию центра торговли Кашгару и Kульдже, потому что у этих городов был доступ к железной дороге. Николаевск-на-Амуре стал одним из конечных пунктов железной дороги от Тайшета до побережья, а Комсомольск, которого до недавнего времени не существовало, является теперь главной станцией железной дороги и местом соединения трех ее ответвлений на Николаевск, Хабаровск и новый, пока еще не имеющий названия порт, который будет построен восточнее Комсомольска, придавая районам Приморья такое торговое и стратегическое значение, которое невозможно было представить пятьдесят лет назад.

Представляется едва ли не аксиомой, что та или иная страна или область должна извлекать выгоду вследствие смещения путей сообщения или торговых маршрутов, благодаря которому она оказывается непосредственно на линии движения транспорта или недалеко от нее. Несмотря на то, что это верно с экономической точки зрения, оно не обязательно верно политически. Если страна, через которую проходит маршрут, недостаточно сильна, а маршрут имеет существенное значение, ценой вопроса вполне может стать яблоко раздора между великими державами мира, и за свое выгодное местоположение можно поплатиться собственной независимостью. Египет не был достаточно силен или достаточно устойчив, чтобы ему можно было доверить защиту Суэцкого канала, и он был вынужден покориться британской оккупации. Канал через перешеек в Новом Свете был слишком важным путем сообщения между восточным и западным побережьем Соединенных Штатов, чтобы оставаться в руках Колумбии, и поэтому государство Панама провозгласило свою независимость. Перешеек Кра — логичное место для канала между Тихим и Индийским океанами. Японцы со своим даром подражания могут однажды захотеть скопировать англо-саксонцев и прорыть канал самостоятельно, тем самым нарушая существующее соотношение сил в Индийском океане и уничтожая значимость Сингапура. В течение этого периода Сиам может продолжать рассчитывать на живой интерес к своему развитию как в Лондоне, так и в Токио.

Некоторые изменения в маршрутах уже обозначились, и их влияние на значимость географического положения является результатом технологического развития средств сообщения. До создания парохода не представлялось возможным, чтобы люди могли перемещаться по морским кругосветным маршрутам. С созданием самолета в большей степени, чем когда-либо раньше, появилась возможность проложить кругосветные маршруты преимущественно над сушей, хотя над широкими участками моря самолету, пока не будет увеличена дальность его беспосадочного перелета, придется следовать теми маршрутами, где он сможет найти места для промежуточных посадок на островах.

Поскольку появились новые пути сообщения, отдельные участки земной поверхности, очевидно, приобретут, тогда как другие области утратят свою значимость. Будущее развитие воздушных перевозок означает, что многие ныне бесполезные и невостребованные участки территории станут весьма желанными. Соединенные Штаты, Великобритания и Россия уже давно спорят по поводу владения островом Врангеля, который был открыт в 1881 г. и расположен в Северном Ледовитом океане на прямой воздушной линии от Нью-Йорка до Токио. Великобритания заявила о правах на остров в 1916 г., в 1924 г. Соединенные Штаты водрузили там свой флаг, но три дня спустя на нем был поднят российский флаг. Россия заявляла о присоединении острова в 1916, 1924 и 1926 гг., а в 1927 г. основала там поселение, но Соединенные Штаты отказались признать эту аннексию. Лагерные походы гавайских бойскаутов на острова Бейкер, Джарвис и Хоуленд, которые закрепили за этими коралловыми пятнышками официальные названия, дополняя их открытие овладением, внесены в список скаутских добрых дел. Бермудские и Азорские острова, острова Зеленого Мыса, Святой Елены, Вознесения, Тристан-да-Кунья, Фернандо де Норона и Святого Павла расположены на возможных воздушных маршрутах будущего, а Мидуэй, Уэйк и Гуам обозначают путь из Соединенных Штатов к Филиппинам. Территории, до сих пор исключенные из мировой торговли, такие, как северная Сибирь, Ирландия и Гренландия, лежащие на прямом воздушном пути из Нью-Йорка в Европу, окажутся в центре всемирного торгового потока, а не далеко за его пределами.

Но благодаря новым транспортным средствам, даже если это не предполагает изменения маршрута, то же самое географическое положение приобретает иное стратегическое и политическое значение, поскольку расстояние определяется не в милях, а в часах, и в силу этого — с точки зрения конкретных возможностей для передвижения. По мере того, как мы проходили путь [развития транспортных средств] от лошади с телегой через железную дорогу, автомобиль и трактор к самолету и дирижаблю, а на море — от парусника через паром и пароход к гидроплану и морскому дирижаблю, расстояния последовательно уменьшались. Во второй половине XVIII в. Атлантический океан имел ширину в шесть недель, и Соединенные Штаты были практически изолированы от Европы. Тот же самый океан теперь имеет ширину в три дня, и уикэнды в Париже становятся не слишком отдаленной перспективой для неугомонного жителя Нью-Йорка.

Когда греки после своей победы над персами поставили условие, что никакая персидская армия не должна подходить к побережью ближе, чем на расстояние, которое лошадь могла бы проскакать за двадцать четыре часа, они обеспечили себе высокую степень защищенности. То же самое условие сегодня представляло бы малую защищенность против турецкого воздушного нападения с линии, находящейся значительно дальше отметки, обозначающей радиус действия (cruising radius) самого резвого персидского коня. Ла-Манш, укрепленный британским флотом, оставался барьером, за которым британцы ощущали себя в безопасности даже после появления самых быстроходных судов. С точки зрения авиации Лондон теперь защищен от нападения не больше, чем если бы он находился на континенте.

Это является результатом применения таких технологических достижений в области вооружений, которые вызывают быстрые изменения в стратегическом, а потому и в политическом значении того или иного пространства. До военных действий в воздухе военно-морские базы выполняли свою функцию, если они могли защитить флот своими наземными фортификационными сооружениями. Острова в открытом море или узкие мысы полуостровов около слабых государств идеально подходили для таких целей и пользовались большим спросом у британцев и других морских держав. В послевоенный период бомбовая атака получила тактическое преимущество над противовоздушной обороной, зависевшей прежде всего от контратаки самолетами-истребителями. Это предполагало такое расстояние до цели, которое бы обеспечивало соответствующее упреждение. Но многие отдаленные военно-морские базы были приобретены при других тактических условиях, когда простота обороны обеспечивалась небольшим размером. В современных условиях они едва ли являются безопасным местом, в котором можно держать флот на якоре, если поблизости находится авиация вероятного противника, превосходящая местные воздушные силы. Изменившееся положение Мальты при таких обстоятельствах оказало влияние на современную итальянско-британскую дипломатию. Не только Мальта, но также и Аден после захвата Эфиопии претерпел подобное изменение, а будущее может создать те же самые проблемы для Гибралтара и Гонконга. Если, однако, дальнейшее развитие зенитных орудий сделает возможной соответствующую защиту баз на небольших территориях, эти пункты могут восстановить свою былую значимость.

На предыдущих страницах представлен анализ того, каким образом география обусловливает внешнюю политику. Нами было показано влияние размера территории и его изменение в зависимости от климата, рельефа, технологических достижений, а также продемонстрировано значение местоположения и то, как оно меняется благодаря смещению центров силы, изменениям путей сообщения и новым изобретениям в области транспортных средств и вооружений. Акцент делался на местоположении в мире, а следовательно, нам еще предстоит рассмотреть самый непосредственный фактор внешней политики — местоположение в регионе. Однако уже ясно, что если исследователь международного права может позволить себе некоторую отстраненность, то исследователь международной политики будет вынужден иметь дело с географией как с основополагающей действительностью.

Список литературы

1. Spykman N.J. Geography and Foreign Policy // The American Political Science Review. 1938. Vol. 32. № 1. P. 39–50.

2. Спикмэн Н. Дж. География и внешняя политика. Часть первая // Известия ТулГУ. Гуманитарные науки. Вып. 3 Тула: Изд-во ТулГУ, 2014. С. 165–177.

3. Bienstock G. The Struggle for the Pacific. New York, The Macmillan Company, 1937. 299 p.

4. Kobayashi T. La Société Japonaise: Étude Sociologique. Paris: Félix Alcan, 1914. xx, 223 p.

5. Vogel W. von. Die Entstehung des modernen Weltstaatensystems. Berlin: Zentral-Verlag, 1929. 101 s.

Местоположение государств

В предыдущих частях мы проанализировали влияние размера государств и их местоположения в мире на международные отношения и проблемы внешней политики. Однако более непосредственным по своему обусловливающему воздействию является местоположение [государств] в регионе — расположение, рассматриваемое с точки зрения [их] ближайшего окружения.

Подобно местоположению в мире, местоположение в регионе — это проблема данных, а также значения этих данных в определенный исторический период. И также, как мы установили, что местоположение в мире необходимо рассматривать по отношению к двум системам отсчета — географической и исторической; подлинное значение регионального местоположения государства становится очевидным после рассмотрения как географии, так и исторической и политической значимости его непосредственного окружения.

Региональное местоположение определяет, будет ли у государства много или мало соседей, будут ли они сильными или слабыми, а рельеф региона обусловливает направление и характер взаимодействия с этими соседями. Тот, кто когда-то определял внешнюю политику Маньчжурии, был вынужден делать это, глядя одним глазом на Японию, а другим — на Россию; любое телодвижение Бельгии на международной арене обусловлено тем обстоятельством, что она расположена между Францией и Германией и по другую сторону Ла-Манша от Великобритании; государства Центральной Америки никогда не смогут ни на минуту забыть, что территорию к северу от них занимает одна большая сила, а не несколько сил, с которыми они могли бы играть друг против друга подобно своим европейским коллегам, балканским странам, способным делать это время от времени со своими северными соседями. Двумя традиционными и неизменными краеугольными камнями внешней политики Соединенных Штатов стали невмешательство во все европейские дела и тот нередко упоминаемый, но чаще неверно истолковываемый принцип, который известен под названием «доктрины Монро». Каждое из этих направлений политики является логичным только с точки зрения того обстоятельства, что европейские соседи удалены от Соединенных Штатов на три тысячи миль. Если бы Соединенные Штаты находились так же близко к европейскому континенту, как и Великобритания, то они бы никогда не задумывались о политике изоляционизма, не говоря уже о ее сохранении; если бы большая часть Южной Америки находилась так же близко к Европе, как и Африка, то Соединенные Штаты не смогли бы помешать европейским державам колонизировать Южную Америку так, как они колонизировали Африку.

Изучение географической среды наводит на мысль о том, что существуют только три основных типа местоположения [государств] в регионе: государства, не имеющие выхода к морю, у которых все границы являются сухопутными; островные государства, все границы которых представляют собой морское побережье; и третья группа, более многочисленная, чем две предыдущие, — это государства, имеющие как сухопутные, так и морские границы. Однако значимость такого местоположения будет варьироваться в зависимости от расстановки политических сил в каждый конкретный момент, а также в зависимости от того, где расположено данное государство, — между государствами с такой же, большей или меньшей силой по сравнению с его собственной.

Государств, не имеющих выхода к морю, всегда было сравнительно немного. Сегодня три из них находятся в Европе, два — в Азии и два — в Южной Америке, а другие, такие, как Эфиопия и Сербия, совсем недавно исчезли с карты мира. Отличительная особенность внешней политики всех подобных государств заключается в том, что проблема их безопасности определяется исключительно с точки зрения сухопутной обороны и, следовательно, с позиции непосредственных соседей. Государства, имеющие выход к морю, испытывают давление со стороны какой-либо могущественной морской державы, даже если она находится далеко. Правда, расстояние повышает сложность эффективного вторжения, но оно не сильно препятствует возможностям бомбардировки. Будет ли указанное преимущество государств, не имеющих выхода к морю, сохраняться в новых условиях воздушной войны, зависит от того, смогут ли соседние государства соблюдать свой нейтралитет и не допускать перелетов [через свою территорию] вражеских бомбардировщиков. Уроки гражданской войны в Испании не вселяют большой уверенности в отношении будущего.

В большинстве стран, не имеющих выхода к морю, свой вклад в оборону внесла природа. Венгрия и Чехословакия в их нынешней форме возникли не так давно, чтобы служить тому доказательством, и, наверное, можно осторожно предположить, что их границы не полностью установились; но почти все страны, не имевшие выхода к морю и долго существовавшие в качестве таковых, были отделены от остального мира такими естественными преградами, как горы в Швейцарии и Эфиопии, горы и джунгли в Боливии и Парагвае или плато в Тибете. Эти страны обладали даже большей изоляцией, чем островные государства: из-за сложностей рельефа пути сообщения и транспортные маршруты проходили мимо них, и они развивались и сохранялись как обособленные сообщества.

Вследствие очевидных неудобств, связанных с отсутствием выхода к морю, представляется допустимым предположить, что такое положение неприемлемо, если только природа не создала для этого практически непреодолимые преграды. В противном случае, если государство является достаточно сильным, оно со временем пробьет себе путь к морю, как это сделала Сербия или как все еще пытаются это сделать Боливия и Парагвай, либо, если государство окажется слабым, оно будет поглощено или разделено своими соседями, как это было с Аркадией, Арменией, Трансильванией и Эфиопией. Чехословакия и Венгрия вполне могут подтвердить это предположение в последующие несколько десятилетий.

Подобно государствам, не имеющим выхода к морю, существует также несколько островных государств — две сильные державы, Великобритания и Япония, доминионы Австралия и Новая Зеландия, недавно образовавшаяся Республика Филиппины и молодые американские государства — Куба, Пуэрто-Рико, Санто-Доминго и Гаити, последние два из которых не являются в полной мере островными государствами, потому что они делят один остров между собой. История добавляет в этот список одно важное государство, Крит, и две небольшие страны, Гавайи и Самоа.

До развития авиации проблема обороны островных государств была исключительно вопросом поддержания боеготовности военно-морского флота. Они стратегически оставались в безопасности до тех пор, пока мореплавание не получило достаточного развития, и позднее, пока сохраняли свое превосходство на море. По сравнению с континентальными соседями Великобритания и Япония значительно реже подвергались внешнему нападению. Для островных государств, расположенных недалеко от материка, проблема обороны, тем не менее, совершенно иная, чем для государств, отделенных широким океаническим барьером. Вторжение с другого берега представляет собой постоянную угрозу, и поэтому им приходится поддерживать боеготовность военно-морских сил, достаточную для отражения любого нападения, или же самим устанавливать контроль над противоположным побережьем.

Существует несомненное поразительное сходство в региональном местоположении Великобритании и Японии на разных концах евразийского материка и соответственно несомненное поразительное сходство в их основных стратегических проблемах. Оба государства располагаются на группах островов на небольшом расстоянии от континента и в состоянии посредством своего военно-морского превосходства контролировать доступ к океану с противоположного берега. Но они также испытывают постоянную угрозу со стороны того же противоположного берега, который может стать местом дислокации мощных воинских соединений. Великобритания долгое время обеспечивала свою безопасность путем оккупации значительной части материковой территории, позднее она удовлетворялась плацдармами и, наконец, решила свои проблемы путем создания и поддержки небольших буферных государств, Голландии и Бельгии, и осуществления политики сохранения баланса сил между крупными континентальными державами.

Беспокойство Японии по поводу континента проявилось значительно позднее, отчасти из-за того, что рельеф местности развернул ее в сторону от материка в период простейшей техники мореплавания, и отчасти из-за того, что на протяжении длительного времени на побережье не было никакой политической силы, представлявшей непосредственную угрозу. Когда в последнем десятилетии XIX в. Россия стала пробиваться на юг в поиске незамерзающих портов и замахиваться на установление контроля над Маньчжурией и Кореей и когда в то же самое время Китай предпринял свою первую попытку вестернизации и тем самым был запущен процесс, который усилил Японию, возникла ситуация, имевшая морфологическое сходство с положением Великобритании в XIV и XVI вв.

Японская военная мысль, делающая свои умозаключения в международной области преимущественно в стратегическом плане, видимо, предприняла попытку решить эту проблему путем искусственного воссоздания местоположения по британскому образцу XIX в. Северный Китай играет роль Бельгии, а государство Манчьжоу-Го — Голландии, которое для того, чтобы оно могло эффективно выполнять свои функции, впоследствии предполагалось расширить за счет Приморского края СССР.

Интересный вопрос, который возникает в связи с этой попыткой, инспирированной базовой моделью британской внешней политики, состоит в том, корректно ли поставлена данная проблема с позиций относительного исторического времени. Европейские образования, выступающие в качестве буферных государств, были созданы до подъема современного национализма; подобные образования на Дальнем Востоке создаются после того, как осознание ими национального единства с Китаем действует в полной мере. Будет ли там развиваться понимание национальных особенностей и самостоятельного гражданства? Если нет, то они должны оставаться под постоянным военным контролем, требующим значительных экономических затрат. Это, по-видимому, так или иначе необходимо для того, чтобы Япония могла реализовать и другие, а не только чисто стратегические цели, но, какие бы изменения эти факторы ни внесли, не придется удивляться, если на Дальнем Востоке развернется борьба, сопоставимая со Столетней войной.

Поэтому островным государствам, за исключением тех, которые достаточно удалены от материка, — а сегодня государств, расположенных таким образом, не существует, — обособленность больше не дает такой почти идеальной защищенности, как прежде. Они разделяют с государствами, не имеющими выхода к морю, то преимущество, которое состоит в поддержании только одного типа обороны, и они имеют частичную защиту, обеспечиваемую природными барьерами, не страдая при этом от изоляции и соответствующих ей экономических и социальных неудобств, обусловленных сухопутными преградами. Если они слабы, то существует тенденция к их завоеванию или по меньшей мере к контролю со стороны какой-либо сильной державы, как это произошло с большинством островов в мире. Если, однако, они достаточно сильны, чтобы упрочивать и поддерживать свою независимость в течение времени, то такое местоположение имеет тенденцию дать им торговые преимущества и морскую мощь, что в конечном итоге возведет их в ранг сильнейших держав.

Подавляющее большинство государств мира имеет как морские, так и сухопутные границы. Если только граница не представляет собой совершенно непреодолимые природные препятствия, а побережье не всегда покрыто ледником и поэтому становится доступным для подхода противника, такие государства вынуждены содержать как сухопутные, так и военно-морские силы. Будет ли основная проблема обороны государства связана с армией или флотом и будут ли его контакты с другими государствами] преимущественно [осуществляться] через морские пути или сухопутные границы зависит от различных факторов, таких, как протяженность его границ, местоположение в мире и регионе, рельеф и климат.

Наличие хороших гаваней будет естественным образом способствовать развитию судоходства и военно-морской активности, тогда как побережье, которое не предлагает таких удобств, будет стимулировать контакты скорее на суше, чем на море. Наилучший тип береговой линии для торгового взаимодействия — неровная, изрезанная, с множеством прибрежных островов; является ли побережье горным или равнинным не имеет большого значения, если на нем есть подходящие гавани. Финикийские города, которым угрожало вавилонское, хеттское и ассирийское нападение из глубинной части материка, находились в относительной защищенности со стороны побережья Ливана, достаточно близко от предгорной дороги, чтобы участвовать в торговле, и достаточно далеко, чтобы быть в безопасности. На финикийском побережье были неплохие гавани, а ливанцы поставляли кедр для финикийского флота, но при этом мало что способствовало развитию сельского хозяйства. Финикия стала, таким образом, ведущей морской державой того времени, резко контрастируя со своими соседями, евреями, которые благодаря обширной полосе плодородной почвы и лишенному гаваней побережью ранее превратились в земледельческий оседлый народ.

Эгейское море со своими бесчисленными гаванями, бухтами и островами идеально подходило для развития морской торговли и способствовало появлению ряда древних морских держав; прерывистые гористые побережья Норвегии, Далмации, Южного Китая и полуострова Риау отвечают за морскую доблесть своих обитателей. Северное побережье Ла-Манша, которое благодаря многочисленным великолепным гаваням практически заставило собственных обитателей искать счастья в море, а весь остальной мир — использовать его порты, резко контрастирует с южным берегом, где, за исключением Гавра, Франции пришлось потратить немало времени и средств на весьма относительно успешные усилия по созданию гаваней, где природе не удалось сотворить их. Таким же образом восточное побережье Адриатического моря изобилует отличными гаванями, тогда как на восточном берегу Италии они практически отсутствуют.

Мореплавание и интерес к морю, однако, не развиваются только лишь тогда, когда у страны есть хорошие гавани и подходящая береговая линия; должен еще существовать привлекательный и не очень отдаленный другой берег, а еще лучше — заманчивые прибрежные острова. Страны без таких противоположных берегов неизменно отставали в развитии морского дела независимо от существования благоприятствующих береговых линий. Африка, Австралия, Южная Америка и даже Северная Америка за исключением Мексиканского залива могут служить тому примерами. С другой стороны, Норвегия, Голландия, Греция, Южный Китай и южные моря с островами и противоположными берегами, побуждавшими обитателей побережий к морским путешествиям, породили величайших мореплавателей в истории.

Кроме того, представляется, что такая же важная роль, какую в развитии мореплавания могут играть рельеф и климат, вероятно, принадлежит и региональному местоположению в плане окончательного формирования морского интереса. Греция была транзитной страной между двумя морями. Финикия, а позднее Генуя и Венеция, были перевалочными пунктами по приему и перенаправлению товаров на Восток и с Востока. Венеция, расположенная в защищенных лагунах и соединенная каналами с плодородными равнинами, находившимися в непосредственной близости от нее, и с долинами рек Бренты, По и Адидже, включая Тироль, была точкой перемещения товаров на юг через Апеннины в Рим и вниз по Адриатике до восточного Средиземноморья. Ей вдобавок повезло избежать арабских набегов, которые преследовали Геную, хотя ее постоянно беспокоили пираты с побережья Далмации. То, что она впоследствии уступила Марселю свое место главного средиземноморского порта, было неизбежно, потому что цивилизация передвинулась в северо-западном направлении ввиду того, что путь из Марселя поднимается через долину реки Роны в водораздел Ла-Манша и Северного моря, а следовательно, в сердце современной индустриальной Европы.

Конфигурация не только морской, но и сухопутной границы предопределяет относительную значимость активности государства на суше или на море. Если, например, как у Норвегии, Чили и Испании, его сухопутной границей является практически непроходимая горная цепь, государству будет естественно устанавливать морские контакты. Если, подобно Франции и Германии, оно позволяет так же легко передвигаться по своей территории, как и через морские границы, оно будет иметь преимущества в получении доходов от дополнительных торговых и транспортных путей, но получит больше проблем в плане обеспечения безопасности. Если же, как у России, его морское побережье не дает свободного доступа к открытому океану, оно будет стремиться занять свое место среди континентальных держав мира, несмотря на наличие весьма протяженной береговой линии.

Политическая история древнего мира наглядно демонстрирует существование целого ряда небольших прибрежных государств различных географических типов: государства, расположенные в маленьких прибрежных долинах, подобные Афинам; государства в дельтах рек, подобные Египту; и государства, вытянутые вдоль береговой линии, подобные Финикии.

Почти все эти примеры небольших прибрежных государств, перечень которых отнюдь не является исчерпывающим, были взяты из истории древнего мира и Средних веков, или, самое позднее, из ранней истории Нового времени. Они представляют собой архаичную разновидность, потому что такие государства либо расширяются вглубь от прибрежной полосы, обретая силу, либо поглощаются внутриматериковыми государствами, стремящимися получить выход к морю. Если [государства] подобного типа существуют и сегодня, то они имеют бо́льшие размеры и сохранились или благодаря рельефу, или же в силу того, что выполняют функции буферных государств. Перу и Чили защищены своими горными границами, а Голландия и Бельгия находятся под покровительством Великобритании. Эквадор является независимым образованием, потому что не существует государств, расположенных далее за ним в глубине материка и пытающихся пробиться к морю, а Уругвай сохраняет право на существование, функционируя в качестве буфера между Бразилией и Аргентиной. Крошечное африканское государство Либерия выживает как своего рода протекторат великих держав, а внешняя политика Португалии длительное время подчинена ее союзнику — Великобритании. Судьба таких вновь образованных прибрежных государств, как Албания, а также трех балтийских государств — Латвии, Литвы и Эстонии, — до сих пор не определена, но географу они представляются как отдельные анахронизмы в эволюции географических форм государств, и любому исследователю истории трудно изучать карту Европы без твердого убеждения в том, что Россия когда-нибудь пробьет себе путь к Балтийскому морю и вновь поглотит их.

Упомянутые государства разделяют с несколькими такими более крупными государствами, как Аргентина, Бразилия, Венесуэла, Румыния и Персия, положение выхода только к одному морю. Подобная ситуация упрощает проблему морской обороны в том плане, что она предполагает сосредоточение боевых сил флота, не допустимое для стран, имеющих более одного выхода к океану. Однако в случае Румынии и Болгарии это положение явно невыгодно, поскольку единственное доступное море не обеспечивает им никакого выхода в открытый океан, и они оказываются в полной зависимости от державы или держав, контролирующих проливы.

Такие государства, как Франция и Испания, у которых есть более чем одно морское побережье, и в особенности такие, как Соединенные Штаты, Канада и Россия, чьи побережья разделены значительными расстояниями, теоретически имеют наиболее сложные проблемы обороны, поскольку они вынуждены содержать не только сухопутные войска, но также и два или более флотов.

Такой двойной доступ к морю в дополнение к обладанию сухопутной границей может, кроме того, существенным образом повлиять на основное направление экспансии. На протяжении XVII и XVIII вв. и даже в начале XIX столетия, когда Франция обладала обширными колониями на североамериканском континенте, она пыталась самоутвердиться в качестве атлантической морской державы, однако с потерей важнейших колоний в Америке она переместила свою морскую активность преимущественно в Средиземноморье, где это было абсолютно необходимо для того, чтобы сохранить контроль над путями сообщения между материком и ее североафриканскими колониями. Тем не менее, ее подход к Восточной Африке был скорее континенталистским, нежели морским; и до тех пор, пока существует весьма могущественная держава к востоку от Рейна, а также пока ее собственная восточная сухопутная граница остается наиболее уязвимым местом, Франция будет в первую очередь континентальной державой, мыслящей в терминах сухопутной атаки и сухопутной обороны.

Германия всегда находилась в сложном стратегическом положении. Она открыта для сухопутного нападения со стороны восточных и западных границ, а Великобритания может преградить ей доступ к открытому океану, перекрыв Ла-Манш и Северное море. На протяжении первых пятнадцати лет своего существования, после 1871 г., Германия не пыталась развивать морскую мощь и сосредоточила все свои силы на сухопутных войсках. В течение последующих тридцати лет она колебалась между континенталистской и морской ориентацией, пытаясь самоутвердиться в качестве морской державы и не жертвуя при этом своим доминирующим положением на континенте. Оказавшись неспособной во время мировой войны выдержать одновременные атаки с суши, моря и воздуха, она потеряла превосходство на всех направлениях и была полностью лишена армии, флота и авиации. Сейчас она воссоздает все три ветви обороны, но ограничивает свой военно-морской флот в соответствии с мирным договором объемом до 35 % тоннажа британского флота, и это указывает на то, что в настоящее время континенталистская ориентация, пропагандируемая в «Майн Кампф», является ключевым понятием ее внешней политики.

На первый взгляд, Италия определенно предрасположена к тому, чтобы стать морской державой, каковой, впрочем, она и должна быть, если хочет иметь доступ к открытым морям и, таким образом, к зарубежным источникам сырья, в которых она весьма нуждается. Ее сухопутные границы, в сущности, не так надежно защищены, как это может показаться вначале, и она не может свободно мыслить исключительно с позиций морской обороны. Во времена Тройственного Союза она решила эту проблему, став союзником наиболее опасного для себя соседа на континенте, а после 1920 г. ищет решение в сохранении слабого государства с другой стороны своей наиболее уязвимой сухопутной границы, чтобы таким образом обеспечить себе свободу для сосредоточения сил на обеспечение своего военно-морского превосходства в Средиземноморье, достижение которого она обоснованно считает необходимым для собственного дальнейшего развития в качестве одной из ведущих мировых держав. С исчезновением Австрии политика, направленная на наращивание военно-морского потенциала, вновь требует союза с наиболее могущественным соседом на континенте, на этот раз с Германией.

Россия со своей весьма протяженной береговой линией всегда находилась в числе континентальных держав. Несмотря на постоянные и повторяющиеся военные и дипломатические усилия, направленные на обеспечение доступа к морям, российских незамерзающих или хотя бы частично незамерзающих портов очень немного. Благодаря такой парадоксальной ситуации, связанной с обладанием многокилометровым побережьем, но не водным пространством, она получает обратное преимущество, будучи открытой для морских атак всего в нескольких точках, ни одна из которых не находится в опасной близости к ее жизненно важным промышленным центрам. С другой стороны, она весьма уязвима на суше. Поэтому, хотя Россия и проиграла войну Японии в первую очередь на море, она планирует и, вероятно, будет планировать и далее свою оборону с позиций отражения сухопутных атак.

Любопытную аномалию представляет собой Китай. Он обладает огромной береговой линией и в свое время являлся морской державой, имевшей существенное значение, будучи в состоянии вести войну на море и направлять значительные экспедиционные силы к отдаленным островам — Суматре и Яве. Сегодня он уже не обладает морским могуществом, хотя в Южном Китае по-прежнему наблюдается заметная морская активность. Основная причина его континенталистской ориентации заключается, конечно, в том, что опасность внешнего вторжения вплоть до недавнего времени исходила практически исключительно со стороны суши. Предопределяющими факторами [такого положения вещей] стали местоположение в мире, относительно позднее развитие морской торговли в Тихом океане и технологическая отсталость. Первый современный военно-морской флот Китая был уничтожен во время китайско-японской войны, а послереволюционные правительства полностью озаботились противодействием тенденции к распаду страны. В результате сегодня Китай, располагаясь в пятистах милях от берегов одной из главных морских держав мира, полностью остался без флота.

В Новом Свете Соединенные Штаты, имеющие сухопутные границы протяженностью более четырех тысяч миль, тем не менее, определенно являются морской державой. Территория государства занимает большую часть, а население — даже наиболее значительную часть применительно к континенту в целом, причем из двух миллиардов иностранцев в мире только восемнадцать миллионов могут воспользоваться железной дорогой, идущей из США. Сообщение даже с Южной Америкой, которая, по сути, является продолжением Северной Америки, осуществляется главным образом по морским путям. Сухопутные границы безопасны, а положение Соединенных Штатов в плане контактов с другими государствами близко к островному, что делает флот, а не армию, основной силой обороны страны.

Несмотря на фактор возможного стратегического ослабления, обусловленного доступом к двум морям, государства всегда стремились получить выход более чем к одному морю вследствие частично компенсирующего военного преимущества, которое дает более чем один маршрут внешних поставок, а также вследствие получаемых в результате торгово-экономических преимуществ. Когда королевство Карла Великого было разделено в соответствии с Верденским договором, германцы, франки и лотарингцы по отдельности получили доступ к трем морям; в Средние века Болгария имела выход к Черному, Эгейскому и Ионическому морям, а Сербия при Стефане Душане расширила свои границы до Адриатического и Эгейского морей. В течение долгого времени Империя Габсбургов простиралась от северных до южных берегов Европы, и вплоть до наших дней великие державы мира почти все без исключения обладают выходом более чем к одному морю.

Существуют и другие виды доступа к двум и более морям, каждый из которых привносит определенную специфику в политику и развитие государства. Местоположение на полуострове благоприятствует развитию морского могущества, в особенности если сухопутная граница защищена таким природным барьером, как Гималаи, Пиренеи или Альпы. Когда сухопутная граница не защищена, как, например, в Дании, полуостровные государства имеют преимущество в период мирного времени, которое позволяет использовать их взаимоотношения как с континентом, так и с морем и направлять эти силы друг против друга. Во время войны они оказываются в стратегически слабой позиции, будучи открытыми для нападения как со стороны суши, так и с моря.

Государства, политика которых во многом предопределяется фактом наличия у них доступа более чем к одному морю, расположены на перешейках, как, например, Мексика, страны Центральной Америки за исключением Сальвадора и Колумбии до 1903 года, а также в известной мере и Египет. Такие государства являются в силу своего географического положения и строения главным образом транзитными. Если они продолжают существовать в качестве независимых субъектов, то это происходит не благодаря их собственной мощи, а потому, что в силу очевидных стратегических и экономических причин ни одна из великих держав не может допустить, чтобы они попали в полную зависимость от какой-либо другой державы. Они, тем не менее, практически неизбежно оказываются под доминирующим воздействием одного сильного государства, чья близость или же приоритеты интересов либо транзита для которого дают преимущества перед другими державами. То, что такое государство будет морской державой, предрешено, поскольку перешеек, каким бы парадоксальным это ни показалось, имеет значение прежде всего как место сообщения между океанами, а не между континентами.

Сочетание указанных факторов — местоположения в мире, местоположения в регионе, рельефа и климата — будет оказывать влияние на развитие государства в качестве морской или континентальной державы. Мы отметили, что в чистом виде государств как островных, так и не имеющих выхода к морю, весьма немного, и для большинства государств речь идет о том, к какому из типов они в большей или меньшей степени тяготеют. Они будут преимущественно морскими державами, если станут мыслить в первую очередь с точки зрения морских путей сообщения и представлять себе оборонительные и наступательные планы с позиций флота. Заинтересованность государства в море может быть математически выражена путем деления его площади на длину морской границы. Этот показатель, скорее всего, представляет главным образом стратегические интересы государства на море.

Показатель, более точно отражающий экономическое значение моря в жизни страны, можно получить, разделив общую численность жителей всех портовых городов, имеющих сколько-нибудь значительные размеры, на общую численность населения, тем самым примерно определив долю граждан, по-видимому, прямо или косвенно получающих средства к существованию за счет моря. Государства будут преимущественно континентальными державами, если их внешняя политика строится в основном исходя из взаимоотношений с соседними странами] через наземные границы и обеспечения безопасности прежде всего как проблемы сухопутной обороны. Древние империи, за исключением Рима, основывались на сухопутном могуществе, и их сила опиралась на маневренность на суше, что означало владение равнинами и контроль над сухопутными торговыми путями. Все империи в современной истории были морскими державами, и их сила основывалась на мобильности в море и контроле над морскими путями.

Список литературы

1. Spykman N.J. Geography and Foreign Policy // The American Political Science Review. 1938. Vol. 32. № 2. P. 213–224.

2. Спикмэн Н. Дж. География и внешняя политика. Часть первая // Известия ТулГУ. Гуманитарные науки. Вып. 3 Тула: Изд-во ТулГУ, 2014. С. 165–177.

3. Спикмэн Н. Дж. География и внешняя политика. Часть вторая // Известия ТулГУ. Гуманитарные науки. Вып. 4. Ч. 1. Тула: Изд-во ТулГУ, 2014. С. 171–182.

4. Hennig R. Geopolitik. Die Lehre vom Staat als Lebewesen. Leipzig und Berlin: B.G.Teubner, 1931. viii, 396 s.

5. Maull O. Politische Geographie. Berlin: Gebrüder Borntraeger, 1925. xiv, 742 s.

6. März J. Die Ozeane in der Politik und Staatenbildung. Breslau: F. Hirt, 1931. 120 s.

Различия между морскими и континентальными державами

Различные представления о пространстве и освоении пространства указывают на одно из наиболее существенных различий между морскими и континентальными державами. Морская держава покоряет огромные территории, быстро перемещаясь от одной точки к другой, приспосабливаясь к существующей политической обстановке, где это возможно, и нередко не провозглашая свой официальный контроль [над пространством] до тех пор, пока ее фактическое господство не будет в течение долгого времени молчаливо признаваться. Расширение континентальной державы продвигается вперед медленно и методично, вынужденно учитывая особенности местности, чтобы шаг за шагом установить над ней контроль и сохранить мобильность своих войск [5. S. 8–9]. Таким образом, континентальная держава мыслит с позиции непрерывности пространства, окружающего центральный командный пункт, тогда как морская держава мыслит с позиции точек и соединительных линий, охватывающих огромную территорию.

Большинство подобного рода размышлений связано с занимающей особое место проблемой конфликтов между морскими державами и континентальными державами. Хеннинг, немецкий географ, утверждает, что такие конфликты достаточно редки, но когда они случаются, то практически всегда побеждает морская держава. В поддержку этого тезиса он приводит примеры великих морских побед при Саламине, Лепанто, Трафальгаре, Наварине и Цусиме, признавая при этом, что континентальная Римская Империя одержала победу над мореплавателями-карфагенянами в Первой Пунической войне [6. S. 204].

Прямо противореча Хеннигу, Маккиндер доказывает окончательное превосходство континентальной державы:

«На Ниле существовали флотилии военных каноэ, но Нил был закрыт для борьбы между ними единственной сухопутной силой, взявшей контроль их плодородные опорные пункты на всем протяжении Египта. Островная база на Крите была завоевана с большой греческой базы на полуострове. Континентальная Македонская Империя закрыла Восточное Средиземноморье для военных кораблей как греков, так и финикийцев, объективно лишив их опорных пунктов. Ганнибал нанес сухопутный удар по базе римского флота на полуострове и тем самым обеспечил победу в наземном сражении. Цезарь завоевал господство над Средиземноморьем благодаря победе на водном пространстве, а затем Рим сохранял свой контроль над ним посредством защиты сухопутных границ. В средние века западноевропейский христианский мир оборонялся от моря с опорного пункта, расположенного на полуострове, однако в наше время, когда на этом полуострове возникли конкурирующие между собой государства и на нем находилось несколько военно-морских баз, каждая из которых была открыта для атаки с суши, господство на морях перешло к державе, которая располагалась хоть и на меньшей территории, но зато на острове — к счастью, на острове с плодородными землями и запасами каменного угля» [7. P. 74–75].

Никто не станет подвергать сомнению достоверность исторических фактов, приведенных господином Хеннингом и господином Маккиндером. Господин Хеннинг мысленно сожалеет о том, что крупнейшая сухопутная держава, Россия, никогда не сталкивалась с величайшей морской державой, Великобританией, в большой войне так, что могла бы таким образом обеспечить идеальный лабораторный эксперимент. У нас есть веские основания предполагать, что если бы подобная трагедия произошла, то Великобритания была бы не в состоянии установить действенный контроль над огромной территорией России, в то время как Россия оказалась бы неспособна выиграть крупное морское сражение против британского флота. Иными словами, и господин Хеннинг, и господин Маккиндер, кажется, старательно собирали доказательства в поддержку теории, согласно которой, когда морские державы сталкиваются с континентальными державами на море, побеждают морские державы, а когда морские державы сталкиваются с континентальными державами на суше, побеждают континентальные державы. Этот вывод, хотя и не особо полезен, не является совершенно неожиданным. Он ведет далее к прописной истине, что победитель определяется в зависимости от того, какая держава оказывается сильнее в данный момент конфликта и на каком пространстве происходит конфликт.

На предыдущих страницах был представлен анализ регионального местоположения [государств], прежде всего, относительно [их] морской или континенталистской ориентации. Другой важный аспект положения в регионе связан с обстоятельством относительной мощи. Если рассматривать региональное местоположение с точки зрения соотношения сил, то, очевидно, можно выделить три его типа: сильное государство между двумя слабыми соседями, отношения примерного равенства и слабое государство между двумя сильными соседями. Положение государств, имеющих более двух соседей, можно определить только путем описания конкретного сочетания указанных основных типов. Если такое государство имеет свободный доступ к морю, возникает дополнительная сложность, связанная с его уязвимостью со стороны государств, не являющихся непосредственными соседями.

Выраженная в наиболее простой форме, с точки зрения соотношения сухопутных сил, позиция, когда сильное государство находится между двумя слабыми, является наиболее выгодной. Такая ситуация неоднократно наблюдалась в прошлом, и лучше всего ее иллюстрируют крупные континентальные державы — Вавилон, Ассирия, Персия и Рим, империи Александра, Карла Великого, Карла V, Арабская, Монгольская и Турецкая империи, а также Китай и Россия в XVIII веке. В большинстве из указанных случаев соотношение сил не было стабильным, и данный специфический тип местоположения можно наблюдать, таким образом, только на протяжении ограниченных отрезков времени. Если только небольшие соседние страны не являлись буферными государствами, они поглощались внешней экспансией государства, расположенного в центре, однако империи рано или поздно распадались.

Некоторые были разделены в порядке наследования, как, например, империи Александра и Карла Великого, но большинство из них распалось по причине неблагоприятного соотношения между размером, рельефом и системами сообщения. Как уже отмечалось при рассмотрении размера [государств], только эффективная интеграция территории позволяет успешно противостоять центробежным тенденциям на периферии и воздействовать на отдаленные границы. То, что этот простейший основной тип расположения сильного государства между двумя слабыми не возродился в современной Европе, можно, конечно, объяснить обстоятельством, известным под названием «политики баланса сил», — главной целью политики всех государств, направленной на то, чтобы предотвратить его появление.

Единственный безупречный пример данного основного типа — это положение Соединенных Штатов между Мексикой и Канадой. В данном случае такое соотношение, вероятно, сохранится, поскольку ему благоприятствуют местоположение в мире, рельеф и климат. Форма североамериканского континента не позволяет Мексике значительно увеличить свой размер посредством экспансии в южном направлении, а рельеф и климат никогда не дадут ей возможности создать на своей территории мощную экономику. В Канаде, хотя и занимающей большую площадь, чем США, местоположение и климат позволяют эффективно использовать лишь весьма незначительную часть территории в качестве основы для экономической и политической жизни. В результате Соединенные Штаты были в состоянии проводить свою внешнюю политику на протяжении 75 лет, не обращая какого-либо внимания на проблему территориальной угрозы, и американцы не могут понять озабоченность европейцев по поводу безопасности и политики с позиции силы.

Расположение между государствами, обладающими такой же силой, как и своя собственная, является сложной позицией для государства, потому что оно испытывает постоянную угрозу совместного нападения соседей, вынужденных образовать альянс. Очевидный ответ, конечно, состоит в том, чтобы образовать альянсы с соседями своих соседей и тем самым создать шахматную доску из политических группировок, что мы сегодня и наблюдаем в Европе и Азии, где Франция вступила в союз с Россией, а Германия — с Японией и так далее по всему миру. Такую же закономерность можно проследить и в истории. Даже когда нет угрозы [создания] действительного альянса между соседями, государство никогда не сможет себе позволить сконцентрировать внимание на каком-либо одном направлении, пока с обеих сторон от него находятся сильные державы. До уничтожения австрийского флота Италия никогда не представляла угрозы безопасности Франции в Средиземноморье, какую она представляет сегодня, когда Югославия сменила Австрию в качестве ее восточного соседа.

Относительно слабое государство, расположенное между двумя сильными, находится в географическом положении буферного государства, однако станет ли оно таковым в политическом смысле данного термина, зависит от целого ряда факторов. В любом случае такое государство будет вынуждено проводить весьма специфическую внешнюю политику. Его собственная безопасность зависит от безопасности, которую извлекают соседи из его дальнейшего существования. Это означает, что такое государство вынуждено следовать рискованной политике нейтралитета. Любая вариация, которая производит впечатление, что взаимоотношения с одним из соседей становятся более тесными, может склонить другого соседа к тому, чтобы заменить безопасность, которую он получает от существования независимого буфера, безопасностью, которую он получит от действительной оккупации буферной территории.

Если расположение и рельеф превращают буферное государство в государство-барьер, как Афганистан и Тибет, а также в определенной степени и Персию, его шансы на выживание велики в силу присущих географических особенностей; если расположение делает его транзитным государством, а рельеф — государством-барьером, как Австрию и Швейцарию, его проблемы становятся более сложными; если же и расположение, и рельеф делают его транзитным государством, как Голландию, Бельгию и Польшу, оно не получит никаких подарков от природы и будет полагаться исключительно на политику. Иными словами, оно должно сделать собственную независимость необходимым условием для обеспечения безопасности своих соседей. До тех пор, пока буферное государство сможет сохранять эту значимость и его соседи будут оставаться более или менее равными по силе, оно сможет уцелеть. В силу этого мы видим Голландию, Бельгию, Швейцарию и новую Польшу на карте Европы, а Персию, Афганистан, Тибет и Сиам — в Азии.

Однако как только такое государство перестанет быть политической необходимостью для окружающих его держав или же как только одна из них станет настолько сильной, что сможет игнорировать позицию других, буферное государство будет поглощено. В 1895 году президент Крюгер отмечал: «Наша малютка-республика пока еще только ползает по сравнению с великими державами, но мы хорошо чувствуем, что если кто-то захочет нас пнуть, другой попытается помешать этому» [8. S. 150].

Но когда могущество Великобритании в Южной Африке достаточно возросло, бурская республика стала частью британского доминиона. Таким же образом исчезла и Армения, в свое время занимавшая позицию между Римской и Персидской империями, а позднее — между Византийской Империей и миром ислама, а Польша была разделена трижды; Корея является частью Японской Империи, Манчжоу-Го и Монголию с трудом можно назвать независимыми, а Австрия была поглощена. В динамичном мире международных отношений, где реальность основывается на борьбе за влияние между великими [державами], окончательная судьба небольшого буферного государства в лучшем случае сомнительна.

Буферные государства иллюстрируют стратегическую значимость специфики регионального местоположения для конкретной страны. Другой иллюстрацией, как это, кстати, уже отмечалось, является пространство за территорией соседнего государства, обладающего такой же силой, — очевидное место для потенциального союзника. Мы уже упоминали в связи с местоположением в мире, что некоторые территории будут иметь различную значимость для государств, пользующихся разными системами отсчета, и то же самое будет, очевидно, справедливо в несколько меньшей мере для региональной системы координат.

Именно это обстоятельство усложняет задачу создания систем коллективной безопасности и намекает на вероятность того, что такие системы будут неэффективны, если у них нет прочной региональной основы. Система коллективной безопасности, базирующаяся не на международной полицейской силе, а на совместном действии всех государств-членов данной группы, очевидно, означает, что готовность государства выступить в качестве гаранта [безопасности] находится в прямой зависимости от значимости защиты региона. Следовательно, предпосылки [создания] эффективной системы таковы: наличие достаточно обширного региона, включающего в себя по крайней мере три крупных и примерно равных друг другу по силам государства, таких, что два из них могли бы обеспечить подавляющее превосходство над третьим, а также существование в данном регионе небольших государств, независимость которых имела бы примерно равное стратегическое значение как минимум для двух из трех держав.

Как мало регионов мира отвечают этим требованиям, можно увидеть, изучив карту; а насколько эффективно работает правовая система, если она не гармонирует с основными географическими и политическими реалиями, можно извлечь из истории последних пятнадцати лет. Первую предпосылку можно найти только в Европе, но, возможно, когда-нибудь в будущем она появится и в Азии. Достичь второй еще труднее. Бельгия и Западное Средиземноморье имеют примерно одинаковую значимость для Франции и Великобритании, однако Центральная Европа мало интересует Лондон и находится в пространстве потенциальных союзников Франции. Итальянская Эфиопия может представлять угрозу для британской жизненно важной артерии, Красного Моря, и обнажает с фланга Судан; для Франции же она является только нежелательным соседом рядом с относительно малозначимой колонией. Великобритания и Соединенные Штаты, когда это потребовалось, были вполне готовы защищать такие имевшие особое стратегическое значение регионы, как Шотландские низменности и Египет в случае Великобритании и Центральная Америка в случае США. Когда регион не имеет непосредственного стратегического значения, как, например, Китай, они просто обмениваются дипломатическими нотами о прелестях территориальной целостности.

До сих пор региональное местоположение государств описывалось, в первую очередь, с точки зрения простых пространственных соотношений, однако после рассмотрения буферных государств стало очевидным, что полностью суть этих отношений можно уяснить только с позиций топографии, с учетом особенностей рельефа и климата, которые будут определять основные направления взаимодействия между государствами.

Рельеф будет определять направление гор и рек и, тем самым, какие из них будут естественными границами стоков; от климата зависит, какие реки и порты будут незамерзающими, а какие останутся недоступными в течение всего года или же его части. Климат и рельеф совместно будут определять особенности приграничной территории между государствами и, тем самым, их взаимодействие друг с другом или в зоне риска, или в зоне защищенности. На значимость регионального местоположения государства влияет наличие в качестве его границы непроходимой горной цепи, открытой равнины или речной долины.

Подобно тому как горы и реки определяют точки взаимодействия в пределах одной страны, они определяют и точки взаимодействия между государствами. Горы будут задавать направление течения рек, а характер речной системы, особенно там, где устье реки находится в пределах государственных границ, будет определять участки со свободным доступом к морю. Даже тогда, когда устье реки находится за пределами государства, речная система укажет сферы интересов разных частей страны. Долина Рейна, так же как Эльбы и Везера, обращена на северо-запад к морю; долины Одера и Вислы установили наиболее частые и простые контакты с внешним миром через балтийские порты, а товарные потоки и хозяйственная активность в долине Дуная ориентированы на юго-восток, в сторону Центральной Европы.

В таких редких случаях, как в Норвегии, вся территория которой обращена на запад и юг, в Швеции, которая простирается на юг и на восток, и в Чили, где окаймляющие горы представляются подталкивающими ее к Тихому океану, страну объединяет одинаковая ориентация всех ее частей. Однако в большинстве случаев горные цепи пересекают государственные границы, в результате чего различные части страны устанавливают контакты в разных направлениях. В Соединенных Штатах направление Скалистых и Аллеганских гор, их удаленность от побережий и южный сток рек в центральной части страны определили территории, соответственно обращенные к Тихому океану, Атлантике и Мексиканскому заливу. В Бразилии влияние климата противоположно воздействию рельефа ввиду того, что крупнейшая площадь водосбора страны, имеющая уклон на север в сторону Атлантического океана, не несет в себе пользы, а единственная пригодная с климатической точки зрения территория находится на юге, ориентируя страну на юго-восток, несмотря на то, что большая речная система направлена к северу. Колумбии в ее нынешних границах мешает стать транзитной страной горный хребет, простирающийся между Карибским и Тихоокеанским побережьями, каковой, имея доступ к двум океанам, она могла бы быть.

На европейском континенте Альпы и Пиренеи не благоприятствуют контактам на французско-испанской, французско-швейцарской и французско-итальянской границах, тогда как в прямую противоположность этим относительно закрытым рубежам французско-германская и французско-бельгийская границы простираются на открытой местности, и люди, товары и идеи перетекают через них непрерывными потоками. Если рассуждать с точки зрения рельефа, то Италия обращена и на восток, и на запад ввиду того, что Апеннины тянутся по всей длине полуострова и реки стекают с них на оба побережья, однако самая изобильная часть Италии смотрит на запад, где вулканы сотворили весьма плодородные равнины, которые пересекают реки, впадающие в Тирренское море.

Рельеф и география помогли друг другу при создании Великобритании, где речная система направлена на восток, к восточным портам, которые расположены ближе всего к континенту и непрерывно взаимодействуют с европейскими портами. С Россией, напротив, рельеф и климат поступили наихудшим образом. На большей части страны реки текут на север, в Арктику, а их устья душит лед двенадцать месяцев в году. На юго-западе России Иллирийские Альпы вынуждают смещать балканскую торговлю и пути сообщения в сторону Эгейского и Черного морей вместо Средиземноморья. Японии, географическому двойнику Великобритании, как уже отмечалось ранее, с рельефом повезло меньше. Горный хребет, который пересекает вдоль остров Хонсю, был практически непреодолимым препятствием; все важнейшие порты находятся на восточном побережье, и по этой причине контакты с материком появились в японской истории достаточно поздно.

Примеров того, как рельеф и климат предопределяют направление путей сообщения и точки наиболее частых контактов между странами, можно привести достаточно много. [В зависимости от того,] закрывает ли рельеф перед государством все двери в сторону остального мира или же широко открывает их в каждом направлении, значимость регионального местоположения данного государства можно истолковать только в свете тех направлений, в которых оно должно искать свои контакты — политические, экономические и культурные. Если все двери и окна могут располагаться только на фасаде вашего дома, то будет слабым утешением осознавать, что интенсивное движение по главной улице мира проходит мимо здания, а если природа установит, что войти в дом и выйти из него можно только через заднюю дверь, не менее трагично будет обнаружить, что эта дверь ведет лишь к тихой, заросшей травой тропинке.

Однако рельеф и климат не только обусловливают ориентацию государства по отношению к внешнему миру. Они также устанавливают, определяя особенности приграничной территории, будут ли контакты данного государства иметь место в зоне риска или в защищенной зоне. В связи с этим можно сделать некоторые замечания, касающиеся различного воздействия разных типов приграничных территорий и границ на внешнюю политику государств.

В специальной литературе принято выделять следующие типы приграничных территорий или так называемых естественных границ: реки, морские побережья, леса, болота, пустыни и горные хребты. В целом можно сказать, что передовые технические разработки в области средств связи и методов ведения военных действий значительно снизили оборонительную ценность таких границ. Единственным географическим типом [границы], который, как представляется, еще сохраняет определенное оборонительное значение, является высокогорный хребет. Поэтому все государства дополняют какие-либо естественные защитные свойства рельефа и климата путем создания искусственной военной инфраструктуры в понятиях стратегических рубежей и фортификационных сооружений. Однако, принимая во внимание такую возможность изменения естественных защитных свойств географических разграничителей, по-прежнему можно утверждать, что различные виды указанных приграничных территорий обладают некоторыми особенностями, воздействие которых может воспринять внешняя политика.

В ранние исторические периоды и на относительно новых и неосвоенных землях границами часто служили реки. Рио-Гранде и река Святого Лаврентия по-прежнему обозначают два участка границы Соединенных Штатов. На первый взгляд, река может показаться идеальной и естественной границей, легко признаваемой и не требующей разметки, но по мере того как идет время и государства расширяются по обе стороны от реки, ее недостатки становятся все более очевидными, чем преимущества. Полностью отстраняясь от технических сложностей определения того, где река есть и где ее нет и где она была или ее не было вследствие процессов эрозии и авульсии, протекающих на протяжении десятилетий, в случае, если имеет место определенное экономическое и социальное развитие, долина реки будет неизбежно стремиться стать самостоятельной единицей, и река перестанет выполнять функцию границы. Несмотря на утверждения генерала Фоша, Рейн не является идеальной границей, потому что его долина, несомненно, является экономическим, индустриальным и культурным образованием и продолжит оставаться таковым независимо от того, где может быть нарисована фактически узаконенная граница. Долина Вислы — такое же образование независимо от того, будет ли оно целиком находиться внутри польских границ или же Польша будет поделена между тремя ее соседями.

Влияние такой границы на внешнюю политику очевидно. Так как долина становится единым образованием, каждое прибрежное государство неизбежно будет стремиться к тому, чтобы постараться поглотить всю долину своей территорией. Река полностью утратит функцию барьера, и между государствами вместо четко обозначенной границы появится участок территории, никому из них не принадлежащий полностью, но желанный для каждого из них. Если одно государство значительно сильнее другого, то оно, вероятно, со временем получит долину реки всеми правдами и неправдами. Если государства обладают примерно одинаковой силой, то обладание долиной станет для обоих недостижимой целью и источником трений, что неизбежно отразится на их политике по отношению друг к другу.

Морское побережье в качестве границы может оказывать как разделяющее, так и объединяющее воздействие в зависимости от размера моря, уровня технического оснащения навигации, а также развития морской мощи как в целом, так и в отдельном государстве. Оно не является естественной границей, не пропускающей людей, за исключением случая с северным побережьем России, где климатические условия закрыли порты для всякого движения в любом направлении. Напротив, оно является путем свободного доступа [к территории государства] и становится защитным барьером только в том случае, если страна сможет господствовать над ним при помощи сильного флота, но тогда в качестве барьера выступает скорее флот, а не море. Как мы уже отмечали, рассматривая региональное местоположение Японии и Великобритании, данная защитная функция уменьшилась вследствие развития военной авиации. Тем не менее, Атлантический и Тихий океаны остаются ключевыми элементами обороны Соединенных Штатов и будут таковыми до тех пор, пока США содержат флот, способный защитить побережье, а радиус действия эскадрильи бомбардировщиков составляет менее четырех тысяч миль.

Однако побережье является естественной линией границы, и поэтому все государства стремились и продолжают стремиться к нему. Владение участком береговой полосы дает ни с чем несравнимые преимущества в свободе маневров и возможности инициировать движение за границу, и оно нередко является ключевым элементом в успешной наступательной или оборонительной войне на суше или на море ввиду того, что позволяет достичь такого уровня мобильности и степени концентрации боевого состава, с которым никогда не сможет сравниться самая лучшая и проработанная во всех деталях схема мобилизации, планируемая главным образом исходя из стратегических возможностей системы железных или автомобильных дорог.

Лесная граница, вероятно, утратила свое оборонительное значение в большей степени, чем другие естественные барьеры; однако раньше, до того как техническое развитие дало человеку возможность проникать в огромные лесные массивы и даже уничтожать их, они служили настоящими препятствиями для общения или вторжения. Северо-восточной границей Римской Империи был сплошной лесной массив Германии, а в Средние века леса вокруг Москвы защищали зарождавшийся русский народ от азиатских орд, сметавших все на своем пути по восточным равнинам. Даже сегодня некоторые территории, занятые тропическими лесами в Южной Америке, полностью не освоены. Однако сомнительно, что до сих пор существуют достаточно обширные или труднопроходимые приграничные лесные массивы, существенно влияющие на международную политику в целом или, в частности, на оборону отдельных государств, хотя Панамский канал до сих пор считается неприступным для наземных атак благодаря густым тропическим лесам по обе его стороны.

В то же время болота сохраняют определенное значение в обороне даже против самой передовой военной техники ХХ в., что Англия поняла во Фландрии. Вавилоняне были достаточно неразумными, осушив собственными усилиями защищавшие их болотные территории, и захватчики волна за волной понеслись через их границы, однако болото Тераи, расположенное между Бенгалией и Непалом, успешно защищало независимость Непала, а болота Припяти не раз становились барьером на пути российского вторжения в центральную Польшу. В самом деле, болота оказались настолько полезными в качестве инструментов обороны, что государства даже искусственно создавали их:

«Болота, вероятно, пересечь еще труднее, чем невысокую горную цепь… Искусственное болото, созданное союзниками в западной Бельгии, сделало невозможными пересечение и атаку этой части местности с фронта. Интенсивная бомбардировка Ипрского выступа и образовавшаяся в результате трясина усложнили атаку для обеих сторон и сделали практически немыслимым использование танков на данной территории. В действительности болота представляют собой бо́льшие препятствия для использования танков, чем пустыни, горы или даже реки. Однако они могут полностью утратить свои оборонительные качества холодной зимой, а когда замерзнут, стать вместо этого, с учетом их ровной поверхности, областью легкого передвижения» [9. P. 23–24].

Значение приграничной пустыни состоит не столько в недоступности ее территории, сколько в отсутствии воды, что вынуждает силы вторжения передвигаться по специфическому маршруту, пролегающему мимо известных колодцев, и тем самым предотвращает нападение в неожиданной точке. Современные инженерные разработки в известной мере направлены на ослабление защитной функции пустынь, позволяя строить железные и автомобильные дороги, однако некоторые пустынные районы даже сегодня сохраняют весьма существенное оборонительное значение. Пустыня Тар восточнее Инда, протянувшаяся примерно на 400 миль на северо-восток от Качского Ранна, вынуждали захватчиков, посягающих на северо-западную Индию, останавливать свой путь на узкой полосе между пустыней и Гималаями, о чем на протяжении веков безмолвно свидетельствуют поля сражений около Дели. Таким же образом пустыни восточнее и западнее Египта и водопады Нила ограничивали возможность вторжения на данную территорию подходами со стороны моря и Синайского полуострова, а Сахара в большей степени, чем Средиземное море, выступает в качестве южной границы европейской культуры и цивилизации.

Однако наиболее эффективным естественным барьером является сочетание пустынных и горных районов — так называемое высокогорное плато. Значимость горного хребта как преграды для вторжения зависит от множества факторов: каковы количество и высота перевалов, будут ли они заблокированы снегом, в какую сторону направлены проходы, с какой стороны склоны перевалов преодолимы легче, чем с других, расположен ли горный хребет на пути направления наступления, таким образом блокируя его, или же идет параллельно ему, предлагая захватчикам выбор маршрутов, а также возможности прокладки стратегических железных дорог к подножию гор или через перевалы. Альпийские склоны более пологи с французской стороны, чем с итальянской, а полукруглая форма горных кряжей способствует тому, что дороги сходятся недалеко от Турина и Милана, и в результате силы вторжения из Франции, двигаясь разными путями, могут легко соединиться в Италии, тогда как итальянские войска, выдвигающиеся во Францию, будут вынуждены разделиться, что сделает взаимодействие между ними более трудной задачей.

На самом деле Альпы, которые, как кажется на первый взгляд, якобы обеспечивают надежную защиту полуострова, уже не раз проявляли себя в качестве «блестящего предателя» итальянской обороны, как их однажды назвал Наполеон. Можно пройти вдоль рек Центральной Европы, которые берут свое начало в Альпах, через перевалы, ведущие к притокам По; можно добраться до Италии из долины Дуная и его притоков; а на западе горы не доходят до побережья, оставляя открытой на уровне моря узкую полосу, ведущую к самому сердцу Италии.

Значимость горного хребта в качестве [оборонительного] барьера также зависит не столько от его высоты, сколько от рельефа горной местности в целом. Альпы выше, чем Пиренеи, но имеют широкие равнины и множество перевалов, тогда как Пиренеи вытянуты наподобие сплошной стены от Средиземного моря до Атлантики; а Динарские Альпы, хотя и не высоки, но блокируют доступ Венгрии к Адриатическому морю в силу своего особого известнякового рельефа. Анды поставили практически сплошной барьер между Чили и Аргентиной благодаря малому количеству перевалов, а Загрос фактически закрывает Иран от Ирака. У хребта Гиндукуш, обеспечивающего, как это кажется на первый взгляд, надежную защиту северной Индии, перевалы расположены на небольшой высоте, поэтому он никогда не был серьезной преградой ни с торговой, ни с военной точек зрения. Однако Гималаи выражают собой комбинацию, уже предлагавшуюся в качестве идеальной, — горный хребет, подкрепленный пустынным плато и тем самым блокирующий прямой путь из Китая в Индию более эффективно, чем любое фортификационное сооружение, которое смог бы придумать человек.

В том, что горы, даже если они и не идеальны в качестве оборонительных барьеров, тем не менее вносят свой вклад в обеспечение стабильности государственных границ, можно убедиться на примере тех стран, чьи границы представляют собой только линии на открытых равнинах. Рубежи Польши, Венгрии и нынешних прибалтийских государств продемонстрировали ту же печальную тенденцию к перемещению, что и открытая граница между Францией и Германией. Иными словами, наличие горного хребта в качестве границы почти всегда предполагает определенную степень безопасности, даже если он не является совершенным препятствием.

Приведенные примеры наглядно дают понять, что на региональное местоположение [государств] как с позиции морской или континенталистской ориентации, так и с точки зрения относительного могущества соседей, безусловно, влияют рельеф и климат. Данные обусловливающие факторы необходимо постоянно иметь в виду при любой попытке отнести то или иное государство к какому-либо типу регионального местоположения и найти в политике данного государства элементы, характерные для этого типа местоположения.

Таким образом, мы обнаруживаем, что, хотя политика государства и не во всем является производной от географии, она не может пренебрегать географией. Размер, форма, местоположение, рельеф и климат диктуют условия, от которых не уйти, каким бы искусным ни было Министерство иностранных дел и каким бы изобретательным ни был Генеральный штаб. Бельгия, имея нынешние размеры, не сможет разместить свои индустриальные центры вне зоны досягаемости вражеских бомбардировщиков; современная форма Чехословакии провоцирует потерю западного клина ее территории; Сирия и Ирак будут оставаться на перекрестке дорог между Востоком и Западом; Тибет навсегда останется изолированным государством; а порты России в Арктике не оттают. Внешняя политика должна считаться с этими факторами. Она может умело или неумело оперировать ими; она может смягчать их, но не может их игнорировать. С географией не поспоришь. Она просто есть.

Список литературы

1. Spykman N.J. Geography and Foreign Policy // The American Political Science Review. 1938. Vol. 32. № 2. P. 224–236.

2. März J. Landmächte und Seemächte. Berlin: Zentralverlag, 1928. 63 s.

3. Hennig R. Geopolitik. Die Lehre vom Staat als Lebewesen. Leipzig und Berlin: B.G. Teubner, 1931. viii, 396 s.

4. Mackinder H.J. Democratic Ideals and Reality; A Study in the Politics of Reconstruction. London: Constable and Company, ltd., 1919. 272 p.

5. Maull O. Politische Geographie. Berlin: Gebrüder Borntraeger, 1925. xiv, 742 s

6. Cole D.H. Imperial Military Geography; “General Characteristics of the Empire in Relation to Defence”. 4d ed. London: S. Praed & Co., Ltd., 1926. viii, 398 p.

7. Brunhes J., Vallaux C. La géographie de l‘histoire, géographie de la paix et de la guerre sur terre et sur mer. Paris: F. Alcan, 1921. 716 p.

Николас СпикмэнПолитическая карта Евразии

Схема Маккиндера

Любой подход к осмыслению геополитических отношений между государствами восточного полушария должен принять во внимание тот факт, что вся земная поверхность сегодня стала единым полем игры политических сил. Теперь мир в целом хорошо известен в географическом отношении, и изменение расстановки сил в одном из регионов должно оказать воздействие на баланс сил в других. Развитие военно-морской мощи наделило государства Западной Европы политическим могуществом в плане доступа к берегам самых отдаленных континентов. Соотношение сил на одном из континентов неизбежно отражается на распределении сил на других, и внешняя политика любого государства может оказаться под воздействием событий, происходящих во всем мире. Ключевым обстоятельством, положившим начало современной эпохе мировой политики, явилось развитие океанического судоходства и открытие морских путей в Индию и Америку. Мобильность на море стала основой для геополитической структуры нового типа — империи, обладающей заморскими территориями.

Ранее история демонстрировала нам образцы великого сухопутного могущества, основанного на контроле над сопредельными континентальными массами, — такие как Римская, Китайская и Российская империи. Теперь же море превратилось в важнейшую коммуникационную артерию и в нашем распоряжении оказались новая структура великого могущества и огромные пространства. Британская, Французская и Японская империи и морская мощь Соединенных Штатов внесли свой вклад в развитие современного мира, который стал единым пространством взаимодействия политических сил. Это морское могущество дало возможность воспринимать евразийский континент как единое целое, и это морское могущество определяет взаимоотношения между Старым и Новым Светом.

Данное важное изменение в структуре военной мощи первым распознал и всесторонне проанализировал Альфред Тайер Мэхен в 1890 г. в своей книге «Влияние морской силы на историю, 1660–1783». Однако впервые взаимоотношения между сухопутным и морским могуществом в подлинно глобальном масштабе подробно исследовал британский географ сэр Хэлфорд Маккиндер в 1904 г. В качестве основного инструмента для своего анализа он использовал карту, в центре которой находилась Сибирь, а Европа рассматривалась не в качестве мирового центра, а в качестве одного из многих полуостровов континентального массива Евразии. Западный мир столкнулся с новой картиной земной поверхности, которая отодвинула в тень его сосредоточенность на Европе как на центре вселенной. В своей широко известной работе «Демократические идеалы и реальность», опубликованной в 1919 г., Маккиндер вновь обратился к глобальному видению мировой политики и представил более детальный анализ евразийского континента.

Сегодня воспринимать мир как единое целое тем более необходимо, поскольку он теперь связан не только морским, но и воздушным сообщением. Наше внимание к позиции западного полушария уже заставило нас исказить действительное положение вещей в Старом Свете, поскольку мы сконцентрировали свое внимание на Соединенных Штатах и разделили евразийский континент на два региона, Европу и Дальний Восток, чтобы рассмотреть их силу по отношению к нашей собственной стране. Но чтобы отчетливо увидеть полную картину этих двух регионов во взаимоотношениях друг с другом, будет лучше вернуться к схеме Маккиндера, в центре которой находится Сибирь, и подробно рассмотреть различные концепции, которые он выдвигал применительно к геополитическим отношениям на континенте.

Анализ Маккиндера начинается с идеи хартленда. Обширное пространство Сибири рассматривалось как единое целое с точки зрения внутреннего речного стока и выхода к морю. Эту огромную территорию можно считать единым целым, потому что все ее реки впадают в Северный Ледовитый океан или изолированные воды Каспийского и Аральского морей и ни одна из ее частей не соприкасается с открытым океаном в каком-либо месте. Кочевые племена, всегда населявшие этот регион, периодически пытались выйти к морю и, следовательно, оказывали значительное военное давление на государства, которые в разные времена занимали прибрежную территорию. Данную прибрежную территорию Маккиндер называет внутренним полумесяцем и включает в ее границы все те континентальные государства, которые имели прямой выход к морю и таким образом могли развивать как морскую, так и сухопутную мощь. За ее пределами располагаются острова и удаленные континенты внешнего полумесяца, при этом океаны окаймляют заморские континенты западного полушария.

С данной точки зрения непрерывность континентальных масс западного полушария оказывается разбитой, потому что карта, в центре которой располагается Сибирь, изображает атлантическое побережье континентов Северной и Южной Америки обращенным к Европе, тогда как их тихоокеанское побережье — обращенным к Дальнему Востоку. Когда Маккиндер впервые опубликовал свою карту в 1904 г., это было скорее пророчеством, чем истиной по отношениям к реалиям дня до тех пор, пока не было завершено строительство Панамского канала, которое полностью раскрыло силовой потенциал Соединенных Штатов в западной части Тихого океана. Однако сегодня у карты, в центре которой располагается евразийский континент, есть определенная обоснованность, потому что западное полушарие имеет жизненные интересы в обеих частях Старого Света — и в европейской и в дальневосточной.

Взаимоотношение сил в восточном полушарии Маккиндер определил с точки зрения соотношения между сухопутным могуществом хартленда и морской мощью Великобритании. Безопасность Британской империи зависела от сохранения баланса сил между морской и континентальной структурами мирового острова. Если одна из них получит превосходство, то она будет доминировать над всем континентом и осевой регион окажется под контролем единственной силы. Имея обширную континентальную массу в качестве базы, можно создать морскую мощь, которая окажется способной с легкостью нанести поражение Великобритании. Поэтому задача британской внешней политики состояла в том, чтобы предотвратить любую интеграцию сил на европейском континенте и, в частности, позаботиться о том, чтобы ничто не вело к действительному военному альянсу между Германией и Россией.

Данный анализ имеет весьма существенное обоснование с точки зрения рельефа континентальной массы Евразии. Как мы уже знаем, там располагается отчетливо выраженная центральная низменная равнина, которая окружена кольцом гор, почти непрерывно простирающимся от Скандинавии до Чукотского полуострова в Сибири и фактически перекрывающим доступ людей из внутренней области к океану. За пределами этого горного барьера находятся низменные прибрежные регионы Европы, Ближнего Востока, Индии и Китая. К сожалению, карта, которую использует Маккиндер, не отражает ни одну из этих особенностей рельефа, которые на самом деле составляют основу его концепции. Если нет возможности непосредственно обратиться к его тексту, то будет не так просто понять смысл употребляемой им терминологии.

Немецкий геополитик Хаусхофер воспринял концепцию британского географа и адаптировал ее применительно к своим специфическим требованиям. Вид карты, которую он изобразил, чтобы объяснить свою теорию, показывает, что он внес некоторые уточнения. Он указал направление течения рек — деталь, благодаря которой тот, кто имеет навык интерпретации карт, сможет с известной степенью точности указать расположение горных хребтов. Он также обозначил некоторые области «политического давления», иллюстрирующие местонахождение центров силы, о которых Маккиндер говорил, но не смог указать их на своей карте. Тем не менее данная схема также не в состоянии представить действительно достаточные основания для дальнейшего разговора, поскольку на ней не отражены весьма важные данные о рельефе местности, которые в геополитическом анализе являются обязательными.

Поэтому мы должны еще раз взглянуть на топографическую карту и вновь выделить основные контуры рельефа Евразийского континента: центральная равнинная низменность ограничена на севере водами, покрытыми полярными льдами, а на востоке, юге и западе — большим полукольцом гор. За пределами горного пояса находятся прибрежные районы, состоящие из равнин, разделенных горными отрогами, которые простираются до моря. В нашем дальнейшем рассмотрении данного изображения земной поверхности мы будем вынуждены снова и снова обращаться к этим регионам, и поэтому будет правильным дать им конкретные названия.

Центральную равнину континента можно продолжать называть «хартлендом», но мы можем отметить, что она, по сути, должна быть приравнена к политическому пространству Союза Советских Социалистических Республик. Находящуюся за горным барьером прибрежную территорию, которую Маккиндер обозначил как «внутренний полумесяц», можно более эффектно именовать «римлендом», «окраинной землей» — названием, точно определяющим ее характер. Обрамляющая ее вереница окраинных и внутренних морей, которая отделяет континент от океанов, составляет окружной морской путь, связывающий в единое целое все это пространство с точки зрения морской силы. Далее располагаются «оффшорные» (запредельные) острова и континенты — Великобритания, Япония, Африка и Австралия, которые составляют «внешний полумесяц». Понятие «оффшор» настолько хорошо отражает их сущность по отношению к центральной континентальной массе, что лучше мы будем использовать эту терминологию, чем ту, которую предложил Маккиндер. Океанический пояс и трансокеанский Новый Свет завершают картину с точки зрения чисто географических факторов.

Теперь на основе этой более полной картины Старого Света мы сможем подробно заняться конкретными регионами, на которые мы его разделили, и проанализировать их значение с позиций силового потенциала и политики глобальной безопасности. Мы должны оценить ту роль, которую каждая из этих зон ранее играла в международном сообществе, потому что только в таком контексте удастся понять ход Второй мировой войны и возможности достижения мира.

Хартленд

Важное значение региона, называемого хартлендом, впервые показал Маккиндер в своей концепции, согласно которой преимущество центрального положения в сочетании с внутренними путями сообщения делает его все более могущественным и целостным благодаря развитию системы сухопутного транспорта до такого уровня, когда она смогла бы начать конкурировать с морскими коммуникациями. Он также предусмотрел преобразование степных земель из территории с низким уровнем хозяйственного развития в пространство, обладающее высоким экономическим потенциалом.

Реальные факты российской экономики и географии не дают достаточно отчетливых представлений о том, становится ли хартленд мировым центром коммуникации, мобильности и потенциальной силы либо он станет таковым в недалеком будущем. Прежде всего, распределение климатических условий в мире придает уверенность в том, что если не произойдут революционные изменения в сельскохозяйственной технике, центр аграрного производства останется на западе России, а не переместится в центральную Сибирь. Несмотря на то, что Российское государство занимает гораздо большую территорию, чем Канада, Соединенные Штаты или Бразилия, действительный объем пахотной земли составляет лишь очень небольшую часть всей ее площади. Было бы ошибочным характеризовать всю Россию, или хартленд, как регион с большим сельскохозяйственным потенциалом.

Вновь обращаясь к географическому распределению мировых запасов каменного угля и железной руды, а также нефтяных месторождений и гидроэнергетики, отметим, что эти важнейшие элементы индустриальной мощи находятся преимущественно к западу от Уральских гор. Правда, существуют залежи угля и железа в Сибири, объем которых точно неизвестен, но, несомненно, составляет значительную величину. По некоторым данным, там также имеются и запасы нефти, которые в случае своей разработки могут иметь большое значение. Безусловно, советское правительство уже предприняло и будет в дальнейшем предпринимать постоянные и напряженные усилия для того, чтобы переместить центр промышленного производства на восток. Пока ему, несомненно, удалось осуществить развитие предприятий и шахт в такой степени, которая дала России возможность обеспечить значительную часть своих огромных потребностей военного времени. Данные по промышленному производству на большой территории между Уралом и Новосибирском остаются неопределенными и неточными, и трудно полностью оценить фактическое и потенциальное значение этого региона. Тем не менее есть уверенность в том, что он уже в существенной мере обеспечивается за счет более плодородных областей на западе и юго-западе, однако следует помнить, что это не будет способствовать поддержанию большой численности населения, занятого в сельском хозяйстве.

Железные и автомобильные дороги, а также авиация, конечно, увеличили мобильность в центре континентальной массы Евразии. Однако нельзя игнорировать тот факт, что с севера, востока, юга и юго-запада это пространство окружено в полном смысле слова серьезнейшими препятствиями для развития мирового транспортного сообщения. Ледяной покров с низкими температурами на протяжении большей части года и высокие горы, имеющие лишь несколько труднопреодолимых перевалов, образуют его границы. Значительная часть территории римленда, которая соприкасается с хартлендом, не имеет развитых путей сообщения. Афганистан, Тибет, Синьцзян и Монголия — это регионы, где нет железных дорог, практически отсутствуют автомобильные дороги и есть только несколько извилистых караванных путей самого примитивного типа. Закон обратного соотношения могущества и расстояния сохраняет свою силу как в границах одного политического образования, так и между политическими образованиями. В ближайшем будущем Центральная Азия, несомненно, будет оставаться регионом с довольно низким силовым потенциалом.

Значение данного региона Маккиндер также определил и с точки зрения местоположения. То обстоятельство, что ядро хартленда располагается в центре континентальной массы Евразии, дает ему преимущества во внутреннем сообщении по сравнению со странами внутреннего полумесяца. Очевидно, что задачи армий, действующих по направлению диаметра круга, будут менее сложными, чем у вооруженных сил, которые должны выполнять свои функции по окружности, опоясывающей тот же регион. В сравнении с внешними направлениями действия британских военно-морских сил, идущими от Великобритании по окружному пути вдоль берегов евразийского римленда, Россия имеет внутренние пути сообщения. Транспортные связи между российским Туркестаном и северо-западом Индии, конечно же, являются внутренними по сравнению с морским путем от Саутгемптона до Карачи.

Следует, однако, отметить, что внутренние пути сообщения функционируют с точки зрения двух опорных пунктов, а не одного. Отношения между центром и окружностью могут легко измениться, если точка, располагающаяся на окружности, в свою очередь, станет центром другого коммуникационного пространства. Таким образом, стратегическое преимущество местоположения хартленда по отношению к Британской империи приобретает смысл только тогда, когда военная сила, которая может быть применена в границах Индии, берет свое начало в Великобритании. В тот момент, когда оборона данных границ либо границ Персии или Китая станет опираться на развитой по местным меркам военный потенциал, изменится вся концепция внутренних и внешних линий связи. Установка на то, что Индия и Китай должны быть защищены британской морской мощью, перестанет отвечать истине, когда результатом индустриального развития этих стран станет их собственная военная сила. В том случае, если силовой потенциал центрально-азиатских районов России не окажется достаточно большим, чтобы уравновесить потенциал регионов римленда, советская мощь будет пребывать в своем прежнем состоянии западнее Уральских гор и не станет оказывать непреодолимое давление на прибрежные территории, расположенные на востоке, юге и юго-западе.

Римленд

Согласно концепции Маккиндера, внутренний полумесяц прибрежных территорий, окружающих хартленд, состоит из трех сегментов: побережье Европы, пустынные земли арабского Среднего Востока и муссонные страны Азии. Первые два региона четко определяются как географические пространства, однако третий из них представляется единым целым только с особой исторической точки зрения, сложившейся в Великобритании. Муссонные страны Азии выглядят как целостный регион в представлениях моряков. Такому восприятию способствуют сходные климатические условия и беспрепятственный доступ к данной территории с позиций морской силы. Эта территория также хорошо защищена от хартленда вереницей барьеров — от Гималаев и Тибета до обширной пустынной и гористой местности Синьцзяна и Монголии. Однако эти горы не превращают находящиеся за ними муссонные территории в единое целое. Горные хребты Бирмы и Индокитая простираются до моря и создают серьезное препятствие для контактов между двумя большими странами. Тот факт, что буддизм пришел из Индии в Китай через Синьцзян и Таиланд, указывает на сложности в поддержании прямых связей между ними. На протяжении всей своей истории эти два центра восточной цивилизации оставались достаточно изолированными друг от друга, и их исключительные контакты носили только культурный и интеллектуальный характер.

В таком случае Индия и побережье Индийского океана попадают в иную геополитическую категорию по отношению к Китаю, и поэтому едва ли будет правильным объединять их под общим названием муссонных стран Азии. Будущее, вероятно, покажет, что могущество этих регионов будет проявляться в двух отдельных частях, сообщающихся между собой лишь через узкую часть Индокитайского полуострова посредством сухопутных или воздушных сил и через Сингапур с точки зрения использования военно-морских сил. Если это так, то азиатское Средиземноморье будет сохранять свою значительную роль в политической стратегии независимого мира Азии в той же мере, в какой оно имело жизненно важное значение в эпоху окружения западной морской силой.

Римленд континентальной массы Евразии следует рассматривать как промежуточный регион, поскольку он расположен между хартлендом и окраинными морями. Он выполняет функцию обширной буферной зоны конфликта между морской и сухопутной силами. Обращая свое внимание на оба направления, он должен действовать подобно амфибии и быть способным защитить себя и на суше, и на море. В прошлом он был вынужден бороться и с сухопутным могуществом хартленда, и с морской мощью оффшорных островов — Великобритании и Японии. И этой двойственной природой обусловлены проблемы его безопасности.

Оффшорные континенты

Юго-восточные и юго-западные берега Старого Света омываются двумя средиземными морями, за которыми располагаются континенты Австралия и Африка. Положение этих двух оффшорных континентов во многом определяется государством, контролирующим европейское и азиатское средиземные моря. Маккиндер в своем анализе определяет огромную пустыню в Африке как континентальную область, недоступную для морской силы, и поэтому называет ее южным хартлендом, сравнимым с северным. Данная концепция, по-видимому, имеет некоторое значение в понимании политической истории Африки до проникновения на этот континент европейцев. Она также имела и определенную обоснованность с точки зрения британско-российского противостояния, пока путь вокруг Старого Света проходил через мыс Доброй Надежды.

После завершения строительства Суэцкого канала такая интерпретация потеряла всякую практическую значимость. Использовать понятие, обозначающее, что область является недоступной для морской силы, не имеет смысла, когда данная область была на деле преобразована как раз для проникновения морской силы. Необходимо также запомнить, что, несмотря ни на какое географическое сходство, которое можно было бы усмотреть в обоих регионах, южный хартленд отличается от северного хартленда в одном ключевом и фундаментальном отношении. У него нет ни собственного политического могущества, ни собственного силового потенциала. Он не является и никогда не был опорой для внешнего давления в сторону полумесяца. Поэтому он не должен присутствовать в общей глобальной картине каким-либо образом по аналогии с северным хартлендом.

Значение обоих оффшорных континентов в мировой политике ограничивается климатическими условиями, которые ставят пределы развитию их производственного потенциала и, как следствие, их силового потенциала. Наибольшая часть территории Африки лежит в тропической зоне и является либо весьма засушливой, либо очень влажной. В любом случае континент, за исключением своей самой южной оконечности, не содержит ресурсов, необходимых для создания политических образований, способных оказывать существенное влияние на остальной мир. Таким же образом пустынные регионы Австралии настолько обширны, что оставшаяся территория не имеет ни соответствующего размера, ни ресурсов, необходимых для формирования могущества мирового значения.

Динамическая модель евразийской политики

Общую картину политических действий на Евразийском континенте Маккиндер определил с позиций давления кочевых народов хартленда вовне на страны римленда. Когда кочевников, странствовавших по степям центральной континентальной низменности, сменила организованная сила Российского государства, сохранилась та же самая картина. Империя стремилась получить выход к морю и обнаружила, что в XIX в. ей заблокировала путь британская морская мощь, распространившая свое влияние по всему побережью Евразии. Положение Британской империи основывалось на окружении евразийской континентальной массы со стороны моря, которое обеспечивалось за счет преобладания силы военного флота на всем протяжении окружного морского пути. Данному положению могло угрожать появление конкурирующей морской силы в прибрежных районах континента или выход на побережье сухопутной мощи России.

Маккиндер был настолько убежден в том, что любой конфликт в Европе должен развиваться по модели противостояния сухопутной и морской силы, что в 1919 г. даже заявил о том, что истинный характер недавно завершившейся войны не был понятен до тех пор, пока Россия не потерпела поражение. Британскую морскую мощь следовало бы рассматривать как вступившую в борьбу с сухопутной силой, которая доминировала над хартлендом. Данная интерпретация воспринимается достаточно тяжело с учетом роли Франции как сухопутной силы, и к тому же было бы странным игнорировать три года сопротивления России на Восточном фронте.

Однако, как и любой добротный геополитический анализ, исследование Маккиндера представляет картину взаимного расположения сил, которое существовало в определенное время и в определенной системе отсчета. Впервые она была разработана в 1904 г., до подписания в 1907 г. англо-русского соглашения об Антанте, и на нее существенно повлиял конфликт прошлого века между Россией и Великобританией. Когда в 1919 г. была опубликована книга Маккиндера «Демократические идеалы и реальность», в ней вновь акцентировалось внимание на концепции неизбежного исторического противостояния между российским сухопутным могуществом и британской морской мощью. Ошибочность такого поверхностного применения теории к истории становится очевидным, когда мы понимаем, что противостояние между этими двумя странами фактически никогда не было неизбежным.

На самом деле в трех величайших военных конфликтах в мире в XIX и XX веках — наполеоновских, Первой мировой и Второй мировой войнах, — Британская и Российская империи выступали вместе против наступления сил римленда во главе с Наполеоном, Вильгельмом II и Гитлером.

Иными словами, в действительности никогда не было простого противостояния между сухопутной и морской мощью. Исторически равновесие всегда достигалось в плане позиционирования отдельных стран римленда вместе с Великобританией против некоторых стран римленда вместе с Россией или же Великобритании вместе с Россией против доминирующей силы римленда. Тезис Маккиндера: «Кто контролирует Восточную Европу, тот контролирует хартленд; кто контролирует хартленд, правит Мировым Островом, а кто правит Мировым Островом, тот правит всем миром», — не соответствует истине. Если для политики с позиции силы в Старом Свете необходим лозунг, то он должен быть таким: «Кто контролирует римленд, тот правит Евразией; кто правит Евразией, тот управляет судьбами мира».

Соединенные Штаты уже дважды вступали в войну в течение тридцати лет, и каждый раз нашей безопасности угрожала вероятность того, что в регионах евразийского римленда будет доминировать единственная сила. К концу 1917 г. успешные действия немцев на востоке против России, которые завершились подписанием 3 марта 1918 г. Брест-Литовского договора, показали, что притязания Германии на установление господства над Атлантическим побережьем, возможно, реализуются. В то же самое время Япония, будучи якобы союзником Великобритании и Соединенных Штатов, также предпринимала попытку добиться установления полного контроля над Дальним Востоком. В январе 1915 г. она начала свою кампанию давления на Китай, предъявив ему «Двадцать одно требование». Позднее, в 1918 г., она приняла участие во вторжении союзных войск в Сибирь и решительно продавливала там свои собственные интересы. Если бы ее не остановили, она могла бы выйти из войны с полным контролем над азиатской частью римленда.

На Вашингтонской конференции 1921–1922 гг. нам удалось добиться от Японии частичного отказа от чрезмерных претензий из числа «Двадцати одного требования», а также ее ухода из Сибири и Шаньдуна. Если обратить внимание на договоры, заключенные в Вашингтоне, а не на Версальский договор, завершивший Первую мировую войну, то можно увидеть, что, победив в этой конкретной силовой борьбе, мы зажали своих противников на относительно небольшой площади. Однако им не потребовалось много времени, чтобы возобновить свою политику экспансии, направленную на установление контроля над римлендом и его огромным силовым потенциалом. Вторая мировая война является продолжением этих усилий, всерьез начатых Японией в 1931 г. и Германией в 1936 г. В момент нынешней максимальной экспансии Германия расширила свое опосредованное влияние до Дакара, а Япония получила контроль над проливом Торреса между Новой Гвинеей и Австралией.

Ход Второй мировой войны со всей определенностью подчеркнул значение равновесия сил в Европе для мира и благосостояния общества. В своей последней версии концепции хартленда Мак-киндер признал преобладающее значение римленда и необходимость сотрудничества Великобритании, России и Соединенных Штатов для предотвращения роста влияния Германии в данном регионе. Он несколько изменил свою концепцию, сдвинув границу хартленда к Енисею и уделив меньшее внимание степным областям Центральной Сибири. Центр советской мощи в настоящее время находится там, где он на самом деле географически сосредоточен, то есть к западу от Урала. Хартленд становится менее значимым, чем римленд, и к тому же сложилось британско-российско-американское сотрудничество континентального и морского могущества, которое будет контролировать европейское побережье и тем самым необходимое соотношение сил в мире.

Альфред Мэхэн[1] США смотрят за пределы своей территории

Существует достаточно свидетельств намечающихся изменений в политике американцев, касающихся их отношений с внешним миром. На протяжении прошлой четверти века основной идеей, утвердившейся в ходе выборов и составившей основу правительственного курса, было сохранение внутреннего рынка для отечественной промышленности. Работодатель и работник в равной степени приучились оценивать предложения всевозможных экономических мер с учетом этой точки зрения, относиться с враждебностью к любым шагам, благоприятствующим вторжению иностранного производителя на их территорию, и, скорее, требовать более жестких мер по недопущению конкурентов, чем примиряться с каким-либо ослаблением уз, связывающих потребителя с ними. В результате неизбежно возникает, как и во всех тех случаях, когда мысль и взгляд сосредоточиваются исключительно на одном направлении, недооценка опасности потерь или, напротив, перспективы выгоды. И хотя имеющиеся в изобилии ресурсы страны позволяли поддерживать высокий уровень экспорта, этим лестным результатом мы были в гораздо большей степени обязаны сверхизобилию природных богатств, чем спросу со стороны других государств на нашу защищенную таможенными тарифами продукцию.

Таким образом, на протяжении жизни чуть ли не целого поколения отрасли американской промышленности были защищены, пока такая практика не обрела силы традиции и не покрылась кольчугой консерватизма. В своих взаимоотношениях эти отрасли промышленности напоминали современный броненосец, оснащенный толстой броней, но имеющие плохие двигатели и пушки, достаточно мощный для обороны, но слабый для наступления. Внутри страны отечественный рынок находится в безопасности, но за пределами страны, за морскими просторами расположены рынки мира, на которые можно проникнуть и которые можно контролировать лишь с помощью энергичной конкуренции, чему не способствует привычка доверять протекционизму.

В основе своей, однако, такой вялый подход, по сути дела, чужд характеру американского народа. Независимо от предпочтения или неприятия протекционизма можно с уверенностью предсказать, что после осознания возможностей выгоды за рубежом американские предприниматели воспользуются ими.

Интересным и важным качеством этого меняющегося отношения является замена взгляда, обращенного исключительно вовнутрь, взглядом, обращенным вовне во имя благополучия страны. Из признания важности далеких рынков и необходимости взаимосвязи с ними наших собственных огромных производственных мощностей логически следует признание связи товаров и рынков, т. е. торговли. Эти три элемента вкупе определяют богатство и величие Великобритании, которые стране обеспечило ее морское могущество. Далее, не уместно ли будет сказать, что, поскольку два элемента торговой цепи — судоходство и рынки — располагаются за пределами наших границ, признание их существования предусматривает такие взаимоотношения Соединенных Штатов с внешним миром, которые радикально отличаются от простой идеи самодостаточности? Нам не придется далеко тянуть эту нить размышлений, прежде чем нас осенит осознание уникального положения Америки, которая смотрит на старые миры Востока и Запада, берега которой омываются океанами, соприкасающимися либо с тем, либо с другим миром, но соприкасающимися оба лишь с одной Америкой.

Одновременно с этими признаками изменения нашей собственной политики во всем мире ощущается беспокойство, что является обстоятельством серьезным, если не зловещим. У нас нет причин проявлять особое внимание к внутреннему положению в Европе, из чего следует, что в случае возникновения там беспорядков это повлияет на нас лишь частично и косвенно. Но великие морские державы проявляют настороженность не только по отношению к своим континентальным соперникам; они питают надежды на расширение своих коммерческих возможностей, на колонии и на влияние в далеких регионах, что даже в условиях нашей сегодняшней сдержанной политики может привести, и уже привело к столкновению с нами.

Нет никаких весомых причин верить в то, что общество вступило в период гарантированного мира за пределами Европы. Беспокойная политическая ситуация, подобная той, которая существуют на Гаити, в Центральной Америке и на многих тихоокеанских островах, особенно на Гавайских островах, в сочетании с военным и коммерческим значением большинства из этих регионов порождает сейчас, как и всегда, опасные бациллы ссор, к которым следует, по меньшей мере, быть готовыми. Нет сомнения в том, что общий настрой государств носит более антивоенный характер, чем это было в прошлом. Не будучи менее эгоистичными и расположенными к захватам, чем наши предшественники, мы более отрицательно относимся к неудобствам и страданиям, связанным с нарушением мира; однако для сохранения этой высоко ценимой передышки и чувства ничем не омрачаемой радости от прибылей, приносимых торговлей, необходимо противостоять противнику на равных по силе условиях. Именно военная готовность противника, а не молчаливое согласие с существующим положением дел сдерживает европейские армии.

В то же время ни санкции международного права, ни законность занятой позиции не могут обеспечить справедливого урегулирования разногласий в условиях, когда политической силе одной стороны противостоит относительная слабость другой. В продолжающемся споре относительно прав на охоту на котиков в Беринговом море, что бы ни думали об убедительности наших аргументов с точки зрения общепризнанных принципов международного права, не вызывает сомнения, что наша претензия paзумна, справедлива и отвечает интересам всего мира. Однако, пытаясь удовлетворить ее, мы столкнулись не только с национальной чувствительностью к покушениям на честь флага, которую мы полностью разделяем, но и с государством, руководствующимся требованиями настоятельной необходимости и исключительно сильным в той сфере, где мы особенно слабы и уязвимы. Великобритания не только располагает могучим военно-морским флотом, тогда как мы имеем лишенное оборонных возможностей побережье огромной протяженности, но к тому же она обладает большим коммерческим и политическим преимуществом, состоящим в том, что ее крупные колонии, и прежде всего Канада, имеют основания считать, что могущество их родины — это именно то, что им необходимо и на что они могут положиться… Эти чувства привязанности и взаимозависимости подкрепляют животворный дух, без которого зарождающиеся планы имперской федерации являются всего лишь механическими приспособлениями. Определенное влияние оказывают они и на такие, вообше-то говоря, несентиментальные соображения, как покупка и продажа, а также торговые отношения.

Исход этого странного и несерьезного на вид, но в действительности важного спора зависит от соображений, отличных от тех, которых он затрагивает; он может убедить нас в необходимости быть настороже в связи со многими скрытыми пока еще опасностями, ожидающими нас в Западном полушарии после открытия канала через Центральноамериканский перешеек. Вообще-то говоря, вполне очевидно, что этот канал, изменив направление торговых путей, будет стимулировать значительным рост коммерческой деятельности и осуществление ее через Карибское море; что этот сейчас относительно пустынный уголок океана станет, подобно Красному морю, важным судоходным путем и вызовет в невиданной ранее степени интерес и надежды морских держав. Любой уголок этою моря обязательно приобретет растущую коммерческую и военную ценность, а сам канал станет стратегическим объектом жизненно важного значения.

Подобно Канадской тихоокеанской железной дороге, он станет связующим звеном между двумя океанами, но если его использование не будет тщательно контролироваться договорами, то канал окажется всецело в руках враждебной стороны, которая в силу своего морского могущества станет контролировать все морское судоходство. В случае войны Соединенные Штаты, несомненно, будут осуществлять руководство Канадской железной дорогой, несмотря на контроперации вражеского военно-морскою флота, направленные против нашего побережья, но столь же несомненно, что Соединенные Штаты окажутся бессильными против любой великой морской державы в попытке контролировать Центральноамериканский канал. С военной точки зрения для Соединенных Штатов, при их сегодняшнем состоянии военной и военно-морской готовности, прокладка канала через перешеек является лишь бедствием. Особую опасность он представляет для Тихоокеанского побережья, причем увеличившаяся уязвимость части нашего побережья отрицательно сказывается и на всей военной ситуации.

Несмотря на значительные преимущества, предоставляемые нашей географической близостью и огромными ресурсами, — другими словами, благодаря нашим природным богатствам, а не нашим разумным действиям — Соединенные Штаты, к сожалению, не готовы не только сегодня, но и в перспективе утвердить свое влияние в зоне Карибского моря и в Центральной Америке в таком масштабе, который был бы соизмерим с масштабом их заинтересованности. У нас нет военно-морского флота, но что гораздо хуже — мы и не хотим иметь военно-морской флот, который мог бы сыграть важную роль в любом споре с теми государствами, интересы которых окажутся противоположными нашим. Мы не располагаем, да и не проявляем желания располагать, возможностями обороны нашею побережья, что освободило бы наш военно-морской флот для операций на море. Мы не имеем баз в глубине или на границах стран Карибского ассейна. Многие другие державы имеют такие базы и не только обладают значительными географическими преимуществами для контроля за ситуацией на море, но и получают дополнительную помощь от оборонных сооружений, что делает их флот практически непобедимым. Мы же в районе Мексиканского залива не имеем даже намека на военно-морскую верфь, которая могла бы служить базой для наших военных операций.

При оценке степени нашей военной готовности было бы вполне разумным и законным принимать во внимание большую отдаленность основных военно-морских и военных держав от наших берегов и, соответственно, трудность ведения операций на чрезвычайно далеком расстоянии. Столь же уместно было бы при формулировании нашей политики принимать во внимание зависть европейских государств и проистекающее из нее нежелание враждовать со столь сильным народом, как наш. а также их страх перед нашей возможной местью. Кроме того, они могут выделить лишь небольшую часть своих военных сил для переброски на наши берега, рискуя потерей престижа в европейских структурах. Говоря по правде, отправной точкой для расчетов мощности нашего собственного военно-морского флота является тщательное определение мощи, которую Великобритания или Франция сможет выделить для проведения операций против нашего побережья, сохраняя при этом свою способность к обороне, не ослабляя своих европейских позиций и не оголяя неразумно свои колонии и торговлю.

Поэтому, несмотря на фигурирующие в документах… несомненные преимущества нашего положения в Западном полушарии и невыгодные условия, в которых придется действовать враждебно настроенному европейскому государству, было бы глупостью считать их достаточными для нашей безопасности. На весы следует бросить нечто большее, дабы они склонились в пользу нашей мощи. Все вышеизложенное представляет собой лишь оборонительные условия, и к тому же они носят субъективный характер. Пусть наше побережье находится на большом расстоянии от Европы, но ею можно достичь, и даже будучи не подготовленным к обороне, оно сможет хотя бы на короткое время задержать силы, брошенные против нас. В условиях возможного наступления трехмесячного мирного периода в Европе ни одна морская держава не побоится подкрепить свои требования направлением к нашим берегам нескольких кораблей, с которыми она никогда не решилась бы расстаться на год.

Тем не менее, если бы наши морские границы были бы столь же надежны, сколь слабы они сейчас, пассивная самооборона, независимо от того, осуществляется ли она в торговле или в войне, является всего лишь проявлением слабости нашей политики в условиях, когда наш мир продолжает быть миром борьбы и превратностей судьбы. Повсюду нас окружает вражда; фразы «борьба за жизнь», «гонка, где ставкой является жизнь» настолько знакомы нам, что мы не чувствуем их значимости до тех пор, пока не задумываемся о них. Государства повсюду ополчаются против государств, и наше собственное государство поступает так же, как и другие.

Наша самоизоляция в разделе рынков, снижение нашего интереса к вопросам судоходства в последние тридцать лет связаны только с отдаленностью нашего континента от остальной части мира.

После прокладки канала через перешеек эта изоляция окончится, а с ней исчезнет и безразличие к нам иностранных государств. Откуда и куда бы они отныне ни плыли, для прохода через Карибское море все суда будут пользоваться каналом. Какое бы влияние ни оказывали тысячи связанных с судоходством потребностей на благополучие прилегающих к каналу континента и островов, вокруг такого центра торговли сосредоточатся крупные коммерческие и политические интересы. В целях защиты и развития своих интересов каждое государство будет искать точки опоры и инструменты влияния в том регионе, где Соединенные Штаты всегда ревностно следили за вмешательством в их дела европейских держав. Истинная ценность доктрины Монро понимается большинством американцев весьма поверхностно, но влияние знакомой фразы способствовало развитию национальной ранимости, удар по которой является более частым поводом к войне, чем сугубо материальные интересы. Исход споров, вызванных такими чувствами, не будет определяться умиротворяющим влиянием морального авторитета международного права с его общепризнанными принципами, поскольку спорными пунктами будут вопросы политики, интереса, а не уступленного права.

Франция и Великобритания уже усиливают военную мощь своих портов, что не вызывается существующей необходимостью. Они смотрят в ближайшее будущее. Среди островов и в континентальной части существует много пунктов, имеющих важное значение, но принадлежащих сегодня слабым или нестабильным государствам. Готовы ли Соединенные Штаты видеть, как они окажутся проданными могущественному сопернику? Но к какому праву они прибегнут, не соглашаясь на такую передачу? Они могут сослаться лишь на свою разумную политику, подкрепленную своей военной мощью.

Независимо от того, поступят они в действительности так или нет, американцы сейчас должны начать смотреть за пределы своей территории. Развивающееся в стране производство требует этого.

Карл ШмиттНомос Земли

Море против земли

Давно и прочно в человеческом толковании истории укоренился взгляд, согласно которому противоречие морских и сухопутных держав — это мотор и главное содержание всемирной истории. Войны между Афинами и Спартой, Карфагеном и Римом являются знаменитыми примерами из классической истории. В позднем Средневековье республика Венеция играла свою великую игру между тогдашними тронами и державами. Самый известный французский специалист по военной науке, адмирал Castex, основывает все свое учение на формуле: la mer contre la terre. Популярные сравнения изображают борьбу кита с медведем, мифические образы повествуют о большой рыбе, Левиафане, и его борьбе с большим сухопутным зверем, Бегемотом, Быком или Слоном. Еврейские каббалисты Средневековья — среди них познавший мир Абраванель — сделали важное дополнение к этим изображениям, — они говорили, что оба великих зверя убивают друг друга, евреи же наблюдают за этой битвой и едят мясо убитых животных.

В этот контекст часто помещают и войны Англии против держав европейского континента, против Испании, Франции и Германии. Конечно, здесь существует много параллелей. Но в большинстве случаев при этом не обращается внимания на нечто существенное. Это поворот, который английская политика совершила в 16–17 веках и который в своей сердцевине означает нечто особенное и неповторимое. Содержанием этого поворота не является просто политическое решение сконцентрировать все силы на море. Поворот, совершенный тогда Англией, был скорее в собственном смысле слова стихийным, элементарным поворотом от суши к морю и изменением и преобразованием сущности и субстанции самого английского острова.

Есть много островов, и, употребляя общее географическое понятие, мы еще ничего не объясняем. Сицилия также остров, как и Крит или Ява или Япония. С островным положением может соединяться изобилие противоречивых судеб и процессов. Французский писатель мифологизировал жизнь Наполеона с точки зрения острова: он корсиканец, воевал с Англией, был сослан на Эльбу и умер на острове Святой Елены. Сама Англия была островом на протяжении тысяч лет, и при Юлии Цезаре, и при Альфреде Великом, во времена Ричарда Львиное Сердце и во времена Орлеанской Девы. В чем же заключается сущность вопроса и существенное своеобразие внутри такого рода изобилия исторических возможностей? В противоположности стихий, или элементов моря и земли; в том, что можно рассматривать остров в противоположных аспектах обеих этих стихий, а именно или как отколовшуюся от суши часть земли или как принадлежащую морю часть моря.

В общем и целом наша фантазия целиком определяется сушей. По крайней мере, в своем мышлении и языке человек — сын земли. Планету, на которой он обитает, он с большой очевидностью именует «Земля». Когда мы образовываем свои понятия, мы большей частью неосознанно стоим на суше и смотрим на море со стороны земли. Корабль в океане — это «плавающая часть государственной территории», военное судно — это «плавающая крепость». Остров представляется нам территорией, окруженной морем словно рвом. Мы говорим «морские дороги», что является довольно наивным перенесением сухопутных дорог на совершенно иную стихию, совершенно другой элемент, в то время как мы, например, говорим уже не о воздушных дорогах, а о воздушных линиях. Другая возможность — рассматривать сушу и отношения на земле с точки зрения моря — редко осознается нами, хотя именно море покрывает большую часть поверхности нашей планеты. С точки зрения моря не море является частью земли, но земля — это часть моря, и нужно было бы говорить не о картине земли, а о картине моря. Это звучит странно, но может послужить нам в том, чтобы понять возможность, которая стала политической действительностью. Ибо народ может переместить свою общую экзистенцию в стихию моря, породниться с морем.

Англия в период правления королевы Елизаветы таким образом сделала выбор против суши и в пользу моря. Не принятое после долгого лавирования и колебаний решение в пользу католицизма или протестантизма или решение в пользу абсолютизма или парламентаризма, но это в истинном смысле слова элементарное решение в пользу моря является внутренней сердцевиной тогдашнего исторического свершения. Этот процесс нельзя сравнить ни с одним прежним событием всемирной истории, поскольку он был составной частью планетарной революции пространства и пришелся на ту эпоху, когда народы Европы начали извлекать практические выводы из факта вновь открытого мира для нового распределения и нового порядка планеты. Нельзя представлять себе это решение Англии в пользу моря как планомерное действие одного или многих отдельных людей.

Носителями элементарного, стихийного поворота были новые, раскрепощенные из народной силы тогдашних Франции, Голландии и Англии, ринувшиеся на борьбу с католической мировой державой Испанией энергии, которые, в конце концов, все слились в Англии и все достижения которых Англия унаследовала. Деяние осуществили каперы, частные люди, корсары, пираты, морские нищие, флибустьеры и как там еще именуются все эти пестрые образы этой удивительной эпохи. Они были действительно тем, кем себя сами именовали: Privateers (частные, приватные люди), и они действовали приватно, на собственный страх и риск в самом опасном смысле слова. Английское правительство более ста лет по положению дела использовало их, воздавало им почести, наделяло высокими должностями и возводило в рыцарское сословие или же отказывало им в поддержке, арестовывало и вешало их.

В любом случае они были политически чем-то другим, чем опустившийся до простого криминала морской разбойник следующего 18 века, которого еще прославляет лишь ни о чем не подозревающий романтизм. Это те, кто, по словам английского издателя «Истории пиратства», сделали Англию из бедной страны богатой страной, кто подавили самого опасного врага Англии и — что английский автор ясно подчеркивает как самое важное — вывели «расу выносливых и твердых моряков», без которых английская мировая империя не могла бы ни возникнуть, ни устоять. Но важнейший результат их деяний для нас не богатство Англии и ее заокеанской империи, но сущностное изменение английского острова. Он становится теперь не отколовшейся частью европейской суши, а частью мирового океана.

Отныне больше нельзя рассматривать этот остров как часть европейского континента. Он расторгнул свой брак с континентом и заключил новый брак с океаном. Если мне будет позволено так выразиться, теперь он поднимает якорь и отдаляется от берега. Из части земли он становится кораблем или даже рыбой. «Дети льва превратятся в морских рыб», — как говорится в одном средневековом пророчестве; мифический образ огромного кита, Левиафана, становится реальностью, а именно совсем иначе, чем его сконструировал теоретик государства Гоббс в своей книге о Левиафане. Гоббс именует Левиафаном государство. В действительности Англия вследствие своего решения в пользу стихии моря как раз стала не государством. Государство осуществилось на европейском континенте, в то время как море стало свободным от государств, не стало государственной территорией. Море и земля находятся теперь рядом друг с другом как два отдельных мира почти без связей. И страны Европы представляются англичанину только в аспекте моря. Что такое Испания? — спрашивает Эдмунд Берк и дает такой ответ, которого не могла бы изобрести ни одна фантазия континентального европейца: Испания — это выброшенная на побережье Европы рыба-кит.

Последняя последовательность превращения в существо моря — это возможность исхода за океан, точнее, поскольку и «исход» уже является представлением, образованным с точки зрения суши, способность в случае необходимости отплыть в другую часть света. Сегодня эта возможность ощутима. Но эта мысль возникла впервые не в годы войны 1939–1941 в Англии, пусть она конечно только в отчаянии современного положения войны обрела практическое значение и привлекает всеобщий интерес. О возможности просто переместить метрополию и правительство всей империи, говорили уже давно. Почти сто лет тому назад, в 1847 году, Дизраэли — Абраванель 19 века — сказал в своем романе «Танкред»: «Пусть английская королева снарядит большой флот; пусть она возьмет с собой всю свою свиту и все правящее сословие и перенесет свою имперскую резиденцию из Лондона в Дели. Там она найдет огромную готовую империю, первоклассную армию и большие постоянные доходы».

Мы можем ожидать этого без опасений. Развитие техники, новые орудия войны на море и покорение воздушного пространства создали совсем новое общее положение. Ситуация 16 и 17 веков, когда Англия могла сыграть свою свадьбу с морем и обосновать свое мировое господство в отношении европейского континента, давно преодолена. Море больше не является элементом, стихией, но оно стало пространством, как и воздух стал пространством человеческой активности и осуществления господства. Современная революция пространства значительнее и глубже чем революция пространства 16 и 17 веков. Поэтому она также глубоко изменит возникшее в прежнем планетарном перевороте и обоснованное в нем распределение земли. Новые силы проведут в жизнь новый порядок, который будет охватывать не только сушу и море, континенты и океаны, новые силы покорения пространства включат и воздушное пространство в сферу человеческого порядка. Тем самым время Левиафана, то есть отрезка истории господства, направленного против земли, возведенного на стихии моря, закончилось. Скоро это станет историческим воспоминанием, только лишь эпизодом великой истории народов. И мы будем рассказывать нашим внукам предание о мировой империи Левиафана.

Новый номос Земли

Речь идет о номосе Земли. Это значит: я рассматриваю Землю — небесное тело, на котором мы живем — как Целое. Рассматриваю, не просто как глобус, но пытаюсь найти ее глобальное распределение и присущей ей порядок. Греческое слово «номос», которое будем использовать для обозначения этого распределения и основополагающего порядка, происходит от греческого глагола Nemein. Nemein — это то же самое, что и немецкое слово: Nehmen (брать). Итак, слово «номос» означает во-первых: взятие, захват. Во-вторых, оно означает: деление и распределение захваченного, и в-третьих: использование, обработка и эксплуатация полученного при разделе. Иначе говоря, производство и потребление. Захват, распределение, использование являются прасобытиями человеческой истории — тремя актами изначальной драмы. Каждый из этих трех актов имеет собственную структуру и свой способ. К примеру, разделу предшествует измерение, подсчет и взвешивание того, что необходимо разделить. Пророческие слова: исчислено, взвешено, разделено — «мене, текел, упарсин» в 5 главе книги пророка Даниила — относятся ко второму акту трехактной изначальной драмы: номос Земли.

Всегда существовал некий номос Земли. Во все времена люди захватывали, делили и обрабатывали Землю. Но до эпохи великих открытий, то есть до XVI века нашей эры, люди не имели глобального представления о небесном теле, на котором жили. Правда, они имели мифический образ Неба и Земли, суши и моря, но Земля еще не была измерена как глобус, и люди еще не отваживались выходить в великие океаны. Их мир был чисто земным. Каждый могущественный народ считал себя центром Земли и считал свою область господства обителью мира, вне которой царили война, варварство и хаос. Это означало на практике, что они могли с чистой совестью покорять и захватывать добычу до тех пор, пока не сталкивались с границей. Тогда они сооружали пограничный вал, лимес или китайскую стену. Или считали Геркулесовы столпы и океан завершением мира. Они понимали под обитаемой Землей — по-гречески ойкуменой — только собственную империю. Это был номос Земли на первой стадии, когда люди еще не обладали глобальным представлением о своей планете. В ту эпоху, когда великие мировые океаны были еще не доступны для человеческой власти.

Этот первый номос Земли был разрушен примерно 500 лет назад, когда покорились великие мировые океаны. Землю обошли под парусами, была открыта Америка. Совсем новый, до тех пор совершенно неизвестный континент, о котором даже не подозревали. Из таких открытий земли и моря возник второй номос Земли. Открываемых не спрашивали. Ведь открытия всегда делаются без визы открываемых. Открывателями были европейские народы, которые захватывали планету, делили ее между собой и использовали ее. Так случилось, что этот второй номос стал европоцентричным. Вновь открытый континент Америка сначала использовался в форме колоний. Массы азиатской суши нельзя было захватывать таким же образом. Здесь европоцентристская структура номоса проявлялась только отчасти как открытый захват земли, а, в остальном, — она проявлялась в форме протекторатов. Например, договоров аренды земли, торговых договоров и сфер интересов. Короче говоря, в более эластичных формах использования. Африку европейские державы-захватчики земель распределили между собой только в Х1Х веке.

Особенность этого второго номоса Земли заключалась, во-первых, в его европейской структуре. И во-вторых в том, что он — в отличие от первой (еще мифической картины мира!) — охватывал и океаны.

Итак, новый порядок уже был глобальным, но он еще различал сушу и море. Твердая суша была поделена на территории государств, колонии, протектораты и сферы интересов. Напротив, море было свободным. Оно должно было оставаться открытым: без разделяющих границ для всех государств в целях свободной эксплуатации (рыболовство, добыча соли, добыча жемчуга и т. д.) и в целях свободного использования (мирное мореплавание и ведение войны). Решающим здесь было конечно то, что и свободное ведение войны было составляющим свободы моря. Поэтому самая сильная морская держава захватила океаны мира. К великому захвату земли добавилось великое овладение морем. Англия последовательно победила всех своих европейских соперников на море: Испанию, Голландию, Францию и Германию.

Европоцентристский номос Земли существовал вплоть до Первой Мировой войны 1914–1918 годов. Он основывался на двойном равновесии. Во-первых, на равновесии Земли и Моря. Англия одна овладела морем и не допускала никакого равновесия морских держав. Напротив, на европейском континенте царило равновесие, которое не терпело никакой гегемонии сухопутной державы. Его гарантом была морская держава Англия. Равновесие земли и моря образовало основу, на которой земля опять же была сбалансирована следующим особенным равновесием.

Земля и Море были здесь целиком различными порядками. Имелось международное право суши и отличное от него международное право моря. Сухопутная война была в международно-правовом отношении чем-то совершенно иным, чем война на море. В войне на суше в качестве врага была значима только вражеская армия, но не гражданское население. Война на суше разыгрывалась не между народами, но только между армиями европейских государств. Частная собственность гражданского населения не была трофеем в международно-правовом смысле. Война на море была торговой войной. В ней врагом был каждый, кто торговал с противником. Частная собственность граждан воюющего государства и даже частная собственность нейтралов, ведущих с ним торговлю, была законной добычей в соответствии с правом блокады и призового права. Земля и море противостоят здесь друг другу с целиком различными понятиями о войне, враге и о трофеях как два раздельных мира.

Этот европоцентристский номос Земли был разрушен вследствие Первой Мировой войны 1914–1918 годов. Сегодня Земля — небесное тело, на котором мы живем — распадается на две части, на восточную и западную половины, которые вражески противостоят друг другу в холодной и по случаю и горячей войне. Таково сегодняшнее разделение Земли. Восток и Запад вначале являются только географическими понятиями. Кроме того, они непостоянны и неопределенны для нашего земного шара. У земного шара два полюса — Северный полюс и Южный полюс. Но нет Восточного и Западного полюсов. Америка является Западом по отношению к Европе; по отношению к Америке Западом являются Китай и Россия; по отношению к Китаю и России Западом опять же является Европа. Итак, чисто географически здесь не найти ни надежной границы, ни объяснения вражеской противоположности.

Но за чисто географической противоположностью становится видимой более глубокая, фундаментальная противоположность. Достаточно взглянуть на глобус, чтобы увидеть первопричину конфликта. То, что мы сегодня именуем Востоком, является огромной массой твердой суши. Напротив, гигантские поверхности западной половины Земли покрыты великими мировыми океанами, Атлантическим и Тихим. Поэтому за противоположностью Востока и Запада стоит более глубокая противоположность континентального и морского миров. Противоположность стихий или элементов Земли и Моря.

В мгновения высшего напряжения история человечества усиливается до чистой противоположности элементов. Для такого всемирно-исторического момента великий немецкий поэт сочинил поразительные стихи. Это было летом 1812 года, когда Наполеон — Император французов — был на вершине своей военной и политической власти. Он напал на Россию и уже маршировал к Москве. Тогда Гете сочинил панегирик, в котором он говорит о Наполеоне следующее:

Там, где размышляют сумерки столетий,

Он рассеивает их светом духовного света.

Все ничтожное исчезло,

Только море и земля имеют здесь вес.

Гете был на стороне Наполеона и выразил надежду, что благодаря власти и мудрости Наполеона Англия будет побеждена и твердая суша опять «вступит во все свои права». Мы знаем, что Наполеона победила не Англия, но сухопутные державы Россия, Австрия и Пруссия. В этом обнаруживается то, что номос Земли основывался тогда еще на равновесии земли и моря.

Как обстоят дела сегодня? Сегодня уничтожено прежнее, основанное на разделении земли и моря равновесие. Развитие современной техники лишило море его характера стихии. Добавилось новое, третье измерение, воздушное пространство, как силовое поле человеческой власти и деятельности. Многие уже сегодня верят, что вся Земля, наша планета, является сегодня только лишь аэродромом и посадочной площадкой: месторождением сырья и авианосцем для космических полетов. Это правда выглядит пока еще фантастично, но это показывает, с какой силой сегодня встает вопрос о новом номосе Земли.

Что могло бы быть формой этого нового номоса? Здесь различимы три возможности.

Первой и по-видимости самой простой возможностью было бы то, что один из обоих партнеров сегодняшней всемирной противоположности победит другого. Сегодняшний дуализм Востока и Запада был бы тогда только последней стадией перехода к окончательному, закрытому единству мира. Являясь последним раундом, так сказать, финишным рывком в страшном сражении за новый номос Земли. Победитель был бы тогда единственным господином мира. Он стал бы захватывать, делить и использовать всю землю — сушу, море и воздух в соответствии со своими планами и идеями.

Широко распространенный в обществе, чисто технический образ мысли не может сегодня представить себе никакой иной возможности. Для него Земля стала уже настолько мала, что ее без труда можно обозреть и взять в руки. Закрытое единство мира, по-видимости, почти автоматически или само собой объясняется действием средств современной техники.

Но сколь бы чудовищным не было действие современных технических средств, они не могут без остатка уничтожить ни природу человека, ни власть земли и моря, не уничтожив в то же время сами себя. Факт современных технических средств не должен ни приводить нас в упоение, ни доводить до отчаяния. Нам не нужно отказываться от нашего человеческого разума. Но мы не должны прекращать рационально взвешивать все возможности нового номоса Земли.

Вторая возможность состояла бы в том, что делается попытка удержать структуру равновесия прежнего номоса. И продолжить это удержание современным образом, приспособленным к сегодняшним техническим средствам и измерениям. Это означало бы, что известное из истории морское владычество Англии усилилось бы до соединения морского и воздушного господства. Здесь, правда, следует говорить не о маленькой островной Англии, а нужно учитывать только Соединенные Штаты Америки. Они являются, так сказать, самым большим островом, который мог бы держать и обеспечивать равновесие прочего мира.

Третья возможность основана также на идее равновесия. Но не того равновесия, которое держится и контролируется комбинацией глобального морского и воздушного господства, осуществляющей мировую гегемонию. Может быть так, что образуются многие самостоятельные большие пространства или блоки, которые осуществят между собой равновесие и тем самым установят новый порядок Земли.

Если глобальную картину этих трех возможностей осознают все, то и этого было бы уже очень много для понимания будущего. Ибо большинство наблюдателей этой страшной проблемы слепо требуют единственного господина мира. Правда, это требование исходит от примитивной простоты, но это не должно загораживать взгляд на другие возможности. Вторая возможность — продолжение прежней структуры равновесия, осуществляющей гегемонию, — имеет на своей стороне большие шансы в виде унаследованной традиции и привычек. Третья возможность — равновесие многих самостоятельных больших пространств — рациональна, если большие пространства осмысленно разграничены и гомогенны в себе.

Безудержно образуется новый номос нашей планеты. Многие видят в этом лишь смерть и разрушение. Некоторые думают, что переживают конец света. В действительности мы переживаем только конец прежнего соотношения Земли и Моря. Старый номос, конечно, уходит. И с ним уходит целая система традиционных мер, понятий и привычек. Но грядущее не является, поэтому, только отсутствием меры. Или враждебным номосу Ничто. И в жестоких сражениях старых и новых сил могут возникнуть должные меры и составиться осмысленные пропорции:

И здесь присутствуют и властвуют боги,

Мера их велика.

Понятие политического

Понятие государства предполагает понятие политического. Согласно сегодняшнему словоупотреблению, государство есть политический статус народа, организованного в территориальной замкнутости. Таково предварительное описание, а не определение понятия государства. Но здесь, где речь идет о сущности политического, это определение и не требуется. Государство по смыслу самого слова и по своей исторической явленности есть особого рода состояние народа, именно такое состояние, которое в решающем случае оказывается наиважнейшим, а потому в противоположность многим мыслимым индивидуальным и коллективным статусам это просто статус, статус как таковой. Большего первоначально не скажешь. Оба признака, входящие в это представление, — статус и народ — получают смысл лишь благодаря более широкому признаку, т. е. политическому, и, если неправильно понимается сущность политического, они становятся непонятными.

Редко можно встретить ясное определение политического. По большей части слово это употребляется лишь негативным образом, в противоположность другим понятиям в таких антитезах, как «политика и хозяйство», «политика и мораль», «политика и право», а в праве это опять-таки антитеза «политика и гражданское право» и т. д. Государство тогда оказывается чем-то политическим, а политическое чем-то государственным, и этот круг в определениях явно неудовлетворителен.

В специальной юридической литературе имеется много такого рода описаний политического, которые, однако, коль скоро они не имеют политически-полемического смысла, могут быть поняты, лишь исходя из практически-технического интереса в юридическом или административном разрешении единичных случаев. Такого рода определения, отвечающие потребностям правовой практики, ищут в сущности лишь практическое средство для отграничения различных фактических обстоятельств, выступающих внутри государства в его правовой практике, но целью этих определений не является общая дефиниция политического как такового. Поэтому они обходятся отсылками к государству или государственному, пока государство и государственные учреждения могут приниматься за нечто само собой разумеющееся и прочное. Понятны, а постольку и научно оправданны также и те общие определения понятия политического, которые не содержат в себе ничего, кроме отсылки к «государству», покуда государство действительно есть четкая, однозначно определенная величина и противостоит негосударственным и именно потому «неполитическим» группам и «неполитическим» вопросам, т. е. пока государство обладает монополией на политическое.

Напротив, приравнивание «государственного к политическому» становится неправильным и начинает вводить в заблуждение, чем больше государство и общество начинают пронизывать друг друга; все вопросы, прежде бывшие государственными, становятся общественными, и наоборот: все дела, прежде бывшие «лишь» общественными, становятся государственными, как это необходимым образом происходит при демократически организованном общественном устройстве. Тогда области, прежде «нейтральные» — религия, культура, образование, хозяйство, — перестают быть «нейтральными» (в смысле негосударственными и неполитическими). В качестве полемического контрпонятия против таких нейтрализации и деполитизации важных предметных областей выступает тотальное государство тождественности государства и общества, не безучастное ни к какой предметной области, потенциально всякую предметную область захватывающее. Вследствие этого в нем все, по меньшей мере возможным образом, политично, и отсылка к государству более не в состоянии обосновать специфический различительный признак «политического».

Определить понятие политического можно, лишь обнаружив и установив специфически политические категории. Ведь политическое имеет свои собственные критерии, начинающие своеобразно действовать в противоположность различным, относительно самостоятельным предметным областям человеческого мышления и действования, в особенности в противоположность моральному, эстетическому, экономическому. Поэтому политическое должно заключаться в собственных последних различениях, к которым может быть сведено все в специфическом смысле политическое действование. Согласимся, что в области морального последние различения суть «доброе» и «злое»; в эстетическом — «прекрасное» и «безобразное»; в экономическом — «полезное» и «вредное» или, например, «рентабельное» и «нерентабельное».

Вопрос тогда состоит в том, имеется ли также особое иным различениям, правда, не однородное и не аналогичное, но от них все-таки независимое, самостоятельное и как таковое уже очевидное различение, как простой критерий политического, и в чем оно состоит.

Специфически политическое различение, к которому можно свести политические действия и мотивы, — это различение друга и врага. Оно дает определение понятия через критерий, а не через исчерпывающую дефиницию или сообщение его содержания. Поскольку это различение невыводимо из иных критериев, такое различение применительно к политическому аналогично относительно самостоятельным критериям других противоположностей: доброму и злому в моральном, прекрасному и безобразному в эстетическом и т. д. Во всяком случае оно самостоятельно не в том смысле, что здесь есть подлинно новая предметная область, но в том, что его нельзя ни обосновать посредством какой-либо одной из иных указанных противоположностей или же ряда их, ни свести к ним.

Если противоположность доброго и злого просто, без дальнейших оговорок не тождественна противоположности прекрасного и безобразного или полезного и вредного и ее непозволительно непосредственно редуцировать к таковым, то тем более непозволительно спутывать или смешивать с одной из этих противоположностей противоположность друга и врага. Смысл различения друга и врага состоит в том, чтобы обозначить высшую степень интенсивности соединения или разделения, ассоциации или диссоциации; это различение может существовать теоретически и практически независимо от того, используются ли одновременно все эти моральные, эстетические, экономические или иные различения.

Не нужно, чтобы политический враг был морально зол, не нужно, чтобы он был эстетически безобразен, не должен он непременно оказаться хозяйственным конкурентом, а может быть, даже окажется и выгодно вести с ним дела. Он есть именно иной, чужой, и для существа его довольно и того, что он в особенно интенсивном смысле есть нечто иное и чуждое, так что в экстремальном случае возможны конфликты с ним, которые не могут быть разрешены ни предпринятым заранее установлением всеобщих норм, ни приговором «непричастного» и потому «беспристрастного» третьего.

Возможность правильного познания и понимания, а тем самым и полномочное участие в обсуждении и произнесении суждения даются здесь именно и только экзистенциальным участием и причастностью. Экстремальный конфликтный случай могут уладить между собой лишь сами участники; лишь самостоятельно может каждый из них решить, означает ли в данном конкретном случае инобытие чужого отрицание его собственного рода существования, и потому оно [инобытие чужого] отражается или побеждается, дабы сохранен был свой собственный, бытийственный род жизни.

В психологической реальности легко напрашивается трактовка врага как злого и безобразного, ибо всякое различение и разделение на группы, а более всего, конечно, политическое как самое сильное и самое интенсивное из них привлекает для поддержки все пригодные для этого различения. Это ничего не меняет в самостоятельности таких противоположностей. А отсюда следует и обратное: морально злое, эстетически безобразное или экономически вредное от этого еще не оказываются врагом; морально доброе, эстетически прекрасное и экономически полезное еще не становятся другом в специфическом, т. е. политическом, смысле слова. Бытийственная предметность и самостоятельность политического проявляются уже в этой возможности отделить такого рода специфическую противоположность, как «друг — враг», от других различений и понимать ее как нечто самостоятельное.

Понятия «друг» и «враг» следует брать в их конкретном, экзистенциальном смысле, а не как метафоры или символы; к ним не должны подмешиваться, их не должны ослаблять экономические, моральные и иные представления, и менее всего следует понимать их психологически, в частно-индивидуалистическом смысле, как выражение приватных чувств и тенденций. «Друг» и «враг» — противоположности не нормативные и не «чисто духовные». Либерализм, для которого типична дилемма «дух — экономика» (более подробно рассмотренная ниже в разделе восьмом), попытался растворить врага со стороны торгово-деловой в конкуренте, а со стороны духовной в дискутирующем оппоненте.

Конечно, в сфере экономического врагов нет, а есть лишь конкуренты; в мире, полностью морализованном и этизированном, быть может, уже остались только дискутирующие оппоненты. Все равно, считают ли это предосудительным или нет, усматривают ли атавистический остаток варварских времен в том, что народы реально подразделяются на группы друзей и врагов, или есть надежда, что однажды это различение исчезнет с лица земли; а также независимо от того, хорошо ли и правильно ли (по соображениям воспитательным) выдумывать, будто врагов вообще больше нет, — все это здесь во внимание не принимается.

Здесь речь идет не о фикциях и нормативной значимости, но о бытийственной действительности и реальной возможности этого различения. Можно разделять или не разделять эти надежды и воспитательные устремления; то, что народы группируются по противоположности «друг — враг», что эта противоположность и сегодня действительна и дана как реальная возможность каждому политически существующему народу, — это разумным образом отрицать невозможно.

Итак, враг не конкурент и не противник в общем смысле. Враг также и не частный противник, ненавидимый в силу чувства антипатии. Враг, по меньшей мере эвентуально, т. е. по реальной возможности, — это только борющаяся совокупность людей, противостоящая точно такой же совокупности. Враг есть только публичный враг, ибо все, что соотнесено с такой совокупностью людей, в особенности с целым народом, становится поэтому публичным. Врага в политическом смысле не требуется лично ненавидеть, и лишь в сфере приватного имеет смысл любить «врага своего», т. е. своего противника.

Политическая противоположность — это противоположность самая интенсивная, самая крайняя, и всякая конкретная противоположность есть противоположность политическая тем более, чем больше она приближается к крайней точке, разделению на группы «друг — враг». Внутри государства как организованного политического единства, которое как целое принимает для себя решение о друге и враге, наряду с первичными политическими решениями и под защитой принятого решения возникают многочисленные вторичные понятия о «политическом».

Сначала это происходит при помощи отождествления политического с государственным. Результатом такого отождествления оказывается, например, противопоставление «государственно-политической» позиции партийно-политической или же возможность говорить о политике в сфере религии, о школьной политике, коммунальной политике, социальной политике и т. д. самого государства. Но и здесь для понятия политического конститутивны противоположность и антагонизм внутри государства (разумеется, релятивированные существованием государства как охватывающего все противоположности политического единства).

Наконец, развиваются еще более ослабленные, извращенные до паразитарности и карикатурности виды «политики», в которых от изначального разделения на группы «друг — враг» остается уже лишь какой-то антагонистический момент, находящий свое выражение во всякого рода тактике и практике, конкуренции и интригах и характеризующий как «политику» самые диковинные гешефты и манипуляции. Но то, что отсылка к конкретной противоположности содержит в себе существо политических отношений, выражено в обиходном словоупотреблении даже там, где уже полностью потеряно сознание «серьезного оборота дел».

Повседневным образом это позволяют видеть два легко фиксируемых феномена. Во-первых, все политические понятия, представления и слова имеют полемический смысл; они предполагают конкретную противоположность, привязаны к конкретной ситуации, последнее следствие которой есть (находящее выражение в войне или революции) разделение на группы «друг — враг», и они становятся пустой и призрачной абстракцией, если эта ситуация исчезает. Такие слова, как «государство», «республика», «общество», «класс» и, далее, «суверенитет», «правовое государство», «абсолютизм», «диктатура», «план», «нейтральное государство» или «тотальное государство» и т. д., непонятны, если неизвестно кто in konkreto должен быть поражен, побежден, подвергнут отрицанию и опровергнут посредством именно такого слова.

Преимущественно полемический характер имеет и употребление в речи самого слова «политический», все равно, выставляют ли противника в качестве «неполитического» (т. е. того, кто оторван от жизни, упускает конкретное) или же, напротив, стремятся дисквалифицировать его, донести на него как на «политического», чтобы возвыситься над ним в своей «неполитичности («неполитическое» здесь имеет смысл чисто делового, чисто научного, чисто морального, чисто юридического, чисто эстетического, чисто экономического или сходных оснований полемической чистоты).

Во-вторых, способ выражения, бытующий в актуальной внутригосударственной полемике, часто отождествляет ныне «политическое» с «партийно-политическим»; неизбежная «необъективность» всех политических решений, являющаяся лишь отражением имманентного всякому политическому поведению различения «друг — враг», находит затем выражение в том, как убоги формы, как узки горизонты партийной политики, когда речь идет о замещении должностей, о прибыльных местечках; вырастающее отсюда требование «деполитизации» означает лишь преодоление партийно-политического и т. д.

Приравнивание политического к партийно-политическому возможно, если теряет силу идея охватывающего, релятивирующего все внутриполитические партии и их противоположности политического единства («государства»), и вследствие этого внутригосударственные противоположности обретают большую интенсивность, чем общая внешнеполитическая противоположность другому государству. Если партийно-политические противоположности внутри государства без остатка исчерпывают собой противоположности политические, то тем самым достигается высший предел «внутриполитического» ряда, т. е. внутригосударственное, а не внегосударственное разделение на группы «друг — враг» имеет решающее значение для вооруженного противостояния.

Реальная возможность борьбы, которая должна всегда наличествовать, дабы речь могла вестись о политике, при такого рода «примате внутренней политики» относится, следовательно, уже не к войне между организованными единствами народов (государствами или империями), но к войне гражданской. Ибо понятие «враг» предполагает лежащую в области реального эвентуальность борьбы. Тут надо отрешиться от всех случайных, подверженных историческому развитию изменений в технике ведения войны и изготовления оружия. Война есть вооруженная борьба между организованными политическими единствами, гражданская война — вооруженная борьба внутри некоторого (становящегося, однако, в силу этого проблематическим) организованного единства.

Существенно в понятии оружия то, что речь идет о средстве физического убийства людей. Так же, как и слово «враг», слово «борьба» следует здесь понимать в смысле бытийственной изначальности. Оно означает не конкуренцию, не чисто духовную борьбу-дискуссию, не символическое борение, некоторым образом всегда совершаемое каждым человеком, ибо ведь и вся человеческая жизнь есть борьба и всякий человек — борец. Понятия «друг», «враг» и «борьба» свой реальный смысл получают благодаря тому, что они в особенности соотнесены и сохраняют особую связь с реальной возможностью физического убийства.

Война следует из вражды, ибо эта последняя есть бытийственное отрицание чужого бытия. Война есть только крайняя реализация вражды. Ей не нужно быть чем-то повседневным, чем-то нормальным, но ее и не надо воспринимать как нечто идеальное или желательное, а скорее, она должна оставаться в наличии как реальная возможность, покуда смысл имеет понятие врага.

Итак, дело отнюдь не обстоит таким образом, словно политическое бытие — это не что иное, как кровавая война, а всякое политическое действие — это действие военное и боевое, словно бы всякий народ непрерывно и постоянно был относительно всякого иного народа поставлен перед альтернативой «друг или враг», а политически правильным не могло бы быть именно избежание войны. Даваемая здесь дефиниция политического не является ни беллицистской (от латинского bellum — война), или милитаристской, ни империалистической, ни пацифистской. Она не является и попыткой выставить в качестве социального идеала победоносную войну или удачную революцию, ибо ни война, ни революция не суть ни нечто социальное, ни нечто идеальное.

Поэтому «друг — враг» как критерий различения тоже отнюдь не означает, что определенный народ вечно должен быть другом или врагом определенного другого народа или что нейтральность невозможна или не могла бы иметь политического смысла. Только понятие нейтральности, как и всякое политическое понятие, тоже, в конечном счете, предполагает реальную возможность разделения на группы «друг — враг», а если бы на земле оставался только нейтралитет, то тем самым конец пришел бы не только войне, но и нейтралитету как таковому, равно как и всякой политике, в т. ч. и политике по избежанию войны, которая кончается, как только реальная возможность борьбы отпадает. Главное значение здесь имеет лишь возможность этого решающего случая, действительной борьбы, и решение о том, имеет ли место этот случай или нет.

Исключительность этого случая не отрицает его определяющего характера, но лишь она обосновывает его. Если войны сегодня не столь многочисленны и повседневны, как прежде, то они все-таки настолько же или, быть может, еще больше прибавили в одолевающей мощи, насколько убавили в частоте и обыденности. Случай войны и сегодня — «серьезный оборот дел». Можно сказать, что здесь, как и в других случаях, исключение имеет особое значение, играет решающую роль и обнажает самую суть вещей. Ибо лишь в действительной борьбе сказываются крайние последствия политического разделения на группы друзей и врагов. От этой чрезвычайной возможности жизнь людей получает свое специфически политическое напряжение.

Мир, в котором была бы полностью устранена и исчезла бы возможность такой борьбы, окончательно умиротворенный земной шар, стал бы миром без различения друга и врага и вследствие этого миром без политики. В нем, быть может, имелись бы множество весьма интересных противоположностей и контрастов, всякого рода конкуренция и интриги, но не имела бы смысла никакая противоположность, на основании которой от людей могло бы требоваться самопожертвование и им давались бы полномочия проливать кровь и убивать других людей. И тут для определения понятия «политическое» тоже не важно, желателен ли такого рода мир без политики как идеальное состояние. Феномен «политическое» можно понять лишь через отнесение к реальной возможности разделения на группы друзей и врагов, все равно, что отсюда следует для религиозной, моральной, эстетической, экономической оценки политического.

Война как самое крайнее политическое средство вскрывает лежащую в основе всякого политического представления возможность этого различения друга и врага и потому имеет смысл лишь до тех пор, пока это представление реально наличествует или по меньшей мере реально возможно в человечестве. Напротив, война, которую ведут по «чисто» религиозным, «чисто» моральным, «чисто» юридическим или «чисто» экономическим мотивам, была бы противна смыслу.

Из специфических противоположностей этих областей человеческой жизни невозможно вывести разделение по группам друзей и врагов, а потому и какую-либо войну тоже. Войне не нужно быть ни чем-то благоспасительным, ни чем-то морально добрым, ни чем-то рентабельным; ныне она, вероятно, ничем из этого не является. Этот простой вывод по большей части затуманивается тем, что религиозные, моральные и другие противоположности усиливаются до степени политических и могут вызывать образование боевых групп друзей или врагов, которое имеет определяющее значение. Но если дело доходит до разделения на такие боевые группы, то главная противоположность больше уже не является чисто религиозной, моральной или экономической, она является противоположностью политической. Вопрос затем состоит всегда только в том, наличествует ли такое разделение на группы друзей и врагов как реальная возможность или как действительность или же его нет, независимо от того, какие человеческие мотивы оказались столь сильны, чтобы его вызвать.

Ничто не может избежать неумолимых следствий политического. Если бы враждебность пацифистов войне стала столь сильна, что смогла бы вовлечь их в войну против непацифистов, в некую войну против войны, то тем самым было бы доказано, что она имеет действительно политическую силу, ибо крепка настолько, чтобы группировать людей как друзей и врагов. Если воля воспрепятствовать войне столь сильна, что ей не страшна больше сама война, то, значит, она стала именно политическим мотивом, т. е. она утверждает, пусть даже лишь как вероятную возможность, войну и даже смысл войны.

В настоящее время это кажется самым перспективным способом оправдания войны. Война тогда разыгрывается в форме «последней окончательной войны человечества». Такие войны — это войны по необходимости, особенно интенсивные и бесчеловечные, ибо они, выходя за пределы политического, должны одновременно умалять врага в категориях моральных и иных и делать его бесчеловечным чудовищем, которое должно быть не только отогнано, но и окончательно уничтожено, т. е. не является более только подлежащим водворению обратно в свои пределы врагом. Но в возможности таких войн особенно явственно сказывается то, что сегодня война как возможность еще вполне реальна, а только об этом и идет речь при различении друга и врага и познании политического.

Всякая противоположность — религиозная, моральная, экономическая или этническая — превращается в противоположность политическую, если она достаточно сильна для того, чтобы эффективно разделять людей на группы друзей и врагов. Политическое заключено не в самой борьбе, которая опять-таки имеет свои собственные технические, психологические и военные законы, но, как сказано, в определяемом этой реальной возможностью поведении, в ясном познании определяемой ею собственной ситуации и в задаче правильно различать друга и врага. Религиозное сообщество, которое как таковое ведет войны, будь то против членов другого религиозного сообщества, будь то иные, есть — помимо того, что оно является сообществом религиозным — некое политическое единство.

Оно является политической величиной даже тогда, когда лишь в негативном смысле имеет возможность влиять на этот чрезвычайно важный процесс, когда в состоянии препятствовать войнам путем запрета для своих членов, т. е. решающим образом отрицать качества врага за противником. То же самое относится к базирующемуся на экономическом фундаменте объединению людей, например промышленному концерну или профсоюзу. Так же и «класс» в марксистском смысле слова перестает быть чем-то чисто экономическим и становится величиной политической, если достигает этой критической точки, т. е. принимает всерьез классовую «борьбу», рассматривает классового противника как действительного врага и борется против него, будь то, как государство против государства, будь то внутри государства, в гражданской войне. Тогда действительная борьба необходимым образом разыгрывается уже не по экономическим законам, но наряду с методами борьбы в узком, техническом смысле имеет свою политическую необходимость и ориентацию, коалиции, компромиссы и т. д.

Если внутри некоего государства пролетариат добивается для себя политической власти, то возникает именно пролетарское государство, которое является политическим образованием в не меньшей мере, чем национальное государство, государство священников, торговцев или солдат, государство чиновников или какая-либо иная категория политического единства. Если по противоположности пролетариев и буржуа удается разделить на группы друзей и врагов все человечество в государствах пролетариев и государствах капиталистов, а все иные разделения на группы друзей и врагов тут исчезнут, то явит себя вся та реальность политического, какую обретают все эти первоначально якобы чисто экономические понятия. Если политической мощи класса или иной группы внутри некоторого народа хватает лишь на то, чтобы воспрепятствовать всякой войне, какую следовало бы вести вовне, но нет способности или воли самим взять государственную власть, самостоятельно различать друга и врага и в случае необходимости вести войну, тогда политическое единство разрушено.

Политическое может извлекать свою силу из различных сфер человеческой жизни, из религиозных, экономических, моральных и иных противоположностей; политическое не означает никакой собственной предметной области, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными (в этническом или в культурном смысле), хозяйственными или же мотивами иного рода, и в разные периоды они влекут за собой разные соединения и разъединения. Реальное разделение на группы друзей и врагов бытийственно столь сильно и имеет столь определяющее значение, что неполитическая противоположность в тот самый момент, когда она вызывает такое группирование, отодвигает на задний план свои предшествующие критерии и мотивы: «чисто» религиозные, «чисто» хозяйственные, «чисто» культурные — и оказывается в подчинении у совершенно новых, своеобразных и, с точки зрения этого исходного пункта (т. е. «чисто» религиозного, «чисто» хозяйственного или иного), часто весьма непоследовательных и «иррациональных» условий и выводов отныне уже политической ситуации.

Во всяком случае, группирование, ориентирующееся на серьезный оборот дел, является политическим всегда. И потому оно всегда есть наиважнейшее разделение людей на группы, а потому и политическое единство, если оно вообще наличествует, есть наиважнейшее «суверенное» единство в том смысле, что по самому понятию именно ему всегда необходимым образом должно принадлежать решение относительно самого важного случая, даже если он исключительный.

Здесь весьма уместно слово «суверенитет», равно как и слово «единство». Оба они отнюдь не означают, что каждая частность существования всякого человека, принадлежащего к некоему политическому единству, должна была бы определяться исходя из политического и, находиться под его командованием или же что некая централистская система должна была бы уничтожить всякую иную организацию или корпорацию. Может быть так, что хозяйственные соображения окажутся сильнее всего, что желает правительство якобы экономически нейтрального государства; в религиозных убеждениях власть якобы конфессионально нейтрального государства равным образом легко обнаруживает свои пределы. Речь же всегда идет о случае конфликта.

Если противодействующие хозяйственные, культурные или религиозные силы столь могущественны, что принимают решение о серьезном обороте дел исходя из своих специфических критериев, то именно тут они и стали новой субстанцией политического единства. Если они недостаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, решение о которой принято вопреки их интересам и принципам, то обнаруживается, что критической точки политического они не достигли. Если они достаточно могущественны, чтобы предотвратить войну, желательную их государственному руководству, но противоречащую их интересам или принципам, однако недостаточно могущественны, чтобы самостоятельно, по своим критериям и по своему решению назначать войну, то в этом случае никакой единой политической величины в наличии больше нет.

Как бы то ни было, вследствие ориентации на возможность серьезного оборота дел, т. е. действительной борьбы против действительного врага, политическое единство необходимо либо является главенствующим для разделения на группы друзей или врагов единством и в этом (а не в каком-либо абсолютистском) смысле оказывается суверенным, либо же его вообще нет.

Государству как сущностно политическому единству принадлежит jus belli, т. е. реальная возможность в некоем данном случае в силу собственного решения определить врага и бороться с врагом. Какими техническими средствами ведется борьба, какая существует организация войска, сколь велики виды на победу в войне, здесь безразлично, покуда политически единый народ готов бороться за свое существование и свою независимость, причем он в силу собственного решения определяет, в чем состоит его независимость и свобода. Развитие военной техники ведет, кажется, к тому, что остаются еще, может быть, лишь немногие государства, промышленная мощь которых позволяет им вести войну, в то время как малые и более слабые государства добровольно или вынужденно отказываются от jus belli, если им не удается посредством правильной политики заключения союзов сохранить свою самостоятельность. Это развитие отнюдь не доказывает, что война, государство и политика вообще закончились. Каждое из многочисленных изменений и переворотов в человеческой истории и развитии порождало новые формы и новые измерения политического разделения на группы, уничтожало существовавшие ранее политические образования, вызывало войны внешние и войны гражданские и то умножало, то уменьшало число организованных политических единств.

Государство как наиважнейшее политическое единство сконцентрировало у себя невероятные полномочия: возможность вести войну и тем самым открыто распоряжаться жизнью людей. Ибо jus belli содержит в себе такое полномочие; оно означает двойную возможность: возможность требовать от тех, кто принадлежит к собственному народу, готовности к смерти и готовности к убийству, и возможность убивать людей, стоящих на стороне врага. Но эффект, производимый нормальным государством, состоит, прежде всего, в том, чтобы ввести полное умиротворение внутри государства и принадлежащей ему территории, установить «спокойствие, безопасность и порядок» и тем самым создать нормальную ситуацию, являющуюся предпосылкой того, что правовые нормы вообще могут быть значимы, ибо всякая норма предполагает нормальную ситуацию и никакая норма не может быть значима в совершенно ненормальной применительно к ней ситуации.

В критических ситуациях эта необходимость внутригосударственного умиротворения ведет к тому, что государство как политическое единство совершенно самовластно, покуда оно существует, определяет и «внутреннего врага». Это в зависимости от поведения того, кто объявлен врагом, является знаком гражданской войны, т. е. разрушения государства как некоего в себе умиротворенного, территориально в себе замкнутого и непроницаемого для чужих, организованного политического единства. Через гражданскую войну решается затем дальнейшая судьба этого единства. К конституционному, гражданскому, правовому государству это относится в не меньшей степени, чем к любому другому государству, а пожалуй, даже считается тут еще более несомненным, несмотря на все ограничения, налагаемые конституционным законом на государство.

В экономически функционирующем обществе достаточно средств, чтобы выставить за пределы своего кругооборота и ненасильственным, «мирным» образом обезвредить побежденного, неудачника в экономической конкуренции или даже «нарушителя спокойствия», говоря конкретно, уморить его голодом, если он не подчиняется добровольно; в чисто культурной, или цивилизационной, общественной системе не будет недостатка в «социальных показаниях», чтобы избавить себя от нежелательных угроз или нежелательного прироста.

Но никакая программа, никакой идеал, никакая норма и никакая целесообразность не присвоят права распоряжения физической жизнью других людей. Всерьез требовать от людей, чтобы они убивали людей и были готовы умирать, дабы процветали торговля и промышленность выживших или росла потребительская способность их внуков, — жестоко и безумно. Проклинать войну как человекоубийство, а затем требовать от людей, чтобы они вели войну и на войне убивали и давали себя убивать, чтобы «никогда снова не было войны», — это явный обман. Война, готовность борющихся людей к смерти, физическое убиение других людей, стоящих на стороне врага, — у всего этого нет никакого нормативного смысла, но только смысл экзистенциальный, и именно в реальности ситуации действительной борьбы против действительного врага, а не в каких-то идеалах, программах или совокупностях норм. Нет никакой рациональной цели, никакой сколь бы то ни было правильной нормы, никакой сколь бы то ни было образцовой программы, никакого сколь бы то ни было прекрасного социального идеала, никакой легитимности или легальности, которые бы могли оправдать, что люди за это взаимно убивают один другого.

Конструкции, содержащие требование справедливой войны, обычно служат опять-таки какой-либо политической цели. Требовать от образовавшего политическое единство народа, чтобы он вел войны лишь на справедливом основании, есть именно либо нечто само собой разумеющееся, если это значит, что война должна вестись только против действительного врага, либо же за этим скрывается политическое устремление подсунуть распоряжение jus belli в другие руки и найти такие нормы справедливости, о содержании и применении которых в отдельном случае будет судить не само государство, но некий иной, третий, который, таким образом, будет определять, кто есть враг. Покуда народ существует в сфере политического, он должен — хотя бы и только в крайнем случае (но о том, имеет ли место крайний случай, решает он сам, самостоятельно) — определять различение друга и врага.

В этом состоит существо его политической экзистенции. Если у него больше нет способности или воли к этому различению, он прекращает политически существовать. Если он позволяет, чтобы кто-то чужой предписывал ему, кто есть его враг и против кого ему можно бороться, а против кого нет, он больше уже не является политически свободным народом и подчинен иной политической системе или же включен в нее. Смысл войны состоит не в том, что она ведется за идеалы или правовые нормы, но в том, что ведется она против действительного врага. Все замутнения этой категории «друг — враг» объясняются смешением с какими-либо абстракциями или нормами.

Если часть народа объявляет, что у нее врагов больше нет, то тем самым в силу положения дел она ставит себя на сторону врагов и помогает им, но различение друга и врага тем самым отнюдь не устранено. Если граждане некоего государства заявляют, что лично у них врагов нет, то это не имеет отношения к вопросу, ибо у частного человека нет политических врагов; такими заявлениями он в лучшем случае хочет сказать, что он желал бы выйти из той политической совокупности, к которой он принадлежит по своему тут-бытию, и отныне жить лишь как частное лицо.

Далее, было бы заблуждением верить, что один отдельный народ мог бы, объявив дружбу всему миру или же посредством того, что он добровольно разоружится, устранить различение друга и врага. Таким образом мир не деполитизируется и не переводится в состояние чистой моральности, чистого права или чистой хозяйственности. Если некий народ страшится трудов и опасностей политической экзистенции, то найдется именно некий иной народ, который примет на себя эти труды, взяв на себя его «защиту против внешних врагов» и тем самым политическое господство; покровитель определяет затем врага в силу извечной взаимосвязи защиты и повиновения.

Из категориального признака политического следует плюрализм мира государств. Политическое единство предполагает реальную возможность врага, а тем самым и другое, сосуществующее политическое единство. Поэтому на Земле, пока вообще существует государство, есть много государств и не может быть обнимающего всю Землю и все человечество мирового «государства». Политический мир — это не универсум, а плюриверсум.

Политическое единство по своему существу не может быть универсальным, охватывающим все человечество и весь мир единством. Если различные народы, религии, классы и другие группы обитающих на Земле людей окажутся в целом объединены таким образом, что борьба между ними станет немыслимой и невозможной, то и гражданская война внутри охватывающей всю Землю империи даже как нечто возможное никогда уже не будет фактически приниматься в расчет, т. е. различение друга и врага прекратится даже в смысле чистой эвентуальности, тогда будут лишь свободные от политики мировоззрение, культура, цивилизация, хозяйство, мораль, право, искусство, беседы и т. д., но не будет ни политики, ни государства.

Наступит ли, и если да, то когда, такое состояние на Земле и в человечестве, я не знаю. Но пока его нет. Предполагать его существующим было бы бесчестной фикцией. И весьма недолговечным заблуждением было бы мнение, что ныне (поскольку война между великими державами легко перерастает в мировую войну) окончание войны должно представлять собой мир во всем мире и тем самым идиллическое состояние полной и окончательной деполитизации.

Человечество как таковое не может вести никакой войны, ибо у него нет никакого врага, по меньшей мере на этой планете. Понятие «человечество» исключает понятие «враг», ибо и враг не перестает быть человечеством, и тут нет никакого специфического различения. То, что войны ведутся во имя человечества, не есть опровержение этой простой истины, но имеет лишь особенно ярко выраженный политический смысл. Если государство во имя человечества борется со своим политическим врагом, то это не война человечества, но война, для которой определенное государство пытается в противоположность своему военному противнику оккупировать универсальное понятие, чтобы идентифицировать себя с ним (за счет противника), подобно тому как можно злоупотребить понятиями «мир», «справедливость», «прогресс», «цивилизация», чтобы истребовать их для себя и отказать в них врагу. «Человечество» — особенно пригодный идеологический инструмент империалистических экспансий, и в своей этически-гуманитарной форме это специфическое средство экономического империализма.

Напрашивается, однако, вопрос, каким людям достанется та чудовищная власть, которая сопряжена с всемирной хозяйственной и технической централизацией. Ответить на него можно оптимистическими или пессимистическими предположениями, которые в конечном счете сводятся к некоторому антропологическому исповеданию веры.

Все теории государства и политические идеи можно испытать в отношении их антропологии и затем подразделить в зависимости от того, предполагается ли в них, сознательно или бессознательно, «по природе злой» или «по природе добрый» человек. Различение имеет совершенно обобщенный характер, его не надо брать в специальном моральном или этическом смысле. Решающим здесь является проблематическое или непроблематическое понимание человека как предпосылки всех дальнейших политических расчетов, ответ на вопрос, является ли человек существом «опасным» или безопасным, рискованным или безвредным, нерискованным.

Что к этим формулам можно свести в особенности противоположность так называемых авторитарных и анархистских теорий, это я показывал неоднократно. Часть теорий и конструкций, которые таким образом предполагают, что человек «хорош», либеральны и полемическим образом направлены против вмешательства государства, не будучи в собственном смысле слова анархическими.

Когда речь идет об открытом анархизме, то уже совершенно ясно, насколько тесно связана вера в «естественную доброту» с радикальным отрицанием государства, одно следует из другого и взаимно подкрепляется. Напротив, для либерала доброта человека не более чем аргумент, с помощью которого государство ставится на службу «обществу»; таким образом, это означает только, что «общество» имеет свой порядок в себе самом, а государство есть лишь его недоверчиво контролируемый, скованный жестко определенными границами подданный.

Враждебный государству радикализм возрастает в той же мере, в какой растет вера в радикальное добро человеческой природы. Буржуазный либерализм никогда не был радикален в политическом смысле. Но, само собой разумеется, что его отрицание государства и политического, его нейтрализации, деполитизации и декларации свободы равным образом имеют политический смысл и в определенной ситуации полемически направляются против определенного государства и его политической власти. Только это, собственно, не теория государства и не политическая идея.

Правда, либерализм не подверг государство радикальному отрицанию, но, с другой стороны, и не обнаружил никакой позитивной теории государства и никакой собственной государственной реформы, но только попытался связать политическое исходя из этического и подчинить его экономическому; он создал учение о разделении и взаимном уравновешении «властей», т. е. систему помех и контроля государства, которую нельзя охарактеризовать как теорию государства или как политический конструктивный принцип.

Соответственно сохраняет свою силу то примечательное и весьма беспокоящее многих утверждение, что во всех политических теориях предполагается, что человек — «злое» существо, т. е. он никоим образом не рассматривается как непроблематический, но считается «опасным» и динамичным.

Поскольку же сфера политического, в конечном счете, определяется возможностью врага, то и политические представления не могут с успехом брать за исходный пункт антропологический «оптимизм». Иначе вместе с возможностью врага они бы отрицали и всякие специфически политические следствия.

Либерализмом последнего столетия все политические представления были своеобразно и систематически изменены и денатурированы. В качестве исторической реальности либерализм столь же мало избег политического, как и любое значительное историческое движение, и даже его нейтрализация и деполитизация, касающаяся образования, хозяйства и т. д., имеют политический смысл. Либералы всех стран вели политику, как и другие люди, и вступали в коалиции также и с нелиберальными элементами и идеями, оказываясь национал-либералами, социал-либералами, свободно-консервативными, либеральными католиками и т. д. В особенности же они связали себя с совершенно нелиберальными, по существу своему политическими и даже ведущими к тотальному государству силами демократии.

Вопрос, однако, состоит в том, можно ли из чистого и последовательного понятия индивидуалистического либерализма получить специфически политическую идею. На это следует ответить: нет. Ибо отрицание политического, которое содержится во всяком последовательном индивидуализме, может быть, и приводит к политической практике недоверия всем мыслимым политическим силам и формам государства, но никогда не дает подлинно позитивной теории государства и политики. И вследствие этого имеется либеральная политика как полемическая противоположность государственным, церковным или иным ограничениям индивидуальной свободы, торговая политика, церковная и школьная политика, культурная политика, но нет просто либеральной политики, а всегда лишь либеральная критика политики.

Что хозяйственные противоположности стали политическими и, что могло возникнуть понятие «хозяйственная властная позиция», только показывает, что точка политического может быть достигнута исходя из хозяйства, как и всякой предметной области. Экономически фундированный империализм, конечно, попытается ввести на Земле такое состояние, в котором он сможет беспрепятственно применять свои хозяйственные средства власти: эмбарго на кредиты, эмбарго на сырье, разрушение чужой валюты и т. д. — и сможет обходиться этими средствами. Он будет считать «внеэкономическим насилием», если народ или иная группа людей попытается избежать действия этих «мирных» методов.

Наконец, в его распоряжении еще имеются технические средства для насильственного физического убиения — технически совершенное современное оружие, которое с применением капитала и интеллекта делается столь неслыханно пригодным, чтобы в случае необходимости его действительно можно было использовать.

Для приложения таких средств образуется, конечно, новый, по существу своему пацифистский словарь, которому больше неизвестна война, но ведомы лишь экзекуции, санкции, карательные экспедиции, умиротворение, защита договоров, международная полиция, мероприятия по обеспечению мира. Противник больше не зовется врагом, но вместо этого он оказывается нарушителем мира и как таковой объявляется hors-la-loi и hors l» humanite; война, ведущаяся для сохранения или расширения экономических властных позиций, должна быть усилиями пропаганды сделана «крестовым походом» и «последней войной человечества».

Этого требует полярность этики и экономики. В ней, конечно, обнаруживается удивительная систематичность и последовательность, но и эта система, мнимо неполитическая и якобы даже антиполитическая, либо служит существующему разделению на группы друзей и врагов, либо же ведет к новому и потому неспособна избежать политического как своего неминуемого следствия.

Теория партизана

Введение

Исходным положением для наших размышлений о проблеме партизана является герилья, которую испанский народ вел в 1808–1813 годах против войска чужого завоевателя. В этой войне народ — добуржуазный, доиндустриальный, доконвенциональный народ — впервые столкнулся с современной, вышедшей из опыта Французской революции, хорошо организованной, регулярной армией. Благодаря этому открылись новые пространства войны, образовались новые понятия ведения войны, и возникло новое учение о войне и политике.

Партизан сражается нерегулярным образом. Но различие между регулярной и нерегулярной борьбой зависит от точности регулярного и обретает свою конкретную противоположность и тем самым также свое понятие только в современных организационных формах, которые возникают из войн Французской революции. Во все времена человечество вело войны и битвы; во все времена имелись правила ведения войны и правила ведения боя, и вследствие этого также нарушение правил и небрежение правилами. В особенности во все времена разложения, к примеру, во время Тридцатилетней войны на немецкой земле (1618-48), далее во всех гражданских войнах и во всех колониальных войнах мировой истории снова и снова обнаруживаются явления, которые можно назвать партизанскими. Только при этом следует иметь ввиду, что, для теории партизана в целом, сила и значение его нерегулярности определяется силой и значением партизаном под вопрос поставленного регулярного. Именно это Регулярное государства как и Регулярное армии обретает как во французском государстве, так и во французской армии благодаря Наполеону новую, точную определенность. Бесчисленные войны белых завоевателей против американских индейцев с 17 по 19 века, впрочем, как и методы Riflemen (стрелков) во время американской войны за независимость против регулярной английской армии (1774-83) и гражданская война в Вандее между шуанами и якобинцами (1793-96) относятся все без исключения еще к донаполеоновской стадии. Новое военное искусство регулярных армий Наполеона возникло из нового, революционного способа ведения боевых действий. Одному прусскому офицеру того времени вся кампания Наполеона 1806 года против Пруссии представлялось лишь как «Одно большое политиканство».

Партизан испанской герильи 1808 года был первым, кто отважился нерегулярно бороться против первых современных регулярных армий. Наполеон осенью 1808 года разгромил регулярную испанскую армию; собственно испанская герилья началась только после этого поражения регулярной армии. Еще нет полной, документированной истории испанской партизанской войны. Она, как говорит Fernando Solano Costa (в своем сочинении Los Guerrilleros) необходима, но и очень трудна, поскольку общая испанская герилья складывалась из приблизительно 200 региональных маленьких войн в Астурии, Арагонии, Каталании, Наварре, Кастилии и т. д., под руководством многочисленных борцов, чьи имена окутаны множеством мифов и легенд, среди них Juan Martin Diez, который как Empecinado стал ужасом для французов и сделал дорогу из Мадрида в Сарагоссу ненадежной.

Эта партизанская война велась обеими сторонами с самой ужасной жестокостью, и не вызывает удивления то, что много текстов друзей французов напечатаны как труды сторонников герильи. Однако как бы ни соотносились миф и легенда, с одной стороны, и документированная история, с другой, — линии нашего исходного положения в любом случае ясны. Согласно Клаузевитцу часто половина общей французской военной силы находилась в Испании и половина ее, а именно 250–260 000 человек, были втянуты в герилью; их число оценивается Gomez de Arteche в 50 000, другие предлагают гораздо меньшие цифры.

Ситуация испанского партизана 1808 года характеризуется прежде всего тем, что он отваживался на борьбу на своей небольшой родной почве, в то время как его король и семья короля еще точно не знали, кто же был настоящим врагом. В этом отношении легитимная власть вела себя тогда в Испании не иначе чем в Германии. Кроме того, высшее духовенство и буржуазия повсюду были afrancesados (друзья французов), то есть ситуация в Испании характеризуется тем, что образованные слои аристократии, симпатизировали чужому завоевателю. И в этом отношении выявляются параллели с Германией, где великий немецкий поэт Гете создавал гимны во славу Наполеона, и где немецкое образование никогда окончательно не уяснило для себя, на чьей же оно стороне. В Испании Guerrillero осмеливался на безнадежную борьбу, бедняга, первый типичный случай нерегулярного пушечного мяса конфликтов, имеющих политическое значение для всего мира. Все это в качестве увертюры принадлежит теории партизана.

В то время искра попала из Испании на север. Она не раздула там такой же пожар, который обеспечил испанской герилье ее всемирно-историческое значение. Но она оказала там такое воздействие, чье развитие сегодня, во второй половине 20 века, изменяет облик Земли и человечества. Она вызвала к жизни теорию войны и вражды, которая последовательно достигает апогея в теории партизана.

Сначала, в 1809 году, во время краткой войны, которую вела австрийская монархия против Наполеона, была сделана планомерная попытка подражать испанскому примеру. Австрийское правительство в Вене инсценировало с помощью знаменитых публицистов, среди которых были Фридрих Гентц и Фридрих Шлегель, национальную пропаганду против Наполеона. Были переведены на немецкий язык и распространялись испанские труды.4 Генрих фон Клейст поспешил сюда и продолжил после этой австрийской войны 1809 года антифранцузскую пропаганду в Берлине. В эти годы, вплоть до своей смерти в ноябре 1811 года, он стал собственно поэтом национального сопротивления чужому завоевателю. Его драма «Тевтобургская битва» (“Die Hermannsschlacht”) — это самое великое партизанское творение всех времен. Он также сочинил стихотворение Палафоксу (An Palafox), поставив защитника Сарагосы в один ряд с Леонидом, Арминием и Вильгельмом Теллем.

То, что реформаторы в прусском генеральном штабе, прежде всего Гнейзенау и Шарнхорст, были глубоко потрясены испанским примером и старались в своих реорганизациях иметь его в виду, известно и ниже будет еще разбираться. В мире идей этих прусских офицеров генерального штаба 1808–1813 годов заключены также ростки книги «О войне», благодаря которой имя Клаузевиц получило почти мифическое звучание. Его формула о войне как продолжении политики содержит уже в сжатом виде теорию партизана, чья логика доведена до конца Лениным и Мао Цзэдуном, как будет нами показано ниже.

До настоящей герильи-народной войны, которая должна быть упомянута в связи с нашей проблемой партизана, дошло дело только в Тироле, где действовали Андреас Хофер, Шпекбахер и капуцинский священник Хаспингер. Тирольцы стали мощным факелом, как выразился Клаузевиц.6 Впрочем, эта эпоха 1809 года быстро окончилась. И в остальных областях Германии дело не дошло до партизанской войны против французов. Сильный национальный импульс, обнаруживающийся в отдельных мятежах и партизанских отрядах, очень быстро и без остатка вылился в пути регулярной войны. Битвы весны и лета 1813 года происходили на поле сражения, а исход реализовался в битве лицом к лицу в октябре 1813 года под Лейпцигом.

Венский конгресс 1814–1815 годов вновь восстановил, в рамках всеобщей реставрации, понятия европейского права войны. Это была одна из самых поразительных реставраций в мировой истории. Она имела огромный успех, так что это право войны оберегаемой континентальной войны на суше еще в первую мировую войну 1914-18 годов определяло европейскую практику ведения войны на суше. Еще сегодня это право именуется классическим правом войны, и оно заслуживает этого имени. Ибо оно знает ясные различения, прежде всего, различения войны и мира, участников войны от неучастников войны, врага и преступника. Война ведется между государствами как война регулярных, государственных армий, между суверенными носителями jus belli, которые и в войне рассматривают себя как враги и не подвергают друг друга дискриминации как преступников, так что заключение мира возможно и даже остается нормальным, само собой разумеющимся концом войны. Перед лицом такой классической правильности — пока она имеет настоящую действенную силу — партизан мог быть только периферийным явлением, каким он фактически и являлся еще во время всей Первой мировой войны (1914-18).

Горизонт нашего рассмотрения

Когда я при случае говорю о современных теориях партизана, я должен подчеркнуть для выяснения темы то, что старых теорий партизана в противоположность современным теориям собственно вообще не существует. В классическом праве войны прежнего европейского международного права нет места партизану в современном смысле. Он или — как в войне по династическим причинам 18 века — вид легкого, особенно подвижного, но регулярного отряда, или он как особенно отвратительный преступник стоит просто вне права и hors la loi. До тех пор, пока в войне сохранялось еще нечто от представления о дуэли и от рыцарства, по другому и быть не могло.

С введением всеобщей воинской повинности конечно все войны становятся по идее народными войнами, и тогда скоро создаются ситуации, которые для классического права войны являются трудными и часто даже неразрешимыми, как например ситуация более или менее импровизированного levee en masse, или добровольческий корпус или «вольные стрелки». Об этом речь впереди. В любом случае, война остается принципиально оберегаемой (gehegt), и партизан — вне этого оберегания (Hegung). Теперь даже его сущностью и его экзистенцией становится то, что он находится вне любого оберегания. Современный партизан не ожидает от врага ни справедливости, ни пощады. Он отвернулся от традиционной вражды прирученной и оберегаемой войны и перешел в область иной, настоящей вражды, которая возрастает путем террора и анти-террора до истребления.

Два рода войны особенно важны в контексте явления партизана и в известном смысле даже родственны с этим явлением: гражданская война и колониальная война. В явлении партизана современности эта взаимосвязь прямо-таки специфична. Классическое европейское международное право вытесняло эти две опасных формы проявления войны и вражды на периферию. Война jus publicum Europaeum была межгосударственной войной, которую вела одна регулярная государственная армия с другой. Открытая гражданская война считалась вооруженным восстанием, которое подавлялось с помощью осадного положения полицией и отрядами регулярной армии. Колониальная война не ускользнула от внимания военной науки европейских стран — таких, как Англия, Франция и Испания. Но все это не ставило под вопрос регулярную войну государства как классическую модель.

Особо необходимо упомянуть здесь Россию. Русская армия в течение всего 19 века вела многие войны с азиатскими горцами и никогда не ограничивалась исключительно регулярной войной армий, как это делала прусско-немецкая армия. Кроме того, русская история знает автохтонную партизанскую борьбу против наполеоновской армии. Летом 1812 года русские партизаны под военным руководством мешали французской армии в ее продвижении к Москве; осенью и зимой того же года русские крестьяне убивали обратившихся в бегство, замерзших и голодных французов. Все это продолжалось немногим более полугода, но этого оказалось достаточно, чтобы стать историческим событием, имевшим огромное воздействие, правда, больше ввиду политического мифа и его различных толкований, чем из-за его парадигматического воздействия для научной теории войны. Мы должны упомянуть здесь, по меньшей мере, два разных, даже противоположных толкования этой русской партизанской войны 1812 года: одно анархистское, обоснованное Бакуниным и Кропоткиным и ставшее всемирно известным благодаря описаниям в романе Толстого «Война и мир», и большевистское использование в сталинской тактике и стратегии революционной войны.

Толстой не был анархистом типа Бакунина или Кропоткина, но тем большим было его воздействие. Его эпопея «Война и мир» содержит мифообразующей силы больше, чем любая политическая доктрина или любая документированная история. Толстой возвышает русского партизана 1812 года до носителя стихийных сил русской земли, которая сбрасывает с себя знаменитого императора Наполеона вместе с его блестящей армией как надоедливое вредное насекомое. Необразованный, неграмотный мужик у Толстого не только сильнее, но и интеллигентнее, чем все стратеги и тактики, прежде всего интеллигентнее самого великого полководца Наполеона, который становится марионеткой в руках исторического свершения. Сталин подхватил этот миф коренной национальной партизанской борьбы во время Второй мировой войны с Германией и весьма конкретно поставил его на службу своей коммунистической мировой политике. Это означает существенно новую стадию явления партизана, в начале которой стоит имя Мао Цзэдуна.

Ожесточенные партизанские битвы начались уже в 1927 году, перед Второй мировой войной, в Китае и в других азиатских странах, которые позже защищались от японского вторжения 1932–1945 годов. Во время Второй мировой войны ареной такого рода войн стали Россия, Польша, Балканы, Франция, Албания, Греция и другие территории. После Второй мировой войны партизанская борьба продолжилась в Индокитае, где она была особенно продуктивно организована против французской колониальной армии вьетнамским коммунистическим вождем Хо Ши Мином и победителем Dien Bien Phu, генералом Vo Nguyen Giap, далее в Малайе, на Филиппинах и в Алжире, на Кипре полковником Griwas, и на Кубе Фиделем Кастро и Че Геварой.

Современная техника поставляет все более мощные вооружения и средства уничтожения, все более совершенные средства передвижения и методы передачи информации, как для партизан, так и для регулярного войска, которое с партизанами борется. В дьявольском круге террора и антитеррора подавление партизана часто является только отражением самой партизанской борьбы, и все снова и снова оказывается правильным старый тезис, который большей частью цитируется как приказ Наполеона генералу Лефевру от 12 сентября 1813 года: с партизаном должно бороться партизанскими методами; il faut operer en partisan partout ou il y a des partisans.

Ниже необходимо будет остановиться на некоторых особых вопросах международно-правового юридического нормирования. Основное и так ясно; применение к конкретным ситуациям бурного развития спорно. В последние годы появился впечатляющий документ воли к тотальному сопротивлению, не только воли, но и детального руководства для конкретного исполнения: швейцарское руководство по ведению небольших войн для каждого (Kleinkriegsanleitung fur jedermann), изданное швейцарским союзом унтер-офицеров под названием Тотальное сопротивление и составленное капитаном H. von Dach (2 изд.,Biel, 1958).

На более чем 180 страницах этот труд дает руководство по активному и пассивному сопротивлению чужому вторжению, с точными указаниями по саботажу, жизни в подполье, о том, как прятать оружие, по организации путчей, уходу от слежки и т. д. Тщательно использованы опыты последних десятилетий. Это современное руководство по ведению войн для каждого содержит указание, что его «сопротивление в высшей степени» придерживается Гаагской конвенции о законах и обычаях войны на суше и четырех Гаагских соглашений 1949 года. Это ясно само собой. Также нетрудно вычислить, как будет реагировать нормальная регулярная армия на практическое использование той инструкции по ведению локальной войны (например, стр.43: бесшумное убийство часового топором), пока она не чувствует себя побежденной.

Слово и понятие партизан

Краткое перечисление некоторых известных имен и событий, которым мы начали первое описание горизонта нашего рассмотрения, позволяет выявить безмерное богатство материала и проблематики. Поэтому необходимо уточнить некоторые признаки и критерии, чтобы обсуждение не стало абстрактным и безграничным. Один такой признак мы назвали в начале нашего изложения, когда исходили из того, что партизан является нерегулярным бойцом. Регулярный характер явления выражается в униформе солдата, которая является чем-то большим, чем профессиональное одеяние, поскольку она демонстрирует господство публичности; наряду с униформой солдат открыто и демонстративно носит оружие. Враждебный солдат в униформе — это настоящая мишень современного партизана.

В качестве следующего признака напрашивается сегодня интенсивная политическая ангажированность, которая характеризует партизана в отличие от других борцов. На интенсивно политический характер партизана нужно указать уже потому, что его необходимо отличать от обычного разбойника и злостного преступника, чьими мотивами является личное обогащение. Этот понятийный критерий политического характера имеет (в точной инверсии) ту же структуру, что и у пирата перед лицом международно-правовых норм ведения войны на море. Понятие пират включает неполитический характер скверного образа жизни, включающего разбой и личную выгоду. Пират обладает, как говорят юристы, animus furandi. Партизан воюет на политическом фронте, и именно политический характер его образа жизни снова возрождает первоначальный смысл слова партизан. Это слово происходит от слова партия и указывает на связь с каким-то образом борющейся, воюющей или политически действующей партией или группой. Такого рода связи с партией особенно сильно проявляются в революционные эпохи.

Революционная война предполагает принадлежность к революционной партии и тотальный охват. Иные группы и союзы, в особенности современное государство уже не могут столь тотально интегрировать своих членов и подданных как революционно борющаяся партия охватывает своих активных борцов. В обширной дискуссии о так называемом тотальном государстве еще не стало окончательно ясно, что сегодня не государство как таковое, но революционная партия как таковая представляет собой настоящую и по сути дела единственную тоталитарную организацию.

С точки зрения чисто организационной, в смысле строгого функционирования приказа и подчинения необходимо даже сказать, что иная революционная организация в этом отношении превосходит иное регулярное войско и что в международном праве войны должна возникнуть известная путаница, когда организацию как таковую делают критерием регулярности, как это произошло в Женевских конвенциях от 12 августа 1949 года.

Партизан по-немецки именуется Parteiganger (партиец), тот, кто идет с партией, а что это значит конкретно, в разные времена различается, как в отношении партии или фронта, с которым кто-то идет, так и в отношении его сопровождения, примыкания, боевого товарищества, и, возможно, товарищества по заключению. Существуют партии, ведущие войну, но есть и партии судебного процесса, партии парламентской демократии, партии мнений и партии акций и т. д. В романских языках слово можно употребить как существительное и как прилагательное: на французском языке говорят даже о партизане какого-то мнения; короче говоря, из общего, многозначного обозначения вдруг получается слово большой политической важности. Напрашивается лингвистическая параллель с таким общим словом, как status, которое вдруг может означать государство.

В эпохи разложения, как в 17 веке во время Тридцатилетней войны, нерегулярный солдат сближается с разбойниками и бродягами; он воюет на свой страх и риск и становится персонажем плутовского романа, как испанский Picaro Estebanillo Гонсалеса, который участвовал в битве при Нердлингене (1635) и рассказывает об этом в стиле солдата Швейка. Об этом можно прочитать и у Гриммельсхаузена в Симплициусе Симплициссимусе, это можно увидеть на гравюрах и офортах Жака Калло.

В 18 веке “Parteiganger” принадлежал к пандурам и гусарам и другим видам легких войск, которые как подвижные войска «по отдельности сражаются» и ведут так называемую малую войну, в противоположность медленной большой войне линейных войск. Здесь различие регулярного и нерегулярного мыслится чисто военно-технически и ни в коем случае не равнозначно оппозиции легальный-нелегальный в юридическом смысле международного права и государственного права. В случае современного партизана обе пары противоположностей (регулярно-нерегулярно, легально-нелегально) большей частью стираются и пересекаются.

Подвижность, быстрота и ошеломляющее чередование нападения и отступления, одним словом: повышенная мобильность еще и сегодня — отличительная черта партизана, и этот признак даже еще усиливается благодаря внедрению техники и моторизации. Однако обе противоположности ликвидируются революционной войной, и возникают многочисленные полу- и пара-регулярные группы и формирования. Борющийся с оружием в руках партизан всегда остается зависимым от сотрудничества с регулярной организацией. Очень настойчиво подчеркивает это боевой соратник Фиделя Кастро на Кубе, Эрнесто Че Гевара.

Вследствие этого уже благодаря взаимодействию регулярного и нерегулярного получаются некоторые промежуточные ступени. Это происходит и в тех случаях, когда никоим образом не революционное правительство призывает к защите национальной территории от чужого завоевателя. Народная война и малая война здесь переплетаются. В регламенте для подобных войск уже с 16 века существует обозначение партизан.

Мы еще познакомимся с двумя важными примерами формального регламентирования народной войны и ландштурма, которые пытаются регламентировать герилью. С другой стороны и чужой завоеватель публикует инструкции о подавлении вражеских партизан. Все нормирования такого рода стоят перед сложной проблемой международно-правового, т. е. законного для обеих сторон регулирования нерегулярного, в отношении признания партизана участником войны и его рассмотрения в качестве военнопленного, и, с другой стороны, соблюдения прав военных оккупационных властей. Мы уже дали понять, что здесь возникают некоторые юридические разногласия.

Тенденция изменения или же упразднения унаследованных понятий — классических понятий, как любят говорить сегодня — всеобща и перед лицом стремительного изменения мира тем более постижима. Не осталось в стороне от этой тенденции и «классическое» (если его можно так назвать) понятие партизана. В очень важной для нашей темы книге «Партизан» Рольфа Шроерса, вышедшей в 1961 году, нелегальный боец движения Сопротивления и активист подполья становится собственно типом партизана.

Это такое преобразование понятия, которое ориентировано главным образом на определенные внутринемецкие ситуации гитлеровской эпохи и именно как таковое заслуживает внимания. Нерегулярность заменена нелегальностью, военная борьба — сопротивлением. Это означает, как мне кажется, далеко идущее перетолкование партизана национальных войн за независимость и недооценку того факта, что и революционизация войны поддерживает военную связь регулярной армии и нерегулярного бойца.

В некоторых случаях перетолкование доходит до всеобщего символа и упразднения понятия. Тогда любой индивидуалист или нонконформист может быть назван партизаном, независимо от того, думает ли он вообще о том, чтобы взять в руки оружие. Как метафора это вполне допустимо; я сам пользовался ею для характеристики духовно-исторических фигур и ситуаций.

В переносном смысле «быть человеком — значит быть борцом», и последовательный индивидуалист борется самостоятельно и на свой страх и риск. Тогда он становится сам себе партией. Такого рода упразднения понятий являются заслуживающими внимания знаками времени, которые требуют отдельного исследования. Но для той теории партизана, каковая здесь имеется в виду, должны иметься некоторые критерии, чтобы тема не рассеялась в абстрактной универсальности. Таковыми критериями являются: нерегулярность, повышенная мобильность активного боя и повышенная, усиленная интенсивность политической ангажированности.

Я хотел бы придерживаться еще одного, четвертого признака настоящего партизана, признака, который Jover Zamora обозначил как теллурический характер. Это, несмотря на всю тактическую подвижность и маневренность, важно для принципиально оборонительной ситуации партизана, который изменяет свою сущность, если он отождествляет себя с абсолютной агрессивностью идеологии мировой революции или техницистской идеологии. Вполне совпадают с этим критерием две особенно интересных для нас трактовки темы, книга Рольфа Шроерса и диссертация Jurg.H.Schmid о международно-правовом положении партизана. Его обоснование теллурического характера такого явления, как партизан кажется мне необходимым, чтобы в смысле положения в пространстве сделать очевидным оборону, т. е. ограничение вражды и предостеречь от абсолютного требования абстрактной справедливости.

В отношении партизан, которые в 1808/13 годах сражались в Испании, Тироле и в России, это и так ясно. Но и партизанские сражения Второй мировой войны и последующих годов в Индокитае и других странах, связанные с именами Мао Цзэдуна, Хо Ши Мина и Фиделя Кастро, дают понимание того факта, что связь с почвой, с автохтонным населением и с географическим своеобразием страны — горы, лес, джунгли или пустыня — остается вполне актуальной. Партизан остается отделенным не только от пирата, но и от корсара в такой же мере, в какой остаются разделены земля и море как различные элементарные пространства человеческой работы и военного столкновения между народами. Земля и море имеют не только различные способы ведения войны и не только различного рода театры военных действий, но и развили разные понятия о войне, враге и трофеях.

Партизан будет представлять специфически земной, сухопутный тип активного борца по крайней мере так долго, сколько будут возможны антиколониальные войны на нашей планете.18 Теллурический характер партизана ниже будет более отчетливо очерчен в сравнении с фигурами типично морскими в правовом отношении и в разборе пространственного аспекта.

Но и автохтонный партизан аграрного происхождения вовлекается в силовое поле неотразимого, технически-индустриального прогресса. Его мобильность настолько повышается благодаря моторизации, что он оказывается подвержен опасности полностью лишиться какой-либо почвы. Во времена холодной войны он становится техником невидимой борьбы, саботажником и шпионом. Уже во время Второй мировой войны имелись отряды диверсантов с партизанской выучкой. Такой моторизованный партизан утрачивает свой теллурический характер и является только транспортабельным и заменяемым орудием мощного центра, творящего мировую политику, который вводит его в действие для явной или невидимой войны и, сообразно обстоятельствам, снова отключает. Эта возможность также принадлежит его сегодняшней экзистенции и не должна остаться без внимания в теории партизана.

Этими четырьмя критериями — нерегулярность, повышенная мобильность, интенсивность политической ангажированности, теллурический характер — и со ссылкой на возможные последствия продолжающегося технизирования, индустриализирования и утраты аграрного характера мы, с понятийной точки зрения, описали горизонт нашего рассмотрения. Он простирается от Guerrillero наполеоновской эпохи до хорошо вооруженного партизана современности, от Empecinado через Мао Цзэдуна и Хо Ши Мина к Фиделю Кастро. Это большая область, постоянно растущий материал по историографии и военной науке. Мы используем его, насколько он нам доступен, и попробуем получить некоторые научные выводы для теории партизана.

Взгляд на международно-правовое положение

Партизан воюет нерегулярным образом. Но некоторые категории нерегулярных бойцов уравниваются с регулярными вооруженными силами и пользуются правами и преимуществами регулярных участников войны. Это означает: их боевые действия не являются противозаконными, и когда они попадают в плен к врагам, то имеют право требовать особого обращения как военнопленные и раненые. Правовой статус нашел в Гаагском уставе сухопутной войны от 18 октября 1907 года обобщение, которое сегодня признано общепринятым. После Второй мировой войны эта материя получила развитие в четырех Женевских конвенциях от 12 августа 1949 года, из коих вторая регламентирует участь раненых и больных в сухопутной войне и в морской войне, третья — обращение с военнопленными, а четвертая — защиту гражданских лиц во время войны. Их ратифицировали многие страны западного мира и восточного блока; с их формулировками согласован и новый американский военный справочник по праву сухопутной войны от 18 июля 1956 года.

Гаагский устав сухопутной войны от 18 октября 1907 года при определенных условиях уравнял милицию, добровольческие корпуса и боевых товарищей спонтанных народных возмущений с регулярными вооруженными силами. Позже, при разборе прусских разногласий с партизанством, мы будем упоминать о некоторых трудностях и неясностях этого регулирования. Развитие, приведшее к Женевским конвенциям 1949 года, характеризуется тем, что оно признает все дальше заходящие ослабления до сих пор чисто государственного, европейского международного права. Все новые категории участников боевых действий считаются теперь участниками войны. И гражданские лица занятой войсками врага области — то есть, собственного района боевых действий партизана, борющегося в тылу вражеских армий, — пользуются теперь большей правовой защитой, чем согласно уставу сухопутной войны 1907 года. Много боевых товарищей, которые до сих пор считались партизанами, теперь уравниваются с регулярными бойцами и имеют их права и преимущества. Они, собственно говоря, не могут больше именоваться партизанами. Однако понятия еще неясны и колеблются.

Формулировки Женевских конвенций учитывают европейский опыт, но не учитывают партизанские войны Мао Цзэдуна и позднейшее развитие современной партизанской войны. В первые годы после даты 1945 еще не стало ясно то, что осознал и сформулировал такой знаток дела, как Hermann Foertsch: что военные акции после 1945 года приняли партизанский характер, поскольку обладатели атомной бомбы избегали ее применения из гуманитарных соображений, а не обладающие ей могли рассчитывать на эти опасения — неожиданное влияние как атомной бомбы, так и гуманитарных соображений. Важные для проблемы партизана понятия Женевских нормирований абстрагированы от определенных ситуаций. Они являются (как говорится в авторитетном и крайне важном, составленным под руководством Jean S. Pictet комментарии Internationalen Roten Kreuzes, Bd.111, 1958, S.65) точной ссылкой une reference precise на движения сопротивления Второй мировой войны 1939/45.

Здесь не было намерения фундаментально изменить Гаагский устав сухопутной войны 1907 года. Здесь даже принципиально придерживаются четырех классических условий для уравнивания с регулярными войсками (ответственные начальники, постоянный твердый видимый знак отличия, открытое ношение оружия, соблюдение правил и обычаев права войны). Конвенция о защите гражданского населения должна, правда, иметь силу не только для межгосударственных войн, но и для всех интернациональных вооруженных конфликтов, итак, и для гражданских войн, восстаний и т. д. Но тем самым нужно создать лишь правовое основание для гуманитарных интервенций Интернационального Комитета Красного Креста (и других непартийных организаций). Inter arma caritas. В ст.3 абзац 4 конвенции настоятельно подчеркивается, что правовое положение, le statut juridique, конфликтующих партий этим не затрагивается (Pictet, S.39/40). В межгосударственной войне оккупационные власти занятой войсками области по прежнему сохраняют за собой право давать указание местной полиции этой области поддерживать порядок и подавлять нерегулярные боевые действия, таким образом, преследовать и партизан, «независимо от того, какие идеи их вдохновляют» (Pictet, S.330).

Таким образом, отличие партизана — в смысле нерегулярного, не приравненного к регулярным войскам борца — и сегодня принципиально сохраняется. Партизан в этом смысле не имеет прав и преимуществ участников войны; он преступник согласно общему праву и может быть обезврежен суммарными наказаниями и репрессивными мерами. Это было принципиально признано и на судебных процессах по делам военных преступников после Второй мировой войны, главным образом в приговорах Нюрнбергского процесса против немецких генералов (Jodl, Leeb, List), причем само собой разумеется, что все выходящие за пределы необходимого подавления партизан жестокости, террор, коллективные наказания или даже участие в геноциде, остаются военными преступлениями.

Женевские конвенции расширяют круг лиц, приравненных к регулярным борцам прежде всего тем, что они уравнивают членов «организованного движения сопротивления» и сотрудников милиции и членов добровольческих корпусов и таким образом присваивают им права и преимущества регулярных участников войны. При этом не единожды военная организация недвусмысленно делается условием (ст.13 конвенции о раненых, ст.4 конвенции о военнопленных).

Конвенция о защите гражданского населения приравнивает «интернациональные конфликты», которые решаются силой оружия к межгосударственным войнам классического европейского международного права, и затрагивает тем самым ядро типичного для прежнего права войны правового института, occupatio bellica.

К таким расширениям и ослаблениям, которые здесь могут быть приведены лишь в качестве примеров, прибавляются важные превращения и изменения, которые сами собою следуют из развития современной военной техники и со ссылкой на партизанскую борьбу действуют еще более интенсивно. Что означает, например, положение об «открытом ношении» оружия для борца сопротивления, которого наставляет выше цитированное «руководство по ведению партизанской войны» швейцарского союза унтер-офицеров (с.33): «Передвигайся только по ночам и скрывайся днем в лесах!» Или что означает требование повсюду видимого знака отличия в ночном сражении или в сражении с применением дальнобойных орудий современной военной техники? Встает много подобных вопросов, когда рассмотрение ведется с точки зрения проблемы партизана и когда не упускаются из виду аспекты изменения пространства и технически-индустриального развития.

Защита гражданского населения в занятой военными области многообразна. Оккупационные власти заинтересованы в том, чтобы в занятой их военными области царил покой и порядок. Придерживаются того, что население занятой области обязывается не то чтобы быть верным, но, пожалуй, обязано повиноваться допустимым по праву войны распоряжениям оккупационных властей. Даже служащие — и сама полиция — должны корректно продолжать работать и соответственно этому с ними должны обращаться оккупационные власти. Все это — с большим трудом уравновешенный, трудный компромисс между интересами оккупационных властей и интересами их военного противника. Партизан опасным образом нарушает этот вид порядка в занятой области. Не только потому, что его настоящий район боевых действий есть область в тылу вражеского фронта, где он выводит из строя транспорт и снабжение, но и, кроме того, если население этой области более или менее поддерживает и прячет его. «Население твой самый большой друг» — значится в только что цитированном «Руководстве по ведению партизанской войны для каждого» (с.28). Тогда защита такого населения потенциально является и защитой партизана.

Так становится ясно то, почему в истории развития права войны при обсуждениях Гаагского устава сухопутной войны и его дальнейшего развития все время происходило типичное группирование, расстановка сил: большие военные державы, то есть потенциальные оккупационные власти, требовали строгого обеспечения порядка в занятой войсками области, в то время, как меньшие государства, опасавшиеся военной оккупации — Бельгия, Швейцария, Люксембург — пытались добиться возможно более полной защиты борцов сопротивления и гражданского населения. И в этом отношении развитие со времен Второй мировой войны привело к новым научным выводам, и ниже выявленный аспект разрушения социальных структур настоятельно предполагает вопрос о том, могут ли иметься и такие случаи, при которых население испытывает нужду в защите от партизана.

Благодаря Женевским конвенциям 1949 года внутри классического, точно урегулированного и регламентированного правового института occupatio bellica произошли изменения, последствия которых во многом остаются непредвиденными. Борцы сопротивления, которых раньше трактовали как партизан, уравниваются с регулярными бойцами, если только они организованы. В противоположность интересам оккупационных властей интересы населения занятой области так сильно подчеркиваются, что — по крайней мере, в теории — стало возможным рассматривать любое сопротивление оккупационным властям, в том числе, партизанское сопротивление, если только оно возникает из достойных уважения мотивов, как не иллегальное. С другой стороны, оккупационные власти должны по-прежнему иметь право на репрессивные меры. Партизан в этой ситуации не будет действовать по-настоящему легально, но и не будет действовать по-настоящему нелегально, но будет действовать на свой страх и риск и в этом смысле будет действовать рискованно.

Когда употребляют слово риск и рискованно во всеобщем, не уточненном смысле, тогда необходимо установить, что в занятой военными врага и насыщенной партизанами области рискованно живет ни в коем случае не только партизан. Во всеобщем смысле ненадежности и опасности все население такой области подвергается большому риску. Служащих, которые соответственно Гаагскому уставу сухопутной войны желают корректно продолжать работать, настигает дополнительный риск в смысле действий и бездействий, и в особенности служащий полиции оказывается в точке пересечения опасных, друг другу противоречащих требований: вражеские оккупационные власти требуют от него повиновения при поддержании безопасности и порядка, которые нарушаются как раз партизаном; собственное национальное государство требует от него верности и после войны привлечет его к ответственности; население, к коему он принадлежит, ожидает лояльности и солидарности, которая, имея в виду деятельность полицейского служащего, может привести к совершенно противоположным практическим выводам, если полицейский служащий не решится на то, чтобы самому стать партизаном; и, наконец, партизан и оккупант быстро зачислят его в дьявольский круг их репрессий и антирепрессий. Говоря абстрактно, рискованные действия (или бездействие) не является специфическим признаком партизана.

Слово рискованно приобретает уточненный смысл благодаря тому, что рискованно действующий [субъект] действует на свой страх и риск и осознанно смиряется со скверными последствиями своего действия или бездействия, так что он не может жаловаться на несправедливость, если его настигают скверные результаты. С другой стороны он имеет возможность — насколько речь не идет о противозаконных действиях — компенсировать риск тем, что он заключает договор страхования. Юридической родиной понятия риск, его научно-правовым топосом остается страховое право. Человек живет среди разнообразных опасностей, а дать опасности с юридическим сознанием название риск означает сделать ее и затронутого ей застрахованным. В случае партизана это, вероятно, привело бы к провалу нерегулярности и нелегальности его действий, даже если бы были готовы к тому, чтобы в технико-страховочном смысле защитить его от слишком большого риска зачислением в наивысший класс опасности.

Размышление над понятием риска необходимо для таких ситуаций, как война и вражда. У нас это слово введено в международно-правовое учение о войне в книге Josef L. Kunz “Kriegsrecht und Neutralitatsrecht” (1935, S.146, 274). Но там это слово не относится к войне на суше и совсем не относится к партизану. Эти вещи вообще не упоминаются в книге. Если мы не будем вспоминать о страховом праве как о юридической родине понятия риск и забудем неточные и нечеткие употребления этого слова — напр., сравнение с убежавшим пленным, который «рискует» быть застреленным — то обнаружится, что специфически плодотворное в смысле права войны употребление понятия «рискованно» у J. Kunz имеет в виду только морское право войны и типичные для него фигуры и ситуации. Война на море в большой мере экономическая война; в противоположность войне на суше у нее свое собственное пространство и свои собственные понятия о враге и трофеях. Даже улучшение участи раненых в Женевском регулировании августа 1949 года привело к двум, раздельным для земли и моря, конвенциям.

Рискованно в таком специфическом смысле действуют два участника войны на море: нейтральный нарушитель блокады и нейтральный провозчик контрабанды. Со ссылкой на них слово рискованно является четким и точным. Оба рода участников войны пускаются на «весьма выгодное, но рискованное коммерческое приключение» (J. Kunz, S. 277): они рискуют судном и грузом в случае захвата. При этом они не имеют врага, даже если они сами рассматриваются как враг в смысле международно-правовых норм ведения войны на море. Их социальный идеал — это хороший гешефт. Их поле деятельности — это свободное море. Они не думают о том, чтобы защищать дом, очаг и родину от чужого захватчика, что относится к прообразу автохтонного партизана. Они заключают также договоры страхования, чтобы компенсировать свой риск, причем тарифы опасности соответственно высоки и приспосабливаются к меняющимся факторам риска, напр., к затоплению подводной лодкой: очень рискованно, но надежно и дорого застраховано.

Не должно изымать такое удачное слово как рискованно из понятийного поля морского права войны и растворять его в стирающем все четкие очертания общем понятии. Для нас, настаивающих на теллурическом характере партизана, это особенно важно. Если раньше я однажды назвал мародеров и пенителей моря начала капитализма «партизанами моря» (Der Nomos der Erde, S.145), то сегодня я бы исправил это как терминологическую неточность. Партизан имеет врага и «рискует» совсем в ином смысле, чем нарушитель блокады и провозчик контрабанды. Он рискует не только своей жизнью, как любой регулярный участник войны. Он знает, и не останавливается перед тем, что враг ставит его вне права, вне закона и вне понятия чести.

Это, конечно, делает и революционный борец, который объявляет врага преступником и все понятия врага о праве, законе и чести объявляет идеологическим обманом. Вопреки всем, характерным для Второй мировой войны и послевоенного времени вплоть до сегодняшнего дня соединениям и смешениям обоих видов партизана — оборонительно-автохтонного защитника родины и агрессивного в мировом масштабе, революционного активиста — противоположность сохраняется. Она покоится, как мы увидим, на фундаментально различных понятиях о войне и вражде, которые реализуются в различных видах партизан.

Там, где война ведется с обеих сторон как не-дискриминационная война одного государства с другим, партизан является периферийной фигурой, которая не взрывает границы войны и не изменяет общую структуру политического процесса. Однако если война ведется с криминализациями военного противника в целом, если война ведется, например, как гражданская война классового врага с классовым врагом, если ее главная цель — свержение правительства враждебного государства, тогда революционное действие взрыва криминализации врага сказывается таким образом, что партизан становится истинным героем войны. Он приводит в исполнение смертный приговор преступнику и со своей стороны рискует тем, что его будут рассматривать как преступника или вредителя. Это логика войны justa causa без признания justus hostis. Благодаря ней революционный партизан становится подлинной центральной фигурой войны.

Однако проблема партизана становится лучшим пробным камнем. Различные виды партизанской войны могут так смешиваться и сливаться в практике сегодняшнего ведения войны, они остаются настолько различными в своих фундаментальных предпосылках, что применительно к ним оправдывает себя критерий группирования на друзей и врагов. Ранее мы напомнили о типичном группировании, которое явствовало при подготовке Гаагского устава сухопутной войны: большие военные державы против маленьких нейтральных стран.

При обсуждениях Женевских конвенций 1949 года с большим трудом была достигнута компромиссная формула, уравнивающая организованное движение сопротивления и добровольческий корпус. И здесь повторилось типичное группирование, когда речь шла о том, чтобы закрепить опыт Второй мировой войны в международно-правовых нормах. И в этот раз большие военные державы, потенциальные оккупанты, противостояли маленьким, опасающимся оккупации государствам; однако в этот раз со столь же необычной, сколь и симптоматичной модификацией: самая большая сухопутная, континентальная держава мира, самый сильный потенциальный оккупант, Советский Союз, был теперь на стороне маленьких государств.

Богатая материалами и хорошо обоснованная документами работа Jurg H. Schmid “Die volkerrechtliche Stellung der Partisanen im Kriege” (Zurcher Studien zum Internationalen Recht Nr.23, Polygraphischer Verlag AG. Zurich, 1956) хочет поставить «под вывеску права» «Ведение герильи гражданскими лицами» — при этом имеются в виду конкретно партизаны Сталина (S.97,157). В этом Schmid видит «квинтэссенцию проблемы партизана» и правовое творческое достижение Женевских конвенций. Schmid хотел бы устранить «определенные раздумья права оккупации», еще оставшиеся от прежнего понимания оккупационной власти, в особенности, как он говорит, «воспетую обязанность выполнять приказ». Для этой цели он использует учение о легальных, но рискованных военных действиях, которые он по-новому акцентирует как рискованные, но не-иллегальные военные действия. Так он уменьшает риск партизана, которому он за счет оккупационных властей присуждает возможно больше прав и привилегий.

Как он думает избежать логики террора и антитеррора, я не вижу; дело обстоит так, что он просто криминализирует военного врага партизана. Все это в целом — в высшей степени интересное пересечение двух различных statuts juridiques, именно участника войны и гражданского лица, с двумя различными видами современной войны, именно открытой и холодной войны между населением и оккупационными властями, в которой партизан Schmid`а (следуя Мао) принимает участие a deux mains. Удивительно только, и здесь заключается истинная поломка оси понятия, что эта де-иллегализация сталинского партизана за счет классического международного права одновременно связывается с возвратом к чистой войне государств Portalis-доктрины Руссо, о которой Schmid утверждает, что она только «в своей детской обувке» запрещала гражданскому лицу совершение военных действий (S.157). Так партизан становится застрахованным.

Четыре Женевских конвенции от 12 августа 1949 года являются плодом гуманного образа мыслей и гуманного развития, которое заслуживает восхищения. Присваивая и врагу не только человечность, но даже законность в смысле признания, они остаются на основе классического международного права и в русле его традиции, причем такое произведение гуманности не является невероятным. Их базисом остается государственное ведение войны и построенное на этом оберегание войны, с его ясными различениями войны и мира, военных и гражданских лиц, врага и преступника, войны государств и гражданской войны.

Однако давая ослабеть этим существенным различениям или даже ставя их под вопрос, они открывают дверь для такого рода войны, которая осознанно разрушает те ясные отделения одного от другого. Тогда иное осторожно стилизованное компромиссное нормирование предстает лишь тонким мостиком над бездной, которая скрывает в себе чреватое большими последствиями преобразование понятий о войне, о враге и о партизане.

Развитие теории

В Пруссии, ведущей военной державе Германии, восстание против Наполеона весной 1813 года было преисполнено сильного национального чувства. Великое мгновение быстро миновало; однако в истории партизанства оно столь существенно, что мы должны будем позже особенно обсудить его.

Сначала нам необходимо обратить внимание на бесспорный исторический факт: прусская и ведомая Пруссией немецкая армия с 1813 года вплоть до окончания Второй мировой войны представляет классический пример организации войска, которая радикально вытеснила идею партизанства. Тридцать лет немецкого колониального господства в Африке (1885–1915) были в военном смысле недостаточно важны, чтобы серьезно познакомить с проблемой блестящих теоретиков прусского генерального штаба. Австрийско-венгерская армия знала партизанскую войну на Балканах и имела регламент для малой войны. Напротив, прусско-немецкая армия вторглась во время Второй мировой войны 22 июня 1941 года в Россию, не думая о партизанской войне. Свою кампанию против Сталина она начала с максимы: воинская часть подавляет врага; мародеры обезвреживаются полицией. Лишь в октябре 1941 года последовали первые специальные инструкции по подавлению партизан; в мае 1944 года, за год до окончания четырехлетней войны, вышел первый полный регламент верховного главнокомандования вооруженных сил.

Прусско-немецкая армия стала в 19 веке самой знаменитой, образцовой военной организацией тогдашнего, европоцентристского мира. Но она была обязана этой славой исключительно военным победам над другими регулярными европейскими армиями, в особенности над армиями Франции и Швейцарии. С нерегулярной войной она встретилась только во время немецко-французской войны 1870–1871 годов во Франции, в образе так называемых франтиреров, которых по-немецки именовали партизанами (Heckenschutzen) и безжалостно обращались с ними в соответствии с правом войны, как это, впрочем, делала и любая регулярная армия.

Чем строже дисциплина в регулярной армии, чем корректнее она различает военных и гражданских лиц и рассматривает только одетого в униформу противника в качестве врага, тем более чувствительной и нервозной она становится, если на другой стороне в борьбе принимает участие и не одетое в униформу гражданское население. Военные реагируют тогда жесткими репрессиями, расстрелами, взятием заложников и разрушением населенных пунктов и считают это справедливой самообороной против коварства и вероломства. Чем с большим уважением относятся к регулярному, одетому в униформу противнику как к врагу и не путают его даже в самой кровавой борьбе с преступником, тем злее обходятся с нерегулярным борцом как с преступником. Все это само собой следует из логики классического европейского права войны, которое различает военных и гражданских лиц, участников войны и мирное население, и которое мобилизует редкую моральную силу — не объявлять врага как такового преступником.

Немецкий солдат узнал о франтирере во Франции, осенью 1870 года и следующей зимой 1870/71, после важной победы, которую он одержал над регулярной армией императора Наполеона III в битве у Седана 2 сентября. Если бы все шло по правилам классической, регулярной войны армий, то нужно было бы ожидать, что после такой победы война будет окончена и что будет заключен мир. Вместо этого побежденное правительство императора было смещено.

Новое республиканское правительство под руководством Леона Гамбетта провозгласило национальное восстание против чужого захватчика, “Krieg a outrance”. Оно весьма спешно набирало все новые армии и бросало все новые массы плохо обученных солдат на поля сражений. В ноябре 1870 года оно даже достигло военного успеха у Loire. Так как не рассчитывали на длительное ведение войны, положение немецких армий стало угрожающим, и было поставлено под угрозу внешнеполитическое положение Германии. Население Франции пришло в состояние патриотического волнения и в самых разных формах стало участвовать в борьбе против немцев. Немцы арестовывали уважаемых лиц и так называемую знать (Notable) в качестве заложников, расстреливали франтиреров, которые попадались им с оружием в руках, и оказывали на население давление путем всякого рода репрессий. Это была исходная ситуация для более чем полувекового спора юристов в области международного права и официальной пропаганды обеих сторон за и против франтирера.

Разногласия снова вспыхнули в Первую мировую войну как бельгийско-немецкий спор о франтирерах. Об этом вопросе написаны целые библиотеки, и еще в последние 1958–1960 годы коллегия уважаемых немецких и бельгийских историков попыталась прояснить и разрешить по крайней мере один спорный пункт из этого комплекса [вопросов] — бельгийский спор о франтирерах 1914 года.

Все это показательно для проблемы партизана, поскольку это показывает, что нормативное регулирование — если оно должно, следуя фактам, осмыслить положение вещей и если оно должно не только выдавать глиссандо суждений о цене и об общих ограничительных условиях — юридически невозможно. Традиционное европейское оберегание межгосударственной войны исходит с 18 века из определенных понятий, которые хотя и были приостановлены Французской революцией, но тем более действенно были подтверждены реставрацией Венского конгресса.

Эти восходящие к эпохе монархии представления об оберегаемой войне и о законном враге могут быть легализованы между государствами лишь в том случае, если ведущие войну государства обеих сторон придерживаются их как во внутренней, так и в межгосударственной политике одинаковым образом, то есть если их внутренние и межгосударственные понятия о регулярности и нерегулярности, легальности и нелегальности содержательно совпадают или же, по крайней мере, некоторым образом гомогенны по своей структуре. В противном случае межгосударственное нормирование, вместо содействия достижению мира, станет только поставлять предлоги и лозунги для взаимных обвинений.

Эта простая истина со времени первой мировой войны стала постепенно понятна. Но фасад унаследованного понятийного инвентаря идеологически еще очень силен. По практическим причинам государства заинтересованы в использовании так называемых классических понятий, даже если эти последние в иных случаях отбрасываются в сторону как старомодные и реакционные. Кроме того, юристы европейского международного права упорно вытесняли из своего сознания различимую с 1900 года картину новой действительности.

Если все это в общем смысле имеет силу для различия между европейской войной государств старого стиля и демократической народной войной, тогда тем более это относится к импровизированной национальной народной войне a outrance, как ее провозгласил Гамбетта в сентябре 1870 года. Гаагский устав сухопутной войны 1907 года — не иначе чем все его предшественники в 19 веке — не пытался достичь компромисса, имея в виду франтирера. Он требует известных условий для того, чтобы признать импровизированного воина, одетого в импровизированную униформу, участником войны в международно-правовом смысле: ответственные начальники, постоянный, далеко видимый знак отличия и, прежде всего, открытое ношение оружия. Неясность понятий Гаагского регулирования и Женевских конвенций велика и запутывает проблему.

Партизан все же именно тот, кто избегает открыто носить оружие, кто борется из-за угла, кто использует как униформу врага, так и устойчивый или свободный знак отличия и любой род гражданской одежды как маскировку. Скрытность и темнота — его сильнейшие орудия, от которых он честно не может отказаться без того, чтобы не утратить пространство нерегулярности, это значит: без того, чтобы не перестать быть партизаном.

Военная концепция регулярной прусской армии ни в коем случае не была основана на недостатке образования или на незнании значения герильи. Это видно по интересной книге типичного прусского офицера генерального штаба, который знал войну с франтирерами 1870-71 годов и который обнародовал свое мнение в 1877 году под заголовком «Леон Гамбетта и его армии». Автор, барон Colmar von der Goltz умер во время первой мировой войны командиром турецкой армии как паша Goltz. Со всей объективностью и с большой точностью юный прусский офицер обнаруживает решающую ошибку республиканского ведения войны и констатирует: «Гамбетта хотел вести большую войну, и он ее вел, к своему несчастью; ибо для немецких армий во Франции того времени гораздо опаснее была бы малая война, герилья».

Прусско-немецкое руководство сухопутными войсками, пусть поздно, но, наконец, постигло партизанскую войну. Верховное главнокомандование немецких вооруженных сил 6 мая 1944 года опубликовало уже упоминавшиеся общие директивы по борьбе с партизанами. Так немецкая армия перед своим концом все же успела правильно познать партизана. Между тем директивы мая 1944 года признаны отличным регулированием и врагом Германии. Английский бригадир Dixon, опубликовавший после Второй мировой войны вместе с Otto Heilbrunn содержательную книгу о партизане, in extenso перепечатывает немецкие директивы как показательный пример правильной борьбы с партизанами, а английский генерал сэр Reginald F. S. Denning замечает в своем предисловии к Dixon-Heilbrunn, что ценность немецких инструкций по борьбе с партизанами 1944 года не уменьшается от того, что здесь речь идет о директивах немецкой армии для борьбы против русских партизан.

Два явления немецкого конца войны 1944-45 годов не нужно приписывать немецкому вермахту; их скорее можно объяснить противоречием с ним: немецкий Volkssturm и так называемый вервольф. Volkssturm был призван указом от 25 сентября 1944 года, как территориальное народное ополчение для обороны страны; принадлежащие к нему люди, начиная действовать, становились солдатами в смысле закона о воинской повинности и участниками войны в смысле Гаагского устава сухопутной войны. Об их организации, вооружении, применении, боевом духе и потерях информирует недавно вышедшая работа генерал-майора Ганса Кисселя, который был шефом главного штаба Deutscher Volkssturm с ноября 1944 года. Киссель сообщает, что Volkssturm на Западе был признан союзниками как воюющий отряд (воинская часть), в то время как русские рассматривали его как партизанскую организацию и пленных расстреливали.

В отличие от этого территориального народного ополчения вервольф был задуман как партизанская организация юношества. О результате сообщает книга Dixon и Heilbrunn: «Некоторые немногие начинающие вервольфы были схвачены союзниками, и этим дело исчерпалось». Вервольф характеризовали как «попытку выпустить на свободу войну детей-партизан». В любом случае, нам нет нужды останавливаться здесь на этом подробно.

После Первой мировой войны тогдашние победители ликвидировали немецкий генеральный штаб и запретили его восстановление в любой форме в статье 160 Версальского договора от 28 июня 1919 года. Историческая и международно-правовая логика заключена в том, что победители во Второй мировой войне, которые тем временем объявили вне закона Duellkrieg классического европейского международного права, прежде всего США и Советский Союз, после их общей победы над Германией также поставили прусское государство вне закона и уничтожили его. Закон № 46 Контрольного совета союзников от 25 февраля 1947 года постановлял:

«Прусское государство, которое с давних пор было в Германии носителем милитаризма и реакции, de facto прекратило существовать. Руководимый идеей сохранения мира и безопасности народов и желая восстановления политической жизни в Германии на демократической основе, Контрольный совет предписывает следующее:

Статья 1. Прусское государство со своим правительством и всеми своими органами управления ликвидировано…»

Не прусский солдат и не стремящийся к реформам кадровый офицер прусского генерального штаба, а прусский премьер-министр Бисмарк был тем, кто в 1866 году против Габсбургской монархии и бонапартистской Франции «хотел взяться за любое оружие, которое нам могло предложить выпущенное на свободу национальное движение не только в Германии, но и в Венгрии и в Богемии», чтобы не понести поражение. Бисмарк был полон решимости привести в движение Ахеронт. Он охотно употреблял классическую цитату Acheronta movere, но он приписывал это конечно с большей охотой своим внутриполитическим противникам. Как прусский король Вильгельм I, так и шеф прусского генерального штаба Мольтке были далеки от ахеронтских планов; нечто подобное должно было казаться им жутким и также непрусским. И для слабых попыток немецкого правительства и генерального штаба подготовить революцию во время Первой мировой войны слово acherontisch было бы чересчур сильным. Конечно, и ленинская поездка из Швейцарии в Россию в 1917 году принадлежит этому контексту. Но все, что могли тогда, при организации путешествия Ленина, задумывать и планировать немцы, благодаря историческим последствиям этой подготовки к революции так чудовищно превзошло и перевернуло планы, что наш тезис о прусских разногласиях с партизанством тем самым скорее подтверждается, чем опровергается.

Тем не менее, прусское государство солдат (Soldatenstaat) однажды имело в своей истории ахеронтское мгновение. Это было зимой и весной 1812-13 годов, когда элита офицеров генерального штаба пыталась высвободить и прибрать к рукам силы национальной вражды к Наполеону. Немецкая война против Наполеона не была партизанской войной. Едва ли можно назвать ее народной войной; последней ее делает, как точно говорит Эрнст Форстхоф, только «легенда с политической подоплекой». Быстро удалось направить те стихийные силы в твердые рамки государственного порядка и регулярной борьбы против французских армий. Тем не менее, это краткое, революционное мгновение сохраняет непреходящее значение для теории партизана.

Здесь сразу вспомнят о знаменитом шедевре военной науки — книге «О войне» прусского генерала фон Клаузевица. Вспомнят вполне обоснованно. Но Клаузевиц был тогда юным другом своих учителей и наставников Шарнхорста и Гнейзенау, и его книга была опубликована только после его смерти, после 1832 года. Зато есть другой манифест вражды к Наполеону, восходящий непосредственно к весне 1813 года; он принадлежит к самым удивительным документам всей истории партизанства: прусский эдикт о ландштурме от 21 апреля 1813 года. Речь идет о подписанном королем Пруссии эдикте, который был с соблюдением всех правил опубликован в прусском своде законов. Несомненно то, что образцом для этого эдикта послужили испанский Reglamento de Partidas y Cuadrillas от 28 декабря 1808 года и известный под названием Corso Terrestre декрет от 17 апреля 1809 года. Но эти документы не были подписаны монархом лично.27 Поражаешься, когда видишь имя легитимного короля под подобного рода призывом к партизанской войне. Эти десять страниц «Прусского Свода законов» 1813 года (с.79–89) определенно принадлежат к самым необычным страницам всех изданных законов мира.

Каждый гражданин государства, так значится в королевском прусском эдикте апреля 1813 года, обязан сопротивляться вторгшемуся врагу всеми видами оружия. Настоятельно рекомендуются топоры, вилы, косы и дробовые винтовки. Каждый пруссак обязан не повиноваться никакому распоряжению врага, но обязан вредить ему всеми доступными средствами. Также если враг желает восстановить общественный порядок, никто не должен повиноваться ему, поскольку тем самым врагу облегчается проведение военных операций. Недвусмысленно говорится, что менее вреден «разгул необузданного сброда», чем состояние, когда враг свободно может распоряжаться всеми своими войсками. Репрессии и террор для защиты партизана обещаются, этим грозят врагу. Короче говоря, здесь налицо род Magna Carta партизанства. В трех местах — во введении и на с. 8 и 52 — недвусмысленно ссылаются на Испанию и герилью как на «образец и пример». Борьба оправдывается как борьба в пределах самообороны, которая «освящает все средства», также и высвобождение тотального беспорядка.

Я уже говорил, что дело не дошло до немецкой партизанской войны против Наполеона. Сам эдикт о ландштурме уже три месяца спустя, 17 июля 1813 года, был изменен и очищен от всякой партизанской опасности, от всякой ахеронтской динамики. Все последующее развертывалось в боях регулярных армий, если даже динамика национального импульса и проникла в регулярный отряд. Наполеон мог похвастаться тем, что за многие годы французской оккупации на немецкой земле ни одно немецкое гражданское лицо не сделало ни одного выстрела во французский мундир.

Теория Клаузевица

Итак, в чем же состоит особенное значение того недолго существовавшего прусского распоряжения 1813 года? В том, что оно является официальным документом легитимации партизана национальной обороны, а именно особой легитимации, вышедшей из духа и из философии, которые царили в тогдашней прусской столицы Берлине. Испанская герилья против Наполеона, тирольское восстание 1809 года и русская партизанская война 1812 года были стихийными, автохтонными движениями набожного, католического или православного народа, чья религиозная традиция не была затронута философским духом революционной Франции и была в этом отношении слаборазвита. В особенности испанцев Наполеон называл в возмущенном письме к своему гамбургскому генерал-губернатору Davout (2 декабря 1811 года) убивающим из-за угла, суеверным народом, который обманывают 300 000 монахов, — этот народ нельзя сравнивать с прилежными, трудолюбивыми и разумными немцами. Напротив, Берлин 1808–1813 годов был создан и отчеканен духом, которому была абсолютно поверена философия французского Просвещения, так поверена, что он мог чувствовать себя взросшим на ней, если не превосходящим ее.

Иоганн Готлиб Фихте, великий философ; такие высокообразованные и гениальные военные, как Шарнхорст, Гнейзенау и Клаузевиц; такой поэт, как прежде упомянутый, в ноябре 1811 года умерший Генрих фон Клейст, — они характеризуют огромный духовный потенциал готовой тогда в критическое мгновение к действию прусской интеллигенции. Национализм этой берлинской интеллигентской прослойки был уделом образованных людей, а не простого или вовсе неграмотного народа. В такой атмосфере, когда объединились возбужденное национальное чувство с философским образованием, был философски открыт партизан и его теория стала исторически возможна. То, что к этому союзу относится и учение о войне, показывает письмо, написанное Клаузевицом как «анонимным военным» в 1809 году из Кенигсберга Фихте как «создателю сочинения о Макиавелли». В этом письме прусский офицер со всем возможным почтением наставляет знаменитого философа в том, что учение о войне Макиавелли слишком зависимо от античности и что сегодня «бесконечно больше выигрывают оживлением индивидуальных сил, чем искусственной формой». Новые орудия и массы, говорит в этом письме Клаузевиц, вполне соответствуют этому принципу, и, в конце концов, решает мужество одиночки вступить в ближний бой, «особенно в самой прекрасной из всех войн, которую народ ведет на своей собственной земле за свободу и независимость».

Молодой Клаузевиц знал партизана из прусских планов восстания 1808/13 годов. В 1810–1811 годах Клаузевиц читал в Берлинском военном училище лекции о малой войне и был не только одним из самых значительных военных знатоков малой войны в специальном смысле использования легких, мобильных отрядов. Герилья стала для него, как и для других реформаторов его круга «прежде всего в высшем смысле политическим делом прямо-таки революционного характера. Выступление в защиту вооружения народа, восстания, революционной войны, сопротивления и мятежа против существующего порядка, даже если оно олицетворяется чужым оккупационным режимом — это для Пруссии новое явление, нечто “опасное” — то, что как бы выпадает из сферы правового государства». Этими словами Werner Hahlweg схватывает важную для нас суть. Но тут же он добавляет: «Правда, революционной войны против Наполеона, как она представлялась прусским реформаторам, не велось. Дело дошло лишь до «полумятежной войны», как сказал Фридрих Энгельс.

Тем не менее, знаменитый меморандум февраля 1812 года остается важным для «внутренних побуждений» реформаторов; Клаузевиц сочинил его при помощи Гнейзенау и Boyen перед тем, как перейти к русским. Он является «документом трезвого политического и сделанного в соответствии со стандартами генерального штаба анализа», ссылается на опыты испанской народной войны и желает спокойно довести дело до того, чтобы «ответить на жестокость жестокостью, на насилие — насилием». Здесь уже ясно узнается прусский эдикт о ландштурме апреля 1813 года.

Клаузевица должно было тяжело разочаровать то, что все, чего он ожидал от восстания, «не состоялось». Народную войну и партизан — «партийцев» как говорит Клаузевиц — он осознал как существенную часть «сил, взрывающихся на войне» и вставил в систему своего учения о войне. Особенно в 6 книге своего учения о войне (объем средств обороны) и в знаменитой главе 6 восьмой книги (война — инструмент политики) он также признал новую «потенцию». Кроме того, у него можно найти удивительные, глубокие отдельные замечания, как, например, место о гражданской войне в Вандее: что иногда некоторое малое количество отдельных партизан могут даже «претендовать на название армия». И тем не менее в общем он остается реформаторски настроенным кадровым офицером регулярной армии своей эпохи, который не мог сам до последней последовательности дать расцвести тем росткам, которые здесь становятся видимы. Это, как мы увидим, произошло гораздо позже, и для этого потребовался активный профессиональный революционер. Клаузевиц сам мыслил еще слишком в классических категориях, когда он в «странной тройственности войны» присваивал народу только «слепой инстинкт» ненависти и вражды, полководцу и его войску — «мужество и талант» как свободное действие души, а правительству — чисто рассудочное манипулирование войной как инструментом политики.

В том недолго существовавшем прусском эдикте о ландштурме апреля 1813 года концентрируется мгновение, в которое партизан впервые выступил в новой, решающей роли, как новая, прежде не признававшаяся фигура мирового духа. Не воля к восстанию храброго, воинственного народа, но образование и интеллигенция открыли партизану эту дверь и сообщили ему легитимность, основанную на философском базисе. Здесь он стал, если мне будет позволено так высказаться, философски аккредитован и получил доступ ко двору. Прежде этого не было. В 17 веке он опустился до уровня персонажа плутовского романа; в 18 веке, во время Марии Терезии и Фридриха Великого, он был пандуром и гусаром. Но теперь, в Берлине 1808–1813 годов, его открыли и оценили не только в военно-техническом, но и в философском смысле. По крайней мере на одно мгновение он обрел историческое положение и духовное посвящение.

Это было событием, которое он не смог опять забыть. Это является решающим для нашей темы. Мы говорим о теории партизана. Что ж, политическая, превышающая специально военные классификации, теория партизана стала, собственно говоря, возможна только благодаря этой аккредитации в Берлине. Искра, попавшая в 1808 году из Испании на север, нашла в Берлине теоретическую форму, которая дала возможность сохранить ее горение и передать ее дальше в другие руки.

Правда, вначале тогда и в Берлине традиционное благочестие народа также не было под угрозой, как и политическое единство короля и народа. Оно, казалось, даже скорее усилилось, чем подверглось опасности, благодаря подтверждению присягой и прославлению партизана. Ахеронт, которого высвободили, сразу возвратился в каналы государственного порядка. После войн за освобождение Германии 1813–1815 гг. в Пруссии доминировала философия Гегеля. Она пыталась создать посредничество между революцией и традицией. Она могла считаться консервативной и была таковой в самом деле. Но она законсервировала и революционную искру и благодаря своей философии истории предоставила развивающейся дальше революции опасное идеологическое оружие, более опасное, чем философия Руссо в руках якобинцев. Это историко-философское оружие попало в руки Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Однако оба немецких революционера были в большей степени мыслителями, чем активистами революционной войны. Только благодаря русскому профессиональному революционеру — Ленину — марксизм как доктрина стал всемирно-исторической властью.

От Клаузевица к Ленину

Ганс Шомерус, которого мы уже цитировали как специалиста в области партизанства, дал одному разделу своих (ставших мне доступными в манускрипте) рассуждений название: «От Empecinado к Буденному». Это значит: от партизана испанской герильи против Наполеона к организатору советской кавалерии, вождю конницы большевистской войны 1920 года. В таком названии просвечивает интересная военно-научная линия развития. Однако для нас, имеющих ввиду теорию партизана, оно слишком сильно обращает внимание на военно-технические вопросы тактики и стратегии гибкой (beweglichen) войны. Мы должны не упускать из виду развитие понятия политического, которое как раз здесь совершает радикальный поворот. Классическое, зафиксированное в 18/19 веках понятие политического было основано на государстве европейского международного права и сделало войну классического международного права оберегаемой в международно-правовом смысле, чистой войной государств. С 20 века эта война государств с ее обереганиями устраняется и заменяется революционной войной партий. По этой причине мы озаглавили нижеследующее изложение От Клаузевица к Ленину. Правда здесь — по сравнению с военно-специально-научным сужением [темы] — заключена в известном смысле противоположная опасность, что мы увлечемся историко-философскими дедукциями и запутаемся в ветвях генеалогического древа.

Партизан здесь — надежная точка наводки оружия, поскольку он может уберечь от таких всеобщих философско-исторических генеалогий и способен привести назад в действительность революционного развития. Карл Маркс и Фридрих Энгельс уже осознали, что революционная война сегодня не является баррикадной войной старого стиля. Особенно это вновь и вновь подчеркивал Энгельс — автор многих военно-научных сочинений. Но он считал возможным, что буржуазная демократия с помощью всеобщего избирательного права предоставит пролетариату большинство в парламенте и таким образом легально переведет буржуазный общественный строй в бесклассовое общество. Вследствие этого и совершенно непартизанский ревизионизм мог апеллировать к Марксу и Энгельсу.

Напротив, Ленин был тем, кто осознал неизбежность насилия и кровавых революционных гражданских войн и войн государств и потому одобрил и партизанскую войну как необходимую составную часть общего революционного процесса. Ленин был первым, кто вполне осознанно постиг партизана как важную фигуру национальной и интернациональной гражданской войны и пытался превратить его в действенный инструмент центрального коммунистического партийного руководства. Насколько я могу судить, впервые это произошло в статье «Партизанская битва», вышедшей 30 сентября/13 октября 1906 года в русском журнале «Пролетарий». Это ясное продолжение познания о враге и вражде, которое начинается в 1902 году в сочинении «Что делать?» прежде всего с поворотом против объективизма Струве. С этого «последовательно начался профессиональный революционер».

Ленинская статья о партизане касается тактики социалистической гражданской войны и обращена против распространенного в то время среди социал-демократов мнения, что пролетарская революция сама собой достигнет своей цели как массовое движение в парламентских странах, так что методы прямого применения силы якобы устарели. Для Ленина партизанская война относится к методу гражданской войны и касается, как и все остальное, чисто тактического или стратегического вопроса конкретной ситуации. Партизанская война — это, как говорит Ленин, «неизбежная форма борьбы», которую используют без догматизма или заранее намеченных принципов так же, как должно пользоваться другими, легальными или нелегальными, мирными или насильственными, регулярными или нерегулярными средствами и методами, судя по ситуации. Цель — коммунистическая революция во всех странах мира; то, что служит этой цели, хорошо и справедливо. Вследствие этого очень просто решается проблема партизана: руководимые коммунистическим центром партизаны являются борцами за мир и доблестными героями; партизаны, которые уклоняются от этого руководства, являются анархическим сбродом и врагами человечества.

Ленин был большим знатоком и поклонником Клаузевица. Он интенсивно штудировал книгу «О войне» во время первой мировой войны в 1915 году и заносил в свою тетрадку выписки из нее на немецком языке, заметки на полях на русском, с подчеркиваниями и восклицательными знаками. Таким образом он создал один из самых грандиозных документов мировой истории и истории духа. Из основательного рассмотрения этих выписок, заметок на полях, подчеркиваний и восклицательных знаков можно развить новую теорию об абсолютной войне и абсолютной вражде, которая определяет эпоху революционной войны и методы современной холодной войны. То, чему Ленин мог научиться у Клаузевица и что он основательно выучил, — это не только знаменитая формула о войне как о продолжении политики. Это дальнейшее познание, что различение друга и врага в эпоху революции является первичным и первенствующим и определяет как войну, так и политику. Для Ленина только революционная война является подлинной войной, поскольку она происходит из абсолютной вражды. Все остальное — условная игра.

Различие между Krieg (война) и Spiel (игра) Ленин сам особенно подчеркивает в заметке на полях к одному месту 23 главы книги 11 (“Schlussel des Landes”). В логике этого различия совершается решающий шаг, который ломает те оберегания, которые удалось сделать войне государств континентального европейского международного права в 18 веке, которые настолько успешно реставрировал Венский конгресс 1814/15 годов, что они сохранились до конца первой мировой войны и об устранении которых и Клаузевиц еще по-настоящему не думал. По сравнению с войной абсолютной вражды проистекающая согласно признанным правилам, оберегаемая война классического европейского международного права — уже не больше чем дуэль между имеющими право искать удовлетворения кавалерами. Такому воодушевленному абсолютной враждой коммунисту как Ленин подобный род войны должен был представляться только игрой, в которой он, судя по положению дела, участвовал, чтобы ввести врага в заблуждение, но которую он по существу презирал и находил смешной.

Война абсолютной вражды не знает никакого оберегания. Последовательное осуществление абсолютной вражды придает войне ее смысл и ее справедливость. Итак, вопрос только в том: имеется ли абсолютный враг и кто это in concreto? Ленин ни минуты не сомневался в ответе, и его преимущество перед всеми остальными социалистами и марксистами состояло в том, что он всерьез принимал абсолютную вражду. Его конкретный абсолютный враг был классовый враг, буржуа, западный капиталист и его общественный строй в каждой стране, где он господствовал. Знание врага было тайной чудовищной ударной силы Ленина. Его понимание партизана покоилось на том, что современный партизан стал подлинно нерегулярным явлением и, тем самым, сильнейшим отрицанием наличествующего капиталистического порядка и на том, что он был призван как подлинный исполнитель вражды.

Нерегулярность партизана сегодня относится не только к военной «линии», как тогда, в 18 веке, когда партизан был только «легким, подвижным отрядом», и она также больше не относится к гордо выставленной напоказ униформе регулярного отряда. Нерегулярность классовой борьбы ставит под вопрос не только линию, но и все здание политического и социального порядка. В лице русского профессионального революционера Ленина эта новая действительность осмыслила себя до философского осознания. Союз философии с партизаном, который заключил Ленин, высвободил неожиданно новые, взрывные силы. Этот союз вызвал, по меньшей мере, подрыв всего европо-центристского мира, который надеялся спасти Наполеон и который надеялся реставрировать Венский конгресс.

Оберегание межгосударственной регулярной войны и укрощение внутригосударственной гражданской войны стали настолько само собою разумеющимися для европейского 18 века, что и умные люди старого режима не могли представить себе разрушение этого рода регулярности, даже после опытов французской революции 1789 и 1793 годов. Для этого они находили только язык всеобщего ужаса и недостаточные, по сути дела детские сравнения. Великий, смелый мыслитель старого режима, Жозеф де Местр, прозорливо предвидел, о чем шла речь. В письме, написанном летом 1811 года, он считал Россию созревшей для революции, но он надеялся, что это будет, как он говорит, естественная революция, но не просвещенчески-европейская, наподобие французской. Чего он более всего опасался, так это образованного Пугачева. Так он выразился, чтобы образно показать, что он правильно познал как собственно Опасное, именно союз философии со стихийными силами восстания. Кем был Пугачев? Вождем крестьянского и казацкого восстания против Екатерины II, который был казнен в Москве в 1775 году и который выдавал себя за умершего мужа царицы. Образованный Пугачев был бы тот русский, кто «начал бы революцию на европейский лад». Это дало бы целый ряд ужасных войн, и если бы дело зашло так далеко, «то у меня нет слов, чтобы сказать Вам, чего бы тогда следовало опасаться».

Видение умного аристократа удивительно, как в том, что оно видит, именно возможность и опасность соединения западного ума с русским бунтом, так и в том, чего оно не видит. Со своей временной датой и местом — Санкт-Петербург лета 1811 года — оно находится неподалеку от прусских военных реформаторов. Но оно ничего не замечает в отношении своей собственной близости к стремящимся к реформам кадровым офицерам прусского генерального штаба, чьи контакты с царским двором в Санкт-Петербурге были все же достаточно интенсивны. Оно ничего не подозревает о Шарнхорсте, Гнейзенау и Клаузевице. Если скомбинировать их имена с именем Пугачева, то суть дела фатальным образом была бы упущена. Глубокомыслие значительного видения пропадает, и остается только острое словцо в стиле Вольтера или, если угодно, Rivalor. Если еще подумать о союзе гегелевской философии истории с высвобожденными силами масс, как его осознанно осуществил марксистский профессиональный революционер Ленин, тогда формулировка гениального де Местра рассеивается до маленького разговорного эффекта передних Ancien Regime. Язык и мир понятий оберегаемой войны и дозированной вражды уже не могли соответствовать наступлению абсолютной вражды.

От Ленина к Мао Цзэдуну

Во время Второй мировой войны русские партизаны после оценки экспертов отвлекли на себя примерно двадцать немецких дивизий и тем самым внесли существенный вклад в исход войны. Официальная советская историография — как, например, книга Бориса Семеновича Тельпуховского о Великой Отечественной войне 1941/45 годов — описывает доблестного партизана, который разрушает тыл вражеских армий. На огромных пространствах России и при бесконечно длинных фронтах, растянувшихся на тысячи километров, каждая дивизия была для немецкого военного командования незаменима. Основная точка зрения Сталина относительно партизана сводилась к тому, что партизан всегда должен сражаться в тылу врага, согласно известной максиме: в тылу партизаны, на фронте братство.

Сталину удалось связать сильный потенциал национального и отечественного сопротивления — итак существенно оборонительную, теллурическую силу патриотической самозащиты от чужого завоевателя — с агрессивностью интернациональной коммунистической мировой революции. Соединение этих двух гетерогенных величин господствует в сегодняшней партизанской борьбе на всей планете. При этом коммунистический элемент до сих пор был большей частью в выигрыше уже благодаря своей целеустремленности и своей опоре на Москву или Пекин. Сталин жестоко пожертвовал польскими партизанами, сражавшимися во время Второй мировой войны против немцев. Партизанские сражения в Югославии в 1941/45 годах были не только общей национальной защитой от чужого завоевателя, но являлись так же весьма брутальными внутренними сражениями между коммунистическими и монархическими партизанами. В этой братоубийственной борьбе коммунистический вождь партизан Тито победил и уничтожил с помощью Сталина и Англии своего внутриюгославского врага, поддерживаемого англичанами генерала Михайловича.

Величайший практик революционной войны современности стал одновременно ее самым знаменитым теоретиком: Мао Цзэдун. Некоторые из его трудов являются «сегодня обязательной литературой для чтения в западных военных училищах». Он уже с 1927 года собирал опыты коммунистического действия и потом использовал японское вторжение 1932 года для того, чтобы систематически развить все современные методы одновременно национальной и интернациональной гражданской войны. «Долгий марш», от южного Китая до монгольской границы, начавшийся в ноябре 1934 года, 12000 километров с огромными потерями, был рядом партизанских достижений и партизанских опытов, в результате которых коммунистическая партия Китая сплотилась в крестьянскую и солдатскую партию, с партизаном как центром. Многозначительное совпадение заключается в том, что Мао Цзэдун создал свои важнейшие труды в 1936-38 годы, итак в те же самые годы, когда Испания в национальной освободительной войне сопротивлялась интернациональному коммунистическому охвату. В этой испанской гражданской войне партизан не играл никакой значительной роли. Напротив, Мао Цзэдун обязан победой над своим противником генералом Чан Кайши, исключительно опытам китайской партизанской войны против японцев.

Важнейшие для нашей темы формулировки Мао Цзэдуна находятся в работе 1938 года «Стратегия партизанской войны против японского вторжения». Но необходимо привлечь и другие работы Мао, чтобы полно представить себе картину учения о войне этого нового Клаузевица. Речь на деле идет о последовательном и систематически-осознанном продолжении и развитии понятий прусского офицера генерального штаба. Только Клаузевиц, современник Наполеона I, еще не мог предвидеть степень тотальности, которая сегодня само собой разумеется для китайца-коммуниста в отношении революционной войны. Характерный образ Мао Цзэдуна явствует из следующего сравнения: «В нашей войне вооруженное население и малую войну партизан, с одной стороны, и Красную армию, с другой стороны, можно сравнить с обеими руками одного человека; или, выражаясь более практично: мораль населения является моралью вооруженной нации. А этого враг боится».

«Вооруженная нация»: это, как известно, было также девизом кадровых офицеров прусского генерального штаба, которые организовывали войну против Наполеона. К ним принадлежал Клаузевиц. Мы видели, что тогда сильные национальные энергии определенного образованного слоя населения были подхвачены регулярной армией. И самые радикальные военные мыслители того времени различают между войной и миром и рассматривают войну как ясно отграниченное от мира чрезвычайное положение. И Клаузевиц не мог исходя из своего существования в качестве кадрового офицера регулярной армии так систематически до конца довести логику партизанства, как это удалось сделать Ленину и Мао исходя из своего существования в качестве профессиональных революционеров. Но у Мао в отношении партизанства добавляется еще конкретный момент, благодаря чему он ближе подходит к внутреннейшей сути дела, чем Ленин и благодаря чему он обретает возможность крайнего идейного совершенства. Одним словом: революция Мао в большей степени теллурически фундирована, чем революция Ленина. Большевистский авангард, который под руководством Ленина захватил власть в России в октябре 1917 года, обнаруживает большие различия с китайскими коммунистами, которые после больше чем двадцатилетней войны в 1949 году получили в руки Китай. Эти различия проявляются как во внутренней групповой структуре, так и в отношении к стране и народу, которые они захватили.

Идеологический спорный вопрос о том, учит ли Мао настоящему марксизму или ленинизму, становится перед лицом ужасающей действительности, определяемой теллурическим партизанством, почти так же второстепенен, как и вопрос о том, не выражали ли старые китайские философы уже нечто похожее на маоизм. Речь идет о конкретной «красной элите», отчеканенной и созданной партизанской борьбой. Ruth Fischer прояснила существенное — она указывает на то, что русские большевики 1917 года были национальным меньшинством «ведомым группой теоретиков, большинство которой состояло из эмигрантов»; китайские коммунисты 1949 года под руководством Мао и его друзей в течение двадцати лет боролись на собственной, национальной почве с национальным противником, Гоминьданом, на базисе ужасающей партизанской войны. Может быть, что по своему происхождению они были городским пролетариатом, как и русские большевики родом из Петербурга и Москвы; но когда они пришли к власти, они принесли с собой отчеканенные опыты тяжелейших поражений и организаторскую способность «высадить» свои принципы «в крестьянской среде и развить их там дальше на новый, непредвиденный лад».

Здесь налицо глубочайший росток «идеологических» разногласий между советско-русским и китайским коммунизмом. Но здесь обнаруживается и внутреннее противоречие в ситуации самого Мао, совмещающее в себе лишенного пространства, глобально-универсального, абсолютного всемирного врага, марксистского классового врага, с территориально могущим быть ограниченным, настоящим врагом китайско-азиатской обороны от капиталистического колониализма. Это противоречие One World, политического единства земли и человечества, против большинства больших пространств, которые разумно уравновешены внутри самих себя и между собою. Плюралистическое представление о новом номосе Земли Мао высказал в стихотворении Kunlun, (немецкий перевод Rolf Schneider):

Если бы небо было местом обитания военных,

тогда я обнажил бы мой меч

И разрубил бы тебя на три части:

Одну — как подарок Европе,

Одну — для Америки,

Но одну часть оставил бы для Китая,

И мир воцарился бы на Земле.

В конкретном положении Мао встречаются различные виды вражды, которые усиливаются до вражды абсолютной. Расовая вражда против белого, колониального эксплуататора; классовая вражда против капиталистической буржуазии; национальная вражда против японского интервента той же расы; растущая в долгих, ожесточенных гражданских войнах вражда против собственного, национального брата — все это не парализовало и не ставило под сомнение друг друга, как можно было бы думать, но подтверждалось и интенсифицировалось в конкретном положении дел. Сталину во время Второй мировой войны удалось соединить теллурическое партизанство национальной родной земли с классовой враждой интернационального коммунизма. Мао опередил в этом Сталина. Мао и в своем теоретическом сознании продолжил формулу о войне как о продолжении политики, минуя Ленина.

Мыслительная операция, основная у Мао, является точно так же простой, как и боеспособной. Смысл войны — это вражда. Поскольку война есть продолжение политики, то и политика всегда обретает, по крайней мере, как возможность, элемент вражды; и поскольку мир содержит в себе возможность вражды — что к сожалению является опытно подтвержденным фактом — то и он содержит момент потенциальной вражды. Вопрос лишь в том, может ли вражда быть оберегаема и регламентируема, то есть является ли она относительной или абсолютной враждой. Это может решить на свой страх и риск только сама воюющая сторона. Для Мао, думающего по-партизански, сегодняшний мир является только формой проявления настоящей вражды. Она не прекращается и во время так называемой холодной войны. Последняя, следовательно, не является наполовину войной и наполовину миром, но является приспособленным к положению вещей участием настоящей вражды с другими открыто насильственными средствами. В этом могут обманываться только слабовольные люди и мечтатели.

Практически отсюда вытекает вопрос, в каком количественном отношении стоит бой регулярной армии в открытой войне к иным методам классовой борьбы, которые не являются открыто военными. На этот вопрос Мао отвечает ясными цифрами: революционная война на девять десятых не-открытая, не-регулярная война, и на одну десятую открытая война военных. Немецкий генерал, Helmut Staedke, на этом основании вывел определение партизана: партизан — это борец указанных девяти десятых ведения войны, которое предоставляет лишь последнюю десятую часть регулярным вооруженным силам. Мао Цзэ-дун ничуть не упускает из виду, что эта последняя десятая часть является решающей для конца войны. Однако европейцу, принадлежащему старой традиции нужно именно здесь уберечься от того, чтобы использовать общепринятые классические понятия о войне и мире, которые, если говорят о войне и мире, подчинены европейской оберегаемой войне 19 века и, следовательно, не абсолютной, но лишь относительной и поддающейся обереганию вражде.

Регулярная Красная Армия появляется только тогда, когда ситуация созрела для коммунистического режима. Только тогда страна открыто бывает занята военными. Это конечно не относится к заключению мира в смысле классического международного права. Практическое значение подобного рода доктрины с 1945 года очень убедительно демонстрируется всему миру благодаря разделу Германии. 8 мая 1945 года война военных против покоренной Германии прекратилась; Германия тогда безоговорочно капитулировала.

Как отношение (выраженное в цифрах 9:1) холодной войны и открытой войны военных, так и более глубокая, всемирно-политическая симптоматика раздела Германии с 1945 года являются для нас только примерами, чтобы разъяснить политическую теорию Мао. Ее сердцевина заключена в партизанстве, чей основной признак сегодня — это настоящая вражда. Большевистская теория Ленина познала и признала партизана. По сравнению с конкретной теллурической действительностью китайского партизана у Ленина в определении врага есть нечто абстрактно-интеллектуальное. Идеологический конфликт между Москвой и Пекином, который все сильнее проявлялся с 1962 года, имеет свой глубочайший источник в этой конкретно-различной действительности истинного партизанства. Теория партизана оказывается и здесь ключом к познанию политической действительности.

От Мао Цзэдуна к Раулю Салану

Славу Мао Цзэдуна как самого современного учителя ведения войны французские кадровые офицеры принесли из Азии в Европу. В Индокитае колониальная война старого стиля соприкоснулась с революционной войной современности. Там они узнали на собственной шкуре ударную силу хорошо продуманных методов разрушающего ведения войны, психологического массового террора и их связь с партизанской войной. Исходя из своих опытов, они разработали доктрину психологической, разрушающей и повстанческой войны, о которой уже имеется обширная литература.

Хотели увидеть в этом типичный продукт образа мыслей кадровых офицеров, а именно полковников, Colonels. Об этом прикомандировании к Colonel здесь не нужно далее спорить, хотя, быть может, было бы интересно поставить вопрос, не соответствует ли и такая фигура как Клаузевиц в целом скорее духовному типу полковника, а не генерала. Для нас речь идет о теории партизана и ее последовательном развитии, а последнее воплощается в сенсационном конкретном случае последних лет скорее в генерале, чем в полковнике, а именно в судьбе генерала Рауля Салана. Он (больше, чем другие генералы Jouhaud, Challe или Zeller) является важнейшей для нас фигурой этого контекста. В откомандированной позиции генерала раскрылся решающий для познания проблемы партизана экзистенциальный конфликт, который должен наступить, когда регулярно сражающийся солдат не только при случае, но длительное время в надолго рассчитанной войне должен выдерживать бой с принципиально революционно и нерегулярно сражающимся врагом.

Салан уже будучи молодым офицером узнал колониальную войну в Индокитае. Во время мировой войны 1940/44 годов он был прикомандирован к генеральному штабу колоний и оставался в этом качестве в Африке. В 1948 году он как комендант французских воинских частей прибыл в Индокитай; в 1951 году он стал высшим комиссаром Французской Республики в Северном Вьетнаме; он руководил исследованием поражения Dien-Bien-Phu в 1954 году. В ноябре 1958 года он был назначен высшим комендантом французских вооруженных сил в Алжире. До сих пор политически его можно было причислить к левым, и еще в январе 1957 года одна темная организация, которую по-немецки можно назвать, вероятно, «фемгерихт» (Fehme), совершила на него опасное покушение.

Но уроки войны в Индокитае и опыты алжирской партизанской войны повлияли на то, что он познал неумолимую логику партизанской войны. Шеф тогдашнего парижского правительства, Pflimlin, дал ему все полномочия. Однако 15 мая 1958 года он в решающий момент способствовал приходу к власти генерала de Gaulle. Во время публичного мероприятия в Алжире он крикнул Vive de Gaulle! Но вскоре он горько разочаровался в своем ожидании, что de Gaulle будет безусловно защищать гарантированный в конституции, территориальный суверенитет Франции над Алжиром. В 1960 году началась открытая вражда с de Gaulle. В январе 1961 года некоторые из друзей Салана основали OAS (Organisation d`Armee Secrete), чьим декларированным шефом стал Салан, и он 23 апреля поспешил в Алжир принять участие в офицерском путче.

Когда этот путч уже 25 апреля 1961 года окончился провалом, OAS пробовало предпринять планомерные террористические акции, как против алжирского врага, так и против гражданского населения в Алжире и населения в самой Франции; планомерные в смысле методов так называемого психологического ведения войны современного массового террора. Террористическое предприятие претерпело решающую потерю в апреле 1962 года, с арестом Салана французской полицией. Слушание дела Высшим военным судом в Париже началось 15 мая и закончилось 23 мая 1962 года. Обвинение касалось попытки насильственного свержения легального режима и террористических актов OAS, и охватывало только период времени с апреля 1961 года до апреля 1962 года. Его приговорили не к смертной казни, но к пожизненному заключению (detention criminelle a perpetuite), поскольку суд признал за обвиняемым смягчающие вину обстоятельства.

Я кратко напомнил читателю некоторые даты. Еще не существует истории Салана и OAS, и нам не следует вмешиваться со своими оценками и суждениями в такой глубокий, внутренний конфликт французской нации. Мы можем здесь лишь установить некоторые линии из материала, насколько он опубликован, чтобы прояснить наш важный вопрос. Здесь напрашиваются многие параллели, касающиеся партизанства. Мы еще возвратимся к одной из них, из чисто эвристических причин и со всей необходимой осторожностью. Аналогия между впечатленными испанской герильей прусскими офицерами генерального штаба 1808/13 годов и французскими генштабистами 1950/60 годов, которые опытно познали современную партизанскую войну в Индокитае и в Алжире, является ошеломляющей. Большие различия также очевидны и не требуют длинного изложения. Существует сродство в главной ситуации и во многих отдельных судьбах. Но это не должно абстрактно утрировать в том смысле, что можно отождествить все теории и конструкции побежденных военных в мировой истории. Это было бы чепухой. И в случае с прусским генералом Людендорфом ситуация во многих существенных пунктах иная, чем в случае с левым республиканцем Саланом. Для нас важно только прояснение теории партизана.

Во время слушания дела Высшим военным судом Салан молчал. Вначале слушания он сделал длинное объяснение, первые слова которого звучали так: Je suis le chef de l`OAS. Ma respontabilite est donc entiere. В объяснении он возражал против того, что свидетели, которых он представил — в том числе президент de Gaulle — не были допрошены, и что материал процесса ограничили временем с апреля 1961 года (офицерский путч в Алжире) по апрель 1962 года (арест Салана), благодаря чему его собственные мотивы были затушеваны и важные исторические процессы были изолированы, были отгорожены и редуцированы к типам и фактам нормального уголовного кодекса. Акты насилия OAS он называл просто ответом на ненавистнейший из всех актов насилия, который заключен в том, что люди, которые не хотят потерять свою нацию, эту нацию оберегают. Объяснение закончилось словами: «Я должен дать отчет только тем, кто страдают и умирают за то, что они верили в нарушенное слово и в преданный долг. Теперь я буду молчать».

Салан сохранял свое молчание действительно во время всего слушания, наперекор многим, резко настойчивым вопросам обвинителя, который считал это молчание просто тактикой. Председатель Высшего военного суда после краткого указания на «нелогичность» подобного молчания рассматривал поведение обвиняемого в конце концов если не с уважением, то терпимо и не как contempt of court. В конце слушания Салан ответил на вопрос председателя о том, не желает ли он добавить что-нибудь в свою защиту: «Я открою рот только для того, чтобы крикнуть Vive la France! а представителю обвинения я отвечу просто: que Dieu me garde!”

Первая часть этого заключительного замечания Салана обращена к председателю Высшего военного суда и имеет в виду ситуацию приведения в исполнения приговора о смертной казни. В этой ситуации, в момент смертной казни, Салан бы крикнул: Vive la France! Вторая часть обращена к представителю общественного обвинения и звучит несколько таинственно, как слова оракула. Однако дело проясняет то, что обвинитель — таким образом, какой для прокурора все же еще антиклерикального государства не является заурядным — стал вдруг религиозным.

Он не только объявил молчание Салана высокомерием и отсутствием покаяния, чтобы выступить перед судом против признания смягчающих вину обстоятельств; он вдруг стал говорить, как он категорически выразился, как «христианин христианину», un chretien qui s`adresse a un chretien, и упрекал подсудимого в том, что тот благодаря отсутствию покаяния по собственной вине лишился милости милосердного христианского Бога и навлек на себя вечное проклятие. На это Салан сказал: que Dieu me garde! Видны бездны, над которыми разыгрываются остроумие и риторика политического процесса. Однако для нас речь не идет о проблеме политической юстиции. Нас интересует только прояснение комплекса вопросов, которые благодаря таким девизам как тотальная война, психологическая война, подрывная война, повстанческая война, невидимая война пришли в замешательство и изменяют проблему современного партизанства.

Война в Индокитае 1946/56 годов была «образцом широко развернутой современной революционной войны» (Th. Arnold, S. 186). Салан узнал современную партизанскую войну в лесах, джунглях и на рисовых полях Индокитая. Он узнал на собственном опыте, что индокитайские возделыватели риса могли обратить в бегство батальон первоклассных французских солдат. Он видел бедствие беженцев и узнал организованную Хо Ши Мином подпольную организацию, которая перекрывала и переигрывала легальное французское правление. С пунктуальностью и точностью генштабиста он принялся за наблюдение и исследование нового, более или менее террористического ведения войны. При этом он сразу же столкнулся с тем, что он и его товарищи называли «психологическим» ведением войны, которое наряду с военно-техническим действием свойственно современной войне. Здесь Салан мог сразу перенять систему мыслей Мао; но известно, что он также углубился в литературу об испанской герилье против Наполеона. В Алжире он находился в центре ситуации, когда 400 000 хорошо вооруженных солдат боролись против 20 000 алжирских партизан, с тем результатом, что Франция отказалась от своего суверенитета над Алжиром. Потери в человеческих жизнях у всего алжирского населения были в десять-двадцать раз больше, чем у французов, но материальные затраты французов были в десять-двадцать раз выше, чем у алжирцев.

Короче говоря, Салан действительно находился со всей своей экзистенцией как француз и солдат перед лицом etrange paradoxe, в логике безумия, которая могла ожесточить и привести к попытке контрудара мужественного и интеллигентного человека.

Аспекты и понятия последней стадии

Мы пытаемся различить в подобной, типичной для современной партизанской войны ситуации четыре разных аспекта, чтобы приобрести некоторые ясные понятия: аспект пространства, потом разрушение социальных структур, далее переплетение во всемирно-политических контекстах, и, наконец, технически-индустриальный аспект. Эта последовательность относительна и ее можно изменить. Само собой понятно, что в конкретной действительности представлены не четыре друг от друга независимых области, которые можно изолировать, но только их интенсивные взаимодействия, их взаимные функциональные зависимости выявляют общую картину, так что любой разбор одного аспекта одновременно всегда содержит ссылки и импликации трех других аспектов и наконец все они выливаются в силовое поле технически-индустриального развития.

1. Аспект пространства.

Совершенно независимо от доброй или злой воли людей, от мирных или воинственных надобностей и целей, каждое возрастание человеческой техники продуцирует новые пространства и необозримые изменения унаследованных структур пространства. Это действительно не только для внешних, бросающихся в глаза увеличений пространства космонавтики, но и для наших старых земных пространств обитания, работы, культа и пространства свободы действий. Тезис «жилище неприкосновенно» вызывает сегодня, в эпоху электрического освещения, газопроводов, телефона, радио и телевидения, совершенно иной тип оберегания чем во времена King John (короля Иоанна Безземельного) и Magna Charta (Великой хартии вольностей) 1215 года, когда хозяин замка мог поднять подъемный мост. О техническое возрастание человеческой эффективности ломаются целые системы норм как, например, морское право войны 19 века. Из не имеющего владельца морского дна всплывает пространство, которое находится у побережья, так называемый континентальный шельф, как новое пространство действия человека. В не имеющих владельца глубинах Тихого океана возникают бункеры для радиоактивных отходов. Индустриально-технический прогресс вместе со структурами пространства изменяет и порядки пространства. Ибо право есть единство порядка и местоположения, а проблема партизана есть проблема отношения регулярной и нерегулярной борьбы.

Современный солдат может быть настроен относительно своей личности прогрессивно-оптимистически или — пессимистически. Для нашей проблемы это не так важно. В военно-техническом отношении любой генштабист мыслит непосредственно практически и осмысленно-рационально. По сравнению с этим, исходя из войны, аспект пространства близок ему и теоретически. Структурное различие так называемого театра военных действий в сухопутной войне и в войне на море — старая тема. Воздушное пространство добавилось как новое измерение со времен Первой мировой войны, благодаря чему вместе с тем изменились прежние места действия (Schauplatze) земли и моря в их структуре пространства. В партизанской борьбе возникает сложно структурированное новое пространство действия, поскольку партизан борется не на открытом поле сражения и не в той же плоскости открытой войны фронтов. Он скорее заставляет вступить своего врага в другое пространство. Так он добавляет к поверхности регулярного, обычного театра военных действий другое, более темное измерение, измерение глубины, в котором носимая на показ униформа становится смертельно опасной.

Таким образом он поставляет в области земного неожиданную, но поэтому не менее эффективную аналогию с подводной лодкой, которая точно также добавляла неожиданное измерение глубины к поверхности моря, на которой разыгрывалась морская война старого стиля. Он из подполья мешает обычной, регулярной игре на открытой сцене. Он, исходя из своей нерегулярности, изменяет измерения не только тактических, но и стратегических операций регулярных армий. Относительно малые группы партизан могут, благодаря использованию почвенных условий, связывать большие массы регулярных войск. Ранее мы упоминали “Paradox” на примере Алжира. Это уже ясно познал и точно описал Клаузевиц в уже цитированном (выше прим. 30) высказывании, когда он говорит, что малое количество партизан, в чьей власти некоторое пространство, могут претендовать на «название армии».

Конкретной ясности понятия служит то, что мы придерживаемся теллурически-земного характера партизана и не называем (и даже не определяем) его в качестве корсара земли. Нерегулярность пирата никак не связана ни с какой регулярностью. Напротив, корсар добывает на море военные трофеи и снабжен «письмом» правительства государства; его тип нерегулярности как-то связан с регулярностью, и так он мог быть юридически признанной фигурой европейского международного права до Парижского мира 1856 года. В этом отношении обоих, корсара морской войны и партизана сухопутной войны, можно сравнивать. Сильная похожесть и даже тождественность проявляется прежде всего в том, что тезис «С партизанами борются только партизанским способом» и другой тезис a corsaire corsaire et demi в основе означают одно и то же.

Однако сегодняшний партизан — это нечто иное, чем корсар сухопутной войны. Для этого элементарная противоположность земли и моря остается слишком большой. Может быть, что унаследованные различия войны, врага и трофеев, которые доныне основывали международно-правовую противоположность земли и моря, однажды просто расплавятся в тигеле индустриально-технического прогресса. Пока что партизан означает все еще часть настоящей почвы; он является одним из последних постов земли как еще не полностью уничтоженной всемирно-исторической стихии.

Уже испанская герилья против Наполеона полностью раскрывается только в важном аспекте пространства этой противоположности земли и моря. Англия поддерживала испанских партизан. Морская держава пользовалась для своих больших военных предприятий нерегулярным борцом сухопутной войны, чтобы победить континентального врага. В конце концов Наполеона заставила сложить оружие не Англия, но сухопутные державы Испания, Россия, Пруссия и Австрия. Нерегулярный, типично теллурический вид партизанской борьбы поступил на службу типично морской мировой политики, которая со своей стороны безжалостно дисквалифицировала и криминализировала любую нерегулярность на море в области права морской войны.

В противоположности земли и моря конкретизируются различные виды нерегулярности, и только если мы имеем в виду конкретную особенность, обозначенные словами земля и море аспекты пространства в специфических формах их образования как понятий, только тогда аналогии позволены и плодотворны. Это действительно в первую очередь для аналогии, которая важна для нас здесь для познания аспекта пространства. А именно: аналогичным образом, как морская держава Англия в своей войне против континентальной Франции пользовалась коренным испанским партизаном, который изменял место действия сухопутной войны благодаря нерегулярному пространству; позже, во время Первой мировой войны, сухопутная держава Германия пользовалась в своей войне с морской державой Англией подводной лодкой как таким оружием, которое добавляло к прежнему пространству ведения войны на море неожиданное другое пространство.

Тогдашние хозяева поверхности моря сразу же попытались дискриминировать новый вид борьбы как нерегулярное, даже преступное и пиратское средство борьбы. Сегодня, в эпоху подводных лодок с атомными ракетами каждый видит, что и то, и другое — возмущение Наполеона испанским Guerrillero и возмущение Англии по поводу немецкой подводной лодки — лежало в одной и той же плоскости, а именно в плоскости возмущения малоценного мнения перед лицом непросчитываемых изменений пространства.

2. Разрушение социальных структур.

Чудовищный пример разрушения социальных структур пережили французы в 1946–1956 годах в Индокитае, когда их тамошнее колониальное господство окончилось крахом. Мы уже упоминали организацию партизанской борьбы Хо Ши Мином во Вьетнаме и Лаосе. Здесь коммунисты поставили себе на службу и неполитическое гражданское население. Они руководили даже домашними слугами французских офицеров и служащих и подсобными рабочими французской службы тыла. Они взыскивали с гражданского населения налоги и совершали всякого вида террористические акты, чтобы побудить французов к антитеррору против местного населения, благодаря чему его ненависть к французам еще более возбуждалась. Короче говоря, современная форма революционной войны ведет ко многим новым нетрадиционным средствам и методам, чье описание по отдельности взорвало бы рамки нашего изображения. Общество существует как res publica, как общественность, и оно ставится под вопрос, если в нем образуется пространство не-общественности, которое действенно дезавуирует эту общественность. Быть может, этого указания будет достаточно, чтобы осознать, что партизан, которого оттеснило профессионально военное сознание 19 века, вдруг оказался в центре нового вида ведения войны, чей смысл и чья цель была в разрушении наличного социального порядка.

В изменившейся практике взятия заложников это становится осязаемо видимым. В немецко-французской войне 1870/71 годов немецкие войска, в целях своей защиты от франтиреров, брали знать населенного пункта в качестве заложников: бургомистр, священник, врачи и нотариусы. Почтение к таким уважаемым людям и к знати могло быть использовано для того, чтобы оказывать давление на все население, поскольку социальный авторитет подобных типично буржуазных слоев общества был практически вне сомнения. Именно этот буржуазный класс становится в революционной гражданской войне коммунизма подлинным врагом. Тот, кто использует таких уважаемых людей в качестве заложников, работает, судя по ситуации, на коммунистическую сторону. Для коммуниста подобного рода взятия заложников могут быть настолько целесообразны, что он их, если нужно, провоцирует — или для уничтожения определенного буржуазного слоя общества, или для привлечения его на коммунистическую сторону.

В уже названной книге о партизане эта новая действительность хорошо познана. В партизанской войне, говорится там, действенное взятие заложников возможно только по отношению к самим партизанам или к их ближайшим соратникам. Иначе будут создавать только новых партизан. Наоборот, для партизан каждый солдат регулярной армии, каждый носитель униформы является заложником. «Каждый человек в униформе, — говорит Рольф Шроерс, — должен чувствовать угрозу, и тем самым под угрозой должно быть все, что униформа представляет как девиз».

Нужно лишь до конца продумать эту логику террора и анти-террора и потом перенести ее на любой вид гражданской войны, чтобы увидеть разрушение социальных структур, которое сегодня в действии. Достаточно небольшого числа террористов, чтобы оказывать давление на большие массы людей. К узкому пространству открытого террора прибавляются дальнейшие пространства ненадежности, страха и всеобщего недоверия, «ландшафт измены», которое представила Margret Boveri в ряде из четырех захватывающих книг.

Все народы европейского континента — с парой маленьких исключений — испытали это на собственной шкуре в течение двух мировых войн и двух послевоенных эпох как новую действительность.

3. Всемирно-политический контекст.

Точно так же наш третий аспект, переплетение во всемирно-политических фронтах и контекстах, давно овладел всеобщим сознанием. Автохтонные защитники родной почвы, которые умирали pro aris et focis, национальные и патриотические герои, уходившие в лес, все, что было реакцией стихийной, теллурической силы против чужого вторжения, между тем попало под интернациональное и наднациональное центральное управление, которое помогает и поддерживает, но только в интересах совершенно иного рода всемирно-агрессивных целей, и которое, сообразно с обстоятельствами, защищает или бросает на произвол судьбы. Тогда партизан утрачивает свой существенно оборонительный характер. Он становится манипулируемым орудием всемирно-революционной агрессивности. Он просто приносится в жертву и обманом лишается всего того, за что он поднимался на борьбу и в чем был укоренен теллурический характер, легитимность его партизанской нерегулярности.

Каким-то образом партизан как нерегулярный боец всегда зависим от помощи регулярного могущества. Этот аспект дела всегда наличествует и также осознается. Испанский Guerrillero обретал свою легитимность в своей обороне и в своем согласии с королевской властью и с нацией; он защищал родную почву от чужого завоевателя. Но Веллингтон также относится к испанской герилье, и борьба против Наполеона велась при помощи Англии. Полный ярости, Наполеон часто вспоминал о том, что Англия была настоящим подстрекателем и собственно тем, кто извлекал пользу из испанской партизанской войны. Сегодня связь осознается еще более отчетливо, поскольку непрерывное усиление технических боевых средств делает партизана зависимым от постоянной помощи союзника, который обладает технически-индустриальными ресурсами, чтобы развивать и обеспечивать партизана новейшим оружием и новейшими машинами.

Если многие заинтересованные третьи лица конкурируют друг с другом, партизан обладает свободным пространством для собственной политики. Таково было положение Тито в последние годы мировой войны. В партизанских битвах, которые разыгрывались во Вьетнаме и Лаосе, ситуация осложняется тем, что внутри самого коммунизма стало актуальным противоречие русской и китайской политики. При поддержке Пекина можно было забросить больше партизан через Лаос в Северный Вьетнам; это было бы более сильной помощью вьетнамскому коммунизму, чем поддержка Москвы. Вождь освободительной войны против Франции, Хо Ши Мин, был сторонником Москвы. Более сильная помощь решит исход дела, будь-то выбор между Москвой и Пекином или другие альтернативы в создавшемся положении.

Для подобных интенсивно-политических связей выше цитированная книга о партизане Рольфа Шроерса находит меткую формулу; там говорится о заинтересованном третьем лице. Это удачное выражение. Ибо это заинтересованное третье лицо здесь не какая-то банальная фигура, как третий смеющийся из поговорки. Оно скорее существенно относится к ситуации партизана и поэтому и к теории партизана. Могущественный третий поставляет не только оружие и боеприпасы, деньги, материальную помощь и всякого рода медикаменты, он создает и род политического признания, в котором нуждается нерегулярно борющийся партизан, чтобы не опуститься, как разбойник и как пират, в Неполитическое, это значит здесь: в криминальное. С расчетом на далекое будущее нерегулярное должно получить легитимность в регулярном; а для этого у нерегулярного есть только две возможности: признание наличествующего регулярного, или осуществление новой регулярности собственными силами. Это жестокая альтернатива.

В той мере, в какой партизан моторизируется, он теряет свою почву и растет его зависимость от технически-индустриальных средств, в которых он нуждается для своей борьбы. Тем самым растет также власть заинтересованного третьего, так что она в конце концов достигает планетарного масштаба. Все аспекты, в которых мы до сих пор рассматривали сегодняшнее партизанство, кажется тем самым растворяются во все покоряющем техническом аспекте.

4. Технический аспект.

И партизан не остается в стороне от развития, прогресса, от современной техники и свойственной ей науке. Старый партизан, в руки которому прусский эдикт о ландштурме 1813 года хотел вложить вилы для сена, сегодня кажется смешным. Современный партизан сражается при помощи автоматов, ручных гранат, пластиковых бомб, и, вероятно, скоро с помощью тактического атомного оружия. Он моторизован и связан с информационной сетью, оснащен тайными радиопередатчиками и радарами. Он снабжается самолетами оружием и продовольствием. Но его подавляют вертолетами и блокируют. Как он сам, так и его враги не отстают от стремительного развития современной техники и свойственного ей вида науки.

Один английский специалист в области военно-морских сил назвал пиратство «донаучной стадией» войны на море. В этом же духе он должен был бы определить партизана как донаучную стадию ведения войны на суше, и объявить это единственно научной дефиницией. Но и это его определение сразу опять научно устаревает, ибо различие между войной на море и войной на суше само попадает в вихрь технического прогресса и сегодня представляется техникам уже как нечто донаучное, то есть исчерпанное. Мертвецы скачут быстро, а если они моторизованы, они движутся еще быстрее. Партизан, чьего теллурического характера мы придерживаемся, в любом случае становится скандалом для каждого преследующего рациональные цели и ценностно-рационально мыслящего человека. Партизан провоцирует прямо-таки технократический аффект. Парадоксальность его существования раскрывает несоответствие: индустриально-техническое придание вооружению современной регулярной армии вида совершенства и доиндустриальная аграрная примитивность успешно борющихся партизан. Это уже вызывало припадки бешенства у Наполеона в связи с испанским Guerillero и должно было еще соответственно усилиться с поступательным развитием индустриальной техники.

Пока партизан был только «легким отрядом», тактически особенно мобильным гусаром или стрелком, его теория была делом военно-научной специальности. Только революционная война сделала его ключевой фигурой мировой истории. Но что получится из него в эпоху атомных средств уничтожения? В технически насквозь организованном мире исчезают старые, феодально-аграрные формы и представления о борьбе, о войне и о вражде. Это очевидно. Исчезают ли поэтому вообще и борьба, война и вражда и умаляются ли они до социальных конфликтов? Когда без остатка осуществлена внутренняя, по оптимистическому мнению имманентная рациональность и регулярность технически насквозь организованного мира, тогда партизан, быть может, уже не является нарушителем спокойствия. Тогда он просто исчезает сам собою в бесперебойном выполнении технически-функциональных процессов, не иначе, чем исчезает собака с автострады. Для технически настроенной фантазии он тогда едва ли еще является полицейски-транспортной проблемой, и впрочем не является ни философской, ни моральной или юридической проблемой.

Это был бы один, а именно технико-оптимистический аспект чисто технического рассмотрения. Он ожидает Нового Мира с Новым Человеком. С подобными ожиданиями, как известно, выступило уже раннее христианство, а два тысячелетия позже, в XIX веке, социализм выступил как Новое христианство. У обоих явлений отсутствовало все уничтожающее efficiency современных технических средств. Но из чистой техники проистекает, как всегда у таких чисто технических рефлексий, не теория партизана, а только оптимистический или пессимистический ряд плюровалентных полаганий ценности или отсутствия ценности. Ценность, как метко говорит Эрнст Форстхоф, имеет «свою собственную логику». Это именно логика отсутствия ценности и уничтожения носителя этого отсутствия ценности.

Что касается прогнозов широко распространенного техницистского оптимизма, то он не лезет в карман за словом, то есть за ему очевидным полаганием ценности и отсутствия ценности. Он верит в то, что неудержимое, индустриально-техническое развитие человечества само собою переведет на полностью новый уровень все проблемы, все прежние вопросы и ответы, все прежние типы и ситуации. На этом уровне старые вопросы, типы и ситуации будут практически столь же неважны, как вопросы, типы и ситуации каменного века после перехода к более высокой культуре. Тогда партизаны вымрут, как вымерли охотники каменного века, если им не удастся выжить и ассимилироваться. В любом случае они стали безвредными и неважными.

Но как удастся человеческому типу, который прежде поставлял партизана, приспособиться к технико-индустриальному окружающему миру, воспользоваться новыми средствами и развить новый, приспособленный вид партизан, скажем индустриальных партизан? Есть ли гарантия того, что современные средства уничтожения всегда будут попадать в верные руки и что нерегулярная борьба будет невообразимой? В противоположность тому оптимизму прогресса у пессимизма прогресса и у его технических фантазий остается большее, чем сегодня обычно думают, поле возможностей.

В тени сегодняшнего атомного равновесия мировых держав, под стеклянным колпаком, так сказать, их громадных средств уничтожения, могло бы выделиться свободное пространство ограниченной и оберегаемой войны, с обычным оружием и даже со средствами уничтожения, о дозировании которых мировые державы могли бы открыто или тайно договориться. Это бы могло дать в итоге войну, контролируемую одной из этих мировых держав и было бы чем-то подобным dogfight.50 Это было бы по-видимости невинной игрой точно контролируемой нерегулярности и «идеального беспорядка», идеального в той мере, в какой им могли бы манипулировать мировые державы.

Наряду с этим существует, однако, и радикально-пессимистическое tabula-rasa-решение технической фантазии. В обработанной современными средствами уничтожения области конечно все будет убито, друг и враг, регулярный солдат и нерегулярное население. Тем не менее, технически можно помыслить, что некоторые люди переживут ночь бомб и ракет. Перед лицом этой возможности было бы практически и даже рационально целесообразно, вместе запланировать ситуацию после бомбежек и уже сегодня подготовить людей, которые в бомбами разоренной зоне сразу же займут воронки от бомб и оккупируют разрушенную область. Тогда новый вид партизана мог бы добавить к мировой истории новую главу с новым видом взятия пространства.

Так наша проблема расширяется до планетарных размеров. Она даже вырастает до над-планетарного. Технический прогресс делает возможным полет в пространства космоса, и тем самым попутно открываются неизмеримые, новые вызовы для политических завоеваний. Ибо новые пространства могут и должны быть взяты людьми. За взятиями суши и моря старого стиля, как их знает прежняя история человечества, последуют взятия пространства нового стиля. Однако за взятием следуют деление и использование. В этом отношении, несмотря на весь прочий прогресс, все остается по-старому. Технический прогресс вызовет лишь новую интенсивность нового взятия, деления и использования и только еще усилит старые вопросы.

5. Легальность и легитимность.

В развитии партизанства нам встретилась фигура генерала Салана как показательное, симптоматическое явление последней стадии. В этой фигуре встречаются и пересекаются опыты и воздействия войны регулярных армий, колониальной войны, гражданской войны и партизанской борьбы. Салан до конца продумал все эти опыты, следуя неизбежной логике старого тезиса, что партизана можно побороть только партизанским образом. Это он последовательно делал, не только с мужеством солдата, но и с точностью офицера генерального штаба и пунктуальностью технократа. Результатом было то, что он сам превратился в партизана и, в конце концов, провозгласил гражданскую войну своим собственным верховным главнокомандующим и своим правительством.

Что является внутренним средоточием такой судьбы? Главный защитник Салана, Maitre Tixier-Vignancourt, в своей большой заключительной речи перед судом от 23 мая 1962 года нашел формулировку, в которой содержится ответ на наш вопрос. Он замечает о деятельности Салана как шефа OAS: я должен констатировать, что старый воинствующий коммунист, если бы он вместо главного военного шефа стоял во главе организации, предпринял бы иные действия, чем генерал Салан (S. 530 отчета о процессе). Тем самым угадан решающий пункт: профессиональный революционер делал бы это иначе. Он занимал бы иную позицию, чем Салан не только применительно к заинтересованному третьему лицу.

Развитие теории партизана от Клаузевица через Ленина к Мао двигалось вперед путем диалектики регулярного и нерегулярного, кадрового офицера и профессионального революционера. Посредством доктрины психологической войны, которую французские офицеры — участники войны в Индокитае — переняли от Мао, развитие не возвращалось в роде ricorso к началу и к истокам. Здесь нет никакого возврата к началу. Партизан может надеть униформу и превратиться в хорошего регулярного бойца, даже в особенно храброго регулярного бойца, быть может, подобно тому, как о браконьере говорят, что он представляет собой особенно умелого лесного сторожа. Но все это помыслено абстрактно. Переработка учения Мао теми французскими кадровыми офицерами на деле содержит в себе нечто абстрактное и, как это однажды было сказано в ходе процесса над Саланом, имеет нечто от esprit geometrique.

Партизан способен легко превратиться в хорошего носителя униформы; напротив, для хорошего кадрового офицера униформа — это нечто большее, чем костюм. Регулярное может стать институциональной профессией, нерегулярное не может. Кадровый офицер способен превратиться в великого основателя ордена, как святой Игнатий Лойола. Превращение в до- или субтрадиционное означает нечто иное. В темноте можно исчезнуть, но превратить темноту в район боевых действий, исходя из которого прежняя арена империи разрушается и вынимается из сети большая сцена официальной публичности, — этого не организуешь с технократической интеллигенцией. Ахеронт невозможно просчитать заранее и он следует не каждому заклинанию, пусть оно исходит от такой умной головы и пусть она находится в такой отчаянной ситуации.

В нашу задачу не входит высчитывать, что вычисляли интеллигентные и опытные военные времен путча в Алжире апреля 1961 года и организаторы OAS со ссылкой на некоторые для них весьма естественные конкретные вопросы, особенно относительно действия террористических актов против цивилизованного европейского населения или относительно выше упоминавшегося заинтересованного третьего. Уже этот последний вопрос достаточно многозначителен как вопрос. Мы напомнили о том, что партизан нуждается в легитимации, если он хочет держаться в сфере политического и не хочет упасть в сферу криминального. Вопрос не исчерпывается некоторыми ставшими сегодня обычными дешевыми и несерьезными антитезами легальности и легитимности. Ибо легальность оказывается именно в этом случае самой сильной законностью — тем, чем она первоначально собственно была для республиканца, а именно рациональной, прогрессивной, единственно современной, одним словом: высшей формой самой легитимности.

Я не хотел бы повторять то, что я уже больше тридцати лет назад сказал на эту все еще актуальную тему. Ссылка на это принадлежит к познанию ситуации республиканского генерала Салана в 1958/61 годах. Французская республика это режим господства закона; это ее фундамент, когда ее невозможно разрушить противопоставлением права и закона и отличием права как более высокой инстанции. Как юстиция, так и армия стоят выше закона. Имеется республиканская легальность, и именно это является в республике единственной формой легитимности. Все остальное является для настоящего республиканца враждебным республике софизмом. Представитель общественного обвинения на процессе Салана соответственно этому имел простую и ясную позицию; он все снова и снова ссылался на «суверенитет закона», который остается превосходящим любую другую мыслимую инстанцию или норму. По сравнению с этим суверенитетом закона не существует суверенитета права. Он превращает нерегулярность партизана в смертельную нелегальность.

Салан вопреки этому не имел другого аргумента чем указание на то, что и он сам 15 мая 1958 года способствовал генералу de Gaulle в достижении власти [и в борьбе] против тогдашнего легального правительства, что он тогда был обязан перед своей совестью, своим Pairs, своим отечеством и перед Богом и теперь, в 1962 году, видит себя обманутым во всем том, что в мае 1958 года было провозглашено и обещано как святое (отчет о процессе, S. 85). Он ссылался на нацию в противоположность государству, на более высокий вид легитимности в противоположность легальности. И генерал de Gaulle раньше часто говорил о традиционной и национальной легитимности и противопоставлял их республиканской легальности. Это изменилось с наступлением мая 1958 года. И тот факт, что его собственная легальность стала несомненной только со времени референдума сентября 1958 года, ничего не изменила в том, что он самое позднее с того сентября 1958 года имел на своей стороне республиканскую легальность и Салан видел себя вынужденным, занимать сомнительную для солдата позицию, ссылаться вопреки регулярности на нерегулярность и превращать регулярную армию в партизанскую организацию.

Однако нерегулярность сама по себе ничего не конституирует. Она становится просто нелегальностью. Впрочем сегодня бесспорен кризис закона и тем самым кризис легальности. Классическое понятие закона, одно сохранение которого способно держать республиканскую легальность, ставится под вопрос планом и мероприятием. В Германии ссылка на право в противоположность закону и у самих юристов стала само собой разумеющимся делом, которое едва ли еще обращает на себя внимание. И не-юристы сегодня говорят всегда просто легитимно (а не легально), если они хотят сказать, что они правы. Однако случай Салана показывает, что в современном государстве даже сама подвергнутая сомнению легальность сильнее чем любой иной вид права. Это объясняется децизионистской силой государства и его превращением права в закон. Здесь нам нет нужды углубляться в этот вопрос. Быть может все это совершенно изменится, когда государство однажды «отомрет». Пока что легальность является неотразимым функциональным модусом каждой современной, государственной армии. Легальное правительство решает, кто является врагом, против которого должна бороться армия. Тот, кто берется определять то, кто враг, притязает на собственную, новую легальность, если он не желает присоединяться к определению врага прежним легальным правлением.

Настоящий враг

Объявление войны всегда есть объявление врага; это само собой разумеется; а при объявлении гражданской войны это тем более подразумевается. Когда Салан объявил гражданскую войну, он в действительности провозглашал двух врагов: в отношении алжирского фронта продолжение регулярной и нерегулярной войны; в отношении французского правительства начало нелегальной и нерегулярной гражданской войны. Ничто иное не проясняет безвыходность ситуации Салана так отчетливо, как рассмотрение этого двойного объявления врага. Каждая война на два фронта вызывает вопрос, кто же на деле является настоящим врагом. Не знак ли это внутреннего раздвоения — иметь больше одного единственного настоящего врага? Враг — это наш собственный вопрос как гештальт. Если собственный гештальт однозначно определен, откуда тогда берется удвоение врага? Враг — это не нечто такое, что по какой-либо причине должно быть устранено и из-за своей малоценности уничтожено. Враг находится в моей собственной сфере. По этой причине я должен столкнуться с ним в борьбе для того, чтобы обрести собственную меру, собственные границы, собственный образ и облик.

Салан считал алжирского партизана абсолютным врагом. Внезапно в его тылу возник гораздо более скверный для него, более интенсивный враг — собственное правительство, собственный начальник, собственный брат. В своих вчерашних собратьях он внезапно увидел нового врага. Это суть случая Салана. Вчерашний брат раскрылся как более опасный враг. В самом понятии врага должна заключаться путаница, которая тесно связана с учением о войне и прояснением которой мы займемся теперь, в конце нашего изложения.

Историк найдет для всех исторических ситуаций примеры и параллели в мировой истории. Мы уже обозначили параллели с процессами 1812/13 годов прусской истории. Мы также показали, как в идеях и планах прусской реформы армии 1808/13 годов партизан обрел свою философскую легитимацию, а в прусском эдикте о ландштурме апреля 1813 года — свой исторический аккредитив. Так что теперь не должно показаться странным, как было бы на первый взгляд, если мы для лучшей разработки главного вопроса привлечем в качестве примера ситуацию прусского генерала Йорка зимы 1812–1813 годов. Вначале в глаза конечно бросаются громадные противоположности: Салан, француз левореспубликанского происхождения и современно-технократической чеканки, против генерала императорской прусской армии 1812 года, который определенно не мог прийти к мысли объявить своему императору и высшему военачальнику гражданскую войну. Перед лицом таких различий эпох и типов представляется второстепенным и даже случайным, что и Йорк воевал офицером в колониях Ост-Индии. Впрочем, именно бросающиеся в глаза противоположности тем более отчетливо проясняют то, что главный вопрос тот же самый. Ибо в обоих случаях речь шла о том, чтобы решить, кто был настоящий враг.

Децизионистская точность господствует в функционировании каждой современной организации, в особенности в функционировании каждой современной, регулярной государственной армии. При этом главный вопрос для ситуации сегодняшнего генерала весьма точно предстает как абсолютное Или-или. Резкая альтернатива легальности и легитимности — это лишь следствие французской революции и ее столкновения с реставрацией легитимной монархии 1815 года. В такой дореволюционной легитимной монархии, как тогдашняя королевская Пруссия многие феодальные элементы сохраняли связь начальства и подчинения. Верность еще не стала чем-то «иррациональным» и еще не растворилась в простом, исчислимом функционализме. Пруссия уже тогда была четко выраженным государством; ее армия не могла отречься от фридерицианского происхождения; прусские реформаторы армии хотели модернизировать, а не возвращаться к каким-либо формам феодализма. Тем не менее обстановка и среда легитимной прусской монархии того времени может показаться сегодняшнему наблюдателю и в конфликтном случае менее острой и резкой, менее децизионистско-государственной. Об этом сейчас не требуется спорить. Дело заключается только в том, что впечатления различных одеяний эпох не стирают главный вопрос, именно вопрос о настоящем враге.

Йорк в 1812 году командовал прусским вспомогательным корпусом, который как союзный Наполеону отряд принадлежал к армии французского генерала Макдональда. В декабре 1812 года Йорк перешел на сторону врага, на сторону русских, и заключил с русским генералом фон Дибичем известную Таурогенскую конвенцию. Во время переговоров и при заключении конвенции с русской стороны в качестве посредника принимал участие подполковник фон Клаузевиц. Письмо, которое Йорк 3 января 1813 года направил своему королю и верховному главнокомандующему, стало знаменитым историческим документом. Это справедливо. Прусский генерал с большим почтением пишет, что он ожидает от короля суждения о том, может ли он, Йорк, сражаться «против настоящего врага», или же король осуждает поступок своего генерала. Он преданно ожидает ответа, готовый, в случае порицания, «ждать пули на поле битвы».

Слова о «настоящем враге» достойны Клаузевица и схватывают суть. То, что генерал готов «ждать пули на поле битвы», относится к солдату, который отвечает за свой поступок, не иначе чем генерал Салан был готов крикнуть Vive la France! в окопах Vincennes перед расстрелом. Однако то, что Йорк, при всем почтении к королю, оставляет за собой право решать, кто является «настоящим врагом», — придает его словам подлинный, трагический и бунтарский смысл. Йорк не был партизаном и, пожалуй, никогда бы им не стал. Но в горизонте смысла и понятия настоящего врага шаг в партизанство не был бы ни абсурдным, ни непоследовательным.

Конечно это только эвристическая фикция, допустимая на краткое мгновение, когда прусские офицеры возвысили партизана до идеи, то есть только на это поворотное время, которое привело к эдикту о ландштурме 13 апреля 1813 года. Уже спустя несколько месяцев мысль, что прусский генерал мог бы стать партизаном, стала бы даже как эвристическая фикция гротескна и абсурдна и оставалась бы такою навсегда, покуда существовала прусская армия. Как было возможно то, что партизан, который в 17 веке опустился до Picaro (плута) и в 18 веке принадлежал легкому, подвижному отряду, в канун 1813 года на краткое мгновение предстал героической фигурой, чтобы затем в наше время, более ста лет спустя, стать даже ключевой фигурой в международных событиях?

Ответ на этот вопрос явствует из того, что нерегулярность партизана остается зависимой от смысла и содержания конкретно регулярного. После разложения и распада в Германии 17 века, в 18 веке развилась регулярность войн по династическим причинам. Эта регулярность придала войне настолько сильные оберегания, что война могла рассматриваться как игра, в которой нерегулярно участвовал легкий, подвижный отряд и враг как просто конвенциональный враг стал партнером в военной игре. Испанская герилья началась, когда Наполеон осенью 1808 года разгромил регулярную испанскую армию. Здесь имелось различие с Пруссией 1806–1807 годов, которая после поражения своей регулярной армии тотчас же заключила унизительный мир.

Испанский партизан снова восстановил серьезность войны, а именно в противоположность Наполеону, соответственно на стороне обороны старых европейских континентальных государств, чья старая, ставшая конвенцией и игрой регулярность показала себя не на высоте новой, революционно заряженной, наполеоновской регулярности. Враг тем самым вновь стал настоящим врагом, война — снова настоящей войной. Партизан, защищающий национальную почву от чужого завоевателя, стал героем, который по-настоящему боролся против настоящего врага. Это был в самом деле важный процесс, который привел Клаузевица к его теории и к учению о войне. Когда потом сто лет спустя теория войны такого профессионального революционера, как Ленин слепо разрушила все унаследованные оберегания войны, война стала абсолютной войной и партизан стал носителем абсолютной вражды против абсолютного врага.

От настоящего врага к врагу абсолютному

В теории войны все время идет речь о различении вражды, которая дает войне ее смысл и ее характер. Каждая попытка оберегания или ограничения войны должна быть исполнена сознания, что — в отношении к понятию войны — вражда является первичным понятием, и что различению разных видов войны предшествует различение разных видов вражды. Иначе все старания оберегания или ограничения войны — это лишь игра, которая оказывается несостоятельной перед взрывами настоящей вражды. После наполеоновских войн нерегулярная война была вытеснена из всеобщего сознания европейских теологов, философов и юристов. Действительно имелись сторонники мира, которые усматривали в отмене и ликвидации конвенциональной войны Гаагского устава сухопутной войны конец войны вообще; и имелись юристы, которые каждое учение о справедливой войне считали чем-то eo ipso справедливым, поскольку уже святой Фома Аквинский учил о чем-то подобном. Никто не подозревал, что означало раскрепощение, высвобождение нерегулярной войны. Никто не думал, какие следствия будет иметь победа гражданских над солдатом, когда однажды гражданин наденет униформу, в то время как партизан ее снимет, чтобы продолжать борьбу без униформы.

Только этот дефицит конкретного мышления завершил разрушительную работу профессиональных революционеров. Это было большим несчастьем, ибо с теми обереганиями войны европейскому человечеству удалось достичь чего-то редкого: отказа от криминализации противника в войне, итак релятивизации вражды, отрицания абсолютной вражды. Это в самом деле нечто редкое, даже невероятно гуманное — привести людей к тому, что они отказываются от дискриминации и диффамации своих врагов.

Именно это, как представляется, снова поставлено под вопрос партизаном. К его критериям принадлежит крайняя интенсивность политической ангажированности. Когда Че Гевара говорит: «Партизан — это иезуит войны», то он имеет в виду безусловность политического применения. Биография каждого знаменитого партизана, начиная с Empecinado, подтверждает это. Во вражде незаконно сделанное ищет свое право. В ней оно находит смысл дела и смысл права, когда рушится скорлупа защиты и повиновения, где оно до сих пор обитало, или разрывает ткань норм легальности, от которой оно до сих пор могло ожидать права и правовой защиты. Тогда прекращается конвенциональная, традиционная игра. Но это прекращение правовой защиты не обязательно является партизанством. Михаэль Колхас (Michael Kohlhaas), которого чувство права сделало разбойником и убийцей, не был партизаном, поскольку он не стал политически ангажированным и боролся исключительно за свое собственное нарушенное частное право, не против чужого завоевателя и не за революционное дело. В таких случаях нерегулярность является неполитической и становится чисто криминальной, так как теряет позитивную связь с где-нибудь имеющейся регулярностью. Этим партизан отличается от — благородного или неблагородного — предводителя разбойников.

При разборе всемирно-политического контекста мы подчеркивали, что заинтересованный третий берет на себя существенную функцию, когда он вступает в отношение к регулярному, которое необходимо нерегулярности партизана для того, чтобы оставаться в области политического. Ядро, сущность Политического — это не просто вражда, но различение друга и врага, Политическое предполагает обоих, друга и врага. Заинтересованный в партизане могущественный третий может эгоистически думать и действовать; со своим интересом политически он находится на стороне партизана. Это имеет следствием политическую дружбу и является видом политического признания, даже если дело не доходит до гласных и официальных признаний как воюющей партии или как правительства. Empecinado был признан своим народом, регулярной армией и великой английской державой как политическая величина. Он не был Михаэлем Колхасом и не был Шиндерханнесом (прозвище главаря разбойников, умершего в 1808 году), чьим заинтересованным третьим были покрыватели преступников. Напротив, политическая ситуация Салана была окрашена полным отчаяния трагизмом, ибо он внутриполитически, на своей родине, стал нелегальным, а снаружи, в мировой политике, не только не нашел никакого заинтересованного третьего, но, напротив, натолкнулся на твердый вражеский фронт антиколониализма.

Итак, враг партизана — настоящий враг, но не абсолютный враг. Это следует из политического характера партизана. Другая граница вражды явствует из теллурического характера партизана. Он защищает участок земли, с которым он автохтонно связан. Его основная позиция остается оборонительной, несмотря на усилившуюся подвижность его тактики. Он ведет себя точно так же, как святая Иоанна Орлеанская перед церковным судом. Она не была партизанкой и регулярным образом боролась против англичан. Когда церковный судья задал ей вопрос — теологический вопрос-ловушку — не будет ли она утверждать, что Бог ненавидит англичан, она ответила: «О том, любит ли Бог англичан или же ненавидит их, я не знаю; я знаю только, что они должны быть изгнаны из Франции». Такой ответ дал бы каждый нормальный партизан — защитник национальной почвы. С таким оборонительным характером дано и принципиальное ограничение вражды. Настоящий враг не объявляется абсолютным врагом, и не провозглашается последним врагом человечества вообще.

Ленин перенес понятийный центр тяжести с войны на политику, то есть на различение друга и врага. Это было рационально и после Клаузевица являлось последовательным продолжением мысли о войне как продолжении политики. Только Ленин как профессиональный революционер, охваченный идеей всемирной гражданской войны, пошел дальше и сделал из настоящего врага абсолютного врага. Клаузевиц говорил об абсолютной войне, но все еще предполагал как условие регулярность наличной государственности. Он вообще еще не мог представить себе государство как инструмент партии и партию, которая приказывает государству. С абсолютным полаганием партии и партизан стал абсолютным и возвысился до носителя абсолютной вражды. Сегодня нетрудно увидеть идейный искусный прием, вызвавший это изменение понятия врага. Напротив сегодня гораздо сложнее оспорить иной вид абсолютного полагания врага, поскольку этот вид полагания представляется имманентным наличной действительности атомной эпохи.

Ибо технически-индустриальное развитие усилило вооружения людей до чистых средств уничтожения. Тем самым создается вызывающая несоразмерность защиты и повиновения: одна половина человечества становится заложником для другой половины повелителей, вооруженных атомными средствами уничтожения. Такие абсолютные средства уничтожения требуют абсолютного врага, если они не должны быть абсолютно нечеловеческими. Ведь уничтожают не средства уничтожения сами по себе, но люди уничтожают этими средствами других людей. Английский философ Томас Гоббс схватил суть процесса уже в XVII веке (de homine 1X, 3) и сформулировал ее со всей точностью, хотя тогда (1659) вооружения были еще сравнительно безобидными. Гоббс говорит: человек так же гораздо более опасен для других людей, которые, как ему кажется, ему угрожают, чем любое животное, как вооружения человека опаснее, чем так называемые естественные орудия зверя, к примеру: зубы, лапы, рога или яд. А немецкий философ Гегель добавляет: оружие есть сущность самого борца.

Конкретно говоря, это значит: супраконвенциональное оружие предполагает супраконвенционального человека. Оно не только предполагает его как постулат далекого будущего; оно скорее допускает его как уже наличную действительность. Итак, последняя опасность заключается не в наличии средств уничтожения и не в дорациональном зле человека. Она состоит в неизбежности морального принуждения, насилия. Люди, применяющие те средства против других людей, принуждены и морально уничтожать этих других людей, то есть своих жертв и свои объекты. Они должны объявить противную сторону в целом преступной и нечеловеческой, тотальной малоценностью. Иначе они сами являются преступниками и чудовищами, нелюдьми. Логика ценности и малоценности развертывает всю свою уничтожающую последовательность и вынуждает все новые, все более глубокие дискриминации, криминализации и обесценения вплоть до уничтожения всякой не имеющей ценности жизни.

В мире, в котором партнеры таким образом взаимно врываются в бездну тотального обесценения, перед тем как они физически уничтожат друг друга, должны возникнуть новые виды абсолютной вражды. Вражда станет настолько страшной, что, вероятно, нельзя будет больше говорить о враге или вражде и обе эти вещи даже с соблюдением всех правил прежде будут запрещены и прокляты до того как сможет начаться дело уничтожения. Уничтожение будет тогда совершенно абстрактным и совершенно абсолютным. Оно более вообще не направлено против врага, но служит только так называемому объективному осуществлению высших ценностей, для которых, как известно никакая цена не является слишком высокой. Лишь отрицание настоящей вражды открывает свободный путь для дела уничтожения абсолютной вражды.

В 1914 году народы и правительства Европы без абсолютной вражды нетвердо стоя на ногах, с закружившейся головой вступили в Первую мировую войну. Настоящая вражда возникла только из самой войны, которая началась как традиционная война государств европейского международного права и окончилась всемирной гражданской войной революционной классовой вражды. Кто предотвратит то, что аналогичным, но еще бесконечно усилившимся образом неожиданно возникнут новые виды вражды, чье осуществление вызовет нежданные формы проявления нового партизанства?

Теоретик не может делать больше того, чтобы хранить понятия и называть вещи своими именами. Теория партизана неминуемо выливается в рассмотренные выше понятие политического, в вопрос о настоящем враге и о новом номосе Земли.

Примечания

1

Альфред Тэйер Мэхэн (1840–1914) — американский государственный и военный деятель, контр-адмирал. Мэхэн считается идеологом экспансионизма и автором теории маринизма.

Content

Николас Спикмэн и Карл Шмитт
«Новая Атлантида». Геополитика Запада на суше и на море

Николас Спикмэн География и внешняя политика

Фактор размера

Фактор местоположения

Местоположение государств

Различия между морскими и континентальными державами

Николас СпикмэнПолитическая карта Евразии

Схема Маккиндера

Хартленд

Римленд

Оффшорные континенты

Динамическая модель евразийской политики

Альфред Мэхэн США смотрят за пределы своей территории

Карл ШмиттНомос Земли

Море против земли

Новый номос Земли

Понятие политического

Теория партизана

Введение

Горизонт нашего рассмотрения

Слово и понятие партизан

Взгляд на международно-правовое положение

Развитие теории

Теория Клаузевица

От Клаузевица к Ленину

От Ленина к Мао Цзэдуну

От Мао Цзэдуна к Раулю Салану

Аспекты и понятия последней стадии

Настоящий враг

От настоящего врага к врагу абсолютному

Примечания