Эрик-Эмманюэль Шмитт

Дневник утраченной любви

Éric-Emmanuel Schmitt

JOURNAL D’UN AMOUR PERDU

Copyright © Éditions Albin Michel – Paris 2019

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Е. В. Клокова, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство Иностранка®

* * *

Мама умерла сегодня утром и впервые в жизни причинила мне боль.

Вечером, обессилев от слез, я испытываю странное чувство: не она покинула меня, а я ее бросил. Не нахожу себе места… Где она? Нуждается ли во мне?

Хочется побежать в ту неизвестность, где сейчас оказалась мама, поддержать ее, прогнать страх, обнять за плечи, подставить руку калачиком и прошептать на ухо: «Все приладится…» Наверное, она развеселится: мама всегда смеялась, когда я передразнивал жителей Шарлеруа. «Все приладится!» Мы пятьдесят шесть лет шли по жизни рука об руку и ощущали себя сильными и спокойными. Мы находились в центре вселенной, которая организовывалась, обустраивалась на наших глазах. Мама была моим путеводным светом, она сияла, и я – в ответ, мы чувствовали себя неуязвимыми, и сумрак расступался. Я был уверен, что после жизни мы вместе приручим смерть. Разве не так должно было случиться?

Мне невыносима мысль о том, что она может умереть без меня, хотя в конечном итоге каждый покидает этот мир в одиночку…

Мама уходит – одна. «Немыслимо брать сына в подобное путешествие!» – вот что она сказала бы. Мама рассталась с жизнью, как храбрый солдат, удалилась на цыпочках, никого не потревожив. Мать остается матерью до самого конца.

Как же я мог ничего не почувствовать на рассвете, в момент ее угасания?! Нас связывали теснейшие узы, ткань бытия вибрировала в такт нашему дыханию, чувство преодолевает шестьсот километров между Лионом и Брюсселем за секунду, а моя душа не отозвалась, интуиция спала́, телепатия не сработала, жар не кинулся в лицо! Я проснулся счастливым, любовался золоченой зарей и сакурой, обещавшей розовое чудо, и тут раздался звонок…

Не понимаю: она перестала дышать, а я ничего не почувствовал.

Ничего.

И все – действительно ВСЕ – рухнуло.

Мама, ты умерла сегодня утром и впервые в жизни причинила мне боль.

Ты одаривала меня только нежностью, вниманием, уважением и поддержкой. Я унаследовал от тебя страсть к жизни, жажду восторга, желание действовать. У меня нет ни одного плохого воспоминания, остались лишь тепло, свет, радость. Не было случая, чтобы ты забыла улыбнуться, не услышала меня, рассердилась так сильно, что не смогла этого скрыть. Ты никогда меня не разочаровывала. Твоя любовь была великодушной и нерушимой.

Неужели все это исчезнет? Неужто Смерть-обманщица сумела нанести удар исподтишка чемпионке в спринте, легкоатлетке с крепким телом, чью силу пощадило даже время?

Мама умерла…

Я пишу эти слова, желая убедить себя в реальности случившегося, не поддаться искушению списать печаль на кошмар.

Женщина вы́носила меня, родила, растила, сделала счастливым зрелым мужчиной, а убедившись, что я научился быть самостоятельным, сопровождала по жизни на расстоянии. Я отдаю себе отчет в том, что внутри так называемого взрослого всегда жил маленький мальчик, считавший свою мать могущественной красавицей, целительницей, способной победить даже Безносую. «Моя мама? Да она убьет Смерть!»

Сегодня этот мальчик умер.

Вместе с ней.

* * *

Был обычный день, но все изменилось.

Так случается сплошь и рядом: нам сообщают о смерти или рождении и реальность меняется навсегда.

* * *

Я в поезде, еду в Лион, где меня ждут родные по крови люди.

Внезапный звонок телефона… Я всегда ненавидел это промышленное, технологическое, пластмассовое лицо судьбы.

Вчера утро источало аромат весны – живой, сильный, густой, вибрирующий предвестник обновления. Три пса резвились в саду, залитом шафрановым светом солнца. Оно согревало бледную лужайку, подбадривало робкую сирень и обещало один из тех дней, когда обостряется жажда жизни и к вечеру мы чувствуем себя оглушенными силой собственных чувств. Я предвкушал долгие счастливые часы работы за письменным столом.

Я принял душ, проверил телефон и обнаружил несколько пропущенных звонков. У меня более чем прохладные отношения с этим «нарушителем покоя и личного пространства», так что я проигнорировал вызовы, открыл шкаф, достал одежду. На шум прибежали собаки, жаждущие поиграть, выхватили у меня носки и помчались по коридорам и лестницам: если хозяин надевает на ноги эти странные тряпочки, значит он сейчас обуется и пойдет с ними на долгую лесную прогулку…

Я бросил взгляд на экран: Флоранс набирала меня четыре раза! Сестра разделяет мое отношение к телефону, и я сразу подумал о худшем.

Она ответила мгновенно, и я услышал тяжелое, затрудненное дыхание.

– Ты звонила, Флоранс?

Она плакала. Я спросил, тревожась все сильнее:

– В чем дело?

– …

– Что происходит?

– Мамочка… – выговорила Фло между двумя всхлипами.

И я понял. У моих ног распахнулся люк в другой мир – холодный, угловатый, неудобный, враждебный, где мы с сестрой станем вечными пленниками. Грянуло известие, которого я боялся пятьдесят лет: мама умерла. Так-то вот. Это случилось. Теперь. Сегодня. Кончено.

– Нет!

Я со стоном выдыхаю это слово, я не приемлю случившееся, хочу остановить маму, сходящую в бездну. «Нет!»

Дафна в панике – она еще очень молодая псина, ее пугает поведение хозяина. Я рыдаю, а она слизывает мои слезы, скулит, топчется вокруг меня, тычется мокрым носом в шею, твердо вознамерившись «починить человека». Я окончательно лишился сил и не отпихиваю Дафну, просто не могу себе этого позволить теперь, после смерти мамы, когда иссяк главный источник любви.

«Нет!»

И еще раз – «Нет!»

«Нет!» – и ничего больше. Дафна сопроводила меня до постели и, наплевав на строжайший запрет, легла поверх одеяла, как будто хотела сказать: «Я буду тебя лечить!» Дафна, маленькая и такая трогательная Дафна, смешная и великолепная.

Час спустя я выплакал первые слезы, обрел голос и позвонил близким. Брюно, Жизель, Ян, Майя – все очень быстро приехали, сменили Дафну на посту утешительницы и… так мало преуспели.

Да, я не одинок, но сумею ли двигаться вперед без мамы?

«Следующая остановка: вокзал Шесси, Марна-ла-Валле».

Я сижу в кресле скрючившись, сжавшись в комок, смотрю на проносящийся мимо пейзаж и плачу. Мысли о маме вызывают потоки слез, они текут из-под затемненных стекол очков, и я вытираю лицо рукавом свитера.

Роскошная брюнетка в расцвете зрелой красоты подходит ко мне, молча смотрит несколько секунд, наклоняется и говорит:

– Мне очень нравятся ваши книги.

Женщина улыбается, как будто не замечает моего заплаканного лица.

– Я хотела непременно сказать вам это.

Очаровательная незнакомка исчезает. Она поняла? Все от начала до конца? Или ничего? Я совершенно потрясен кроткой ласковостью проявленного внимания. Деликатностью эта женщина похожа на мою маму… Я неслышно шепчу ей в спину: «Спасибо», но она уже выходит из вагона.

Рыдания сотрясают грудь, и я пытаюсь сдержать их, глядя через стекло на невидимую точку в небе. Проявление добрых чувств ранило меня, я почувствовал острую боль, какая бывает, когда случайно срываешь корку с незажившего ожога. Я ясно осознаю новую реальность: придется учиться жить дальше без мамы. Двигаться вперед, не рассказывая ей, кто какими словами похвалил меня. Получать подарки и не мчаться сломя голову, чтобы с детской гордостью показать их ей. Я больше не буду проживать жизнь «в пополаме» с мамой.

Я чувствую себя отупевшим.

Мама всегда расширяла масштаб моего существования до поэтических размеров. Я проживал любое событие дважды: один раз – чтобы насладиться, второй – чтобы дать ей почувствовать мельчайшие детали и нюансы. Я рассказывал, приукрашивая и возвышая, привирал, карауля мамину реакцию, и наслаждался ее хохотом. Делился, естественно, не всем – деликатность была непременной составляющей наших отношений, – но мама узнавала о моих встречах, чувствах, обидах, сожалениях и злобных сарказмах в пересказе. Пятьдесят лет у меня было два параллельных существования – реальное и повествовательное.

Теперь осталось одно – мое собственное. Прощай, «жизнь на двоих». Прощай, «жизнь, сотканная из слов».

По этой ли причине дневник со вчерашнего дня стал так важен для меня? Неужели он заменил слово? Слова, обращенные к матери…

«Следующая остановка: вокзал Креза-TGV»[1].

Я беру себя в руки. Довольно слез! И откуда они только берутся в таком количестве?

Мама уж точно не захотела бы видеть меня печальным и разваливающимся на части. Скажу больше: она почувствовала бы себя оскорбленной, решив, что оказалась несостоятельной на ниве воспитания.

Нельзя ее разочаровывать.

«Следующая остановка: Лионский вокзал Пар-Дье».

Я выхожу на перрон в моем родном городе Лионе, смотрю на часы и вижу дату: 28 марта.

Здесь, ровно пятьдесят семь лет назад, мама произвела меня на свет, а теперь я приехал, чтобы проводить ее до последнего пристанища.

Начался мой первый «сиротский» день.

Я теперь ничейный сын.

* * *

Час ночи. Никак не удается заснуть. Я согласился переночевать у Флоранс – мне сейчас хочется быть рядом со старшей сестрой, которую я любовно называю деткой. Интересно, они с Аленом тоже мучаются бессонницей в соседней спальне? А мои племяшки Стефан и Тибо?

Займусь-ка я дневником, все лучше, чем ворочаться в постели, как сорвавшийся с привязи груз на палубе корабля, попавшего в шторм. Сажусь за узкий стол и начинаю перечитывать записи…

Дорога совершенно меня вымотала: Лион без мамы – не Лион. Таксист вез меня по улицам, не ведущим к ней, я взбирался на холм[2], где она больше не живет, смотрел на фасады домов, мимо которых она никогда не будет гулять, а совсем скоро позвоню в домофон – и не услышу ее веселый голос, подойду к квартире – и не увижу ее на пороге, с увлажненными глазами, облегченно вздыхающую: «Ну слава богу, добрался!»

Без мамы город вдруг показался мне пустым, нелепым, разрушенным. Его лишили головы…

Было так больно, что меня осенило: мама навечно покорила Лион, для меня город олицетворяла она, а не Дева Мария Фурвьерской базилики. Из своей величественной дозорной башни в Сент-Фуа-ле-Лион мама управляла кварталами, оранжево-розовыми крышами, колокольнями, куполами, извивами рек, ходом медлительных барж, дымящимися трубами, угрюмыми промышленными объектами. Она навязывала городу свою гармонию: речка сливается с рекой, как рука касается руки, два холма улыбаются друг другу, защищая сердце Лиона. Скажу больше – она раскрасила город в цвета, которые предпочитала в одежде: черепичный бледно-розовый, фасадный охристый, каменный жемчужно-серый, водно-металлический, небесно-лазурный. Мама обожала путешествия, увлекалась археологией и историей, возила меня в Грецию и в Италию, была неутомима в походах через время и пространство, требовала, чтобы город предъявлял миру все эпохи: Галлию, Средневековье, Возрождение, классицизм, буржуазный девятнадцатый век, современность из стекла и бетона. Мама вдохнула в древнюю столицу галлов свою мудрость, слепленную из умеренности, скромности и безропотности женщины в возрасте, которая без истерик смирилась с пенсией и приглушала трагизм заката, наслаждаясь сиюминутными радостями.

Проезд по улицам и набережным подарил мне озарение: не мама уроженка Лиона – город происходит от мамы.

Лион, мой родной город? Лион, мой материнский город…

* * *

Могучее светло-желтое солнце раздавило вторник. Дивная погода приняла в свои объятия ужасный день.

В фильмах и романах пышная природа звучит в унисон с героями: французские кинорежиссеры не мыслят расставания без дождя, все агонии в романах случаются в бурю. В прошлом я рвал отношения под безоблачными небесами, а сегодня, в день маминой смерти, весна сияет всеми красками радуги. Космос равнодушен к моей тоске, и меня это скорее успокаивает, лишает значимости, доказывает, что душевное состояние одной человеческой особи в океане Вселенной весит меньше самой маленькой капли.

Встреча с сестрой помогла мне успокоиться: и речи быть не может о том, чтобы хныкать на груди друг у друга. Незримо присутствующая мама запрещает разнюниваться, призывает к сдержанности. Мы с Флоранс не раз уединялись в соседней комнате или на балконе, чтобы пролить тайные слезы…

В обычаях и ритуалах – даже административных – есть хорошая сторона. Подобрать все необходимые бумаги, заполнить бланки, заказать отпевание, назначить день похорон, составить текст сообщения, разослать объявления в газеты, обзвонить родных и друзей… На все эти дела требуется энергия, которую в противном случае мы потратили бы, горюя об усопшем.

Предусмотрительная мама облегчила нам задачу – подписала договор на организацию церемонии с похоронным бюро.

Контора, выстроенная из клееной фанеры и стекла, стояла в глубине парковки и напоминала скорее почту или отделение банка. Чистенькая, новенькая, небольшая, с веселыми пастельно-розовыми стенами и яблочно-зелеными креслами для посетителей, цветовым решением она напоминала ясли или детский сад. Как ни странно, это утешало и ободряло, а вовсе не раздражало и не казалось оскорбительным.

Нас приняла молодая женщина в элегантном черном платье, умело накрашенная, с идеальным маникюром. Прежде чем пригласить нас в кабинет, она легким кивком указала на высоченного парня лет двадцати, тот робко поклонился и был представлен как стажер.

– Вы позволите молодому человеку присутствовать при нашей беседе?

– Мне бы этого не хотелось, – не раздумывая отрезал я.

Флоранс посмотрела на меня, явно недовольная этим «единоличным» решением. Я дернул плечом: «У нас с тобой не стажировка, мы в трауре по маме, такое бывает раз в жизни…»

Дама понимающе кивнула, и мы уединились в кабинете. На полках стеллажей стояли таблички с образцами траурных уведомлений, которые немедленно повергли меня в уныние: глупые выспренние формулировки могли разве что вызвать раздражение у горюющего человека. Я тут же разозлился на себя: перебирая слова и полируя формулировку, маму не вернешь!

Много лет назад она заполнила целый пакет документов, где оговорила все пожелания насчет своих похорон. Занимающаяся нами дама вдруг покачала головой, обнаружив какое-то упущение в договоре.

– Ах, какая досада – ваша мать не упомянула услуги танатопрактика.

– Чьи услуги?

– Специалиста, который занимается сохранением тела, готовит его для положения во гроб. Меня это удивляет – судя по всему, ваша матушка была весьма кокетливой дамой. Я добавлю пункт «грим», согласны?

Я тяжело сглотнул. Сестра погладила меня по руке, давая понять, что заранее согласна с моим решением.

– Мама ничего не упустила, мадемуазель. Она терпеть не могла обычай «раскрашивать» покойников. Вы назвали ее кокеткой, но она была еще и феминисткой и не хотела, чтобы ее «выставляли напоказ».

Женщина задумчиво откашлялась и тихо спросила:

– Итак?

– Итак, мы не станем нарушать ее волю.

– Но вы ведь захотите…

– Нет.

– Возможно, ее братья или сестры…

– Никто не пойдет против маминой воли. Она всегда сама обставляла свои появления на публике, пусть и уход будет именно таким, как ей виделось.

Я вспомнил, в какое бешенство приходила наша мать, когда ее пытались подвести к гробу на похоронах кого-нибудь из знакомых. При виде мертвого тела обожаемого мужа она пришла в ужас и накричала на нас с Фло: «Ну что вы застыли?! Не видите, что папы тут нет? Что он ушел? Здесь никого нет, никого, никого!»

Служащая смирилась и предложила перейти к выбору гроба.

Я хотел было крикнуть: «Самый красивый!» – но сдержался. Мама нашла бы меня смешным, Флоранс не откажет себе в удовольствии поиздеваться.

– Ну, не знаю… До сего дня гроб нам выбирать не приходилось, – пробормотал я.

– Наш отец захотел, чтобы его кремировали, – пояснила Фло.

На стол перед нами лег каталог гробов. Простые. Строгие. Роскошные. Претенциозные. Некоторые цены заканчивались на цифру 9, если точнее – на 99, как в супермаркете, чтобы завлечь клиента. «Не хватает только гробов со скидкой».

Мы с сестрой совсем растерялись. Ну не брать же первый попавшийся! На чем остановиться? Какая цена будет разумной?

– Базовая модель, – устало произнесла сестра.

– Буковый, из граба или древесно-стружечной плиты?

– Мама обожала аромат сосновой рощи… – Флоранс решила закрыть тему.

– Обивка?

Любое решение выставляло нас дураками: откажемся от «шишечек» – проявим рациональный подход, но будем выглядеть жмотами. Соглашаться на расточительство глупо – вряд ли подушечки обеспечат усопшей дополнительные удобства. Правильного ответа на вопрос не существует…

Смерть доставляет живым одни неудобства, но решать придется: мама больше ничего не чувствует, но разве она превратилась в пустое место? И мы воскликнули хором:

– Да! Делаем обивку!

– Сатин или шелк?

– Шелк!

– Белый, голубой, розовый, цвет шампанского?

– Цвет шампанского!

Следующие две минуты наступившую тишину нарушал только стук ноготков по клавишам компьютера. Я мысленно взывал к нашей собеседнице: «Только не нужно больше вопросов, умоляю вас, довольно вопросов!» Каждый раз, выбирая что-нибудь для мамы, мы осознавали, что она об этом не узнает, и снова и снова теряли ее.

Женщина взяла калькулятор и приступила к подсчетам. Банальность ее действий неожиданно успокоила меня: чем, в конце концов, мы заняты? Делаем покупки – похоронные, но покупки.

Я по достоинству оценил профессиональную подготовку служащей похоронного бюро: она видит, что мы в смятении, и пытается смягчить нашу печаль, задавая необходимые вопросы, объясняя, что придется согласиться на определенные условия, соблюсти правила, принять решение и оплатить счет. Чек, наличные, кредитная карта? Ни преувеличенной жалости, ни притворного сочувствия, только уважение к нашему горю. Прощаясь, я сказал, что нахожу ее работу блестящей, она в ответ опустила глаза:

– Благодарю. Знаете, я очень редко вижу брата с сестрой, во всем согласных друг с другом.

Мы с Флоранс покраснели. Я посмотрел наверх и мысленно присвистнул, обращаясь к маме: «Это твой успех, поздравляю».

Я пожалел, что отказал стажеру в праве присутствовать при разговоре: сам дебютировал в роли сироты, а парню не позволил начать «погребальную карьеру».

* * *

Решусь ли я на признание?

Мамина смерть стала чудовищной ловушкой.

Мои близкие знают, как тяжела для меня эта история, но описать чувства словами на бумаге я пока не готов…

* * *

В моей душе хранится десять тысяч воспоминаний о маме, но выманить наружу первое я не могу. Вы сумеете описать ваше изначальное впечатление о солнце? Небе? Земле? Воде? Такова суть природы: она не оставляет воспоминаний об истоке. Я считаю, наша история никогда не начиналась, она всегда была.

Мама не являлась мне: это я вышел из нее. Мы составляли единое целое, из которого постепенно образовались два индивидуума.

Разделились ли мы? Это как посмотреть. Я жил внутри ее, вылупился на свет божий, но не «отлепился» от мамы: она разговаривала со мной, купала, укладывала в кроватку, я цеплялся за ее руки, обнимал колени, она целовала меня в лоб, гладила по щечке. Мы оставались двумя личностями. Так продолжалось до моего юношества, когда ласки стали скупее, нет – целомудреннее, мы ограничивались легкими поцелуйчиками-касаниями, похлопыванием по плечу, хождением за руку – а в последние годы под руку – на прогулке.

Первый раз отсутствовал. Были первородные воды, магма, глина!

Я прожил вместе с мамой историю без начала, которой теперь настает конец. Неужели ее присутствие станет отсутствием?

Похороны состоятся сегодня утром, 1 апреля, через два часа.

Продолжается тягомотина вокруг смерти мамы… Сомнения… Вопросы…

Мои дяди переполошились: как это так, они не отдадут последних почестей сестре, перед тем как гроб закроют навсегда! Мы скрыли от них правду, сославшись на категорический запрет мамы.

Из-за этих стесняющих обстоятельств мы с Флоранс не присутствовали при положении тела в гроб, хотя по закону кто-то из членов семьи должен находиться рядом с офицером полиции. Эту обязанность взял на себя мой зять Ален. Этот милый, нежный, открытый, преданный человек уже тридцать лет делает счастливой мою сестру, он обожал маму и сегодня тоже вызвался волонтером.

Скабрезные детали (о которых я умолчу) выводят нас с сестрой из равновесия.

Мы довольствуемся официальным заключением врача: мама умерла мгновенно, от остановки сердца, ничего не успев почувствовать.

Флоранс зовет – пора везти маму в церковь, а потом на кладбище.

Когда я вернусь домой, она будет лежать под землей. Господи, хоть бы ноги не подвели…

* * *

Церковь моего детства. Повсюду цветы. Струнный оркестр. Певица. Проникновенные тексты. Друзья. Близкие. Служба получилась достойная, простая и красивая, думаю, маме бы понравилось.

По сути дела, недоставало только ее.

* * *

Моя душа превратилась в лохмотья.

Мы вернулись в Бельгию, в деревню, и я жмусь к своим, как мерзлявый кот. Их нежная участливость и внимание согревают, но не утешают, это скорее комфорт, чем поддержка.

Вчера, на похоронах в Сен-Фуа-ле-Лион, я купался в сочувствии. Церковь утопала в цветах. Два гигантских букета обрамляли алтарь, один – от моего издателя, второй – от театра, двух столпов жизни, столь любимых при жизни мамой. Белые розы прекрасно гармонируют с пышными лилиями. Мои друзья из оркестра «Слияние», часто встречавшиеся с мамой на наших постановках Моцарта, аккомпанировали вдохновенной вокалистке. Это было так прекрасно, что я едва сдерживал слезы.

Присутствие некоторых людей меня тронуло, а вот появление читателей и читательниц, ни разу в жизни не видевших маму, вызвало недоумение.

Мои племянники поднялись на трибуну за аналоем, и каждый произнес речь о бабушке: Стефан говорил с веселой нежностью, Тибо – с вполне уместным юмором. Дьякон, друг моего отца, набросал точный портрет мамы, основываясь на наших подсказках. Кристина, моя кузина и мамина крестница, читала из Евангелия хорошо поставленным и уверенным голосом истинно верующей католички.

Не помню, что говорил я, но закончил так: «Она возложила на нас с сестрой обязанность любви до конца наших дней. Мы держимся благодаря маме. Когда-то очень давно, здесь, неподалеку, она отпустила руку сестры, убедившись, что та научилась ходить, так же было и со мной. Сейчас она снова так поступила, чтобы мы самостоятельно продолжили свой путь».

Потом я посмотрел на гроб.

«Тем, кто там, наверху, повезло: они примут в свои ряды нового потрясающего обитателя. Нам – здесь, внизу, – тоже повезло: мы знали эту потрясающую женщину».

До чего не похожи месса и похороны!

Служба обещает восхождение, ритуал символизирует спуск под землю. Священники говорят о Небесах, могильщики зарывают в землю. Первые олицетворяют свет, последние гасят его, как фонарщики в старину. Наше воображение рисует картину вознесения, глаза же видят только разверстую могилу.

Заупокойная служба переворачивает душу, укрепляет наши силы словами, музыкой, эмоциями, сетованиями, надеждой. И даже шутками. Похороны же подводят нас к краю бездны.

Мы смотрим на непристойно обнажившуюся, застигнутую врасплох землю. На ее оранжевое, интимное, влажное естество, так непохожее на коричневую поверхность. Могильщики изнасиловали землю. Они стоят в сторонке, лопаты и заступы ждут своего часа.

Скрипят по гравию шины тяжелого катафалка. Становится тихо. Мы с ужасом смотрим на машину, как будто в ней заключен не труп, а убийственная сила.

Четверо молодых, подтянутых, одетых в черное мужчин поднимают гроб. Там мама? Или уже не она? Гроб кажется таким легким…

Они обвязывают его толстыми веревками и опускают в яму. Я слышу глухие звуки и отворачиваюсь, чтобы не закричать. Не приближаюсь, потому что боюсь отшатнуться, и ничего не вижу из-за слез. Моя отчаявшаяся, сбитая с толку душа возносит молитву.

Все мои держатся рядом. Брюно, Ян, Эрик, Франк, Жизель, Коломба, Танкред, Флоранс, Катрин, Даниэль сомкнули ряды. Моя сестра, зять, племянники, кузены, дяди и тети. Все живые склоняются над той, у которой закончились силы, и посвящают ей последние минуты последнего свидания.

Я никогда не сказал бы тебе «Прощай!», если бы меня не вынудила смерть.

Рядом с маминым гробом устанавливают урну с прахом нашего отца. Чопорные гробовщики покидают сцену, у одного из них из-под воротника выглядывает татуировка. Эта деталь неожиданно превращает его из персонажа действа в живого человека, и мне хочется поблагодарить его за то, что он тратит молодость на зловещее похоронное ремесло.

Могильщики бесшумно работают лопатами. Это действует на меня успокаивающе… После смерти тело человека закапывают в землю. Обряд мучительный, но древний, он установлен раз и навсегда и должен быть совершен.

Мама исполнила земное предназначение. Мы сделали то, что должны были сделать в этот день.

* * *

Могила.

Что такое могила?

Крышка люка, который никуда не ведет. Дверь, отворяющаяся в ничто. Плоская поверхность, притворяющаяся, что в ней есть глубина. Приманка.

* * *

Могилы состоят из надписей в память об ушедших.

Их выбивают на камне – чтобы не улетали.

Кладбища – целые поля надписей.

* * *

Надпись не исполняет свою функцию, если никто ее не читает.

Я буду приходить на твою могилу, мама, раз за разом подтверждая твое присутствие.

Что лежит в могиле?

Некое существо? Обрывки целого? Прах? Воспоминание? Маму проглотил ее труп.

Единственный смысл придала могиле сама мама: купила ее после смерти отца, установила там урну с его прахом – наши возражения не подействовали, он выбрал кремацию – и вооружилась терпением. «Он ждет меня там, однажды я к нему присоединюсь…» – спокойно повторяла она, очень довольная тем, что не только исполнила последнюю волю своего мужчины, но и навязала ему свою.

Эта могила объединяет моих родителей, олицетворяет их любовь, не принадлежа кому-то одному.

«Пойдем со мной на кладбище, повидаемся с отцом!» – много раз просила мама, но я ни разу не медитировал над серой гранитной плитой.

«Пойдем со мной на кладбище, повидаемся с отцом!» Я никогда не хотел увидеться с отцом – ни на кладбище, ни в любом другом месте.

* * *

– Где ты?

Откуда бы я ни звонил маме, путешествуя по городам и весям, она первым делом задавала мне этот вопрос. Сегодня я смотрю в пустынное небо и спрашиваю:

– Где ты?

* * *

Где она? Под землей? На небесах?

Ее настоящим убежищем станет моя память.

* * *

По правде говоря, в первую очередь я хочу утешить не себя – ее.

* * *

Тени занавешивают мамину смерть…

Решусь ли я написать о них?

Страх останавливает мое перо.

* * *

Во вторник, 4 апреля, я покидаю Гонкуровскую академию. Я очень ценю наш ежемесячный обед в ресторане «Друан», жаркие дискуссии, которые мы ведем, когда ищем литературные таланты. Эта задача разжигает в нас альтруизм, ведь обсуждаются только чужие книги, и никогда наши собственные, но больше не могу тащиться поездом в Париж и вести умные беседы, то есть быть независимым человеком.

Я пишу короткое письмо девяти коллегам-писателям, рыцарям овального стола. Они мои товарищи, некоторые – близкие друзья.

Почти сразу получаю ответные послания. Виржини Депант[3], Филипп Клодель[4] и Поль Констан[5] выражают мне теплые чувства в изысканных выражениях, и я перечитываю их, чтобы насладиться дружеским участием. От Тахара Бен Джеллуна[6] приходит короткое сообщение, в котором говорится о «боли и разлуке, вечном молчании и неизгладимых слезах» и о том, что благоразумный человек должен учиться терпению.

Терпение…

Я знал терпение любви, теперь придется учиться терпению печали.

* * *

Собрать все факты. Рассказать о ее смерти. Найти истину. Дать трезвую оценку случившемуся. Сумею ли?

Я не составляю протокола. Романист, драматург, я наделен пылким воображением и решил придумывать истории из любви и отвращения к реальности. Человеческие особи вдохновляют меня, в этом источник моей любви. А отвращение? – спросите вы. Дело в том, что я описываю мир не только таким, каков он есть, но и таким, каким он мог бы быть. То есть должен был бы быть. В тесто реального я добавляю дрожжи идеального.

В маминой смерти идеал отсутствует.

Так чувствуем мы с сестрой.

* * *

«Молчание символизирует травматизм. Индивидуум превозмогает боль, когда облекает ее в слова».

Я записал эти фразы в Швейцарии, на коллоквиуме по психиатрии посттравматизма. Врачи бывают готовы говорить о начале выздоровления, если пациент описывает пережитое и признает себя героем либо жертвой рассказанной истории.

Мне трудно смириться… но я должен описать мамину смерть.

* * *

Я уже говорил, что молюсь за нее по нескольку раз в день?

Молюсь, чтобы она не запаниковала в том царстве, где окажется.

Прошу, чтобы ее хорошо приняли и она разгуливала бы там, веселая и счастливая.

Молюсь и прошу, чтобы она не тревожилась о нас, своих детях и внуках, своей семье, подругах и всех любимых существах.

А еще я молюсь – и это разрывает мне сердце, – чтобы мама испытала величайшую радость, найдя в том мире моего отца.

Не исключено, что мои молитвы не возымеют никакого действия: возможно, они не влияют на мир иной, а может, никакого такого мира просто нет.

Но я все-таки буду молиться.

А что еще делать, если ничего другого не остается?

* * *

Я верю в силу веры.

Разве любовь существовала бы без веры?

* * *

Кое-кто думает, что молятся те, кто хочет придать себе важности, воображая, что способны изменить мировой порядок.

Молитва дышит оптимизмом, волюнтаризмом, сопротивлением и вовлеченностью. Мои ценности. Отрекусь ли я от них перед лицом смерти? Ни в коем случае!

Пусть сама попробует перечеркнуть их.

* * *

Хотите знать, что ужасного было в истории маминой смерти? Извольте.

Мама, как и каждый год, собиралась в Экс-ле-Бен[7] – подлечиться и отдохнуть. В воскресенье мы поговорили по телефону, и она призналась – мне и Флоранс, – что внезапные приступы слабости участились и сейчас самое время заняться собой. В понедельник вечером мамин внук Стефан помог ей заправить машину и загрузить багаж.

В среду мы с сестрой начали звонить маме, но не смогли с ней связаться. В субботу и воскресенье я посылал эсэмэски и наговаривал сообщения на голосовую почту. Она не откликалась! Я скорее был раздосадован, чем встревожен, помня, что мамин мобильник вечно лежит мертвым грузом на дне сумочки. В понедельник утром команда национальной радиостанции «Франс Интер», готовившая передачу обо мне, известила Фло, что не может связаться с госпожой Шмитт, хотя она по телефону назначила им встречу. Зная мамину пунктуальность и серьезное отношение к договоренностям, сестра мгновенно связала это с отсутствием ответа на наши сообщения. Она обзвонила все отели в Эксе и в конце концов получила информацию от портье отеля, где был зарезервирован номер.

– Госпожа Шмитт не появилась у нас во вторник, и мы ничего о ней не знаем.

Флоранс сразу все поняла. Схватила дубликат ключей от маминой квартиры и с бешено колотящимся сердцем помчалась к ее дому. Увидела машину на парковке, поднялась по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и нашла маму лежащей на полу в кухне.

Она была мертва уже несколько дней.

* * *

Все мы слышали печальные истории об одиноких стариках, чьи тела находили очень не скоро после смерти. И все возмущались бесчувствием их детей.

Вот и я много раз осуждал, бичевал, поносил неблагодарных или равнодушных отпрысков, уделявших мало внимания родителям. В период отпусков, когда старики обычно мрут как мухи, я звонил маме каждый день. Стоит мне узнать, что такой-то или такая-то пренебрегают своими обязанностями, я вскипаю праведным гневом и мир кажется мне прибежищем монстров.

Между тем иногда дело вовсе не в чудовищах, а в обстоятельствах.

Самый внимательный и любящий ребенок может не знать, что происходит с его матерью. У моей сестры не было причин беспокоиться. Мы думали, что мама в Экс-ле-Бене, ходит на процедуры, ест по расписанию и держит телефон выключенным.

* * *

Флоранс и верный Ален много часов ждали врача и гробовщиков, снова и снова воображая душераздирающую сцену: мама агонизирует… надеется, что помощь придет, но никто не появляется.

Беспримесный ужас. Пытка…

Чувство вины.

Наконец в семь вечера врач сообщил им, что мамина смерть была мгновенной. Сердце остановилось, и она упала. Все случилось за несколько секунд.

«Она не поняла. Подумала: „Снова мой блуждающий нерв…“ – за последнее время он часто ее беспокоил».

Я пошутил – по-идиотски:

– Ну тогда она умерла, воскликнув: «Проклятье, как ты мне надоел!»

* * *

Врач подтверждает:

– Ваша мать не страдала.

Мы с Флоранс киваем, утешенные.

Значит, страдание зарезервировано для нас?

Мы переглядываемся, подумав хором: «Ничего, справимся…»

* * *

Диагноз был таким… утешительным, что у меня в конце концов возникли подозрения.

А если доктор сказал то, что мы хотели услышать? Произнес именно те слова, которые меньше всего «виноватили» нас? Неужели он лечил нас, ведь маме помощь не требовалась?

Я делюсь этими мыслями с сестрой, и она суровым тоном перечисляет внешние признаки, подтверждающие правоту врача. Фло – уважаемый ученый. Биолог. Она не врет.

– Тем лучше… тем лучше, – с облегчением пробормотал я.

Иногда хорошие новости бывают слишком хороши…

* * *

Меня терзает вопрос: как я мог ничего не почувствовать?

Как прожил всю неделю, не ощутив, что моя обожаемая мамочка покинула этот мир?

* * *

Мама умерла, как жила, – в спринтерском стиле.

Чемпионка Франции по бегу, много лет никому не уступавшая национальный рекорд, она была обладательницей потрясающих ног, которые бросали вызов хронометру и заставляли мужчин оборачиваться ей вслед.

В детстве я остро осознавал эротическое могущество, которым были наделены мамины ноги: я не только восторгался ими сам, но и замечал взгляды прохожих и слышал их реплики. Безупречной формы, нервные, гладкие, тонкие, стремительные, загорелые, они излучали дерзость, дикарство и чувственность, контрастируя со сдержанной манерой держаться и нежным лицом.

Шестидесятые годы любили женские ножки. Каждую осень Францию волновал один-единственный вопрос – о длине юбки. Выше, до или ниже колена? Как только страна получала ответ, мама – нравилось ей это или нет – вместе с тысячами других женщин бежала к своей портнихе переделывать наряды, чтобы не стыдно было ходить по улице. Только старые дамы ничего не меняли.

Мама очень поздно приняла брюки. Летом, на берегу моря, она носила шорты, но брюки не надевала – они казались ей «неженственными». Сдалась в середине семидесятых, чем навлекла на себя ужасный гнев мужа. Он бесновался так, как если бы жена наставляла ему рога или стала приклеивать усы! Мама не уступила, сочтя брюки орудием эмансипации в борьбе против диктата мужчин.

В душе я был на стороне папы, но виду не подавал и мнения своего не высказывал (тем более что никто им не интересовался!).

Мать-красавица – объект гордости сына, матерью-чемпионкой он гордится, даже став взрослым. Я всегда хвастался мамиными достижениями: она объективно была лучшей, что подтверждали ее достижения.

В восемьдесят семь лет мама пробежки, конечно же, отменила, но мы с ней ездили на Авиньонский фестиваль, ходили на все спектакли, и она ни разу не «засбоила».

Здоровье никогда маму не подводило, и при жизни она смерти не поддалась. Умерла скоропостижно. Как настоящий боец. Наша с Фло мать сделала чемпионскую карьеру – выиграла тысячу схваток, проиграла одну.

Последнюю.

Про таких, как она, никому не пришло бы в голову сказать «ни жива ни мертва». Моя мать была совершенно живой – до самого конца.

Смерть взяла над ней верх во вторник утром, в один миг, поразив ударом в сердце. Работу ей пришлось сделать четко и чисто. Смерть не уподобилась ни богатой бездельнице, ищущей окольных путей, ни жестокой ведьме, наносящей одну рану за другой, ни извращенке, наслаждающейся мучениями жертвы, ни социопатке, смакующей победу и страх соперницы. С мамой пришлось играть честно: один роковой удар, и дело сделано!

Чемпионка Франции 1945 года Жаннин Тролье, в замужестве Шмитт, быстрее всех пробегавшая дистанцию 120 метров (ее рекорд продержался двадцать лет), атлетка с прославленными ногами, прыгнула в смерть, снова установив рекорд.

* * *

Смерти часто требуется несколько попыток.

Эта претенциозная дама приходит покрасоваться в наш мир в образе болезни, слабости, немощи. Она, нежеланная, умеет заставить человека желать конца, предварительно сделав жизнь суровой, постылой и невыносимой, когда перестаешь различать день и ночь, не чувствуешь течения времени, минуты и часы кажутся тоскливыми и пустыми. Загнав дичь, смерть предлагает решение.

Смерть-утешительница… Какая ирония!

* * *

Внезапная мамина смерть была подарком, я в этом уверен…

Мамин уход опустошает меня, но его стремительность стала ответом на мои молитвы. Мама боялась зависимости от окружающих, упадка сил, долгого лежания в больнице, агонии. Бесконечной агонии, которая выпала на долю моего отца. Благодаря молниеносной кончине она миновала все «кладбищенские предбанники».

А заодно и нас избавила от мук. Мне не пришлось увидеть маму в одежде заключенной – больничной рубахе, едва защищающей целомудренность человека. Я не касался тела матери в морге, ледяного, с браслетом на ноге. Я не смотрел, как чужие люди – врачи, медсестры, санитарки – пытаются облегчить мамину боль. Я не пробовал взять на себя часть ее страданий, не задыхался от бессилия, не навещал самого любимого в этой жизни человека, мать, после того как она перестала быть собой. Я знал маму только живой и сильной.

* * *

Внезапная смерть – мед для ушедшего, но яд для оставшихся. Близкие ошеломлены, они чувствуют оцепенение, смятение, шок. Им трудно поверить в саму идею исчезновения любимого существа, принять реальность пустоты.

А вот агония придумана для живых. Пациент страдает, и семья заставляет себя смириться со смертью. Иногда родственники мысленно взывают к милосердию Дамы с косой.

Я говорил: «Мой отец умирает». Я сопереживал его мучениям, восхищался мужеством и воспринимал папин уход как избавление – и для него, и для нас. А о маме сказал однажды утром: «Она умерла».

Моя мать была смертной, но никогда – умирающей.

* * *

Я бреду сквозь бесцветные дни.

Я толком не понимаю, на каком свете нахожусь.

Отправляюсь куда-нибудь по делу, но до места назначения не добираюсь.

* * *

Узнав о смерти мамы, я пообещал трепетной Майе, державшей меня за руку:

– Я постараюсь не плакать. Ей бы не понравились мои слезы.

Боюсь, я переоценил свои силы.

* * *

Мама напрасно надеялась, что ее сын совладает с чувствами и сумеет держать себя в руках: стоит мне остаться одному и я начинаю рыдать.

Ругаю себя: «Бери пример с нее. Она ведь сумела пережить смерть отца, к которому питала не менее сильные чувства, чем ты к ней!»

Вот и воспоминания подоспели… Я как наяву вижу моего деда Франсуа – у него были такие же черные ласковые глаза, как у мамы.

Я обожал деда. Он был спокойный, добродушный и весь такой круглый, что обожавшая его бабуля объясняла непонятливым: «Он красавец и вовсе не толстяк!» Мне нравились его брюки из ворсистой фланели, молочно-белые рубашки, одеколон, в котором сливались ароматы амбры и лаванды, усы, щекотавшие мне щеку при поцелуе, тонкие искусные пальцы, за которыми я мог наблюдать часами, замирая от восторга, когда он чинил или мастерил украшения. Всю жизнь мой дед, простой ремесленник, ювелир-оправщик, держал в руках безумно дорогие камни, но сам не разбогател.

Он кстати вступал в разговор и кстати молчал, во всех его действиях и состояниях была внутренняя логика. Он никогда не произносил лишнего слова, но точно знал, в какой момент стоит нарушить тишину. Работу он прерывал только ради игры с внуками: подвешивал на леске пауков, сделанных собственными руками, прятал за дверями и под лестницами чудищ из швабры и тряпок. Мы визжали от страха, потом начинали хохотать и были в восторге от дедушкиных сюрпризов. Дед обожал кошек, но в большой квартире на холме Круа-Рус никогда не жил ни один мохнатый любимец, поэтому он «одалживал» котят у соседей и учил меня играть с малышами. Я разделял дедову нежность к зверюшкам и радовался его радости.

Человек, к которому я был привязан сильнее, чем к отцу, – мое чувство было незамутненным и сильным, – умер в шестьдесят лет от сердечного приступа. Я не помню маму плачущей: когда ей сказали, она всхлипнула на самой высокой ноте, задохнулась и, хлопнув дверью, закрылась в своей комнате. Мама плакала навзрыд в кино и театральном зале, но никогда не теряла самообладания в обычной жизни.

Несколько дней, отделявших смерть деда от его похорон, я с утра до вечера шумно рыдал, икал, сморкался, почти впадал в истерику. Родители пытались утешать меня, смотрели с сочувствием и… непониманием. Кузина «донесла», что подобное проявление чувств у десятилетнего мальчика повергало их в изумление и уныние.

В день погребения трем внукам – Флоранс, Кристине и мне – велели находиться в прихожей, рядом с комнатой, где лежало тело деда. Я впал в полнейшее отчаяние: вот он, дедушка, лежит совсем близко, а мне не велят подходить к нему! Я вопил. Топал ногами. Кидался на стены. Сбежавшиеся взрослые попытались вразумить меня.

– Это больше не дедушка…

– Стой тут…

– Не нужно подходить близко…

У мамы было перевернутое лицо, но расстроила ее не моя реакция, а то, что она заметила в «запретной комнате». А я перестал стенать и уцепился за ее руку – такую привычно утешительную, крепкую и надежную. Она бросила на меня изумленный взгляд. Моя реакция была для нее внове, а означала простую вещь: «Я позабочусь о тебе, мама…» Она вдруг поняла, ее пальцы дрогнули и расслабились в моей ладони.

– Поль, – сказала она моему отцу, – пусть мама и Флоранс едут на кладбище в твоей машине, а я отвезу Эрика.

– Уверена?

– Он будет меня сопровождать.

Формулировка мне польстила, и я кивнул отцу – мол, положись на меня.

Папа удивился, засомневался, несколько раз переспросил маму: «Ты уверена?» – и наконец подчинился.

Сначала мы с мамой ехали молча в ее стареньком «Рено-4», следуя за катафалком по крутым улицам. Мама вела нервно, дергала руль, ругалась на светофоры, ухабы, знаки «Стоп», манеру езды других водителей. В тот момент она ненавидела весь мир.

– Прости, что ревел, как девчонка, мама. Я не понимал, что не даю выплакаться тебе. Он ведь был твоим отцом и уж потом моим дедом. Я вел себя как эгоист, и мне стыдно.

Мама повернулась ко мне, и ее глаза наполнились слезами. Она сказала, сдерживая ярость:

– Ты имеешь право плакать, Эрик.

– Конечно, но ты же не плачешь.

– Если бы начала, не смогла бы остановиться.

– Понимаю.

– И потом… слезы не прогонят печаль.

Сорок лет спустя я пытаюсь следовать маминому совету, дотянуться до ее уровня: вытираю лицо, сморкаюсь и выбрасываю бумажные платки в урну.

Слезы не прогонят печаль.

* * *

Дни приходят и уходят. Без нее все они одинаковые.

* * *

Издательство «Альбен Мишель» спасло мне жизнь, назначив точную дату представления сборника. Позвонил мой литературный агент Пьер Сципион, произнес угрожающим тоном:

– У тебя осталось пять недель.

Я вешаю трубку, сердце колотится, горло пересохло, руки дрожат: я ни за что не сумею!

Сегодня я снова взялся за редактирование «Мести и прощения». К превеликому моему удивлению, получается хорошо. И – что самое удивительное – я прекрасно себя чувствую этим вечером.

* * *

Работа спасает.

Она всегда вытаскивала меня из трясины моих задвигов.

Никто не знает этого лучше Брюно – он наблюдает за мной уже тридцать лет.

Уж не он ли заставил Сципиона позвонить?

* * *

Я не одинок, когда пишу, потому что живу с персонажами моей истории.

Когда я пишу, не боюсь сбиться с пути, потому что иду по дороге, которую сам же и описываю.

Когда я пишу, не лавирую – подчиняюсь приказам книги.

Когда я пишу, затыкаю рот своему эго и весь превращаюсь во внимание к тому, чем сам не являюсь.

* * *

– Вы не получали известий от матери после ее смерти?

Я прикрываю глаза и застываю, чтобы скрыть досаду.

– Нет.

– А моя присылает весточку. Хотите, расскажу?

Не дожидаясь ответа, собеседник повествует о сорвавшейся со стены картине, книге, открывшейся на нужной странице, любимой песне, вдруг зазвучавшей по радио. Он говорит и говорит, не догадываясь, что делает мне больно. Я перестаю слушать – ненавижу подобные откровения.

Честно говоря, я просто киплю от злости.

Мама не только ни разу не подала мне признаков своего присутствия, она не сочла нужным «просигнализировать» о своем уходе! На неделе, когда она умерла, я ничего не почувствовал и не понял.

Это обстоятельство почти так же страшно, как мамина смерть: я думал, что мы связаны теснее.

* * *

Какой-то мудрец сказал, что уверены мы можем быть лишь в неизбежности смерти.

Но я не знаю, из чего состоит смерть. И не хочу слушать ничьих объяснений, ибо одинаково боюсь того, кто сулит мне небытие, и того, кто сулит райское блаженство.

Получается, что уверен я в одной-единственной – неопределенной – вещи.

* * *

Истинная мудрость состоит в приручении неопределенности.

* * *

У меня есть вера.

Ни одно из убеждений не способно дать мне знание о потустороннем. Но я выращиваю веру. Веру в тайну нашего существования. Нашей жизни. И нашей смерти.

Жизнь была дивной неожиданностью, смерть будет чудной неожиданностью. В каком порядке? Понятия не имею!

Дидье Декуэн[8] – он верующий, как и я, – спрашивает:

– Вера помогает тебе справиться с горем по матери?

– Ни на грамм.

– Мне тоже.

Мы долго молча смотрели друг другу в глаза, по-братски обнажив души. Тоска по любимому существу обречена терзать нас на этой земле.

* * *

В ее отсутствии столько присутствия!

* * *

В кабинете Даниэль протягивает мне вырезку из газеты. Статья называется «Скончалась мать драматурга Эрика-Эмманюэля Шмитта».

Я разваливаюсь на куски. Ее снова убили у меня на глазах.

Даниэль напуган моей реакцией. Он уговаривает:

– Прочти статью. Написана очень доброжелательно и сочувственно!

Я рыдаю, не решаясь выпустить наружу бьющуюся в клетке черепа детскую мысль: «Отдал бы всю свою известность, только бы она жила…»

* * *

Она всегда на расстоянии чувствовала, что мне плохо. Как и я. Мы притягивались. Беззвучно звали друг друга.

Я должен был почувствовать ее смерть!

Я не понимаю… Потеря зрения и слуха ставит под сомнение мою теорию нашей любви.

Неужели это была иллюзия?

* * *

После маминого ухода у меня разболелась правая нога, и я за несколько дней превратился в инвалида. Двигаюсь с трудом; перехожу из сидячего положения в стоячее с опаской и всеми возможными предосторожностями, а ночью ворочаюсь, безуспешно ищу наименее болезненную позу.

Мой врач Ален Г. назначает мне кучу анализов и тестов, посылает на консультацию к светилу и добавляет огорченно:

– После смерти матери ты просто не желаешь двигаться вперед!

Иногда усталость давит слишком сильно, и я не против, чтобы все остановилось. Не хочу, чтобы болела душа, не могу больше терпеть физическую боль.

* * *

Ни рентген, ни МРТ не выявили причину болей в колене.

Врач, рассматривающий снимки, советует обратиться к кинезитерапевту.

На сем моя медицинская кругосветка заканчивается: отец был кинезитерапевтом, так что к такому специалисту я точно не пойду.

Я хромаю, и мне плевать на окружающих.

* * *

Книга овладевает мною. Я потрясен: ничто не мешает творить – ни печаль, ни воспаление. Писание спасает.

Интересно, как спасаются «непишущие»?

* * *

Мне плохо сегодня утром. В чем дело? Придется покинуть три кокона – дом, работу, печаль – и отправиться в Лотарингию, чтобы сыграть моноспектакль «Мсье Ибрагим и цветы Корана». Где я возьму энергию, чтобы изобразить другого человека, если больше не обитаю в собственном теле? Как вдохнуть жизнь в героев, думая только о смерти?

Сажусь в поезд. Плечи опущены, ноги налились свинцом. Можно подумать, меня тащат на бойню…

Сцена – это театр чудес: прошлое становится настоящим, хромой перестает хромать, мертвый встает, чтобы поклониться, а я рассказал историю Мсье Ибрагима и сыграл всех персонажей, бегая из одной кулисы в другую. После первой реплики: «В тринадцать лет я разбил мою свинью-копилку и пошел к шлюхам», силы вернулись, колено «заморозилось». Силой магии подмостков мне было сорок, потом тринадцать, потом стало восемьдесят, как моим героям.

Публика благодарила меня стоя, и я ушел за кулисы совершенно счастливым. Там меня ждал подарок.

Шанталь, читательница из Нанси, с которой я уже двадцать лет веду дружескую переписку и время от времени встречаюсь, ждала меня в компании подруг (они помогают ей передвигаться на инвалидном кресле). Стоило мне увидеть ее благородное, открытое лицо, яркие смеющиеся глаза, и я ощутил блаженство. Шанталь излучает только нежные положительные вибрации, и про себя я называю эту женщину «мой ангел на костылях».

Мы поговорили, радуясь новой встрече и подпитываясь друг от друга энергией.

Мне пора возвращаться в Брюссель. Я готов проститься, и тут Шанталь берет меня за руку:

– У меня для вас послание от вашей матери.

Я бледнею:

– Что вы сказали?

– Она попросила передать его вам после…

– Понятно…

Я вспоминаю, что мама не раз встречала Шанталь на генеральных репетициях моих пьес. У меня дрожат губы. Шанталь сильнее стискивает мне пальцы:

– Позаботьтесь о себе. Берегите себя. Не надрывайтесь на работе. Думайте о себе.

Я вздрагиваю. Это точные слова мамы. «Позаботься о себе». В конце каждого разговора она давала мне этот совет с оттенком упрека, беспокоясь о том, что я веду себя как «многостаночник», не отдыхаю, не езжу в отпуск и взваливаю на себя слишком большую ответственность за все.

Я спрашиваю у Шанталь, как спросил бы у мамы:

– У меня усталый вид?

Шанталь, в отличие от мамы, не отвечает – только смотрит с сочувствием и любовью, потом повторяет:

– Позаботьтесь о себе.

Я обнимаю ее и возвращаюсь в гримерку, где даю волю чувствам. Мама предвидела, что без нее я буду передвигаться по миру осторожно, как Мальчик-с-пальчик, что мне понадобятся «камешки», вот и оставила инструкции близким мне людям, чтобы сын не лишился ее любящего взгляда.

* * *

Книга скоро будет закончена, я берусь за последний рассказ «Нарисуй мне самолет».

Проглатываю завтрак, сажусь за стол и работаю десять часов кряду или даже дольше, а ночью редактирую написанное.

Я умею терпеть. На каждом этапе работа требует сильной страсти, и я ни перед чем не останавливаюсь, чтобы ее пробудить.

По вечерам чувствую себя выжатым досуха. Шатаюсь от усталости и с опаской думаю об очередном рабочем дне, но утром книга зовет меня, и появляются новые силы.

Жизнь творца – это жизнь в подчинении, творение жаждет родиться, и ты отдаешь ему все силы.

* * *

Сегодня я «полировал» первые три истории сборника «Месть и прощение» и вдруг понял, что произошло в день маминого ухода!

Я уверен, что не ошибаюсь, потому что проверил расписание в ежедневнике и сообщения, которые около полуночи отправлял Жизель (по ним можно отследить весь день).

В тот вторник, когда бездыханная мама упала на пол в своей кухне, я был в Париже. Один. И писал.

Что именно? Продолжение истории «Мадемуазель Баттерфляй». Текст родился сам собой, можно сказать – навязался.

Дорогая мама,

возможно, я уже покину наш мир, когда ты получишь это письмо. У меня обнаружили очень серьезную почечную недостаточность – обеих почек. Я сам ничего не знал об этих органах, а теперь выяснил на собственном опыте, что они играют главную роль в нашем теле и, если они отказывают, наша жизнь кончается. Это правда, мама! Я слабею день ото дня… Мне не только трудно есть, но я и не хочу. Я жду. Чего? Не знаю. Пересадки, как предлагают врачи. Смерти, без сомнения. Каждый день папа проводит многие часы со мной, и по его тревожному лицу я вижу, что угасаю.

Мама, я просто хотел сказать, что люблю тебя. Я тебе обязан всем. Прежде всего – жизнью, потому что ты носила меня в себе, потом на руках, у груди, когда никто меня не хотел, – мне известно, что отец настаивал, чтобы ты сделала аборт, а дед считал меня позором. Потом – любовью; ты была само великодушие, преданность, улыбка, порыв. Даже согласие на то, чтобы я тебя покинул, которое разбило тебе сердце, ты дала по доброте, думая, что я должен стать «большим городским господином». Прости меня за этот отъезд. Прости, что я так редко приезжал. Прости, что я отдалился. Прости за то, что я из эгоизма не принимал твои ласки, поцелуи, нежность: я хотел быть сильным, независимым, свободным, как положено мальчикам. Если бы мне дали возможность продолжать жить или получить другую жизнь взамен, поверь, я бы постарался показать тебе мою любовь, которую выражал только в письмах, и дал бы твоей любви, такой крепкой, достойное продолжение в той, которую питал бы к своим детям, твоим внукам. Здесь, в больнице, я нахожу убежище в воспоминаниях. Они приносят мне успокоение. Я представляю нас с тобой, рука в руке, бегущими по лугам, а рядом с нами Густ и Белянка, двое твоих друзей, еще более веселых, шальных и радостных, чем мы, и все четверо мы пьяны от счастья, что можно нестись во всю прыть, вдыхать пропитанный солнцем воздух и приветствовать весну. Как правы мы были, радуясь вроде бы пустяку. Потому что в этом пустяке заключалось главное. Вдыхать, выдыхать, ощущать, наслаждаться. Какая мудрость! Я общался со столькими важными людьми – финансистами, политиками, идеологами, учеными, но вдруг обнаружил, что именно тебе, Густу и Белянке обязан незаменимыми уроками. Удивляться жизни. Быть благодарным. Всеми силами будить в себе радость. Вы были моими лучшими учителями жизни, а то и философии, хотя я оказался не на высоте того, что вы мне преподали. Позже я немного заблудился в лабиринтах фальши, я пытался походить на печальных духом, тех, кто предпочитает уныние ликованию, пессимизм оптимизму, смерть жизни. Когда я высказывал суждение мрачное, циничное, нигилистское или безнадежное, они мне аплодировали и награждали дипломом за прозорливость. Но в моем нынешнем состоянии, при моей слабости, все, чему они меня научили, обратилось в груду пыли, и я обретаю силы и свет, только думая о вас троих.

Густ… Белянка… Ты веришь, что там, наверху, мы встретим животных, которых любили? Я так на это надеюсь… А они, я уверен, сделали бы все возможное и невозможное, лишь бы снова меня увидеть, и преданно ждали бы годами, не боясь ни холода, ни неизвестности, ни одиночества, ни отчаяния, чтобы кинуться ко мне, уткнуться теплым носом, размахивая хвостом и жмуря глаза. И мы обнимались бы без конца. Если все так, то вечность – это будет здорово.

Я целую тебя, моя маленькая мамочка, моя большая мама, моя мама нежная и несгибаемая, моя мама, которой я, сам того не желая, причиню огромное горе.

Твой сын любит тебя[9].

Вот такие слова выходили в тот день из-под моего пера… Любовь сына к матери. Ну разве мог вдохновлять меня кто-то, кроме мамы?

Дописывая текст, я рыдал. Лил слезы о матери и материнской любви в тот день, когда ты отправилась в другое царство.

Продолжение «Мадемуазель Баттерфляй» еще поучительнее: Мандина – женщина, которой адресовано письмо, – жертвует собой, чтобы спасти сына, отдает ему обе почки.

Она умирает за него.

Она умирает…

Потрясенный до глубины души, я тем вечером снова погрузился в свои былые верования. Нашей с мамой связи нипочем любые расстояния, наше единение – не иллюзия, наша любовь бросает вызов пространству, раз уж не может сразиться со временем.

Я чувствую колоссальное облегчение.

* * *

Скоро я отправлюсь в Лион, войду в ее квартиру, пороюсь в ящиках и найду дневники. Мамины знаменитые дневники.

Она назначила мне свидание на их страницах.

Встречу с правдой.

Пора все узнать…

* * *

Смерть обновила ипостаси моей матери.

В моем обществе реальная, конкретная мама оставалась симпатичной старой дамой с пепельно-седыми волосами, энергичной, но с осторожно-рассчитанными движениями, любительницей широких пиджаков и прямых брюк, удачно скрывавших чуть оплывшие формы. Мама всегда умела носить одежду с шиком, но восемьдесят семь лет есть восемьдесят семь лет! Думая о маме, я представлял ее себе именно такой.

Смерть освободила маму от возраста. Сегодня я помню ее тридцати-, сорока-, шестидесяти- и восьмидесятилетней. У нее снова на диво стройные ноги, черные волосы, загар дикарки и яркие пухлые губы. Мама больше не пленница эпох, она жизнерадостная высокая красавица-брюнетка из моего детства.

Смерть вернула мне мамину молодость.

* * *

Сборник рассказов «Месть и прощение» скоро будет закончен.

Я боюсь снова остаться наедине с пустотой.

* * *

С самого раннего возраста меня терзал страх потерять маму. Стоило ей слегка задержаться на работе, и я неизбежно впадал в трагическое беспокойство. Я не желал понять, что эта сверхактивная и очень занятая женщина не только преподавательница, но и мать семейства. Тысячу раз я представлял ужасные ужасы: маму сбил грузовик, она лежит на асфальте, зажатая искореженным железом, автомобиль размазал ее по стене, поезд перерезал пополам на переезде, ведь она так неаккуратно водит!

Мама возвращалась – запыхавшаяся, с тяжелыми сумками – и сразу вставала к стиральной машине или к плите, не подозревая, какую боль мне причинила. В ответ на вполне невинную реплику: «А ты не торопилась…» – она простодушно восклицала:

– Ну кто-то же должен кормить людей в этом доме!

Я чувствовал стыд и кидался помогать – подносил пакеты, разгружал продукты.

Мама понятия не имела, как я паниковал в ее отсутствие. Мне удавалось скрывать страхи, и я встречал ее беззаботной улыбкой, которую она принимала за радость. Всего дважды она застала меня в полной прострации, с налитыми кровью глазами, в темном холле виллы. Я плакал навзрыд, повторяя между двумя всхлипами:

– Я беспокоился…

Мама растрогалась и принялась утешать меня, нежно поглаживая по щеке.

Страхи утомляли меня, изводили, рвали душу. Жизнь опровергала придуманные ужасы, и я осознавал, что это плод моего слишком богатого воображения, но избавиться от наваждения не мог.

Оно достигало пароксизма, если родители куда-то выходили вечером. Я смотрел на них, таких невыносимо прекрасных: элегантный папа в темном костюме и сияющая мама в платье с открытыми плечами, длинноногая, великолепная даже в скромных украшениях. Я любовался родителями и страдал, не понимая, кто эти незнакомцы. Передо мной была влюбленная пара, а не мои родители. Мама кокетничала – едва заметно, заигрывала с отцом и превращалась из моей матери в любовницу моего отца. А его взгляд становился «знойным», уголок рта приподнимался, он как будто провоцировал жену, чувствуя власть над ней… Я вздрагивал, слыша, как папа произносит: «Жаннин» – выдыхая звуки и округлив рот, как для поцелуя. Я смущался – и завидовал, меня очаровывало их соучастие, но чувствовал себя крошечным, смешным, нелепым. Ребенком. Всего лишь ребенком.

Моя старшая сестра Флоранс радовалась нашим «вольным» вечерам, и мы упоенно предавались играм, а потом ложились спать. Я накрывался одеялом, зажигал ночник и приступал к своему главному занятию – ожиданию. Лежал, сложив руки на груди, и ждал. Прислушивался к шуму улицы и ждал. Каждую секунду надеялся услышать, как в замке поворачивается ключ, и ждал.

Апокалиптические идеи то и дело нарушали мою сосредоточенность: сбежавший из лечебницы псих убивает моих родителей или поджигает дансинг и все гибнут в пожаре. Автоужасы уступили место более эффектным кошмарам. Я мужественно боролся с игрой воображения, успокаивал дыхание – и продолжал ждать.

Услышав, что в замок вставили ключ, я убеждался, что не останусь сиротой, переворачивался на живот и мгновенно засыпал.

Тревожность так и не изжилась, но приобрела более лаконичные, переносимые формы… В двадцать лет я вылетел из гнезда, научился жить на приличном расстоянии от матери, привык к редким встречам. И все-таки… три-четыре дня без контакта с ней повергали меня в смятение. Часто телефонный звонок пугал до смерти, заставляя подозревать худшее.

Страх перед маминой смертью заполнял мою жизнь.

Теперь все кончено. Смерть убила страх.

Я ничего не боюсь.

Жить с предчувствием было легче, чем с реальностью пустоты.

* * *

Я тысячи раз оплакал мамину смерть, у меня выработалась привычка, я опередил время.

Странно, что у меня осталось так много слез.

* * *

Метаморфозы любви…

С детства моя привязанность к матери выражалась в навязчивом страхе потери.

Теперь моя привязанность обрела форму печали.

* * *

Несколькими абзацами выше я неудачно выразился. Меня страшило не сиротство – я боялся, что с мамой случится беда. Я думал не о себе, а о ней.

* * *

Мне не хватает не матери.

Мне не хватает ЕЕ.

* * *

У меня не сохранилось самое первое воспоминание о маме, зато я никогда не забуду последнее.

За несколько дней до рокового вторника я приехал в Лион, чтобы в семейном кругу отпраздновать мамин восемьдесят седьмой день рождения. Она сказала, что все организует сама, «протестировала» вместе с подругами несколько ресторанов и повела нас – Флоранс, Алена, Тибо, Стефана и меня – в только что открывшееся и совершенно несуразное место.

За ужином мама не выглядела особенно веселой, ела без аппетита и несколько раз повторила, что очередная поездка в санаторий будет как нельзя кстати. Я заночевал в гостевой комнате и на следующее утро улетел домой.

В дверях я поцеловал маму, как всегда делал с пяти лет, хотел было обнять покрепче, но она отстранилась. Садясь в такси, я, как обычно, послал маме воздушный поцелуй, и она ответила – как всегда, с балкона, из-за рубиновых гортензий. Я по привычке повернулся, чтобы взглянуть на нее через заднее стекло. Она не уходила в комнату, и каждый из нас до последней секунды наслаждался присутствием другого. А еще я подумал – тоже как всегда, – что этот раз может стать последним.

Все пять лет, прошедших со смерти моего отца, я страшился этого момента. Упрекал себя за щемящее чувство, за беспокойную любовь, но добавлял inpetto[10], вымаливая отпущение грехов: «Однажды это случится на самом деле».

Случилось.

* * *

Я закончил книгу «Месть и прощение».

Первую из тех, которые она не прочтет.

* * *

Радость испарилась. Весеннее утро прогнало ее. Она улепетнула, как дикое животное, и неизвестно где укрылась…

* * *

Я тону. Работа держала меня на плаву, но плавать-то я не умею!

* * *

Я просыпаюсь и осознаю, что это не кошмар: уже несколько недель мир пуст без моей матери.

Краткий миг надежды между сном и явью нового дня.

Ядовитая надежда…

Страдание: мое счастье осталось в прошлом, беда поселилась в настоящем.

* * *

Ее отсутствие слышно в тишине.

* * *

– Как вы переносите траур?

Ограничиваюсь печалью и тоской, потому что сил вести себя «как положено» у меня нет.

* * *

«Никогда».

Я впервые не понимаю, но чувствую это слово.

Я больше никогда ее не увижу.

* * *

– Есть ли лекарство от слез?

– Нет.

– Значит, это не болезнь. А от тоски существуют препараты? Какой-нибудь антитоскин?

– Нет.

– Значит, это тоже не болезнь.

Не мешайте мне плакать. Я хочу остаться наедине с горем.

* * *

Когда меня спрашивают: «Как дела?» – я мгновенно отвечаю: «Очень хорошо», чтобы избежать других вопросов. Я закрываюсь от мира, окукливаюсь и, кажется, вот-вот достигну полнейшего одиночества.

* * *

Ампутация…

Что-то исчезло, но продолжает причинять боль.

* * *

Вечер с друзьями в ресторане. Я сижу в конце стола, с приветливым видом, молчу, улыбаюсь.

Они что, не слышат, как вопит мое молчание?

Стараюсь не заразить моей горечью других людей.

– Как вы?

– Хороший вопрос… Спасибо, что поинтересовались.

– Не понял…

– Очень хорошо. Со мной все отлично.

Я был в кафе, сидел за дальним столиком и наблюдал за посетителями. Все эти мужчины и женщины тоже переживают неудачи, болезни, потерю любимых, но высоко держат голову, развлекаются, шутят, делают хорошую мину.

Делать плохую мину значит считать себя слишком важной персоной, чьи чувства и мысли имеет смысл выставлять напоказ в публичном пространстве. Делать плохую мину значит привлекать к себе внимание, понуждая всех и каждого погружаться в пучину отчаяния. Делать плохую мину значит взращивать негатив. Воспевать худшее, передавая его как заразу.

Некоторые интеллектуалы – эти рыцари печального образа – восхваляют их. Недостаток образования выдается за дерзость, неумение сочувствовать – за гениальность, а потворство вредоносным явлениям – за прозорливость высшей марки!

Я никогда не понимал, зачем вгонять близких или современников в уныние. Это недальновидно. Нужно говорить о трауре, не повергая в печаль, будоражить, не провоцируя неизлечимой тревогой.

Я говорю «нужно», потому что речь идет о морали – и в жизни, и в искусстве. Если затрагиваешь проблему, предлагай решение, свою дорожную карту.

Философия без благоразумия – развалины души.

* * *

Мысль о том, что она опечалится, увидев, что я в печали, делает меня еще печальнее.

* * *

Как бы мне хотелось, чтобы ослабла меланхолия!

* * *

Смерть, должно быть, заразна – я чувствую себя живым наполовину.

* * *

Боль не возвышает, а разрушает. Она делает нас не лучше, а слабее. Не вызывает возвышенных мыслей, но лишает последних.

Боль – не облагораживающая привилегия, она – бич, прибивающий людей к земле.

* * *

Тишина упорствует, пустячность упорствует.

* * *

Смерть любимого существа оставляет после себя мертвую тишину и слезы…

Где сейчас слезы?

* * *

Отсутствие всегда будет тяжелее цельности?

* * *

Смерть не нападает на прошлое, она уничтожает настоящее и будущее. Смерть могущественна, но она не способна убить воспоминания.

Отныне все, что было когда-то, милее того, что случится завтра. Оно согревает, а будущее угнетает. Я смакую тысячу волшебных моментов и тем сильнее восхищаюсь ими, что больше ничего подобного не переживу.

Единственное исключение – ее дневники.

* * *

Воспоминание заключает в себе время, когда оно есть, и время, когда ее больше нет.

И я устраиваю оргии с памятью, чтобы отыскать ее.

* * *

Пусть воспоминания смягчат боль!

Пусть воспоминания оживят боль…

* * *

Да, я отступаю: моя меланхоличная любовь становится глубоко личной тайной, не проявляет себя ни действиями, ни словами, но постепенно занимает все внутреннее пространство.

* * *

Я ненавижу печаль, которая никогда не уйдет.

Я лелею эту печаль, перевоплощение моей любви к ней.

* * *

Моя грусть становится храмом, где я нахожу убежище.

* * *

Иногда я чувствую, что единственное утешение – остаться безутешным.

* * *

Не хочу, чтобы ощущение потери исчезло!

* * *

Сейчас только печаль делает меня счастливым. Я часто бегу от людей на встречу с ней, как в отчий дом, к родному очагу.

* * *

Смерть матери не похожа на несчастный случай, она предопределена, ее ждешь, это в порядке вещей. Что может быть нормальней?

Банальность несчастья не отменяет этого несчастья.

* * *

Можно утешиться, потеряв нечто заменимое. А если теряешь единственное в своем роде?

* * *

Можно пережить смерть любимого человека и снова влюбиться – со мной случилось и то и другое.

Нельзя принять только смерть матери.

* * *

Может, стоит поехать в Лион и узнать секрет, который она спрятала для меня в дневниках? По правде говоря, ничего другого делать не хочется.

Боюсь только, сестра начнет задавать вопросы…

* * *

Порт Онфлёра.

Я сажусь на «Бореаль». Мы с мамой каждый год совершали круиз на этом корабле. Ритуал установился сразу после смерти отца, он это придумал и настаивал на выполнении:

– Увези Жаннин в круиз, она давно мечтает о путешествии, это развеет ее печаль. А я тем временем отправлюсь в иное место…

Он высказал свою идею с ложа страданий, парализованный, почти лишившийся сил. Папа хотел исчезнуть и предчувствовал – разумом! – что конец близко. Ошеломленный его признанием, я мгновенно согласился и ни слова не сказал об «ином месте».

Через месяц после кончины отца мы с мамой отправились в плавание по тщательно выстроенному мной маршруту. Конечным пунктом была Исландия. Я много раз бывал в этой стране – представлял свои пьесы и книги, влюбился в нее и научился ценить в любое время года независимо от погоды. Остров весь год музицирует, подобно настоящему артисту: зимой играет симфонию голубого и синего – вода, небо, лед, снег; летом – мелодии всех оттенков зеленого: мхи и лишайники в тундре, чахлые корявые березы. Извергнутая из глубин Атлантики каменная глыба попала в объятия сурового климата и осталась дикой, слабозаселенной, едва окультуренной. Если из земли вылезают три травинки, пространство объявляется полем. В рост не идут ни растения, ни животные, местные лошади – чистой воды пони. Исландская пословица гласит: «Если потерялись в лесу, встаньте на ноги». Я был уверен, что это Место Силы вдохнет в маму энергию, и наша одиссея подтвердила мою правоту. Любой пожелавший убедиться, что Земля живая, должен посетить Исландию. Зажатая между внутренним огнем и внешней ледяной оболочкой, почва дышит, изрыгает, трескается, дымится, гейзеры плюются горячей водой, вулканы тошнит лавой, и они выбрасывают в небо черный пепел. Сначала мы плыли между островками – некоторым не исполнилось и двух лет, потом сошли на сушу в Рейкьявике и долго колесили по исландским дорогам, напитываясь земной силой.

И вот я поднимаюсь по трапу без нее. Куда поплыву? В Ирландию и Шотландию. Я предпочел бы обойтись без этой эскапады, но мой агент много месяцев назад «продал» им две мои лекции и один спектакль, так что отказаться невозможно. К счастью, друзья меня не бросили: Брюно, Ян, Карин Дейе[11] и Николя Стави[12] дадут концерт на корабле и будут присматривать за «несчастненьким».

Я заселяюсь в каюту рядом с бывшей маминой, топчу коридоры, по которым мы ходили вместе с ней, поднимаюсь с палубы на палубу, где мы болтали, сидя в шезлонгах, здороваюсь с членами команды, не забывшими ее. И у меня замирает душа.

* * *

Мне не следовало всходить на борт: ее здесь нет и больше я ничего не замечаю…

* * *

Пароксизм боли случился этой ночью. Я решил покончить со страданием.

Из каюты я видел, как волны расступаются перед кораблем, упорно плывущим вперед, и думал о бессмысленности моего существования. Зачем длить такую жизнь? К чему я иду? Я не только двигаюсь в никуда, мне и сама дорога совершенно неинтересна.

Я рыдал так, что едва не задохнулся.

Телефон посреди океана работал плохо, но я обратился к любимым людям. Сначала позвал на помощь. Потом сообщил, что отказываюсь от жизни. Никто не откликнулся.

Я открыл дверь, выходившую на боковую палубу, и ледяной ветер отхлестал меня по щекам, а ночь дохнула в лицо солью. Я справился с дурнотой и долго смотрел на волны, собираясь с силами, чтобы броситься в воду.

Я ждал долгие часы. Мужество покинуло меня, медленное, плавное движение воды загипнотизировало. На рассвете я погрузился в сон.

Сегодня утром я возобновляю отношения с «механической» жизнью: принимаю душ, бреюсь, одеваюсь. Беру телефон и вижу, что сообщения не ушли.

Устыдившись, стираю их.

* * *

Сегодня ночью я осознал сложность человеческой природы.

Мы часто изумляемся: «Как же так? Он, такой зрелый, мужественный, предприимчивый, успешный, – и вдруг покончил с собой?! Не похоже на него…»

Именно что похоже! Человек управляет своей жизнью и хочет укротить страдание. Умереть – пассивное действие, свести счеты с жизнью – активное.

Вчера вечером я полагал, что, если хочу остаться хозяином собственной судьбы и избавиться от боли, должен убить себя.

Меня подталкивали к смерти не отчаяние и не опустошенность души, а логика, воля. Вкус к могуществу.

Спасла мою жизнь обычная человеческая слабость…

* * *

Я только что проснулся и вдруг почувствовал на себе ее взгляд. Мама смотрела неласково, и ее разгневанное молчание побуждало меня к исполнению долга. Я должен перетерпеть ее смерть и жить дальше.

Философ Ален утверждал: «Лучшее, что мы можем сделать для любящих нас, – это быть счастливыми».

* * *

Экскурсия на Айону – остров в архипелаге Внутренних Гебридских островов, на западе Шотландии.

Мы топчем землю тысячелетнего кладбища – дикие травы проросли вокруг антрацитовых памятников, – потом входим в узкую часовню из грубого камня. Ее построили в эпоху раннего христианства, и с тех пор она стоит, обдуваемая ветрами столетий. Гид сообщает, что в здании великолепная акустика.

Наша подруга Карин Дейе – певица, меццо-сопрано, она выступает в Опера Гарнье и нью-йоркской Метрополитен-опере.

– Спой, Карин.

Она колеблется всего полсекунды, поднимает красивые ореховые глаза к потолку, дарит нам мимолетную улыбку, и мы понимаем, что ее голос тоже жаждет устремиться ввысь, под своды.

Карин поет арию из оперы Россини, ее меццо звучит свежо и наполненно, она умело управляет дыханием. Свет вьюнками стелется по стенам. Солнце Италии согревает северную атмосферу.

Момент благодати.

Мне кажется, что изумленные камни затаили дыхание и склонились перед этой женщиной. Церковь стала гнездом, защитой от жестокостей мира, она велит нам сконцентрироваться на главном. На красоте.

* * *

Музыка постепенно возвращает меня к жизни.

Сегодня, несмотря на качку, Николя Стави играл Листа. Соната-фантазия «По прочтении Данте» захватила меня, а пьеса для фортепиано «Утешение» № 3 ре-бемоль мажор перевернула душу. После концерта я не только стал другим – более чувствительным, живым, обновленным, – но и осознал, что эти названия, на которые я, как приверженец Моцарта и Шопена, не обращал никакого внимания, обескураживающе точны. Данте в «Божественной комедии» ведет нас к мертвым, из Ада в Рай через Чистилище, и Лист сумел сочинить зеркальное музыкальное отражение великого текста. Во всяком случае, мне так кажется. «Утешение» нельзя было назвать точнее: эта вещь вытянула меня из тьмы горестей и заставила почувствовать себя несказанно живым.

* * *

Ян, как и я, слушал Николя со страстью и благодарностью, ибо его интерпретация возвышала нас. Мы вдохновлялись «хором» рука об руку.

Между тем многие покинули зал, не выдержав и половины концерта. Почему? Дали гонг к ужину…

Подобное поведение ошеломляет меня. Обывателям устраивают свидание с великими – Данте, Листом, – посредником выступает вдохновенный пианист, а они встают и выходят, чтобы… не опоздать на первую смену!

Наверняка слушают животом.

Что может быть загадочнее музыкальной глухоты?

Разве что тонкое чувственное восприятие музыки?..

* * *

Возвращение на сушу. Круиз окончен.

Нам странно, что земля твердая и неподвижная. Мы вновь обрели ноги, и они кажутся ужасно медлительными. На ходу появляется странное чувство, ты словно бы застрял на месте. Все дело в привычке к безостановочному движению океана: на воде ты не останавливаешься, даже если сидишь или лежишь.

Хромота никуда не делась…

Не важно, прогресс есть. Эпизод с мысленной попыткой суицида, пережитый в каюте, излечил меня от любого покушения на свою жизнь. Страница перевернута.

Вчера, в последний вечер, мои друзья пили шампанское, вдохновляемые Карин, а я читал Николя давние наброски о Шопене. Ему понравилось, мы поговорили, перешли к инструменту и решили сделать музыкально-литературную композицию. Желание писать почти вернулось ко мне, мягко подтолкнув в сторону будущего.

Начинается новый этап траура. Или я сам его начинаю…

В конечном итоге круиз, хоть и отягощенный тяжелой печалью, возродил меня.

* * *

Три собаки делят со мной жизнь, хотя вопрос «Кто тут главный?» до сих пор не решен.

Фуки, ее меховое величество, находит для себя трон в любом месте, а всех двуногих считает своими подданными. Свирепая и молчаливая, спокойная и высокомерная, она самым естественным образом царит и правит. Приказывает ничтоже сумняшеся, получает, что хочет, и удаляется. Эта государыня японской породы – великолепная, недоступная, высокомерная – иногда щурит глаза и улыбается нам. Недолго, потому что сразу задается вопросом: «А заслуживают ли они моего внимания?» Фуки спустилась с небес и соглашается жить среди нас, но с негодованием отшатывается, если незнакомец хвалит ее или пытается приласкать. «Разве вам не достаточно того, что я здесь?!» Расфуфыренная, лощеная, гладкая, безупречная с раннего утра, эта элегантная красавица все делает неизменно грациозно, она просто не способна на неловкие движения. Лапы у нее тонкие, осанка горделивая и слегка жеманная, как у балерины. Фуки наверняка не понимает, как это она, такая красавица, попала в заурядный мир, и лечит разочарование долгими сладостными сиестами.

Ей принадлежит ВСЕ. В Брюсселе и в деревне любая комната становится ее комнатой, где она милостиво соглашается приютить нас на ночь.

У Фуки, как у всех вельможных дам, есть тайная связь. Со мной… Я ее избранник. Она не желает, чтобы мимолетная прихоть уронила ее престиж, и потому выказывает нежное чувство только без свидетелей, когда вокруг нет ни людей, ни собак. Фуки целует меня, прикасаясь носом к щекам, потом требует, чтобы я разулся, и вылизывает ноги. Невероятно – в теле императрицы живет покорная гейша! Мне дозволяется погладить Фуки по спине и груди, почесать голову между ушами, приласкать теплый, нежный белый живот. Если наше уединение кто-нибудь нарушает, она тут же принимает аристократическую позу, изображая пресыщенное спокойствие.

Мы долго думали, что Фуки глухая – она игнорировала команды, не реагировала на зов, – но потом поняли, что ошибаемся. Наша псина – великолепная охотница, она различает самые тихие звуки, значит сознательно пропускает мимо ушей любую фразу, хоть отдаленно напоминающую приказ. Все просто.

В молодости Фуки покидала свою «резервацию» только во время течки. В Брюсселе ее кавалером стал уличный пес из нашего квартала, и она принесла шестерых щенков.

Мы оставили себе Дафну и ее брата Люсьена, домашнее имя – Люлю.

Он – вылитый сиба-ину и унаследовал роскошный экстерьер матери, а от отца взял неуемную веселость. Дафна не такая «сиба-инистая», с матерью ей красотой не сравниться, и берет она умом. Дети обожают императрицу, которая прекрасно их воспитала, и умеют быть сдержанными. Думаю, на своем собачьем языке все три мои псины обращаются друг к другу на «вы».

Они мои спутники в играх и писательстве. Каждый день я работаю в кабинете, а они спят у моих ног на подиуме. Потом мы выходим в сад и играем. По молчаливому согласию собаки взяли на себя роль спортивных наставников и водят меня на долгие лесные прогулки, доставляющие всем нам большое удовольствие.

Только Фуки не проявила сочувствия, когда я потерял маму. Если я не справляюсь с нервами и плачу, она никак не реагирует.

Я не обижаюсь. Фуки не скулит, не виляет хвостом, смотрит с недоумением и как будто спрашивает: «Ну и зачем впадать в уныние? Я же здесь. Разве это не чудесно? Что может быть лучше?»

* * *

А вдруг она права? Я должен заново научиться любить настоящее.

Ее величество моя псина дает мне уроки благоразумия.

* * *

– Траур? Продлится два года!

Эту фразу с марта месяца произносят все кому не лень, чем ужасно злят меня. О чем они говорят? Разве боль – фрукт, который, созрев, падает на землю? Почему мои переживания должны быть стандартными? Моя мать была уникальна, как и наш с ней союз.

Два года!

Я ненавижу банальные истины и не верю, что время лечит. Время – мой личный враг: оно позволило маме умереть.

* * *

Я на несколько дней переселяюсь в Лион: нам предстоит разобрать и освободить мамину квартиру.

Я поселился в отеле «Флорентийская вилла», расположенном в Фурвьере, над розовыми крышами средневекового Лиона. Он как будто парит над городом. Сижу в номере и вспоминаю детство и юность, когда мы жили в Сент-Фуа-ле-Лион, в доме, откуда открывалась такая же панорама. Я учился в лицее Сен-Жюст, занимавшем здание старинного монастыря. Он стоял чуть выше, и вид из него открывался такой же замечательный.

Глаз птицы… Я любуюсь возвышенными точками, представляющими мир как сцену театра.

* * *

Вещи, как ни странно, живут собственной жизнью и после смерти хозяина приобретают поношенный вид. Нечто тусклое вроде серой вуали сразу накрывает жилище покойного. Блеск и лоск исчезают в момент. Хрупкие вещи, безделушки, домашняя утварь признаются, что их век тоже окончен. Исчезает невинная яркость новизны.

А вот дом моей матери упадку не поддавался, дряхлость была раз и навсегда объявлена персоной нон грата. Медицина с ее тростями, костылями, ходунками, пандусами, подпорками, резиновыми утками ни разу не переступила порог ее квартиры, и она выглядит «молодой», чистой, светлой, задорной и упорядоченной. Все, что старело, мама выбрасывала, остальное находится в рабочем состоянии. Среди знакомых мне с детства стаканов, чашек и тарелок нет ни одного предмета со сколом или трещиной. В шкафах и комодах нет износившихся до самой основы полотенец, салфеток и прихваток с аккуратно заштопанными дырочками. Короче – ничего лишнего и условно годного. Тут нет завалов, требующих «раскопок», можно не откладывая устраивать распродажу.

Сестра, кузина и племянники играют роль посетителей и с удовольствием самообслуживаются.

Я делаю перерыв, устраиваюсь на табуретке и думаю о маме: она уже в который раз не разочаровала меня, потому что относилась к домашнему очагу строго и дотошно, как к части себя самой. Мой разбитый параличом отец восемнадцать лет не вставал с ложа страданий, и мама была вынуждена пускать к нему врачей и медсестер. У нее были помощницы по хозяйству, она терпела вторжение чужих людей, чтобы освободить время для себя и не оставлять папу одного. После его смерти она вернула себе независимость и в восемьдесят лет строго запретила мне оплачивать даже приходящую уборщицу.

Мама вечно стирала, гладила, проветривала постели, готовила, пылесосила, наводила порядок в шкафах – и никогда не стенала, не жаловалась и не бросала работу недоделанной. Скажете, автоматизм? Конечно, но это не главное! Мама считала, что, наведя порядок, она выказывает жизни уважение, защищает от порчи, украшает. Мама бесконечно терпеливо заботилась о доверенной ей реальности. В ее хозяйственной деятельности, как в молитве, присутствовала славящая песнь.

* * *

Хотите услышать признание? По официальной версии, я разбираю вещи в компании Флоранс, Алена и Кристины, потому что это мой долг. На самом же деле у меня есть тайная цель: я хочу найти мамины дневники.

Много лет, путешествуя со мной или приезжая погостить, она устраивалась поближе к моему рабочему месту или к креслу, в котором я читал, и писала в блокнот.

Мама не пряталась, но никогда об этом не заговаривала. Я предполагал, что она ведет дневник, но вопросов из деликатности не задавал. Иногда, закончив страницу, мама поднимала глаза и улыбалась с таким видом, словно хотела сказать: «Однажды ты все узнаешь…»

Это стало почти игрой. Мама специально садилась напротив меня, я притворялся безразличным, она спрашивала взглядом: «Пытаешься угадать, о чем я пишу, да, милый?» – и мы возвращались к своим занятиям.

Я с давних пор предвкушаю свидание с этими дневниками. Мама не сомневалась, что однажды я их открою.

Я многого жду от ее записей.

Надеюсь узнать семейную тайну…

Я всегда жаждал признаний на одну вполне определенную тему. Мама умерла, и мы не успели объясниться.

* * *

Я нашел стопку дневников!

Сую их в сумку, оглядываясь, как вор.

Прочту сегодня вечером, в гостинице.

* * *

Час спустя, измучившись угрызениями совести, я с невинным видом спрашиваю сестру:

– Мама что-нибудь писала, когда вы ездили в отпуск?

– Письма или открытки? Нет, очень редко.

– А блокнотов у нее не было?

– Блокнотов?

Сестра методично разбирает очередной шкаф и не обращает внимания на мой намек. Я не углубляюсь – Фло подтвердила мою теорию: мама пользовалась блокнотами только в моем обществе.

Значит, дневники предназначались мне, я их не краду и не утаиваю от близких.

* * *

В первых блокнотах мама с нежным и сдержанным юмором описывала наши путешествия. Они очень меня растрогали. А одна деталь развеселила: рассказывая о наших приключениях, она называет меня Эрик, если же речь идет о моих публичных выступлениях – лекциях, интервью, радиопередачах, – предпочитает сокращение ЭЭШ.

Мама не упускает случая похвалить меня, но слегка иронично: «ЭЭШ очень раскован. Даже слишком».

* * *

Я не нашел того, что искал. Наверняка обнаружу в следующих дневниках…

Меня гложет нетерпение. Я хочу раскрыть тайну.

* * *

Мама прекрасно писала, стиль у нее был изящный, плавный и легкий. Совершенно лишенная тщеславия, она даже смущалась от моих комплиментов.

– Я люблю писать, – уверяла она, опуская глаза и как будто извиняясь.

Долгое время я считал, что законченность ее фраз была спонтанным даром, но как-то раз, в круизе, мне пришлось срочно сочинять две страницы текста о Джордже Бернарде Шоу для выставки в Национальной библиотеке Франции.

Мама сидела напротив меня в корабельной библиотеке и дочитывала роман, пока я стучал по клавишам ноутбука.

Я закончил и, вполне довольный результатом, предложил ей взглянуть. Она прочла, покачала головой:

– Красиво, но…

– Но?

– В первой и второй фразе одинаковый синтаксис.

Я онемел. О требовательности, свойственной только настоящим писателям, этом творческом каноне Коллетт, Флобера и Мопассана, мама напомнила мне естественно и сдержанно. Так ребенку напоминают о необходимости мыть руки перед едой. Я понял, что ее стилистическая свобода еще и спонтанна по своей природе.

– В чем дело? – спросила она, смущенная моим пристальным взглядом.

– Ни в чем…

– У тебя странный вид.

– Я всего лишь припомнил одну из твоих любимых поговорок.

– ?..

– От осинки не родятся апельсинки.

Мама покраснела и отвернулась.

* * *

Я в ярости! Поиск дневников измучил меня. Как же найти остальные?

Уверен, мама наверняка записала в одном из блокнотов все, что я хочу знать о моем рождении.

* * *

У нас множество коробок с тысячами томов, романов, эссе и энциклопедий. Куда все это девать? В библиотеку или в читательский клуб.

– Как в нормальной квартире может храниться столько книг! – восклицаю я во второй половине дня, совершенно обессилев и взмокнув от усилий.

Мама отвечает с насмешливой улыбкой:

– От осинки не родятся апельсинки.

* * *

Я рассматриваю фотографии в альбомах. До моего появления на свет в 1960-м люди существовали в черно-белом изображении. Я привнес в мир цвет.

* * *

Жестокий момент. Нахожу свои книги, выходившие год за годом, все с посвящением «Моим родителям», последние – «Моей маме». Я отправлял их в Лион «горяченькими», прямо из типографии.

Глаза, для которых были написаны все слова, закрылись. На меня наваливаются стены. Кружится голова. Я вынужден сесть.

Пытаюсь успокоить дыхание, совладать с чувствами.

Я листаю страницы дрожащими пальцами. Родители ушли, и томик с посвящением, кажется, потерял в весе и начал распадаться.

Подходит Флоранс и сразу все понимает.

– Можно Стефану и Тибо взять некоторые книги? Те, что ты не дарил им, потому что они были совсем маленькие?

– Хорошая мысль…

– А остальные… Нет, эти мы не отдадим за бесценок ни в клуб, ни в библиотеку!

– Будут стоять у меня на полках – я ведь не оставлял себе экземпляров.

* * *

Смотрю на Лион из окон гостиничного номера. Пытаюсь приручить город, полюбить – за просто так.

Ничего не выйдет! Лион во веки веков пребудет для меня мавзолеем усопшей королевы.

* * *

Я пишу о тебе на языке, которому ты меня научила. Увы, ты больше не слышишь…

* * *

Появляется наша кузина Кристина. Ее помощь очень кстати. Она не только пакует быстрее бретонца, которого мы наняли в помощь, но и возвращает вещам их естественную сущность, не позволяя нам с сестрой придавать каждому предмету сентиментальную ценность.

* * *

Я уже неделю беседую с вещами.

Они обладают лишь тем смыслом, который мы в них вкладываем.

Люди очень часто не могут расстаться с вещью, не желая отказываться от смыслов.

* * *

Мое крестильное платьице…

Я обнаруживаю его на дне коробки – крошечное, голубое, без единой дырочки, оно имеет форму тюльпана. Мама бережно завернула его в микалентную бумагу.

* * *

Возвращение домой, в Бельгию.

Из Лиона я привез дамские сумочки моим трем девочкам.

Выкладываю их на банкетку, и из комнаты выбегают возбужденные собаки. Они демонстрируют мне неуемную радость, смотрят требовательным взглядом, нетерпеливо тычутся носом в сумки, требуя извлечь содержимое.

Я их не понимаю.

Они топчутся на месте, настаивают, лают, суют любопытные морды внутрь сумок.

Все ясно: псы по запаху узнали мамины вещи, а она каждый раз доставала оттуда подарочки для четвероногих друзей, вот Фуки с детьми и ждет законного подношения.

Я присоединяюсь к ним и начинаю нюхать сумки.

Ничего.

Я завидую моим четвероногим друзьям: они ощущают мамино присутствие, а у меня не получается…

Собаки не отступаются, скулят, не веря, что знакомый запах больше не связан с радостью. Я пытаюсь их успокоить, глажу по спине со смешанными чувствами: мне жаль, что они не осознают, что есть смерть, хотя подобной невинности впору позавидовать.

* * *

Моя экспедиция провалилась. В обнаруженных дневниках нет ни одной фразы, объясняющей тайну моего рождения.

Как долго мне придется жить с этой неопределенностью?

* * *

В каюте корабля, плывущего по океанским водам, тем самым вечером, когда я собирался свести счеты с жизнью, бросившись с палубы вниз, в моем желании умереть не было ни грана искренности, только логика.

Наверное, я умствовал.

«Поскольку я не справляюсь с горем, уничтожу его, покончив с собой».

Я не решился – «покончить» звучит верно, хотя «свести счеты» подошло бы еще лучше.

Логика не объясняет всего в человеке. Возможно, она – минимальная часть, поверхностный слой.

Люди не кончают с собой по результатам логических выкладок, если они полны жизненных сил.

* * *

Самоубийство не выход, но мысль о нем на время утешает представителей рода человеческого. Будем честны: иногда она помогает пережить тяжелый день или невыносимую ночь.

Мысль о том, что от жизни можно отказаться, делает ее… выносимей.

Сегодня утром, встав с постели, я вообразил, что мама рядом. Оценивает ситуацию и заявляет, что я не имею права убивать то, что еще живо в моей душе.

– Нет смысла убивать себя: человек и так всегда умирает слишком рано.

* * *

Абсурдность самоубийства: знаешь, от чего бежишь, но понятия не имеешь, к чему придешь.

* * *

Вчера садовник вошел в библиотеку в тот момент, когда ее величество Фуки изъявляла мне чувства вдали от чужих глаз, вылизывала лицо кончиком розового, чуть шероховатого языка.

Она прервалась, возмущенная вторжением.

– Да уж, любит она хозяина! – воскликнул садовник.

– Ошибаешься, я не хозяин, а любимый раб.

* * *

Авиньонский фестиваль. С молодых лет он открывает для меня яркий летний бал.

Мы сняли дом внутри крепостных стен. Ян отправился на хореографические площадки, Брюно с Натали перемещались вслед за нашим парижским театром. А я «разлагался».

Колено мое то щелкает, то дергает, то бьет током. Утром, спустив ноги с кровати, я понимаю, что состояние ухудшилось. Близких огорчать не хочется, и я молчу. Скрываю недомогание, чтобы не шокировать людей, которые узнают меня на улице и здороваются. Горделивая скрытность отбирает часть сил, я выдыхаюсь и еще больше замыкаюсь.

«После смерти мамы ты не желаешь двигаться вперед!» – так сказал мой врач Ален. Но разве тело не защищает рассудок, насылая физическую боль вместо печали?

Болячка лечит отчаяние…

* * *

Пока мои близкие плавятся в авиньонском пекле, я сижу в доме и пытаюсь понять, какие черты характера унаследовал от мамы. Это занятие успокаивает душу.

Смотрюсь в зеркало, вижу черные глаза, круглый подбородок, квадратную челюсть, редкие асимметричные брови и улыбаюсь. Мну пальцами плотную, почти без морщин кожу и благодарю маму. Мне нравится даже то, что за несколько последних лет я… раздобрел – в точности как она.

Меня забавляют наши общие недостатки: с трудом просыпаемся, ложимся поздно, до полуночи таскаемся по квартире, выходим на лестницу, находим миллион пустяковых дел.

Мама передала мне и любовь к животным. Папа терпеть не мог кошек и боялся собак, но она пошла ему наперекор и, когда мне исполнилось восемь лет, разрешила завести собачку Тину, очаровательного немецкого снежно-белого шпица. К несчастью, Тина очень скоро погибла от чумки. Позже, по-прежнему преодолевая папино сопротивление, но уже с моей помощью, мама завела кота Сократа и пса Тао. Верные друзья-охотники сделали мою юность намного счастливее. Став взрослым, я продолжил «сожительство» с четвероногими. Мама обожала Леонарда, огромного, подобранного на улице кота, отразившего за свои двадцать два года несколько атак рака и одно падение с седьмого этажа. Любила она и Фуки, и ее детей. Мама, как и мой дед, не жалела времени на игру с животными, попытки понять их, прогулки и ласки. Мы часами могли бросать собакам палку или мячик, прятались в лабиринтах нашего огромного загородного дома, играя в прятки, и все время смеялись, возвращая себе энергичную детскую веселость.

От мамы же мне досталась тяга к искусству, литературе, путешествиям и вкус к высокой кухне.

Я не только плоть от плоти моей мамы, я еще и дух от ее духа.

Я никогда не выступлю в роли мятежного сына, останусь наследником. Даже к писательству, определившему мою судьбу, мама прониклась задолго до появления у нее ребенка. Она не удивлялась, что сын стал драматургом и романистом. Я развил полученные от нее наклонности и помог сбыться некоторым желаниям.

Моя жизнь есть ее творение.

* * *

На террасе авиньонского кафе, между двумя спектаклями, Брюно озабоченно вглядывается в мое лицо:

– Как ты?

– Не знаю.

– Иногда ты вроде справляешься с горем…

– Да…

Брюно не столько успокаивает меня, сколько убеждает себя.

На самом деле я не справляюсь, но все чаще ощущаю маму в себе.

* * *

Смерть не изгнала маму из моей жизни: я стал памятником ей.

* * *

Я всегда буду твоим сыном, хоть ты и ушла.

Ты пребудешь на свете через меня.

* * *

Улицы Авиньона заполнены нашими воспоминаниями. С 1975-го до прошлого лета мы часто ездили в этот город и смотрели по нескольку пьес в день.

Главным маминым подарком – во всяком случае, одним из определяющих – было приобщение меня к театру.

* * *

И был первый раз…

Он случился, когда мне исполнилось десять лет, в Лионе, в театре «Селестен»[13]. Мама оставила нас с сестрой перед дверью, с билетами в кармане, и пообещала забрать через три часа.

В шумном, полном людей зале суровая билетерша усадила нас в ближайшем к сцене ряду, что привело в ужас Флоранс. «Мы увидим ноздри актеров, разглядим каждый волосок в парике!» – ворчала она, устраиваясь в кресле.

Занавес еще не подняли, а я уже был околдован.

Чем? Занавесом, конечно. Бархатное вышитое полотно в складку, подхваты с жемчужинами, кисточками и золотыми шишечками. Эта обманка показалась мне одновременно жалкой и роскошной: я прекрасно видел, что это всего лишь плоско натянутая ткань, но она производила впечатление роскошных драпировок. Я то закрывал, то открывал глаза, смотрел сквозь ресницы, желая, чтобы видимость окончательно заморочила мне голову. Ничего не выходило, ведь за ошеломление отвечает рассудок, а не зрение: требовалось поверить в ложь. Спектакль еще не начался, а я уже знал, что наслаждение доставит не только представление, многое зависит от меня самого.

Занавес взлетел к колосникам, открыв нарисованную на холстах декорацию. Мое внимание снова поглотили детали: я верил перспективам и глубинам, открывшимся моим глазам, но стоило хлопнуть двери – и сквозняк пробегал по ткани, выдавая ее плоскую природу. Пик впечатлений наступил во втором акте: действие происходило в лавке кондитера Рагно, под антресолями на старых балках висели окорока, совершенно меня заворожившие! Секунду они раскачивались между подлинным и фальшивым. Формой и цветом ветчина была совсем как настоящая, но я понимал, что окорока легкие и пустые, а значит, бутафорские! Стоило мне усомниться, и все менялось. Я попал под обаяние искусственности, этого странного межеумочного состояния. Картонные окорока помогли мне принять театр – место, где реальности требуется помощь воображения. Театр нуждался во мне – обманщик вводит в заблуждение лишь того, кто желает быть обманутым. Я трепетал, дрожал от возбуждения, жаждал получить роль.

А что же пьеса? В отличие от сценических эффектов, ей понадобилось два акта, чтобы меня убедить. Слава богу, что в «Сирано де Бержераке» их пять.

Я не удивился, что герои изъясняются стихами, мне даже показалось, что это вполне логично в доме иллюзий. Зачем пестро разодетым мужчинам и женщинам, живущим в придуманном мире, разговаривать, как все люди? Строгость, фантазийность, поэтичность языка персонажей, их блеск и виртуозные реплики творили спектакль, а словесная банальность разорвала бы цепь очарований.

Интрига увлекла меня. Пылкий Сирано, не верящий, что способен внушить страсть, привел меня в замешательство: поняв, что красавице Роксане нравится его соперник, очаровательный, но глупый Кристиан, он по ночам произносит под балконом страстные монологи вместо этого фата и пишет возлюбленной поразительные письма с полей сражений. Кристиан погибает во время осады Арраса, а Сирано остается жив, и двадцать лет спустя Роксана признается, что забыла лицо Кристиана, но навсегда запомнила каждое написанное поэтом слово. Роксана любит его. Увы, признание опоздало – Сирано умирает.

Вначале я смеялся над грубыми шутками Сирано, но по мере того, как действие погружалось во мрак, волнение мое росло. В конце концов я не выдержал и дал волю слезам. Плотину прорвало.

Какие же необыкновенные это были слезы! Горючие и сладкие одновременно… В кои веки раз я плакал не о себе, а о ком-то другом. Я, ребенок, не сомневавшийся в том, что меня любят, вдруг освободился от своего эгоизма и посочувствовал чужому человеку. Я ощущал печаль и жалость, вернее – печаль жалости. Я плакал слезами альтруиста, филантропа. Сраженный неожиданной солидарностью с персонажем из экзотического века, совершенно на меня не похожим, я, если можно так сказать, расширил поле симпатии.

Зажегся свет, и я испугался, что зрители во главе с Флоранс будут смеяться над моим зареванным лицом, но, оглядевшись по сторонам, увидел лишь склоненные головы, опухшие веки и покрасневшие носы.

Я возликовал. Слезы не только изменили меня – я разделил их с восемью сотнями взрослых. На выходе из зала я дал себе клятву, что очень-очень скоро вернусь в это волшебное место.

Мама ждала нас в фойе. Растроганная нашими ошеломленными лицами, она присела на корточки и крепко прижала меня к себе:

– Ну что, понравилось?

– Да. Очень. Я тоже так хочу.

– Чего именно ты хочешь?

– Заставлять всех плакать.

– Станешь артистом, как Жан Маре?

Мамин любимый актер играл Сирано.

Я помотал головой, повернулся к афише, прочел ее и объяснил:

– Нет, я хочу быть как Эдмон Ростан.

«Сирано» стал краеугольным камнем всей моей жизни драматурга: с ним я познал не только первый сценический опыт, но и единение душ со сценическими персонажами. Я вышел из театра духовно обогащенным. Гуманизм есть братство судеб, и зритель впитывает его через наслаждение искусством и душевный трепет без нудного назидания.

На следующий день, видя мое нетерпение, мама купила мне книгу Ростана, и я часами декламировал тирады в нашей игровой комнате, а в конце каждого «выступления» прислонялся к стене, как Сирано к дереву, и, горько рыдая, изображал его величественную кончину.

Неделю спустя мама поняла, что мой энтузиазм не испарился, с таинственным видом взяла меня за руку, подвела к гардеробу и сказала:

– Раз уж ты интересуешься театром, даю тебе доступ в мою библиотеку.

Она потянула за дверцу, и я увидел полки с книгами.

– Это классики: Мольер, Корнель, Расин, Мариво, Мюссе, Гюго.

Она взяла несколько томиков, напечатанных на хрупкой, порыжевшей от старости бумаге. На всех обложках красовался медальон с портретом автора, нарисованным фиолетовой тушью. Ветхость этих книг делала их бесценными.

Мама сообщила, сверкая глазами от удовольствия:

– Я с юности собираю эту библиотеку! Твой отец презирает мои сокровища за непритязательность и не разрешает ставить их в книжный шкаф.

Я был покорен!

* * *

Волшебный гардероб стал моим любимейшим спутником. Я брал книги одну за другой, прочитывал от корки до корки, а по вечерам обсуждал с мамой. Мир Мольера, Корнеля, Расина, Мариво она знала так же хорошо, как наш, современный, и мы за чисткой овощей болтали о здравомыслии Туанетты, дерзости Скапена, эгоизме господина Журдена, лицемерии Тартюфа, словно они были нашими соседями.

Вот таким образом я и усвоил приемы ремесла драматурга, и годы спустя, наутро после премьеры моей первой пьесы, один критик, удивленный «виртуозностью автора», воскликнул: «Он все знает о театре и его хитростях! Странно, но этого молодого человека не назовешь неопытным!»

За чтением книг следовали походы в театр. Мама водила нас не только на пьесы классического репертуара, но и на бульварные комедии, которые не любила, но давала нам возможность оценить игру выдающихся актеров.

Часто бывало так, что мама доставляла нас к театру, а после спектакля забирала, говорила, что ей нужно пробежаться по магазинам. Сегодня я понимаю, что мама просто не решалась сказать, что три билета нам не по карману.

* * *

Со временем наша семья разделилась по «досуговому принципу». Моя сестра обожала спорт и стала ходить с отцом в альпийские походы. Я же, влюбленный в театр, сопровождал маму на фестивали в Авиньон и Экс-ан-Прованс.

Со временем наступил мой черед приглашать маму: я каждое лето снимал для нас дом, и традиция не прерывалась.

Пять лет назад мы с мамой и Майей смотрели пьесу Мариво. До похода в театр мы долго гуляли по Авиньону, ужасно устали и еле отдышались перед началом спектакля. Мама вспотела, ее щеки стали пунцовыми, и я угрызался, кляня себя за глупость последними словами.

Майе только-только исполнилось пятнадцать лет, она страстно влюбилась в театр и посещала каждый день четыре-пять представлений. Возбужденная марш-броском по Авиньону, девочка воскликнула:

– Обожаю фестиваль!

– Счастлив это слышать, малышка, – ответил я. – Моя встреча с этим городом тоже состоялась в пятнадцать лет, ее подарила мне мама. А сегодня мы поменялись ролями.

Майя долго смотрела на мою мать, а когда люстры начали гаснуть, прошептала мне на ухо:

– Через сорок лет я буду возить тебя сюда.

Я испытал такое счастье, что не запомнил первых минут спектакля…

* * *

Из Авиньона мы отправились на Крит. Правильный выбор – на этом острове нет призраков. Мы с мамой прежде бывали в Греции, но до острова Миноса[14] и Пасифаи[15] не добрались.

* * *

Кажется, мне стало легче. Мы наслаждаемся безоблачной синью неба, купаемся, читаем. Я привез чемодан книг, чтобы готовиться к гонкуровскому отбору[16]. Мы обмениваемся лучшими романами, спорим о достоинствах и недочетах. У меня редко случается такой райский отпуск.

* * *

Сестра, отправившаяся в пеший поход по Пиренеям, сообщает, что чувствует себя лучше. Это затишье – этап траура или глупая каникулярная расслабленность?

* * *

Мама хотела, чтобы я был не только жив, но и счастлив. Я должен ей эту счастливость.

Мама не потерпела бы состояния, в котором я прозябаю последние месяцы, так что придется отдавать долг.

* * *

Возвращение в Бельгию.

Боюсь. Моя радость осталась на Крите.

* * *

Воскресенье, вторая половина дня…

Люди терпеть не могут вторую половину дня воскресенья. Ребенком я ее ненавидел, ведь даже яркое солнце обещало долгие сумерки. Тревога! Время досуга на исходе, часы истаивают, мы вот-вот покинем пространство свободы и напоремся на отвратительное понедельничное утро. Придется рано встать, надеть школьную форму, сложить ранец и вернуться во вселенную принуждений, где меня подкарауливает контрольная по математике или географии.

Я не заполнил вторую половину дня приятными занятиями и просто бездельничал. Меня одолевала скука, глянцевые журналы не вызывали интереса, я обжирался пирожными, шоколадом, сгущенным молоком, которые нашел в погребе. Излишество казалось мне решением, я рассчитывал на недомогание, тошноту, приступ холецистита, спасительное несварение, чтобы с полным правом не вставать с кровати. Ничего не вышло – мама всегда утверждала, что я «способен переварить ведро гвоздей», – к ужину аппетит вернулся.

Страшащийся второй половины дня в воскресенье на самом деле боится утра понедельника.

Я вырос и перестал бояться. Моя жизнь нравилась мне в любой день недели.

От воскресений детства у меня осталась привычка звонить маме. По воскресеньям мы разговаривали подолгу, обменивались новостями, обсуждали происходящие события, не переставая смеялись – особенно над несмешными вещами, а еще пересказывали прочитанные книги, фильмы и спектакли, которые посмотрели… Мама мало путешествовала, но «потребляла» много прессы – ежедневных газет и журналов, – слушала радио, смотрела телевизор и всегда была в курсе событий. Мимо ее радара не могли проскользнуть ни молодой и резвый госсекретарь, ни мелькнувшая эстрадная звездочка. Я общался не со старухой.

Наша живая веселая беседа неизменно заканчивалась маминой литургической фразой:

– Позаботься о себе. Береги себя. Не надрывайся на работе. Думай о себе.

Я бормотал в ответ нечто неопределенное – то ли «буду слушаться», то ли «сам знаю, что мне делать», – после чего делился планами на неделю.

Если я вдруг не звонил в воскресенье, мама в понедельник набирала Жизель и спрашивала с тревогой в голосе:

– Эрик заболел?

Чаще – из вежливости или деликатности – она терпела до утра вторника.

После маминой смерти я каждое воскресенье во второй половине дня впадаю в хандру. Около пяти моя душа улетает в Лион, а рука рефлекторно тянется к телефону. Другая часть мозга напоминает, что мама умерла.

Я снова и снова ощущаю кинжальную боль в сердце…

* * *

Мамина смерть делает реальней мою собственную смерть.

* * *

– Сколько тебе лет?

С самого детства, отвечая на этот вопрос, я чувствовал, что говорю нечто несуразное. Как мы соотносимся, я и число? Никак! Я был не десятилетним, двадцатилетним или сорокалетним собой, а просто собой, и только собой. Отметка прожитых лет всегда казалась мне неуместной, абсурдной, вторичной. Подверженной мгновенному моральному износу.

Мамина смерть заклеймила меня возрастом. Цифры остры как бритва, они режут и ранят.

Пока была жива мама, я мог не обращать внимания на возраст. Я оставался ребенком. Ее скоропостижный уход лишил меня беззаботности, взвалил на плечи груз десятилетий, обострил страхи: теперь мне пятьдесят восемь лет и дела не поправишь.

Я был сыном, теперь я старик и однажды стану мертвым.

Будущее закупоривается. Горизонт больше не отодвигается при моем приближении, он стоит стеной, и однажды я разобьюсь о нее.

Неопределенность и свойственная ей легкость исчезли.

* * *

Сколько мне осталось…

Какой сирота не думает об этом?

Сколько мне осталось… Мы считаем годы, отделяющие нас от возраста, в котором ушли наши родители, и отмериваем себе этот срок.

Я впервые мыслю задом наперед. Какая мрачная перемена!

Раньше прожитые годы обогащали тощий стартовый ноль. Сегодня я отнимаю их от роковой предначертанной цифры.

Раньше я прибавлял. Сегодня вычитаю.

Раньше я рос. Сегодня я уменьшаюсь.

Раньше я жаждал двигаться быстрее. Сегодня я мечтаю притормозить.

* * *

Я открываю осенний сезон книгой «Месть и прощение».

Я уязвим и опасаюсь всего на свете. Пугаюсь каждой передачи, каждой лекции, каждой встречи с читателями, уверенный, что провалюсь. Но не проваливаюсь.

Угасли не способности, а моя вера в них.

* * *

Обязанность счастья. Долг…

Нужно сделать над собой усилие. Сегодня премии за доблесть мне явно не дадут.

* * *

Прошлое просыпается и терзает меня. В настоящее проникают трения, разногласия и сомнения из прошлого, леденят мозг, сковывают движения.

В действительности меня мучит не само прошлое, а то, чего я о нем не знаю.

Я несколько раз прочел мамины дневники и теперь уверен: в них нет рассказа о тайне моего рождения.

Я всю жизнь воображал одну сцену и ждал ее осуществления.

Мама – старенькая, обессилевшая – лежит на смертном одре. Прежде чем испустить последний вздох, она берет меня за руку и шепчет:

– Я должна рассказать тебе кое-что о твоем рождении.

В последние годы мамино здоровье не давало поводов для беспокойства, и я ждал, забыв о придуманной мной самим мистификации: в реальной жизни ни один человек не знает дня своей смерти, и мама – благодарение Небесам – не была исключением. Мой величественный эпилог имел мало шансов осуществиться.

Я мог ускорить события, спровоцировав разговор… но не решался из суеверия.

Не исключено, что мама чувствовала то же самое.

Как же я узнаю?

* * *

Я встречаюсь с читателями в Страсбурге, в бывшем книжном магазине Клебера, ныне принадлежащем издательству «Галлимар».

Представив читателям «Месть и прощение», я подписываю сотни экземпляров. Занятие это вызывает привычные чувства – удовольствие и раздражение. Мне хочется поговорить с каждым мужчиной, каждой женщиной, узнать их истории, но время ограниченно и понуждает к лаконичности. Я обмениваюсь несколькими взглядами, парой фраз, рассчитывая на свою интуицию, чтобы разгадать человека до донышка, после чего благодарю и начинаю общение со следующим.

Передо мной возникает пожилая пара, явно не настроенная на мимолетное общение. Они нависают над столиком, смотрят в упор, не отводя глаз:

– Здравствуй, Эрик. Ты нас узнаёшь?

Я что-то мямлю, всматриваюсь в лица, покрытые морщинами, а старички напряженно ждут ответа: «Конечно, как же мне вас не узнать!» Женщина поводит плечами, тычет мужа локтем в бок:

– Он был ростом с три яблока.

Муж улыбается:

– Мы – Риклены! Рене и Соланж Риклен.

Лиц я не помню, а вот фамилия вызвала отклик в мозгу. Я повторяю, раздосадованный ранним склерозом:

– Риклены… Риклены… Боваллон?

Они облегченно вздыхают, подтверждают в один голос:

– Боваллон!

И смеются, как будто я их узнал.

Господин Риклен помогает мне отмотать назад нить времени:

– Боваллон, шестидесятые годы. Мы встречались летом. С Полем, Жаннин, Флоранс и… вами.

– И с тобой! – поправляет Соланж Риклен, похлопав мужа сухой ладошкой по руке. – Эрику мы всегда говорили «ты».

– Но теперь он вырос, прославился, все его уважают, так что «ты» у меня не выговаривается, – усмехается старик.

– Ты и впрямь стал важным человеком, Эрик, – хихикает старушка. – Рене раздувается от гордости, стоит ему заговорить о тебе.

– Да ладно тебе… – недовольно бурчит Риклен.

– Как поживает Жаннин? – вежливо интересуется мадам.

Разговор начинает меня раздражать, и я отвечаю, надеясь положить ему конец:

– Мама нас покинула…

– Ой-ой-ой! – хором сетуют они.

Пауза. Я понимаю, что Риклены сейчас задумались о себе и своем возрасте, о том, что их черед следующий… Я хватаю книгу, подписываю, а господин Риклен спрашивает, понизив голос до шепота:

– Когда?

– Прошлой весной.

– Мы время от времени общались с вашим отцом – до самой его смерти, но потом все как-то… Мне очень жаль.

Мадам Риклен поворачивается к мужу и восклицает, забыв о моем присутствии:

– Эрик очень любил свою маму!

Мое терпение на исходе. Боже, пусть это закончится! Мне не нужны их сожаления, ведь после папиной смерти они ни разу не позвонили его вдове.

Старик снова наклоняется ко мне. Шепчет:

– Я занимался дзюдо с вашим отцом.

– Да-да, он часто мне об этом рассказывал.

Я не вру. Фамилию Риклен я с самого детства слышал так часто, что запомнил – в отличие от лиц, – часто интересовался у отца, как поживают супруги. Сначала я представлял их себе как дуэт акробатов в кимоно, которых громогласно объявляет шпрехшталмейстер: «А теперь – Риклены-ы-ы!»

С 1960 по 1968 год наша семья проводила июль и август на курорте Боваллон, между прованской деревней Гримо и курортным городком Сен-Максим, в пятнадцати минутах езды от Сен-Тропе. Старинный особняк окружали сосны и бунгало под соломенными крышами, каждое с выходом на пляж. В бухте можно было арендовать яхту, нырять, кататься на водных лыжах, на набережной работали бар и дансинг под открытым небом. Билеты и деньги были не нужны, их заменяли ожерелья или браслеты из искусственного жемчуга. В зависимости от цвета каждая бусина стоила франк или пять. Взрослые и дети могли существовать, не доставая кошелька, и весь день расхаживать в купальниках.

Директором работал парижанин, сразу после войны вступивший в первый дзюдоистский клуб Франции. Он построил здесь закрытый зал для занятий восточными единоборствами.

Пользуясь своими связями, директор приглашал в департамент Вар японских мастеров: они были молчаливы и загадочны, как боги. Французы и бельгийцы на отдыхе с удовольствием изучали это боевое искусство, еще не ставшее тогда олимпийской дисциплиной. В Боваллоне дзюдоистами были все, и взрослые и дети.

Мой отец заработал красный пояс, что было очень почетно, а меня дзюдо нисколько не заинтересовало. В шесть лет мне нравилась только его эстетическая сторона: кимоно из белого «вафельного» хлопка красиво облегало плечи, а широкие легкие брюки удлиняли силуэт, – но меня возмущало, что спортсмены совершенно не берегут одежду, мнут ее, пачкают, валяются на татами, собирая пыль и плевки. Ненасытная потребность взрослых людей повалить партнера на пол казалась мне глупой… Гримасы дзюдоистов ужасно их уродовали, а звуки, которые они издавали при падении, были просто омерзительными. Я сидел на корточках за пределами площадки и гораздо больше интересовался ползущим по балке муравьем – такой крошечный, а тащит на спине сосновое семечко, – чем схваткой потных мужиков.

Когда отец спросил: «Хочешь заниматься?» – я отказался и в будущем, если он пытался чему-нибудь меня учить, применял террористическую тактику: саботировал его усилия, притворяясь, что ни черта не понимаю.

В шесть лет в Боваллоне я здорово потрепал Седрика, своего первого партнера. Мой отец утешил обиженного, извинился перед его родителями, после чего набросился на меня с вопросами:

– Почему ты так поступаешь, Эрик? Это ведь игра.

– Игра? Несмешная.

– Ты поранил Седрика.

– Он хотел бросить меня на пол.

– Повторяю – это игра…

– Не для меня!

В общении с отцом я обожал придуриваться – у меня это отлично получалось.

Разочарованный, он отступился.

* * *

Страсбург, книжный магазин, супруги Риклен о чем-то совещаются. Лица раскраснелись, они сгорают от желания что-то мне сказать, но не решаются.

– Поль многим с нами делился, – начинает старик.

– Очень многим, – подтверждает его жена, энергично встряхнув седыми волосами.

– Вы… как бы это сказать… – мнется Риклен, и я – вот ведь как странно – подбадриваю его:

– Да говорите же!

– Мы знаем нечто важное о вас и вашем отце. Он так вами гордился… Вы должны это знать.

Меня пробирает дрожь, я дергаюсь влево, вправо, потом поднимаю глаза.

Риклены ждут затаив дыхание.

Я растерян, не знаю, как реагировать, я…

– Дайте мне ваш номер телефона, я позвоню.

Риклен радостно протягивает мне визитку.

На лице старушки появляется недовольная гримаса.

– Позвонишь? Лучше навести нас, Эрик. Мы все тебе расскажем.

– Все-все! – поддерживает жену Риклен.

Они смотрят на меня, приоткрыв рот, похожие друг на друга, как брат и сестра. Я чувствую себя голым перед десятками хихикающих зрителей.

Дедуля настаивает:

– У нас в Бельгии хибарка, мы там регулярно бываем, называем ее «коттедж».

– Он недалеко от твоего дома.

– Так будет удобнее, – добавляет мадам Риклен.

Я сую карточку в карман и обещаю заехать.

* * *

Судьба всегда находит дверь, окно, люк, мышиную лазейку и проникает, куда захочет.

Вот она и явила себя. Не в дневниках моей матери, а в облике Рикленов. Меня ждет тайна.

* * *

Я хочу знать, я могу…

Я и правда хочу?

* * *

Возможно, я должен объяснить, почему отец считал меня «не таким». Эта мысль появилась у него в момент моего рождения в больнице Сент-Фуа-ле-Лион. Я вышел из маминого чрева с заячьей губой. Отец едва сознание не потерял. Знаете, что такое заячья губа? У любого гомо сапиенс, как известно, две губы – верхняя и нижняя. Так вот, моя верхняя губа была «недоделанной», и канавка доходила до носа.

Врожденный физический недостаток мог свестись к пустячной кожной проблеме, но мой отец, кинезитерапевт, знал, что подобная губная щель часто идет рука об руку с отставанием в развитии.

Отец запаниковал, схватил меня и немедленно проверил все рефлексы.

Реакции его успокоили, а педиатр заверил, что в течение нескольких ближайших недель две половинки губы срастутся сами собой, но страх за меня не оставлял отца, пока я не заговорил.

– Он тебя стимулировал, – объясняла мама, – делал с тобой тысячи упражнений, просто с ума сходил.

* * *

Беспокойство за другого состоит из нежности и сомнения.

Мама одарила меня первым, отец – вторым.

Она заботилась о моем счастье, он сомневался в моем успехе.

В начальной школе я получал хорошие отметки – лучшие в классе, а отец называл меня любимчиком учительницы и плохо к ней относился. В коллеже я тоже был среди первых – не слишком напрягаясь, – и он настоял на переводе в другое учебное заведение. Читая хвалебные отзывы лицейских преподавателей, папа клеймил их за соглашательство и сетовал на развал системы образования, случившийся после событий 1968 года. Отец немного успокоился только после того, как в семнадцать лет я стал победителем национального конкурса по сочинению, куда из каждого лицея направляли самого одаренного ученика по французской литературе. Я даже попал в Елисейский дворец, на встречу с президентом Республики Валери Жискар д’Эстеном. Оценка «очень хорошо» за бакалавриат умиротворяла папин нрав до самого моего поступления в Эколь Нормаль[17] в Париже на улице Ульм, принятия на должность адъюнкт-профессора философии и защиты диссертации в Сорбонне.

С первого дня жизни я двадцать семь лет только тем и занимался, что внушал уверенность своему отцу.

* * *

Тайна первого мгновения. Все разыгрывается за несколько секунд, раз и навсегда…

Подозрительный взгляд отца в родильном зале определил наши отношения.

Я ответил недоверием.

– Забавно, – сказала однажды мама, – ты еще крошкой не выносил, когда отец держал тебя на руках или сажал к себе на колени. Орал, плакал, краснел как помидор и умолкал, только когда я тебя забирала.

Это обстоятельство забавляло и интриговало маму до последнего дня жизни.

Я обычно отвечал:

– Это естественно – папа меня не ласкал, а осматривал, прикасался к сыну не из любви, а потому, что очень боялся обнаружить что-нибудь «не то».

* * *

Десятилетия усердной учебы, раннее признание, успех моих пьес и романов не избавили отца от навязчивой идеи.

Доказательство? Извольте! Папа не признавал, что ни один творец не обходится без провалов и происков недоброжелателей, поэтому, когда газета помещала критическую статью о постановке по моей пьесе (Омар Шариф на съемках «Мсье Ибрагима» сказал мне с веселой улыбкой: «Тебя не критикуют, только если не знают!»), он приходил в бешенство и на две недели терял покой. Приглашал друзей, выплескивал на них свое негодование, писал письма протеста, требовал того же от близких, короче – объявлял войну.

Я понял, как уязвим отец, растрогался и даже начал корить себя за то, что подверг его тяжкому испытанию, вынудив стать отцом артиста.

– Как ты это терпишь?! – восклицал он, до глубины души потрясенный моим наплевательским отношением к критике.

Я всякий раз отвечал одно и то же:

– Да очень просто! Я прекрасно знаю, что сделал, почему сделал и что об этом думаю. Тупица, уверенный, что может за три минуты разобрать произведение, на создание которого у меня ушли годы, не способен ни поколебать мою убежденность в собственной правоте, ни сбить меня с раз и навсегда выбранного пути.

– И как же мне реагировать?

– Придерживаться собственного мнения, игнорируя чужое.

Ничего не вышло, и мама, устав успокаивать мужа, перестала показывать ему поносные рецензии.

– Твой отец снова доведет меня до трясучки, и я буду две недели жить в аду.

Сегодня я иначе понимаю неукротимые приступы гнева отца на гонителей сына. Они пробуждали в нем изначальный страх перед «дефектным» ребенком, жалобно мяукавшим на родильном кресле.

А вот мама, читая пропитанные ядом памфлеты, только плечами пожимала:

– Этому типу не нравится мой сын? Ну и кретин!

* * *

– Забавно, – повторяла мама, – ты еще крошкой не выносил, когда отец держал тебя на руках или сажал к себе на колени. Орал, плакал, краснел как помидор и умолкал, только когда я тебя забирала.

Холодные, жесткие, мозолистые ладони. Сухая, словно обожженная кожа на висках и шершавая на щеках из-за небрежного бритья. Острый взгляд серых глаз. Дымок из трубки, набитой голландским табаком, запах едкий, почти неприятный, густой. А еще запах пота – папа много тренировался.

У меня были другие пристрастия.

* * *

Я не похож на отца и всегда это знал.

Он был блондином, я – брюнет.

Он был худощавым и стройным, я – плотный и коренастый.

У него были большие голубые глаза, я довольствуюсь банальными карими.

У него были резкие черты лица, я круглолиц.

Арийская внешность соответствовала германскому имени отца, моя «косит» в сторону Африки и оттого кажется нелепой.

Никто ни разу в жизни не восклицал, глядя на меня: «Ну вылитый отец!» – зато мамины знакомые сразу признавали наше сходство. Когда я вырос и начал водить ее в ресторан, окружающие не принимали нас за мать и сына. Однажды в парижском кафе в квартале Маре мама дико разозлилась на официанта, привычного к пестрой клиентуре и принявшего нас за любовников.

Наша с отцом непохожесть долго меня забавляла. До моих восьми лет мы жили в доме на Сент-Фуа-ле-Лион. Соседи и их гости часто интересовались:

– Ты откуда?

Я понимал смысл вопроса, но отвечал: «С четвертого этажа» – чтобы подразнить их.

– Да я не о том… А твои родители?

– Папа эльзасец, мама из Лиона.

– Правда? Может, кто-то из родственников… африканец?

– Ой, и правда! – восклицал я, делал театральную паузу, во время которой собеседник хвалил себя за хитрость и сообразительность, а потом добавлял: – Моего дедушку Штайнмеца только что назначили епископом в Африку.

Было очень весело смотреть на разочарованное лицо собеседника…

Потом мы переехали в Экюйи, на виллу, купленную родителями, и началась жизнь среди полей и лугов, без соседей. Так было, пока окрестные земельные участки не застроились.

Как-то раз в субботу одноклассницы-лицеистки пришли ко мне, чтобы вместе готовить доклад, и одна из них воскликнула, увидев моего отца:

– Ух ты, какой красивый!

Я онемел, потому что никогда не считал папу красавцем и не мог понять, что они в нем нашли.

– Знаешь, что мне вчера сказали девчонки? – спросил я маму. – Что папа красивый.

Мама покраснела.

– Конечно, милый, твой отец очень хорош собой, – тихо, мечтательным тоном произнесла она. – Иначе в него не влюблялись бы все секретарши.

Я изумился: оказывается, мой отец красив! Я побежал в ванную, чтобы разглядеть себя в зеркале, и вынес не подлежащий обжалованию приговор:

– Если он прекрасен, значит я совсем нехорош.

Впоследствии, стоило какой-нибудь девице простонать: «До чего же привлекательный мужик твой отец!» – и я мгновенно понимал, что сказать она хотела совсем другое: «Никогда бы не подумала, что у такого невзрачного парня может быть такой отец!»

Шло время, и я все острее воспринимал нашу несхожесть. Главной чертой отцовского характера была склонность к презрению. Я легко впадал в восхищение. У него на все был готов ответ, я без конца задавал вопросы. Он обожал физическую активность, мне всегда хотелось одного – прилечь с книгой или послушать диски. Он обходился без искусства.

Отца бесило, что я не поддаюсь его воспитанию. В ответ на приказание я спрашивал: «Зачем?» Преподаватели пели мне дифирамбы, а он не мог ничему научить. С мамой я был податлив и гибок, ему противостоял дерзкий смутьян. Отец не понял, что изначально пытался формировать наши отношения с неверных – властных – позиций. Авторитет главы семьи превыше всего. Таков был его собственный семейный опыт. Он надеялся, что я подчинюсь. А я ненавидел любую власть и с младых ногтей спрашивал любого, кто пытался мной командовать: «А по какому праву?» Никто не имел надо мной законной власти, и я энергично разрушал иллюзию превосходства взрослых. Иерархический произвол оскорблял мой ум, категоричный тон возмущал чувствительность.

Мама всего добивалась мягкостью, отцу не шла впрок сила. Он проиграл партию. Я все больше отдалялся от него.

В юности я подвергал отцовские недостатки безжалостному скрупулезному анализу. Моей страстью была музыка, я упивался Моцартом, Бетховеном, Шопеном и Дебюсси, а он не мог, не сфальшивив, напеть ни одной мелодии, даже «Марсельезу» или «Интернационал». Мне был отвратителен папин мачизм, в ту пору присущий многим мужчинам, и я не стеснялся выражать свои чувства.

Его отношение к маме развязало между нами войну. У родителей был кризис в отношениях, а я проявлял свойственный возрасту максимализм, всегда брал сторону мамы и кидался на отца.

Признаю: я мог быть как искренним, так и коварным, жил по принципу «на войне все средства хороши…». Защищая маму, я грубил, пуская в ход слова, которые она никогда бы не произнесла. Пи́сал в его бутылки со спиртным, дожидался, когда он выпьет, и признавался. На эту «богатую» идею меня навел кот Сократ. Они с отцом не нравились друг другу, и стоило папе накричать на него или отпихнуть ногой, котик бежал в отцовский кабинет и делал лужу на папках с досье.

Да, отец был красивым мужчиной, женщины называли его голубые глаза бархатными, я – стальными.

Однажды дело дошло до рукопашной, после чего отцу хватило ума сказать:

– Довольно. Мне стыдно. Это не должно повториться. Нам следует научиться слышать друг друга.

И я начал упражняться в дипломатии, искал способ выносить его присутствие. Он поступал так же. Мои школьные успехи давали повод порадоваться вместе. В 1980-м я собрал чемоданы и отправился в Эколь Нормаль, где усердно работал, поставив перед собой две цели: получить лучшее образование и сбежать от отца. Я очень гордился тем, что преуспел.

Я всегда считал нас совсем разными и, покидая родной дом в двадцать лет, чтобы ехать в Париж, по-прежнему воспринимал отца как чужого человека.

* * *

– Забавно, – повторяет мама, – ты еще крошкой не выносил, когда отец держал тебя на руках и сажал к себе на колени. Ты орал, плакал, надувался и краснел как помидор и умолкал, только когда я тебя забирала.

Возможно, моя плоть отвергала отца, потому что не опознавала его?

* * *

Мой отец не был моим отцом.

Убежденность в этом неуклонно росла во мне, и, вылетев в двадцать лет из гнезда, я принял ее как глубоко личную, подлинную и секретную версию.

* * *

Что побуждало меня сомневаться в собственном происхождении – ненависть отца или любовь матери?

* * *

Если мама зачала от незнакомого мне человека, значит я принадлежу только ей…

* * *

В двадцать лет я начал изучать Фрейда, прочел об эдиповом комплексе, и мне стало не по себе. Убить отца и жениться на матери? Я сделал это – символически. С детства я отделялся от него, цепляясь за нее, а когда стал взрослым, стал обращаться с ним как с чужаком, становясь при этом все ближе к ней.

Чтение Фрейда разрушает душу. В разоблачении нет ничего хорошего, еще хуже быть похожим на всех, в том числе на дедушку Зигмунда.

Я заявил основателю психоанализа, что в моем случае одна переменная выпадает: мой отец – не мой отец.

* * *

Поселившись в Париже, я оставил теорию при себе, но мы с отцом выработали кодекс поведения взрослых людей, удачнее прежнего.

От сестер отца я узнал, что он меня боится, догадываясь, что одна неверная фраза может сжечь все мосты между нами. Вообще-то, я неправильно сформулировал: папа не боялся – он опасался потерять меня.

Видя усилия, которые он прилагает, чтобы удержать этого ускользающего, мятежного, странного, обидчивого сына, не вписывающегося в его понимание счастья, я слегка ослабил защиту. Сделал дополнения к теории: мой отец – не мой отец, но я попробую любить этого умного, достойного, честного и уважаемого человека.

* * *

Тысячу раз пережитый вымысел в конце концов обретает плоть реальности.

Чем дольше я убеждал себя, что мама родила меня от другого человека, тем более трогательным казался этот фальшивый отец, выказывавший ко мне интерес, поддержку и восхищение.

* * *

А что знал он?

* * *

Игры генетики…

Четыре или пять раз за все годы, когда коллеги или соседи поздравляли отца за мои школьные, а потом и творческие успехи, он бурчал сквозь зубы:

– О да, игры генетики!

Эта фраза меня поразила. Неужто отец выяснил, что в нашем роду есть серые зоны? Вот ведь ужас…

Однажды вечером – мама стояла рядом – он в ответ на похвалы в мой адрес снова бросил эту туманную фразу:

– О да, игры генетики!

Она запротестовала:

– Прекрати, Поль, ты ведь так не думаешь.

Не сказав ни слова, он вышел из комнаты.

Вывод? Не исключено, что они шумно спорили за закрытой дверью спальни, потому что отец требовал от мамы правду.

* * *

Иногда я пытался вычислить, с кем мама меня сделала…

Экстравагантных гипотез было много, выделялась среди них одна: Бобос.

Достаточно было услышать, каким тоном мама произносит это имя, как блестят у нее глаза, как горят щеки, трепещут веки и дрожат губы, чтобы понять животную силу воздействия Бобоса на мою мать.

Он был актером труппы Ла Льонез, которая в середине шестидесятых исполняла фольклорные и придворные танцы, став предтечей возрождения барокко во Франции. Основательница Ла Льонез мадам Деситр шерстила библиотеки, собирая описания старинных хореографий, а моя мать работала с артистами.

Мальчишкой я сидел на полу и смотрел репетиции, возбуждавшие меня гораздо больше дзюдо.

Одно обстоятельство смущало меня. Оно повторялось, я был ему свидетелем до десяти лет: мама всегда открывала бал с Бобосом.

Я не видел зрелища великолепнее танцующей мамы: она тянулась к небу и взлетала, прекрасная до невозможности. В объятиях Бобоса мама сияла, он вел ее, легкий и сильный, внимательный, страстный, преданный, надежный. Другой такой пары не было. Они первыми выходили на сцену и ослепляли публику, вдохновляя других танцоров.

– Какой он был, этот Бобос? – спросил Брюно, услышав эту историю.

– Крупный, широкоплечий, симпатичный. Не красавец, но полный жизни мужчина.

– Похожий на тебя?

Я задвинул теорию в глубины рассудка, потеряв желание обсуждать ее с мамой. Копать дальше я не собирался.

* * *

А между тем я мог запросто прийти к маме и потребовать:

– Расскажи мне о Бобосе. Как его настоящее имя? Почему вы больше не видитесь?

Однако поступить так значило бы перейти грань, отделяющую фантазию от реальности, а на это я решиться не мог. Кроме того, пришлось бы отказаться от одного отца в пользу другого, что мне совсем не улыбалось. Я жаждал анонимности.

Суть дела сводилось к простому и ясному выводу: раз я родился от неизвестного отца, значит принадлежу только ей.

* * *

В шестьдесят восемь лет папа без сознания рухнул на пол в кухне. С ним случился удар.

Много месяцев он провел в реанимации, выжил, но остался парализованным. Кровоизлияние в мозг обездвижило левую половину тела.

Случившееся заставило меня задвинуть подальше теорию о «другом отце». Я ужасно страдал – за него и вместе с ним. Моя любовь была эфемерной, боль обрела плоть.

За восемнадцать лет, когда отец был пленником своей телесной оболочки, мы сблизились. Он не мыслил себе жизни без лыж, спортивной ходьбы и верхолазания, наматывал километры на велосипеде и мили на яхте, уставал до рвоты, чтобы раздвинуть горизонты возможностей, и нашел способ пережить испытание.

В нем долго жила ребяческая вера в чудо: вот проснусь утром и снова обрету контроль над телом – так же внезапно, как утратил его. Со временем рядом с ребенком поселился мудрец, увлекся чтением и беседами с родными и друзьями. Он проживал наши жизни – мою, Флоранс, внуков – опосредованно. Я стал уделять ему больше времени, чем маме, мы общались по телефону или с глазу на глаз в его комнате. Вели метафизические или теологические дискуссии, говорили о Боге, Иисусе, и всех вещах, в которые он, в отличие от меня, не верил. Я «перековался» после экспедиции в Сахару.

Болезнь исключала стыдливость, и я тысячи раз видел обнаженное тело отца, его сморщенный детородный орган, бледную кожу и вялые мышцы.

Многие папины друзья отца пережили инсульт и через год ушли из жизни, а он, благодаря маме, прожил еще восемнадцать лет. Она сразу отмела идею специализированного медицинского учреждения, решила, что они поселятся в квартире, специально оборудованной для лежачего больного, и жила его жизнью. Мама мобилизовала все силы бывшей спортсменки, сама с утра до вечера переворачивала его, пересаживала с кровати в кресло, потом начала возить в путешествия. Мы вместе побывали в Париже, Лондоне и Риме, они почти каждый месяц проводили неделю у меня в Брюсселе, где я заранее договаривался с медсестрами и кинезитерапевтами, чтобы они обеспечивали отцу необходимый медицинский уход.

В последний приезд я показал им недавно купленный загородный дом, где предстоял грандиозный – лет на пять – ремонт.

– Я устанавливаю лифт, он будет доставлять тебя прямо в твою комнату.

– Надеюсь, что успею попользоваться этим чудом, – ответил растроганный отец.

Он не успел – в чем я, собственно, не сомневался, но все равно не собирался обустраивать дом «без учета» одного из членов семьи.

Болезнь отца приостановила мои изыскания и расспросы. Я не хотел оспаривать его законное отцовство – во всяком случае, пока он жив, – и так умело изображал любовь, что иногда спрашивал себя: «А ты, случаем, не полюбил его по-настоящему?»

* * *

Первые два года из долгого восемнадцатилетнего срока я испытывал к отцу смешанные чувства. По одной-единственной причине – его состояние забирало у мамы все силы, он тянул ее за собой в могилу.

На вопрос: «Как ты себя чувствуешь?» – она неизменно отвечала:

– Я не имею права болеть, так что не порть себе нервы, Эрик, я выдержу.

Мама заботилась об отце, но не о себе, и я так злился, что решился поговорить с ним в открытую, но не успел произнести и нескольких слов.

– Меня это тоже тревожит, Эрик… – Он судорожно вздохнул. – Убеди мать, что она должна время от времени отвозить меня в какое-нибудь медицинское заведение, чтобы отдохнуть, набраться сил у тебя в Бельгии или в круизе. Помоги, меня она не слушается – вообразила, что это будет выглядеть дезертирством.

Отец снова открыл мне душу, и она оказалась куда благородней, чем я мог предположить. Поблагодарив его, я начал обрабатывать маму.

* * *

Отец умирал очень тяжело, и все мы восприняли его уход как избавление. Для него – в первую очередь, для мамы – во вторую.

* * *

Я никогда не был отцом для своей матери, а для отца был. Левосторонний паралич превратил Поля Шмитта в немощное существо, которое требовалось кормить, мыть и перемещать с места на место, чтобы облегчать его существование. Мама никогда не позволяла мне выполнять эти обязанности и ушла из жизни, не одряхлев до сенильности.

* * *

Отец хотел, чтобы его кремировали.

После мессы мама отказалась ехать в крематорий – она ненавидела этот обряд. Я притворялся, что разделяю мамино отвращение, лишь бы избавить ее от чувства вины, и Флоранс благородно взяла все на себя.

Получив урну, я подумал: «Ну вот, гудбай, ДНК, наука не сможет подтвердить, что он был моим отцом. Придется маме однажды взять это на себя…»

Мама возродилась. Набралась сил, вернула прежнюю энергию, оптимизм, свежий цвет лица и… время – для себя и изредка для нас. Никакой печальной вдовы – только цветущая женщина.

Мама и сама удивлялась своей веселости и интересу к жизни: как же так – обожала мужа и посвятила ему жизнь, а теперь… Она выглядела как малышка, застигнутая старшими с банкой варенья и ложкой в руке.

– Я любила твоего отца и исполнила свой долг, а теперь имею право на вторую жизнь, так ведь?

Снова обязанность быть счастливым…

Во второй маминой жизни семья занимала огромное место, и мы вернулись к прежним привычкам: ходили в гости, путешествовали, ездили на фестивали, весело проводили каникулы, валялись на пляже – солнце, тень и так далее… – и читали.

Главным между нами был диалог – живой, забавный, нежный, раскованный обмен репликами, растянувшийся на пятьдесят лет.

Близкие удивлялись, когда находили нас в шесть вечера в гостиной, где мы провели четыре часа, сидя в креслах и рассуждая о жизни.

– Невероятно! Вам двоим всегда есть что сказать друг другу?

Ответом им становился наш дружный смех.

* * *

Прошлым летом я решил, что пресловутая сцена разоблачения – Мать раскрывает сыну тайну его рождения – наконец-то началась.

Мама жила с нами за городом. Ей там очень нравилось, и, выйдя утром из дому, она возвращалась ближе к вечеру: гуляла по аллеям сада, подрезала розы, играла с собаками и чувствовала себя совершенно беззаботной за средневековыми крепостными стенами, дарившими ей желанное уединение. Страстная читательница, она ставила стул под липой, рядом с башней, и часами отдыхала. Почти сразу к ней присоединялась ее величество Фуки, полностью меняя диспозицию. Фуки главенствовала у подножия дерева, как святой Людовик под своим дубом, спала и видела сны, вылизывалась, с добродушной надменностью наблюдала за мужланами (то есть за нами!), отиравшимися рядом, а мама, низведенная до положения дуэньи, следила, чтобы у императрицы была еда и вода, чтобы не перегрелась…

Тот день выдался таким жарким, что мама решила укрыться за толстыми стенами дома и пришла в гостиную, где я работал.

Мы пили чай со льдом и обсуждали ревность.

– Ты ведь не ревнив, – заметила она, имея в виду мою личную жизнь.

– Верно… Получив от ревности удар кинжалом, я начинаю ненавидеть себя и стараюсь прогнать непродуктивное чувство. Пока получается.

– Все зависит от темперамента.

– Не только. Проблему можно решить. Я твердо решил доверять. Себе. Другим.

– Согласна. Смешно всю жизнь злиться на человека за выходку, которую почти всегда можно объяснить!

– Конечно…

Она улыбнулась и сразу помолодела лет на тридцать.

– Я изменила твоему отцу. Один раз.

– Да что ты говоришь… – пробормотал я, пряча смятение за веселым любопытством.

– Именно так. Это случилось на водах в Шатель-Гюйон. С доктором. Он был красавец, да и я была недурна.

Мама очарована воспоминанием и не сразу возвращается в реальный мир, ко мне.

– Это было приятно и не имело никакого значения!

– Никакого значения?!

Мама весело прыскает и продолжает:

– Твой отец так не думал!

Она заливисто хохочет: теперь даже папины припадки гнева вспоминаются ей как моменты счастья.

– Ты ему рассказала?

Она смотрит на меня честными глазами:

– Конечно.

– Вот это да!

– Он тоже изменил мне один раз, причем сделал это первым и тоже повинился.

– Не может быть!

– Еще как может. Незадолго до твоего рождения.

– А ты когда?

– Не помню точно. В шестьдесят четвертом или в шестьдесят пятом.

Я чуть было не крикнул: «После моего рождения?» – но прикусил язык. Мама описывает связь, которая меня не касается. Я пытаюсь успокоиться, дышу медленно, а мама продолжает, не замечая моего потрясения:

– Твой отец изменил мне в Копенгагене, во время стажировки по трудотерапии. Та еще трудотерапия получилась… Он признался, как только вернулся домой.

– Ну и?..

– Я решила, что это не важно.

– Браво!

Меня беспокоит одна деталь из прошлого. Отец всегда вспоминал Копенгаген в мечтательном тоне, прикрывал глаза, называл датскую столицу городом Русалочки. Тогда я воспринимал его слова как еще одно клише среди тысяч имевшихся в его арсенале. Русалочка… Я хмурюсь, молясь в душе, чтобы он не повторил это слово при маме.

– Итак, ты поведала ему о своей «неверности»?

– Да. Он плохо это воспринял. Злился! Всю жизнь мне поминал. Даже на смертном одре ворчал.

Мама хихикает: собственническая ревность отца воскресила в ее памяти краски любви.

Мы смотрим друг на друга. Я жду второго признания. О другом адюльтере. Причине моего рождения.

Молчание затягивается.

Фуки, недовольно щурясь, царапает щиколотку хозяйки. Мама чешет ей живот, задумчиво произносит театральную реплику «в сторону»:

– Кажется, ее величество проголодалась, – и встает, чтобы раздать псам косточки.

Размеренная сельская жизнь продолжается.

Я возвращаюсь к работе, разрываясь между радостью и страхом: мама открылась мне, но желанного признания не сделала, хотя вышла из заповедной зоны нерушимой сдержанности. Очень скоро она откроет мне свою тайну…

* * *

Я готовлюсь к выходу на сцену. Через несколько минут буду играть свою пьесу «Мсье Ибрагим и цветы Корана» для тысячи зрителей.

Гримерка – священное пространство, тихое и сумрачное, здесь, вдали от чужих глаз, творится превращение. Я появлюсь перед публикой на сцене, избавившись от собственной личности, и стану Момо, его отцом, его матерью или мсье Ибрагимом. В зеркале отражается обычный Шмитт, которого должен спрятать грим. Этот строгий недоверчивый человек сомневается, что я справлюсь. Музыка – Квинтет для кларнета и струнных Моцарта – освящает атмосферу, рассеянный свет ламп-шаров из опалового стекла, обрамляющих зеркало, напоминает фосфоресцирующих глубоководных океанских медуз. Я замазываю темные круги под глазами жидким оранжевым тоном – и появляется человек без возраста. Тщательно наношу на лицо грим, матирую пудрой разных цветов, чтобы кожа не блестела, и завершаю портрет, одним росчерком сделав брови коричневыми. Готово дело! Я «никакое» существо, аморфная масса, холст, на котором во время спектакля душа драматурга нарисует множество лиц с десятками разных выражений.

Я распыляю над собой духи и бесстрашно подставляюсь под ароматные капельки, словно идол, впитывающий дым от курящихся благовоний.

Еще двадцать минут…

Два часа назад я сделал свои обычные упражнения на дикцию и сейчас повторяю отдельные слова, чтобы голос был звучнее, а согласные звонче. Я тренирую мышцы лица, дыхание, артикуляцию, и, если сыграю хорошо, ни один человек в зале не заподозрит, какая подготовительная работа была проделана. Работа скроет работу. Сейчас я готовлюсь и, возможно, преуспею, но завтра придется все начинать сызнова. Сценическое искусство вовеки пребудет сильным и хрупким, возвышенным и смешным, напряженным и эфемерным… Подобным жизни.

Ну вот, голос звучит как надо, звонко, четко, энергично… Я присаживаюсь на несколько секунд.

Гримерка – нейтральная территория, отделяющая реальный мир от вымышленного. Здесь нет места грусти. Пока Шмитт-актер одевается, я веду диалог с мамой: «Видишь, у меня получается! Ты привела меня в театр – твой храм, приобщила к сцене, и я за несколько десятилетий преодолел расстояние от зрителя до автора, потом от автора к артисту. Ведомый тобой, я научился искусству перевоплощения и сегодня вечером постараюсь быть на высоте. Верь в меня!»

В пространстве, где оживает так много призраков – персонажей, – существует и мама. Она тут своя, ей удобно и вольготно. Мама занимается хозяйством, чистит, убирает, улыбается, забавляется, удивляется, снимает какую-то пылинку с моей шеи. Здесь я ее не потерял: она пристально следит за мной, как в те недели, когда я играл «Мсье Ибрагима» на Авиньонском фестивале, а мама была моей костюмершей.

От страха у меня вдруг перехватывает горло.

– Зачем мне все это? – спрашиваю я.

– Ты один можешь дать ответ на этот вопрос, мой мальчик. Но я знаю, что ты хорошо делаешь свое дело.

– Мне страшно!

– Ты обожаешь пугаться.

– Верно…

– Если страх уйдет, ты все бросишь.

– И тут ты права!

– Ладно, помаринуйся чуть-чуть в своей панике.

Администратор гастролей Кристоф сообщает из-за двери, что представление начнется через десять минут. Мама ускользает из гримерки – ей нужно найти место в зале.

Близкие прислали пожелания триумфа, я читаю их одно за другим и шагаю в огонь…

* * *

Каждый спектакль – счастье, отобранное у несчастья.

Каждый спектакль – вечность, украденная у времени.

Каждый спектакль – вновь обретенное детство.

* * *

Я все чаще выхожу на сцену. Ищу новые решения, разноображу приемы.

В мою жизнь возвращается писательство. Во время гастролей с «Мсье Ибрагимом» я начинаю окончательно отделывать пьесу «Мадам Пылинска и тайна Шопена».

Под предлогом приобщения к первоисточнику я часами слушаю музыку Шопена – воспаряю, мечтаю, трепещу, волнуюсь, воодушевляюсь, – а окружающим вру, что работаю.

А кстати, из чего создано вдохновение?

* * *

Я выдумываю сюжеты, но они меня… разоблачают.

Написанное двадцать два года назад вызывает у меня улыбку.

«– Мадам Пылинска, а в чем же тайна Шопена?

– Есть тайны, которые должны оставаться тайнами, – ответила она. – То, что тайны существуют, делает нас лучше».

«В тайне прекрасна сама тайна, а не реальность, которую она скрывает» («Загадочные вариации»).

Эта любовь к предмету, эта страсть к неясному, эта близость к тайне, этот флирт с истиной, не доходящий до потребления, проявляются в моих текстах, вырастая из жизни. Я десятилетиями ждал, что мама объяснит загадку моего рождения, но ничего не сделал, чтобы добыть информацию.

Двусмысленность оставляет мне пространство для мечты, для свободы.

Неуверенность не давит на плечи, а облегчает жизнь.

* * *

Мне никогда не хотелось знать о себе все.

Ярый приверженец психотерапевтических практик, я решительно поддерживаю друзей, осмелившихся прибегнуть к психоанализу, внимательно их выслушиваю, комментирую результаты курса лечения, убежденно хвалю за достигнутый прогресс.

– А ты когда наконец решишься? – спрашивают они как вежливые люди.

– Я не имею никакого желания менять соотношение между покоем и неуравновешенностью, позволяющее мне существовать.

– Что-что?

– Я много десятков лет чувствую себя динамичным и плодовитым. Не исключено, что эта сила идет от полного незнания себя. Если я выясню, почему и зачем пишу, что это даст? Вдруг я утрачу способности и вдохновение?

– Выбираешь не счастье, а плодовитость?

Я не отдам ключи от моего существа ни психоаналитику, ни даже себе самому. Что мне с ними делать? К какой двери они подойдут?

Наверняка к двери в безмятежность…

А ведь безмятежность никогда не была пределом моих мечтаний, я предпочитаю действовать, творить, бродяжничать, затевать новые авантюры.

Я хочу, чтобы незнание себя питало и мою жизнь, и мое творчество.

* * *

Навещу ли я когда-нибудь Рикленов?

Захочу ли, осмелюсь ли?

* * *

Я люблю театральные гастроли. Каждый момент сталкивает нас с неизведанным. Преодолеть сотни километров, попасть в незнакомый город и начать сразу искать театр, как усталый путешественник ищет колодец, чтобы напиться свежей воды. Поздороваться с рабочими сцены и администраторами, чувствуя себя еще большим кочевником, чем обычно. Получить гримерку, подняться на сцену, не похожую ни на ту, что освоил накануне, ни на ту, которую будешь топтать завтра. Медленно пройтись по подмосткам, найти собственные точки силы, попробовать голос, приручить акустику, почувствовать на коже свет софитов и прожекторов.

Я люблю театры. Все театры – дрянные, крошечные, пышные, огромные, уютные, барочные, строгие, кокетливые, пыльные, перестроенные, поставленные на реставрацию и даже никчемные.

Их география – и внутренняя, и внешняя – менялась на протяжении веков.

Театр прошлого стоит в центре города как жемчужина, как уникальное достояние между процветающими лавками, он – часть городской роскоши и деловой активности, сосед баров, ресторанов, светоч ночной жизни. Современные театры часто оказываются за кольцевой дорогой, в окружении парковок.

В театре прошлого зал роскошен, а кулисы убоги. Зал должен очаровывать зрителей.

Кто бы поверил, наслаждаясь богатой позолотой, росписью потолков и лепниной, неистовым хрусталем люстры, штукатуркой под мрамор, скульптурами, что за волшебной сценой находятся темные вонючие комнатушки с продавленными полами и грязными стенами? Актеры, великолепные пролетарии искусства, рудокопы мечты, долго сидят в этих норах, прежде чем выйти к публике. Аскезу они познают прежде, чем апофеоз.

В современных театрах залы чаще всего никакие – нейтральные, малопривлекательные, темные, функционально минималистские, а вот за кулисами царит воистину фараонов размах: роскошные гримерки – светлые, яркие, скорее квартиры или лофты со стульями, креслами, банкетками, кроватями, туалетными комнатами и душем. Артисты очень быстро обуржуазились – перестали быть париями, стали хорошо зарабатывать.

Есть ли у меня предпочтения? Я остаюсь всеядным любовником всех театров, но на сцену мне по-прежнему приятнее выходить из гримерки, больше похожей на старый гардероб. Я пьянею, рассказывая историю, и чувствую счастье, обменивая уродство на красоту, скудность – на роскошь, сумрак – на радугу. Нет трамплина лучше пыльного темного закулисья, чтобы нырнуть из реальности в сон, в мечту.

Гастроли с «Мсье Ибрагимом» не дают мне хандрить. Я каждое утро знаю, зачем встаю: вечером у меня представление.

* * *

Первое за пятьдесят восемь лет Рождество без мамы.

Моя сестра, Ален, Стефан, Тибо приехали в наш загородный дом, чтобы провести праздничные дни вместе, поддержать друг друга.

Елка украшена, подарки завернуты, гирлянды висят во дворе и в комнатах, но я смотрю на декор из-за кулис и вижу, что он лишен магии: ель агонизирует, позолота шаров сусальна, лампочки только и делают, что жрут электричество. Плюс ко всему мы с Флоранс никак не настроимся на представление. Текст произносим как жалкие лицедеи, действие то и дело тормозит.

Я обожаю смотреть на лицо сестры, потому что чувствую не только братскую нежность, но и потрясение: она очень похожа на нашу мать.

* * *

Продажа квартиры, оценка имущества и дела с завещанием улажены.

Мы с сестрой наследуем деньги. Я шалею, узнав, о какой сумме идет речь. Во всем этом есть привкус абсурда и незавершенности.

– Сможешь сделать себе оригинальный подарок! – говорит Ян. – Нечто такое, что будет иметь смысл только для тебя.

Единственный подарок, о котором я думаю в Рождество, мне ни за что не получить. Мертвую ни за какие деньги не вернешь в мир живых.

* * *

Праздничные дни сменяются январским одиночеством.

Требуется весна, а я увяз в зиме.

* * *

Я больше не вижу снов.

Или не помню их.

* * *

– А как же твой долг быть счастливым, Эрик? Ну же, вспомни о самодисциплине!

* * *

«Дождитесь, когда вернется моя радость».

Так я назвал бы книгу о трауре, если бы взялся ее писать.

* * *

Я заканчиваю «Мадам Пылинску», повесть о приобщении к музыке, которое стало приобщением к жизни.

Забавно, что положительные силы питают мои книги, а не меня самого. Я сочиняю веселую сказку, в которой есть и тени, но свет побеждает, а моя повседневность остается мутной, лишенной жизненной силы.

Я потерял доступ к лучшему в себе, теперь оно доступно лишь моим читателям.

* * *

Ее величество Фуки вылизывается с религиозным усердием. Нога задрана вверх, язык приводит в порядок шерсть – она готовит торжественный выход на верхнюю ступеньку лестницы: ранг императрицы обязывает к совершенству и сенсационной сногсшибательности.

Моя псина стареет. Туалет теперь занимает больше времени, чем прежде…

Иногда я замечаю, как вздрагивают собачьи веки, это должно означать: «Ужасно, что я так высоко задрала планку!»

* * *

– Ты станешь дедом.

Я решаю, что ослышался, замираю с разинутым ртом и почти не дышу. Дурак дураком.

– Ты станешь дедом.

Значит, я не ослышался. Душу заполняет огромное, безразмерное счастье: Коломба, старшая из моих девочек, ждет ребенка.

* * *

Со вчерашнего вечера эта новость творит во мне алхимическое волшебство. Я меняюсь. Наполняюсь. Кровь быстрее течет по жилам. Грудь судорожно вздымается от прилива чувств.

Мамина смерть заставила меня думать, что будущее станет чередой смертей. Осень обещала окончательную и бесповоротную зиму, и вдруг Коломба объявила о приходе весны.

Она знает, как я ценю участливость родных, и сказала: «Ты станешь дедом», вместо того чтобы торжественно объявить: «Я жду ребенка!» Девочка превратила главнейшее для себя событие в подарок мне.

По всему телу, от головы до пяток, ползают мурашки счастья, щекоча кожу! Рождение ребенка несет мне возрождение.

* * *

У Коломбы с мамой возникли настоящие родственные отношения, они радовались возможности провести время вместе. Их объединяла общая сила. Однажды Коломба между делом просветила меня:

– Твоя мать – воительница. Я тоже.

Можно было бы посмеяться над словами этой молодой, худенькой, грациозной женщины с такими тонкими запястьями и лодыжками, что она часто покупает одежду в подростковом отделе, но Коломба борется и побеждает с первого удара своего сердца.

Она страдает редкой болезнью – муковисцидозом. Эта генетическая поломка увеличивает густоту слизи, та скапливается в легких и в пищеварительном тракте. Хрипота, кашель, мокрота, хронические бронхиты преследуют Коломбу с детства, она часто болеет возвратным воспалением легких, что создает трудности с дыханием. Слава богу, что Коломбу окружает сплоченная семья! Она занималась гимнастикой и акробатикой, хорошо училась, получила диплом юриста и стала судьей по семейному праву. Час в день в своей комнате, за закрытой дверью, она проводит сеанс дыхательной гимнастики и, несмотря на регулярный прием антибиотиков, выглядит сильной и решительной. Коломба производит на окружающих фантастическое впечатление, являя собой парадокс: мудрую душу в молодом теле. Ее лицу двадцать лет, улыбке – тысяча. Коломбе ве́дома хрупкость бытия, она ясно чувствует присутствие смерти рядом с собой. С университетских времен Коломба живет с Танкредом. Этот высоченный парень работает врачом и обожает искусство, и особенно театр.

Беременность Коломбы поразила меня. Она никогда не скрывала, что мечтает о семье, хотя ей мешали два препятствия: во-первых, Танкред, хоть и безумно влюбленный – а может, именно по этой причине, – не спешит остепениться, а во-вторых, муковисцидоз смертельно опасен для женщины, ждущей ребенка. И вот теперь – Танкред чувствует, что готов к браку, а медицинский центр Кошен дает согласие на авантюру.

Ян, руководящий крупной неправительственной европейской организацией в области здравоохранения, не разделяет всеобщего ликования. Он обеспокоен.

* * *

Ну все, хватит! Я буду бороться с расслабленностью, расхлябанностью и пофигизмом.

Назначена куча обследований: я хочу вылечить ногу.

* * *

Ужинаю в Париже с Коломбой и Танкредом. Их счастье заразительно.

Колониальный декор азиатского ресторана являет собой поблекший шик французского Индокитая. Танкред поглощает блюда с непривычным для него аппетитом, а Коломбу все время тошнит, и она для вида ковыряется в тарелке. Неужели будущий отец ест за двоих, тьфу ты – за троих?

* * *

Операция через неделю. Спешу стать здоровым!

Мама – или воспоминание о маме – одобряет.

* * *

Я вхожу в комнату. Ее величество Фуки поднимает голову с мягких подушек, смотрит мутным взглядом. Потом узнает меня, глаза зажигаются: она благосклонно соглашается на мое присутствие в своем дворце. Собака еще несколько секунд рассматривает меня, желая убедиться, что я сейчас же успокоюсь, лягу почитать или сяду писать, короче, больше ее не потревожу, и засыпает: Фуки желает досмотреть свои судьбоносные сны!

Я работаю над текстом.

Внезапно ощущаю чье-то присутствие.

Фуки глядит на меня, как кот на мышь. Нападать не собирается, просто хочет отдать приказ. Ее величество желает получить ломтик ветчины. Мы спускаемся в кухню.

Ее дети выпрашивают жевательные палочки, она смотрит и думает: «Ах да, вы это любите… странно…» Дафна и Люлю хватают угощение и устраиваются в гостиной, а Фуки награждает меня скептическим взглядом, потом медленно и деликатно берет палочку в зубы, почти нехотя, как будто хочет сказать: «Так и быть, раз уж тебе будет приятно…»

Несколько мгновений спустя я стою у приоткрытой двери и вижу, как Фуки с восторгом разжевывает лакомство, сверкая глазами от удовольствия. Заметив меня, она теряется и замирает. Наверное, думает: «Он меня застукал за едой, как поступить?» – и решает, что правильнее всего будет проигнорировать человека, и снова вгрызается в палочку, что означает: «Тебя не существует».

Ее меховое величество дает мне уроки жизни: ни счастье, ни здоровье недостижимы без щедрой дозы эгоизма.

* * *

Операцию делали утром. Весь медперсонал – от санитарок до хирургов – обезоруживающе доброжелателен.

Лечить – значит заботиться. Я никогда не ощущал эту заботу так остро, как сегодня.

* * *

Едва успев покинуть операционный стол, я два дня записываю на камеру «мастер-класс», посвященный писательству. Лекции организовала команда элегантных бодрых женщин. Мне понравился их напор.

Говорить о моей страсти со страстью перед страстными дамами – верх блаженства.

А вдруг я излечусь? Я не о ноге – об апатии…

* * *

Коломба не набирает вес, несмотря на беременность. Дело не только в тошноте, но и в несварении, а ребенок в утробе усугубляет трудности с дыханием.

– Все хорошо, – уверяет она. – Я только что из больницы. Малыш в полном порядке. Нужно держаться.

Коломба не теряет присутствия духа, отделив ребенка от себя. У ее беременности два лица – мученическое и умиротворенное. Как самая настоящая мать, она уже заботится о младенце и готова страдать ради него!

* * *

Когда рождается ребенок, в мир приходит и мать.

Каждые роды – парное выступление.

* * *

Безумная затея – фестиваль книги в Ницце предлагает мне выступить на открытии и представить «Мадам Пылинску и тайну Шопена», сценическую версию для артиста и пианиста. Я, естественно, артист, Николя Стави – пианист.

Брюно беспокоится:

– Тебе хватит времени? Придется переработать текст, выучить его, выбрать музыкальные пьесы, порепетировать с режиссером. И все это плюс к заграничным поездкам с презентациями книг и с гастролями с «Мсье Ибрагимом».

– Нет, времени не хватит, потому я и берусь.

* * *

Иногда я убеждаю себя, что управляю временем, а не проживаю его. Иллюзию рождает мой волюнтаризм.

Время проходит, говорят фаталисты. Не мимо меня. Во всяком случае, я этого не замечаю. Не вопреки мне, если я могу его заполнить.

– Ты перегружаешь лодку, – ворчит Брюно.

– Согласен, но я едва ее не упустил.

Он улыбается – чувствует, что мне немного лучше.

* * *

Я учу текст, переиначиваю его и постепенно воспаряю духом.

* * *

Коломба проводит неделю за городом. Нам поручена великая миссия – кормить ее любимыми блюдами. Задача безотлагательная: с начала беременности она потеряла пять кило.

Все с энтузиазмом берутся за дело, но мы настроены пессимистично. Танкред решил раньше вернуться из Лос-Анджелеса. Желудок Коломбы не удерживает никакую пищу, а дышит она так плохо, что почти не двигается.

Сегодня, во второй половине дня, она шептала ребенку, похлопывая себя по животу:

– Зато ты сможешь хвастаться, как сильно тебя хотели!

* * *

Сегодня, как и каждый день, умирает мать, и на земле становится чуть меньше любви.

Сегодня, как и каждый день, рождается ребенок, и на земле становится намного больше любви.

* * *

Ее меховое величество Фуки спит по двадцать часов в сутки. Дело в возрасте – японской императрице пошел семнадцатый год, по человеческим меркам ей за сто лет.

Впрочем, когда она появляется среди нас, все смотрят только на нее.

Каждый раз, когда Дафна и Люлю радостно взвизгивают, приветствуя мать, она удостаивает их незаметным касанием носом: «Знаю-знаю, вы счастливы, это нормально…»

* * *

После твоего ухода я шептал по утрам: «Еще один день, которого ты не увидишь».

Второй… Третий…

Мы приближаемся к мрачной годовщине. Я больше не считаю дни.

* * *

Ночью машина увезла Коломбу и Танкреда в Париж. Она совсем не может дышать, и ее придется положить в клинику.

* * *

Мы сутки напролет терзаемся неизвестностью в ожидании новостей от Коломбы, а получив их, впадаем в отчаяние. Ее легкие не работают, пища не задерживается в организме, она еще больше похудела. Выхода нет – Коломбу переводят в реанимацию.

Брюно сначала борется, надеясь выстоять, но в конце концов ломается, терзаемый страхом за Коломбу. Он не может справиться с несколькими драмами сразу, все время что-то бормочет как одержимый, никого не слушает, живет в ощущении грядущей катастрофы.

В довершение всех бед я скоро улетаю в Канаду, потому что три года назад согласился председательствовать на Книжном салоне в Квебеке.

Что делать?

«Всегда выбирай жизнь», – говорила мама.

* * *

Я собираю чемоданы. Наблюдаю за Фуки. Она стремительно дряхлеет. Моя бесценная собака, вскакивавшая с постели свежей, нарядной, с гладкой шерстью, теперь не просыпается сама – ее требуется встряхнуть, – а форму набирает только к середине дня.

Я опускаюсь на колени, ласкаю Фуки, шепчу ей на ухо:

– Держись, милая! Только не умирай! Я этого не вынесу.

Она серьезно смотрит на меня глазами цвета красного янтаря.

* * *

Коломбу занесли в национальный реестр на срочную пересадку легких. Врачи считают, что это единственный способ спасти ей жизнь.

Но вот беда: чтобы оперировать – если появится донор, – придется прервать беременность.

Коломба поняла и уже две недели оплакивает свое дитя.

* * *

Человек меньше думает о смерти, когда сражается за жизнь.

В этот момент я не множу философские размышления о краткости бытия, невыносимости человеческого существования и абсурдности судьбы. Я больше не вопрошаю жизнь. Я ее жажду. Для Коломбы.

Жизнь, только жизнь! Я изобью любого пресыщенного денди, который попробует умалить ее значение. Счастье, что Эмиль Чоран и другие дотошные исследователи подобного рода, лелеющие нарциссические сетования, не почтят своим присутствием Салон, иначе я устроил бы драку, журналистам на радость.

* * *

Коломба родила под гипнозом. Танкред держал ее за руку. Ребенок, доношенный до четырех с половиной месяцев, не выжил. А она?

* * *

Я живу в пандан с квебекской природой, серой и бледной, не осень – скорее бессезонье. До зимы далеко, но повсюду лежат кучи грязного, черного, оплывающего снега. Голые, искривленные деревья-страдальцы с бубонами вместо почек, самим фактом своего существования подтверждают, что жизнь подобна долгой болезни.

Приехав в Квебек, я оказался далеко от всего, что меня сейчас волнует. Несмотря на телефон, из-за разницы во времени я остро чувствую расстояние и свое одиночество.

* * *

Легкие Коломбы отказали.

Машина качает кровь из паховой вены, фильтрует ее, меняет углекислый газ на кислород и возвращает в кровеносную систему.

* * *

Коломба ждет донора или смерти.

Я хорошо знаю эту женщину: даже под наркозом и совсем без сил, она не теряет сознания. И иногда, кажется, даже говорит, улыбается, шутит.

* * *

Извилистые пути приемлемого и неприемлемого…

Еще несколько месяцев назад мы и помыслить не могли, что в ближайшее время Коломбе придется делать пересадку легких.

Сегодня все мы страстно этого желаем и страшимся, что не получится. Древнее суеверие – чтобы спасти жизнь, нужна смерть – снова сбывается.

* * *

Я хочу срочно вернуться домой, но меня останавливают: бессмысленно – в больницу пускают только мать, отца и жениха.

* * *

Утром Ян сообщил, что в больницу Фош везут трансплантат. Коломбу прооперируют в ближайшие часы.

* * *

Я не сплю. Смотрю в потолок. Я жду.

В шести тысячах километров от моего отеля Коломбе пересаживают легкие.

Я падаю на колени и начинаю молиться.

Истово прошу Бога: «Услышь мою молитву!»

Ложусь.

Снова опускаюсь на колени.

Так проходит вся ночь.

* * *

Уже много часов то и дело проверяю телефон. Проклятый аппарат молчит, и я впадаю в тоску и уныние. Думаю, никто не осмеливается сказать мне правду.

Иду к лифту, и тут наконец звонит Ян: операция прошла успешно.

Я едва не теряю сознание от радости и усталости.

* * *

Кажется, Коломба спасена. Я на взводе и должен об этом поговорить. Страх мне удавалось скрыть, с эйфорией получается хуже. Многословно описываю всю одиссею спутникам в самолете. Какая сила заключена в их интересе! Глаза слушателей взбадривают меня, а рассказ помогает привести в порядок раздерганные мысли.

* * *

– Воительница победила.

Я информирую маму, как будто она стоит у меня за спиной.

* * *

Возвращение в Париж.

Коломба лежит на слишком широкой для нее кровати, слабенькая, но живая, ужасно исхудавшая, но веселая, лишившаяся мышечной массы, зато с новыми легкими, она с восторгом демонстрирует нам, как вдыхает и выдыхает, не закашлявшись. Мы делаем то же самое тысячи раз в день, но для нее это ново. Чудо чистого дыхания. Коломба восхищается тем, что мы перестали замечать.

– Вы представляете? – восклицает она. – Мне больше не нужна дыхательная гимнастика! Я выиграла полтора часа в сутки и смогу работать на полную ставку!

Мы улыбаемся, потрясенные до глубины души.

Если бы не ее яростное стремление стать нормальной, мы давно потеряли бы Коломбу.

Именно она исправно выполняет данное маме обещание быть счастливой.

* * *

Воительницы счастья узнают друг друга с первого взгляда.

* * *

Я люблю жизнь, и это чувство усиливается страхом смерти.

* * *

Брюссельский эпизод, ночь, прогулка вдоль газонов, обрамляющих проспект.

– Сколько лет вашей собаке? Я никогда не видела вас врозь.

– Шестнадцать с половиной.

Ее японское величество осыпают комплиментами, но она не снисходит до «этих низших существ». Фуки занята делами империи, и все ее внимание сейчас поглощено одуванчиком, на который пописало животное, которое ей никак не удается опознать.

Поклонники Фукиной красоты уходят, я наклоняюсь к ней и прошу:

– Держись, моя бесценная. Я без тебя пропаду.

Она вздыхает. Наверное, от жалости: «Ну почему ты никак не поймешь, что я вечна?»

* * *

Американские гастроли с «Мсье Ибрагимом». Нью-Йорк, Сан-Франциско, Лос-Анджелес. Каждый вечер я ухожу со сцены, взволнованный приемом, и рефлекторно хочу позвать маму, потом бросаю телефон в чемодан.

Сижу в гримерке и долго лью слезы. Я все тот же мальчуган, который больше всего на свете желал поразить свою мать.

В душе смешиваются боль и радость. Боль – из-за маминого отсутствия, радость – потому, что она меня «сделала» – во всех смыслах этого слова. Мама присутствует не только в форме своего отсутствия, но и во мне, через меня.

Она жила для меня. Я – для нее.

У меня нет права на печаль и стенания.

В моем плаче больше радости, чем грусти.

* * *

Возвращение в деревню, к простой жизни – или к жизни в простоте.

Полоска солнечного света пересекает гостиную, в воздухе танцуют, кружатся пылинки, отвлекая меня от тяжелых мыслей.

* * *

До чего же глупа грусть: напоминает лишь о том, чего нам недостает. Указывает пальцем на чье-то отсутствие. Она одержима небытием.

А вот радость умна: она извещает нас о существующем. Радость живет с открытыми глазами, в восторге оттого, что она есть и имеет то, что имеет.

Для грусти мир пуст, для радости – полон.

Печаль – плохая девчонка, шельма.

Радость – восторженная малышка.

Радость – улыбка, воспевающая мир.

* * *

Пессимизм ограничивается систематизацией грусти, оптимизм идет в связке с радостью, ни тот ни другой не вещают правду, они обустраивают существование. Пессимизм добавляет дискомфорта, оптимизм его смягчает.

* * *

Фуки в эти дни одолела усталость. Она ведет себя как сомнамбула, не уверенная в том, что делает.

* * *

Дорабатываю «Мадам Пылинску».

После генерального прогона Ян устраивает мне скандал:

– Все идет хорошо – кроме тебя! Ты недотягиваешь ни до партнеров, ни до себя самого.

Я возражаю, напоминаю, как плакал, слушая «Похоронный марш» в исполнении Николя и думая о маме. Пустые слова – я точно знаю, что в театре актер должен не рыдать, а вызывать слезы у зрителей, не смеяться, а смешить, не страдать, а причинять страдания. Я тысячу раз разносил в пух и прах тех, кого называю первостепенными артистами, сильно и глубоко чувствующими, но не передающими свои чувства зрителю!

– У тебя есть три недели до Ниццы? Работай, Эрик, работай. Нельзя выезжать только на способностях.

Я резко поднимаю голову, задетый до глубины души. Так часто говорила мама после встреч с моими преподавателями. «Если ваш сын получает высокий балл, он все равно нас разочаровывает. Этот мальчик способен прямо перед уроком, в коридоре школы, запомнить много страниц текста, написать изложение и получить хорошую оценку!» Расстроенная мама просила: «Нельзя выезжать только на способностях, мой мальчик!»

Это обращение мама использовала, когда хотела придать разговору торжественный характер и напомнить мне об ответственности. Расчет был точен: я понимал, что схалтурить может Эрик-Эмманюэль, но не «сын Жаннин». Сын Жаннин обязан вставать на цыпочки и оправдывать ожидания своей замечательной матери.

* * *

В последние дни я много работал благодаря суровому руководству Яна. Я миновал некий этап и теперь не только владею текстом, но и текст овладел мною. Он звучит самостоятельно, я же остаюсь послушным инструментом.

Собираем волю в кулак, надеваем нужное лицо и – вперед! Театр ждет!

* * *

Национальный театр Ниццы.

Самая кошмарная и самая утешительная премьера в моей жизни. По техническим причинам возникли проблемы с освещением, но спектакль был сыгран и очаровал публику.

Я возвращаюсь в гримерку. Размываюсь и вижу в зеркале смущенное, озадаченное лицо мамы… Моя горячность делает ее слабой.

Я плачу, не в силах справиться с чувствами.

Учиться. Принять.

Учиться идти вперед без нее, путешествовать без нее, писать книги, которые она не прочтет, получать премии – и не бежать, как в лионском детстве, к ней, чтобы увидеть, как она мной гордится. Принять, что больше не будет жизни «в пополаме», когда один раз я проживал событие для себя, а во второй – вместе с ней, рассказывая, показывая, делясь чувствами.

Приручать ее отсутствие. Всегда. И навсегда.

* * *

Мы спешно возвращаемся с Авиньонского фестиваля: на прогулке у Фуки случился удар. Она парализована, ужасно страдает, и ветеринар держит ее под морфином, пока мы не вернемся в Бельгию.

Фуки лежит на боку в клетке. Увидев нас, она перестает стонать, успокаивается, думает: «Они здесь, скоро боль пройдет». Мы открываем дверцу, ласкаем ее. Фуки утратила свою обычную величавость, она превратилась в заболевшего щеночка, тявкающего от радости воссоединения с семьей.

Я прижимаю Фуки к себе. Ни ум, ни железный характер не помогли ей справиться со временем, которое изнашивает и разрушает все на свете. Ее величество скулит, она не только жалуется, но и возмущается: «Что со мной? Это нестерпимо!»

Ветеринар медленно вводит лекарство. Мы гладим Фуки, разговариваем с ней.

И жизнь вдруг отлетает.

Кончено.

Нет больше мохнатого комка энергии и неги. Осталось мертвое тело в роскошной шкуре.

Жестоко и тихо.

Мы потрясены.

Я чувствую, что вот-вот сорвусь…

* * *

За секунду не стало жизни, длившейся шестнадцать лет. Шестнадцать лет чистой, безусловной любви. Шестнадцать лет красоты. Шестнадцать лет совершенной грации. Шестнадцать лет радостей, праздников, игр. Шестнадцать лет господства над моим сердцем, сердцами всех наших родных и ее собственных детей Дафны и Люлю, которые сегодня повсюду ее ищут.

Через несколько дней она вернется домой, и мы развеем прах в саду под липой, где Фуки обожала проводить сиесту рядом с мамой. Она смешается с розовыми кустами, будет жить среди нас и расцветать каждый год.

Как же хрупка нить жизни…

Я знаю, что моя собака была счастлива, и пытаюсь удержать при себе образы счастья. Не хочу сожалеть об исчезнувшем, лучше буду радоваться тому, что было.

Из жизни ушло маленькое существо весом в двенадцать кило.

– Помилуйте, это ведь только собака! И что такое двенадцать кило?

Двенадцать кило любви весят очень много. Еще как много! А когда они исчезают, превращаются в тонну.

* * *

Животные вытаскивают из нас лучшее.

С Фуки я был нежным, честным, жизнерадостным, любящим, терпеливым и ответственным.

Она прожила рядом со мной прекрасную собачью жизнь, а я рядом с ней – отличную человечью.

* * *

Благодаря собаке я каждое утро радовался, что живу на свете, принимал новый день как подарок. Я ходил, бегал, играл, наблюдал за природой и сменой времен года, спал в неге, работал в мире, без устали пробовал повседневность, старался обострить чувства до предела.

Моя учительница счастья ушла. Как я выполню домашнее задание по счастью, мама?

* * *

Фуки разбередила наши раны. Ее смерть не ограничивается ее смертью, она есть метафора других смертей. Каждый из нас еще раз потерял своих ушедших. Мы бродим по дому с покрасневшими от слез глазами и чувствуем неловкость, сталкиваясь друг с другом.

Дафна захандрила. Она все время ждет, что за открытой дверью покажется Фуки, тычется мордочкой в подушки, ковры и кусты, где любила возлежать ее мать. Я не знаю, как объяснить, что произошло и чего больше не будет… Люлю без конца болеет. Диарея, экзема, воспаления… Любая напасть годится, чтобы прогнать горе и непонимание. Теперь вот захромал… Ничего удивительного – они прожили с матерью двенадцать лет.

Мы, люди, спасаемся хорошей новостью: трансплантат прижился, Коломбу скоро выпишут.

* * *

Время от времени мы переглядываемся и говорим:

– Вы только подумайте – этим летом мы должны были оплакивать Коломбу, а она прекрасно себя чувствует. С ней все хорошо.

До чего медлительна наша радость… Она не взрывается фейерверком. Тащит на горбу тревогу. Мы тоже с трудом оправляемся после четырехмесячного сражения в отделении интенсивной терапии.

По сути дела, мы переживаем нечто совершенно необычное – траур по трауру. Каждый слишком долго думал, что рискует потерять Коломбу, и позволил этой вероятности прорасти вглубь себя… Придется выкорчевывать…

* * *

Ноан. «Мадам Пылинска и тайна Шопена» в имении, где композитор жил с Жорж Санд. Фестиваль организован в старинной овчарне, по соседству с барским домом.

На улице +38 градусов, еще жарче в зале без кондиционера, и уж совсем нечего говорить про сцену под светом прожекторов. Как же я ненавижу искусственный мех, в котором играю мадам Пылинску! Кто надевает норку в сауну?

Публика мгновенно оказывается в нашей власти, и все мы забываем о летнем зное.

В какой-то момент Николя вдруг случайно растягивает темп «Первой баллады», я бросаю на него незаметный взгляд, понимаю, что мой друг сейчас потеряет сознание, но он каким-то волшебным образом справляется с дурнотой и с блеском заканчивает отрывок.

Мы подпитываемся от публики, доигрываем спектакль на высокой ноте и выходим во двор. Прохладный ночной ветерок обдувает лица, но я не могу расслабиться – подписываю книги и отвечаю на вопросы поклонников.

Наконец-то садимся в машину. Мой администратор Кристоф – добрейший человек, но сейчас он ворчит по делу: нерадивых, часто болеющих работников никто не любит.

– Мне нужно подышать…

Я опускаю стекло, но это мало что дает.

Кристоф останавливается на заправке, я открываю дверь, выхожу и падаю без чувств.

Прихожу в себя, лежа на асфальте, Кристоф и Николя склонились надо мной, они в панике. Я шепчу:

– Не пугайтесь. Блуждающий нерв. Родительское наследство.

Хорошо вернуться к жизни. Я дышу пряным воздухом полей. Звезды усыпали небо. Вода, которую Кристоф льет мне в рот, кажется нектаром. Я переживаю второе рождение, зная, что покидаю, что обретаю заново, что меня ждет. Пьянящая радость жизни…

Мы продолжаем путь, едем долго, но меня переполняет ликование. Ложусь спать счастливым.

Только для дневника: теряя сознание, я тоже ликовал. «Я поступаю как она, сейчас мы воссоединимся».

* * *

Смерть слишком часто кажется болезненным решением. Не счесть случаев, когда я восклицал: «Довольно, пусть все это сейчас же закончится!», мечтая сдохнуть.

Как нельзя более кстати какая-то часть меня сопротивляется пожеланию.

Мозг восстанавливает равновесие.

Я переживаю разделение.

Я – результат разделения.

* * *

Коломба возвращается домой, проведя в больнице несколько месяцев.

* * *

Внезапно я начинаю писать.

Лето предполагалось совсем иным. Вместо отдыха я борюсь с силами небытия, становлюсь на сторону жизни, добавляю жизнь к жизни.

Книга будет называться «Феликс и незримый источник».

* * *

Опережающая ностальгия…

Я переживал это чувство, когда махал маме, прежде чем сесть в такси, мы гуляли, разговаривали, смотрели спектакль. В радостные моменты я говорил себе: «Пользуйся! Однажды все исчезнет». Реальность принимала форму воспоминаний.

Опережающая ностальгия…

Будущее наносит удар кинжалом настоящему.

Несчастье вонзает кинжал в сердце счастью.

Небытие убивает кинжалом жизнь.

* * *

Опережающую ностальгию генерирует мозг: «Это я оставлю, оно прекрасно и драгоценно».

Печальное и сладкое чувство.

Соль бытия.

* * *

Воспитывать вкус к уникальному, соизмерять хрупкость, чувствовать эфемерное.

Я применю опережающую ностальгию, чтобы ничего не испортить и не потерять.

* * *

Работа продвигается. Книга заявляет о себе.

Она захотела родиться, и я подчинился.

Не я ее диктую – она сама себя надиктовывает мне.

* * *

Я всего лишь повивальная бабка моих книг.

Как же мне нравится этот женский термин!

* * *

Я закончил первый вариант и благодаря Жизели все вычистил, ликвидировал пыль и натер воском.

Ян и Брюно читают после нее.

Возвращаются ко мне и восклицают:

– Ты понимаешь, что написал?!

– ?

– Историю мальчика, который сумел воскресить свою мать.

Я теряю дар речи: эта идея ни разу не пришла мне в голову в процессе работы.

* * *

В сентябре «Мсье Ибрагим» в театре «Рив Гош». Я сыграл этот спектакль двести раз, но Париж меня пугает. В столице полно театров на все вкусы, а зрители такие требовательные, что я чувствую себя дебютантом.

– Ты все бросишь в тот момент, когда перестанешь испытывать страх, – снова и снова повторяет мама.

Я вылетаю на сцену, как на арену корриды.

* * *

Загримироваться – смыть грим… и так до бесконечности. Я никогда так часто не смотрел в зеркало, как во время этого гастрольного месяца.

Хорошо различать в собственном лице мамины черты.

* * *

Я целый час смотрю на свое отражение – и вижу тебя. Ты здесь – телом и душой. Во мне.

* * *

Все билеты на все представления «Мсье Ибрагима» проданы. Никого это не удивляет. Только меня.

* * *

Она смотрела на меня как на уникальное, несравненное, талантливое существо. В этом ключ к моей судьбе: я поверил взгляду матери.

* * *

Мораль театра.

Я никогда не говорю себе: «Да на черта это нужно?» Когда ставлю голос или тренирую согласные, никогда не считаю, что поупражнялся достаточно. «Кто разберет эти детали?» – шепчет скептик из угла гримерки. «Я», – отвечает мама. И я снова принимаюсь за работу, упорствую, настаиваю. Гримасы, разминка голосовых связок, упражнения для губных мышц, работа над дентальными и свистящими звуками… Я стараюсь округлять «р», а не «скрежетать» им на бельгийский манер: «Тррррр. Дррррр. Вррр». Еще раз. И еще.

Я знаю, что все откладывается в эфемерных слоях атмосферы. Обычно мой авторский текст «бронзовеет», а в театре я как будто пишу на воде, образую волны и гоню их на сознание зрителей, чья память однажды неизбежно сотрется. И все-таки я не считаю мою работу незначительной. Сколько бы народу ни сидело в зале театра – триста человек или две тысячи, – я буду играть в полную силу. Я одинаково уважаю столичную публику и зрителей провинциальных городов. Огонь горит ярко, пока в него подбрасывают дрова, и я не позволю пламени угаснуть.

Иногда мне приходит в голову мысль, что среди публики могут найтись люди, которые не понравятся мне, узнай я их поближе, но это ничего не меняет. Они пришли в театр, священное место для человечества, хотят получить лучшее, и я им его предоставлю.

Я спасаюсь, доставляя удовольствие другим.

* * *

В молодости мы готовимся жить, в старости вспоминаем пережитое и упускаем настоящее, хотя только оно и существует. Мы попадаем сразу в две ловушки – будущего, которого пока не существует, и прошлого, которого больше нет. Сколько потерянного времени! Нет, не так. Сколько потерянного настоящего времени!

Жить нужно одним мгновением, под единственным и неповторимым солнцем. Воспоминания не освещают, они гасят, а наши планы распределяют узкие тощие лучи света по сиюминутной реальности.

Пока я в трауре, театр и писательство не отвлекают меня от главного, а возвращают к нему: жить мгновением и на подмостках, и на странице книги. Через них я приобщаюсь к глубочайшему почитанию настоящего.

Жизнь как акт милосердия.

* * *

Следует опасаться двух убийц: ностальгии и надежды. Они убивают настоящее.

* * *

Парижские гастроли измотали меня, и, отыграв последний спектакль, я решил использовать время, оставшееся до гонкуровских заседаний, чтобы слетать в Италию, Румынию, Турцию и Грузию и представить свои книги. Ради бодрости духа я приглашаю Яна и Брюно провести несколько дней в Праге. Город, который страстно любил Моцарт, не может не понравиться мне.

* * *

Прага.

В первую ночь я не могу уснуть, в два часа ночи меня переселяют в другой номер, но это не помогает. Проблема во мне.

Я потею и задыхаюсь, сердце колотится как сумасшедшее.

* * *

Прага – дивный город, но панические атаки не прекращаются. Я себя не контролирую.

Сегодня вечером, во время весьма посредственного исполнения оперы Верди «Макбет», меня зазнобило, горло пересохло, сердце решило выпрыгнуть из груди. Пришлось выйти на воздух.

Мы перебираем все, что я ел, и приходим к выводу, что виновата соль.

* * *

Возвращение в Бельгию. При мысли о ночи – придется лечь спать! – я впадаю в истерику: тахикардия и состояние тревожности не дают мне покоя.

* * *

Три ночи я брожу по брюссельским тротуарам, пытаясь измотать себя, но сон не желает возвращаться.

* * *

Паника. Ощущение абсурда происходящего. Зачем жить? К чему упорствовать? Какой в этом смысл?

* * *

Тревога ужасна своей беспредметностью.

Страх указывает на врага. Тревога – нет.

* * *

Тревога ничего не боится, она сама есть страх неизвестно перед чем.

* * *

– У тебя начинается очередной этап траура, – утверждает Брюно. – Ты резко перестал работать, ослабил напряжение и стрессы, державшие тебя на плаву. Ты сбился с ритма. Ничего, все наладится.

Мне кажется, что приступы дурноты не имеют ничего общего с состоянием тревожности.

* * *

Грусть не похожа на тревогу. Когда мне не хватает мамы, я проваливаюсь в бездонную дыру, окруженную воспоминаниями. Испытывая тревогу, я падаю в пустоту – беспримесную, бесконечную, без стенок и дна.

В грусти я могу уцепиться за прошлое, в тревоге держаться не за что.

Грустное бытие означает, что нам чего-то не хватает. Тревога отнимает у человека все.

* * *

Я консультируюсь с моим врачом Аленом Г.

Он прибегает к методу исключения, проверяет анализы, кардиограммы, рентгенограммы легких и заводит речь о психологической причине.

– На твои плечи лег слишком тяжелый груз, ты взвалил на себя слишком большую ответственность: парижские гастроли, писательский труд, игра на сцене, поездки за границу, гонкуровские обязанности.

Мы беседуем в дружеском тоне, Ален советует сходить к психотерапевту, чтобы завершить траурный труд. Я покорно признаю, что сам не справляюсь, но в глубине души по-прежнему уверен, что болезненное состояние никак не связано с мамой.

– Мы не все о себе знаем, Эрик.

Я соглашаюсь.

* * *

Припадки продолжаются.

* * *

Становятся тяжелее.

* * *

В это воскресенье, во второй половине дня, я должен играть «Мсье Ибрагима» под Брюсселем. Наверное, ничего не выйдет, я не спал уже тридцать часов. Срочно приезжает Ален, оценивает мое состояние и прописывает анксиолитики.

Выпив таблетку, я сворачиваюсь клубком на полу, как раненое животное, жаждущее сдохнуть.

* * *

На Рождество мы едем за город. Я решаю не прикасаться к лекарству Алена – четвертушка таблетки усыпляет меня на двенадцать часов – но все-таки держу его при себе.

Визитка психотерапевта лежит в кармане, хотя я пока не решился набрать номер.

* * *

Приступы тревоги возобновились.

* * *

Все меня раздражает – люди, новости, фильмы, книги. Веду собак на прогулку по деревне и с ужасом смотрю на людей за стеклами окон.

– Почему они не убивают себя? Их жизнь ничтожна. Как и моя.

Дафна и Люлю действуют мне на нервы: смотрят просяще, ждут поцелуя, ласки, игры, косточки, прогулки. Цежу сквозь зубы:

– Болваны вы болванские, к чему все это? Ну дам я вам вкусненького, это что – цель жизни?

Я сержусь, мечу громы и молнии, преувеличиваю, несу чушь, отравленный опустошительной волной глобального отвращения.

Сегодня вечером я смотрел, как луна купается в тумане, и ругался с ней, как с мамой:

– Тебе повезло – ты исчезла. Раз – и нет тебя!

* * *

Я не узнаю себя. Мое место занял чужак.

* * *

Сколько я продержусь в таком состоянии?

И – главное – зачем держаться?

* * *

Единственный правильный вопрос: почему количество самоубийств не растет?

За что цепляются люди?

Для меня скандал – это не смерть, но жизнь.

* * *

Я проведу остаток дней в дурдоме. Это ясно как день.

* * *

Я кручу в руках визитку психотерапевта. Позвонить?

Зачем?

* * *

Я обливаюсь по́том, брожу по комнатам, пытаясь успокоить взбесившееся сердце, и Ян вдруг восклицает:

– Ну чистый наркоша!

Я замираю. Эврика!

Меня отравили.

* * *

Я уверен, что обнаружил первопричину моего ужасного состояния.

Несессер с моими лекарствами пахнет противно: я заметил это в Праге, где начались все беды. Из этого самого несессера я утром и вечером достаю нужные таблетки. На дне лежит открывшийся флакон, жидкость пропитала подкладку и коробочки. Вынимаю флакон и вижу на этикетке череп.

Фунгицид, купленный в Штатах, чтобы лечить грибок ногтей. Его даже нюхать запрещено, а я пил пропитанные этой гадостью таблетки.

Да, отравление имело место. По моей собственной вине – нужно быть аккуратнее.

* * *

Моя теория подтвердилась на практике: аптечку я отмыл, испорченные лекарства выбросил – и приливы прекратились, сердце не частит, я снова сплю, и, главное, отстала тревога.

Дело было не в психологии, а в физиологии.

Депрессия? Ее провоцирует тело, не душа. Наркотик изменил химическое равновесие, и я сломался, а теперь ко мне вернулись и прежний характер, и обычные чувства.

Мною манипулировал пришелец. Дьявол принял облик молекулы. Дьявол «химичен».

* * *

Я берусь исполнять долг счастья. Один этап пройден: ко мне вернулся хороший характер, и это замечательно.

Мама не только подарила мне жизнь, она сделала больше: дала мне прекрасную жизнь. Любопытная, живая, внимательная, энергичная, стремительная, наделенная исключительной памятью, чувствительная к настоящему, она умела восхищаться и ликовать.

Теперь мой черед!

* * *

– На что ты потратишь мамины деньги? – спрашивает Брюно.

– Жду хорошую идею, но она не торопится.

Я не хочу, чтобы эти деньги мертвым грузом лежали на счете и смешивались с другими поступлениями. Я должен вычленить их из банальных цифр.

* * *

Чувства живут парами, как тень и свет, одиноких чувств не бывает.

Сейчас моя Печаль готовит еду моей Радости. Моя Ностальгия пригласила мою Веселость на танец, чтобы почтить старое доброе время, но Веселость надеется вскружить ей голову. Вера и Сомнение проводят медовый месяц в пустыне. Доверчивость и Страх под ручку прогуливаются под звездной ночью: если одна подворачивает ногу, другой ее поддерживает. Беззаботность дарит букет Беспокойству, а Отчаяние – если верить сплетням – попросило руки Надежды.

Мы глупим, пытаясь разделить их. Желая сохранить Надежду. Уничтожить Печаль. Посадить в карцер Сомнение.

Но без Сомнения Вера становится сначала нетерпимой, потом жестокой, а в конце концов – убийственной.

Без Грусти Радость так плохо осознает себя, что начинает распадаться.

Надежда без Отчаяния смахивает на глупость.

Не будем желать расторжения их уз, лучше постараемся найти свое место между этими напряженностями.

* * *

«Я тебя люблю».

* * *

Она никогда не говорила мне этих слов – ни громко, ни шепотом. Зачем, если все и так очевидно? В хорошую погоду возглас «Какая сегодня прекрасная погода!» есть не что иное, как сотрясение воздуха.

Я тоже ни разу не произнес эту фразу – это показалось бы мне нелепым. Доказательства любви дороже слов о любви. Оставим фразы лжецам или паникерам.

* * *

Не нужно портить любовь словами. Слова терзают, развращают, вводят в заблуждение, запутывают, преувеличивают, преуменьшают, разрушают, их произносят наивные люди, вульгарные типы, циники, трусишки, хитрецы, лентяи, мошенники и дураки.

Мы с мамой верили, что любовь – это драгоценный цветок, который охраняют почтительным молчанием, боясь, что ненадлежащие слова ранят его.

* * *

Пять недель в тишайшем Монреале, теплом городе с ледяным климатом. За два года Квебек стал заграничной страной, где я провел больше всего времени. Термин «заграничная» не вполне верен, я так привык к Квебеку, что он стал мне «своим».

Квебек являет собой чистый результат человеческого упрямства: строить города на враждебной земле, собирать в единый народ людей, приехавших со всех концов света, говорить на французском в Северной Америке. Чем выбивать на номерных знаках автомобилей фразу «Я помню», лучше бы писали «На нет и суда нет». Квебекцы парадоксальны: железная душа в пуховом анораке. История свидетельствует, что квебекцы агрессивны, упрямы, настойчивы (иногда излишне), а внешне жизнерадостны, приветливы и любезны. Они взращивают в сердцах скупое солнце своей географической широты, а потом делятся с окружающими, улыбаясь им.

У Соединенных Штатов сущность мужская, а у Канады женская. В США жизнь организуется вокруг так называемых мужественных ценностей – агрессивности, искушения жестокостью, любви к власти и победительному империализму. В Канаде в приоритете семейные ценности – собранность, гармония, пацифизм, забота о личностной состоятельности. Литература отлично это иллюстрирует: один из американских нобелевских лауреатов – Эрнест Хемингуэй, в Канаде премию получила Элис Манро.

Сейчас я репетирую здесь «Тайну Кармен» – текст, написанный для Опера Гарнье («Тайна Бизе») и превратившийся в настоящий спектакль благодаря Лорен Пенталь. Она – кладезь ума и энергии и управляет мною с помощью певцов и квебекского пианиста.

Я – не персонаж, а рассказчик, расследующий смерть Бизе: копаюсь в прошлом, размышляю о смысле его произведений, набрасываю портрет эпохи, предлагаю философские выводы.

Мари-Жозе Лор[18], роскошная гаитянская сопрано, с которой я делю сцену, сказала мне сегодня утром:

– Вы влюблены в голубой цвет.

Этот вывод она сделала после того, как две недели приглядывалась к моим рубашкам и костюмам.

Я удивился и покраснел. Меня смутила точность замечания: я непреднамеренно выбираю вещи всех оттенков голубого.

Отвечаю патетично, чтобы скрыть смятение:

– Цвет мистицизма.

Я думаю о чарующем меня голубом цвете фресок и алтарных образов работы итальянских мастеров. Однако инъекция истины подействовала:

«Мой голубой кролик…»

Я слышу нежный мамин голос.

«Мой голубой кролик…»

Так она называла меня только наедине…

Откуда взялся этот образ? Ни от кого другого я его не слышал, не встречал ни в книге, ни в фильме.

«Мой голубой кролик…»

Слова куют людские судьбы. Общеизвестно, что имена и фамилии освещают наши жизни и отбрасывают на них тени. Психоаналитики, работая с пациентами, объясняют им это, романисты долго думают, прежде чем назвать героев, но мы по непонятной причине не замечаем отпечатка, который оставляют поверхностные, брошенные на ходу фразы, похожие на бабочек-однодневок, с легким трепетом рассекающих воздух крылышками.

«Голубой кролик» не наградил меня зубами грызуна, не удлинил уши, но заставил искать в голубом убежище, чувственную поддержку, безопасность.

Сегодня вечером я перебираю одежду в гардеробе гостиничного номера, а она не висит покорно, как полагается тряпкам, а вступает в тайные сношения друг с другом, и я шепчу, обращаясь к маме: «Хороший выбор!»

* * *

Свет сегодня утром несказанный.

Я думаю, что изобретаю свою жизнь, а на самом деле копирую ее с маминой.

В 1967 году она ездила в Канаду на целый месяц, танцевала во время Всемирной выставки в Монреале.

Чем я сейчас занят? Прилетел в Монреаль, чтобы выступить в театре «Новый мир».

Мама показывала французские танцы эпохи барокко. Я представляю французскую музыку эпохи романтизма.

Она вводила новшества, я воспроизвожу.

И меня это восхищает…

* * *

Премьера «Тайны Кармен».

Публике неизвестно, что это мой персональный триумф: два дня назад я покалечился на монреальском тротуаре. Печально знаменитый «черный лед» – замерзшие осадки, сплавленные со льдом, цветом темнее асфальта, – сбил меня с ног. Подвело правое – оперированное – колено.

Я стал носителем редчайшей физиологической характеристики: моя ахиллесова пята расположена в колене.

Измученный болью, практически неходячий, я провел последние репетиции, декламируя текст из инвалидного кресла.

Меня уговаривали отложить премьеру, я отказался – из уважения к публике и товарищам. Противовоспалительные тоже принимать не стал.

Сегодня вечером меня вывезли на кресле из-за кулис, и как только зазвучала музыка, я встал, шагнул на сцену и начал представление. Адреналин воистину творит чудеса – я продержался два часа. В какой-то момент колено хрустнуло, публика вздрогнула, я ухватился за пианино, и все подумали: «Он поскользнулся на ступеньке лестницы, построенной декоратором».

Мы кланялись стоя, потом праздновали успех в актерском общежитии. Ян и Брюно прилетели на премьеру, заболевшая Жизель осталась в Европе. Друзья увидели, как мне плохо, и пришли в ярость, зудели, что я «гроблю здоровье» ради искусства.

– Это доказывает превосходство духа над телом, – защищался я.

– Загубишь тело – не сможешь демонстрировать силу своего духа!

Слышу, слышу твой голос, мамочка!

Появляются друзья, ведомые Денизой и Робером, и я пожинаю плоды собственной бравады.

Забавно, но вид колена, обложенного льдом, вызывает кое у кого скептическую гримаску: они воображают, что я ломаю комедию не на сцене, а сейчас!

* * *

Спектакль имеет успех, колено чувствует себя лучше. Я лежу в номере гостиницы, приговоренный к долгим часам обездвиженности, и вдруг вспоминаю, что близятся мой день рождения и годовщина смерти мамы. Вторая годовщина…

Голова полна обрывков мыслей. Нужно что-то с этим делать.

* * *

Самолет летит над Атлантикой. Я возвращаюсь в Европу. Рейс ночной, пассажиры спят, а я пишу.

Бортпроводницы удивляются:

– Вы совсем не спите, господин Шмитт?

– В самолете – никогда.

Рептильная часть мозга не может смириться с путешествием по воздуху и запрещает мне спать. «Будь бдителен, вдруг что-нибудь случится!»

Другая часть серого вещества возражает: «Этот болван ничего не понимает ни в аэронавтике, ни в механике, ни в информатике и катастрофу не предотвратит!» – но рептильные клетки стоят на своем и будоражат меня.

Спите спокойно, дорогие спутники, я на страже.

* * *

Приземляюсь в Брюсселе, запланировав два срочных дела: навестить Рикленов и сходить на кладбище.

Пора сразиться с фантомами.

* * *

Дом устроился между двумя холмами, в лесистом овраге, по дну которого протекает река. Единственное здание по соседству, старая бумажная фабрика, доживает свой век с выбитыми стеклами и продавленной крышей. Она стала вороньим приютом, вокруг разрослись кусты дикой ежевики. В двадцати метрах от руины застыла водяная мельница, колесо нависает над ручейком, оставшимся от некогда бурного потока.

Таксист высаживает меня у невысоких ворот цвета бычьей крови.

Домик Рикленов похож не на коттедж, а на декорацию коттеджа. На водосточных трубах сидят терракотовые голуби, лаковые бульдоги сторожат крыльцо, в подвесных клетках сидят фарфоровые воробьи, железные мо́били свистят под ветром, на окнах красуются ящики с геранями, вдоль заросшего плющом фасада выставлены глиняные кувшины и жардиньерки – все создает идиллическую буколическую атмосферу.

– Заходи, Эрик, заходи скорее!

Соланж Риклен высунулась в окно, трясет кудряшками и подгоняет меня:

– Ну же, поторопись!

Неужели так заметно, что я торможу?

Рене Риклен открывает низкую дверь, и в воздухе разносится звон колокольчиков.

– Как же мы рады вас видеть!

Он протягивает ко мне руки, я пожимаю сухую ладонь, преподношу старикам коробку шоколадных конфет, купленных в Брюсселе.

– Из самого́ Брюсселя?!

Они в восторге…

Мы обмениваемся любезностями, и меня ведут на экскурсию по тесной хижине, которой хозяева гордятся, как Людовик Четырнадцатый Версалем. Я восторгаюсь тканью виши, подушками в наволочках, вышитых крестиком, мебелью, натертой воском, выцветшими обоями – мне хочется доставить Рикленам удовольствие. Ненужного барахла здесь столько, что я легко импровизирую и завоевываю их доверие. Моя многословность объясняется очень просто: я боюсь предстоящего разговора…

Мы возвращаемся в тесную гостиную, к камину, украшенному букетами сухостоев. Риклены опускаются в кресла и тонут в них. В домашней обстановке, мне кажется, они выглядят намного старше, чем во время нашей последней встречи в Страсбурге. И одежда, и дом стали им велики…

Оба одновременно вскидываются, расстроившись, что забыли предложить гостю напитки.

– Вина? Готов спорить, ты перенял вкусы отца.

– О да, Поль любил выпить!

– Рене припрятал несколько бутылочек с нашей родины, из Эльзаса.

– Поль тоже был оттуда, Соланж. Шмитты жили в Кольмаре.

– Ты ведь будешь белое, да?

Я чувствую, что отказ огорчит Рикленов, и беззастенчиво вру – ссылаюсь на вчерашний «бурный» вечер, хотя вообще не пью.

– Тогда, может, отвар? – спрашивает разочарованная Соланж.

– Мне не хочется вас утруждать…

– Какие глупости! – восклицает старушка. – Мой напиток тебя подкрепит! – Она сама потрясена неожиданно прорезавшимся материнским инстинктом.

Щелкнув суставами, госпожа Риклен бежит на кухню, а Рене встает за пирогом. Муж и жена суетятся, но медленно и осторожно.

– Цейлонский или «Эрл Грей»?

Отвар у Рикленов – то же, что чай.

Я позволяю себе невинную шутку:

– Бергамот.

Соланж заглядывает в гостиную:

– Прости, у меня только цейлонский или «Эрл Грей».

– Тогда «Эрл Грей».

– Ты не пожалеешь, он очень вкусный.

Рене Риклен воспользовался паузой и принес жестяную коробку с фотографиями:

– Мы отобрали их для вас в воскресенье.

Я растроган заботой стариков: оказывается, встреча важна не только для меня, но и для них.

Мы рассматриваем свидетельства прошлого, я вижу молодого отца среди бравых дзюдоистов. Соланж и Рене охотно комментируют, называют фамилии людей, которых я не узнаю по лицам.

Откусываю пирог – о ужас! – соленый, жесткий и вязкий. Тесто липнет к языку.

– Ты, случайно, дрожжи не забыла положить? – вопрошает Рене с комичной гримасой на лице – он не понимает, что проглотил.

Соланж награждает мужа высокомерно-презрительным взглядом:

– В савойское тесто дрожжи не кладут!

– Но пирог вышел плоский как блин…

Старушка взмахивает ресницами и отвечает с вызовом в голосе:

– Я сменила форму, ретроград ты несчастный!

Возразить нечего, и Рене решается откусить еще.

– Слишком тяжелый…

– Тяжелый?! Мой пирог?! Я пеку из лучших продуктов.

– Да, но…

– Сходи к дантисту, милый. Мой пирог очень даже хорош!

Она поворачивается и спрашивает, чуточку агрессивно:

– Разве не так?

Ловушка захлопывается: что бы я сейчас ни ответил, один из стариков обидится. Выбираю третий путь.

– Расскажете мне об отце?

– Да-да, конечно…

Рене и Соланж не скрывают волнения:

– Приятно вспоминать прошлое.

Они переглядываются, и женщина кивает мужу. Он откашливается и начинает:

– У нас мурашки бежали по коже, когда Поль рассказывал нам о тебе. Он очень тобой гордился. Очень.

Соланж вмешивается:

– Он был влюблен!

– В каком смысле?

– Твоему папе не хватало слов, когда он говорил о тебе.

Я так смущен, что опускаю глаза. Старушка всплескивает руками:

– Ты не знал?

– Мне доставались головомойки и нотации.

Рене Риклен сурово хмурится, говорит назидательным тоном, как будто мне десять лет:

– Он вел себя как хороший отец.

Соланж Риклен морщится, попробовав пирог:

– Я, наверное, забыла взбить белки.

– А я что говорил! – восклицает ее муж.

– Замолчи! Не ошибаются только бездельники.

Они снова переглядываются и… закрывают пироговую тему.

Она обращается ко мне:

– Отец тебя боготворил, мой мальчик, но не хотел, чтобы ты это знал!

– Еще как боготворил! – подхватывает старик и вдруг умолкает, не справившись с нервами.

Жена, сердито фыркнув, «перехватывает управление»:

– Он говорил о тебе до…

– До чего?

– До твоего рождения.

– Как это возможно?

– Он прекрасно помнил день, когда…

– Когда что?

– Когда это свершилось.

Соланж облегченно выдыхает. Рене возбужденно кивает.

Я в ужасе: передо мной двое сумасшедших. Хочется сбежать, и я как зомби поднимаюсь со стула.

Они трясутся от волнения. Соланж сердится на мужа:

– Мы сбились, Рене, и он не понимает.

– Еще как понимает.

– Нет.

Соланж цепляется за мою руку. У меня нет сил противиться немой мольбе, и она, облегченно вздохнув, спрашивает:

– Ты родился в марте шестидесятого, так?

– Да.

– То есть был зачат в июле.

– Э-э-э… да… безусловно.

– Конечно в июле, ты же не щенок и не слоненок, значит был зачат в июле пятьдесят девятого. А где? В Боваллоне!

– Согласен.

– Ну так вот, твой отец утверждал, что помнит день, когда они тебя… сделали.

– Что?

– В отпуске, во время сиесты.

Отдышавшийся старик Риклен продолжает рассказ жены:

– Он говорил об этом годы спустя, а впервые поделился в тот же день, прямо в тот же день.

– Как это?

– Твой отец встретился со мной на татами в семь вечера. Поль был красивый мужчина, а тем вечером просто сиял. Я его поддел, а он засмеялся и ответил, что провел потрясающую «сиесту» с твоей матерью и если после этого у них не появится ребенок, значит он ни черта не понимает в жизни.

– Твои родители решили завести второго, – поясняет Соланж, не надеясь на мою сообразительность.

– «Сын или дочь?» – спросил я. «Да какая разница! – ответил Поль. – Но Флоранс у нас уже есть, так что мальчишка будет королевским подарком!»

– И через девять месяцев на свет появился ты! – заключает Соланж.

Я потрясен. Только что рухнуло все, во что я верил десятилетиями. Смотрю в пол и бормочу:

– Вы… вы именно это хотели мне рассказать?

Они дружно кивают:

– Да… Нетривиально, верно?

Они хихикают, довольные произведенным эффектом. Соланж подмигивает Рене:

– Не многие пары знают, когда именно они сделали ребенка.

– А их отпрыски и подавно, – подхватывает он.

– Поль и Жаннин были особенными, им повезло. А нам отвели роль вестников.

Я шепчу бесцветным голосом:

– Спасибо вам…

Соланж сжимает мне руку:

– Родители тебя обожали, ты – дитя любви.

У меня из глаз текут слезы.

* * *

Риклены наградили меня отцом. Моим собственным отцом.

Возможно ли, что стыд есть осколок истины?

Стыд окрашивает все мои мысли.

Я удручен и корю себя за былую неблагодарность. Мои суждения были низкими, я приписывал маме двоедушие, оскорбляя ее честность и бесконечную любовь к мужу. Я подлый, жалкий, недоверчивый, свирепый, тупой урод. Ненавижу себя.

Тот, кто считает испорченным других, демонстрирует собственную порочность.

Стыд – черный свет трезвого ума.

* * *

Я перебираю воспоминания с позиций вновь открывшихся обстоятельств.

Шоры сброшены, факты очевидны, перед мысленным взором проходят неверно интерпретированные сцены.

В тот вечер, за городом, мама рассказала, что обманула мужа после выкинутого им фортеля. Я ждал следующего признания, самого важного, касающегося меня. Как я мог быть так слеп? Мама уточнила: «Я изменила один раз», подчеркнув слова «после твоего рождения», рассказала, что отец ужасно разозлился и, как истинный мачо, помнил эту историю до своего последнего вздоха. Разве такой мужчина потерпел бы хоть малейшее сомнение по поводу сына? Стал бы ревнивец воспитывать отпрыска соперника? Конечно нет! Признаваясь, мама не открывала доступ к другим признаниям, она его захлопывала. Не подвергала сомнению мое происхождение, но выдавала свидетельство принадлежности к роду Шмиттов.

Глупость затуманила мне мозги.

Я как последний глупец решил, что ухватился за краешек правды, услышав шутку отца насчет игр генетики! Он повторял их в ответ на похвалу в мой адрес, чтобы скрыть волнение, защититься тонкой иронией от гордыни, которую считал постыдной. Папа твердил про игры генетики, а думал «плоть от плоти моей», «кровь от крови моей».

Помню, как мама тихонько укорила его: «Перестань, Поль, ты не должен так говорить!» Оскорблялась не грешница, не неверная супруга, а влюбленная женщина, узнававшая в сыне продолжение мужа, которого бесконечно уважала.

* * *

Моя так называемая проницательность породила одни только ошибки. Ум сбился с пути.

Простота – не моя сильная сторона.

* * *

До чего же мы любим свои ошибки и как боимся правды!

Всю жизнь я ждал и не дождался признания. По вполне понятной причине – я надеялся получить подтверждение собственной идиотской выдумки.

* * *

В основе моего стыда лежит унижение: я вовсе не справедливый человек и предрассудков у меня предостаточно.

* * *

Однажды кто-нибудь прочтет эти признания и все узнает. Но я не стыжусь своего стыда: он составляет крошечный осколок оставшейся у меня чести.

* * *

У прошлого лицо настоящего. Когда я воевал с отцом, оно недовольно морщилось, а сегодня улыбается.

Вспоминаю наши с папой хорошие дни: прогулки по лесу Пилата, пикники во мху среди пахнущего торфом верещатника, скалолазание, долгие лыжные походы, ночные споры над картой мира, новое пианино, полученное в подарок в юности.

Идет пересмотр детства.

* * *

Утро субботы.

Я просыпаюсь, мне шестнадцать лет.

Отец сидит рядом, смотрит с нежностью. Давно сидит и ждет моего пробуждения.

Мне становится не по себе, я резко сажусь и спрашиваю:

– Который час?

– Одиннадцать.

– Надо же, а я и не почувствовал.

– Все в порядке, тебе нужно было выспаться.

Я ужасно озадачен, а папа улыбается:

– Вчера все получилось блестяще. Ты меня поразил. Я и не думал, что ты такой способный.

От смущения я жмурюсь. Накануне в театральном клубе лицея играли мою первую пьесу «Грегуар, или Почему горошек зеленый», которую я же и поставил.

Отец не сводит с меня глаз – он поражен и восхищен, он любит своего мальчика.

– Потрясающий парень мой сын!

Это не просто перемирие – начинается новая эра: раз театр производит такой эффект, я буду без ума от театра.

* * *

Одна деталь не позволяет мне утонуть в ненависти: я поклялся обожать отца в течение нескольких ближайших десятилетий и сдержал слово. Несмотря на несходство наших характеров, я хотел отвечать ему уважением и сердечной привязанностью. Нежности и ласки были не по моей части, но корректность я соблюдал.

Результат никто не гарантировал, но я старался.

Это был долг любви, а не порыв чувств.

* * *

Я снова спрашиваю себя: не были ли мои прежние теории упрощением?

Я думал, что принуждаю себя любить отца, однако, когда с ним случился удар и его парализовало, я на год потерял сон, физически ощущая его страдания.

Позже мне захотелось избавиться от сопереживания.

Я преуспел.

* * *

Вспоминаю свои мечты. Я беру отца в отцы, не борюсь с любовью, и внутри медленно распрямляется пружина.

Я не боюсь высвобождения чувств и отпускаю на волю мечты. Куда меня это заведет?

* * *

Такси везет меня на кладбище Сент-Фуа-ле-Лион, где мы два года назад похоронили маму.

Ярко-янтарное солнце, дерзкое, слишком жаркое, дробит дома, мстя природе за насильницу-зиму. На ветках деревьев распускаются цветы, из-под камней лезут одуванчики, шелестит листва, в воздухе порхает пыльца. Весна решительно и бесповоротно завладела городом.

Мы взбираемся по склонам Фурвьера. Я улыбаюсь. К Лиону вернулась изначальная география: на вершине холма меня ждет мама.

Мы проезжаем деревенскую школу, потом детский сад. Загорается красный свет. Ничего не изменилось: из класса выходят дети, одни веселы, другие задумчивы. Ребятишек встречают матери, соседки, старшие сестры. Малыши одеты очень тепло, старшие красуются в стильных обновках. Резкий контрастный свет омывает воспоминания: фасады не изменились, как будто время над ними не властно. Стены пятидесятых годов обветшали, наружная штукатурка почернела, но мне они и в детстве казались древними. Странно… Не осознавай я мои пятьдесят восемь лет, вышел бы из машины и шагнул в прежнюю реальность.

Такси трогается с места. Мы почти добрались, но водитель беспокоится:

– Да что там плетет эта тараторка?!

Навигатор прокладывает маршрут, противоречащий его многолетнему опыту. Он оборачивается ко мне:

– Стрелка указывает направо, а я бы повернул налево. Что думаете?

Я отвечаю не задумываясь:

– Поверим навигатору. Если он ошибается, вернемся назад. У мертвых полно времени.

Таксист пожимает плечами и подчиняется, мы много раз поворачиваем и оказываемся рядом с полем, заросшим дикими травами. Вокруг стоят здания непонятного назначения.

– Странно, вам не кажется? – спрашивает таксист.

– Ваша система убежала на сто лет вперед, вот и указывает единственное место, где еще можно хоронить.

Мне кажется, что навигатор чувствует мое смятение, сочувствует и потому сбивается.

– Ладно, – вздыхает водитель, – попробуем по-моему.

Наконец впереди показывается аллея Альбана Вистеля[19]. Вспоминаю лицо этого героя Сопротивления, автора множества работ, который вручал мне премию Сопротивления за текст, прославляющий победу над нацизмом. Я написал его в шестнадцать лет и онемел, услышав сказанную на ухо фразу: «Вы прирожденный писатель и найдете призвание в сочинительстве».

Сколько воспоминаний! Прошлое как будто решило выстроить почетный караул до ворот кладбища!

Машина останавливается у высокой кованой решетки ограды.

– Высажу вас тут, а сам встану в теньке и подожду. Не торопитесь.

У меня дрожат ноги, по затылку течет холодный пот. Волнуюсь так, словно иду на свидание.

Я медленно поднимаюсь по посыпанной гравием аллее. Сегодня утром на кладбище нет посетителей, могильщики тоже отсутствуют, – видимо, похорон не будет. Это хорошо, мне будет легче.

Ноги сами несут меня к памятнику из серого гранита, отполированному до лакового блеска. На камне золотыми буквами сделана строгая надпись: Поль Шмитт (1928–2012). Жаннин Шмитт, урожденная Тролье (1930–2017).

Я плачу горючими слезами, не зная, о чем они говорят. Но эти слезы важны. Необходимы. Они – это я.

Нет, мама никогда меня не обманывала: мой отец был моим отцом и они вечно будут лежать рядом. Тем лучше.

«Пойдем со мной на кладбище повидаться с отцом!» Мама много раз просила меня составить ей компанию – я ни разу не согласился.

«Пойдем со мной на кладбище повидаться с отцом!»

И вот я здесь. Она победила.

Мама делает мне подарок и после смерти: возвращает отца, моего отца, любовь моего отца, любовь к моему отцу. Я наконец смотрю на этого отца с нежностью, мамиными, пусть и закрытыми глазами.

Какая пертурбация! Сегодня я стою у могилы родителей и мысленно обращаюсь к ним обоим.

Отплакав, поднимаю голову и оглядываюсь вокруг. Кладбище лепится к склону, главенствует в пейзаже и являет глазу изумительную панораму. Мама и для потусторонней жизни выбрала вид с высоты птичьего полета. Все в ее жизни было связано, начиная с квартиры детства «над Лионом» до кладбища на высокой точке. Мама выбирала ликующие места, которые не только не подавляли, но превращали мир в театр. Мама играла свою жизнь (нашу тоже) и сообщала ей гармонию, она была из тех многочисленных и никому не известных людей, не притягивающих свет, а творящих его.

Причина слез становится понятней… Они – свидетельство несчастливости человека, потерявшего двух дорогих сердцу существ, и его везучести, ведь он живет, размышляя о том, что получил от них. Меланхолия и благодарность сливаются воедино.

Надо мной, на гребне холма, хрипло лают сидящие на привязи псы. Это раздражает, но я сразу вспоминаю, что мертвые лишены слуха.

И все-таки, и все-таки… Я ведь разговариваю с родителями! Я понимаю, что смешон, но продолжаю, пока недержание речи не заканчивается правильным словом:

– Спасибо.

Подает голос мой телефон. Я читаю сообщение: «Люблю тебя».

Весточка от любви всей моей жизни. Случайность? Судьба?

Отвечаю: «Я тоже тебя люблю…» – хотя много месяцев не мог ни произнести, ни написать хоть одно нежное слово.

Блестки слюды сверкают на солнце. Родители сообщают из Запределья: «Живи в этих объятиях…»

Я повторяю:

– Спасибо.

Бросаю взгляд на соседние могилы и вздрагиваю, услышав насмешливый голос отца:

– Заметил, какие у нас соседи?

Ну и ну! С одной стороны – господин Коннар, с другой – господин Вольяж![20]

Узнаю папин юмор и хохочу с ним хором.

Мне пора, но я не могу: стоит сделать шаг – и на глаза снова наворачиваются слезы, приходится возвращаться.

Я возвращаюсь, возвращаюсь, возвращаюсь. Говорю с родителями. Признаюсь, что для меня великая честь и удача быть их сыном. Я горжусь этим «званием». Спасибо.

Я наконец отрываюсь от могилы и иду вниз, к воротам.

Подходит к концу двухлетнее путешествие: я воспринимал его как блуждание, а оно было дорогой.

* * *

Сегодня утром я украсил цветами могилу родителей.

От вашего любящего сына…

* * *

Пикник у покойников?

Я еще в юности перестал отмечать День Всех Святых, этот ноябрьский день, когда живые чистят и украшают могилы любимых усопших. Я считал посещение кладбища бессмысленным занятием, в крайнем случае – визитом к самому себе. Я был молодым снобом и находил соблюдение милого сердцам сограждан обычая слепым обезьянничаньем, эгоцентричной услужливостью, хризантемой взамен нарцисса.

Признаю, что ошибался.

Проход по кладбищенским аллеям потряс меня. Я осознаю двусмысленность сцены: мои родители – не реальные люди, я говорил с существами, которые, скорее всего, меня не слышат. Эта двойственность свойственна и мне: я и хочу, и не хочу, чтобы они находились тут, ведь если они здесь, им пришлось долго ждать меня: маме – два года, отцу – семь. Придя на могилу, я не встретил родителей, но они обрели такую… плотность, что ход моих мыслей сместился. Отсутствие-присутствие мамы и папы потрясло меня, взбодрило, успокоило и отправило в дорогу.

Что есть встреча? Нечто разделяющее до и после. У меня все-таки состоялась встреча над гранитным памятником.

* * *

Я встречаюсь с сестрой и ее семейством перед премьерой «Мадам Пылинска и тайна Шопена» в лионском пригороде Калюир. Флоранс прекрасно выглядит, настроение у нее отличное, чему я страшно рад. Хорошо, что мы горюем и радуемся синхронно. Брат и сестра и в жизни, и в смерти.

Возможно ли, что на траур и впрямь уходит два года? Не больше и не меньше? Я всегда высмеивал это утверждение, а теперь вижу – по себе и Флоранс, – насколько оно справедливо.

Решительно, каждый индивидуум претендует на «особость» и отказывается понимать свою общность со всем человечеством.

* * *

Нет ничего тривиальнее мысли о собственной уникальности.

* * *

– Что будешь делать с мамиными деньгами? – спрашивает Брюно.

И я впервые поправляю:

– Они и папины тоже.

* * *

Дорога траура делает крутой вираж, когда радость сменяет печаль: мы радуемся жизни существа, вместо того чтобы убиваться над его судьбой.

* * *

У меня есть обязанность перед мамой: я пообещал ей, что буду счастливым человеком, и попытался вернуть радость. Увы, ум не властен над сердцем, поэтому получалось плохо. Но мало-помалу раненая, соскучившаяся, изболевшаяся радость начала выздоравливать, набираясь сил у жизни.

Траур сложно пережить, потому что он выбирает два независимых друг от друга пути, время для решения и время чувств.

Нельзя одномоментно захотеть стать счастливым и быть им.

Но и стать, не захотев, невозможно.

Время решения предшествует и вдохновляет время чувств.

* * *

Счастье подобно прощению: чтобы дать жизнь тому и другому, нужно о них возвестить.

* * *

Она двадцать лет нежно меня будила. Гладила рукой по спине и напевно произносила:

– Вставай, Эрик. Пора.

Я притворялся спящим, чтобы продлить ритуал. Каждое утро я вдыхал ее аромат, наслаждался долготерпеливой нежностью.

Когда я наконец поворачивался на другой бок, лицом к ней, она спрашивала тихим голосом:

– Ну как, хорошие были сны?

– Да, мама, сейчас расскажу.

Первым самым важным для меня делом на этой земле было подарить маме сочиненную мной историю.

Вот так и делают писателей…

* * *

Между прочим, мой отец тоже поучаствовал в создании писателя, когда после премьеры «Грегуара…» дождался моего пробуждения и сказал, что я могу добиться мира и завоевать его восхищение, сочиняя пьесы.

Судьба и плоть достались мне от родителей.

Мне снились папа и мама. Они продавали наш дом в Экюлли, чтобы поселиться в огромном шатре на берегу озера, бежевом, роскошно задрапированном. В таких живут султаны и вожди берберских племен. Нам с сестрой этот полотняный павильон казался верхом великолепия, но ветер опасно раздувал его паруса, и мы беспокоились – а вдруг разыграется буря?

Кроме всего прочего, шатер опирался на отвесную скалу, и, начнись даже мелкий дождичек, вода неизбежно полилась бы внутрь, а если случится ураган, оползень унесет наше жилище в озеро.

Я чувствовал, что родители тоже тревожатся, но скрывают от нас свой страх. Им было под шестьдесят, моему спортивному отцу и тонкой, породистой, элегантной матери, но они излучали свет.

Мы с Флоранс мобилизовали волейбольную команду, и молодые атлеты закрепили шатер на деревянной эстраде, стоявшей на сваях. Ни порывы ветра, ни ливни не сорвут его с места.

Родители улыбались, спокойные, просветленные, им очень нравился новый образ жизни.

Я просыпаюсь и чувствую безбрежное счастье, потому что увидел их обоих и узнал, что они вместе, влюбленные, неподражаемые. Маме и папе из сна столько же лет, сколько нам с Фло сегодня.

В чем смысл этого виде́ния?

Думаю, я вообразил место, где счастливо покоятся мои родители, этакую воздушную могилу на склоне холма, куда залетает в гости ветер, могилу, где веет вольный дух.

Дай Бог, чтобы все так и было.

* * *

Венгрия.

Я сижу на террасе гостиницы и смотрю на Дунай, плавно и величественно текущий под мостами. Я гляжу на него с изумлением, а он посмеивается над моим восторгом, гордый, спесивый Дунай, избранник самых блистательных городов, колосс, орошающий земли десяти стран, водное божество, текущее с запада на восток. Дунаю плевать, что говорят о нем люди, совсем не голубому Дунаю, впадающему в Черное море, которое совсем не черное.

Сегодня мой день рождения, 28 марта. Я предупредил близких, что не хочу праздника: этот день напоминает мне о смерти мамы. Сотрудники посольств Франции и Бельгии отнеслись с пониманием и были так любезны, что спрятали именинный пирог, который столь же любезно заказали.

Я надеюсь прожить этот день без особых потрав. Сосредоточусь, пожалуй, на культурной катастрофе, которой управляет президент Виктор Орбан[21], урезая дотации театрам, портя жизнь издателям и книготорговцам, держа на голодном пайке хореографов-фольклористов.

Приходит сообщение от Майи. Она свободная и цельная натура и наплевала на мой запрет. Ее послание дышит любовью, а одна фраза приоткрывает дверь внутри меня: «Как и каждый год, этот день – твой и твоей мамы. Лучший день вашей жизни. День, когда вы узнали друг друга и больше не расставались, пока судьба не разлучила вас».

Я за секунду примирился со своим днем рождения. Он символизирует не ее уход, а нашу встречу, и отныне я буду праздновать его каждый год.

* * *

Сестра прислала мне фотографию: она, Ален и близнецы позируют на балконе альпийского шале. Их собственного шале! Мамины деньги помогли осуществиться мечте. Ура, все ликуют!

Я радуюсь за Фло и грызу себя: твоя очередь, давай придумывай, на что потратишь свою долю!

* * *

Я нашел воспоминанию правильное место в моей жизни: оно обогащает реальность, не заставляя ее блекнуть, уплотняет, а не стирает.

Мамины воспоминания добавляют параграфы к книге моего существования, а не обедняют ее.

* * *

Счастье – не дитя, оно вдовеет. Счастье жило, желало, любило, наслаждалось, плакало, терпело поражения, сожалело, надеялось, отчаивалось. Счастью ведомы цена людей, хрупкость жизни, роскошная привилегия быть живым, опьянение жизнью, эмоциями, оно присоединяется к миру и познает его красоту.

Истинное счастье не прячет свою зрелость, его лицо украшают тысячи морщин и сотни шрамов. Счастливым может быть только экс-несчастливый человек.

* * *

Этой ночью я снова вижу сон.

Мне больше девяноста лет, почти сто. Непонятно, дома я или в больничной палате, сознание мое хрупко. Я путаю часы, обстановку, бодрствование и сон. Я потерял собак, друзей, любимых… и собираюсь покинуть тех, кто моложе меня.

Кто-то нежно гладит меня по спине. Я поворачиваюсь, упираюсь затылком в подушку. Та же рука гладит мой лоб и щеки. Чье-то лицо склоняется надо мной, излучая нежность и свет.

– Ну как, хорошие были сны?

– Да, мама, сейчас расскажу.

* * *

Она шепчет, поет, чарует под моими пальцами. Бормочущая, шелестящая, она топает, раздувается, взрывается, потом успокаивается – яркая, золотистая, производящая мелодии, которые летят вдоль книг, сливаются в букет и устремляются вверх по широкой лестнице, неся тепло всему дому.

Мама здесь, у меня под пальцами. Я прикасаюсь к ней, она отвечает.

Я много месяцев искал способ сделать абстрактное ощутимым и наконец придумал, на что потратить мамины деньги.

До конца моей жизни маминым воплощением на земле будет концертный рояль. Николя Стави «представил» меня нескольким самым породистым парижским роялям, и я с первого взгляда влюбился в этот «Стейнвей». Правильнее будет сказать – с первого звука! Дитя ремесленника, этот «боевой конь» играл со многими симфоническими оркестрами, отзывался рукам самых выдающихся музыкантов, великих солистов, а теперь будет только моим. Я предоставляю заслуженному инструменту тихую жизнь на пенсии.

Мама здесь, под моими пальцами, говорит голосами Баха, Моцарта, Шопена, Форе, Дебюсси.

«Нет, ты не бросишь заниматься музыкой!» Однажды вечером мама решительно воспротивилась моей просьбе. В девять лет я очень захотел учиться играть на фортепиано, но к одиннадцати перестал прогрессировать и, непривычный к «сопротивлению материала», обозлился, невзлюбил преподавательницу, перестал работать – что только усугубило положение – и потребовал разрешения бросить бессмысленную пытку. На сей раз мама употребила власть и заявила: «Ты продолжишь заниматься!» Несколько месяцев спустя я преодолел трудности, собственное упрямство, и игра стала доставлять мне удовольствие. Я потом много раз мысленно благодарил маму, ведь пианино не только дает доступ к любой музыке, оно мой конфидент и психотерапевт.

Мама здесь, под моими пальцами, – сверкающая, чувственная, родная.

«Ты не бросишь заниматься музыкой». И не перестанешь любить красоту, дорожить искусством и всем, что возвышает, утешает, воспитывает и славит радость жизни.

Мертвые – это живые, которые нас сотворили. Их жизнь в ином мире зависит только от нас.

Мама умерла, но она не смертная женщина. Мама живет во мне, она – лучшая часть меня, мое божественное вдохновение. Радость жизни вернулась.

Сегодня утром мама жива и радует меня не в последний раз.

Примечания

1

TGV – французская сеть скоростных электропоездов. Первая линия была открыта в 1981 г. между Парижем и Лионом.

2

Имеется в виду Фурвьер – холм, возвышающийся с запада над центром Лиона. Так же называется центральный квартал, расположенный на этом холме.

3

Виржини Депант (р. 1969) – французская писательница, переводчица, поэт-песенник и кинорежиссер. С 5 января 2016 г. по 6 января 2020 г. – член Гонкуровской академии.

4

Филипп Клодель (р. 1962) – французский писатель и кинорежиссер.

5

Поль Констан (р. 1944) – французская писательница, доктор филологических наук, специалист по литературе XVIII века. Основала в Экс-ан-Провансе Центр писателей Юга. Кроме Гонкуровской премии, она дважды лауреат «Гран-при» Французской академии, лауреат премии имени Валери Ларбо и премии Международной амнистии.

6

Тахар Бен Джеллун (р. 1944) – марокканский романист, поэт и эссеист. Публикует стихи, прозу, после защиты докторской диссертации издает труды по психиатрии и социальной психологии, активно работает как журналист, занимается вопросами переселенцев и эмигрантов. Сейчас живет в Париже, пишет на французском языке.

7

Экс-ле-Бен – термальный курорт, расположен в департаменте Савойя, Франция, на берегу озера Бурже. Сюда издавна приезжают люди, желающие поправить свое здоровье с помощью целительной воды из волшебных источников.

8

Дидье Декуэн (р. 1945) – французский сценарист и писатель, удостоенный Гонкуровской премии в 1977 г.

9

Цит. по: Шмитт Э.-Э. Месть и прощение. СПб., 2018. Перевод Р. Генкиной.

10

Тайком (ит.).

11

Карин Дейе – меццо-сопрано, одна из самых востребованных певиц Франции, победительница многих вокальных конкурсов.

12

Николя Стави – французский пианист, вместе с Карин Дейе участвовал в постановке пьесы Шмитта «Тайна Бизе».

13

Театр «Селестен» – один из старейших театров французской драмы и комедии. Название свое он получил от ордена селестинцев, монастырь которого располагался на этом месте до постройки театра.

14

Минос – один из трех сыновей Зевса и Европы, усыновленный царем Астерием. Правил на Крите. Дал критянам законы.

15

Пасифая – дочь бога Гелиоса, жена Миноса и мать чудовищного Минотавра.

16

С 2016 г. писатель вошел в комитет, присуждающий Гонкуровскую премию за лучший роман. Отбор лучших романов, вышедших в текущем году, осуществляется в три тура, и к сентябрю жюри формирует длинный список, а в ноябре объявляют победителей.

17

Эколь Нормаль – одна из наиболее престижных высших школ Франции.

18

Мари-Жозе Лор – пианистка, скрипачка, сопрано Канадской оперы. Мари-Жозе родилась на Гаити в 1970 г. В возрасте пяти лет ее усыновила и увезла в город Леви канадская пара из провинции Квебек. Через два года она уже училась музыке. Петь Мари-Жозе начала в 1992 г. как меццо-сопрано, профессионально дебютировала в 2003 г. в Опере Квебека в роли молодой рабыни Лиу в опере «Турандот» Дж. Пуччини. Композитор стал ее счастливым билетом – Мари-Жозе обрела широкую известность, исполнив в 2006 г. главную партию в его опере «Сестра Анжелика». Первый альбом был выпущен в 2011 г. и сразу стал бестселлером.

19

Огюст Вистель, известный как Альбан Вистель (1905–1994) – французский издатель комиксов, писатель, историк, активный участник движения Сопротивления и кампании освобождения Франции.

20

Игра слов: Connard по-французски – придурок, Volage – ветреник.

21

Виктор Орбан (р. 1963) – премьер-министр Венгрии с 1998 по 2002 г. и с 2010 г. лидер партии «Фидес».

Content

Эрик-Эмманюэль Шмитт
Дневник утраченной любви

Примечания