Алена Солнцева

Жизнь и приключения Сергея Сельянова и его киностудии «СТВ», рассказанные им самим

© 2018 Алена Солнцева

© 2018 Мастерская «Сеанс»

Глава первая. 1955–1975: Родители. Кинолюбительство

Отец

Когда Сергей Сельянов был маленьким, мама рассказала ему, что через полгода после его рождения – в городе Олонец, на берегу Ладожского озера, где был военный аэродром, – отца, тогда военного летчика, перевели в Африканду, поселок Мурманской области, и все за ним переехали. Мальчик с надеждой спросил: «Папа меня в истребителе перевез?» Мать не смогла не подтвердить. Это так понравилось Сергею, что он «напитался гордостью».

Сельянов говорит, что с тех пор уверен: какая-то важная часть его внутреннего мира была сформирована именно этим ощущением:

«Вспомнив об этом случае лет в 17, я понял, что мама меня тогда обманула. Никто не разрешил бы везти полугодовалого ребенка в истребителе… Но, вопреки фактам, я все равно продолжал считать, что в детстве отец возил меня на истребителе… И я до сих пор эти крылья ощущаю, как будто то, чего не было, повлияло на мою жизнь сильнее того, что было… Порой воображение оказывает большее воздействие, чем реальность. Сны, мечтания, фантазии, мифы влияют на человека сильнее, чем явь, – и это тоже опыт, он не бросовый; он может быть позитивным, или страшным, или загадочным, но он формирует мир. Я расправил крылья после маминых слов и долго жил с этим ощущением. Похоже, что и до сих пор живу».

Михаил Андреевич Сельянов, высокий, широкий в кости мужчина, в прошлом имел героическую профессию летчика-истребителя. Из родной деревни под Тулой он ушел лет в 16. Это случилось в 1929-1930-м – время «сплошной коллективизации», «ликвидации кулачества как класса» и разорения деревни. От наступавшего голода крестьяне, особенно молодые, массово бежали в города – там требовались рабочие руки. Михаил пошел учиться в ФЗУ на револьверщика: ему понравилось название, решил, что профессия как-то связана с оружием, но оказалось – просто токарь.

Мечтал стать военным, лучше всего – летчиком. В начале 1930-х годов повсюду создавались аэроклубы, где молодежь наскоро обучали летному искусству. Старший брат поступил в Одесскую школу высшего пилотажа и воздушного боя; там же захотел учиться и младший. В семье сохранилось предание о проблемах со здоровьем, выявленных медицинской комиссией, но тогда настойчивые молодые люди в конце концов, как правило, разрешение получали. С 1932 года 18-летний Михаил Сельянов служит в Красной армии. В 1941 году он уже летчик-истребитель в звании лейтенанта.

В Великую Отечественную вступил профессиональным военным 26 лет от роду и прошел ее от начала и до конца. В наградном листе к ордену Красного знамени (от 2 октября 1942 года) сообщается, что Михаил Андреевич Сельянов, 1914 года рождения, кандидат в члены ВКП(б), находится в действующей армии с 22 июня 1941 года (т. е. с первого дня войны), в августе 1941 года на Юго-Западном фронте сбил в групповых боях три самолета противника, под Москвой на Калининском фронте при его участии уничтожены еще три самолета, а 23 августа 1942 года под Сталинградом он «в групповом бою против 35 бомбардировщиков лично сбил два самолета».

Там же отмечено, что дважды он был ранен, и оба раза в августе – в тех самых боях 1941-го и 1942-го – но, к счастью, не слишком серьезно, быстро вернулся в строй. В графе «домашний адрес» ничего не указано, не было у лейтенанта Сельянова тогда адреса.

В этих бумагах Сельянов значится командиром звена «Харрикейн» 102-й истребительной авиационной дивизии ПВО, – из этого следует, что летал он на английских самолетах, первых машинах союзников, которые оказались в СССР в самом начале войны. Эти летательные аппараты были не очень хорошими, они заметно уступали немецким «Мессершмиттам», что отозвалось под Сталинградом, куда немцы согнали свою лучшую технику. Однако благодаря мастерству пилотов «Харрикейны» служили достаточно результативно. В июле, августе и сентябре 1942 года летчики дивизии совершили более десяти тысяч вылетов, провели 376 одиночных и групповых воздушных боев и сбили 318 фашистских самолетов.

В мае 1943 года Сельянов – уже старший лейтенант, заместитель командира эскадрильи, и его снова представляют к ордену Красного Знамени, на этот раз за противовоздушную оборону Москвы.

В августе 1944-го Сельянов все еще в Москве, и в наградном листе к Ордену Отечественной войны Первой степени командование так описывает его достижения: «Имеет 256 вылетов прикрытия, десять штурмовок войск противника, 20 самовылетов сопровождения особо важных самолетов, лично сбил два самолета и девять в группе. Боевой опыт отлично передает подчиненному летному составу…»

Войну он закончил в звании капитана, и в «описании подвига» (так официально именовалась графа) в представлении ко второму Ордену Отечественной войны Первой степени к прочим заслугам добавлена характеристика: «Отличный волевой командир». Свой орден Сельянов получил 1 мая 1945 года.

А вот старший брат его погиб.

В отличие от нынешнего обычая, военное прошлое для Сельянова-старшего вовсе не являлось предметом гордости. Сергей вспоминает, что когда семья переезжала из Петрозаводска в Волгоград, отец, который уже был в отставке, не стал забирать остатки военной амуниции, старые фуражки и прочие, очень ценные, по мнению десятилетнего мальчишки, предметы, чем немало поразил сына.

И про войну отец не рассказывал.

«Все, что я об этом знаю, я либо подслушал, либо мама говорила, – рассказывает Сергей Сельянов. – Когда я как-то раз уж слишком к отцу пристал с горящими глазами – мальчик ведь, хотелось узнать, как там было, – он мне ответил кратко: „Страшное это дело“. И мне больше ничего было не надо, я сразу понял, что за этим большая правда. Я совершенно сознательно не хочу знать лишнего – есть корневые вещи, вывод сделан, а интересоваться подробностями из любопытства… я не любопытен».

(Стоит отметить, что это характерная позиция для Сергея Сельянова: ему нравится сдержанность в оценке важных вещей – возможно, как знак настоящего «мужского» поведения, не предполагающего разжевывания там, где сразу чувствуется «большая правда».)

Отец перестал быть военным, когда Сергею исполнилось пять. В 1960 году Хрущев принял решение о сокращении армии, и более миллиона человек разом оказались принудительно демобилизованы. Михаил Андреевич попал в их число. К этому времени он был подполковником, но карьерный рост остановило отсутствие высшего образования, он так и не собрался поступить в Академию. Материально семья не сильно пострадала – хватило выслуги лет для получения пенсии в 200 рублей, что по тем временам считалось очень прилично. Но оказаться в 45 лет перед необходимостью в корне менять жизнь – конечно, трудно. Хрущева он и его коллеги, чувствуя себя обиженными, с тех пор невзлюбили.

Привычка к военной службе и жизни по приказу не способствует развитию бытовых навыков, умению ориентироваться в гражданской среде. Именно житейской неопытностью Сергей объясняет то, что, выбирая место для проживания после демобилизации, родители упустили возможность вернуться в Москву, где была прописана мама до замужества. Пока обсуждали, куда ехать, опция, позволяющая восстановить утраченную привилегию столичного жителя, просто закрылась – действовала она ограниченное время. В результате семья осела в Петрозаводске, на последнем месте службы отца. Он сделал попытку остаться в авиации, хотя бы авиадиспетчером, ходил на курсы, но не получилось, не та уже скорость реакции. Пошел работать снабженцем. Военных на эти должности брали охотно, считалось, что военные – аккуратные, привычные к дисциплине, ответственные. «Навыков по хозяйственной части у него никаких не было, – вспоминает Сергей, – работа отцу не нравилась, выбивать, выпрашивать он не любил, но другого занятия не нашлось». Трудоустройство для демобилизованных военных тогда было большой проблемой. А содержать приходилось двоих детей, жену, которая работала, как и все офицерские жены, от случая к случаю, в зависимости от условий в гарнизоне, и еще помогать матери, в складчину с оставшимися в живых после войны братом и двумя сестрами.

По натуре был Михаил Андреевич человеком сдержанным, не слишком общительным, выпивал как все – по праздникам, на Первое мая и Седьмое ноября, в отпуск ездил на родину жены в Подмосковье, иногда ходил в оперетту, дома смотрел по телевизору хоккей, фигурное катание и «Голубой огонек». После отставки с теми сослуживцами, что избежали увольнения, отношения не складывались, а те, кого тоже сократили, в основном разъехались. В конце концов уехали из Петрозаводска и родители Сергея – сначала в Волгоград, и, судя по воспоминаниям, это было не очень понятное решение, объяснить которое они так и не смогли ни себе, ни детям. Потом обосновались в Туле, что логично – все-таки родина отца, хотя к тому времени в деревне Хомяково под Тулой уже никого не осталось.

Мать

Мария Георгиевна Сельянова (в девичестве Маша Васильева) была моложе мужа на семь лет, она родилась в 1921 году. Выросла тоже в деревне, в большой семье. Отец ее, Егор Васильев, воевал в Первую мировую, имел три Георгиевских креста. Окончив школу, Мария уехала в Москву, где уже жили две старшие сестры, поступила на завод, была комсомольским секретарем. Когда началась война, в цех поступила разнарядка: требовалось отправить комсомольцев в партизанский отряд, который создавался НКВД при штабе Западного фронта, в знаменитую «воинскую часть № 9903» – оперативный диверсионный пункт, который возглавлял Артур Спрогис. Нужного количества комсомольцев в цехе не было и близко, и 20-летняя Маша отправилась туда сама. В ее группе собралось около 30 девушек, которых наскоро обучали снайперскому делу.

Известно, что обучение молодых партизан было весьма поверхностным, опытных диверсантов из них и не пытались сделать, хотя героического задора и жертвенности было много. Уже после войны подсчитали, что из двух тысяч молодых москвичей и москвичек, добровольно поступивших на службу в в./ч. 9903 в сентябре-декабре 1941 года, за первую военную зиму во вражеских тылах погибли и пропали без вести около 500 человек, т. е. каждый четвертый.

Лео Арнштам, автор фильма «Зоя» про Зою Космодемьянскую, тоже входившую в этот большой отряд, рассказывал, что «цвет московской молодежи» угробили без всякого смысла и пользы: там, куда забрасывали группы, в одну из которых входила Зоя, – 100 км от Москвы – условий для партизанской войны не было никаких, они были обречены. Но никто и не собирался использовать комсомольцев как военную силу, идея была в том, чтобы их гибель «оказала мобилизующее действие на бойцов армии».

Марии повезло. Когда после нескольких недель обучения их уже отправляли на боевые позиции, майор Спрогис почему-то обратил на нее внимание и спросил: «Боишься?» – «Боюсь», – честно ответила она, на что он неожиданно приказал: «Возвращайся в Москву». Она и уехала. Потом узнала, что из тех 30 девушек, что утром вышли на задание, вечером обратно не вернулся никто. Когда Сергей Сельянов про это рассказывал, честное слово, в его глазах появились слезы.

О том, как именно родители встретились, как поженились, Сергей не знает. Говорит, что давно хотел сесть со старшей сестрой Татьяной, которая живет с мужем в Болгарии, и расспросить у нее про семейную историю, которую та знает лучше. Но у родителей подробно рассказывать о личных отношениях, обсуждать детали, принято не было. «Хотя мама была открытый человек, – вспоминает Сельянов, – но про себя – нет, не рассказывала. Мы – крестьянская семья, корни крестьянские, это мне, кстати, помогает. Одна из типичных вещей – личное не обсуждается».

Известно только, что познакомились родители Сельянова во время войны, когда Михаил Андреевич служил под Москвой. Татьяна родилась в феврале 1946 года. С тех пор семья меняла места жительства так часто, что Тане довелось поучиться в 14 школах. Впрочем, для военных это было обычным делом: постоянные переезды, военные городки, кочевой быт.

Воспитывали детей в семье просто. Таню мать ругала, если маленький Сережа, которого ей отдавали под надзор, вел себя плохо – за то, что не уследила. Сережа, подрастая, хлопот семье не доставлял, хотя вел вполне обычную для того времени дворовую жизнь. Моральные принципы, принятые в семье, действовали на него подспудно. Например, лет в 15 ходил он играть в карты в дом к другу. Играли в «секу», игра азартная, необходимостью блефовать немного похожая на покер, поэтому сидели долго, до ночи, очень увлекаясь. Мама друга, работавшая буфетчицей в кинотеатре «Родина», выставляла перед мальчишками на стол початую бутылку коньяка, унесенную с работы. Коньяк они, конечно, пили понемногу, по рюмке, однако Сергей внутренне такое поведение матери не одобрял. Не потому, что не пил, – перед танцами, в своей компании, выпить водки тогда считалось нормальным, но казалось неправильным поощрение выпивки со стороны родителей. Хотя он понимал, что женщина это делает от души, по доброте и симпатии.

Обсуждать поведение и поступки детей в семье Сельяновых тоже не было принято, само собой подразумевалось, что можно, а что нельзя, детали же и личные особенности не интересовали. Характерно, например, что дни рождения в доме не отмечали, даже детские: «Родители скажут: „С днем рождения, Сережка, тебя“, ну и все. Никаких подарков не было, мы же крестьяне, это все блажь, с этой точки зрения».

Свое крестьянское происхождение выросший в городе и никогда не работавший на земле Сергей Сельянов часто отмечает. Именно оно обусловливает тот стиль поведения, который он считает правильным: простой, сдержанный, без рефлексии и самокопания, но с интуитивным пониманием основных ценностей. И привычка к этому, конечно, идет от семьи.

Родина

В официальных сведениях местом рождения Сергея Сельянова указан город Олонец Карельской АССР, но поскольку он там провел лишь первые полгода, естественно, ничего не помнит. Съездил туда в свой 55-й день рождения – просто сел в машину в Питере и поехал. Местный краевед провел экскурсию, показал больницу, где Сельянов родился: выкрашеное в синий цвет аккуратное здание, где ничего не изменилось с тех пор, как в августе 1955 года Мария Георгиевна Сельянова вошла туда одна, а вышла спустя несколько дней вместе с сыном.

Городок Сергею понравился: «хорошее место, с суровой красотой».

Но настоящей родиной он считает деревню Луковню Подольского района Московской области. Там жили его дедушка и бабушка по материнской линии, там он в детстве проводил летние месяцы, и, как он говорит, «все самое главное со мной происходило там».

В Луковне сохранился небольшой деревенский дом. Мать Сельянова была младшей из пяти сестер, а он – поздним ребенком, поэтому не только двоюродные братья и сестры, но и племянники оказались сильно старше его.

Первое воспоминание Сельянова связано с Луковней: «Когда бабушка умерла, мне было два года, помню, или мне кажется, что я помню, что в избе стоял гроб, но я его не видел, мне его загораживали спины взрослых, а я лежал на кровати и страшно орал из-за того, что меня не возьмут на кладбище. Не уверен, что знал слово „кладбище“, но понимал, что меня куда-то не берут, и это было обидно. Мне, во всяком случае, кажется, что я это действительно помню. Откуда бы это взялось?»

В два года ребенок словами не думает, но картинка (что-то происходит за спинами взрослых, там, куда ему нет доступа) и эмоция (ощущение оставленности, на которое ребенок реагирует громким криком) – вполне реальны. Интерпретация приходит позже, но если искать ключ к личности, то этот момент нужно запомнить.

Деревенским хозяйством дом оставался до смерти деда Егора – он умер, когда Сереже было лет пять. Остались воспоминания о курах, овечках, их мягких губах, которыми они брали за ладонь с протянутым хлебом. Но к тому времени, когда наступил сознательный детский возраст, Луковня уже была дачным местом, в деревне из 20 домов только в нескольких постоянно жили одинокие бабки. Оживала деревня летом.

Для мальчишки, который часто менял место жительства, был важен неизменный уклад Луковни. «Лето всегда начиналось с дороги: сначала ехали в Москву, поездом или самолетом, потом автобус: и три с половиной километра пешком по лесной дороге, это целое путешествие, я это очень любил – или, неправильное слово, это была важная часть жизни… прямо важный такой элемент…»

В деревне летом жили московские тетки – всегда тетя Надя, порой тетя Тоня, с ними оставляли Сережу, когда родители уезжали куда-нибудь в отпуск. Уклад жизни обычный: утром встал, поел, убежал с друзьями в лес, на речку Пахру, просто «гулять», играть в штандер или вышибалы, так до обеда, а после снова рыбалка, грибы, ягоды, велосипед. Из хозяйственных обязательств раннего детства – поход в Дубровицы за хлебом. Тогда, после неурожая 1963 года, несколько лет подряд во многих местах хлеб выдавали по норме: сколько-то буханок в одни руки, количество рук становилось принципиально важно, а возраст не имел значения, брали с собой всех, кого могли. Идти по лесной дороге туда и обратно было приятно, а ждать на солнцепеке открытия склада в очереди из теток – скучно и утомительно. Наконец ворота открывали, хлеб выдавали, и можно было отправляться обратно.

Скудная и непритязательная эта летняя каникулярная жизнь, с ее цинковыми корытами и эмалированными бидонами, посылками с тушенкой-сгущенкой, отправленными из города самим себе, с отсутствием необычных и новых впечатлений, для поколения, выросшего в 1960-1970-е годы, была на самом деле невероятно счастливой. Трудно объяснить, что именно казалось тогда таким привлекательным в самых простых занятиях – купании в речке, ловле рыбы, разговорах, играх со сверстниками. Возможно, сам воздух ослабившего хватку времени, в котором еще было близко воспоминание о войне, о страшном напряжении и о страхе, который уже отпустил, сильно действовал на взрослых, и это охватившее их, выживших после войны, голода, репрессий, чувство спокойного счастья передавалось детям, просто наслаждавшимся полной летней свободой. 1960-е годы для многих, даже для тех, кто не осознавал никаких глобальных перемен, были наполнены надеждой, при всех немалых тогда проблемах. Это чувство не связано напрямую с «оттепелью» в политике, просто людям наконец, стало на бытовом уровне жить легче, сытнее, но в то же время сохранялось и романтическое движение вперед, от будущего ждали необычайных чудес, «и на Марсе будут яблони цвести», да и коммунизм будет построен еще при нашей жизни… Для счастья в детстве очень важно, чтобы взрослые чувствовали себя уверенно и спокойно.

Деревня Луковня, с маслятами в сосняке, рыбалкой, летним солнцем, рекой, цветущими полями, с размеренным бытом, в котором самым волнующим приключением был укус шершня, осталась символом настоящего счастья.

Там же, в Луковне, начались и первые киноопыты: у москвичей-дачников оказалась 8-мм камера «Спорт», на которую что-то снимали. Результатов увидеть не удалось, но был сочинен и записан первый киносценарий, минут на 30, в жанре боевика. Снимать Сережа собирался уже в Туле.

Перед десятым классом он в Луковню ездить перестал.

Книги

В детстве Сельянов хотел стать сначала летчиком, потом писателем, хотя писателей тогда ни разу не видел. Первой любимой книгой стал буквально – букварь. По нему выучился читать – сам, года в четыре. Нравились именно буквы, картинки мешали. При этом сказка Пушкина «О царе Салтане», прочитанная сотню раз, привлекала как раз удачным полиграфическим оформлением, сочетанием размера, шрифта, картинок, т. е. сама книга была – «какая надо». В петрозаводской квартире была небольшая кладовка, метр на метр, там он и читал, сидя за маленьким круглым столиком, а когда уставал сидеть – ложился на пол и читал лежа – ногами в коридоре. Так, на полу, была прочитана – и не один раз – любимая «Детская энциклопедия», подарок отца. Книг в доме было довольно много: большой, плотно набитый шкаф, от «Урфина Джюса» с его деревянными солдатами до всей доступной тогда приключенческой и детективной литературы, фантастики, популярных книг про науку. Многие остались от Тани, которая уехала в Москву, в Бауманский институт.

Потом желание стать писателем ушло. Появилось – кино.

1969-й год. Первый кинопроект

«Когда я учился в седьмом классе, в Туле, увидел три фильма Чаплина: „Новые времена“, „Цирк“ и „Огни большого города“, и понял: вот чем я хочу заниматься», – рассказывает Сельянов. «Кинотеатр имени А. Бабякина» был кинотеатром повторного фильма, самым старым в Туле, открыли его в 1907 году (тогда, конечно, он не носил имя революционно настроенного Алексея Бабякина, простого рабочего парня, убитого во время демонстрации в 1905 году, название появилось в 1920-е). Место культовое, многие туляки вспоминают «Бабякина» с особым ностальгическим придыханием. В 1980-е кинотеатр был снесен вместе со всем кварталом.

Влияние Чаплина неслучайно – его эстетику Сельянов будет предпочитать и позже: жанровое, лаконичное, изобразительно выпуклое, оперирующее простыми понятиями, непременно смешное, с короткими, но афористичными диалогами-репликами кино. В своем первом полнометражном фильме «День ангела» Сельянов даже использует титры, а ритм монтажа в отдельных сценах прямо отсылает к чаплинскому.

Историю своего первого кинопроекта Сельянов рассказывал в интервью много раз, и всегда примерно одними и теми же словами, поэтому она кажется почти готовой репризой. В 1969 году 14-летний Сережа Сельянов решает, что он будет кино не смотреть, а снимать, и собирает одноклассников: «Мы знали – для того чтобы снять кино, нужна камера. А камеры, более-менее серьезные, тогда стоили от 150 до 600 рублей, что было для нас невероятной суммой. И вот – я очень хорошо помню этот момент, у меня мало в памяти таких конкретных картинок, эта одна из них – стоим мы в школьном коридоре, и я говорю: „Скоро запустят ‚Спортлото’[1], и мы выиграем деньги на камеру“. Вообще-то для меня довольно странный ход мысли, но я был абсолютно уверен, что это сработает. К счастью, мой одноклассник, который занимался в разных кружках, придумал куда более реальный способ: „Есть такая Станция юных техников, там кинофотостудией заведует Юра Подтягин, я его знаю, он сидит, скучает, никто к нему не ходит, а камеры там есть. Давайте пойдем к нему“».

Сельянов тогда придумал экранизировать песенку Высоцкого «Пародия на плохой детектив», выбрав материал, где есть все любимые им элементы – стилизованный жанр детектива, лаконизм, динамика, юмор и кинематографическая конкретность деталей:

«Опасаясь контрразведки,

Избегая жизни светской,

Под английским псевдонимом

„Мистер Джон Ланкастер Пек“,

Вечно в кожаных перчатках —

Чтоб не делать отпечатков,

Жил в гостинице „Советской“

Несоветский человек».

«Начали снимать. Я вынужден был, помимо прочего, играть главную роль, Ланкастера Пека. Обсуждая образ, решили, что нужна шляпа, черные очки – это просто, и борода. А девочки на 23 февраля подарили нам – в шутку, – кукол с длинными волосами, так я куклу засунул под пальто, а волосы выпустил наружу, получилось на бороду очень похоже. А поскольку это придумал я, то так вышло, что мне и играть. Я артистом не хотел быть никогда, но кочевряжиться не стал, ради дела же.

Первые слова песни: „Опасаясь контрразведки…“ мы решили воплотить буквально. Станция наша располагалась в двух шагах от управления Комитета государственной безопасности по Тульской области, поэтому мы решили снимать там. Придумали, что я пойду по улице, увижу вывеску КГБ, испугаюсь и прыгну за сугроб, как бы спрячусь. По-моему, гениально.

Я шел, а Сергеев меня снимал, направив камеру на управление КГБ. Вдруг оттуда выскочил дежурный… Это одно из ярчайших воспоминаний в моей жизни: я увидел счастливого человека, такого счастья – откровенного, я думаю, больше никогда не встречу. Он бежал с ликующим криком: „Киносъемка!“ Я сразу себе представил такой сценарий: сидит он 20 лет, ждет шпионов (Тула все же военно-промышленный город, но ему не везло), и тут вдруг. Восторг был зашкаливающий в его крике, может, он звезду Героя Советского Союза уже видел у себя. Метнулся к Сашке, потом подтащил его ко мне, схватил меня, потом отобрал камеру, попытался ее открыть. Но камера – сложный механизм, открыть ее трудно. Тут он увидел у меня на шее более знакомую вещь – фотоаппарат. И закричал с удвоенным ликованием: „Фотосъемка!“ Открыл аппарат, а пленки-то там нет. Он изумился только на секунду, но быстро справился. „Микрофотосъемка!“ – заорал он и стал ковырять что-то в фотоаппарате, видно, разыскивая там микрокассету.

Потом вышел еще один дяденька, нас завели вовнутрь, отобрали камеру и фотоаппарат. Спросили, кто старший, а в том возрасте это важно было, поэтому я замешкался: Саша был меня старше на полгода, но отвечал-то за все я. Поэтому честно ответил, что старший – он, а главный – я. Дальше стали у нас выпытывать, зачем снимаете Государственный комитет, кто родители… Допрашивали всерьез, вызвали нашего руководителя Юру Подтягина. „Дело“ тянулось 14 дней. В конце мы уже по собственной инициативе туда ходили, потому что у них осталась наша камера. В результате камеру нам отдали, и даже с пленкой, но не нашей, другой, видно, нашу засветили. Вернули даже больше, чем было.

Лейтенант, который нас тогда встречал-провожал, вынес нам камеру и сказал что-то вроде: больше так не делайте, это вам еще повезло, что вы к нами попали, у нас люди интеллигентные, а вот если бы вы обком партии снимали, вас бы бросили в подвал сразу, руки-ноги бы переломали, а камеру об стенку разбили. И так он это сказал, что я ему поверил. Убедительно прозвучало. А потом он спросил: „Фотографировать-то умеете?“ Я ответил, что умеем, и он тогда попросил его сфотографировать.

Ну и я поставил его на фоне того самого здания КГБ, за съемки которого нас, собственно, и задержали. Снял и ворота, и табличку, общелкал весь этот комитет. А лейтенант стоял, позировал. Фотографии мы, кстати, так и не напечатали, что, конечно, нехорошо. Но мы не нарочно, пленку-то я проявил, но напечатать сразу не смог, химикатов не хватало, а потом как-то уже и забыл про это, по школьному раздолбайству.

Что же касается фильма, то мы продолжили его снимать. Проблема была с кинопленкой. Ее можно было купить, в магазинах стоила она тогда 2 рубля 90 копеек за 30 метров, это на две с половиной минуты примерно, но это для нас было дорого. Однажды придумали устроить в классе беспроигрышную лотерею. Поскольку в студии была фотобумага, напечатали фотографии „Битлз“, актрисы Мишель Мерсье[2], Джимми Пейджа, одноклассники покупали билеты по десять копеек, так набрали рубля три.

Пленка полагалась нам в студии. Хотя выбить ее было сложно, лимиты вечно кем-то выбраны, мы приставали к Юре, он писал заявки, хотя ему не хотелось этим заниматься, но он был хороший парень… И вот однажды он сказал, что пленка пришла, надо поехать на склад Облсовпрофа.

Я и поехал. Показал накладную удивленному кладовщику, который привык видеть серьезных людей, а тут мальчишка, восьмиклассник. Но послал меня в дальний зал, куда я шел мимо каких-то великолепных предметов, которые подавляли изобилием. Длинные ряды телевизоров и магнитофонов меня даже пугали, такое богатство в мозгу не умещалось. Жизнь же была скудная, а тут наоборот, чрезмерное, колоссальное количество всего.

Отснятую пленку мы копили, чтобы проявить сразу большую партию: химикаты тоже были в дефиците, в разведенном виде они не хранятся, и мы ждали, когда порция материала будет достаточной. Но случилось непредвиденное. В студии нашей обычно никто не появлялся, но однажды в наше отсутствие туда зашли какие-то шестиклассники, сказали, что хотят заниматься. Подтягин им на радостях показал студию и оставил одних. А мы хранили отснятое в жестяных круглых коробках из-под монпансье, и эти засранцы раскрыли коробки, вынули пленки, и засветили все. Проект был уничтожен.

Годы в студии мы провели с удовольствием, она стала нашим местом, Юра был свой, а чужих почти не было. Приходил один бывший студиец, печатал для своих нужд фотографии каких-то генералов, приносил спирт, который мы там пили. Ну и просто сидели, разговаривали, обсуждали кино, в общем, приобретали кое-какой опыт, но вот фильма, который можно было бы показать, у нас так и не появилось».

Политех

Понятно, что тогда, в начале 1970-х, каждый уважающий себя школьник должен был поступить в институт, желательно престижный, конкурсы были огромные, особенно в столичные вузы. Татьяна, сестра Сергея, к этому времени закончила Бауманский, вышла замуж за болгарина и уехала жить в Софию. Путь в столицу был проторен. К тому же в Москве жили тетки, и в семье ее считали родным городом, но сразу в Москву ехать Сережа не решился. Родители на него не давили.

«Когда заканчивал школу, меня, конечно, спрашивали – куда хочешь поступать? Я отвечал, что, может быть, во ВГИК, я ведь к тому времени уже только кино и занимался. Родители про ВГИК почти ничего не знали, но им казалось, что профессия кинематографиста какая-то не вполне надежная. Но никаких отговоров с их стороны не было, я сам решил, что еще рано.

Руководитель нашей кинофотостудии Подтягин посоветовал: „Иди в Политех. У них есть киностудия любительская“. Я и пошел.

В Политехе было девять факультетов, четыре или пять военных, но я решил, что на военные идти не хочу, там секретность. Мне было настолько все равно, где учиться, что я в романтическом ключе, который мне вообще-то не свойственен, решил поступать туда, куда пойдет первая красивая девушка из абитуриентов. Помню, вошел в 5-й корпус, встал против входа, где указатели, тут же появилась очень симпатичная девушка и пошла по стрелке „строительный факультет“, я – за ней. Она не поступила, к сожалению, а я поступил.

В сентябре поехали в колхоз, вернулись, спрашиваю про киностудию, мне отвечают: „Жди, будет объявление о наборе“. Я даже дату запомнил: 20 октября сообщили, что кинофотостудия набирает участников. Причем у фотографии руководитель был, а у кино не было. Я пришел и просто сказал: „Давайте я буду руководителем“. Мне ответили: „Ну давай“, – и все. Я там даже зарплату получал, от профкома была ставка, деньги тратил на общее дело, на кинематографическую деятельность».

Своей строительной профессии Сельянов почти не учился. Он вспоминает, что редко ходил на занятия, хотя пропускать лекции строго запрещалось, ректор даже издал приказ о том, что за шесть часов прогулов студента отчисляют. У Сельянова же только зарегистрированных пропусков было 206 часов, зато все экзамены он сдавал на пятерки, каждый раз перед сессией мобилизовался, откладывая остальные дела, садился за учебники и в результате натаскивал себя к экзамену. Так что его не выгоняли, хотя и полагающуюся как отличнику повышенную стипендию не платили. Но к четвертому курсу понял, что дальше ему так не вытянуть. «Вылететь из института было неприятно, тогда это расценивалось как поражение в правах. Да и студией я больше не мог бы руководить», – вспоминает Сельянов. Тогда он сам ушел из Политеха и поехал поступать во ВГИК.

Технология «своими руками»

Оказавшись руководителем киностудии Политехнического института, первокурсник Сергей Сельянов должен был набрать коллектив. Сначала он занялся «вербовкой» на своем строительном факультете. «У однокурсника Сережи Леонова была кинокамера 16-мм, – вспоминает Сельянов, – „Киев-16У“, грех было бы не привлечь человека с камерой, хотя его не сильно это интересовало. Я звал всех приходить: у нас не было разделения на режиссеров, операторов. Предполагалось, что каждый будет снимать свои фильмы. Конечно, даже любительское кино делать трудно одному, поэтому для помощи привлекали всех, кто был готов просто тусоваться с нами, но концепция была такая.

Но один сегодня пришел, а завтра не появился, пообещал, не сделал. У меня с участниками был легкий, но постоянный конфликт, им было вроде интересно, но не настолько, насколько мне. Я их пинал, материл за то, что они слишком легко относились, по моему мнению, к делу».

С других факультетов постепенно подтянулись люди, которые действительно хотели заниматься кино. Ближайшим соратником Сельянова стал студент горного факультета Николай Макаров: «Коля пришел с гораздо более серьезными намерениями и сразу взялся за дело, а я очень это ценил, и уже мы с ним вдвоем представляли эту студию». После окончания Политеха Макаров тоже поступит во ВГИК, на режиссуру документального кино, и они вместе снимут «День ангела».

Тульский областной клуб кинолюбителей возглавлял Юрий Жуков, по должности патронировавший обновленную киностудию Политеха, получившую сначала звучное имя «Ренессанс», но потом, по предложению Сельянова, переименованную в «Сад». Сельянов: «Жукову было года 34, он был живой, очень энергичный человек, энтузиаст, он нам очень помогал. Моя жизнь поделилась между институтом и Клубом кинолюбителей, тем более, что располагался Клуб в трех минутах ходьбы от института».

Благодаря киноклубу задачи технического обеспечения студии оказались худо-бедно решены: «Давали химические реактивы для обработки пленки, саму пленку, камеры. Периодически клуб покупал новые модели, и мы, сравнивая технические достоинства камеры „Красногорск-2“ с „Красногорском-3“, приходили к выводу, что старая модель лучше».

Начинающим кинематографистам самим возиться с обработкой пленки полезно. Сельянов рассказывает: «Мы сами проявляли пленку, накладывали звуковую дорожку. Очень сложно в кустарных условиях добиться хорошего технического результата. Помню огромные бачки, в которых вручную надо в темноте намотать 30 метров пленки. Цветную пленку проявляли в пяти растворах по довольно строгой технологии, разводили химикаты. Основам меня научил еще Подтягин на Станции юных техников, при некоторой сноровке можно было наловчиться. Монтировали тоже сами. В большом кино сначала снимался негатив, потом печатали позитив, нам же печатать позитив негде, поэтому склеивали пленку сразу набело, если кадр разрезал – то все, ведь нет негатива, с которого можно напечатать еще один. Зачищаешь бритвой, проводишь кисточкой с клеем, прижимаешь пальцем место склейки, а потом придавливаешь прессиком монтажным и даешь высохнуть. Ощущение, что у меня в кончике пальца, – множество картинок друг на дружке, миллион изображений, – физическое, конкретное, до сих пор у меня всплывает.

Мы занимались соляризацией, делали истории со стоп-кадром, изобретали велосипед, своим умом доходя до всяких приемов, уже открытых. Это приятная часть работы, оставляющая чувственное ощущение от кино, хотя для меня не это было главным.

У меня где-то есть фотография, сделанная в 17 лет, как раз на старте, где я изображен с плакатом на груди, на котором написано „Ищу идею“. Жуков говорил нам, что скоро фестиваль, надо показать что-то, да и мы сами понимали. Но что снимать? Это и сейчас остается самым главным вопросом».

«Лажа 74»

Из-за ограниченных возможностей детские мечты о боевиках и детективах пришлось забыть. И вспомнить Чаплина и трюковые комедии с гэгами в духе 1920-х годов: «Один из нас – мы сами были артистами – показывает в камеру металлический рубль, приклеенный к шляпке большого гвоздя. Потом показано, как он вколачивает этот гвоздь в асфальт, так, что кажется, будто рубль просто лежит на дороге, а дальше каждый, кто проходит мимо, с разными ухищрениями пытается монету поднять.

Весной 1973 года мы сняли поражающий своей примитивностью фильм „Муки творчества“ на две минуты: Саша Козловский[3] сидит за столом, перед ним лежит лист бумаги с надписью „Соцобязательства“, он долго мучается, думая, что ему написать; наконец, его озаряет, и он выводит: „Не опаздывать на работу“, после чего радостно выдыхает – дело сделано. На всесоюзном смотре мой фильм произвел фурор. Меня там не было, но мне рассказывали, что зал, охренев от 40-минутных серьезных фильмов про заводы и фабрики, увидел эту финтифлюшку и просто взревел от восторга. Мы получили Диплом первой степени».

В том же 1974 году Сельянов снимает странный пятиминутный фильм «Лажа 74»: «Это было сюрреалистическое произведение, хотя о существовании этого направления, да и самого понятия я узнал, наверное, уже во ВГИКе. Но тогда мне пришло в голову снимать спонтанно все, что попало в поле зрения: вот я снял дом, или чье-то лицо, или свои ноги, или лужу. Из таких кадров, абсолютно бессистемно, я склеил фильм, как попало, не стараясь выстраивать сюжета или даже ловить ритм, это был такой эксперимент».

Однако такие фильмы были уж точно не для всесоюзных смотров, проходивших под лозунгами «Тебе, Родина, наш ударный труд». Цензура была строгой, и хотя у местных властей не до всего доходили руки, неприятности случались.

«Однажды вызывают меня в Дом Профсоюзов, там сидит майор Сливкин, Комитет государственной безопасности, спрашивает, кто такой студент Рылеев, что можете о нем сказать, и все такое в знакомой стилистике спецслужб. Я говорю, что Игорь Рылеев проявил себя как увлеченный искусством, делу преданный человек. (Игорек такой был настоящий художник: эмоциональный, кудрявый, ну и пьющий, конечно, не без этого, но фильмы сразу начал снимать и делал это хорошо.) Выясняется, что два месяца назад на всесоюзном конкурсе ВООПИиК[4] Игорек показал десятиминутный фильм про поэта Жуковского к его 200-летию (Жуковский родился в Белеве, красивом старинном городке Тульской области). Игорек был эстетом, фильм начинался стихотворением Гейне, которого Жуковский, как известно, много переводил, читалось стихотворение сначала по-немецки, а уж потом по-русски, чтобы наглядно продемонстрировать мастерство переводчика. За это Игорька обвинили в пропаганде фашизма. А „глумление над социалистическими методами хозяйства“ выразилось в том, что он снял вид на город через коллекторное бетонное кольцо, какие в изобилии валялись вдоль реки, деталь пейзажа, всякому советскому человеку хорошо знакомая: автору казалось, что будет красиво, как бы в круглой рамке, но в КГБ это сочли насмешкой.

Глупость глупостью, а длилось дело долго, пару месяцев, меня вызывали раза два на разговор, опрашивали Жукова, кажется еще председателя Облсовпрофа, ну и самого Игорька, конечно. Это было бы смешно, если бы в результате его не лишили права работать в сфере народного творчества. А он уже руководил студией Косогорского металлургического комбината, ему нравилось, он хотел продолжать заниматься любительским кино.

Конечно, к нам цеплялись и по другим поводам: например, снимали на рынке, и к нам подходят люди из органов, спрашивают, что мы тут делаем, кто разрешил, рынок при советской власти был местом сомнительным. Но в целом мы как-то проскакивали, уж очень мы были незначительной организацией. Снимали игровое кино, которое, с точки зрения начальства, было пустяком, белибердой, поэтому на нас не так много внимания обращали, интернета-то не было, никакого распространения это не получало».

Товарищ Сельянова по студии Николай Макаров вспоминает об этом несколько иначе: «Киностудия „Сад“ громадного Политехнического института обильно финансировалась профкомом и входила (в числе десятка других киностудий) в областной киноклуб, которым руководил отвязный пьяница и кинотрудоголик Ю. И. Жуков (сокращенно „южуков“). Он регулярно вынимал деньги из областного Совета Профсоюзов и устраивал сумасшедшие фестивали кино. Это массовое кино можно сейчас, оглядываясь назад, смело классифицировать как „свободное кино вольных людей“. Без преувеличения. Там абсолютно не было цензуры, лепи что хочешь. Я говорю о 1970-х. Так о тульской киносвободе прошел слушок и в Москве. На ежегодные выездные апрельские фестивали стали приезжать команды молодых вгиковцев, щукинцев, гитаристов-кочегаров, авангардных поэтов (которых впоследствии классифицируют как метаметареалистов)… Приезжали и профи – режиссеры, сценаристы и операторы, „жюрить“ и проводить занятия. То есть на берегу реки Оки, в пансионате „Сосновый Бор“ – „все включено“ (слава госпрофсоюзам!), происходило то, что сейчас называется мастер-классы, воркшопы, тренинги, съемки и т. д. Вольная кинопрактика. Фактическая экспресс-киношкола с серьезными творческими кураторами. В этой киношколе росли не только мы и москвичи – приезжали, например, прибалты. Бесшабашная удаль рождала бесшабашные фильмы. В основном игровые, но не только, снимались и мульты, и клипы. Все это сейчас, возможно, назвали бы „экспериментальным арт-хаусом“».

Сельянов эти воспоминания корректирует в своем стиле: «Во-первых, Жуков не алкоголик, я даже не помню, видел ли я его пьяным, ну может один-два раза, хотя выпить он любил, делал это весело – без отрыва, между делом. И пансионат назывался „Алексин бор“. Когда я уже учился во ВГИКе, там стали происходить семинары, их придумал опять же Юра Жуков. На них приглашали всяких ярких людей, собирались местные кинолюбители, но приезжали и гости. Появлялись там и мои новые знакомые – Юра Арабов, поэты-метаметафористы Еременко, Жданов, Парщиков, с ними Ольга Свиблова, тогда студентка психфака МГУ, театральный режиссер Володя Мирзоев, ну и часть тульского комьюнити, братья-близнецы Володя и Саша Карташовы, художники, студенты педагогического, Саша Майоров, тоже художник. Примерно неделю, с утра до вечера, мы там варились в своем соку».

Конец «Сада»

Студия «Сад» просуществовала до середины 1990-х. Сельянов еще долго чувствовал за нее ответственность, но конец «Сада» оказался бесславным:

«Учась во ВГИКе, я часто ездил в Тулу, летом между первым и вторым курсом мы сняли полнометражный фильм, „Любовь и съемочная группа“, на 16-мм пленке. А когда на третьем курсе я осознал, что с дипломом сценарного факультета я режиссером стать не смогу, стал ездить в Тулу еще интенсивней. Даже хотел уйти из ВГИКа, но летом мы снимали два больших фильма, было не до формальностей, и я решил, что ладно, доучусь как-нибудь.

После меня руководителем студии стал Коля Макаров. Теперь он получал зарплату, и так же тратил ее на кино, на всякие нужды студии, в этом смысле ничего не изменилось, еще долго я по существу оставался руководителем, часто туда ездил. Но моя творческая активная работа в студии закончилась, я других воодушевлял, помогал, хотя сам потерял интерес к средствам любительского кино. Те задачи, что формировались в голове, не могли быть решены с помощью этого инструментария… Это же немое кино, в сущности, хотя иногда мы доставали пленку с магнитной дорожкой и делали синхроны, но с большим трудом, синхронности с музыкой добиться было сложно, а с речью вообще невозможно.

Все же первый свой большой фильм „День ангела“ я делал на студии „Сад“ с привлечением всех, кто мог в этом принять участие. Закончив ВГИК, я некоторое время работал по инерции у Жукова методистом. И в силу добросовестности в этой деятельности участвовал, но все уже перегорело. Когда Коля стал учиться во ВГИКе, новые люди пришли, Игорь Манцов, ныне критик. Я уже перебрался жить в Питер, когда получил известие от Манцова, что студию закрыли, что все пленки, все что там было, весь архив, вынесли на помойку. Сохранилось лишь несколько картин, которые однажды привезли в Питер, чтобы показать на каком-то фестивале. Бесславный финал: жизнь студии „Сад“ закончилась на помойке, это печально. Я думал, не реанимировать ли ее… но все закончилось, это был пройденный этап. Ну и ладно, я не считаю, что это важно. Я про прошлое мало думаю. Можно сказать, вообще не думаю».

В годы застоя

Во ВГИК Сельянов поступил в 1975 году. И в Туле, да и не только в ней, время было далеким от «бесшабашной удали».

Главный идеолог страны Михаил Андреевич Суслов жестко подморозил разрезвившуюся было интеллигенцию, и если в столицах еще теплились чудом сохранившиеся ростки творческой свободы, то в провинции, особенно в таком военно-техническом городе, каким была Тула, никто особо не высовывался. Какая уж тут удаль – как тогда шутили: «Сначала завизируй – потом импровизируй», сплошной партийный контроль.

Вспоминая людей, которые оказали на него влияние, Сельянов ни разу не назвал, к примеру, кого-то из школьных учителей, да и вообще никаких явных авторитетов в мире взрослых для него, пожалуй, и не было. За одним исключением.

В Политехническом было два преподавателя, на лекции к которым он старался всегда ходить. Киреева Галина Борисовна, которую все звали КГБ – по первым буквам имени и фамилии, – преподавала сопромат. А Майя Николаевна Завьялова – высшую математику. «Я через ее курс как-то почувствовал эту высшую математику, она мне ее открыла. Я совсем не знаток, но при всей моей любви к кино могу сказать, что кино сильно уступает математике по объему, пространству, связям. Вот, например, такое понятие, как лимит функции – функция стремится к бесконечности, но никогда ее не достигнет, – это же мощный образ», – рассказывает Сельянов.

«Обе эти женщины были с неочевидной харизмой, не старались развлекать, тем более, что предметы сложные, а в Политехе подход довольно жесткий, на лекциях от 150 до 600 человек. Но меня они как-то выделяли, по непонятной причине, хотя мы никак лично не общались, кроме экзаменов. На лекциях они ходили вдоль рядов и иногда останавливались около кого-то, и задавали вопрос, требовавший продолжения фразы. Если палец останавливался на мне, я медленно вставал, в голове в это время начиналась буря, и я понимал, что этим женщинам я не могу не ответить. И я отвечал. Не понимаю, каким образом, это ведь действительно сложные предметы, но когда они удовлетворенно кивали, как будто и не ждали ничего иного, я садился весь мокрый. С кино это не связано вроде бы, но с интуицией, с чувственным восприятием на глубинном уровне связь есть».

Что же касается собственно гуманитарных предметов или впечатлений, которые могли бы воздействовать на восприятие молодого человека, то на них Тула богата не была. Знакомство с первым настоящим писателем, например, произвело на Сельянова впечатление не совсем ожидаемого рода: «Юра Жуков дружил с Петром Георгиевичем Сальниковым, который возглавлял Тульскую писательскую организацию, – рассказывает Сельянов. – Ну, нормальный дядька, я даже ему показывал свои рассказики, с которыми во ВГИК поступал потом, Юра мне предложил, чтобы он посмотрел, мы поговорили.

Я куда лучше помню, как однажды Жуков говорит: „Пойдем в отделение Союза писателей, там выпивают“. Зашли, стоит на столе водка, колбаса ломтями толстыми нарезана, писателей человек 15, как положено в советское время – дым коромыслом, помещение тесное. Я сижу, слушаю разговоры, смотрю…

Это была самая чудовищная пьянка в моей жизни. На следующий день чуть не умер… Домой я как-то дошел, но надо было в шесть утра ехать в Москву на электричке, и я встал, доехал до вокзала, купил билет, поднял уже ногу, чтобы сесть в вагон – а ехать три с половиной часа, и понял, что не доеду, помру по дороге. Ну, я ногу-то опустил, отдышался, постоял и решил, что раз уж я не еду в Москву, то хоть на занятия схожу, я понапрасну все же старался не пропускать. Вошел в наш 5-й корпус, навстречу мне кто-то из приятелей, спрашивает, а чего это ты такой, зеленый прямо? И из добрых чувств дал леденец, мол, пососи, легче будет. Ну я его и засунул в рот… В общем, вылетел из здания, т. е. не вылетел, добрел до выхода с максимально доступной скоростью, а дальше – ничего не помню. Очнулся на какой-то стройке, на кирпичах, в середине дня. У каждого из советских мальчиков есть такой рассказ, но у меня он связан с писателями».

Конечно, в позднее советское время все пили много, для студента умение выпить было очевидной доблестью: «Пили „Солнцедар“, водку, пиво в Туле было дефицитом, его трудно было достать, пили плодово-выгодное, в общем, все что подешевле, иногда сухое вино тоже пили, – так-то оно, конечно, презиралось: мало градусов, кислое, но из-за цены можно было взять и его, оно самое дешевое было. Портвейны много пили, не „Три семерки“, попроще. Водку тогда принято было пить или из горлышка, или стаканом, причем наливать ее порциями на два-три пальца стали потом, уже к середине 1970-х возник такой обычай, а до того – стакан есть стакан, его наливают доверху и надо разом выпить.

Тот же Юра Жуков любил выпить, делал это с удовольствием, ему это не мешало, он не был алкаш, просто жовиальный человек. Типичная такая картинка: мы договорились куда-то поехать, я к нему захожу, и он перед тем как выйти достает бутылку водки, открывает и наливает – себе стакан и мне стакан. Это большая доза, но как-то ничего, механизмы включаются – нельзя же ударить лицом в грязь, выдерживал.

В компании водку предпочитали пить из горла, обычно бутылка шла на пять человек, по стакану не получалось, а – выпили и пошли. Положено так было. Я не помню, когда и как впервые выпил, наверное, это началось классе в восьмом, пили перед тем, как идти на танцы. Главное в этом деле было именно выпить и прийти, а что там дальше – не важно. Я не был хулиганом, но я жил как все: были эпизоды с милицией, столкновения с существенно более отмороженными персонажами, чем мы. Начиналось как обычно, ни с чего: кто-то за кого-то зацепился… Ведь на танцы для этого и ходили, чтобы за кого-то зацепиться, – девушки тоже были очевидной целью, но второго плана, да, хотелось „склеить“, развить знакомство, но первое было важней, хотя они в паре шли, эти обстоятельства. Я помню, как моему товарищу ножом располосовали куртку, т. е. хотели порезать-то не куртку, конечно. Помню, осознал себя бегущим, мы втроем бежали, догоняли… Но такого было не много, просто лучше запоминались случаи, которые проходили, скажем так, не гладко».

Забавы и грубые нравы советской провинции не слишком вдохновляли Сельянова. Как случается с людьми, которым повезло сразу найти свое призвание, он все свое время отдает студии: «Моя жизнь была кино, я им и занимался в полный рост».

Юрий Иванович Жуков

Человек, сыгравший важную роль в судьбе Сельянова, Юрий Жуков, родился в 1939 году, в семье офицера, который, так же как и отец Сергея, прошел всю войну, выжил, много раз менял место жительства и, в конце концов, осел в Туле. Юра оказался в Туле в те же 14 лет, что и Сережа, но на 20 лет раньше. Закончил коммунально-строительный техникум, затем Тульский политехнический, где и организовал кинофотосудию, так как уже увлекался фотографией и кино, потом поехал учиться в Москву, в институт культуры, на отделение кинофотодела, где мастером был Григорий Рошаль, потом работал начальником киногруппы в «Тулауголь», возглавлял в ДК Профсоюзов Клуб кинолюбителей. Он и сейчас работает в областном Доме народного творчества и кино.

Для Сельянова Жуков был старшим товарищем, но, несмотря на разницу лет, дистанции не было, общались на равных. Его влияние было не явным, но, конечно, весьма существенным. «Многое я у Жукова почерпнул, просто находясь рядом с ним. Он не учил меня, не читал, боже упаси, лекций, но общение с ним давало навыки, организационные, технологические. Мы много времени проводили вместе, как минимум, три года в Политехе общались очень плотно, да и потом тоже. Живой, моторный, любящий кино, неунывающий, умеющий общаться, договариваться, знающий все ходы и выходы, Жуков был серьезно увлечен кино. Много снимал в своей жизни, на разные камеры, и документальные, но вполне профессиональные фильмы, участвовавшие в фестивалях. У него имелись друзья в Москве: документалисты, операторы, он обрабатывал свои материалы на „Мосфильме“. Однажды попросил меня помочь, мы приехали, пошли в лабораторию, нам выдают десять банок негатива, мы везем его на тележке за проходную, где стояла наша машина. Юра везет, а я иду сзади и смотрю на эти банки, и вдруг вижу – на них написано – „Белый, белый день“. То есть нам выдали негатив Тарковского, фильм „Зеркало“ так вначале назывался, я к тому времени уже ориентировался. Мы бы, наверное, все равно опомнились позже, разобрались бы, но могли и нанести удар по фильму Андрея Арсеньевича, ведь негатив – самая главная ценность…

Про Жукова мы понимали главное: он радел за дело, для него это была – жизнь.

Я запомнил один случай. Коля Макаров, который поначалу рьяно взялся снимать, стал пропадать, а Жуков на него, как и на меня, очень рассчитывал. И вот как-то в ДК Профсоюзов, Коля появился. Жуков его и спрашивает, мол, ты как, будешь работать-то? А Коля мнется: „Да я не знаю, делать или нет“. И Жуков тогда с какой-то очень правильной интонацией его спрашивает: „Тебя это вообще ебет?“ Коля вздрогнул и ответил: „Да“. Я это очень запомнил, что-то во мне тогда прояснилось. И Коля с этого момента включился».

В Москву, в «Октябрь»

Занимаясь кино, снимая и показывая свои комедии, ни Сельянов, ни Макаров, ни другие участники киностудии, особо подкованными в теоретическом плане не были. Как сформулировал сам Сельянов, «это было занятие провинциальных мальчиков, не очень образованных, но со страшной любовью к кино». Хотя время от времени в Тулу приезжали кинематографисты, разбирали фильмы, проводили семинары, но это было не совсем то или даже совсем не то, чего хотелось молодым людям. Книг по теории кино тогда почти не было, а те, что были, казались бессмысленными или неинтересными. Хотелось снимать, и не меньше – хотелось смотреть.

Хорошего, необычного кино тогда было мало, зарубежных фильмов некоммерческого плана публике практически не показывали, да и с российскими было нелегко.

Еще в школе Сельянов стал ездить на выходные в Москву. «В Москве я бывал регулярно, это была часть обязательной программы для молодого тульского человека. Утром приехать на электричке, поболтаться по улицам, выпить маленькую бутылочку „портера“, чтобы символически отметить свое нахождение в столице, или божественного вкуса ананасовый сок в буфете „Октября“ – больше он нигде не попадался. А там был, стоил нечеловеческую сумму 50 копеек. Был еще манговый, тоже не дешевый, 35 копеек. Или наборот – манговый 50? Билет в кино тогда стоил десять копеек на утренний детский сеанс, 25 – на дневной и 50 копеек на вечерний (если широкоформатный – то и все 70)».

В Москве тоже был клуб кинолюбителей, и когда Сельянов стал серьезно заниматься этой деятельностью, ему приходилось встречаться с его членами. Однако никакого интереса к ним не возникло: «Там в основном были взрослые, 40– или даже 60-летние мужики, которые снимали, с моей точки зрения, фигню всякую, у нас круче было».

Не фигней, с точки зрения тогдашних тульский кинолюбителей было качественное авторское кино. «Помню фильм Франко Дзефферелли „Ромео и Джульетта“[5], он был нашим хитом, возраст героев был близок к нашему, это имело психологическое значение, сближало с миром большого кинематографа. Мы не впрямую соотносили это кино со своей деятельностью: где мы и где они? Но подсознательно, конечно, действовало. Потом был „Романс о влюбленных“ Кончаловского, фильм Ильи Авербаха по Лескову „Драма из старинной жизни“ – все необычные картины, которые выделялись из потока, очень влияли. Я очень много смотрел, тогда не раскладывал кино на компоненты, не анализировал, но многое чувствовал – в меру своих способностей. Интересовал прежде всего язык, т. е. форма, а история, сюжет были на втором месте. Многие в молодости формалисты, и я не был исключением.

Самое сильное впечатление произвел „Андрей Рублев“[6], после Чарли Чаплина это вторая крупная веха моего киносмотрения. Я тогда еще был школьником, занимался на Станции юных техников, и не очень понимал, на что иду. Слышал про Тарковского, слухи какие-то долетали, и я скорее почувствовал, что надо посмотреть, интуиция сработала. Фильм шел в Москве в кинотеатре „Перекоп“, на Каланчевке, у трех вокзалов. Я пошел его смотреть один и прямо прикипел к креслу, и все время, пока шел фильм, не шелохнулся, потом я смотрел его еще раз семь или восемь, но мне казалось, что запомнил с первого раза».

Глава вторая. 1975–1980: ВГИК

Профессия – сценарист

В 1975 году, после третьего курса, Сельянову стало ясно, что учиться в свободное от съемок время с каждым годом сложнее. Кое-кто из тульских кинолюбителей уже учился во ВГИКе, хотя этот институт тогда казался куда более престижным и недосягаемым, чем сегодня. Но Сельянов был готов рискнуть; армия, грозившая всякому молодому человеку, который покидал спасительную сень учебного заведения, его тогда не пугала. «Я забрал документы из Политеха, мне дали справку о том, что я закончил три курса и могу работать мастером на стройке, и поехал в Москву. Пришел к земляку и товарищу по кинолюбительскому движению Геннадию Распопову, который уже учился во ВГИКе на документальной режиссуре, и стал у него спрашивать, что да как, большой ли конкурс. А он мне ответил: „Ну а тебе-то что? Какая тебе разница, сколько человек поступает? Ты сам по себе, у тебя свой путь, зачем конкурировать с другими?“ И, надо сказать, мне это показалось настолько верным, что я до сих пор этим принципом руководствуюсь».

Выбирая факультет, Сельянов на этот раз проявил практичности не многим больше, чем при поступлении в Политех. «Я понятия не имел, как все устроено в системе кинообразования, и выбрал сценарный факультет, наивно полагая, что снять кино как режиссер я могу, опыт уже есть, а вот про что снимать – это вопрос. Думал, что, научившись писать полнометражные сценарии, я пойму, о чем стоит делать фильмы. Только на третьем курсе ВГИКа понял, что в Советском Союзе, не имея диплома режиссера, я не смогу снимать».

Надо сказать, что тогдашний ВГИК, и особенно сценарный его факультет, не предлагал учащимся погружения в мир реального кинопроцесса, несмотря на то что на каждом курсе полагалась «практика», когда студенты около месяца имели возможность ошиваться на киностудиях. Но все проходило настолько формально, что никакого опыта из этого извлечь не удалось.

Приемные экзамены

Однако сначала надо в этот ВГИК поступить. Чтобы абитуриента допустили к экзаменам на сценарное отделение, нужно было вместе с документами представить «оригинальные литературные работы». Сельянов говорит, что ничего никогда не писал «для себя», – ни стихов, ни пьес, ни рассказов, – но для творческого конкурса сочинил нужное количество текстов, и его к экзаменам допустили.

Про творческие экзамены Сельянову вспомнить нечего: написали рецензию на фильм «Премия» Микаэляна. Про общеобразовательные кое-что запомнилось. К литературе Сельянов готовился всерьез: «Дело в том, что Таня, старшая сестра, как-то почти в шутку сказала мне, что Толстого, Чехова, Достоевского надо читать или задолго до того, как их в школе проходят, либо уже сильно после, иначе все впечатление испортишь. Я и не читал, отметки при этом получал хорошие, изворачивался легко. Но готовясь к экзаменам во ВГИК, разом прочел всю программу, в том числе „Преступление и наказание“, которое произвело большое впечатление».

Хорошо сдав творческий конкурс, литературу, русский и сочинение, Сельянов счел, что дело сделано, потому что историю знал хорошо и был уверен, что получит пятерку. Тогда по количеству баллов он оказался бы в первых рядах.

«Сказали, что в билете будет один вопрос из истории КПСС, а второй – из дореволюционного периода. В Политехе марксизм-ленинизм проходили, и поскольку мне тогда хотелось докопаться до правды, я старательно изучал все материалы. А принимал экзамен преподаватель кафедры марксизма-ленинизма Тишков, про него говорили, что он в сталинские времена, работая в том же ВГИКе, писал доносы, но тогда я этого не знал. И вот я вытягиваю билет и вижу, что оба вопроса у меня из истории партии, первый про конец XIX века, а второй – работа Ленина, по которой я в Политехе делал доклад. Повезло. Думаю, что так, как я, никто ни до меня, ни после во ВГИКе не отвечал. Для всех это был ненавистный предмет, его никто не знал. Но смотрю, Тишков этот мрачнеет, задает мне два дополнительных вопроса, я и на них враз ответил, и он совсем стал черный. Я вышел из аудитории, довольный и уверенный в себе, понимал, что ответил просто блестяще. Но Тишков поставил мне четверку. И я оказался на грани.

В конечном счете баллов хватило. Но я не мог понять, в чем был смысл его поведения, видно, ему нравилось, когда человек плавал, был испуган, зависим, такой элемент садизма. К счастью, он у нас не читал, поэтому изучать его личность дальше мне не пришлось. Но этот случай я запомнил».

Мастер – Николай Фигуровский

Во ВГИКе, как и во всех творческих вузах, количество студентов в группе очень ограничено, на первый курс сценарного отделения в 1975 году было зачислено всего 14 человек. Занятия по кинодраматургии вел Николай Николаевич Фигуровский, режиссер и сценарист, он был мастером.

Свою карьеру в кино Фигуровский начал как режиссер на студии «Беларусьфильм», потом стал писать сценарии, и регулярно, раз, а то и два в год, с 1957 по 1978, в течение 20 лет по его сценариям снимали фильмы, обычно проходные, самая известная его работа: «Когда деревья были большими» режиссера Льва Кулиджанова. Он воевал, почти все его сценарии были написаны про войну, его считали знатоком военного быта. С 1970 года вел мастерскую во ВГИКе, потом постепенно перестал писать для кино, перешел на прозу.

«То, что с мастером мне повезло, я осознал лет через пять после завершения ВГИКа. Он правильный был человек, старался нас научить жить и работать в той системе координат, которая существовала. Чем дальше мы учились, тем меньше, но поначалу были у нас к нему претензии: не дает развернуться, душит креативность (хотя слова такого тогда не было), загоняет нас в русло. Конфликт объективно присутствовал. Но потом я понял, что он был прав.

Он не поддавался соблазну нам подыграть, выиграть очки, беседуя на темы, которые нас тогда интересовали. Он был человек глубокий и сложный, но нам он эту кость не кидал, чтобы не развращать, и правильно делал.

Теории драматургии в советское время не было, – ее и сейчас нет, хотя эта ниша постепенно заполняется, но тоже несистемно, это скорее самообразование. Тогда же единственной книгой по мастерству сценариста был учебник В. К. Туркина, основателя сценарного отделения ВГИКа, изданный в 1938 году, да и то им не пользовались, а когда я сам спросил, есть ли учебник, мне кто-то из педагогов сказал, дескать, вот Туркин написал книгу „Драматургия кино“… Ну я пошел в библиотеку, прочитал, книга интересная, но нам-то ее не никто не рекомендовал, не было необходимости. Советской школы сценарной не существовало. Есть миф, что она была, но ее не было. Не было проработанных подходов, методик, по которым можно учить сценарному делу, некоторые педагоги на занятиях вообще ограничивались байками про съемки, причем сами по себе были замечательные режиссеры или сценаристы, но учить не умели. А он учил. Причем, если бы во время учебы мне кто-то сказал, что Николай Николаевич фантазер и мистик, я бы рассмеялся: ну ребята, это точно не про него. А он потом книжку написал мистическую, „Эра Водолея“. И человек он был достойный: когда на заседаниях кафедры принимались решения негуманные, т. е., скажем, идеологические, он выступал против. А это тогда было небезопасно, потом его, собственно, и перевели на заочное, но можно было и вообще оказаться за пределами вуза, что, помимо зарплаты и потери статуса, в принципе неприятно, и очень осложняло жизнь».

Но в целом Сельянов остался системой обучения недоволен: «Я очень благодарен многим преподавателям, вообще образование – вещь важная, отличная инвестиция, но во ВГИКе оно неправильное. Оторвано от реального кино. Требовались усилия, чтобы прорваться к тому, ради чего поступали».

«Эти книги взламывали сознание»

Самым главным достоинством тогдашнего ВГИКа можно считать не профессиональную подготовку («хотя операторская школа там действительно отличная», – уточняет Сельянов), а общее гуманитарное образование, которое, впрочем, тоже в обязательном порядке студентам не вменялось: хочешь – учись, а не хочешь – и так сойдет. Но для тех, кто хотел, возможности были. Изобразительное искусство читала блистательная Паола Волкова, историю зарубежной философии – приведенный ею Мераб Мамардашвили, на лекции которого сбегались не только студенты ВГИКа, но самые разные люди со стороны, желавшие услышать знаменитого лектора; в аудитории мест не хватало, сидели друг на друге. Зарубежную литературу сценаристам преподавала выпускница ИФЛИ, интеллигентнейшая Нина Александровна Аносова. Так что студентов погружали в историю культуры люди весьма знающие, мыслящие широко и не по-советски, что, в сущности, и позволяло считать это образование уникальным.

Но, пожалуй, в еще большей степени, чем лекции, воспитывала среда. Сельянов вспоминает, что в первые годы студенчества в Москве он облазил все книжные толкучки, покупая книги, о которых в Туле никогда не слышал. Первым делом он приобрел модного тогда Булгакова. Три его романа вышли в 1973 году в издательстве «Художественная литература» тиражом 30 тыс. экземпляров и сразу стали библиографической редкостью. Булгаков стоил 50 рублей («при том, что стипендия была 40, ну и еще столько же присылали родители, и это был месячный бюджет вполне прожиточного уровня»). Это было только начало, информация лилась потоком, самиздат, тамиздат. Запрещенные произведения продавались из-под полы, достать можно было все что угодно: «Я на первом курсе прочел невероятное количество книг, я сам иногда думаю, это нереально, можно составить список из 50 фамилий, которых я раньше знать не знал. Эти книги взламывали сознание».

ВГИК был известным в Москве местом, там показывали фильмы, которые нигде не шли. При полном отсутствии способов домашнего тиражирования это была уникальная возможность – еще разве что на Московском кинофестивале удавалось посмотреть какой-нибудь свежий авторский фильм, ну или, если повезет, попасть на закрытый показ в Дом актера или ЦДЛ. Именно авторское кино пользовалось тогда особым спросом у интеллигенции, Бергмана, Феллини, Годара, Трюффо смотрели с непонятным сегодня трепетом. Одним из самых сильных общих впечатлений стал фильм Антониони 1969 года «Фотоувеличение» или «Блоу-ап» – детективный сюжет в сочетании с новаторскими приемами съемки и монтажа. Фильмы во ВГИК попадали с некоторым опозданием, в середине 1970-х в мире начался новый период коммерческого кино – технологический взлет, Спилберг снял «Челюсти» (премьера фильма в США пришлась на поступление Сельянова во ВГИК, в советском прокате так и не появился), а Ридли Скотт – «Чужого» (в мире он вышел, когда Сергей ВГИК заканчивал, но на российские экраны попал только в 1992 году). В СССР тоже появился свой советский блокбастер «Пираты XX века» – осенью 1979 года, и собрал 80 млн зрителей, но талантливые молодые люди тогда мало интересовались кассовыми сборами и зрелищными аттракционами. Начитавшись Булгакова и Маркеса, уложенных на твердую подушку из русской классики, они боролись с официозом древним российским способом – уходя в индивидуальные поэтические миры. Никогда сложное авторское искусство не пользовалось такой популярностью, как в Москве и Ленинграде конца 1970-х. Да и в стране в целом тоже стремились к тонкостям частной психологии: в 1976 году «Рабу любви» Михалкова посмотрело 11 млн зрителей, «Чужие письма» Авербаха – десять с половиной, «Осень» Смирнова и «Прошу слова» Панфилова – более девяти миллионов.

Альтернативное официальному искусство становилось панацеей от идеологизированной действительности. Квартирные выставки художников Второго русского Авангарда, первые акции и перфомансы, подпольные чтения стихов или столь же подпольное изучение философских трактатов, психоаналитических учебников или исторических трактатов – создавали особую среду избранных. Во ВГИКе все это находило свои отголоски.

«В то время уже определилось, что есть официальное искусство, социалистическое – и оно лицемерный фальшак, симулякр, а есть настоящее, – рассказывает Сельянов. – То, что делают такие люди, как Ерема[7], как Тарковский, как художники, которые участвовали в бульдозерной выставке, – считалось за настоящее, оно и составляло питательную среду, и не столько сами люди, сколько именно творчество. Какое мне дело, что ты собой представляешь, если ты слабый режиссер или плохой писатель. Ты можешь быть замечательным человеком, но это не имеет значения, важно только то, что ты можешь предъявить как художник – и именно в области „настоящего“. Тогда этому придавали куда большее значение, чем сегодня, статустность, если это слово уместно, определялась только тем, что ты выдал в области этого „настоящего“, в творчестве, в искусстве и в жизни, для нас тогда это не разделялось».

Сокурсники

«Во ВГИКе только один или два человека с курса через какое-то время начинали работать в большом кино, а иногда и ни одного, статистика эта была железная, неизменная», – вспоминает Сельянов.

Все пять лет Сельянов просидел за одной партой с Юрием Арабовым, ныне руководителем кафедры кинодраматургии, Каннским лауреатом, автором множества известных фильмов, поэтом и прозаиком. «Он был примерно на год меня старше, и мы не то чтобы дружили, но была близость творческая, т. е. у нас были общие взгляды на искусство, а это тогда казалось главным. У него уже было несколько сценариев, один из них по роману „Обломов“, который носил в разные места, в том числе и на „Мосфильм“. Юра придумал концепцию про хорошего Обломова и плохого Штольца, и это на нас произвело тогда сильное впечатление».

«Если говорить о дружбе, то дружеские отношения у нас были с Мишей Коновальчуком[8]. Миша был старше меня лет на пять, он был на курсе самый живой, яркий, очень креативный, что проявлялось в самых разных сферах. Очень любил розыгрыши, придумывал их с удовольствием, простые и сложные. До ВГИКа Миша успел отслужить в армии, во флоте, был старшина первой статьи, как он до сих пор представляется, его несколько раз разжаловали, сажали на губу, у него куча рассказов устных и письменных про всю эту флотскую действительность».

Коновальчук вместе со своим школьным дружком Александром Еременко, впоследствии известным поэтом-метаметафористом, окончил школу в городке Заринске, что на Алтае, где от их жизнерадостных шалостей лихорадило всех, от родителей до директора. В институты они не поступили, зато, начитавшись Джека Лондона, полное собрание сочинений которого нашли в библиотеке поселка, отправились мыть золото. Но до приисков не добрались, осели на какой-то дальней стройке, потом поочередно отправились на флот, отслужили, а дальше Коновальчук, который был чуть старше, решил, что надо двигаться к Москве, потому что иначе жизнь засосет, среда заест. Поселился с женой Ольгой, которую вывез с Сахалина, в подмосковной Вязьме, вызвал туда Еременко, послал свои рассказы во ВГИК, а стихи Еремы – в Литинститут. Их приняли.

В Москве пошла дальнейшая интеграция. Константин Кедров, поэт, преподаватель Литинститута, создает подпольное поэтическое объединение, куда вошли, помимо Еременко, Алексей Парщиков, Иван Жданов. Кедров же придумал и термин «метаметафора», т. е. «метафора эпохи теории относительности Эйнштейна». Впрочем, все это сложилось позже, уже в начале 1980-х, но дело не в теории, стихи были необычными, новыми, они расходились в машинописных копиях, поскольку в официальных изданиях их не печатали.

Коновальчук писал не стихи, а рассказы, но, как вспоминает Сельянов, «когда он стал нам показывать свои писания, не сценарные, а литературные, тот же „День ангела“, который мы потом экранизировали, впечатление было очень ярким. Мы его называли русский Маркес, почти без иронии, а Маркес тогда был одним из ключевых имен в литературе».

Коновальчук выстраивал свою жизнь инициативно и бесстрашно, учился, пытался содержать семью, очень сильно пил, но сил было много. На втором курсе Миша устроился сторожем на дачу к сыну члена ЦК КПСС, жил там в деревянном флигельке, к нему приезжал Сельянов писать сценарии.

Амбициозность – свойство творческих людей, но во ВГИКе была создана атмосфера, при которой талант ценился так высоко, что его обладатель мог считать, что дело уже сделано. Упираться, отстаивать себя приходилось уже после окончания, и не всем это удавалось. Есть почти легендарная история Саши Китайгородского, сокурсника Шукшина и Тарковского, которого считали самым одаренным на курсе. В оттепельном 1959 году он получил режиссерский дебют на «Мосфильме», начал готовится к съемкам фильма «На причале» по сценарию Клепикова, а когда фильм без объяснения причин закрыли, точнее, отложили на год, надел белую рубашку, сел в электричку и, доехав до какой-то пригородной станции, вышел и повесился в осеннем лесу. Выживали сильные, упертые и азартные.

Сельянов явно был именно таким. Коновальчук рассказывает, что сразу его отличил, когда увидел на вступительных экзаменах: «Серега был худой, высокий, сдержанный, очень спокойный. Покой от него прямо шел, и уверенность – не заносчивая, а основательная. Оказалось, что кино он хорошо знает, давно им занимается. Он стал участником всех наших выдающихся пьянок с приключениями, но никогда не был их вдохновителем и организатором. Пьяным я его никогда не видел. Поддатым был, веселым, но не раскисал. На физкультуре стоял вторым по росту и всегда старался победить, в детстве в футбол играл, и было у него тогда погонялово Бест».

А Коновальчук, по его собственным словам, любил жизнь больше, чем кино, ему нравилось быть мотором разнообразных праздников. Нравилось собирать вокруг людей, обсуждать, рассказывать. Его литературный дар высоко ценился, про его дипломный сценарий Габрилович сказал, что это лучшая работа за последние 15 лет ВГИКа. Когда они с Сельяновым стали вместе писать сценарии, то роли их распределились сразу: Коновальчук сочинял, бурлил, Сельянов достраивал, дожимал, держал стратегию. «Мы когда работали, – вспоминает Коновальчук, – ночь сидим напролет, он выносливый до ужаса, даже когда приляжет поспать, то не понятно, спит или нет, думаю – он гуманоид. Я-то заводной, а он спокойный. И в результате, когда мы ругались, он оказывался всегда прав».

А Сельянов про их совместную работу говорил так: «Когда мы с ним вместе писали, я от него ждал гораздо больше, чем от себя, но он принесет сценарий, я ему говорю, что вот это здорово, а здесь – надо бы изменить, ну обычный редакторско-режиссерский разбор, он кивает, говорит „да-да“, потом целиком перепишет заново, и там опять слабые и сильные места. Не мог переделывать, ему проще было новый текст написать. Моцарт.

Я еще во ВГИКе говорил, что надо прозу писать, он замечательный прозаик, но он упорно хотел быть киносценаристом и до сих пор пишет именно сценарии. Их не ставят, потому что они не совсем сценарии. Сценарным трудом он не заработал ни копейки, хотя сейчас можно было бы лопатой грести… Несколько раз проходили его сценарии через Госкино, они настолько обаятельны, что невозможно устоять, особенно если эксперты, как это тогда было, не слишком профессионально подкованы. Но это ничем не кончалось, их невозможно поставить.

В какой-то момент он решил стать режиссером, на энергии и драйве снял кино „В гавань заходили корабли“, все у него на съемках доширак ели на площадке, работали бесплатно, на чистом энтузиазме. Сценарий он для меня писал, я ему заказал, но в нем, как всегда, были замечательные моменты, а были и дыры огромные, в общем, я деньги ему заплатил и говорю – забирай, делай с ним, что хочешь.

Он предложил сценарий Владимиру Малышеву, тот на него получил деньги от Минкульта, но кино вышло неудачное, потом Коновальчук снял с Малышевым еще один фильм „День зверя“, уже более совершенный».

В 2014 году вышел сборник киноповестей Коновальчука «Волчьи чары», предисловием к которому стал старый, времен реформ «Ленфильма», отзыв покойного уже к тому времени Алексея Германа: «Мысль о первенстве Коновальчука в сценарном деле пришла мне в голову по прочтении „Дня ангела“ и в дальнейшем практически никогда меня не покидала. Он способен создавать миры, из машинописных строчек выглядывают глаза его героев, мне почему-то кажется, напуганные, иногда наглые, но всегда живые. Михаил Коновальчук набит идеями. Мне кажется, они бренчат в его голове, как монетки в копилке из моего детства».

А поэт Александр Еременко в своих воспоминаниях упоминает его всего однажды: «Тогда перебрался к приятелю в Вязьму – есть такой Миша Коновальчук, его знают как автора сценариев к сельяновским фильмам „Духов день“ и „День ангела“». Вот как-то так.

Подпольное кино

У самого Сельянова в момент окончания ВГИКа дела были не сильно хороши. К этому времени он уже был женат. Родители всегда были готовы помочь, но в профессии никаких перспектив: не было ни московской, ни питерской прописки, не возникло и контактов в мире кино, а снимать тогда можно было только в Москве или Ленинграде, ну разве что еще в Одессе, Киеве или Свердловске.

Зато к моменту защиты диплома у Сельянова был почти готов фильм, снятый практически подпольно. Кинематографический самиздат в принципе был невозможен – однако Сельянову и его товарищам это удалось.

Он вспоминает: «Было непонятно, диплом получим, и что? Надо было сделать то, что я действительно хочу: по-взрослому снимать на 35 мм настоящий фильм. Это было основным побудительным мотивом.

Стал думать, что снимать, возникла идея экранизировать рассказ Коновальчука „День ангела“, который он написал еще на втором курсе, и тогда же гордо вручил мне машинописную рукопись с дарственной надписью. Рассказ был классный, яркий, необычный, и не кинематографический, это была проза, вызов состоял именно в том, чтобы перевести его на язык кино.

Сценарий в декабре 1979 года мы написали с Колей Макаровым и Гариком Минаевым, моими товарищами по студии „Сад“. Миша в этом процессе не участвовал. Стали готовиться к съемкам. Повезло с Сережей Астаховым, тогда студентом операторского факультета. Сначала я хотел снимать с Артемом Мелкумяном, мы были близко знакомы, он прочитал сценарий и честно сказал, что нам нужен другой человек, и он знает кто – Сережа Астахов, у которого в руках все горит и который может легко решать сложные проблемы. Мы познакомились, и с тех пор он – один из самых близких мне людей. Он с энтузиазмом подхватил наш план.

Снимать решено было в Туле. Коля нашел место в самом центре Тулы, два дома, один полупустой, второй вообще нежилой, один стал основным местом действия, другой – вспомогательным.

Камера у Астахова была, т. е. она была вгиковская, но он был заметным авторитетным студентом и мог ею воспользоваться. Пленку мы частично покупали на Шостке, где у Коновальчука были родственники, и нам левым образом ее продавали, что-то Жуков смог подбросить по линии Клуба кинолюбителей, потом сами докупали, где могли, попадалась и бракованная, и старенькая. Артистов использовали знакомых, привлекли тульский драматический театр, хотя мы никого там не знали, но пришли, посмотрели фотографии в фойе: эти черно-белые снимки дали больше информации, чем спектакли. С актерами подружились, они снимались у нас бесплатно. Всем же тогда хотелось чего-то особенного.

На главную роль нашли Леню Коновалова, хотя ему 20 лет тогда было, а герою примерно 11, но он вписался (потом Леня закончил ВГИК и стал оператором). Леша Анненков тоже был студент. Пытались приспособить Женю Князева, который тоже в Политехе учился тогда, но ему не нашлось роли. Мы исходили из возможного, поляна для кастинга была очень узкая. Всех запрягали, кто что-то мог сделать. Всего было 17 съемочных дней, ненормированных, снимали в мае и июне, и ночью и днем основной блок, через неделю снимали монологи, еще день-два».

Несмотря на то что снимали на энтузиазме, съемки шли очень четко, без срывов и проблем. «Мы обсуждали только киноязык как таковой. Задачи мы не очень формулировали, все свои, все понимают». Хотя Сельянов пытался поначалу объяснить артистам художественные цели: «Приготовил высокоинтеллектуальные тексты, причем честные, я искренне пытался объяснить, что мы будем делать, мне казалось это важным. Но потом как-то беседую с Юрой Клименко (хороший артист, жена его тоже из театра, а у нас работала костюмером), гружу его, и через час понимаю, что еще жена его, может, что-то и осознает, но сам Юра смотрит на меня с просительным таким выражением, мол, хватит уже… И я подумал, что, может, правильнее в кино работать с артистом, просто предлагая: посмотри туда, как в прошлой сцене, но только печальней и левей, вот так. Есть такая байка старая. Режиссер говорит оператору: „Знаешь, в этой сцене отношения героев вибрируют еще… они такие импрессионистические. Они познают что-то неуловимое в себе и в любимом человеке… что-то почти неосязаемое… Понимаешь?“ „Понимаю, – отвечает оператор. – Камеру куда ставить будем?“ В общем, разговоры эти, как правило, ни к чему».

Первый этап работы над черно-белым полнометражным игровым фильмом занял полгода: начали в декабре 1979, съемки были в мае – начале июня, и к середине лета все уже было снято. Потом Сельянов защитил диплом, а фильм предстояло еще смонтировать и довести до ума.

В Москве тем летом проходили Олимпийские игры, из-за чего пропала часть негатива, сданная на ЦСДФ: «На время Олимпиады студию закрыли, а когда открыли, то недосчитались нескольких коробок, что само по себе страшная беда, но мы не могли предъявлять никаких претензий, это же все нелегально, ну и пришлось кое-что переснимать».

Защита диплома была совсем формальным мероприятием, все время, отведенное для написания дипломной работы, ушло на съемки. Сельянов вспоминает: «У меня возник некий сюжет про начало войны, но Фигуровский, который эту тему хорошо знал, разбомбил его по деталям, не те пуговицы, не те подробности, в общем, тема, которая меня интересовала, не прошла. А я уже был весь в „Дне ангела“. Ну, выбрал стандартный сюжет, который меня совершенно не интересовал, про то, как во время Гражданской войны перевозят в Крым животных, цирк или зоопарк. И по дороге разные приключения, банды нападают, деталей я и не помню. Восемь страниц написал в январе, завис. А когда пробил звоночек, типа завтра надо сдать, иначе до защиты не допустят, я прервал съемки и за сутки ровно – сел в восемь утра одного дня и закончил в восемь же утра другого, – сделал. Если сценарий в принципе допускали, было время на доработку, но мне уже стало совсем некогда, я попросил Коновальчука пройтись по тексту, он его разукрасил яркими диалогами, и все это было на пятерку защищено».

Получив диплом с отличием, Сельянов оказался на свободе, без работы и без средств к существованию. Вернулся в Тулу, пошел работать к Жукову методистом, хотя кинолюбительство уже не привлекало, а главное – надо было закончить «День ангела». Тогда Сельянову и в голову не приходило, что эта работа продлится семь лет.

«Отчаяние – это не про нас»

На вопрос, зачем фильм вообще было снимать, если его нельзя было не то что показать, но даже и говорить о нем не рекомендовалось, Сельянов отвечает, что «Сережа Астахов был знаком с актером Афанасием Тришкиным (который у нас в финале читал один из монологов), а тот, в свою очередь, был знаком и даже дружил с Элемом Климовым, и это была единственная связь с миром большого кино – за пять лет ВГИКа никаких знакомств не приобрели, кому мы были нужны, сценаристы, не написавшие ни одного сценария…

Родился такой план: мы кино доделаем и через Афанасия покажем Климову. И на этом все. Мы понимали, что обнародовать этот фильм мы не сможем, но, конечно, мы хотели услышать подтверждение от больших кинематографистов, что да, это кино, и мы чего-то стоим».

Что будет, если фильм Климову не понравится, не обсуждалось. Как не обсуждалось, что будет, если информация о подпольных съемках дойдет куда не надо: «Мы не боялись, хотя знали, что могут запрессовать по полной. По ВГИКу ходили слухи, что кто-то делает кино про Ленина и Сталина, мы это слушали и улыбались. Все молчали: и те, кто нам помогал, и те, кто делал что-то за деньги. Юре Арабову в какой-то момент показали черновой монтаж как человеку с большим вкусом и товарищу, чтобы он что-то сказал как свежая голова. А так в глубокой тайне хранили, государство полностью контролировало идеологическую сферу, монополия на профессиональное кино была у государства».

Сначала вся компания предполагала, что когда фильм посмотрят и оценят, можно будет и дальше так снимать. Сельянов к тому времени уже написал сценарий по повести Гоголя «Вий», чего порожняком сидеть.

«Но, – вспоминает он, – мы недооценили, что услуги в подпольной экономике покупать оказалось сложно. Люди боялись. Одно дело пленку проявить, это одноразовое дело, а совсем иное – ночами сидеть в студии ВГИКа и смена за сменой звук писать.

Мы монтировали фильм как немой, в Туле даже не было монтажного стола: в лаборатории две бобины на столе стоят, перемоточные, два таких блина, мы тут же поместили проектор «КН-17» без звуковой дорожки, делаем склейку, заряжаем проектор, запускаем и смотрим, склеилось или нет. Просмотрового окошка не было, посмотрели – на экране – и подклеиваем еще два кадрика, или вырезаем. Опыт монтажа у нас был, рука набита, но вообще это странный способ. Хотя был и плюс – мы фильм все время на экране смотрели, как Алексей Герман, кстати, который в последнее время так и работал: сделает склейку, спускается с пятого этажа на четвертый на «Ленфильме», заряжает аппаратную и смотрит.

Чтобы делать звуковой монтаж, подкладывать магнитную пленку к изображению, пришлось идти в монтажную ВГИКа. В этих студиях были занятия у первого-второго курса режиссеров, им давали материал, чтобы они что-то склеили, все сидели вперемешку, и это давало надежду, что тебя в этой куче не вычислят. Я-то уже закончил, а Коля, кажется еще не поступил, – мы вообще никто, а среди монтажных столов ходит начальница звукоцеха, крупная, строгая женщина, спина холодеет, мы что-то изображаем, перестаем мотать, чтобы изображения было не видно, и начинаем громко обсуждать какие-то якобы творческие вопросы. Прошла – мы опять за свое».

Или мы привозим из Тулы актеров на озвучание, а Саша Закржевский, который нам очень помогал, говорит, что ничего не выйдет, начальник дал срочное задание, – актеры уезжали обратно. И хотя они были друзья, энтузиасты, но все равно у каждого свои дела, своя жизнь.

Оптическую фонограмму не могли год сделать, добывали звукотехническую пленку, в ней много серебра, она учетная, но достали, наконец, восемь банок. Нам на «Военфильме» тайно напечатали, проявили – брак! И ничего никому не предъявишь. Еще полгода новую добывали».

Процесс все затягивался, готового результата нет, т. е. до технического качества профессионального кино доводить еще долго, Климову показать невозможно, и в общем, можно было опустить руки. Но, как говорит Сельянов: «Отчаяние – это не про нас».

Все эти сложности требовали не только терпения и настойчивости, но еще и денег. Первые финансовые затраты оплачивала студия «Сад» – к тому времени она получила статус народной, поэтому к ставке руководителя добавилась еще одна – звукорежиссера, и обе эти зарплаты шли на производство фильма, это был основной источник. Потом, воспользовавшись связями Сельянова в областном студенческом стройотряде, сняли для них документальный фильм и получили неплохой по тем временам гонорар – и он тоже пошел в бюджет кино. В конце концов пришлось Сельянову расстаться с частью своих книг и пластинок.

«Мы не рассчитывали, что это продлится столько времени. А не закончить не могли. Доводили фильм с Колей, нас хватало, Гарик нам помогал, особенно на первых порах, после окончания съемок».

Сельянов говорит, что подсчитал, в создании этого фильма принимало участие 17 киностудий страны, хотя они и не подозревали об этом: и студия Дальневосточной кинохроники, куда распределился друг Сергея Астахова Толик Петров, учебная студия ВГИКа, «Мосфильм», ЦСДФ и ЛСДФ, была даже студия Института тракторостроения, «Ленфильм», Восточно-Сибирская кинохроника. «Где-то делали одну технологическую операцию, для следующей надо было искать другое место, искали, где возьмут, где дешевле».

Ну а потом Сельянов ушел в армию.

Михаил Андреевич Сельянов. 1944

Мария Георгиевна Сельянова. Начало 1950-х

Сергей Сельянов. Конец 1950-х

Сергей Сельянов. Начало 1960-х

На съемках любительского фильма про Джона Ланкастера Пека. 1969

Тула. 1972–1975

Тула. 1972–1975

Тула. 1972–1975

С Николаем Макаровым. Фестиваль в пансионате «Алексин бор». Конец 1970-х

Во время службы в армии. 1982–1983

Глава третья. 1982–1985: Солдат и редактор

Служба в армии

С армией у Сельянова случилась такая неожиданно счастливая история:

«Уходя из Политеха, я был уверен: если поступлю во ВГИК, отсрочка от армии у меня сохранится. Не знал, что она дается только один раз. Когда пришла повестка из Бабушкинского районного военкомата, где расположено общежитие ВГИКа, спокойно пошел и объясняю военкому, что у меня отсрочка, я был настолько уверен в своей правоте, что считал – меня разводят, просто пугают, как любили делать в советское время. Стал спорить, что-то говорить про кино. Военком посмотрел на меня, послушал, видно, добрый был человек: ладно, будет тебе отсрочка. Я вышел в полной уверенности, что мне она и полагается, и только через полгода узнал, что освобождение на самом деле дается только один раз, так что тот майор мне его просто подарил. Когда я закончил институт, мне уже было 25 лет, решил, что идти в армию нет смысла, оставалось всего три призыва до моих 27, я попадал в осенний. Дважды предпринимал какие-то усилия, принятые в то время, но на третий раз беготня эта меня напрягла, ну его, думаю, пойду служить. Противно стало. Это был 1982 год, в Туле я продолжал работать в Клубе кинолюбителей. Поскольку у меня уже было высшее образование, отслужить надо было полтора года. Попал я в Коломну, в ракетную оперативно-тактическую часть, моей военной специальностью было присоединение головной части к носителю – четыре штекера нужно соединить „папа“ с „мамой“, причем защита от дурака стояла мощная: один штекер был круглый, другой прямоугольный, третий треугольный, четвертый квадратный, перепутать невозможно. Работа несложная. Освоил.

Обычно о подобном опыте не только не жалеешь, он бывает и очень полезен, однако через несколько месяцев я решил, что с меня хватит. Мой знакомый по киноклубу Геннадий Распопов мне помог, он снял фильм о летчиках, хороший очень, и у него с тех пор остались знакомые, так что он куда-то позвонил, и меня перевели в студию Московского военного округа, в Лефортово, в Дом офицеров. Руководитель там был штатский, по фамилии Баранов, тоже из кинолюбителей. Прекрасно я там время провел, в том числе „Днем ангела“ занимаясь, ходил в самоволку. Можно было прямо на студии ночевать, я как бы не уходил из части, оставался на территории полка, но и не спал в казарме. У меня была крохотная каморочка, я в ней не очень и помещался. Но – бросил шинель на пол и спи. Так душевней и комфортней».

В Доме офицеров Сельянов сошелся с несколькими своими сослуживцами, ставшими ему друзьями, как он выражается, «в армейских отношениях есть что-то такое, корневое»: Саша Лебедев занимался Музеем московского военного округа, другие тоже чем-то гуманитарным – Слава Бессолов, Володя Болотинский.

Володя Болотинский принадлежал к тому типу людей, который Сельянова особо привлекал. Сам он всегда был и остается довольно закрытым и подчеркнуто рациональным человеком, эмоционально сдержан, жестко контролирует свое поведение. Но тянуло его к людям выраженного противоположного типа, бурлящим, ярким, обаятельно талантливым во внешнем выражении, непредсказуемым, с обильными эмоциями. Хорошо суть такой стихийной одаренности описала Ольга Свиблова, нынешний директор Дома фотографии, входившая в те времена в круг друзей как жена поэта Алексея Парщикова: «В искусстве меня восхищает то, что дает Бог: я условно называю этот подарок „бриллиантом безумия“. Это что-то, что ты рационально породить не можешь, чем владеет кто-то другой».

Этим нерациональным «бриллиантом безумия», но не в искусстве, как Балабанов, а в бытовом и человеческом плане, блистал Болотинский – он был из тех, про кого говорят, «с ним не соскучишься», так же как Коновальчук, кстати. Но у Сельянова осталась от него важная в другом смысле история.

Болотинский, женившись на девушке из Финляндии, уехал туда жить, по основной своей профессии – звукооператор – устроиться на работу не смог, так как не знал необходимого для этой профессии, в дополнение к финскому, шведского языка, и пошел учиться на часовщика. В финской школе часовщиков – серьезном учебном заведении с давними цеховыми традициями, вспоминает Сельянов, «давали такое задание: удерживая в пальцах кусочек металла, нужно было напильником, без помощи тисков, сделать из него идеальный кубик. Невероятно сложно, чтобы все грани были ровные, и Володя говорил, что у него не получалось. Он был упорный человек и всегда хотел дойти до цели, дома тренировался, все пальцы стесал до крови. А мастер делал это на раз, вжик-вжик и готов кубик. Но в какой-то момент вдруг и у Володи получилось. И вот, говорит, я положил его на ладонь, этот идеальный кубик, и понял, что есть Бог. Эта история очень хорошо иллюстрирует протестантскую мировоззренческую систему, в которой труд – и есть главная молитва». Кажется, что этот вывод Сельянов проецирует на собственное мировоззрение и личный этический кодекс.

Три года на «Леннаучфильме»

Служба в армии тем временем завершилась, а фильм еще не был готов, возвращение в Тулу в 1983 году не принесло перемен. Время тянулось медленно, все зависло, Сельянов чувствовал, что ситуация затягивается: «Живу не в Москве и не в Питере, где можно было бы как-то участвовать в кинопроизводстве. В Туле даже сценарии писать нельзя, если ты не маститый сценарист. С другой стороны, в большое кино мне и не хотелось особо, идеологический пресс был тогда чудовищный, и я не чувствовал в себе сил его преодолеть. Чтобы в результате сделать кино, которое не было бы оппозиционным, но было бы твоим, надо пройти путь очень длинный. Исключения редки, и они все случились в пору „оттепели“. А я еще и не режиссер по профессии. Как мне попасть в игровое кино? Слава богу, что был „День ангела“, которым надо было заниматься. Если бы нам удалось закончить его в 1980 году, я тяжелей переживал бы это время».

Тем не менее в феврале 1984 года Сельянов, наконец, обретает некоторую стабильность, получив работу, и – самое тогда важное – прописку в Ленинграде в обшарпанной комнате питерской коммуналки на Обуховской стороне. Теперь можно было жить в городе, где было несколько киностудий, много кинематографистов, и ждать своего шанса. Приведя в порядок комнату и вручную отшкрябав ужасный паркет, привез беременную жену – дочь Дарья родилась в июле 1985 года.

Работу удалось получить на киностудии «Леннаучфильм», организации в те годы весьма солидной, 120 картин выпускалось в год, снимали фильмы для телевидения, киножурналов, учебные для школ, популярные для кинотеатров. Диапазон был широк – от физики до социальных проблем. Там уже работали выпускники ВГИКа, закончивших мастерскую режиссуры научно-популярного фильма у Александра Михайловича Згуриди. С Димой Деловым, Сашей Сидельникововым Сельянов дружил еще во ВГИКе. На студию его зачислили редактором.

Для того чтобы официально попасть на студию, Сельянову надо было воспользоваться правом на распределение: система советского образования предполагала, что выпускник должен отработать три года по специальности. В творческих вузах обязательного распределения по факту не было, но формально его никто не отменял. Поэтому, чтобы получить направление на работу в «Леннаучфильм», Сельянову как молодому специалисту, к тому же честно отслужившему в армии, что повышало его шансы, надо было получить запрос от студии и утвердить его через вышестоящие организации. На счастье, среди компании друзей, работавших на «Леннаучфильме», была Оля Нифонтова, дочь тогдашнего заместителя председателя Госкино РСФСР Глеба Ивановича Нифонтова, который как раз курировал научно-популярное кино, и, как рассказывает Сельянов: «Она замолвила за меня словечко отцу, мы с ним познакомились, поговорили, и я получил добро». Конечно, работа была не та, о которой он мечтал, но и в ней были свои плюсы.

«Я работал редактором научно-популярного кино, что само по себе хорошая школа жизни: быстро становится понятно, как страна устроена на самом деле, как ею руководят. То, что вокруг много лицемерия и не про все можно говорить, я, конечно, и раньше понимал, но в другом измерении, это было умственное понимание, абстрактное. А тут – у меня появился конкретный опыт. Это же был идеологический участок, сценарии утверждались, и в том, что показывать, а о чем умалчивать, было много тонких мест. Мы пытались идти против линии партии, а поскольку везде сидели чиновники, которые боялись, как бы чего не вышло, приходилось придумывать, как это обходить. Стало понятно, что все группируются и что везде господствует система личных, клановых, групповых интересов, которые важнее интересов дела».

Коновальчук выражается куда резче: «Лавочка была еще та, хлебное место, откат 50 %, связи везде, в милиции, в ГАИ», при этом идеологическая бдительность, «все – как пауки в банке».

Вчерашние студенты в этой атмосфере держались обособленно. Товарищ Сельянова и Коновальчука, соавтор «Дня ангела» Николай Макаров, который тоже подвизался на «Леннаучфильме» вспоминал: «В этом огромном коллективе советской киностудии (в штате более 100 человек, сейчас невозможно поверить), все делились „по партиям“, и одна из самых влиятельных возглавлялась режиссером Валентиной Гуркаленко. Она и светлой памяти режиссер Александр Сидельников „затащили“ нас всех на эту студию».

Александр Сидельников действительно считался одним из самых ярких тогдашних документалистов. Уже закончив институт, Сельянов, который тогда за что только не брался, написал сценарий к его дипломному фильму «Пристань» (ВГИК, 1982) по рассказам Василия Белова. Белов возник неслучайно, «добрый деревенский парень» Сидельников был почвенником, поклонником есенинской поэзии, православным христианином, как, впрочем, и большинство его товарищей по студии: «Глубоко православные люди, монархисты молодые пришли в воровскую эту организацию», определяет ситуацию Коновальчук. Работая в области научно-популярного кино, они стали снимать фильмы, где на фоне российских провинциальных пейзажей размышляли про духовные ценности крестьянской России, утерянные в современном мире, про испорченную природу, разрушенные церкви.

Сидельников был одним из самых талантливых, его фильмы заметили, позже он даже получил две «Ники». В 1993 году 3 октября Александра Сидельникова, приехавшего снимать фильм про осаду Белого дома, защитникам которого он сочувствовал, застрелили. Он умер на следующий день от пулевого ранения в больнице.

В ожидании перемен

В 1985 году советская власть казалось еще прочной, но на Апрельском пленуме новый генеральный секретарь Михаил Горбачев провозгласил новый курс на модернизацию советской системы, ускорение социально-экономического развития страны и впервые прозвучало слово «перестройка». Отношение к советской власти среди творческой интеллигенции было тогда в основном отрицательным, но критика шла с разных позиций. Деревенщики, почвенники видели выход через возрождение утопического образа дореволюционной России, с идеализированным самодержавием, монархизмом и православием. Религиозность воспринималась не столько частью личной свободы, но и как оппозиция советской идеологии, альтернативный фундамент для общественной позиции и художественных взглядов.

Готовность быть христианином во времена, когда за посещение храма могли наказать, содержало и сознательный политический протест, желание противопоставить духовной мерзости позднего застоя что-то принципиально иное. Стало модно быть воцерковленным, и, по воспоминаниям Коновальчука, та же Оля Нифонтова активно агитировала своих друзей ходить в церковь, читать религиозную литературу, Бердяева, Шестова, авторов «Вех». В это время активно формировалась новая идеология, искали объяснения происходящему в прошлом. Сейчас это кажется абсолютно несочетаемым, но тогда, в середине 1980-х, протестные настроения заводили людей в самые разные объединения. Вокруг Всероссийского общества по охране памятников истории и культуры (ВООПИиК), например, группировались и любители русской старины, и поклонники иконописи, и сторонники русской националистической идеи. А при Московском отделении ВООПИиК собирались представители и самых радикальных тогда националистических сил. Члены нелегального тогда общества «Память» одновременно боролись и против «жидо-масонского заговора», и против постановления ЦК КПСС о переброске северных рек на юг в связи с понижающимся уровнем Каспия.

Николай Макаров в это время был очень увлечен темой поворота рек и снимал об этом фильм «Земля и вода», который, как писал тогда критик Андрей Плахов, «стал объектом острой схватки между перестроечной критикой, вгиковским официозом и почвенниками-русофилами».

«Тогда это было горячей темой, – вспоминает Сельянов. – Поскольку идея поворота шла от партии и правительства, то, за неимением других способов бороться, противостоять, вокруг этого поворота, как и вокруг ВООПИиК, занимавшегося реставрацией разрушенных храмов, объединялись очень разные люди, которым нужно было свою неудовлетворенность общим положением дел как-то формализовать, найти точку опоры, какое-то конкретное выражение своей неудовлетворенности. Тогда это значило куда больше, чем сейчас, это была честная, правильная деятельность, которая повышала качество собственной жизни».

Как говорит Коновальчук, вспоминая те времена: «В то время иногда вели разговоры коммунальные, дескать, если русский православный, то он из общества „Память“, но все эти дешевые базары были нам до фени. Где-то что-то терлось, просто люди не знали, откуда взялся Сельянов, снял какое-то подпольное кино». На самом деле, Сельянов и тогда не проявлял особого к интереса к церковной жизни, не был прихожанином какого-то храма. Но он и не чуждался разговоров, споров на эти темы: «Меня все это волновало, я этим занимался, и делал это ответственно, готов был тратить время, силы – не вопрос, но по большому счету это не занимало меня всерьез».

Коновальчук относился к этим популярным тогда проблемам более увлеченно, но его, скорее, интересовали фактура, образность, семантика православной культуры. Вместе с Сельяновым они написали сценарий «Странник», где речь шла о наследии «православной мистической традиции, монастырской, монашеской России». Он был опубликован в журнале «Искусство кино».

Позже Николай Макаров снял в 1991 году на «Ленфильме» картину «Старец (Фрагменты жизни Серафима)», навеянную похожим материалом, но она так и не вышла на экраны. Продюсер, несмотря на заступничество кинематографической общественности в лице Сокурова, Плахова, Лопушанского, отказалась выпускать фильм, ссылаясь на неканоническое изображение старца и на то, что фильм нельзя будет продать, и потому дешевле производство закрыть, а материал похоронить. В 2006 году по сценарию Сельянова и Коновальчука собрался снимать фильм Сергей Карандашов, но не получил нужного для исторического кино бюджета, пришлось переводить его на современный материал, и сценарий он писал уже сам.

Какие-то следы этого общего для компании, собравшейся на «Леннаучфильме», увлечения, есть и в следующем совместном фильме Коновальчука и Сельянова «Духов день».

Явление Голутвы

С «Леннаучфильма» началось знакомство еще с одним важным для дальнейшей жизни Сельянова и Коновальчука человеком – Александром Голутвой.

Коновальчук рассказал, как это произошло: он был редактором какого-то очередного фильма о разрушении храмов, снятого его молодыми друзьями, лидером которых он к тому времени себя чувствовал. Начальство сочло материал то ли религиозным, то ли антисоветским, а в это время ждали проверку из обкома, и грянул скандал. Коновальчук понял, что им готовятся пожертвовать. «Ощущал вокруг себя такую узнаваемую атмосферу, из которой следовало, что скоро будут увольнять. И вот приезжает куратор из обкома, молодой человек в очках, смотрит фильм, и заключает: „Материал хороший“. Ситуация мгновенно переворачивается на 180°, и следов увольнения никаких, напротив, все поздравляют».

Этим куратором из обкома и был Голутва. Буквально через несколько месяцев он уйдет из обкома и как номенклатурная штатная единица будет направлен на «Ленфильм» главным редактором, а потом позовет с собой Коновальчука, редактором рядовым. Тот согласится, потому что, по его словам, лишняя десятка к зарплате не помешает. В 1987 году Голутва стал директором студии, и через несколько быстрых перестроечных лет, в 1990 году, предложит Коновальчука на должность главного редактора. К удивлению самого Коновальчука, студия за него проголосует, и до 1995 года он будет работать на «Ленфильме» главным редактором и замдиректора по творческим вопросам.

Сельянов на это назначение сейчас реагирует с добродушной усмешкой: «Миша, помимо чисто художественного дарования, человек исключительно талантливый как личность, и он, естественно, одним своим присутствием оживлял атмосферу, но толку в деловом отношении от него было мало». Что же касается отношений с Голутвой, то они у Сельянова были, как он выражается, «сложносочиненными», однако и довольно тесными, возможно, даже более равными, чем это было положено по статусу, – Голутва все же был начальником, сначала директором «Ленфильма», а с 1999 года и председателем Госкино.

Но в 1985 году до всего этого было далеко. Тогда для Сельянова работа на «Леннаучфильме», помимо возможности жизни в Ленинграде и зарплаты, давала призрачную надежду на занятие режиссурой. Смутно маячил впереди проект съемок четырехсерийного документального телевизионного фильма: «Но было ясно, что это случится не завтра, не послезавтра. Нет, не было депрессии, стоял ровно, но тем не менее это была не жизнь. Не хочу преувеличивать, я только хочу сказать, что три года провел в месте, которое было не совсем мое. Доминанта моего поведения не менялась – я хотел снимать кино, искал для этого возможности, это первое. С другой стороны, мы все еще заканчивали „День ангела“. Это не отпускало, надо было закончить фильм, это было самым главным. А как только мы его закончили, я как раз с „Леннаучфильма“ ушел.

1987 год принес два события одновременно – наш фильм был закончен, и грянула перестройка».

Как всякий эффектный финал, эта фраза спрямляет реальность. История делится на множество мелких фаз. Так, в мае 1986 года состоялся знаменитый революционный V съезд кинематографистов, где председателем был выбран Элем Климов.

Глава четвертая. 1987–1990: Питер, перестройка, премьера «Дня ангела»

Легализация

Собственно, именно с мая 1986 года в кинематографе началась новая эпоха. Все шестеренки еще крутились в прежней системе, но дух перемен изменил самые ее основы. Нужда в новом и молодом, как во всякую революционную эпоху, была настолько сильна, что всех молодых заваливали предложениями, одобряли, поддерживали.

Сам Сельянов тогда был далек от московского кинематографического истеблишмента. Москвичам он казался чужим, зажатым, слишком провинциально-бородатым, от него и его друзей можно было ждать неожиданностей: как выразилась одна дама, «хотелось вилки попрятать», такие они были неформатные. Андрей Плахов вспоминает, что тогда Сельянов «всячески хотел понять механизмы, по которым функционирует столичная киносреда. Лоска еще не было, внешне он походил на сектанта, или народовольца, или разночинца, он, кстати, так и говорил о себе и своих товарищах». Но в Питере уже были люди, с которыми постепенно налаживались отношения.

И вот однажды Семен Аранович и Алексей Герман согласились посмотреть «День ангела»: «Они одобрительно покивали, мы поняли, что вроде все нормально», – сдержанно отмечает Сельянов.

На самом деле фильм настолько понравился Герману, что он согласился прочитать для него закадровый текст. В первом варианте его читал Лев Дуров (тоже, скорее всего, по знакомству, так как с дочерью его Катей Сельянов был знаком через Болотинского). Но теперь то, как это сделал Дуров, казалось слишком профессиональным, специальным, а хотелось другой степени естественности.

Коновальчук, перейдя работать на «Ленфильм», очень быстро стал там своим, его талант, обаяние, открытость быстро завоевали ему признание постоянных обитателей кафе на «Ленфильме», где в основном все дела и делались – сидя за кофе и разговаривая, ленфильмовцы того времени создавали репутации и сочиняли свою новую питерскую волну. Сельянова там поначалу знали мало, но когда молва разнесла слухи о подпольном фильме и он быстро стал знаковым даже для тех, кто его не видел, им заинтересовались все. Настроение было такое – немедленно требовалось новое искусство, новое кино, новый язык. Ситуация сложилась действительно удачная.

Последние приготовления

«Буквально на следующий день после V съезда, по решению нового руководства Союза, была создана Конфликтная комиссия по творческим вопросам, – вспоминает критик Андрей Плахов. – Я узнал, что назначен ее председателем, вернувшись из командировки в Тбилиси, куда уехал на следующий день после съезда. Уже там я начал предпринимать действия с целью вывезти в Москву копию запрещенного „Покаяния“ Тенгиза Абуладзе. Легализация этого фильма потребовала нескольких месяцев и стала самой громкой акцией Комиссии. Всего она просуществовала четыре года; ею было реабилитировано и получило поддержку более 250 картин, так или иначе пострадавших от цензуры».

Комиссия составляла обоснование, отправляла документы в Госкино, а там фильмам давали разрешение для проката. Госкино поначалу оказывало сопротивление, но постепенно авторитет общественного мнения продавил многолетнюю привычку, и растерянные чиновники разрешали все. Шутники утверждали, что «в Госкино теперь можно принести непроявленную пленку и получить прокатное удостоверение».

Среди фильмов, снятых большими мастерами и запрещенных или порезанных из-за эстетических, моральных, национальных, ведомственных расхождений авторов с генеральной линией партии, оказался и фильм «День ангела», ставший, «по сути, первым в России большим независимым фильмом, снятым вне студийной структуры и без поддержки государства. То был яркий пример „параллельного кино“ – с крайне условным сюжетом и харизматичными персонажами, среди которых особенно запоминался поэт Алексей Парщиков», – вспоминает Андрей Плахов.

Начались показы, обсуждения, знакомства, общение с профессионалами, с молодыми кинематографистами.

В пансионате в Болшево, где собирались молодые кинокритики для обсуждения фильмов и проблем, новая картина была принята с энтузиазмом. Ее и ругали и хвалили неумеренно. Но было очевидно, писала критик Наталья Сиривля, вспоминая это время, что «„День ангела“ почти единодушно признан рукодельным маленьким шедевром».

Юрий Шевчук вспоминает, что посмотрел фильм, когда его пригласили сниматься в следующей картине Сельянова: «Фильм „День ангела“ меня потряс. Это был совершенно новый язык в советском кино того периода. Это было не похоже на видение других режиссеров. Какой-то свежак, необычный взгляд на мир. Реальный и, вместе с тем, чуть-чуть нереальный. Мне это очень понравилось, и я согласился играть в „Духовом дне“».

Отзыв Алексея Балабанова: «Я до сих пор считаю, что „День ангела“ – лучший его фильм, очень необычный, такой трепетный. Он всем тогда очень понравился, с ним носились, про него писали. Сельянов тогда был молодой, с безумным взглядом. Он, по-моему, не ожидал, что фильм такой эффект произведет».

Внешне Сельянова тогда сравнивали с молодым Достоевским или с Толстым периода Севастопольской кампании; культовый тогда киновед Владимир Турбин про него написал в журнале «Искусство кино»: «Бородат, умное лицо русского интеллигента XIX столетия». Критик Михаил Гуревич вспоминает «запоздалую премьеру, со всей положенной ажиотацией вокруг и мифотворением на ходу; самого Сельянова – вроде как своего по классу, но отчетливо другого, если не чужого, по фактуре-стилю-маске». В общем, и фильмом, и его авторами очень заинтересовались.

Тогда охотно искали цитаты, в связи с фильмом всплывали имена модных тогда Борхеса, Кортасара, Гессе, Пруста, книгами которых зачитывались молодые советские интеллектуалы, коза Куздра намекала на основы языкознания из популярного исследования академика Льва Щербы. Сельянов тогда философствовал: «Но еще важнее в этом ряду для нас мир Платонова с только ему одному свойственным желанием изучить явление словом, свести несовместимые слова, экспериментировать над словом, проверяя, выдержит ли словесная цепочка напор стянутой ею реальности – природной, живой – и обнаруживать, как вдруг из этого „косноязычия“ возникнет и пройдет по всем страницам неповторимое платоновское „Опять надо жить…“ Потому что косноязычие это – прообраз неловкости, угловатости самой жизни, которую всегда „надо жить“, которую жить стоит. Для нас будет радостью, если кто-то в „Дне ангела“ рассмотрит ручеек из бассейна реки Потудань, на берегу которой, может, есть где-то и пристань Макондо».

Фильм стал большой радостью для «своих», но зрители пока его не видели. Владимир Турбин мог только предполагать, какой окажется реакция обычной публики: «Я не знаю, как приняли бы „День ангела“, окажись он в прокате, в необозримых амфитеатрах нынешних наших „Космосов“, „Марсов“, „Планет“. Не исключаю, что вставали бы, уходили бы, хлопая сиденьями кресел. Хохотали бы нервно. И правильно, может быть, поступали бы, потому что „День ангела“ впускает в свой мир не сразу, а лишь постепенно».

Но для выхода фильма в прокат пришлось предпринять еще несколько важных формальных и не только формальных действий. Как вспоминает Сельянов: «Пришлось его пропустить через киностудию, как будто он прямо вот сейчас на ней снят, других механизмов не было. Я сходил в Госкино, показал фильм Коллегии, члены которой молчали как убитые, потому что тогда мнение Союза кинематографистов было настолько авторитетным, что никто не решался ничего возразить. Секретариат СК как малый Совнарком при Ленине, авангард перестройки, самое острие, так что они молча посмотрели картину и приняли решение передать ее на „Ленфильм“.

Помню ощущение от этого просмотра, этот зал, где, как мне рассказывали старшие товарищи, решались судьбы и Климова, и Тарковского, здесь ломали хребты, доводили до сердечных приступов, это была идеологическая пыточная. Я сидел среди обитых войлоком стен, и хотя я человек не особо впечатлительный, у меня было реальное ощущение, что они пропитаны кровью. Такая тяжелая энергия от них шла.

На „Ленфильме“, в Первом творческом объединении, неожиданно выяснилось, что какое-то количество кадров, которые нас абсолютно устраивали, по техническим параметрам – плотность не та, царапина на пленке, – отдел технического контроля забраковал. И это никак нельзя было преодолеть. Еще существовала жесткая процедура приемки, никто не мог перешагнуть через отдел технического контроля, никакая перестройка тут не работала.

Мы-то думали, что нам просто оформят бумаги, и все, но пришлось несколько сцен переснять. Сначала мы думали, что заодно сможем что-то улучшить, но потом решили, что это неправильно, и пересняли один в один.

Пришлось ехать в Тулу. Мы вошли в этот дом, где снимали, в подвал, там по-прежнему лежал мой окурок в жестяной баночке, валялась часть нашей бутафории – машина для изготовления фальшивых денег, какие-то тряпки, ничего не изменилось, как в фантастическом романе, где время остановилось. А прошло семь лет.

Лене Коновалову, когда он снимался, было всего 20 лет, но и он столь же фантастическим образом не изменился: в фильме есть сцены, где встык склеены кадры, на которых ему 20, и тут же сделанные через семь лет, и отличить одни от других я сам не могу. Ну и конституция у него была такая, подходящая».

Часть пересъемки пришлось все-таки осуществлять в павильоне. Его построили на «Ленфильме», чтобы снять сцену с арестом младшего брата, фальшивомонетчика. Съемочная группа тоже была в основном ленфильмовская, чужая. Сельянов вспоминает в связи с этим показательный случай: «Я подошел перед съемкой к декорации, и что-то там поправил, даже прибил, кажется, какую-то деталь. И затылком почувствовал, что наступила легкая такая пауза. Почти незаметная. А понял я, в чем дело, только когда после съемки мне второй режиссер Света сказала: „Так не надо было, зачем вы сами-то поправляли, Сергей Михайлович?“ То есть, я как бы уронил свой авторитет режиссера. Е-мое, подумал я, куда я попал!»

Знакомство с Балабановым

В 1987 году Сельянов поступает на Высшие курсы сценаристов и режиссеров, потому что «нельзя было быть режиссером без диплома. То есть в мае, когда я начал этот процесс, было нельзя. А в сентябре, когда я уже поступил, – стало можно. Режиссером мог стать кто хочет». Но процесс был запущен, документы собраны, зачисление состоялось.

Мастерскую набирал Ролан Быков, у него работала жена Сергея Маковецкого, Лена, с помощью которой Сельянов показал Быкову «День ангела»: «Надо же было предъявить что-то для поступления. Он посмотрел, отреагировал очень эмоционально, позитивно, сказал, что допускает меня к экзаменам».

С «Леннаучфильма» Сельянов уволился – обязательных три года прошло, кроме того, тогда было принято отпускать молодых специалистов повышать квалификацию: «Поселился в новом общежитии ВГИКа на Галушкина, там проживали в блоках – общий предбанничек и две комнатки, каждая на двух человек. В одной оказались мы с Витей Косаковским, в другой – Леша Балабанов с Александром Виленским, которые поступили на документально-сценарный экспериментальный курс. Мы познакомились, и пошло-поехало».

Воспоминания о том, как познакомились Сельянов с Балабановым, у каждого из них свои. Балабанов вспоминал, что уговорил Сергея поселиться вместе, но Сельянов уверен, что было не так: «Я не помню Лешу на вступительных экзаменах, я вообще не помню, как поселение получилось, мне кажется, мы познакомились, когда стали жить вместе. Эти комнаты были одним пространством, мы ходили друг к другу, Витя Косаковский через какое-то время снял квартиру, а я понял, что нет нужды мне тут учиться. Но месяца три ходил на лекции.

Больше всего запомнился Александр Митта. Его занятия должны были идти первой парой, начинались в десять утра, мы пришли, а дверь закрыта. Ну, мы ждем, что сейчас кто-то придет, откроет, а Митта начал орать, да так, что стал багровым: что, дескать, за безобразие, у нас занятия… В общем, видно, что человек в страшной ярости, почти припадок, дальше смерть. Вахтерша перепугалась, кто-то бежит с ключами, роняя их от страха… Наконец, открыли дверь, мы все проскочили внутрь, сели, скорей-скорей. Ну, Митта встал перед нами, тут же вернулся к нему обычный цвет лица, и он, как ни в чем не бывало, абсолютно спокойным голосом сказал: „В начале работы очень полезно на кого-то наорать, а еще лучше – уволить. Можно взять специально жертву на заклание – это дисциплинирует“. Был такой наглядный урок. Я не пользуюсь этим, но эффект бесспорно существует. К сожалению».

Соседом Балабанова по комнате был свердловчанин Александр Виленский, который работал с ним вместе на Свердловской киностудии с 1982 года, они дружили, были ближайшими друзьями, вместе приехали поступать в Москву в 1987 году и поселились в одной комнате.

Балабанов поступил на сценарное отделение, но, как вспоминает Виленский, все тогда хотели быть режиссерами, и поэтому, когда защита первой курсовой прошла очень удачно, «Виктор Косаковский встал и сказал: „Вы же все понимаете, чего мы на самом деле добиваемся. Давайте наш курс преобразуется в режиссерский“. Время было такое, что руководство курсов на это пошло. Выбрали 11 человек, тех, у кого был опыт работы в киногруппах, дали денег, и велели за лето снять небольшой фильм до 20 минут, и тогда мы, мол, посмотрим, сможете ли вы быть режиссерами. Балабанов снял „Настю и Егора“. Работы понравились, и нам дали дополнительный, третий год, после которого мы должны были получить режиссерский диплом третьей категории неигровых фильмов. Это был особый курс, и почти все остались в профессии, что редкость».

О Сельянове Виленский рассказывает: «Сережа учился на отделении игрового кино. Он, насколько я понимаю, как та кошка, что ходит сама по себе, не сильно общался и со своими сокурсниками. Косаковский тогда снимал свое знаменитое кино про Лосева, и скоро отселился, Сельянов приезжал все реже, мы с Балабановым остались в блоке вдвоем. Еще к нам приходил Володя Суворов, наш земляк, который уже закончил Высшие курсы, но жить ему в Москве было негде, и он, по старой памяти, оставался в общежитии. У нас был всегда проходной двор, было весело, дым коромыслом.

Надо сказать, что мастера ставили нам в пример Сельянова, снявшего подпольное кино, от которого они пришли в дикий восторг. Они говорили, что он „готовый режиссер“, что это он должен нас учить, а не мы его, но, тем не менее, он вместе с вами будет учиться. Сергей бывал в общежитии довольно мало, он часто уезжал в Питер, у него вечно были свои дела. Он мне казался человеком довольно замкнутым, интровертным, неразговорчивым. Если ему задать вопрос – ответит, а сам – не станет встревать в разговор. Он не был общительным, как мы с Балабановым, казался дружелюбным, но – держал дистанцию.

Закрытый, остроумный, малоговорящий, очень много думающий, и производил впечатление знающего, глубокого, но не выпячивающего себя. Леша как раз все время говорил и при это всегда начинал с „я“, а Сергей – очевидно молчаливый, слова цедил, и было ясно, что он очень занят чем-то внутри себя, а внешнее – ну оно себе идет по необходимости, не требуя особого внимания.

Мы дружили с „Наутилусами“, они у нас часто бывали, когда приезжали в Москву, пили, конечно, целыми ночами, играли в дурацкие игры, и Сережа в этом принимал участие. Он остроумный человек, шутки шутил, но – компанию поддерживает, а внутренне не участвует. Впрочем, у Леши было другое ощущение, наверное, потому у них сложились близкие отношения».

Сельянов ушел с курсов после первой сессии, говорит, что уступил свое место Радику Овчинникову, который был вольнослушателем: «Я подумал, чего я место занимаю, пусть он получит свой диплом».

Кажется, эти запоздавшие полгода ненужной уже учебы понадобились только для того, чтобы состоялась встреча с Балабановым, иначе как бы они познакомились? Сельянов вспоминает, что «впечатление было бесспорным, обоюдным. Конечно, все на Высших курсах любили кино, хотели в нем работать, но нам сразу было понятно, что мы одной крови. Чувство это тонкое, но очевидно ощущаемое. Нам нравились одни и те же фильмы, мы одинаково их оценивали, примерно одинаково думали, и процесс общения нам доставлял удовольствие. Но при этом мы занимались своими делами.

Когда Леша закончил курсы в 1989 году, перед ним встал вопрос, куда дальше двигаться. Поскольку я жил в Питере, он приехал, он у меня остановился».

Семья

К этому времени Сельянов свою комнату в коммуналке на Обуховской обменял на комнату в квартире на 3-й линии Васильевского острова, где уже поселился Николай Макаров, так что у них образовалась своего рода коммуна, из трех нормальных комнат и еще двух подсобок; как вспоминает Михаил Коновальчук: «Еще была какая-то комнатенка, потом еще комнатушечка, которая стала кабинетом Серегиным, где мы сидели, работали, играли в стрит и выпивали. Квартира была на последнем этаже, над ней – чердак, там можно было мастерскую сделать, станок поставить, но у Сельяныча руки аристократа, ему это не свойственно».

Квартира, где жили две семьи с детьми, была всегда открыта для гостей, посиделок, выпиваний, разговоров, проживаний приезжих друзей. Забота о быте ложилась на жену Сельянова Аллу, но вот ее явного присутствия в профессиональной жизни мужа не было заметно, что многих интриговало. Киновед Марина Дроздова вспоминает: «Кто в те годы, например, часто видел – если вообще видел – его красавицу-жену – с сиреньими глазами то ли из Билибина, то ли из прерафаэлитов, а ведь она существовала – и совершенно внятно нарисовывалась в параллельной реальности».

Параллельная реальность была вполне земной, жизнь с двумя детьми не легка, но Сельянов никогда, ни в интервью, ни в фильмах, не говорил о личной жизни, сознательно исключал эту тему из публичного обсуждения. Такая подчеркнутая сдержанность, как кажется, идет от традиций его родителей. Но поскольку личное кажется всегда самым интересным, здесь – нарушая принцип хронологии, изложено все, что можно узнать о членах его семьи, из открытых источников.

С будущей женой Сельянов познакомился в Туле, где она училась на том же строительном факультете Политехнического. Кинематографом Алла Львовна не увлекалась, но писала для себя стихи и рассказы. Сергей вспомнил, что однажды она дала ему прочесть свой рассказ, он оказался хорошим, и они вместе подумали и решили, что есть смысл поступать в Литинститут, тем более там училось множество друзей и знакомых, так что колея была наезженная. Алла Сельянова поступила в 1980-м, т. е. как раз тогда, когда Сергей закончил ВГИК. Жила в общежитии в Москве. Рано, еще на первом курсе, начала публиковаться в журналах: это было бурлящее революционное время, шел активный поиск новых имен. В том самом 1987-м, когда фильм «День ангела» был, наконец, закончен, у Аллы Сельяновой тоже вышел первый сборник рассказов «Странники» в издательстве «Современник».

Москва была для обоих близким, почти родным городом – оба там учились, да и Тула недалеко, почти рядом, можно было часто ездить, но так вышло, что с 1985 года основным городом стал Питер. Аллу Сельянову в 1992 году приняли в Петербургский Союз писателей, в том же году она стала лауреатом Международного конкурса на лучший женский рассказ, по итогам которого был издан очередной сборник.

Последний по времени сборник рассказов Аллы Сельяновой вышел в 2005 году. В какой-то момент она начала рисовать, и делает это, по свидетельству дочери, очень хорошо. То есть вполне благополучную в плане творческой реализации жизнь жены Сельянов просто выделил в отдельный мир, который не пересекался с его собственным.

Сама о себе Алла Сельянова рассказывает: «Живу на Васильевском острове, за пределы которого выбираюсь лишь по редкой необходимости. В свободное от быта время пишу непонятные стихи, рисую картинки, потихоньку учу итальянский и финский. Интересуют Древний Египет и синергетика. Нравится коротко бывать в разных странах, но всегда хочется вернуться домой, в норку. Самое большое удовольствие получаю просто от жизни».

Никто не знает, что на самом деле происходит между двумя людьми, прожившими вместе долгую жизнь. Возможно, что в семейной жизни Сельянов скопировал родительскую модель – сильный и уверенный в себе авторитетный мужчина-отец, занятый мужскими и безусловно важными делами, а рядом – женственная жена-мать, в обязанности которой входят занятия детьми и бытом. Двое детей: старшая дочь и младший сын, как и в родительском доме, только разница между ними в возрасте много меньше, три года.

Дочь Дарья ныне занимается модой и дизайном, живет в Москве и Лондоне. Ее впечатление о первом периоде жизни родителей в Питере: «Когда я была совсем маленькой, мы жили все в одной комнате на проспекте Обуховской Обороны. Папа всегда печатал сценарии на машинке до глубокой ночи, и я ежедневно засыпала под стук клавиатуры. Он всегда очень много работал, и я мало его видела. В возрасте пяти лет прозвездила три секунды в его фильме „Время печали еще не пришло“. Сознательную жизнь в Петербурге я провела уже на „Ваське“. Дома у нас тусовались Балабанов, Шевчук, Бутусов, Бодров. Они собирались на кухне, играли на гитаре. Сейчас я понимаю, насколько это было здорово, а тогда это были просто папины друзья. Мне нравились их визиты, потому что нам с братом разрешали не спать допоздна».

Сын Григорий родился в 1988 году. Сейчас он сам снимает кино, занимается продюсированием. Его воспоминания об отце связаны с несколько другим периодом: «Помню, как в детстве я сильно хотел поехать с папой в Москву на съемки, а он не брал меня. Не рассказывал о своей работе, из него было сложно что-то вытащить. Я только знал, что он продюсирует: „Брат“, потом „Брат-2“. Мой отец – сильная личность, энергетически влияет на окружающих, и на меня воздействовал невероятно: я замирал, как оловянный солдатик, когда оказывался рядом с ним. Он очень умный, начитанный, масштабный человек. Раньше на меня давил авторитет отца, я чувствовал гигантскую ответственность. Но если так постоянно думать, тогда сам ничего и не сделаешь. Поэтому сейчас я нас не сравниваю».

«Я здесь хочу»

Но летом 1989 года семьи дома не было. Все уехали на каникулы, квартира стояла пустая, и в ней поселился Балабанов. «Он ездил всюду на моем велосипеде по Васильевскому острову. Ему очень понравилось Смоленское кладбище, где он сейчас лежит. Вообще все ему понравилось, и он сказал: „Я здесь хочу“».

В 1990 году директор «Ленфильма» Александр Голутва подписал приказ о создании в составе «Ленфильма» Студии первого экспериментального фильма. Руководителем студии был Алексей Герман. Он набрал несколько человек; так, через Германа, в большое кино пришли Алексей Балабанов, Евгений Юфит, Лидия Боброва, Олег Ковалов, Ирина Евтеева, Максим Пежемский.

Сельянов познакомил Балабанова с Германом: «Леша показал свой фильм „Настя и Егор“, и Герман взял его в свою команду, где было человек семь тогда молодых режиссеров. Мастера, которые хорошо понимали, что им делать в советское время, не очень знали, как быть дальше, в ситуации, когда все можно, и нет ограничений. С кем бороться? Свобода обязывает. Вот Герман в этой паузе набрал молодых, чтобы помочь им запустить дебют. Балабанов снимал „Счастливые дни“, я читал сценарий по-дружески, мы его обсуждали, я что-то говорил, но сам думал с замиранием сердца, что получится интеллектуальное, но мертвое кино. Беккет, одним словом; хотя от Беккета там мало чего осталось, Балабанов от него только оттолкнулся, но всем, кто читал Беккета, понятно, про что это. Риск был сделать нечто неподвижное, кстати, в то время востребованное, многие такие вещи срабатывали: вчера нельзя, сегодня можно. Но я волновался: посмотрю кино своего друга, и оно меня разочарует. Участия в процессе съемок я не принимал.

Когда фильм был готов, я сел в зал, посмотрел и понял, что из условно мертвого материала человек сделал живое, яркое кино.

Это был счастливый момент в моей жизни».

Первые поездки за рубеж

«В 1988 году „День ангела“ был показан в советском прокате, его посмотрело более 300 тыс. зрителей, что сейчас кажется цифрой существенной, но для Советского Союза это было мало. Другой вопрос, что если бы такую картину, черно-белую, не сюжетную, сегодня посмотрело такое количество зрителей – была бы сенсация».

Были встречи с публикой, поездки по стране, знакомства с кинематографистами – и первые международные фестивали. Их было два.

«Сначала поехали в Локарно, в 1989 году – международная премьера, приглашены были мы с Колей Макаровым. Где-то за год до этого я съездил в Финляндию, в гости к Володе Болотинскому, так что за границей (не считая Болгарии) был второй раз, но это был первый кинофестиваль. Денег у нас не было, организаторы выдали талоны, по ним в кафе можно было на обед взять пиццу, даже оставалось на пиво. Я пиво не люблю, но там, за границей, чего еще пить, вина нам не давали. Надеялись на успех, на победу, за нас переживали Андрей Плахов, Лева Карахан, они уже были в международной обойме, лидеры перестройки. Они рассказывали нам, что в жюри такому-то понравилось. Но ничего нам не дали. Но мы были все равно довольны. Ощущения поражения не было».

Плахов уточняет: «Фильм не провалился: его, конечно, не поняли, но уважительно решили, что „так надо“, потому что Россия была в моде. Да, мы с Караханом болели за картину и объясняли, что у нас перестройка, новое кино и т. д. Но все равно это было слишком специфично».

Ощущение, что европейский мир совсем чужой, не близкий, требующий перевода в самых неожиданных местах, у Сельянова складывалось подспудно: «Я помню на Пьяца гранда, где вечером показывали фильмы вне конкурса, под открытым небом, шел „Город Зеро“ Шахназарова. Замечательно смотрят, народу полно, но в фильме есть эпизод – герой Филатова, перед тем как уехать, подходит к кассе и просит билет, а ему отвечают, что билетов нет. Для нас это было естественной частью советской действительности, особого смысла Шахназаров в это не вкладывал, ну нет билетов и нет, нормально, удивительно, если бы были. Но вся площадь взорвалась хохотом, им показалось, что это очень смешная придумка, абсурдистская. Мы тогда переглянулись: вот то, что называется диалогом культур, на самом простецком уровне».

Рифма с билетами возникла при поездке на фестиваль «Новые режиссеры, новые фильмы» в Нью-Йорке, в Линкольн-центре, в 1990 году. Программа его составлена из самых интересных дебютов года, она не конкурсная, а ознакомительная. Сельянова с Макаровым позвали туда, как всех участников, на пять дней, пребывание оплачивала принимающая сторона. А билеты туда и обратно покупало Госкино. Но выяснилось, что на нужные даты в «Аэрофлоте» (а никаких других компаний для советских граждан тогда не предполагалось) билетов нет. То есть прилететь в назначенное время можно, но вот обратно есть только один билет через 12 дней, а другой через десять, бизнес-классом.

Сельянов вспоминает, что для американцев такая ситуация была непонятной и даже подозрительной, но все же они ее приняли: «Нам пересчитали суточные и поселили на весь срок, выдав по 700 долларов на человека. Это сумасшедшая сумма, нечеловеческие деньги, по-моему, за один доллар можно было в Москве тогда полночи на такси ездить. От богатой Америки и нам перепало.

Потратить такую прорву денег невозможно, пропить их или проесть – все равно, что сжечь. Да и смысла не было, впечатление от Нью-Йорка оказалось сильнейшим. Мы ходили по улицам, и нам хватало адреналина, который мы получали от города. Мы даже не пили. Коля взял с собой бутылку водки, в день приезда мы ее открыли – а вообще-то нам одна бутылка была как „здрасте“, в России бы это и выпивкой не считалось, – отпили по паре глотков и отставили. Водка за границей не пьется, это известное дело, мы так эту бутылку и оставили в холодильнике, перед отъездом опять было достали и не захотелось. Настроение было другое, мы жадно впитывали впечатления. С нами возились. Режиссер Борис Фрумин поводил нас по разным местам, показывал город. Очень сильное впечатление на нас произвела сестра Алексея Германа, двоюродная, Светлана Хэррис – она разговаривала таким прекрасным русским языком, причем говорила вполне обыденные вещи, но слушать ее можно было бесконечно, производило магическое воздействие, я пытался разгадать, в чем именно дело, но так и не понял. Очевидно, что это шло от старой, дореволюционной культуры, чувствовалась другая основа. Я тогда очень ясно осознал, каким бы мы могли быть народом (говорят ведь, что народ – это язык), если бы не октябрьская катастрофа.

Запомнилась мне еще коротенькая встреча с Сергеем Довлатовым. Меня позвали на радио „Свобода“, чтобы я чего-то рассказал про фильм, и я там встретил Довлатова, с которым меня познакомили, и я его пригласил к нам на фильм, мол, сегодня у нас показ, приходите. На что он мне, совершенно незнакомому человеку, с какой-то очень доверительной интонацией ответил: „Знаете, я не смогу, я человек пьющий, и жена не поймет, если я вечером не вернусь домой вовремя, я ей обещал“. Вот, собственно, и весь разговор, но даже из него мне стало очевидно, насколько Довлатов как личность, как человек – незаурядный, харизматичный, обаятельный».

Что касается общения с участниками фестиваля, то его практически не было. Сельянов отмечал, что «в то время еще не прекратился поток великих фильмов, нам дотоле неизвестных, мы продолжали открывать для себя недавнюю классику, выдержать конкуренцию с которой дебютантам было не просто. Из чувства долга мы один фильм из программы все же посмотрели, но настоящего интереса к кино, которое там показывали вместе с нашим, у нас тогда не было. Наш фильм принимали очень хорошо, вопросы были неформальные, заинтересованные, залы полные. В „New York Times“ появилась заметка, ее написал какой-то уважаемый критик, коротко, но положительно нас оценил, что было очень важно, во всяком случае, нам сказали, что это очень круто».

Глава пятая. 1989–1990: «Духов день»

Между первым и вторым

Поездки, встречи, признание, стремительное вхождение в профессиональную среду – уже не никому не известным редактором студии научно-популярного кино, а многообещающим режиссером – меняли, конечно, состояние Сельянова, и это надо было пережить, осмыслить.

Михаил Коновальчук вспоминает, что еще в студенческие времена Сельянов «мог с преподавателем говорить две пары подряд, а мы – хулиганы и двоечники – в это время пили пиво под партой». В 1990-е годы Сельянов тоже охотно и много разговаривает, не стесняясь, произносит вслух то, что сам не до конца сформулировал.

Позже, уже став ведущим продюсером, он научится говорить отчетливо и доходчиво, а тогда журналисты посмеивались над его манерой отвечать на вопросы слишком обстоятельно, и Коновальчук, не выдерживая, встревал: «Давай я за тебя отвечу». После «Дня ангела» Сельянова взяли в штат «Ленфильма» режиссером, что еще «три года назад было бы величайшим счастьем, но в тот момент атмосфера изменилась, и кино можно было делать и без этого».

«Я помню первое впечатление от „Ленфильма“, – рассказывает Сельянов. – Шел я туда с волнением, все-таки храм не храм, но легендарная студия, важное место, где были созданы замечательные фильмы, не знаю, чего я ожидал, но точно не этого. И вот я вошел. Асфальт перекореженный, бурьян, разбитый двор, Казалось бы, я всю жизнь прожил при социализме, и разруха, обшарпанность не должна была бы произвести на меня впечатление, но произвела. Я почему-то считал, что все тут должно быть культурно, аккуратно, поэтому мне стало обидно за кино, я все думал, ну почему все так убого? Впечатление было острое». Впечатление это относится примерно к 1984 году, а в 1988 году, когда он стал работать, ничего не изменилось, «Ленфильм» по-прежнему оставался обшарпанным.

С Коновальчуком они написали новый сценарий «Духов день». На этот раз они сочиняли будущий фильм вместе. Коновальчук придумывал образ, потом они обговаривали развитие, затем Сельянов дописывал текст. Коновальчук вспоминает, что «за режиссерский сценарий „Духова дня“ мы осенью сели, весной написали. Сельянов – он же упорный, настырный, ду-ду-ду, а я холерик, я не могу выдерживать его натиска. Однажды я заснул, просыпаюсь, читаю сцену, и понимаю, что не помню, как и когда я ее написал. А это он просто стилизовал меня один к одному, гад».

Снимать фильм, естественно, должен был сам Сельянов, но его участие в сценарии, конечно, не сводилось к стараниям ввести в производственное русло дар Михаила: «Я помню, как все это придумалось. Это было примерно за год до съемок, году в 1988-м. Мы с Коновальчуком шли летом в Васкелово по лесной дороге. Закат, родные просторы, красивые виды. Романтическая атмосфера. И мы придумали этот фильм, – несколько метафорическую историю с философской подоплекой. Не то чтобы связь философии с современностью, но… что-то там есть в фильме. Как-то попало в настроение. И, слово за слово, – идея фильма сложилась во время этой прогулки. Не помню, кому пришла в голову мысль пригласить на главную роль Шевчука. Мы довольно долго и хорошо с ним общались, я слышал его записи. Слышал, как он поет под гитару, но на концерт „ДДТ“ попал уже несколько позже. Шевчук мне казался чрезвычайно артистичным человеком. Он обладал той энергией, которая для этого фильма была нужна. Шевчук совпадал со своей ролью. Мы не хотели, чтобы Шевчук играл рокера Шевчука (как это было с Кинчевым во „Взломщике“ или с Цоем в „Ассе“). Нужно было, чтоб он играл другого человека. Наверное, сыграло свою роль и то, что рок-музыканты были тогда не то чтобы властителями дум, но наиболее яркими представителями… Несли в себе свою правду. Яркие, честные, сильные. Юра талантливый человек. Хотелось что-то поменять, – показать на экране новое лицо. Не хотелось снимать советских артистов».

Шевчук вспоминал, что он сначала «подружился с Мишей Коновальчуком, сценаристом с „Ленфильма“. Он писатель, поэт, художник. Служил в морском флоте. Миша меня познакомил с Сельяновым».

Сельянов в это время эстетически еще находится под влиянием Коновальчука, сильная сторона таланта которого – его яркое восприятие своего личного опыта, детского и юношеского, пережитого вместе с другом детства Еременко, и позже – оформленного в компании с Арабовым, Парщиковым, Ждановым. Он создавал мир-причуду, зашифровывая сильные эмоции и яркие картинки собственного опыта.

Для Сельянова тогда – это был заманчивый путь: «Его метафоричность была мне близка в то время, путь это сложный, и даже возможно ложный, потому что такого рода метафоры, которые я с помощью Миши пытался воплотить на экране, – это не инструмент кино все-таки».

В эпоху между «Днем ангела» и «Временем печали» Сельянов пытался объяснить, сформулировать свои принципы строительства киноязыка, задумывался о новой образной системе, говорил – не очень внятно – о своем стремлении выразить новое состояние отечественного сознания, в его странном положении между русской классикой и современным европейским искусством, между «классической традицией» и «улицей безъязыкой». Хотелось уйти от «культурных символов» или «давать их в другом контексте», «заставить штамп зазвучать».

Речь шла не только о кино, конечно, авторы всерьез мечтали через киноязык найти разгадку главной русской тайны. Юрий Шевчук: «Если бы Сельянов мог сказать словами – он был бы депутатом каким-нибудь… Но я думаю, Сельянов ближе к истине, чем они». В то время как раз рок-музыка казалась подходящим способом выразить эту нутряную, чувственную, на эмоциональном уровне очень понятную тоску по смыслу, по не доставшейся, но, возможно, лучшей жизни. Однако в фильмах Сельянова чем дальше, тем больше чувственность замирала в рассудочно-дидактической форме.

Признание первого фильма «День ангела», как и положено новаторскому кино, было не безоговорочным. Критик Александр Киселев в своей весьма положительной рецензии, опубликованной в журнале «Советское кино» в 1987 году, замечает, что «одни считают ее неумелым и слабосильным ученичеством, другие же, напротив, прочат большое будущее зачинателю новой стилистики в киноязыке».

Из числа тех, кто прочит большое будущее, – Александр Сокуров, похвалы которого фильму своего приятеля по ВГИКу, пожалуй, в самой превосходной степени: «Его фильм – почти буквальное отображение жизни народа, разъехавшегося на свое печальное житье-бытье по громадному и неухоженному российскому пространству. Эта жизнь рождает грустных подростков, задумчивых юношей, слабых мужчин. Его фильм подобен сну, который после пробуждения помнится в мельчайших деталях и который страшит возможностью возвратиться завтрашней ночью с новыми, жестко правдивыми подробностями пережитого. Он – не ласков. Ему меня не жалко. Это обидно, но у него своя дорога, и пойдет он по ней медленно, почти лениво, и никто не будет ему не нужен. Он – необыкновенно талантлив. Имя его – Сергей Сельянов».

До сих пор фильм «День ангела» воспринимается как лучшая и самая необычная картина Сельянова, самая трогательная и нежная, детская и непосредственная. Сделанная как будто без усилий, на одном дыхании. И кто его знает, каким бы режиссером стал Сельянов, если бы, начав снимать в 24 года, продолжил бы это делать без тех драматических пауз, которые научили его ценить собственную деловитость. Кстати, та давняя рецензия Александра Киселева называлась «Сослагательность как форма жизни».

После таких ожиданий снимать второй фильм очень страшно и ответственно. Тем более, что перерыв реально очень велик, почти десять лет. Совершенно изменившаяся страна, другая публика, другое поколение. Критик Сергей Добротворский заметил, что молодое российское независимое кино 1990-х было очень киноманским, имело сильную культурную составляющую, находилось в постоянном диалоге с европейским кино. Сельянов со своим соавтором Коновальчуком, бывшим веселым матросом и раздолбаем, с томиком Джека Лондона, вбитом в подростковую память, оказывался, в некотором смысле, белой вороной. Это можно было трактовать как плюс или как минус, но второй фильм должен был родиться богатырем. Вобрать в себя всю силу былинных тридцати лет и трех годов.

В сентябре 1989 года у Сельянова взяла интервью кинокритик Ольга Шервуд. В нем Сельянов обозначает несколько актуальных тогда для него тем, к которым потом никогда не возвращается. Во-первых, он описывает свое отношение с «Днем ангела», фильмом, который восемь лет буквально «висел» на душе, не открывая ее для новых проектов: «Важно было то, что нам его обещали сделать просто каждый день. Если бы нам сказали, что через семь лет вы получите кино, это была бы другая ситуация, мы бы что-то еще делали, но обещали через неделю, через месяц, завтра. Самый длинный срок, был, по-моему, два месяца… По этой причине мы не делали другое неофициальное кино, а хотели это закончить скорее… вот-вот, завтра или послезавтра, закончим, покажем, поймем, стоит ли вообще этим заниматься». Семь лет – немалое время; конечно, мысли рождались, накапливались, исчезали, но что-то оставалось, и это перешло в замысел второго фильма.

Во-вторых, в этом же разговоре Сельянов рассуждает, применительно к созданию «Дня ангела», об авторстве и лидерстве, делая это свойственной ему добросовестностью. «День ангела» в некотором роде был коллективным творчеством, так его и позиционировали, так повелось со времен кинолюбительства, когда в титрах обозначали группу «авторов», никого не выделяя персонально. Но когда фильм вышел на экраны, то выделились именно режиссеры, Сельянов и Макаров, они стали главными, их звали на фестивали, выступления, презентации, и хотя в это время у Сельянова еще преобладала привычка говорить «мы», а не «я», уже стало понятно, что в профессиональной среде сохранить былую студийность невозможно. Сельянов пытается описать смутную болезненность проблемы отношений с друзьями, и прежде всего, конечно, с Макаровым: «Одно дело – создание произведения, другое – когда все заканчивается, фильм снят, начинается его жизнь. И желание людей понять, кто это сделал, как… И как ни веди себя, люди составляют представление – кто сделал, в какой степени… И все. И это уже трудно перенести, причем как тем, кого вроде бы выделяют, так и тем, кого не замечают… Чем ближе человек, который тоже занимается, скажем, кино, тем это острее чувствуется, и от этого не знаешь, куда деваться. И чаще всего именно с теми людьми, с которыми тебе было хорошо, с ними и не получается. Я не чувствую в себе желания что-то делить, но тем не менее все это присутствует в отношениях, исключить это довольно сложно…»

Это ощущение разочарования от того, что кончилось нечто, возможно, и тогда иллюзорное, но для него важное, существенное, Сельяновым отмечается. И «да, я чувствую себя… чувствую… это одиночество нарастающее…»

Русская идея

Сокурсник Сельянова Юрий Арабов писал: «Я предпочел сюжет и метафору как форму визуализации словесных конструкций и, приправив их „русской тоской“ и „русской идеей“, шагнул, как мне кажется, к собственному языку». И Сельянов с Коновальчуком использовали метафору как органичный прием для создания фильмов о загадке «русского мира», с его родовым, но не семейным укладом, тоской по вселенскому масштабу и провинциальной глубинной простотой. Сельянов тогда любил подчеркивать: «мы – простые провинциальные парни», «мы не светские, действительно», «я не хочу интегрироваться ни в какие московские расклады», но тут же это псевдоумаление снимать гордым: «на провинции Россия стоит».

Сюжет «Духова дня» сейчас кажется столь простым, что и комментировать его не надо, из нынешнего времени видно, что и перелет в Париж к свободе, где африканцы играют в переходе джаз, и дед-монархист, и отец-коммунист, и сын-анархист, и замок-санаторий для изучения экстрасенсов, и люди из органов, – это в некотором смысле расхожие символы той эпохи…

Но тогда все воспринималось иначе. Задним числом Сельянов объяснял: «„Духов день“ – попытка метафор. Материализация каких-то внутренних состояний. Кино ведь искусство изобразительное. Природа кино требует наглядности, яркости. При этом – язык символов. Каждое действие на экране – некий код. Голос, который способен взрывать, – некий способ взаимоотношения с миром». Юрий Шевчук вспоминал о времени съемок как поворотном для самого себя: «Работа над этим фильмом мне дала направление. Философичность какую-то. Понимание необходимости находиться не только внутри ситуации, но и иногда снаружи. Вот этому меня во многом научили Коновальчук и Сельянов. Ночные беседы с ними во время съемок меня потащили в другую сторону. И песни стали другие писаться. Поэтому в 1991–1992 годах „ДДТ“ стали другой группой».

Когда «Духов день» выйдет к публике, один из авторов журнала «Искусство кино», новопочвенник Илья Алексеев, напишет о нем восхищенную статью «День воскресения», где попытается определить место Сельянова «на фоне русской культурной традиции»: «Россия и кино – две разнозаряженные субстанции. Россия – слепая и невидимая страна, которая живет Звуком, а не Изображением, и поэтому настоящее русское кино, появись оно на свет, было бы очень необычной эстетической конструкцией. Что и происходит в фильмах Сельянова». Статья очень длинная, в ней фильм сопоставляется с фильмами Годара, Антониони, Барнета, в конце автор делает вывод: «С гибелью советской культуры и русская потеряла почву под ногами, „сломалась“ на уровне самого глубинного кода. Фильмы Сельянова доносят до нас, до тех, кто их видел, русскую идею в каком-то новом качестве. Идею России „здесь и сейчас“. Новой России. И скрещение с европейской традицией, в конце концов, важно постольку, поскольку оно позволяет обрести дыхание и перспективу развития современной высокой русской культуре. ‹…› Сельянов для меня остается единственным режиссером, который сумел сегодня, в такое запутанное время, предложить зрителю свою целостную философию, и – что не менее важно – психологическую модель отношения к новой реальности».

То, что это был взгляд, обращенный в прошлое, критик Наталья Сиривля писала еще в начале 1990-х: «Казалось, что авторы „Дня ангела“ пробились к той плодоносной, не замусоренной почве, на которой способно пышно взойти новое национальное искусство. Последующие годы, однако, этих прогнозов не оправдают. ‹…› Даже в позднейших фильмах самого Сельянова советская слободка живет и дышит, но стоит истории начать движение в современность – и жизнь мгновенно застывает в мертвых картонных формах». Современность требует новой оптики.

Критик Игорь Манцов, кстати, тоже выходец из гнезда тульских кинолюбителей, проводит прямую линию «от своеобразного руссоизма „Духова дня“, утверждающего перспективность кровно-родственных отношений и ущербность индивидуализма по западному образцу», где первую скрипку играл Коновальчук, «до спродюсированных Сельяновым примечательных балабановских „Братьев“, где подобная идеология то ли воспевается, то ли пародируется».

Один из лучших тогдашних критиков Сергей Добротворский писал про «Духов день», что фильм, конечно, нутряной, но всерьез демонстрирующий лишь те черты действительности, «в которых полнее всего сквозили черты коллективного прошлого – почвенный миф, поиски общего родства или смачный шовинизм мужской компании. Грибочки, яйцо вкрутую, картошечка… И она, птица-мама, в граненых манерках. Да, небось, не казенка опилочная, а самодел тройной очистки на заветных травках… А то и жидкость против потения из майонезной банки – с хорошим человеком все Божий подарок (я всерьез считаю, что одна только панорама по накрытому столу в последней части „Духова дня“ представляет клиническую опасность для завязанных и подшитых – с такой силой воспроизведена там красота алкогольного патриархата). Схоронив общего деда и помывшись в баньке, мужской клан Христофоровых – Христово воинство и родня – строился рядами и шел воевать. Скажи с кем – и фильма нет. Но прелесть финала как раз в том и заключалась, что мужики двинули на все чохом. На левых и правых, либералов и бюрократов, на тех, кто спаивает страну, и тех, кто отобрал у народа по три шестьдесят две… Ты с какого года? А когда призывался? Ну, ничего, пошли… Тем, кто хоть раз сидел в общественной парилке или поутру пил пиво у ларька, знакомо это чувство мужского локтя – грозная сила, замешанная на общих паролях и неистребимом пацанстве».

Сергей Добротворский не понаслышке писал о парилках, ларьках и самоделе тройной очистки, он хорошо знал эту истинно национальную сторону жизни, но дело в том, что будущий российский кинематограф оказался успешен именно там, где в дело пускали «почвенный миф, поиски общего родства или смачный шовинизм мужской компании» – от «Брата» и «Бумера» до «Девятой роты» Бондарчука и «Легенды № 17».

В этом был и личный резон. Сельянов – при всей закрытости человек компанейский, и всегда работал в кругу друзей, причем круг этот был чисто мужской. Девушки там появлялись и, как однажды сказал Сельянов, может быть, даже слишком часто, но особой роли никогда не играли, культ мужской дружбы очевидно преобладал.

Михаил Коновальчук, пожалуй, объяснил причину этого совсем просто: «В тот период для Сельянова, впрочем, как и теперь, жизнь заключалась только в кино. Вот для меня кино – часть жизни, а для него – вся жизнь, смысл и цель, это большая разница. Но кино тогда было пацанское дело – рисковое, тяжелое, как футбол. Просто физически тяжелое, оно требовало громадных мужских усилий, нужна была смекалка, предприимчивость, авантюризм. Поэтому и девчонок рядом с нами особо не было, вот вокруг Балабанова, да, всегда они были, он увлекался, а у нас – съемки, работа… Кино тогда было – хобби пацанов».

Последний госзаказ

Сценарий «Духова дня» был готов, нужно было снимать, и делать это на «Ленфильме», который в 1988–1989 году, казалось, сохранялся в прежних формах, как сохраняла видимость сама советская система, которая рухнет совсем скоро. Финансирование благодаря поддержке Александра Голутвы удалось получить у Госкино СССР в последние месяцы его жизни (новый орган, уже не всесоюзный, а российский, был создан в сентябре 1992 года). По инерции в Госкино еще сохранялась позиция госзаказа для особо важных проектов. Волею случая и при поддержке известных мастеров фильм «Духов день» оказался в их числе. «Именно эта единица в том году оставалась не роздана, – вспоминает Сельянов, – и нам ее дали. Смешно, конечно. Советские чиновники, сидевшие в Госкино, потеряли все ориентиры, растерялись, и мы получили святое святых прежнего Госкино – госзаказ. Малоизвестный режиссер с непонятным сценарием.

Группу набрали на „Ленфильме“. Тогда уже не обязательно было числиться в штате студии, чтобы работать в кино, но многие по привычке держались за „Ленфильм“, так как все было ново и неизвестно, что будет дальше. Зарплату не платили, но люди не уходили. С начала 1990-х годов „Ленфильм“ начал бороться за сокращение числа сотрудников. Ведь даже не выплачивая зарплату, все равно нужно на каждого работника делать отчисления. Когда эта тема возникла, я тут же сам и ушел из штата.

Снимали мы, как положено, по графику, но в сроки не уложились: случилась неприятная история. Мы снимали в Сиверской, и там нас с Шевчуком избили. Местные гопники. Мы сидели в кафе, а за соседним столиком оказались человек пять, молодые мужики, матерые, явно отсидевшие уже, они узнали Юру, и у них возникло скотское желание – известного человека избить. Сначала они бросали реплики, Юра довольно дружелюбно отвечал, и первое время все шло вполне невинно. Но когда мы встали уходить, они пошли следом. Я шел за Юрой, очень близко, вдруг он притормозил, и я почти в спину ему уперся, вижу – это как кадр стоит перед глазами – кулак сбоку вминается ему в висок, сантиметра на два… Я, естественно, бросился вперед, даже успел, к своему удивлению, пару ударов нанести, поскольку они были сосредоточены на Юре. Они переключились и на меня, мы с Юрой некоторое время поотстаивали свою честь и достоинство, но надолго нас не хватило, силы были неравны, меня быстро вырубили.

Юра месяц лежал в больнице, у него была челюсть сломана, ходил в шине, не мог есть, почти не мог говорить, только шипел. Со мной обошлось попроще, я думал, что сломаны ребра, так было болезненно, но сказали, что перелома нет, сильный ушиб. Ходил я с трудом, но все-таки мне было гораздо легче, чем Юре. Так что доснимали фильм весной, когда натура снова стала похожа на осеннюю».

Помимо несчастного случая с Шевчуком, во время съемок фильма было много трудностей другого рода. Финансирование шло через Первое творческое объединение «Ленфильма» (которое к тому времени уже называлось хозрасчетной студией «Голос», худрук Виталий Мельников), но шло как-то неравномерно, Сельянов нашел партнеров в Украине, которые готовы были добавить денег, но на студии не умели с этим работать, не могли договориться. Привыкшему за годы подпольного производства решать все вопросы, Сельянову было странно смотреть, как мелкие десятирублевые траты становились проблемой, на ровном месте возникали нерешаемые трудности, деньги перекидывали с объекта на объект, все тормозилось, висло. В экспедиции Сельянов столкнулся с тем, что директор картины не сумел вовремя получить обещанные уже деньги: «Связь ужасная, дозвониться не мог, махнул рукой и решил, что в следующий раз буду снимать только на своей студии». Тогда стало «окончательно ясно, что нужно делать по-другому».

Когда фильм был готов, возникли новые сложности. Права на картину были у Госкино СССР, и поскольку фильму, снятому в программе Госзаказа, положен довольно большой тираж, «Духов день» был напечатан в невероятном для такого фильма количестве – около 600 копий. А кинопрокат в это время уже разваливался, тираж распространять было некому, эти копии так и лежали на складах. Сельянов смеется: «Мне потом еще десять, если не 15 лет предлагали купить пару-тройку копий фильма. Я говорил: „Спасибо, у меня есть“». При этом авторские права, например, остались у Госкино, но продвижением картины никто уже не занимался. В конце концов, Сельянов получит картину в свое распоряжение, заключив договор с «Ленфильмом» и Госкино, но время, по его мнению, будет упущено. «После „Духова дня“ я понял, что вопрос авторских прав очень важен, что если картину отчуждают, ты не можешь ничего».

Некоторый опыт работы с международными фестивалями у Сельянова, как он считал, уже был, но возникла неожиданная трудность. Для рассылки требовались демонстрационные кассеты, бобину с фильмом на отбор не пошлешь, а VHS в те времена были дефицитом. Одну кассету использовали до восьми раз, пока она окончательно не портилась, продавались они втридорога, а денег не было вообще. Словом, десяток кассет, которые надо разослать в разные стороны, были невозможной роскошью. Нашли штуки три. Сделали титры. Тогда на конкурс Берлинского фестиваля картины из России отбирал критик Ганс Шлегель, человек сложный, с большими претензиями, и он требовал от авторов эксклюзивной преданности. А Сельянов этой его особенности не знал. Поэтому, не обратив внимания на просьбу Шлегеля больше никому фильм не показывать, простодушно отправил кассету в другую секцию Берлинале – Форум, представители которой тоже заинтересовались фильмом. Таким образом, вспоминает Сельянов, он был уверен, что не один, так другой вариант точно сработает. Третья кассета отправилась в Монреаль.

Ну а дальше вышло все неудачно. В Берлин «Духов день» не попал. Его пригласили на другой, небольшой немецкий фестиваль, и там уже Сельянову знающие люди объяснили, какую он сделал ошибку и чем обидел Шлегеля. Тонкости фестивальной политики были для него внове.

С Монреалем вышло тоже не гладко. Фильм показали, призов он, правда, не получил, но кое-кто им заинтересовался, возникли еще какие-то приглашения, среди них были и любопытные, однако на обратном пути яуф с фильмом пропал. То ли «Аэрофлот» его затерял, то ли в аэропорту Монреаля с ним что-то случилось, но как бы то ни было, единственная субтитрированная копия фильма исчезла. О том, чтобы сделать вторую, и речи не было, поскольку не было денег. Так прервалась, по сути, не начавшись, международная судьба фильма.

Нестыдное кино

На родине «Духов день» понравился. В декабре 1990 года в городе Заречном под Свердловском состоялся первый в СССР частный фестиваль «Лики» с подзаголовком «Нестыдное кино», проведенный советско-французским предприятием «Корус». Организовали его президент предприятия, преуспевающий бизнесмен и любитель кино Андрей Бриль и Ирина Курдина, сотрудник Союза кинематографистов и добрый гений для многих молодых авторов. Фильм «Духов день» вышел «по результатам общего рейтинга в абсолютные лидеры игрового конкурса» и получил «два высших приза обоих жюри». Второе место в конкурсе этого «фестиваля-салона», где главным событием предполагалось интеллектуальное соревнование и каждый участник произносил речь в защиту своей картины, досталось фильму Максима Пежемского «Переход товарища Чкалова через Северный полюс».

На второй год главный приз взял фильм Алексея Балабанова «Счастливые дни». Критик Вячеслав Шмыров, который работал над составлением программы второго года, вспоминает, что в 1991 году «Леша из Заречного уехал просто героем. Вопреки столичным фаворитам, один из которых в сердцах тогда Балабанову сказал: „Вечно у нас любят убогих“». Еще через несколько месяцев Алексей Балабанов со «Счастливыми днями» был приглашен в Канны, в программу «Особый взгляд».

Фестиваль в Заречном многим запомнился как необычный, может быть наивный, но Сельянов считает, что он был «очень хороший благодаря людям, благодаря Ирине Рафаиловне Курдиной и Андрею Брилю, который все это поддерживал. Они с правильным энтузиазмом сделали фестиваль, который, к сожалению, прошел всего два раза, дальше средств не хватило».

Представление о том времени дает рассказ Вячеслава Шмырова: «Вспомнив фестиваль „Нестыдного кино“, не могу не вспомнить и о его феерическом завершении. „Гуляли“ мы тогда на частные деньги – обогатившегося на перестроечных процессах бывшего киноклубника, которому и сегодня – честь и хвала. А Москва тогда стояла голодная. С пустыми прилавками магазинов.

И когда вся наша компания уже по завершении фестивального действа оказалась в аэропорту (а это человек, наверное, 100), из местного совхоза всем привезли по полтора килограмма мяса, расфасованного по полиэтиленовым пакетикам. Возможно, в благодарность за то, что „культурная тусовка“ из Москвы не забыла и про интересы жителей маленького города и организовала для зареченцев творческие встречи с Нонной Мордюковой, Маргаритой Тереховой, Валентиной Теличкиной и Ириной Мирошниченко.

Поскольку „мясной десант“ был чистой импровизацией, работники совхоза все решили по-простому: они стали пакетики с мясом складывать к ногам Нонны Мордюковой. Которая восприняла это как должное и даже возглавила честную раздачу презентов. Никого это не удивило и не смутило».

Потом компания, собиравшаяся в Заречном, переместилась в Ялту на Кинофорум, в формировании программы которого также принимал участие Вячеслав Шмыров: «Не помню, как я узнал о фильме „Духов день“. Но у меня сформировалось четкое представление, что история нового российского кино должна начинаться с этой картины. Этому она способствовала всем своим „устройством“ – и тематическим, и стилистическим. И еще тем, что ее делало новое поколение кинематографистов, впрямую не связанное с предыдущим, советским, этапом.

Однако одиночные показы фильма „Духов день“ категорически не делали никакой погоды. Ни один фильм в это время не мог „прозвучать“ на полную катушку. Все акции оказывались блокированными общими обстоятельствами времени. Именно поэтому, когда в начале 1994 года молодые кинематографисты собрались на Кинофоруме в Ялте, фильм Сельянова и там был воспринят как практически премьерный.

Задача форума была простой и амбициозной – собрать новое кинематографическое поколение. И оно „собралось“. На Кинофоруме были Хотиненко, Тодоровский, Дыховичный, Месхиев, Астрахан, Урсуляк, Хван… Фильмы этих режиссеров (в их числе и „Духов день“) транслировали по кабельному гостиничному телевидению с утра до вечера. А потом состоялось голосование, на котором в пятерку лидеров нового поколения, наряду с Хваном (накануне его фильм „Дюба-дюба“ был в программе Каннского кинофестиваля), Дыховичным („Прорва“), Хотиненко („Макаров“), Тодоровским („Любовь“), попал и фильм Сергея Сельянова. К полной неожиданности некоторых москвичей, которые персоне Сельянова вообще никакого внимания не уделяли и даже фильма его, подозреваю, не смотрели. „Это все критики!“ – кричали они. А Сельянова из-за его бороды записывали чуть ли в общество „Память“».

Именно победители Кинофорума в Ялте должны были участвовать в съемках альманаха «Прибытие поезда», амбициозного проекта, задуманного с целью представить новое кинематографическое поколение России. Пяти молодым режиссерам предлагалось снять короткие фильмы, посвященные столетию кино. Позже из компании выбыл Тодоровский, потом Дыховичный уступил место Месхиеву, а Сельянов – Балабанову. Сельянову тогда уже было некогда снимать, у него были дела посерьезней.

Глава шестая. 1992–1997: Начало «СТВ». «Время печали еще не пришло»

Своя компания

Когда «Духов день» уже был снят, пришло время обзавестись своей компанией. Какие-то попытки объединить режиссеров своего поколения Сельянов уже предпринимал, используя общий энтузиазм внутри Союза кинематографистов России, его молодежной секции, но его усилия не нашли реальной поддержки. Как всегда, ситуация продиктовала свой сценарий.

Сергей Сельянов: «С 1989 по 1991 год в России, наверное, снималось фильмов столько, сколько в Индии, мне называли цифру 600, Америка сейчас столько делает. Эти фильмы получили название кооперативного кино. Внезапно разбогатевшие кооператоры вдруг обратили свой взор на кинематограф, считая, что это волшебный мир, где красивые артистки, красные дорожки, лестницы, большие деньги. Тогда всем казалось, что кино приносит много денег. И снимать стали все: ассистенты, вторые режиссеры, актеры. Среди инвесторов встречались и полукриминальные люди, поэтому случались и драматические истории. Конечно, все это шваркнулось со страшной силой, когда выяснилось, что денег вообще никаких за все это вернуть нельзя. И ничего из этого количества фильмов не осталось в памяти народной. После чего все шарахались от кино, в черных списках банков кино гордо красовалось на первой позиции – денег не давать никогда!»

Данные, рассказывающие о состоянии кинопроизводства в 1990-х, все не точны, но считается, что в 1991 году вышло более 100 фильмов, считая все кооперативные, эротические, самодеятельные и телевизионные картины… В 1992 году их сняли всего 76, в 1993-м – 59, в 1994-м и 1995-м – 32–33, а в 1996-м – только 20! Потом цифры снова стали очень медленно расти, но производство скакнуло до 60 штук только в 2000-м.

Данных по прокату за начало 1990-х нет, систематического кинотеатрального показа в то время не было.

Собственно, оба фильма Сельянова, и «День ангела», и «Духов день» никаких денег авторам не принесли. Слава была, но среди своих. Зрителю было не до нового российского кино, публика метнулась к телевизору – в 1991 году закрылось Гостелерадио СССР, появились телеканалы «Останкино», «РТР», другие телекомпании, в 1993 году было создано «НТВ», развивалось невиданное в СССР развлекательное телевидение: игры, ток-шоу… На первой кнопке шли бразильские сериалы, мексиканский «Богатые тоже плачут», на второй – американская «Санта-Барбара»…

Старая система, долго державшаяся на инерции, на ходу ломалась, разваливалась, а новую еще не создали. Киносреда в это время как раз страшно бурлила, эмоций рождалось много, но структуры для них не появлялось. Только что созданный Союз кинематографистов России весьма энергично объявлял о новом творческом этапе и поддержке молодых кинематографистов, но не имел никаких реальных возможностей для развития профессиональной кинематографии. Все, что хотелось посмотреть, уже посмотрели, с полок сняли все подцензурное, из-за границы привезли все недосмотренное, а переваривать новые впечатления было некогда – жизнь удивляла неожиданными поворотами. Тем не менее настроение оставалось бодрым, в свои силы пока верили, окрылялись неясными надеждами. Сельянов трезво характеризует то время, но и он отмечает, что наличие энтузиазма само по себе улучшало качество жизни. Впрочем, его собственная модель поведения не изменилась: участвуя в бурных дебатах и проявляя свою склонность к производству общественного блага, он, по его собственному выражению, «продолжал, как лягушки в притче, взбивать молоко в масло, и завел свою компанию».

На «Границах империи»

Непосредственным поводом для появления студии «СТВ» стал проект съемок большого документального фильма для французского телевидения. Снимать должен был Алексей Балабанов, заказ пришел через давнего друга Сельянова Василия Григорьева, Базиля, как его тогда все называли, на французский манер, потому что с 1987 год он по большей части жил во Франции и работал для больших французских и мировых телекомпаний в качестве автора и режиссера. Тогда рос интерес к России, а Григорьеву было что предложить.

Сельянов с давних пор дружил с Григорьевым: «Мы с ним познакомились, когда я поступил во ВГИК, а он заканчивал школу. Его отец Юрий Григорьев был режиссером и приезжал к нам в Тулу на киноклуб: тогда кинолюбители иногда приглашали профессионалов, в основном из Москвы, для, выражаясь современным языком, мастер-классов. Он предложил познакомиться с его сыном, который был меня на три года моложе, мол, тот хочет заниматься кино, может, выйдет какой-то из этого толк. В мой очередной приезд в Москву мы встретились, сразу сблизились, и, в общем, с тех пор общаемся. Ценим друг друга».

Григорьев тоже закончит ВГИК в 1986 году, как раз в самом начале перестройки. Его бабушка в то время работала в крупной международной организации, у нее были серьезные связи, внук имел возможность лично общаться с видными советскими учеными, политиками, военными, мог, например, взять большое интервью с Горбачевым, поговорить с его близкими. Поэтому снимал полнометражные документальные фильмы и про Советский Союз, и про новую Россию, и про атомные подводные лодки, и про Зюганова. Французы за это хорошо платили.

При отсутствии денег внутри страны западные продюсеры казались единственными платежеспособными работодателями для кино. И Григорьев с Сельяновым решили сделать для французов большой документальный фильм, в формате grand reportages (такой специальный формат, рассказывающий о 24 часах жизни конкретного объекта, неважно, ресторана или подводной лодки). Сельянов смотрел подобные фильмы, ему нравилось: «Это очень познавательно, живо, эмоционально. Интересно смотреть, как дело делается, что за люди. И у нас возникла идея снять фильм про пограничников Советского Союза„Границы империи“. Показать, как они служат: на севере, в льдах Арктики, на Охотском море, где ловят рыбаков-браконьеров, на западе, в Калининграде, где цивилизованная граница с Европой, на юге, с наркотрафиком и моджахедами… Ну и в центре всего штаб, откуда руководят. Полтора часа экранного времени, разные планы, масштабы, от простых парней до генералов, все климатические зоны. Дико интересно, я до сих пор жалею, что не состоялось».

Французы идеей заинтересовались, начались переговоры. Сельянов решил создать свою студию, Григорьев согласился стать компаньоном: «Вася мог и так снимать, необходимости не было, но тогда к этому легко относились. Дескать, давай сделаем компанию? Ну, давай, вроде и не лишнее. Я-то ощущал необходимость».

Как раз потребовалось отправить французам факс с согласием сотрудничества, официально, от российской организации, и компаньоны решили придумать «скромную аббревиатуру». Покрутили несколько буквенных обозначений, выбрали «СТВ». Сельянов утверждает, что это сочетание никак не расшифровывается (хотя есть гипотеза, что за аббревиатурой скрывается «Сельянов и товарищи»), дескать, нужно было действовать быстро, «поэтому придумали название и послали. Было это, собственно, 15 октября». Эту дату Сельянов с тех пор называет днем фактического рождения студии «СТВ». «Искали англоязычный аналог, какое-то время писалась „STW“, но потом решили, что пусть по-английски компания также называется „CTB“. Поскольку эти русские и английские буквы совпадают».

Начались хлопоты о счете в банке: «Для кино нужны были деньги, мы были готовы их искать, но надо было иметь, куда их перевести. Счет открыть было почему-то очень сложно. До сих пор не понимаю, почему. Мы три месяца этому посвятили, оформляли какие-то бумажки в городских инстанциях. Штамп об открытии компании был поставлен 4 января 1992 года».

Денег у Сельянова тогда совсем не было, даже на небольшой уставной взнос, его внес Василий, он же обеспечил первые расходы: аренда комнаты, бухгалтер, директор. Как вспоминает Сельянов, без Григорьева «в финансовом смысле, уж точно, мне было бы гораздо сложней эту проблему решить. Надо сказать, что он долгое время еще оставался акционером, но общих проектов мы с ним с тех пор никогда не делали».

Алексея Балабанова, третьего акционера «СТВ», сначала в учредителях не было. Ему предложили стать режиссером «Границ империи», «он воодушевился, съездил в Таджикистан, на выбор натуры, летал там на вертолетах, пил водку с командирами, они ему все рассказывали. Но когда он с этими материалами прилетел, Советский Cоюз неожиданно развалился, и проект вместе с ним. И мы все ждали, когда это до французов дойдет, но они еще полгода этого не осознавали».

«Ленфильм» поначалу был соучредителем «СТВ», Сельянов утверждает, что чисто формальным: «Было принято приглашать базовую студию, и ею стал „Ленфильм“. Через несколько лет „Ленфильм“ изъявил желание выйти из компании, появилось какое-то требование Минимущества, не помню. И мы торжественно заменили „Ленфильм“ на Алешу Балабанова… Изначально соучредителем он не был».

Деньги в жанре фокуса

Если поводом для создания «СТВ» стал контракт с французами, то причины были другие, Сельянов их сформулировал: во-первых, маленькая структура дешевле, можно снижать стоимость съемок. Во-вторых, мобильней – понравилась идея, режиссер, – запустили. В-третьих, отношения строятся свободней и честней, выбираешь фильмы по любви.

Но были и свои недостатки. Зарабатывать надо было самим, а делать это было сложно.

«На кино-видео-услуги спрос был невеликий. Хотя мы сделали несколько рекламных роликов, но это так, для поддержки штанов. Конечно, мы, как все, искали спонсоров. Осознание, что кооперативное кино кончилось, присутствовало, но все же таилась надежда, что может где-то кто-то остался. Стандарт тогдашний был таков – режиссер должен заниматься творческими вопросами, а для финансовых – иметь директора. Я тоже пошел по этому пути, хотя мне это было немного странно, я-то привык все делать сам. Но с другой стороны, иметь специального человека, который будет искать деньги за меня, очень удобно, и мы наняли директора. Света была человеком очень энергичным, ответственным, горела на работе по 20 часов в сутки. Чтобы компания существовала, надо было занимать деньги под очень высокие проценты. Причем, даже если отдавал их в срок, все равно – высокий процент, а уж за каждый пропущенный день – проценты возрастали очень существенно. И вот мы задерживаемся с возвратом на один день, я с трудом договариваюсь с кредитором, что так уж и быть, один день он мне прощает, и я радостный возвращаюсь в офис, где выясняется, что Света отдала всю сумму, потому что считала, что так правильно. Это вызывало, с одной стороны, восхищение, но, с другой стороны, было в этом что-то прямолинейно-абсурдное.

Два года компания потеряла, я считаю, хотя Света носилась, крутилась, с кем-то встречалась, но ее усилия, как правило, не приносили пользы. И в конце концов мы с ней расстались, со взаимным облегчением, потому что она тоже считала, что одной ей лучше и что я ей мешаю, а я понял, что надо самому всем заниматься, не получается на чужом горбу в рай въехать. Два года мы делали что-то, но никакого оборота, доходов не было.

Появлялся энергичный человек, Олег Меджитов, мы с ним сделали вместе несколько рекламных роликов, это принесло денег небольших, но все не серьезно. Свое производство начать было невозможно».

Алексей Балабанов вспоминает про Сельянова в то время: «Я к нему ходил, когда „Замок“ снимал, а он сидел и вентиляторы рекламировал, потому что надо было как-то выживать, чтобы за комнату хотя бы платить. У него был стол, стул – и все. И вентилятор стоял. Я у него попросил вентилятор, чтобы создать иллюзию ветра на крупном плане. Взял вентилятор, а ему оторвали штучку какую-то, он на меня наорал тогда. А потом он уже запустился с картиной».

«Замок» Балбанов снимал на «Ленфильме», на деньги, которые ему выделили французы и немцы. Сельянов, который в титрах указан как соавтор сценария, к съемкам отношения не имел.

Первым фильмом, произведенным «СТВ», оказалась черно-белая короткометражка «Батман» Марины Дроздовой и Александра Киселева. Как написала тогда критик Виктория Белопольская в журнале «Искусстве кино»: «Маруся с Александром сняли свой маленький „Батман“ из действительно высоких соображений: „хотелось снять какой-нибудь фильмик к зиме“. И к тому же нашелся добрый человек Семен Яковлевич Брозалевский, которому не жалко было 12 млн рублей. На доброе, в сущности, дело».

Спустя 20 лет Марина Дроздова вспоминает об этой картине: «Идея была Сандрика[9], деньги в жанре фокуса нашла наша тогдашняя подруга и коллега по „Литературке“, где я работала в отделе искусства. Причем деньги эти были от ее одноклассника-коммерсанта, которого зачем-то подбили на это сомнительное предприятие, обещая всеевропейский взлет и еще какие-то прелести. Деньги были перечислены на студию „СТВ“ – и там, в Питере, на „Ленфильме“, все как-то и расцвело. „Ленфильм“ как раз уже впадал в оцепенение, но то тут, то там возникали „атлантиды“, так сказать, активности – там и мы расположились. Был любопытный – и приятный – параллакс и парадокс в соотношении между неожиданностью и в целом эфемерностью самой затеи, и скрупулезной материальностью в организации и проведении съемок. Полноценная группа, чудесный оператор – вообще: это же на 35-мм пленку – в общем: красота. Ну, собственно, Сельянов был настоящий ответственный во всех нюансах продюсер».

Несмотря на то что «Батман» действительно участвовал в международных фестивалях и даже получал призы, это был не тот результат, под который создавалась студия. Как и второй фильм этого же 1993 года – документальный «Опыты о Гражданской войне» вгиковца Петра Солдатенкова о Махно. Сельянов хотел снимать свое кино, но запустить его никак не удавалось.

Сельянов убеждал всех и себя, что все в порядке: «Я был в бодром состоянии духа, все от меня зависело, страданий не было, ну да, жизнь так складывалась, она была наполнена до отказа всякими разговорами, планами, идеями, даже больше, чем сейчас, в каком-то смысле».

«Не снимаю только я»

Фильм, который Сельянов собирался снимать сам, позже получит название «Время печали еще не пришло», но тогда назывался «И умереть в Париже». Планировался сложный, большой фильм, но все зависло. Бюджет предполагался минимум 300 млн рублей, деньги пообещало выделить Госкино, но решение откладывалось, сумма уменьшалась, предполагаемые спонсоры динамили. Студия была, команда была, готовность была, а возможности начать съемки – не было. Потому что не было денег.

К 1993 году Сельянов почти впадает в отчаяние, и хотя он терпеть не может жаловаться, у запасливой Ольги Шервуд сохранилась расшифровка его тогдашнего монолога, о котором он тут же просил журналиста забыть. В этом тексте чувствуется, как принято говорить, «дыхание времени». «Ну и что, ну не буду я снимать еще два года. Есть такой режиссер Сельянов, который 20 лет не снимает… Нет, у меня все хорошо, у меня хорошая студия, но результатов нет. Не о чем рассказать. Но в то же время это и не так. В разговоре глупо выглядит: у нас отличная студия, мы работаем, но спросите: а что вы сделали – а мы ничего не сделали… Я глубоко переживаю эту ситуацию, она для меня невыносима… смешно быть таким в себе уверенным и в то же время не быть в состоянии осуществить то, что хочешь. Но я не хочу жаловаться, не хочу категорически, несмотря на объективную ситуацию… я просто не знаю, выживет ли этот проект[10], но я хочу его снять все-таки, у меня к нему отношение такое – сердечное, в конце концов… мы занимаемся им практически с начала 1992-го… но, повторяю, все проходит, уходит, не доходит, обрывается… Сколько не снято за эти годы. Я мог снимать кино с 20 лет…»

Потом уже такой искренности и эмоциональной открытости Сельянов больше не допустит. Но проблемы, перед которыми он тогда чувствовал свою беспомощность, станут для него вызовом, и он, стиснув зубы, с ними справится.

Появление эмблемы

Сельянов и Балабанов заработали первую более или менее серьезную сумму, участвуя в съемках французского фильма «Исповедь незнакомцу».

Эта картина 62-летнего дебютанта, непрофессионального режиссера, должна была сниматься в Петербурге, поскольку сценарий основывался на рассказе Валерия Брюсова.

Сельянов вспоминает: «Режиссером был некий Жорж Бардавиль, человек из ресторанного бизнеса, которому почему-то захотелось снять кино. Он с соавтором написал сценарий, в котором были две главные роли, мужская и женская, из тех, что очень нравятся актерам, такие психологические, с большими страстями… Сценарий он показал известной актрисе Сандрин Боннэр, она пришла от него в восторг, привлекла своего мужа, которым был тогда Уильям Херт, тоже звезда американская. Ему понравилось, они согласились. Имея согласие двух звезд, Бардавиль нашел деньги. И приехал в Россию снимать.

К этой компании имел отношение Ги Селигман, французский левак, он испытывал к России симпатию, был продюсером у Германа на фильме „Хрусталев, машину“, он-то и предложил организовать для картины съемки в Петербурге».

Сельянов с Балабановым стали исполнительными продюсерами. И все бы хорошо – опыт интересный, деньги серьезные, актеры прекрасные, но, как вспоминает Сельянов: «Бардавиль оказался тупым упрямым бараном. Режиссер должен быть упрямым, конечно, но в его случае это переходило всякие границы. Во-первых, он в кино ничего не понимал и не знал. Я вначале Леше, который прекрасно умел снимать Петербург, предложил: давай поможем, чтобы хоть картинка была нормальная, покажи ему точки. Не то чтобы это входило в наши обязанности, но в философию помощи, сотрудничества на проекте – да, конечно, мы ведь хотели, чтобы кино получилось как можно лучше.

Леша стал показывать: вот Жорж, смотри, можно тут камеру поставить, будет хорошо. Жорж молча сопел, багровел, потом поворачивал камеру в противоположную сторону. Но все-таки у нас была надежда, что это будет заметный фильм, и я подсказал Леше: попробуй ему предлагать ровно наоборот. Сработало!

Кино Бардавиль снимал так: говорил команду „Аксьон“, открывал сценарий и следил за диалогом, и как только актер договаривал последнюю фразу, Жорж кричал „Купе!“, т. е. „Стоп“. А ведь актеру нужно отыграть окончание фразы, иметь люфт, так что для актеров это невыносимо, и для дела очень плохо. Пришлось договариваться с оператором Юрой Клименко, чтобы он не слушал режиссера, не сразу выключал камеру.

Снимались там разные российские актеры, Лариса Гузеева, Сергей Юрский, Ольга Волкова, Светлана Крючкова. В роли следователя начал сниматься Александр Кайдановский, но потом его медицинские документы дошли до французских страховщиков, и они, посмотрев на диагноз, отказали в страховке, объяснив, что не могут гарантировать его возможность сниматься, большие риски. Пришлось дописать сценарий, сочинив сцену, где герой Кайдановского передает дела другому следователю, которого сыграл Сергей Юрский. Ну и вскоре Саша действительно умер, правда, уже после съемок, но на деле французы оказались правы, а для меня это был такой жесткий опыт как для продюсера.

Фильм получился плохой. Он, по существу, и не вышел, им никто особо не занимался, хотя мы даже имели в договоре какой-то процентик с показов, скорее символический. Бесславно сложилась его судьба, хотя для нас это было интересно, а главное – позволило заработать более или менее значительные деньги.

Ну и эмблема компании „СТВ“ возникла после этого фильма. Когда съемки закончили, была устроена вечеринка, и мы решили, что надо французским коллегам что-то подарить: я послал в соседний с „Ленфильмом“ магазин, где были куплены фарфоровые статуэтки, пограничники, балерины, пионеры, все разные, 14 штук. Но потом оказалось, что французов всего 13, и я одну оставил себе, поставил на стол, и как-то, на нее глядя, подумал, пусть она и будет нашей эмблемой».

Третий фильм

Фильм «Время печали еще не пришло» все-таки был снят, хотя и не в 1992 году, как задумывалось, а позже, в 1994-1995-м.

В титрах сказано, что фильм снят кинокомпанией «СТВ», при участии киностудии «Ленфильм», при поддержке Государственного комитета Российской Федерации по кинематографии. Но Сельянов про то, как именно и когда поступили государственные деньги, не помнит: «Деньги были рутинной процедурой. Ты каждый год подаешь заявки в Госкино, тебе раз отказали, два, потом дали – отдав должное твоей настойчивости и тем заслугам, которые у тебя есть. Уже когда „Духов день“ делали, я понял, что „Ленфильм“ только мешает, потому что мелкие проблемы зависали надолго, раздражение накапливалось, на пустом месте создавались осложнения. Когда сам всем занимаешься, этого не бывает. Не было никакого противодействия, наоборот, все старались помочь, но сама система – малоэффективная. На съемках „Времени печали…“ эти десятирублевые проблемы отпали. Я за все отвечал сам, а это позитивная для меня ситуация».

Понятно было, что тот размах, на который поначалу рассчитывал Сельянов, нереален. Пришлось сворачиваться: «Бюджет был скромный, поэтому всю натуру мы нашли в Ленинградской области – там есть такой поселок Дружная Горка, где стоит старый, еще дореволюционный стекольный завод и есть особый колорит. Там и снималась основная часть, связанная с детством главного героя. Пленку „Кодак“ давали один к трем, что для сделанного монтажно фильма в принципе невозможно. Пришлось из своего гонорара режиссерского, совсем небольшого, выделять деньги на пленку и все такое. Но это тоже было по-своему прекрасно. Чем жестче обстоятельства, тем лучше получается – если у тебя есть сила внутри».

В главной роли снова сняли рок-артиста, на этот раз не столь брутально народного, и потому не такого популярного, как Шевчук. У Петра Мамонова было амплуа скорее артистическое, группа «Звуки Му» выступала в духе панк-кабаре, к тому же к моменту сьемок группа распалась, а Мамонов пробовал себя как актер, в том числе и театральный.

История про героическое поражение

«Прагматических целей у нас не было. Не было рынка, реализации, не было и зрителя. „Время печали…“ не делался для зрителей, задачи такой не ставилось, потому что и зрителей-то не было.

Хватало желания создать еще один мир, с какими-то нашими мифами, позаниматься тем, что интересно. Все три фильма, которые я снял, они про это. Меня интересовала российско-советская мифология, система образов, знаков, символов, кино вообще мифотворчество, мифы для него материал очень органичный, хотелось с этим поиграть.

И даже в четвертом фильме, который неигровой, „Русская идея“, интересовало именно это пространство».

Фильм, что называется, приняли неоднозначно. Впрочем, однозначного отношения к себе Сельянов не знал. Для части коллег он был слишком чужд, зажат, сдержан, для других – провинциален, для третьих – мудрен. Но и те, кто однозначно его поддерживал, восхищались, ценили, почувствовали, что с этим фильмом что-то не то.

Критик Наталья Сиривля писала после премьеры «Времени печали…» в журнале «Искусство кино»: «С одной стороны, здесь явлена и явственна мощная художественная энергетика, бесстрашная честность авторского намерения и воля сближения с болевыми центрами современного самосознания. С другой же стороны, очевидна несостоятельность попытки выстроить целое: фильм распадается на неравноценные фрагменты, сюжетные линии не срастаются, энергия гаснет к финалу. По сути, это можно считать поражением одного из самых талантливых и амбициозных авторов, пришедших в кино на рубеже 1980-1990-х годов. Однако если это и поражение, то поражение героическое, донкихотское, вызывающее большее уважение, нежели иные общепризнанные удачи. С замечательным упорством Сельянов продолжает идти против течения, пытаясь собрать разрушенный, распавшийся образ мира».

Фильм участвовал в конкурсе «Кинотавра» 1995 года. Тогда победил Рогожкин с «Особенностями национальной охоты», а фаворитом фестивальной публики стал «Мусульманин» Хотиненко, которому достались и актерские призы. Сельянов получил приз за режиссуру. Именно эти три фильма называли самыми яркими в том году, о них говорили, но никому, в том числе самому Сельянову, в голову прийти не могло, что это будет его последний игровой фильм.

Впоследствии причины своего ухода из кино он объясняет по-разному. В том числе и вот так: «Как известно, на кино мода меняется, и то, чего я хотел тогда, сейчас малоактуально. Не то чтобы тогда это было сильно актуально, но внутри какого-то комьюнити и, главное, внутри меня – было. Я, собственно, и перестал снимать как режиссер, потому что понял, что эта моя попытка снимать метафорическое кино не очень удалась: не то моих мозгов не хватало, не то инструментарий кино все-таки другой. Я, возможно, боролся с ветряными мельницами в своем режиссерском творчестве, поэтому и перестал этим заниматься». Впрочем, его соавтор Михаил Коновальчук, с которым они больше никогда вместе не работали, предложил свое объяснение: «Мне кажется, он перерос режиссуру, ему тесно в одном фильме. Он сейчас – это как раз те, кто у него снимает, пишет сценарии.

Студии нужен уход

В 1997 году, т. е. спустя два года после выхода фильма «Время печали…» Сельянов полностью погружен в продюсерскую деятельность. И занят развитием бизнеса, который, уже очевидно, съедает все время и силы. В интервью все той же Ольге Шервуд он подводит итог этих двух лет и объясняет, хотя и не прямо, почему сам не снимает:

«Мы долго занимались только моим проектом, пытались запустить фильм. Это не получалось год, другой. Было такое время невнятное для нас, конец 1994-го был упущен, и в этот момент я понял, что заниматься одной картиной неправильно. Этот инструмент, студия – а это важный инструмент для создания фильма, такой же важный, как камера, – нуждается в уходе. Иначе ржавеет и рассыпается. Дело не только в деньгах, студия должна быть в работе… Это был момент изменения философии существования студии».

Важное признание. Действительно, если прежде, называя себя общим словом «кинематографист», Сельянов в основном позиционировал себя как режиссер, а уж потом продюсер, то с 1995 года он уже мыслит прежде всего как продюсер, эти задачи кажутся ему более интересными, или, может быть вернее, – более необходимыми. Хотя, как он говорит, «продюсерская деятельность – очень хорошая и интересная. Но режиссура фильма – она лучше, слаще».

«Когда я снимал „Время печали…“, то не испытывал ни малейшего напряжения, я так жил со школы, со времен любительства – я даже не замечал, что есть еще и студия. Она абсолютно не мешала мне снимать кино. В смысле не требовалось дополнительной занятости. Хотя дел было много. А сейчас… То нужно что-то реструктуризировать, то помещения добывать, то нужно, чтобы вот этот уже занимался – этим, а тот – тем, нужно все настраивать. Появляется огромное количество внешних дополнительных связок, например, реализация, то, что называется, жизнь фильма. Живут они все-таки, дай бог им здоровья, долго, нужно следить за их судьбой, нельзя их бросать. Все становится более основательно, системно. Нельзя уже реагировать спонтанно, слишком их много, этих событий.

Я думаю, что не будет больших сложностей, если я сейчас возьму и запущусь с собственным фильмом. Нормально все будет на самом деле. Но я уже об этом – думаю; а раньше мне и в голову об этом размышлять не приходило».

Последний фильм, в титрах которого фамилия Сельянова стоит напротив слова режиссер – монтажная «Русская идея», снятая в 1995 году компаниями «СТВ» и «ТРИТЭ».

«Этот проект был инициирован британским Институтом кино, там придумали, чтобы известные режиссеры разных стран сняли фильм про кинематограф к 100-летию кино, все равно про что, про что хотят. Не предоставляли никакого финансирования, просто ездили везде и агитировали за это. И к нам в Госкино приехали. В Америке за это взялся Скорсезе, во Франции Годар, у нас предложили Михалкову, он сразу согласился, но потом что-то у него в планах изменилось, и мне позвонил Кирилл Разлогов и спросил, можем ли мы это сделать и с кем. Я предложил Олега Ковалова.

Олег сильно заинтересовался, написал сценарий, а я тем временем решал продюсерские проблемы. Олег – большая умница, и это его пространство, он к этому времени уже сделал несколько монтажных фильмов на материале игрового кино. Но потом что-то произошло, уже не помню что именно, и он отстранился.

А я не распоряжался этим проектом, мы выполняли, ну не то чтобы заказ, но что-то вроде этого. Госкино давало деньги. И я стал режиссером поневоле, поскольку уже взял на себя ответственность, и нужно было дело доделать.

С большим интересом я сидел в Госфильмофонде в компании с великими кинорежиссерами – Эйзенштейн, Довженко прежде всего, ну и Пудовкин, Барнет, Медведкин, так что это одна из лучших страниц моей жизни. Это было трипом в пространство немого кино, работа с тем языком, который я очень люблю и который тогда, бесспорно, был для меня органичным и корневым настоящим киноязыком. Смотрел на склейки, видел простые, исключительно эффектные приемы. Вот, например, в фильме Пудовкина „Мать“, который, кстати, – настоящая, подлинная мелодрама, а не революционная агитка, как принято считать, есть сцена разгона демонстрации казаками, там лошади перепрыгивают через распростертые тела людей. И вот лошадь прыгает, и в верхней точки амплитуды Пудовкин берет и два кадрика переворачивает вверх ногами! Этого не замечаешь, когда смотришь кино, но благодаря этому трюку появляется необычная экспрессия, и никаким иным, кроме такого простого, но очень эффектного приема подобного результата не достичь. Это только один пример. Так что работать было очень интересно.

Работал я по сценарию Ковалова, который я принял еще как продюсер, он был мне близок, интересен, и никаких внутренних проблем с этим материалом у меня не было. Гарик Минаев отлично его смонтировал».

«Русскую идею» Сельянов иногда называет своим лучшим фильмом. Но самым любимым считает «День ангела».

«День ангела». 1980–1988

«День ангела». 1980–1988

На съемках фильма «День ангела». 1980–1988

Сергей Астахов на съемках фильма «День ангела». 1980–1988

«Духов день». Реж. Сергей Сельянов. 1990

«Духов день». Реж. Сергей Сельянов. 1990

На съемках фильма «Духов день». 1990

С Юрием Шевчук ом и Михаилом Коновальчуком на съемках фильма «Духов день». 1990

На съемках фильма «Время пе чали еще не пришло». 1995

«Время печали еще не пришло». Реж. Сергей Сельянов. 1995

Алексей Балабанов, Александр Рогожкин, Сергей Сельянов, Олег Ковалов. День рождения журнала «Сеанс». Киностудия «Ленфильм». 1996

Любовь Аркус, Александр Сокуров, Виктор Сергеев, Алексей Герман, Игорь Масленников. День рождения журнала «Сеанс». Киностудия «Ленфильм». 1996

Глава седьмая. 1995–1998: Попытки выйти на рынок. Рогожкин. «Брат»

«Главное – снять, а уж потом пытаться продать»

Можно сказать, что после 1995 года интересы «СТВ» как организма, как инструмента для создания кино практически полностью заняли все время и все силы Сельянова.

Время для кино было, мягко говоря, не слишком простым. Для того чтобы компания жила, существовала, производила, постоянно нужны деньги. Если они не поступают от продажи производимого продукта, т. е. фильмов (а кино продается плохо), значит, нужны другие источники. Приходилось зарабатывать иным способом. Вокруг «СТВ» было до 12 фирм, занимающихся самым разным бизнесом.

Про свой параллельный бизнес Сельянов рассказывал в то время мало: «Я не очень люблю конкретизировать, какие еще структуры связаны с „СТВ“ – это вопрос имиджа. Одно время у нас вместе с компанией „Премьер“ была самая крупная в Петербурге, абсолютная легальная база по продаже VHS-кассет. Да и рекламой мы занимались для того, чтобы денег заработать. В рекламе есть свой азарт, своя красота, но я этим занимался только ради денег, чтобы студия существовала. На кинопроизводство съемкой рекламы не заработаешь, но в отсутствии других денег студия могла хотя бы сценарии оплачивать. И фондовым рынком мы тоже занимались, ценными бумагами. Это ненормально с точки зрения бизнеса – потому что получалось, что мы, являясь сами себе инвесторами, вкладываем деньги на убыточном рынке. С точки зрения нормальных бизнесменов, мы были чистыми идиотами.

Но все дело в том, что главной и единственной задачей для меня была возможность снимать кино. Я хотел его делать. И в 1990-е, и в начале 2000-х кино было мало, и оно не было ориентировано на зрителя. Фильм не задумывался с целью его продать, а наоборот, сначала снимали кино, а уж потом думали, как бы его еще и продать.

Снимали то, к чему сердце лежало. Иногда хотелось снять комедию, иногда – драму. Цели „попасть в зрителя“ не было за отсутствием самого зрителя. Леша придумал фильм „Брат“ не потому, что хотел заработать (он вообще не про деньги), и не потому что хотел стать любимцем публики, ему просто хотелось сделать именно такой фильм, и мы его сделали. То есть по замыслу это настоящее авторское кино.

Я вообще начало нового русского кино связываю с тремя фильмами – „Особенности национальной охоты“ Рогожкина, „Вор“ Чухрая и „Брат“ Балабанова. Эти фильмы порвали с советской пуповиной. До них кино было сильно связано с недавним советским прошлым: кто-то снимал то, что ему раньше не давали снимать по цензурным соображениям, кто-то сводил счеты с советской властью, кто-то снимал „чернуху-порнуху“ только потому, что „теперь можно“. Все рефлексировали по поводу советского прошлого так или иначе. Но три фильма оказались свободны от этого влияния. Я лично от них отсчитываю историю нового кино».

Рынок кино в середине 1990-х

Советская система кинопоказа давала сбои еще во времена СССР, но распад СССР сразу ее обвалил, резко сократив размер аудитории. К тому же в городах закрывались кинотеатры, а в селах – клубы. За 1991 год в России закрылось 7910 киноустановок, из них 2680 – в городах. Советские монозальные кинотеатры с их огромными экранами стали убыточными. Первый кинотеатр нового типа появился в Москве только в 1996 году: «Кодак – Киномир» в бывшем клубном зале издательства «Известия» построили работавшие в России американцы. До создания киносетей еще далеко, хотя в 1995 году «Продюсерская фирма Игоря Толстунова» объединяется с каналом «НТВ», для производства фильмов внутри большой корпорации, владелец которой Владимир Гусинский вкладывает деньги в кинопроизводство, в реконструкцию кинотеатров, в производство видеокассет. У Гусинского лидерские амбиции, большие планы, в том числе и в области кинопроизводства, но в июне 2000 года он будет арестован, а его компания продана «Газпрому».

Сельянов, конечно, пытался сделать все возможное, чтобы использовать возможности телевизионного рынка: «Еще в 1992 году оказалось, что два главных телеканала, „Останкино“ и „Россия“, готовы покупать фильмы. Канал „Россия“ покупал права на 25 лет и давал за это три тысячи долларов, в то время как „Останкино“ давало всего две тысячи, но и права забирало только на два года. „Духов день“ я принес в „Останкино“, потому что отдавать права на 25 лет казалось все-таки безумием, и продал фильм. Но через год появился канал „НТВ“ и предложил мне более интересные условия – четыре тысячи за те же два года, или два показа. Более рыночным это предложение было потому, что сумма варьировалась в зависимости от качества фильма, от возможного на него спроса. У „России“ и „Останкино“ цифра всегда оставалась неизменной. Поэтому я пошел в „Останкино“, вернул им две тысячи, расторг договор и заключил новый контракт с „НТВ“.

Вот такой тогда был рынок. То есть чтобы произвести фильм, нужно было как минимальный минимум 150 тыс. долларов, через телевидение можно было вернуть примерно четыре, ну в лучшем случае семь-восемь тысяч».

При этом телевидение, приучая зрителей к тому, что новые фильмы можно смотреть бесплатно, убивало кинопрокат. Потребление кино росло: смотрели куда больше, чем в советские времена, но на производство денег не поступало.

Страсть соотечественников к кинопросмотру на диване, между тем приносила хорошие деньги, но не производителям, а посредникам. Рынок видеокассет развивался лавинообразно, пиратские VHS-кассеты продавались по всей стране. Проблема в том, что за фильмы не платили.

«Но, тем не менее, – вспоминает Сельянов, – рынок этот существовал, и, по моим расчетам, на нем можно было бы, сняв фильм с бюджетом в 100–200 тыс. долларов, вернуть почти все деньги. Это маленький бюджет, но лучше, чем ничего. За такие деньги снять кино было трудно, но можно. Конечно, не каждый проект мог стать удачным, не каждый возвращал свои деньги, нужно было угадать с аудиторией. Но при большой удаче можно было отбить всю сумму и даже заработать. Но это, повторяю, при большой удаче, которая, увы, не всегда случается. Гарантии не было».

Однако попробовать стоило.

Прорвать пиратскую блокаду

Сельянов до сих пор гордится тем, что он вместе с Игорем Каленовым сумел создать новый сегмент рынка. По его выражению, им удалось «прорвать пиратскую блокаду и найти способ вырвать часть денег от продаж VHS». Случилось это в 1996 году в связи с фильмом Александра Рогожкина «Операция „С Новым годом“».

Снятая в 1995 году на «Ленфильме» комедия Рогожкина «Особенности национальной охоты» очень полюбилась нашим и не только нашим (в Чехии, например, он побил рекорд «Звездных войн») зрителям, и пираты собирали на ней громадные деньги.

Сельянов рассказывает: «Рогожкин снял „Особенности национальной охоты“ по своему желанию, просто придумал про нас, про Россию, такую историю, без специального намерения как-то ее продать. По сути, это авторское кино. Но фильм стал невероятно популярным. Когда Татьяна Воронович, которая была с 1993 по 1999 год руководителем службы кинопоказа канала „ТВ-6“, предложила нам с Игорем Каленовым снять новогодний фильм, я сразу сказал Рогожкину: „Саш, есть новогодний проект, нужна комедия, что-то веселое“. И он через два дня, а может, даже и через два часа, походив по внутреннему дворику „Ленфильма“, придумал идею. Потом быстро-быстро – Новый год-то не перенесешь – написал сценарий, и мы стали снимать.

А пока шли съемки, мы с Каленовым пошли к владельцам компаний, торгующих видеокассетами, и сообщили, что Рогожкин написал сценарий, очень смешной, и если вы хотите первыми получить этот фильм, то до окончания съемок должны подписать с нами соглашение о гарантиях. Кто больше даст, тот фильм и получит. А поскольку имя Рогожкина само по себе уже обещало большие деньги, всем так захотелось его получить, что с нами подписали контракт, обнародовав более или менее соответствующие реальности цифры.

Легальный рынок VHS был тогда маленьким, в лучшем случае с него можно было получить 20 тыс. долларов. Ну, если фильм американский, очень крутой, тогда, может быть, тысяч 30–40. И такой плач Ярославны начинался: нам объясняли, что больше никак нельзя, не получается. И это рассказывали компании, которые работали с пиратским контентом, но имели и небольшой легальный сегмент, являлись, так сказать, цивилизованными участниками рынка. Мы знали, что на самом деле все происходит далеко не так, но, тем не менее, эти были на виду, официально вели легальные продажи, к ним можно было прийти и получить за российский фильм примерно пять тысяч долларов, а потом они печатали столько, сколько хотели.

И вот им мы сказали сразу, что разговор начинаем со 100 тыс. В результате больше всех дала компания Леонида Ярмольника „L-клуб“, с ней мы подписали договор на 150 тыс. долларов минимальной гарантии. А продано было кассет на 550 тыс. долларов, т. е. мы свои проценты получили именно с такого количества. Этот рекорд долго никто не мог превзойти. Пираты, конечно, тоже потом подсуетились, но и мы пытались взаимодействовать с милицией в противопиратской борьбе: всякие наклейки, марки, облавы. В первые дни горячих продаж получилось удержать конкурентов от самых злостных злоупотреблений, поскольку способы борьбы с пиратами уже были, пусть и не очень эффективные. В этом бизнесе очень важен выигрыш во времени, а благодаря сделке у наших партнеров появился временной люфт. Сколько реально продано было кассет на всем российском пространстве, я не знаю, может быть, и пять миллионов.

Момент был судьбоносный, решалось, делаем мы дальше вообще кино или не делаем. Мы увидели, что реальный рынок есть, мы его померили, оказалось, что глубина у него принципиально другая, чем нам официально называли. Стало ясно, что люди готовы покупать фильм на кассетах, и можно на это рассчитывать.

В производстве фильма „Операция ‚С Новым годом’“ мы с Таней Воронецкой и Игорем Каленовым были партнерами, канал дал денег, сколько мог, процентов 60, наверное, и получил за это права на телепоказ, мы с Каленовым дали тысяч по 50, и, может быть, что-то дал Ярмольник вперед, процентов 20, не помню. Он вообще много помогал картине и одну из ролей сыграл. Мы потом фильм выпустили и в кинотеатрах, но очень маленькое количество, десять или пять копий.

Схема начала было работать, но случился кризис 1998 года, многие процессы притормозились, и рассчитывать на деньги VHS-рынка уже было нельзя. Платежеспособный спрос уменьшился, те, кто стал было из тени выползать, метнулись обратно, деструктивные процессы нанесли удар по рынку. Но года два это позволило нам продержаться».

Кинематограф энтузиастов

Сельянов считает, что именно прорыв на рынок VHS позволил ему запустить фильм «Брат»: «Не столько на деньги от „Операции…“, сколько потому, что теперь мы могли рассчитывать больше, чем на 25 тыс. долларов от видеопродаж. Перед запуском фильма гарантированный доход от его продажи давал нам возможность начать.

Сценарий придумывался, скажем, так – с пониманием наших возможностей. Балабанов не любил тратить лишние деньги на кино. Все мы выросли из кинематографа энтузиастов, когда нет ресурса, но есть страсть, сильное желание. И бюджетное противоречие преодолевается теми ресурсами, которые есть в наличии».

Известно, что после «Замка» Балабанов собирался снимать фильм, который потом получит название «Про уродов и людей», но на него не могли собрать денег, фильм недешевый, поэтому он снял «Брата».

Сельянов вспоминает, что сценарий в общий чертах уже был готов, когда во время фестиваля «Кинотавр» 1996 года Балабанов увидел «Кавказского пленника» Сергея Бодрова, в котором вместе с Олегом Меньшиковым снялся сын режиссера, 25-летний аспирант кафедры искусствоведения МГУ Сергей Бодров-младший.

Сам «Кавказский пленник» Балабанову не понравился, а вот Сергей Бодров, сыгравший в нем наивного и честного новобранца, напротив, чрезвычайно заинтересовал. Именно тогда ему стало понятно, каким должен быть новый фильм. Сельянов вспоминал: «Сережа нас, конечно, поразил. Меньшиков выглядел слишком по-актерски рядом с этой сильнейшей органикой. Я в тот день уезжал под сильным впечатлением и с каким-то сильным предчувствием. Вечером мне позвонил Леша, сказал, что поговорил с Сережей Бод-ровым, тот согласен сниматься. Леша относится к тому типу режиссеров, которому нужны актеры, чтобы дописать, переработать сценарий. Поэтому когда появился Сережа, сценарий, конечно, получил окончательную форму. Мне стало ясно, что фильм будет, и будет замечательным».

В интервью программе «Взгляд» в ноябре 1996 года, в разгар съемок, Балабанов, однако, говорит, что после встречи с Бодровым кино стало меняться, идея пошла в другую сторону, от первоначального замысла мало что осталось: «Я захотел снять то, чего я никогда не делал, что-то настоящее. Сережа не актер, он любого переиграет, поэтому пошло в сторону настоящего, я теперь требую от актеров, чтобы они перестали ими быть».

Про идею создать принципиально новый тип кинематографа в той же ноябрьской программе пытался рассказать Сергей Сельянов. Идея принадлежала Сергею Ливневу, Валерию Тодоровскому, Василию Пичулу, и, конечно, сам Сельянов был одним из самых активных участников проекта. Предполагалось снять несколько (названа была цифра 17) фильмов для зрителя, жанровых, современных, актуальных, ориентированных на широкую публику, на новое поколение, которое надо вернуть в кинотеатры. «Брат» оказался первым в этой предполагаемой обойме, программу рассчитывали запустить в 1998 году на студии Горького, директором которой стал Ливнев, и в Питере, с участием «СТВ». Государство должно было дать деньги на старт, а потом система, как рассчитывали ее участники, станет кормить сама себя. Сельянов назвал тогда «Брата» ледоколом для этой флотилии.

Денег для «Брата» тем не менее не было. Сельянов обращался к знакомым продюсерам, предлагал сложиться и выпустить фильм вместе. Все отказались. Сельянов говорит, что сценарий не ругали, «старались особо нас не травмировать, но никто не вписался». Это большая загадка, которая показывает, насколько трудно просчитывается в кино результат, и как ненадежны все экспертные мнения. Балабанова после «Счастливых дней» и «Замка» числили по ведомству авторского кино, за ним была репутация сложного режиссера. Никто не верил, что он может снять зрительский фильм, сценарий не оценили.

Пришлось рассчитывать на предпродажи кассет, на обещание Госкино финансировать следующий проект режиссера, победившего с «Замком» в конкурсе молодого кино, и на изворотливость команды «СТВ», уже начинавшей складываться к тому времени. Артисты снимались практически бесплатно, музыканты давали свои песни «по дружбе», одежду и вещи собирали по знакомым, знаменитый свитер Данилы Багрова был куплен на барахолке, аппаратуру подогнал Сергей Астахов, пленку «Кодак» тоже он «устроил» по дешевке, знакомые американцы продали остатки.

«„Брат“ был снят за 99 670 долларов, фильм снимали на „свои“, и только в конце, когда все уже было снято, пришли векселя от Госкино», – объясняет Сельянов.

Российская премьера «Брата» состоялась через год после встречи с Сережей Бодровым на том же Кинотавре. До этого был показ в Каннах в программе «Особый взгляд», но если во Франции фильм прошел спокойно, доброжелательно, то на Родине его приняли с огромной амплитудой мнений – от самого горячего восторга до полного отрицания. Но всем было очевидно, что произошло большое событие.

«Уже 5 июня 1997 года фильм начал продаваться на видео-кассетах, вроде бы в неудобное время, летом, но каждый день кассет продавалось все больше, больше, больше. К сентябрю стало понято, что это абсолютно выдающийся фильм, народный. Перед этим он был показан на Каннском фестивале, в Особом взгляде. Десять, а может, 15 минут люди аплодировали стоя. Он объехал 80 фестивалей», – вспоминает Сельянов. «Брат» стал одним из немногих фильмов современного периода российского кино, который безоговорочно можно считать народным.

Хорошо известно, что в прессе «Брат» был принят неоднозначно, неожиданно для создателей он подвергся идеологической критике, причем в довольно резкой форме. Фильм оказался таким убедительным, что его главного персонажа даже профессионалы путали с автором. Конечно, сын интеллигентных родителей, выпускник МГУ, ботаник в очках Сергей Бодров вовсе не играл самого себя, но его невероятная актерская естественность и усиленное экраном природное обаяние сильно подействовали на восприятие. Именно «Брат» стал первым и единственным киносимволом времени, его героя узнали простые зрители, принявшие миф о новом герое столь близко к сердцу, что это постэкранное существование меняло сам текст фильма. Имело значение и то обстоятельство, что в ноябре 1996 года Бодров стал ведущим одной из самых популярных тогда телевизионных программ «Взгляд» – это сделало его более известным публике, чем любая кинороль, и прибавило популярности фильму. Однако самое существенное в феномене «Брата» – его полюбили зрители. А любовь иррациональна.

Успех картина имела грандиозный, но на видео, не в кинопрокате, в кинотеатрах в 1997 году «Брат» собрал всего 40 тыс. долларов, заняв второе место по сборам среди российских фильмов («на кинотеатры мы и не ставили», – вспоминает Сельянов), при том, что сборы лидера проката, фильма Чухрая «Вор», составили 100 тыс. долларов. Третье место оказалось у «Бедной Саши» – 30 тыс. Для сравнения, в следующем, кризисном 1998 году «Титаник» соберет в российском прокате 5 084 138 долларов, а «Сибирский цирюльник» – 2 млн 600 тыс., но обычные российские фильмы имеют от 60 тысяч «Принцессы на бобах» до 30 тысяч «Страны глухих». 28 тыс., собранных в кинотеатрах следующим балабановским фильмом «Про уродов и людей», на этом фоне выглядят… ну, собственно, на 28 тыс. и выглядят.

В том же 1998 году на «СТВ» выходит еще один фильм, «Мама не горюй» Максима Пежемского. Замысел фильма был инициирован программой молодого кино под руководством Ливнева, но когда стало ясно, что начавшийся столь ярко проект под угрозой, Пежемский и Мурзенко пришли к Сельянову. Сценарий ему понравился, хотя он его долго сокращал, доводя до кондиции. Дебютировавший, как и Балабанов, на «Ленфильме», в Мастерской первого фильма Алексея Германа остроумной, в духе соц-арта, короткометражкой «Перелет товарища Чкалова через Северный полюс» Пежемский числился среди лучших режиссеров нового поколения наряду с Балабановым, Тодоровским, Пичулом, Сельяновым, и был для «СТВ» «своим», близким по духу. Его первый полнометражный фильм «Пленники удачи», снятый на «Ленфильме» в 1993 году, прошел незаметно, но новая комедия со стилизованными бандитами по изящно пародирующему блатной язык сценарию Константина Мурзенко получилась удачной. Однако сведения о ее невероятном успехе, распространяемые поклонниками фильма, основаны на хороших продажах на VHS, в кинопрокате же он собрал всего пять тысяч долларов. Именно эта комедия открыла для нового кино актеров Гошу Куценко и Андрея Панина.

Открыв возможности недорогого кино для домашнего видео, Сельянов запускает с Александром Рогожкиным продолжение национальных особенностей, на это раз про рыбалку, и, конечно, новая комедия со знакомыми героями снова становится хитом видеопроката, а в кинопрокате 1999 года она на втором месте после фильма «Восток-Запад» -250 тыс. долларов.

Но в том же 1998 году на «СТВ» выходят два сугубо авторских фильма. Один из них, «Про уродов и людей» Балабанова, стал киноклассикой. Другой – «Блокпост» Александра Рогожкина – оказался, пожалуй, первым реалистическим фильмом о чеченской войне. Но в прокате он собрал всего 35 тыс. долларов, что, по расчетам Сельянова, для такого фильма очень мало, он объясняет это неопытностью прокатной компании: «Прокатом занималось „ОРТ-видео“, дочернее подразделение „ОРТ“, занималось плохо. Провалив кинопрокат, они вдруг все осознали, и уже к выходу фильма на видео была тотальная реклама на „ОРТ“. И фильм пошел. Долгое время „Блокпост“ был лидером видеопродаж. Позитивных отзывов было очень много, но время было упущено, фильм не был представлен, не был разрекламирован».

Надо сказать, что весь прокат, сведения о сборах которого существуют с некоторой условной достоверностью, ограничивался тогда одним московским кинотеатром «Пушкинский». Он давал 80–90 % сборов. Вся остальная Россия, включая Петербург, могла принести еще 10 %, что, конечно, тоже деньги, но стоило это таких усилий, что не всегда имело смысл выкладываться.

«Мое государство вооружилось против меня»

Увеличившийся производственный объем требовал и увеличения бюджета, а денег не становилось больше. 17 августа 1998 года в стране был объявлен технический дефолт, в результате курс рубля к доллару обвалился в четыре раза.

Однако как раз идеалистическое отношение к деньгам как к средству для производства фильмов, а не наоборот, спасло тогда студию. В первом большом интервью критику Наталье Сиривле для журнала «Искусство кино» Сельянов находит неожиданное сравнение для описания финансового кризиса: «Мир денег азартен, и возможностей для творчества, конечно, специфического рода, в нем не меньше, чем в кино. Есть люди, которые одержимы деньгами в гораздо большей степени, чем искусством. На мой взгляд, к деньгам нужно относиться как к абсолютно неодушевленному, не имеющему ценности предмету, вроде сульфита натрия, с помощью которого проявляется пленка, но при этом отдавать себе отчет, что без денег, так же как без реактивов, эмульсии, пленки, не состоится магический процесс создания изображения. Я, например, очень хорошо понимаю и чувствую, как деньги переходят в то, что мы потом видим на экране. Это ощущение почти физиологическое. Вчера, скажем, узнав об очередном подорожании доллара, я поймал себя на мысли, что пленка словно бы вдруг потеряла чувствительность: словно было 250 единиц, а стало 180, и снимать теперь нельзя».

Интервью вышло в ноябре 1998 года, а давал его Сельянов в августе, проекты к этому времени уже запущены, помимо вышеперечисленных уже начаты съемки дебюта Петра Точилина «Употребить до…», который Сельянов характеризует так: «Это специфическое, некоммерческое, фестивальное кино, черно-белое и без диалогов. Снимаются люди с улицы. Я долго мучился: запускать – не запускать? Не ясно, получим ли мы поддержку от Госкино. В конце концов, махнул рукой и запустил. Во-первых, потому что обещал режиссеру, а во-вторых, в сложной ситуации полезно иногда поступать наперекор обстоятельствам».

В том же интервью Сельянов делает смелый прогноз: «При нормальном состоянии общества, когда у людей есть деньги на то, чтобы сходить в кино хотя бы раз в месяц, могу обещать, как Никита Сергеевич обещал, что в 1980 году советские люди будут жить при коммунизме, – к 2020 году кино наше будет существовать за счет возврата денег». Оба ошиблись, и Хрущев и Сельянов, но интересно другое: тогда, в ненадежном в 1998 году, Сельянов смело смотрит в будущее и трезво рассчитывает при этом на собственные силы. «В любом случае мы не можем позволить себе стушеваться, уйти в тень, потерять лицо. Компания „СТВ“ не имеет ничего, кроме марки, престижа и сделанных ею фильмов, и это единственный капитал, который позволяет нам оставаться на плаву и продолжать делать то, что нам нравится».

При этом он совсем не уверен в ближайшей перспективе: «Опять-таки глупо говорить в сослагательном наклонении, но когда журнал выйдет, фильм „Брат-2“ Балабанова либо будет вовсю сниматься, либо по объективным причинам нам не удастся его запустить. Он довольно дорогой».

Как мы теперь знаем, «Брата-2» запустить удалось, а вот собственные проекты режиссера Сельянова так и не родились, в 1998 году у него их два, но ни о названиях, ни о других приметах он не сказал. Мысли о съемках собственного фильма не оставляли его еще некоторое время. В 2000 году он признавался: «В прошлом году я собирался снимать, выбрал натуру, но по независящим от меня причинам, не связанным с деньгами, мне пришлось оставить этот проект». (Речь шла о сценарии Луцика и Саморядова, но Сельянов не хочет вспоминать и рассказывать эту историю.)

Но ни отсутствие денег, ни отсутствие возможности отбить затраты, ни трудности с государственными финансами не смогли остановить уже заработавшую студию.

В 2000 году Сельянов, который к тому времени получил статус «первого российского продюсера» и премию от Motion Picture Association of America[11], проводит в Конфедерации Союзов кинематографистов беседу на тему о перспективах кинобизнеса «Деньги – вопрос возможностей». Сельянов формулирует главное правило своей стратегии: «Все деньги, что студия зарабатывает, вкладываются в наши проекты. С расчетом, что они вернутся – но это не обязательно».

В 2000 году Сельянов менее оптимистичен в отношении окупаемости кино, чем в 1998: «На производство фильмов, особенно после кризиса, расходуется больше денег, чем можно выручить от проката. И задача продюсера заключается в том, чтобы потерять не 150 тыс., а 50, и считать, что ты добился коммерческого успеха. Вот такая парадоксальная ситуация. А может, российский убыточный фильм – это и есть наш фильм? И кризис в этом плане поставил все на свое место?»

Но он по-прежнему уверен в будущем студии: «В течение последних трех лет мы ничего не получали от Госкино, кроме 20 тыс. долларов на окончание дебютного фильма „Употребить до…“, за что я комитету благодарен. Что касается картин „Про уродов и людей“, „Блокпост“, „Особенности национальной рыбалки“, „Брат-2“, там нет ни копейки государственных денег. Говорят, наш ученый Докучаев в противовес Дарвину открыл „закон любви“. Закон естественного отбора основан на борьбе, его идея в том, что виды борются, и выживает сильнейший. Докучаев говорил, что удаленные виды борются, а близкие виды выживают за счет любви. И доказал это научно.

Примерно то же и с фильмами: они поддерживают друг друга. Как это происходит в математическом смысле, я затрудняюсь объяснить. Это оборот – есть такое понятие финансовое и одновременно природное, фундаментальное. Грубо говоря, если у вас снимается четыре фильма параллельно, то можно снять пятый, не уворовывая от других бюджетов. Это просто закон оборота денег. Когда-то я получил высшее образование по математике и, в общем, умею работать с деньгами. У меня есть качество, которое мне позволяет все потоки, векторы соединять.

Что еще? Это, конечно, снижение издержек производства за счет его организации. Мне кажется, я понимаю: вот сюда деньги дать нужно, а вот сюда не нужно. Здесь это даст нужный художественный эффект, превращение в качество, а здесь ничего не даст. Тут мне помогает знание кино с точки зрения режиссера.

Иногда фильм продается до того, как он начинает сниматься. То есть я заключаю договоры с телеканалом и видеодистрибютором, которые выплачивают мне деньги в процессе производства фильма. Через год все права освобождаются, мы опять можем продавать фильм, он опять работает на нашу компанию».

Однако вопрос о том, как снимать кино при неработающем рынке, при отсутствии развитой индустрии, после кризиса стоял остро. Настолько остро, что даже неунывающий Сельянов допускал, что студия сойдет на нет, потому что количество снимаемых фильмов снижается, а системной поддержки так и нет: «Я оптимист и знаю, что буду производить кино, пока силы будут. Может быть, мне так удобнее психологически считать, что все против меня. В этом есть объективная составляющая. Моя страна работает против меня – у меня такое ощущение есть. Брать ли мое дело как малый бизнес, брать ли это шире – как кинематограф или еще шире – как культуру и искусство, но физиологическое ощущение четкое: мое государство вооружилось против меня. Будто кто-то выходит навстречу тебе с раскаленным ломом и бьет наотмашь».

Глава восьмая. 1999–2000: «Брат-2»

Первый большой проект

В 1999 году, первом после дефолта, студия «СТВ» выпускает только дебют Петра Точилина «Употребить до…». Но уже собрался свой пакет фильмов, которые потихоньку приносят дивиденды, материальные и моральные. Главный приз «Кинотавра» 1999 года – «Блокпост» Рогожкина. А «Нику» за лучший игровой фильм получает «Про уродов и людей» Балабанова. И в это время идет работа над «Братом-2».

В сети есть фильм о фильме, снятый режиссерами Тобином Обером и Владимиром Непевным, по нему видно, какая на съемках «Брата-2» царит удивительная атмосфера, как все дружно работают на площадке, будто играючи, дурачась, как охотно позируют для камеры. Витя Сухоруков радостно восклицает: «Мама, твой сын снимается на Красной площади», потом – «Мама, твой сын в Чикаго!» Видно, что все полны энтузиазма, и простодушно, как мальчишки, воодушевлены новыми возможностями: настоящим оружием, которое привозят в Москву контрабандой, пиротехникой, каскадерскими трюками.

Легкий, ясный, свободный, как дельфин в открытом море, сидит за камерой Алексей Балабанов. Ему удобно снимать в Америке, он хорошо знает английский язык, но главное – у него прекрасная команда, особенно второй режиссер, специалист, каких в России нет, работать с ним комфортно и эффективно. На нынешний взгляд съемки кажутся почти студенческой самодеятельностью – приехала в Чикаго группа из 15 человек, стали снимать какое-то русское кино, американцы веселятся: «Я стану известным актером в Европе!» Им интересно, как можно развести костер в центре города, отказаться выполнять правила, как самим сделать самопал и чтобы он при этом стрелял? Но по тем временам съемки организованы очень круто, и да – денег по-прежнему нет, но нет совсем в другом масштабе, теперь нужно почти полтора миллиона долларов.

Сергей Бодров в этом фильме о фильме сравнивает: «Два года назад мы снимали первого „Брата“ маленькой группой, в квартирах приятелей, в мастерских художников, женщины варили сосиски на кухне, кто-то машину давал, кто-то уступал комнату в коммуналке. В этот раз многое было по-другому. Но оказалось, что собрать деньги на это кино гораздо сложней, чем думали, в последний момент часть партнеров просто исчезла, и вопрос стоял так: либо рисковать и начинать с тем, что есть, либо отказаться от проекта вообще. Мы начали. Как и в первый раз, это была авантюра чистой воды. Но нам надо было продержаться, сколько можно выстоять, а дальше уже само пошло. Да и вообще нам везло, самые мучительные проблемы решались вдруг и каким-то мистическим образом. Бог помогал. Значит, не зря». Суеверные люди, артисты. Зря, не зря… Если бы знать…

Сегодня о том, как снимали «Брата-2», Сергей Сельянов рассказывает с редким для него оживлением, видно, что он с удовольствием возвращается в то счастливое для всех время. За долгие годы работы с людьми у Сельянова выработалась манера говорить чуть отстраненно, кажется, он так привык повторять одно и то же, что не очень верит в возможность понимания. Терпеливо, но и явно скучая, он объясняет по пятому разу то, что ему давно понятно, но никогда, впрочем, в комментариях не отказывает: взять интервью у Сельянова легко, он сам его продиктует, закуривая самокрутку, иногда отвлекаясь на телефонные звонки и не давая себя сбить вопросами, изобличающими в журналисте полного профана. Но вот про съемки этого неожиданного для маленькой тогда студии фильма он вспоминает совсем иначе, увлекаясь, углубляясь в подробности:

«„Брат-2“ был у меня первым большим проектом, с бюджетом примерно 1 млн 300 тыс. долларов. Конечно, масштаб цен, объем затрат все время меняются, экономика меняется, сравнивать посещаемость, сборы или бюджеты невозможно, сейчас такой бюджет выглядит небольшим, но тогда был значительным. Первого „Брата“ сняли за 99 670 долларов, а на втором в 12–13 раз бюджет вырос.

Когда мы снимали фильм „Брат“, у нас не было никакого предчувствия, что это будет очень успешное, любимое, народное кино (то есть я был уверен, что кино будет хорошее, но между качеством фильма и его успехом знак равенства ставить нельзя), однако про продолжение мы уже думали. После открытого финала, в котором герой едет в Москву, логично рассказать про его там приключения. Но главное – нам с Лешей хотелось эту историю продолжать, обаяние и талант Сережи Бодрова действовали и на нас. Хотелось с Данилой Багровым пожить еще. Уже не помню, когда точно, но после выхода „Брата“ снимали „Про уродов и людей“, и Балабанов мне сказал, что можно было бы сделать еще два фильма с Данилой, действие которых проходило бы в Москве и в Америке. Когда Леша стал сочинять сценарий, то решил, что два фильма скучно, и надо делать один. Но сама идея вести героя из провинции через Питер и Москву в Америку была правильная. Мне в ранней молодости попалась серия карикатур. На первой картинке молодой человек прощается с родителями в маленьком французском городке, надпись: „Я еду в Париж!“. Вторая картинка: тот же человек, но уже постаревший, провожает своего сына, который едет в Америку. И третья, где внук того, кто ехал в Париж, объявляет своим родителям: „Я лечу на Марс!“ Вот такая архетипичная модель, я ее хорошо запомнил и Леше рассказывал. При этом мы практически в один голос произнесли: только этот фильм должен быть не похож на первый. Ну, он и получился совсем другой.

Леша сказал, что хочет напихать туда столько музыки, сколько влезет, я сразу понял, что это отлично. Одно из первых продюсерских движений в связи с этим фильмом было про музыку. Я пришел к Косте Эрнсту, с которым мы тогда делали „Блокпост“, и он показал первый клип Земфиры. Она недавно перебралась в Москву, в музыкальной индустрии уже была известна, а народ еще ее не знал. Костя считал, что было бы хорошо ее включить в фильм. Я тогда впервые Земфиру слушал, мне понравилось. Леша хотел, чтобы в фильме звучала современная популярная молодежная музыка, не совсем, наверное, правильное определение, но что-то в этом роде. У Леши были традиционные связи со свердловским роком, но всю поляну мы не очень-то чувствовали. Поэтому я пошел к Ване Демидову, который еще недавно вел „Музобоз“, но уже руководил каналом „ТВ-6“. Времена были простые, лично я знаком с Ваней не был, но легко связался с ним через Свету Бодрову. Ваня сказал: конечно, ведущим „Музобоза“ я был, но лучше поговори-ка ты с Мишей Козыревым, он всех знает. Я спрашиваю: „А это кто?“ Ваня отвечает: „Наше радио“. И сразу при мне набрал его по телефону. Как я понял по разговору, знакомы прежде они не были, это был первый контакт. То есть просто набрал номер подходящего человека, вот, говорит, кино ребята делают, помоги, если тебе интересно. Что делает Ване честь.

Козырева тоже удивило, что Ваня ему позвонил, они были из разных кругов, и музыкальных, и идеологических. Но Ваня был выше этих различий: либерал, консерватор. Миша отдал этому должное. Он оказался из Свердловска, как и Балабанов, я их познакомил, и он с большим энтузиазмом отнесся к нашим идеям. Козырев всех знал, натащил кучу дисков, они с Лешей встречались, обсуждали. Нам нужно было сориентироваться, что в музыке вообще происходит, что „носят“, что нового. Мы хотели, чтобы большая часть песен прозвучала в фильме впервые. Условий мы, конечно, не ставили, не было уговора не выпускать песню до выхода фильма, ясно, что кино делается долго, и это было бы слишком – на год замораживать треки. Но хотелось, чтобы в фильме звучало то, что еще не ротировалось. Разумеется, я занимался правами, и тут тоже Миша очень помог, его все знали, музыкантам было легче довериться ему, чем неизвестным кинематографистам, хотя фильм „Брат“, конечно, был такой ключ, который открывал многие сердца.

Дольше всех уговаривали Леню Федорова из „Аукцыона“ по поводу песни „Дорога“, она как раз была известная, но для нас правильная, сильная и очень фильму нужная. Леня не соглашался, мотивация у него была достойная: ему, как он тогда говорил, не хотелось звучать из каждого утюга, что, как он подозревал, неизбежно, если фильм окажется очень успешным. Но удалось его уломать, потом они с Балабановым подружились. Музыку к последнему фильму Леши написал Федоров.

Ирину Салтыкову мы выбирали из двух-трех кандидатур, и она была лучшая. Я с ней шапочно был знаком еще до того, как она стала певицей. Яркая очень, самостоятельная, жизнелюбивая, со стержнем, self-made women. Эти ее качества не имели отношение к фильму, но показались не лишними. Не то, чтобы я ее лоббировал, Леша сам выбрал. Все это делалось по одной логике – подчеркнуть, что герои появляются в реальной Москве, в реальном „Останкино“, а не для повышения зрительского потенциала.

Мы очень хотели снимать Юру Шевчука, мы с ним вместе работали уже, он прочел сценарий и сказал, что да, согласен, более того, у него должны были быть гастроли в Чикаго осенью, назвал место. Мы с Лешей съездили осмотреть площадку, там такой длинный концертный зал, а в сценарии написано, что в клубе дело было. Мы еще думали, как в этом зале так снять, чтобы было похоже на клуб. По датам удобно складывалось, но зал был огромный, может, думаем, мы лучше привезем группу и снимем, где нам надо. Вернувшись в Питер, я все Юре рассказал, но он вдруг наотрез отказался: в клубах мы не выступаем, это наша принципиальная позиция. Я говорю, ты же сценарий читал, там ясно написано – клуб. Извини, говорит, но в том зеленом сарае, пожалуйста, снимемся, а в клубе – нет. Ну, нет так нет. А уже потом, когда фильм вышел, он высказался про фильм осуждающе: мол, ребята захотели срубить бабла на волне успеха первого „Брата“. Это меня возмутило, я даже хотел позвонить ему и сказать: Юра, да один твой концерт стоит больше, чем все, что получил Балабанов в виде гонорара за этот фильм, за год работы с лишним. Потом махнул рукой. При этом Юра один из самых замечательных людей, кого я знаю, человек он и очень талантливый, и совестливый. И я не исключаю, что отказ сниматься связан с тем, что он обнаружил нечто в сценарии, в чем не хотел участвовать, но мне он таких аргументов не выдвигал.

Поскольку примерно половина фильма снималась в Америке, он стоил довольно дорого, и эти деньги нужно было собрать. Сомнений у меня не было, свою половину я видел, но поскольку понимал, что на весь фильм у себя в компании денег найти не смогу, я искал партнеров. После фильма „Брат“ мне поступали предложения, всего их было девять, из них шесть – на половинное финансирование, 50 на 50, и три на частичное, 25–30 %, поэтому я не волновался совершенно. Тем более, что почти сразу договорился с одним известным кинопродюсером, который сам на меня вышел. Он был одним из наиболее надежных, и я решил больше ничего и не искать. Так что я считал, что все в порядке, бюджет виден, его наличие обеспечено, и мы уже начали заниматься кастингом, выбором натуры, Леша ездил в Америку, выбрал Чикаго.

Шел подготовительный период, когда у моего партнера резко изменились обстоятельства, и он не смог дать мне денег. Я бросился к другим, они стали отказываться, а времени уже не было. Как нарочно, все куда-то расползлось».

Тут уместно будет вспомнить замечание Сергея Бодрова о Сельянове: «Один раз я его видел разгневанным, даже в ярости. Это было, когда испарились несколько партнеров, обещавшие вложиться в „Брат-2“. „Этот фильм, может быть, важнее для страны, чем бюджет на 1999 год!“ – кричал Сельянов. Он не понимал, почему кого-то деньги интересуют больше, чем люди».

Но спустя много лет эмоции испарились, и Сельянов, с высоты пройденного, с учетом огромного уже опыта, спокойно рассуждает:

«Вообще-то это типичная история. Вначале все говорят: „Какие проблемы, сколько надо денег? Столько-то? Всего? Да, конечно, о чем разговор!“ Потом, когда приходит время подписывать договор и уже завтра нужны первые пять тысяч долларов, а послезавтра и остальные, в голове у людей что-то случается, они начинают понимать, что надо реально отдавать деньги. И на этом все заканчивается. Приятно поговорить про фильм, представить себя на какое-то время включенным в кинопроцесс, а деньги отдавать неприятно. Поэтому в самом отказе ничего удивительного нет, хотя после успеха „Брата“, все же можно было бы рассчитывать на другое отношение. Так или иначе, но я остался один.

Этот проект был для меня самый, мягко говоря, сложный, и я, честно сказать, горжусь тем, как я его провел, потому что есть ощущение, что я сделал то, чего сделать не мог, нечто невозможное. Но я действительно не помню, как я это сделал. Говорят, что после сильного стресса у человека пропадает память о событиях. Виду я не показывал, но стресс у меня был, и сильный. Когда я через год спросил себя, как я это сделал, я не мог себе ответить.

Я помню, как я из Чикаго названивал Саше Акопову, который был тогда гендиректором канала „Россия“, и должен был нам за проданные права на фильмы смешную, в рамках этого бюджета, сумму в 30 тыс. долларов. Но для меня в них было – все. А Саша этого не понимал, он говорил, конечно, пришлю, но не торопился это сделать прямо вот сию секунду, а мне именно сию секунду и было нужно.

Еще я помню свой разговор с девушкой, которая была что-то вроде директора с американской стороны, той менеджерской группы, которая должна была нами заниматься, и она спросила, между прочим, легко, светски, как о само собой разумеющемся: „А вы деньги уже все подняли?“ И я также легко ей ответил: „Да, конечно“. Хотя вообще это совсем не мое – выдавать желаемое за действительное. Но холодный пот, который меня прошиб при этом ответе, я тоже помню. Ну а что было делать? Сказать: „Нет, дорогая“? Все бы тут же и прекратилось.

Были какие-то товарищи, которые мне давали деньги, не партнеры, а просто выручали, так что все риски оставались на мне. Давали в долг, без процентов, естественно. Проценты – это не мой метод, потому что в нашем государстве они настолько чудовищны! Не то чтобы в моей жизни этого не было, было, и было достаточно, но думая о картине, – это последнее средство. Тем более, что это тоже не так просто. Так что я всегда, в общем, снимаю на свои, плюс государственная поддержка. Но в этом случае ее не было. И я не помню, чтобы я ждал этих денег, хотя, кажется, мы подавали заявку, и было заседание в Госкино, на котором Валера Приемыхов, который был членом экспертного жюри, отстаивал нашу картину и после сокрушался, что нам ничего не дали. Так что я собрал все, что у меня было, и взял в долг все, что мог. Я был на фильме единственным продюсером, иногда пишут, что были продюсеры с американской стороны; это не так, американская компания просто была нанята нами для выполнения нужных задач».

Однажды в Америке

«Существенную часть переговоров с американцами мы вели с помощью Тобина Обера, англичанина, живущего в Питере, он потом снимал вместе с Владимиром Непевным фильм о фильме. Они с Лешей поехали в Чикаго и нашли там какого-то мужчину из театрально-киношной тусовки. Обаятельный, живой мужик лет 50, водил Лешу по Чикаго, показывал места, обещал сделать все дешево, подключить свои связи… Ну почему бы и не воспользоваться, тем более что снимать по официальной программе в Америке очень дорого. И тип отношений был нам понятен, „Брат“ так и снимался, да и не только.

В следующий раз мы полетели в Чикаго уже вместе, встретились, и мне он показался ненадежным, я сказал про это Леше, он согласился. Мы обратились в другую компанию, совершенно нормальную, опыт у них был, цены разумные. Сказали этому товарищу, что сделали другой выбор. Но этот человек стал звонить и нести Балабанова последними словами. Леша оторопел. Потом стали получать от него электронные письма. Он требовал деньги за сценарий, угрожал, что не допустит съемок, писал, что наш фильм угрожает американскому строю. Мы обратились к американскому юристу, тот написал официальное письмо, что подействовало. Но мы нервничали.

И вот я в очередной раз полетел в Чикаго, мне нужно было отвезти наличными десять тысяч долларов на неотложные расходы. Я положил их в карман, полетел. Тобин проходит паспортный контроль, я иду вслед, вдруг слышу очень грубо рядом со мной: „Go!“ Секунды через две до меня дошло, что это ко мне. Обернулся и увидел спину полицейского, который шел прочь, не сомневаясь, что я следую за ним. Он не счел нужным как-то специально привлечь мое внимание. Вижу, у него в руке мой паспорт, как он у него оказался, я не понимал. Вижу тревогу в глазах Тобина, а сам иду и думаю: ну началось. Этот козел нас заложил. Сейчас найдут эти десять тысяч, будут неприятности, но это еще полбеды. Ведь если я эти деньги не привезу, то и съемки не начнутся, а время поджимает. Могут совсем нам перекрыть кислород. Тут полицейский входит в большую, застекленную со всех сторон комнату, внутри которой еще одно прозрачное помещение поменьше, и могу его разглядеть, и вижу, что он – воплощение плохого полицейского из американских фильмов: кинотипаж „гад с усиками“. Настроение у меня совсем упало. Понимаю, что придется объясняться по-английски, а язык у меня так себе, поэтому пытаюсь заранее вспомнить все слова, которые могут потребоваться. Стою минут 20, погрузился в себя, и вдруг слышу голос: „Сэргэй!“ И вижу, как из этой стеклянной клетки с моим паспортом в руке выходит другой полицейский – „добрый малый“. Таких снимают в семейных лирических комедиях. Обаятельный, славный дядька. Протягивает мне паспорт, а я думаю – не отдаст. И точно, не отдает спрашивает очень добрым голосом: „Зачем вы прибыли в США?“ А я ему: „Видите ли, я – кинопродюсер“, а сам думаю, что же говорить дальше. Но он, услышав слово „кинопродюсер“, расплывается в широкую улыбку, его доброе лицо становится еще добрее, и он вручает мне паспорт и жестами показывает, что я могу идти. Тут я понял, что все обошлось, но почему-то вместо того, чтобы быстро уйти, спрашиваю (а сам тут же думаю, ну и зачем я это спрашиваю): „А в чем дело-то, почему меня задержали?“ Он объяснил, что со времени моего последнего визита в США прошло слишком мало времени, а к тому же я приезжал на очень маленький срок. Поэтому, как я понял, у них были основания подумать, что я наркокурьер или что-то в этом роде. Эту историю я не забуду никогда, очень впечатляющая. Я обычно ее вспоминаю в качестве доказательства того, как в Америке любят кино и тех, кто его делает. Можно сказать, благодаря американской любви к кино мы и наш фильм сделали.

Очень, конечно, помогла группа. Наших было всего 14 человек, но они работали героически. Я не говорил никому про сложности с деньгами, это моя зона ответственности, я должен был решить эту задачу, и я ее решил. Но денег было мало, и они понимали, что надо снимать как можно дешевле. Вся группа, во главе с Балабановым, очень старалась. Сэкономили благодаря тому, что многое снимали по-партизански. Например, одна из достопримечательностей Чикаго – метро, большая часть линий которого пролегает на поверхности, Леше хотелось его снять, а это запрещено, и американцы наотрез отказались, это даже не обсуждалось, нельзя и все. А наш оператор Сергей Астахов взял сумку в камеру, сел в это метро и запросто снял его. Сценка короткая, но через минуту после того, как наши закончили, они увидели, что в вагон входит полиция и идет в нашу сторону. То есть, скорей всего, бдительные граждане уже сообщили про нарушение. Наши успели выйти.

Так же и с полицейскими. Балабанов сам подошел к ребятам из полиции, предложил сниматься, и они радостно согласились. Хотя американцы говорили нам, что это категорически запрещено. Я сделал вывод, что полицейских запрещено снимать, но им не запрещено сниматься. И во всех сценах с полицией в полицейском участке и в других местах, где они Сухорукова заламывают и заталкивают в машину, участвовали настоящие полицейские. Витя нам потом говорил, что они так его обработали, что он „мяу“ сказать не успел, наручники на него нацепили, он дернулся, а они только туже затянулись… Ну, Леша же им сказал: „Делайте все, как в жизни“. Они так и сделали. Американские наши партнеры на это только глаза вытаращивали, но поскольку они не при делах, то им и ладно…

Но вообще на меня их индустрия произвела впечатление. Чикаго не самый кинематографический город, не Лос-Анджелес, не Нью-Йорк, но вот мы проводим кастинг. Ищем актеров на роли проституток и негров из сутенерской мафии. Леше наши партнеры говорят, что вот сейчас перед вами пройдут кандидаты, на каждого отведено две минуты, но, конечно, вы можете их остановить раньше, а можете и задержать, если вам кто-то понравится, не стесняйтесь, но в целом – две минуты. Леша – человек очень быстрый, но тут засомневался. Вроде две минуты мало. Но они говорят, что нормально, достаточно. Очередь выстроилась, а я в трех метрах сижу, названиваю в Москву насчет денег, но, в общем, все вижу. И что там две минуты, им и минуты довольно для того, чтобы блестяще продемонстрировать свои возможности. Многие всю жизнь проституток в эпизодах играют, им уже и не надо играть что-то другое. Она за две минуты подает себя полностью, и при этом все ведут себя совершенно органично, никто не суетится, даже делают паузы, Леше какие-то посторонние вопросы задают, типа как у вас там, в России жизнь и т. п.

В Чикаго мы снимали осенью, в октябре-ноябре, вот уже и не помню, что было сначала, наверное, летом были московские съемки. Когда все сняли, наступило время монтировать, много было работы с музыкой, потому что только когда все смонтировано, можно окончательно решить, куда какие треки ставить».

Данила – наш брат

«Балабанов озвучивал фильмы в студии. Сейчас в основном звук пишут начисто с площадки, и материал прямо идет в картину, в этом есть свои плюсы, но Леша очень хорошо работал с озвучанием. Это еще одна грань его таланта, у него после озвучки некоторые эпизоды сильно вырастали. Вот смотрю черновую фонограмму – хорошая сцена, все нормально, прекрасно, потом смотрю эту же сцену после озвучания, кого-то он заменил, кто-то сам себя озвучил, но сцена сильно менялась. Он часто заменял актеров, и до съемок знал, что снимать будет одного, а озвучивать позовет другого. В обоих фильмах Сухорукова, например, озвучивал Полуян. Многие режиссеры даже не понимают этого, но у Леши был особый дар, он умел работать со звуком с огромным коэффициентом, в его руках был отдельный инструмент, которым глупо было не воспользоваться. И он пользовался.

11 мая 2000 года была премьера в „Пушкинском“. Зал был битком. Продавались и билеты для обычных зрителей. Оглушительный успех! Мы в зале под самой крышей сидели, там есть такая вип-ложа, не очень удобная, но нас туда посадили ребята из „Каро“, и мы оттуда видели, что зал бушевал, а после фразы „Вы мне еще за Севастополь ответите“ мне показалось, что кинотеатр рухнет, мы с Лешей переглянулись от неожиданности. Реакция была – ураганная, не думаю, что когда-нибудь у меня подобное повторится. Ну а потом пошли в „Бункер“ отмечать, это рядышком, на Тверской.

Кинотеатров было мало тогда, но прокат был успешным, фильм вошел в тройку (или пятерку) самых кассовых фильмов года, оказавшись среди американских блокбастеров, собрал миллион с чем-то долларов, что было много по тем временам. Но чтобы закрыть бюджет, этого не хватало, ведь половина сбров остается в кинотеатрах, плюс расходы на рекламу. Мне было очевидно еще до запуска, что объема рынка не хватит, чтобы деньги могли вернуться в прокате, при всей очевидной удаче. Ну, они и не вернулись. Кассеты и DVD продавались хорошо, саундтрек стал отдельным мега-хитом. Делали тогда и видеоигры.

После премьеры фильм участвовал в конкурсе „Кинотавра“, как там принимали, уже не помню, зал вроде реагировал хорошо. После показа, как обычно, была пресс-конференция, мы с удовольствием на ней посидели, поотбивались. Но мне добрые люди сказали, что наш фильм ничего не получит, поэтому я не пошел на закрытие – я не люблю эти церемонии, и если можно, стараюсь на них не ходить. Но вышел к финалу на площадь перед Зимним театром, где на экране тогда транслировалась церемония, а вся площадь была забита народом. И когда сказали, что сейчас будет вручен главный приз и вручать его будет председатель жюри, кажется, им был Масленников, вся площадь на выдохе проскандировала – „Брат-2“. А Масленников берет микрофон, и сообщает, что фильм „Брат-2“ жюри решило даже не рассматривать, потому что он отвратительный.

Ну, меня уже тогда все эти призы мало волновали, я к этому спокойно отношусь. По молодости они волнуют, и меня волновали, а потом прошло, я к этому отношусь достаточно равнодушно. Хотя радуюсь за коллег.

После фильма было много дискуссий, вернее, нас просто много ругали. Если из-за „Брата“ нас называли фашистами, антисемитами и многое другое, то теперь обвиняли в шовинизме. Это нас скорее развлекало, потому что было очень неумно, мы понимали, что сделали хорошие фильмы. Так что серьезно мы это не воспринимали. Тем более, что многие ругатели потом меняли свою точку зрения. Помню, Юрий Гладильщиков страшно критиковал „Брата“, а когда вышел „Брат-2“, написал что-то вроде, мол, я понял, что первый фильм был в целом неплохой, а вот „Брат-2“ – этот куда страшнее. Много писали поверхностного. Когда началось новое русское кино, все стали цепляться за поверхностные социальные значки, которые в том или ином виде везде присутствовали. Кино же неизбежно снимается в социальном контексте, но на этом не останавливается.

Мы с Лешей никогда не вели никаких разговоров об идеологии, обсуждалось только – правда-неправда, точно-неточно, понятно-непонятно, что-то длинновато, что-то коротко. Само произведение начинает тобой управлять, и если оно вообще заслуживает внимания, то оно заслуживает и почтения.

Леша написал сценарий, через который виден фильм, и дальше его надо воплощать. Никогда не было у нас разговоров типа давай тут манок сделаем для зрителя или спровоцируем реакцию. Кино – это образы, а все остальное: социальное, политическое – это все глупости.

Поэтому нас удивляло, что критики хватают то, что лежит на поверхности, и начинают это обсуждать, хотя такую простую вещь, как различие между позицией автора и позицией персонажа, критики должны были бы понимать. Но если они не понимают даже этого, то чего я буду внимание на них обращать? Я даже любил эти стычки на пресс-конференциях, когда чувствуешь себя правым, можно весело и остроумно ответить. Так что все это не задевало по-настоящему. На самом деле, когда сделаешь хорошее кино, вся критика не имеет значения, а когда кино не получилось, то, чтобы тебе ни говорили, ты сам о себе знаешь больше любых слов. Помню, как прекрасный Даниил Дондурей в каком-то тексте с гневным осуждением писал: „Видно, Балабанов и Сельянов хорошо знают свой народ!“ Ну как к этому серьезно относиться? Вообще-то я люблю с критиками поговорить, но – один на один, тогда это интересно, они же профессиональные зрители, насмотренные, но вот когда им надо написать что-то или публично выступать, их несет, видимо, стремление ярко высказаться, они же тоже на рынке.

„Брат-2“ имел громадный успех, но как он повлиял на жизнь нашей компании? Я воспринимаю нашу работу как некий путь, все успехи облегчают его, способствуют движению, неудачи затрудняют, становится сложнее на какой-то период, но в принципе, ты все равно идешь своей дорогой. Если говорить о практических вещах, то успех в кинотеатрах облегчает продажи на телевидение и дальнейшее продвижение, и к успешной картине можно цеплять другие, менее удачные, которые иначе были бы менее востребованы. Удачный фильм как локомотив тянет за собой другие, после удач переговоры легче проходят. Естественно, задача продюсера – обеспечить фильму максимально яркую жизнь; даже если фильм не совсем получился, ты все равно должен сделать все возможное. Но с коммерческой точки зрения „Брат-2“ востребован все же не так, как мультфильмы про „Богатырей“. Те – на первом месте.

К 15-летию выхода фильма прошли концерты в Питере, Москве, Минске. Их организаторы оказались очень качественными. Я очень волновался, потому что легко все опошлить, но команда собралась хорошая, и они все сделали правильно. Видеоряд отличный, звук, все было устроено как надо. На концерте в Питере попросили меня сказать пару слов, я вышел и увидел, в фан-зоне передо мной стоят ребята, ровесники фильма, им лет по 15–16, лица очень хорошие. Они во время выхода фильма его и видеть не могли, но когда я начал говорит, они стали скандировать: „Спа-си-бо!“ И я смотрю на них – ну, я не очень эмоциональный человек, но у меня тогда сильная была эмоция. Казалось бы, чего им, вышел какой-то дядька. И в Москве было точно так же, хотя там и зал меньше, и билеты подороже, и реакция была посдержанней, но тоже прошло очень хорошо.

Еще приходили ко мне ребята с инициативой поставить в Москве памятник Даниле Багрову. Причем именно из фильма „Брат-2“ прежде всего, ну хотят собирать деньги, будут пытаться убедить власти, у них есть хороший эскиз памятника, правильный.

Для Леши после „Брата-2“ тема была закрыта. Потом, после Кармадона, была идея у Вити Сухорукова, он придумал сюжет, по которому его герой выходит из американской тюрьмы, спустя десять или 15 лет, и едет в Россию искать брата. И везде немного не успевает: вот только что был тут Данила, что-то делал хорошее, но уже уехал, потом в другом месте. И вроде рядом, но так его и не находит… Хорошая, в общем, идея. Я говорил об этом Леше, но он категорически не хотел это делать. А Витя его уговаривал.

Еще была забавная история. После „Брата-2“ Березовский предложил Балабанову снимать фильм по книжке Юлия Дубова „Большая пайка“. И заодно он предлагал Лешке вступить в его партию „Единство“. Ну, он же Лешу не знал, с партией, конечно, абсурдная идея. Книжку ему прислал, Леша прочел, они встретились, разговор был такой – Березовский говорит: „Вот сколько у Михалкова фильм стоит? 50 млн долларов? А давай снимем за 70?“ Леша мне рассказал, что есть вот такое предложение, но серьезно не отнесся к этому. Да и я понимал, конечно, что, скорей всего, ерунда, но поскольку снять большой дорогой фильм – мечта каждого режиссера, я считал нечестным по отношению к Леше про это просто забыть. Поэтому я решил, что предложу Березовскому подписать договор, по которому сразу после подписания надо будет выплатить десять миллионов долларов на разработку и для подтверждения серьезности намерений. Я был уверен, что на этом дело закончится, если вообще дойдет до подписания чего-либо, но, тем не менее, раз уж обещал Леше это сделать, то обратился к Володе Григорьеву, который был с Березовским знаком, он ему позвонил. Тот говорит: „Все, завтра у меня в Ницце встречаемся“.

Володя меня спрашивает: „Полетишь?“ Я говорю, что визы нет. Визу сделали за день, у нас ведь много чего возможно. Но звоним опять Борису Абрамовичу, он говорит, нет, не в Ницце, а Цюрихе, в аэропорту, послезавтра. Ну, швейцарская виза – это уже другое дело, давай, думаю, подождем. И точно, опять отменил, говорит, на следующей неделе позвони, назначу встречу. Я уже махнул рукой, но все же еще позвонили ему, поговорили, на этом все закончилось.

Позже опять возникла идея экранизация книжки, Лунгин ее снимал, но к Березовскому это уже не имело отношения. Проект этот без меня развивался, им тоже Володя Григорьев занимался, он меня в какой-то момент попросил присоединиться, и я вошел в проект, когда уже была договоренность с француженкой Катрин Дюссар, уже кастинг прошел, но это другая история».

«Брат-2» вышел в 2000-м; ситуация с кинопрокатом уже была другой: появилось больше кинотеатров, которые готовы были прокатывать коммерческие фильмы, да и самих фильмов стало больше, на экранах 2000 года около 30 российских премьер, и лидирует среди них с большим отрывом «Брат-2», сборы которого составили 1 млн 80 тыс. долларов. На втором месте фильм Владимира Меньшова «Зависть богов» со сборами в 420 тыс. долларов, а на третьем – «Старые клячи» Рязанова и «Свадьба» Лунгина с 250 тыс. На горизонте – миллиардные сборы новых блокбастеров «Гарри Поттера» и «Властелина колец», а телевизионные каналы, с которыми неслучайно тогда так активно контактирует Сельянов, уже начинают собственное производство сериалов, главных конкурентов тому типу кино, над которым тогда работает компания «СТВ».

Да и страна снова начала серьезно меняться: в феврале генерал-полковник Геннадий Трошев объявил об окончании войны («полномасштабной войсковой операции») в Чечне. В марте россияне выбрали нового президента Владимира Путина. В июне арестовали Гусинского, который обменяет свой амбициозный медиа-холдинг на свободу и эмиграцию. А в декабре газета «Комсомольская правда» провела свою рекламную кампанию под слоганом: «Путин – наш президент. Данила – наш брат. Плисецкая – наша легенда». Майя Михайловна с радостью согласилась стать лицом «Комсомольской правды»: «Да еще в такой компании: президент Путин, актер Сергей Бодров».

Глава девятая. 2000–2001: «В одной – люди, в другой – деньги»

Первая трагедия. «Река»

Сразу после «Брата-2» Балабанов начинает работать над фильмом «Река». Идея снять фильм по повести «Предел скорби» польского писателя Вацлава Серашевского, сосланного царским правительством на 12 лет в Сибирь, принадлежит Сельянову. «Был готовый сценарий Паязатяна, и я его Леше показал, задолго еще до времени съемок. Он заинтересовался, прочел и решил, что сценарий ему не годится, он хороший, но не „балабановский“. Возник не то чтобы конфликт, но мне пришлось объясняться по этому поводу с Эриком[12], у того были свои представления, мы попытались сотрудничать, но не выходило. Глупо было сопротивляться, не будет же Балабанов снимать по твоему сценарию, если он видит историю по-другому. Если режиссеру хочется что-то серьезно изменить, то в данном случае, безусловно, его право. Ну и отложили проект. А потом Леша про повесть вспомнил и написал свой сценарий. Экранизацию же может сделать любой, произведение в открытом доступе, написано давно и никаких авторских проблем в связи с ним быть не может».

Балабанов подтверждал, что ему пришлось многое поменять: «Сельянов дал мне сценарий и спросил: „Как ты думаешь, кто мог бы это снять?“ Я прочитал и решил, что сделаю сам. Прочитал книжку и сценарий сильно переделал, вернее, даже написал его заново уже по самой книжке, хотя какие-то интересные вещи у Паязатяна взял, например его финал с ребенком, уплывающим в лодке. Это он придумал».

Эверт Паязатян вспоминает об этом немного иначе: «Все случилось как бы само собой. В лифте, в Госкино, я увидел Сельянова и сказал ему, что есть такой сценарий (он как раз был у меня в руках). Сельянов взял его почитать. Буквально на следующий день пришел и сказал, что берет его, и, может быть, даже сам будет снимать. Но потом все же решил дать его Балабанову. И все закрутилось. Сценарий получил довольно лестные отзывы членов экспертной комиссии Госкино. Думаю, имена Сельянова и Балабанова сыграли определенную роль в решении вопроса финансирования проекта». По поводу принятого к съемкам сценария, в результате подписанного двумя фамилиями, Паязатян утверждает, что «особых изменений Балабанов и не внес. Он лишь по-режиссерски „приблизил“ материал к себе, переложил его своим языком, и все. Так возник вариант сценария „На краю земли“, напечатанный в журнале „Киносценарии“ и подписанный нами обоими. Никаких конфликтных ситуаций не возникало – я высказал как-то сожаление, что не увидел некоторых, на мой взгляд, интересных эпизодов, но, в принципе, это уже не имело значения».

Про «переложил его своим языком» – интересно. Именно «свой язык» и делает кино авторским, когда сюжет и общая схема действия отходят на второй план, а важен стиль и способ изложения. Балабанов решил, что актеры будут говорить по-якутски, что, конечно, сразу ограничивало возможности проката. Но Сельянов согласился, «Река» не рассматривалась как кино для кинотеатров, очевидно, что с таким сюжетом можно было рассчитывать только на фестивальные призы. Зато шансы на успех в Каннах, а может быть, и «Оскар» были вполне реальными: в то время российское кино в мире еще было в фаворе, а такая экзотическая фактура, как колония прокаженных якутов XIX века, описанная ссыльным поляком, да еще снятая Балабановым, обещала интерес фестивалей. Так, во всяком случае, думали на студии. Сельянов показал несколько снятых кусков отборщику Канна Жоэлю Шапрону, тот, что называется, принял во внимание.

История в фильме трагическая: далеко от людских поселений живут несколько прокаженных, им нельзя приближаться к деревне, сил на работу у них нет, они целиком зависят от милости своих соплеменников, и потому живут на грани голодной смерти. Но когда в силу обстоятельств в колонии появляются две здоровые женщины, то даже в такой жалкой обстановке начинается соперничество, и ревность приводит к гибели всех. Съездили в Якутию, посмотрели места, провели кастинг среди актеров Якутского драматического театра, вывезли оттуда предметы быта – Балабанов требовал, чтобы все было натуральное, подлинное. Сельянов позже объяснял, почему снимать все же решили на Кольском полуострове: «Сначала мы думали об экспедиции в Якутию. В принципе, кино можно снимать где угодно, но есть особая прелесть в том, когда снимают именно там, где происходило действие фильма. Так вот, на севере Якутии, где, собственно, Серошевский и жил, очень холодно. Верхоянск – мировой полюс холода, рекорд там – 77. При таком морозе камера развалится, а пленка превратится в целлулоидный порошок! Да и артистам, хоть они и якуты, было бы трудно играть. Кроме того, туда просто не добраться. Самолет, например, может не сесть, где ему положено, а полететь дальше, потому что летчик не захочет садиться из-за одного-двух пассажиров. И все отнесутся к этому как к должному. Прилететь в Верхоянск и ждать там неделями самолета, естественно, глупо. А рядом с самим Якутском места неинтересные. В общем, нам стало ясно, что затея снимать в Якутии неосуществима. Поэтому выбрали места, похожие на север Якутии, на Кольском полуострове в районе Кандалакши. Паша Пархоменко, наш художник, построил два замечательных якутских поселка. Из нескольких якутских музеев были привезены разные предметы быта, что-то уже на месте изготовил наш реквизитор, талантливый парень, якут. Что-то по сюжету делали в кадре сами актеры – плели сети, вырезали какие-то вещи из дерева».

Среди персонажей фильма есть новорожденный младенец, и поскольку настоящего ребенка столь раннего возраста найти для съемок в глухом северном краю сложно, то возникла идея сделать искусственную копию. Художник-гример Тамара Фрид рассказывала в интервью «Киноведческим запискам»: «Сначала мы долго решали проблему, как изготовить маленький манекен. Хотели, чтобы он двигался понемногу на общем плане, а на крупном – ровно на несколько секунд показали бы лицо настоящего младенца. Поехали в Подмосковье, в Институт протезов, где делают искусственные груди из материала типа желе, склонили сотрудников к совершенно новой для них творческой задаче – создать искусственного ребенка, что оказалось довольно сложно, так как потребовалась специальная форма. Сергей Михайлович Сельянов пошел на то, чтобы оплатить все расходы по этому эксперименту. Увы, наши надежды не оправдались. Мы так волновались, когда ждали этого младенца, словно он по-настоящему должен родиться, а когда его привезли и все увидели, что получилось – это была просто катастрофа. Слезы, истерика. Леша тоже расстроился. Ждать больше мы не могли и уехали в экспедицию… Хотя, думаю, если б мы остались в Институте и младенца стали доделывать в нашем присутствии, он точно получился бы». Слова: «Сергей Михайлович Сельянов пошел на то, чтобы оплатить все расходы» – требуют комментария. Все говорят, что Сельянов очень экономный продюсер, он не любит тратить деньги напрасно, а напрасно для него все, что не необходимо. Гонорары тоже сюда входят: если бы было можно, Сельянов снимал бы кино без гонораров, на чистом энтузиазме участников. Но при этом – если требуется заплатить за то, чтобы съемки были такими, какие нужно, – не вопрос. Главное для него, как он любит повторять, это снять фильм. Бюджет же всегда высчитывается насколько возможно строго. Балабанов тоже любил работать при минимальных тратах, снимал очень быстро (что важно с точки зрения экономии пленки и времени), и так же быстро монтировал.

Есть распространенная версия о том, что, мол, Балабанов снимал по очереди – один фильм авторский, другой – коммерческий. Но если такая схема и имела место, то недолго. К тому же коммерческий фильм от авторского отличался в случае Балабанова не слишком сильно. Да, «Брат» и «Брат-2» имели большой успех, но скорее репутационный, чем рыночный, просто потому, что кинотеатры в то время приносили очень мало. На круг можно было вернуть затраченное. А можно было и не вернуть. Сельянов тогда знал, что фильм не сможет принести прибыль, но его она и не волновала – прибыль он получал в других местах.

В общем, начали снимать «Реку», потому что Балабанов знал, как это сделать. В подготовительном и съемочном периоде поначалу все шло своим обычным для кино сложным чередом.

Обозреватель «Новой газеты» Лариса Малюкова рассказала, как была найдена актриса на главную роль. «Балабанов пришел в Якутский драматический театр и описал характер Мергень. Тут же в один голос все сказали: да вот она точно такая – актриса Туйара Свинобоева. 27 лет. Славилась нелегким характером. Она приехала на съемки закрытая, собранная в кулак. При этом из нее будто бил фонтан скрытой энергии. Балабанов, верящий, что подобную энергию впитывает пленка, постепенно стал переписывать сценарий. Выстраивать все на нее.

Сцены с Мергень наэлектризованы, словно сняты под особым напряжением. Чуть ли не каждый вечер режиссер с ней подолгу разговаривал. Понемногу она оттаивала. Рассказывала о семилетней дочке, которую растила без отца, с бабушкой. О своем трудном житье в общежитии в Якутске, работе в Якутском театре. Леша говорил: „Туйара, сыграешь роль, и поедем мы с тобой в Канны. Будешь звездой. Ты можешь…“»

Туйара Свинобоева, как и Сергей Бодров, повела сценарий за собой, и как и в случае с «Братом», Балабанов вытягивал из актрисы «настоящее».

С чем не повезло, так это с погодой – в фильме четыре времени года, сняли осень и весну, лето собирались снимать на следующий год, но на зиму рассчитывали. А зима не наступала. Тамара Фрид вспоминала: «В Кандалакше мы пробыли месяца два, но съемочных дней было не так много – около 20. Первый день был просто замечательным. Красота необыкновенная: сопки, какое-то невероятное осеннее солнце, тепло. Якуты на массовку приехали с детьми. Сначала все шло хорошо. Балабанов – человек мобильный, всегда быстро снимает, не любит растягивать. Мы выезжали рано, приезжали поздно, потому что почти не были связаны со светом – в основном действие происходило внутри юрты. Но после того как быстро сняли осеннюю часть, наступила полоса ожидания, что всех ужасно раздражало. Ждали снег, а его все не было. Мы маялись. Маленькая гостиница в маленьком городке, ходить особо некуда. Сидели друг у друга в номере или по очереди играли в настольный теннис. Перечитали все книги, которые у нас были. Хотелось или домой, или работать. Уже начали сходить с ума, как, наконец, пошел снег. Только он покрыл землю, мы тут же начали снимать».

Никаких особых предчувствий тогда не было, да и быть не могло, все нормально складывалось, простои неприятны, но они бывают. Это спустя 14 лет, в 2014 году Сергей Астахов вспоминал в интервью Марии Кувшиновой: «Я был против начала съемок. Балабанов был в аварии до этого, еле говорил. Надю звал[13] – у него пистолет был игрушечный, он трещал, и она шла на треск. И много вещей было против фильма. Мы преодолевали какие-то невероятные трудности. Были постоянно знаки, чтобы мы не снимали. Один из главных – мы сняли все, что должны были снять осенью, и ждали снега. 30 дней ждали снега. Группа сидела в Кандалакше, народ спивался. А снег уже должен давно быть. Мы за Полярным кругом, ноябрь. Дождь идет, и все. Много таких знаков было. Много людей болело». Но я думаю, что это последующие события наложили специфическое восприятие на прошлое.

Кстати, у Надежды Васильевой в 2003 году были совсем другие наблюдения: «Сценарий „Реки“ я читала в дневном поезде между Питером и Москвой. Я за час прочла, и все остальные четыре часа, пока мы ехали, плакала и думала, что если Леша снимет этот фильм, моя мечта, наконец, осуществится. Я люблю, когда зритель в кино плачет. Но сама на таких трогающих душу фильмах почти никогда не работала. Только на фильме „Про уродов и людей“ чуть-чуть пострадала, а все остальные у меня были… как бы это сказать? Красивые, что ли, – модерн, костюмные драмы, комедии… Работа сама по себе была увлекательной, но надрыва душевного я при этом не испытывала. А мне хотелось отвлечься от своих костюмов, пожалеть героев, посочувствовать им, задуматься об их жизни. И потому „Река“ – чувственная и правдивая – так дорога для меня. Ни на одном фильме я не работала с таким щемящим чувством любви и жалости к его героям.

Жили очень хорошо. Группа у нас была сплоченной. Мы даже детей своих туда привезли, они играли недалеко от съемочной площадки. В лесу построили целый городок, все сделали для того, чтобы нам было удобно – поставили плиту, мы пекли блины, костры разжигали, картошку пекли. Пока не пошел снег, собирали ягоды и грибы. Потом лед на озере появился – такой прозрачный-прозрачный, подо льдом рыбы плавали. Их глушили бревном, варили уху. Снеговиков лепили. Якуты часто пели, у них великолепное горловое пение. Туйара потрясающе подражала птицам… В общем, наша жизнь очень походила на ту, о которой мы снимали кино. И если бы судьба-злодейка за нас так не взялась, то все было бы просто замечательно».

20 ноября был обычный съемочный день, снимали сцену пожара: подожженная Мергень хижина пылает, и в последний момент она сама вбегает в нее. Конечно, никто бы не позволил делать это самой актрисе, снимали каскадеров, но то ли Туйару попросили показать, как она бежит, чтобы точнее ее скопировать, то ли ей самой захотелось посмотреть на съемки, но она выехала на площадку. А когда работа была закончена, Туйару позвали в джип Астахова – хотелось побыстрей вернуться в тепло. В машине, кроме Астахова, уже сидели Леша Балабанов, Надя Васильева, их сын Петя пяти лет, и Марина Липартия, ассистент режиссера.

Про то, что случилось потом, рассказывает Астахов:

«У меня была хорошая машина, которой мы обязаны все жизнью. Мы набились туда. А Туйара, она даже села в автобус со всеми. Но ее оттуда вынули, и к нам шестым человеком посадили с краю. Я за рулем был. Я до сих пор виню себя. Я разошелся, конечно, с машиной встречной. Там был перепад такой, и когда мы вылетели, мы с Балабановым заорали, потому что навстречу шла машина. Я избежал столкновения. Я до горки еще съехал как можно правей. Я знал, что там режут дорогу местные, и боялся с ними столкнуться. Я ехал по самой кромке дороги, правые колеса у меня были на песчаной обочине, а левые – на абсолютно гладкой ледяной поверхности. И если бы я не тормозил, может быть, мы бы выкатились дальше, не свалившись с этой горки. А я, естественно, от испуга тормознул, и машину развернуло задом. И начало вперед тащить. Мы упали с этой горки. Нас еще несколько раз кувыркнуло. Туйару просто выбросило. Непонятно, остальные двери-то не открылись, а ее дверь открылась. То ли она держалась как-то за ручку, и уцепилось. Ее так высоко катапультировало, что она упала и расшиблась об камни».

Пострадали трое. Надежда Васильева, жена Балабанова, получила сильную травму лица, пять переломов костей черепа. Марина Липартия после аварии месяц была в амнезии. А Туйяра – без единого синяка и царапины – сломала позвоночник. Врачи пытались ее спасти, но 21 ноября она умерла в больнице.

Это был страшный шок, удар, съемки сразу свернули. Сельянов говорит, что «не было и мысли о том, чтобы заменить Туйяру». Хотя не так много сцен снято с ее участием, замена реальна, но не для Балабанова. Эмоциональное состояние съемочной группы, живущей практически одной семьей, таково, что невозможно представить кого-то другого внутри фильма.

Как говорит Сельянов, «все перекрывается случившейся трагедией». Последствий у несчастья всегда множество. Помимо чисто человеческого ужаса от того, что молодая, талантливая актриса, живая девушка, которая сидела за одним столом, что-то рассказывала, смеялась, внезапно уходит из жизни. Ясно, что причастные начинают винить себя, замечают детали, которые в обычной жизни ничего вроде бы не значат, придают им мистическое значение. Но есть и чисто практические действия. Осталась сиротой дочь Туйары, которой нужно помочь. Потрачены деньги, время силы, ресурсы, они не вернутся – об этом считается неприличным публично говорить, но кто-то, а именно продюсер Сергей Сельянов, должен незаметно для других закрыть убытки, вернуть взятые кредиты, разобраться со страховой компанией. И он все это делал, никому не рассказывая, чего это стоило. «Это не важно», – отвечал он на вопросы о том, как сказался на работе студии этот неснятый фильм.

Спустя полтора года Владимир Дмитриев, художественный руководитель Киноархива, человек, всеми, кто имел отношение к кино, чрезвычайно любимый и уважаемый, настоял на том, чтобы Балабанов склеил из снятых материалов что можно, чтобы фильм не пропал для истории, не растворился, как многие легендарные картины, о которых сохранились лишь неясные воспоминания. Сельянов рассказывает: «Он прямо настаивал, говорил, что вы обязаны, это надо сделать. Леша не сразу согласился, ведь дверца захлопнулась, мы не думали продолжать, все кончилось. Дмитриев очень ценил Лешу, и хотя между нами не было близких отношений, мы его очень уважали, так что это было предложение от человека своего, не чужого, как бы из нашей команды. В его сторону Лешино сердце было открыто. Не так много было людей, которых Леша был готов слушать, и не потому, что был высокомерен, просто у него свое все было, он самодостаточный».

В общем, Балабанов собрал все, что было снято, смонтировал, сам озвучил недостающие по смыслу куски. Получился 40-минутный «продукт», как называл его Балабанов, чтобы не произносить слово «фильм». Тот фильм, который он задумал, выносил и видел в своем мозгу, так и не родился.

Дмитриев был очень рад, что его послушали: «Что касается „Реки“, то она могла быть выдающейся картиной Алексея Балабанова. Жесткий сценарий, жесткий сюжет, без какой-либо сентиментальности, очень точно совпадали с его стилистикой. К тому же в „Реке“ Алексей Октябринович отошел от изначально заданной двусмысленности и провокационности, которые ему в высшей степени свойственны. „Река“ – это чистый опыт морали, нравственности, искусства, фольклора, этнографии и всего остального. Это для меня важно – чистота жанра, чистота изображения, чистота этики. При всей мрачности сюжета в „Реке“ есть что-то такое, неуловимое… И вполне возможно, что если б она была закончена и вышла на широкий экран, то как-то по-другому сложилась бы и дальнейшая творческая судьба самого режиссера. Кроме всего прочего, это было важно с моральной точки зрения – мы хотели, чтобы роль Туйары Свинобоевой не исчезла. Трагически погибшая якутская актриса имела право на то, чтобы остаться в истории отечественного и мирового кинематографа. Это тоже надо помнить, когда подобного рода вещи восстанавливаются. Мировая премьера „Реки“ прошла у нас на фестивале „Белые Столбы“ с огромным успехом – она была еще на двух пленках, ее показывали в маленьком рабочем просмотровом зале три раза подряд, и на каждый просмотр народ буквально набивался в зал».

Я была на одном из этих показов, мы тесно сидели в крохотном зальчике – не помню, как нам объясняли, почему смотрим не в зале, не на большом экране. Помню свое собственное сильнейшее впечатление от картины, от ее невероятной естественности, натуральности, тогда казалось, что это настоящее документальное кино, каким-то чудом снятое 100 лет назад. Помню и лицо Балабанова после показа – сосредоточенное и сжатое, и то, как оно расправлялось после тех искренних эмоций, которые критики, участники этого камерного фестиваля, выходя, на него обрушивали.

«СТВ» в 2001 году

Несмотря на то что с «Рекой» студия «СТВ» лишилась своего очевидного флагмана, работа продолжалась. Фильмы поспевали по очереди, и Балабанов почти сразу после «Реки» начинает подготовку к съемкам «Войны».

«Сейчас одновременно в производстве находится ни много ни мало – десять фильмов, – анонсирует в июле 2001 года Михаил Мальцев, отвечавший за пиар студии. – Плюс еще несколько проектов рассматривается». На самом деле в запуске и на выпуске фильмы «Сказ о Федоте-стрельце» режиссера Сергея Овчарова, «Кукушка» Рогожкина, «Медвежий поцелуй» старшего Бодрова в копродукции с немецкой студией, «Кострома» Валерия Сурикова, два документальных проекта и анимационный «Карлик Нос».

В это же время студия «СТВ» ведет переговоры о римейке фильма «Брат» сразу с двумя студиями, одной – американской, работающей под крылом «Paramount», другой – британской, независимой, маленькой. Обе хотят повторить русский фильм на английском языке и на своем материале. Сельянов склоняется к британскому варианту – режиссер кажется ему симпатичным, он «свой», что важно. Но британец хочет получить права за символическую сумму в десять тысяч долларов, а это кажется Сельянову недостойным, и он предлагает сделать иначе: он сам найдет деньги на съемки, но сохранит за собой права на фильм, ему даже интересно участвовать в его судьбе. Но на это режиссер не согласился. Что касается американского мейджора, то там дело увязло в юридических согласованиях: «Цену-то американцы давали хорошую, 175 тыс. долларов, что, в общем, для такого договора нормально, в этом вопросе проблем не было. Но приходили длиннющие тексты, где мелким шрифтом сообщалось о дополнительных условиях, в частности речь шла о запрете всякого показа оригинального „Брата“ в англо-язычной среде. И не то чтобы мы собирались прокатывать фильм снова и снова, но так ограничивать его существование казалось несправедливым».

К вопросу прав Сельянов относился всегда очень серьезно – и если терять деньги кажется ему нормальным (не готов, не занимайся кино), то терять права для него нереально. Права на фильм – это кровь студии, ее ресурс, ее страховка. «Ну и вообще, – говорит Сельянов, – такой фильм, как „Брат“, не заслуживает подобного отношения».

Короче, на экраны «СТВ» в 2001 году выпустила только два фильма, и оба были дебютами. «Принято считать, что дебютант – утроенный риск для продюсера. Для этого и нужно иметь ресурс», – считает Сельянов.

«Сестры»

Сергей Бодров, который к тому времени ушел с телевидения, защитил кандидатскую диссертацию по искусствоведению, женился, снялся еще в двух фильмах своего отца, и понял, что хочет снимать кино, хотя никакого специального образования у него не было. И конечно, делать это он хотел с Сельяновым.

То, как Сельянов и Балабанов, взрослые уже дяденьки, привязались к совсем зеленому Сергею Бодрову – когда они познакомились в 1996 году, Бодрову было 24, а выглядел он еще моложе, такой по подростковому немного неуклюжий, губастенький, добродушный юноша – могло бы быть трогательно до смешного, если бы не личность Бодрова. Не раз Сельянов говорил, что не мог однозначно оценить его возраст: «Я с ним себя то старшим братом чувствовал, то младшим – в каких-то ситуациях он был очень зрелым… Мы не были родственниками, откровенные разговоры каждую ночь до утра не вели, не бывали в переделках, где решался вопрос жизни и смерти. Я знал, что у него есть какие-то дверцы, закрытые для других. С одной стороны, он открытый человек, которого можно спросить о чем угодно, а с другой… Но я не представлял, что там, за этими дверцами, просто не думал об этом». В основном, Сельянов всегда чувствует себя старше других, взрослее, он всегда главный, на нем ответственность, он принимает решение. И то, что в случае с Бодровым он иногда ощущал себя моложе, признание для него необычное. «Какая-то химия у нас сложилась. Но описать ее не могу, да и не считаю нужным», – сказал он мне, когда я приставала с просьбой объяснить их отношения.

Неординарность Бодрова не была очевидной. Милый, обаятельный. Из хорошей московской семьи. В перерывах между съемками читал детективы Марининой – они тогда вошли в моду, и все в группе стали за ним их читать. Закончил искусствоведческий МГУ, там же один девчонки. Ботан, в общем. Тем более в очках. А при этом уже лауреат премий, актер, ведущий самой популярной программы на тогдашнем телеэкране. Счастливчик, баловень судьбы, звездный мальчик. Огромный стадион замирает после первого его слова. Он везде невероятно естественный и свободный, непосредственный, искренний. Сразу после премьеры в Канне «Брата» Бодров с Балабановым прямо там, на улице, азартно играли в трясучку. У Леши дома ночами на обшарпанной кухне разговаривали об инопланетянах, в которых оба – верили, собирались написать про это сценарий. «Я помню, как они общались. Леша тоже человек таинственный. Он Сереже все время что-то нашептывал, громко они не разговаривали. Люди неслучайно соединяются. Они попали в мироощущение друг друга. И были счастливы», – вспоминает актриса Светлана Письмиченко.

Обаяние у Бодрова сокрушающее. Похоже, что в нем была гармония абсолютно здорового человека, без комплексов, без травм, без обид. Ни злости в нем не было, ни больного самолюбия, зато была энергия, любопытство к жизни и желание работать. «Судьба ни разу не била его ни поленом по спине, ни сапожищем пониже. Ему не близок наш национальный спорт – мужественное выживание. Он не любит преодолевать трудности, поэтому старается их не встречать. А они – не встречаются. Возможно, он родился в рубашке и этим все объясняется, но такая версия звучит слишком скучно. Мне ближе другая: найди в себе свободу и научись грамотно ею пользоваться – и преград прямо по курсу просто не окажется», – писал о нем его товарищ по работе на телевидении Алексей Косульников в феврале 2001 года, еще до премьеры «Сестер».

Бодров стал третьим в мужской дружбе, которая связывала режиссера и продюсера. Ученик, в котором угадывалась высокая степень самостоятельности, похожий, но немного другой. Другое поколение, другой опыт.

Конечно, критики, оценивая режиссерский дебют Бодрова, обращали внимание на связь между автором и его старшими товарищами. «Весьма выразительная в фильмах самого Сельянова „Духов день“ и „Время печали еще не пришло“ тема мужского родства и братства, своеобразно преломившаяся в „Брате“ и „Брате-2“, здесь перетекает на женскую половину человечества», – замечает Виктор Матизен. И в той же рецензии отправляет фильм «Сестры» в разряд зрительских, а следовательно, отказывает режиссеру в самостоятельности киномышления, уравнивая его в правах с продюсером: «Бодровско-сельяновское произведение относится к зарождающемуся типу „русского коммерческого фильма“, единственная задача которого – поиграть на чувствах аудитории: чуть припугнуть, немного рассмешить и слегка расплакать зрителя».

Один залихватский критический отзыв после «Сестер» в духе того времени, когда критики были рискованней нынешних и позволяли себе свободно резвиться, подтверждает общее мнение: «Бодров (или Багров, если угодно) – заботливо выращенное дитя трех деятелей – папы-Бодрова (кстати, соавтора сценария „Сестер“), Алексея Балабанова и продюсера Сергея Сельянова. Они нашли cвоего героя, холили его, учили работать, показали, какого качества должно быть русское коммерческое кино, что надо дать зрителю, что у него позаимствовать. Маэстро удалился в Якутию снимать что-то искреннее, без подвоха, а заместителем оставил молодого Бодрова.

Юноша с помощью бдительного дядьки Сергея Сельянова за какие-то девять месяцев выдал вполне конкурентоспособный продукт. Сочинение на заданную тему режиссер-стажер сделал достойное, заслуживает твердую четверку за проф. мастерство и четверку за содержание. „Сестры“ вышли честнее, но и глупее „Братьев“».

Критик Александр Стрелков тут манипулирует двумя сомнительными утверждениями. Одно – про коммерческое кино (тогда критики еще совершенно не врубались в экономику, и Сельянову пришлось многому их учить, что заняло почти десять лет), на самом деле, речь идет о кино зрительском. Второе – про то, что Бодров – старательный подражатель Балабанова. «Сестры», конечно, не великий фильм, и да, возможно, он слишком старательный по-ученически, ведь, по сути дела, это реально первый опыт стояния за камерой, не было ни одной короткометражки, ни одного этюда, а ответственность за результат очень велика. Фильм выходит под грифом: «От создателей „Брата“ и „Брата-2“». Сельянов не скупится, покупает права на песни Цоя, «Агаты Кристи», все по-взрослому. Понятно, что и дебютанту хочется прикрыться, и продюсер его укутывает, но виден и свой почерк – в кастинге, в том, как изящно взят в кавычки эпизод с собственным камео, как простая канва сюжета вдруг тонируется намеком показанной параллельной жизнью. И если подражает Бодров, то не столько Балабанову, сколько тому классическому американскому кино, смотреть которое, кстати, любили и Леша, и старший Бодров.

Конечно, «дядька» Сельянов намерение воспитанника Бод-рова снимать кино не просто одобрил, но даже и явно подталкивал его к этому. Сельянов всегда говорит, что питает особую слабость к дебютному кино. Что в первом фильме есть совершенно «особый вид энергии, которую человеческий организм в состоянии выработать только на первый фильм. Ты еще не знаешь, кто ты сам и что можешь, и это уникальное состояние. Но первый фильм вычерпывает человека до дна, выскребает все». И Сельянов – один из немногих продюсеров, кто реально почти каждый год запускает фильм с новым для кино именем в надежде на большое открытие. Но с Бодровым, как кажется, этого ожидания неизвестности не было: «Сергей человек состоявшийся, – рассказывал Сельянов после премьеры, – у него есть некий внутренний объем, есть свои принципы, которые я уважаю. Его успехи никогда не были случайными, он всегда работал очень точно. Я давно знал, что он хочет стать режиссером, и все равно для меня оказалось неожиданностью, когда он привез мне сценарий. Это было в июле. Я прочитал и спросил: „А когда ты хочешь снимать фильм?“ Кино у нас сезонное, чуть промедлишь, и уже работать не сможешь, в ноябре-то уже темно и холодно. Сережа напрягся и решительно сказал: „Сейчас!“ Обычно ему не свойственна такая безапелляционность, так что я понял – он обязательно снимет хорошее кино, хотя и допускал, что могут быть какие-то профессиональные просчеты. Но тут он меня удивил – я даже предположить не мог, что это будет так грамотно, так качественно сделано. „Сестры“ – высокопрофессиональный фильм, иным моим коллегам и критикам увидеть это мешает некая психологическая пелена, сам факт, что это дебют успешного мальчика. А ведь сейчас в России только максимум пять режиссеров могут так исключительно профессионально делать кино. Казалось бы, чего там особенного? А поди сделай так!»

Вспоминая об этом проекте спустя много лет, Сельянов уточняет: «Бодров не был легким, он – человек сложный, речь не про общение, а про особую его глубину, в нем как бы не было второго дна, но было третье. Очень глубокий был человек. И я чувствовал это внутри него, как в море, когда волна вдруг отбегает, и ты понимаешь, что скрывается в его глубине. Вот так и в Сереже ощущалось, что под поверхностью в нем находится нечто очень существенное.

У меня не было сомнений в его способности снять кино, я знал, что он сможет. „Сестры“ – действительно сильный, хорошо сделанный фильм. Снимал он очень профессионально. Возникли сложности с оператором, Валерием Мартыновым, в характере которого появились менторские замашки: режиссер – дебютант, да, известный, знаменитость, но новичок в профессии, как тут не поучить. Тем более, что Мартынов сам снимал и как режиссер. В общем, было сложно, и я говорил тогда Сереже, мол, ну давай менять оператора. Хотя Мартынов – уважаемый человек, профессионал сильный, и он не от дурноты характера так себя вел, а просто он так понимал кино, искренне советы давал. Я даже с ним побеседовал раз, второй, но это не помогло, а работать так было сложно, это мешало. Но Сережа отказался менять оператора, сказал, не надо, я справлюсь.

С новичками часто бывает, думаешь, пусть человек попробует, снимет для начала короткометражку или проведем расширенные пробы. Разные методы испытания применяются. Но с Сережей таких мыслей мне и в голову не приходило. Да, мы с ним обсуждали сценарий, придумывали название, хотя это и не главное, но тоже важно. Были переживания по поводу главной героини, девочку надо было найти. Вообще-то с детьми хорошо работать – но только при условии, что ты правильно ребенка нашел, тогда нет проблем. Но найти очень сложно. У Бодрова был большой кастинг, я понимал, что фильма не будет, если не найдется героиня. Вот я об этом и беспокоился. Потом Сережа сказал – кажется, нашел. Но еще несколько девочек посмотрел, он серьезно относился очень к работе, был ответственным. Три дня еще поискал, и я говорю – давай, показывай. И он пришел с такой потаенной гордостью и счастьем, и с волнением опять же – а вдруг я начну отговаривать, но я по мимике сразу понял, что найдено решение точное и замечательное. Увидев Акиньшину, я сразу понял, что фильм есть. И смонтировали они его быстро, я потом часто в пример приводил этот опыт. Я люб-лю вспоминать, что Балабанов смонтировал фильм „Война“ за пять с половиной дней. А у Бодрова все было готово за девять с половиной смен, я посмотрел, сделал три мелких, совсем маленьких замечания, еще полдня на исправления ушло – и все. Черновой монтаж, он же окончательный, что говорит о том, что режиссер видит кино заранее, не ищет нужные кадры в процессе, а заранее видит. Еще мы с ним обсуждали, сниматься ли ему самому, но я убеждал, что надо помочь картине, дескать, пусть твое присутствие будет знаком, как роспись, да и о зрителе надо подумать».

Конечно, и Бодров Сельянову полностью доверял. К тому времени – переходному для отечественного кино – слово «продюсер» уже приобрело оттенок не вполне приятный, продюсер – тот, кто отвечает за деньги, которые кажутся чем-то не вполне чистым, да и сама роль посредника между деньгами и художниками кажется, как профессия ассенизатора, полезной, но неприятной. Однако у Сельянова другая репутация: «Сельянов – продюсер не совсем обычный. Но он производит едва ли не больше всех картин в России. По крайней мере – за каждую из них не стыдно. Сельянов живет между Питером и Москвой. Два раза в неделю садится вечером в поезд и просыпается утром в одной из двух столиц. В одной – люди, в другой – деньги. Раньше он и сам снимал кино. Интеллигентное, глубокое и некоммерческое. Теперь помогает работать другим. Но больше их самих переживает за то, что делается. Так он понимает свою теперешнюю профессию продюсера», – говорит о нем Бодров, как обычно, простыми словами, доступными самой широкой аудитории.

Вообще-то, Бодров сначала хотел снимать «Морфий» по «Запискам юного врача» Булгакова, он уже давно сочинял сценарий, даже во время съемок «Брата-2» в Чикаго с ним возился, но такой проект слишком дорогой, фильм исторический, постановочный. Да и сценарий Сельянову «как-то не очень». Тогда Бодров-старший подсказал сюжет, у него даже была заготовка. Гука Омарова, вторая жена старшего Бодрова и, согласно титрам, соавтор сценария «Сестер», рассказывает: «Первоначально сценарий писали для меня. Он назывался „Дочка бандита“. Там действительно было несколько эпизодов из моей жизни. Я рассказала их Сергею Владимировичу, когда мы встретились спустя 13 лет[14]. Он сказал, что из этого может получиться хорошая история. Предложил написать. Написали. Но в  то время трудно было найти деньги на картину молодого неизвестного режиссера. Поэтому сценарий пролежал несколько лет. Потом Сергей посоветовал показать его Сереже-младшему. Сказал, что ему легче найти деньги, а мне это поможет в будущем. Я согласилась. Серега подумал-подумал и  решил снимать. И  переделал сценарий под себя. Какие-то сцены убрал, что-то дописал».

Буквально за две недели Бодров завершает сценарий фильма «Сестры», название – очевидная рифма к двум предшествующим «Братьям». «Ну что поделаешь, если „Сестры“ – это самое точное название, – оправдывается Бодров в одном интервью. – Может быть, „Сестра“ было бы еще точнее. Ты еще не видел наш рекламный плакат, там человек с ружьем нарисован. Ну и пусть. Что в этом такого, если я снял фильм про сестер, Балабанов снял фильм про братьев, что теперь делать?».

Сельянов, Балабанов, Бодров фильм постоянно вместе обсуждают, хотя это, скорее, не обсуждения, а нечто вроде бессловесного обмена энергий, все же понятно, чего рассусоливать. Все трое хорошо понимают друг друга, и это большое счастье.

После премьеры, состоявшейся 10 мая 2001 года кинотеатре «Пушкинский», фильм вышел в люди. Восторга, неоднозначного шумного успеха не было, и очевидно, что Бодрова некоторые мнения задевали, позже он сформулирует: «Например, о фильме „Сестры“ были разные отзывы, но мне дорого мнение людей неангажированных, которые врать не станут. Среди них продюсер Сергей Сельянов, режиссер Алексей Балабанов – близкий мой товарищ… В общем, те, от кого мне было важно услышать хорошие слова, мне их сказали. Да и зрителям вроде понравилось. А критики больше ругали».

Насчет «ругали» – это, скорее, от завышенных ожиданий, вернее, от нежелания полностью переносить на себя образ Данилы Багрова, магия которого действовала даже на интеллектуалов. Вот фрагмент рецензии Евгения Гусятинского: «История вообще рассказана максимально просто и ясно, порой даже наивно: законченные, чаще музыкально оформленные (как в „Брате-2“) эпизоды, нерезкий, спокойный монтаж, качественная, не кричащая картинка, никаких дебютантских претензий и амбиций. Этой повествовательной манере способствует игра актеров, в первую очередь – детей. Бодров, учитывая свое актерское прошлое, не ошибся в выборе типажей – в меру избалованная, но смышленая Дина (Катя Горина) и бесстрашная Света (Оксана Акиньшина), прошедшая, несмотря на свой нежный возраст, сложную „школу жизни“, а потому, наверное, чем-то напоминающая Матильду из „Леона“ Люка Бессона. Зрительские ожидания, с одной стороны, и экранная предсказуемость, с другой, – в точном соотношении этих двух начал заключается сверхрентабельность проекта Сельянова. Стоит ли снова талдычить о том, что данная формула – основа всех основ, вечный двигатель кинематографа Голливуда? Зритель покупает билет в кино, получает то, что он хочет, а фильм возвращает деньги своему продюсеру. Оба мирно расходятся до следующего раза».

Насчет возврата денег – проект, конечно, успешный, фильм на третьем месте по данным кинопроката, но собрал он чуть менее полумиллиона долларов, т. е. в два раза меньше «Брата-2», а с учетом того, что две трети забирают кинотеатры и прокатчики, это вовсе не сумасшедший коммерческий успех. В лучшем случае – свидетельство популярности.

На фестивальном рынке фильм идет хорошо, но тоже не блестяще, его приглашают в Венецию, где с успехом показывают в программе «Кино настоящего», потом он едет еще на десяток фестивалей. На родине получен приз за лучший фильм в конкурсе дебютов «Кинотавра», а на ММКФ, где фильм участвовал в дебютной программе, Бодрова премировали десятью тысячами метров кинопленки, традиционный приз компании «Кодак». В общем, любой другой дебютант мог быть счастлив, но не Бодров. Другое дело, что унывать нет оснований, совсем напротив, Бодров как раз дописывает новый сценарий, уже куда более личный, авторский, сложный – «Связной».

«Ехали два шофера»

Второй дебют, вышедший в 2001 году, был куда менее успешным, хотя и получил приз за режиссуру на фестивале «Киношок». Снимал фильм молодой режиссер Александр Котт, до того снявший две короткометражки, обе очень заметные, «Фотограф» (1997) и «Пугало!» (2000), объездившие множество российских и заграничных фестивалей. Продюсером «Пугала» был Сергей Сельянов. Ему Котт и предложил сценарий полнометражного фильма. Но со сценарием вышло не слишком складно: идея-то была хорошая: снять кино про послевоенную жизнь. Придуманы два симпатичных персонажа, к тому же ностальгия по старому советскому кино уже чувствовалась, поиграть со знакомыми кинообразами, казалось, и автору увлекательно, и зрителю приятно. Но качество сценария не удовлетворило Сельянова, и началась работа, длившаяся довольно долго, постепенно включавшая все новых участников (в титрах авторами сценария названы Александр Котт, Федор Летуновский, при участии Марины Дроздовой, Александра Киселева, Юрия Короткова). Когда фильм был снят, его чрезвычайно долго монтировали, в результате, наконец, родилась окончательная версия, которая и была показана зрителю. В прокате «Ехали два шофера» собрали только 11 тыс. долларов, и случилось это в январе 2002 года.

Котт, впрочем, сам признавался: «Для меня до сих пор загадка, кто будет смотреть этот фильм. Мне просто показалось, что это интересно – снять кино про людей, которые, как и мои родители, были молоды после войны. Это было их самым счастливым временем: тяжело с продуктами, приходилось постоянно работать, но оставался послепобедный дух, желание жить… „Шоферы“ – картина неоднозначная, даже для меня. Я люблю ее не за результат, а за год, прожитый с ней. У меня есть какая-то ответственность перед группой, перед продюсером, который нашел деньги на фильм, но сам я не переживаю».

Сергей Сельянов в связи с этим фильмом оптимистично заявил: «Мы работаем не на кассу, мы работаем для собственного удовольствия и любим делать качественные фильмы, причем совершенно разные. Фильм „Ехали два шофера“ будет прокатываться достаточно широко, многие его увидят. Но и в этом случае касса не цель». В другом месте он уточнил: «Кстати, именно авторское кино я считаю основным направлением нашей деятельности. В нем гораздо больше того кинематографического вещества, которое нам так дорого, с которым хочется работать, „играть“. И мы не Голливуд, у нас штучное производство, ручная работа. Мы делаем только то, что хочется!»

В то время Сельянов четко сформулировал разницу между продюсерским кино и авторским, и ролью продюсера в каждой из категорий. По его мнению, «в авторском кинематографе активное вмешательство продюсера ненормально, я не буду никогда режиссеру навязывать свое видение будущего фильма. Повторю еще раз: авторский фильм делает режиссер». Продюсерский кинематограф дело будущего, нужен прокат, рынок, нормальное количество фильмов. «Тогда появится и какой-то инструментарий, позволяющий прогнозировать тот же зрительский успех. И продюсер сможет диктовать режиссеру, что тот должен снимать. Пока же в нашей стране таких условий нет».

Поэтому, говорит Сельянов в 2002 году, «важно ни в коем случае не подсаживаться на иглу бюджетного финансирования. Если ты ничего не умеешь, кроме того, чтобы производить картины за счет бюджета, то это ненадолго. Вообще, лучшие деньги в кино те, которые получены от реализации фильмов».

Тем не менее в 2002 году некоторые российские фильмы, выйдя в прокат, собрали всего одну или две тысячи долларов. Становилось ясно, что так дальше не может продолжаться, что прокат не возвращает денег, что сериалы забирают аудиторию и что зритель, который готов смотреть кино по телевизору, это совсем не тот зритель, который принесет деньги в кассу.

Глава десятая. 2001–2002: «Война», «Олигарх», «Кукушка»

«Бюрократия на коммерческой основе»

В мае 2001 года Сельянов говорил в интервью: «„СТВ“ – маленькая компания. Мы, повторяю, не хотим заводить у себя конвейер. Во-первых, мы отбираем проекты по другому принципу, а во-вторых, не так уж много у нас режиссеров, способных делать конкурентоспособное прокатное кино. Многие снимают талантливо, но не для широкого зрителя. И в этом есть определенная проблема. Продюсерский кинематограф – когда продюсер что-то придумывает, привлекает режиссера, а режиссер это реализует – у нас практически еще не сложился. У меня есть какое-то количество идей, которые студия в состоянии реализовать. Но я не знаю, кто это будет делать. Со сценаристами проблема более или менее решаемая: сценарий можно заказать, не понравился – переписать; это сравнительно небольшие деньги в масштабах производства. А вот с режиссерами сложно. У тех, на кого стоит рассчитывать, свои планы. Можно, конечно, людей из-за рубежа пригласить. Но мы ведь говорим о национальном кинематографе, хочется здесь кого-то найти…» Тем не менее компания наращивает объем, увеличивая количество проектов, одновременно находящихся в работе.

«Лучшие режиссеры снимают на „СТВ“, – говорит Александр Котт, – Балабанов, Рогожкин, Лунгин». Действительно, все трое в 2001 году работают на эту маленькую компанию «СТВ». Или – она на них.

Балабанов снимает «Войну», это его старый замысел, впервые возникший в 1998 году. Тогда на него произвели сильное впечатление кадры, которые снимали боевики во время чеченской войны: «Я увидел отрезанные головы людей, стоящие на снегу, которые показали по телевизору. Я растерялся. Просто глазам не поверил… Я встретился с ребятами, которые у чеченцев сидели в ямах. Я не собирался про это писать… Сценарий долго не получался. Раньше я писал раз-два – и готово. А „Война“ был самый тяжелый». Сельянов тоже вспоминает, что «Леша увидел записи пыток и казней на видео, и ему захотелось сделать про это кино, так родился замысел». Когда съемки «Реки» оборвались, Балабанов вернулся к этому фильму. Ну а дальше все было быстро: сценарий, кастинг, на главную роль на этот раз выбрали молодого Алексея Чадова, а Сергею Бодрову отвели роль опытного боевого капитана – все же ему уже было к 30, в кино подлинности, которое снимал Балабанов, возраст не скроешь. Пришлось еще раз сыграть кавказского пленника, но уже как бы роль Меньшикова.

Летом 2001 года группа выехала в экспедицию на Кавказ. «И тут, – вспоминает Сельянов, – мы совершили ошибку, поступив при этом абсолютно логично – но так бывает, жизнь показывает, что не всегда нужна логика. Поскольку действие происходит на беспокойной территории, – снимали мы в Кабардино-Балкарии, немного в Ингушетии и в Чечне три съемочных дня, т. е. практически в прифронтовой зоне, – то мы решили, что надо на кого-то сверху опереться. Через друзей, которые помогли с контактами, мы обратили в Генштаб, к Квашнину. Считали правильным, чтобы армия поучаствовала, в том числе и с целью сокращения бюджета. Ну и чтобы свободно пустили в эти места. Встретились с полпредом Южного военного округа, – он такое око государево, – вступили в отношения, полпред отнесся с энтузиазмом, дал мне свой мобильный: мы на совещании в Ростове сидели, там, в присутствии всех генералов, полковников, он мне сказал: „Если что – звони“, раздал указания, генералы и полковники тоже поддержали, конечно. А вот потом, когда настал момент, когда нужна была помощь, я по этому номеру позвонил и услышал то, что никогда больше не доводилось услышать: „Этот телефон будет включен позже“. Но конечно, никогда он так и не включился. Это нас сильно подвело. Мы-то уже приехали и, как дети, доверчиво считали, что все у нас схвачено, в порядке. Но не тут-то было. Пришлось почти на неделю задержать съемки, что, во-первых, накладно для бюджета, а во-вторых, тяжело для организации. Сидят артисты, группа, мы не можем начать. Военные нам показывают прейскурант, где написано, сколько стоит вылет вертолета, имитация боевых действий (слова „имитация“ там не было, но смысл такой). Это же горячая точка, туда приезжало телевидение иностранное, японское, американское, снимали, поэтому у вояк был прайслист в долларах, все было напечатано, давно оценено.

Так мы и застряли. 40-я армия, местные начальники руками разводят, дескать, ничего не знаем, ах, Москва вам обещала, ну пусть Москва дает директиву. И не пускают никуда, никакой техники не дают, я звоню Квашнину снова, но результатов нет. Да и сам факт команды из Москвы, я вижу, на местах вызывает сопротивление, внутренний протест. Понимаем, что не надо было идти к начальству, а надо все решать тут. На „Блокпосте“ Рогожкина тоже один большой начальник нам наобещал с три короба и ничего не сделал. А веришь же людям. Начинаются съемки, должен вертолет прилететь, а его нет, и связи нет. И все, приплыли. Ну, тогда мы пошли к людям на уровне командующего 40-й армией, к начштабу или к заполиту. Стали разговаривать. Вообще-то, обычно так и бывает: приходишь сначала в администрацию областную и районную, там, как правило, говорят все правильные слова, раздают обещания, но потом возвращаешься на объект, и надо начинать все заново, возникает куча вопросов, которых никакое начальство не решит.

Кстати, когда мы снимали в Чикаго фильм „Брат-2“, с нами работали парни из кинокомиссии штата Иллинойс. Там есть система кинокомиссий, чья задача создавать для съемочных групп на местах особо благоприятные условия. У них есть правила, с которыми они нас познакомили. За 20 долларов получаете общее разрешение снимать в Чикаго. Отдельные объекты требуют специальных разрешений. На наш взгляд, правила были странные, например не разрешается снимать полицейских, ну и много всего.

На родной земле, мы думали, будет проще. Это моя ошибка. В принципе, мы умеем решать эти задачи. Конечно, казалось, что фильм „Брат“ нам послужит пропуском, и действительно, то, что снимает сам Балабанов и что Серега Бодров приедет, работало. Но и оформление консультантами на зарплате местных чиновников тоже работает. Исполнительный продюсер Максим Володин отвечал за этот процесс, в конце концов все наладили. Когда осознали, что надо делать, мы быстро справились, но осознали не сразу. Я договаривался с руководством республики, помню, помогал главный транспортный инспектор Асланбек Ахохов. Выстраивали баланс между кабардинцами и балкарцами, там это важно.

А так фильм „Война“ снимался обычным образом, если не считать задержки съемок, – это ЧП, нельзя нарушать график. Сняли, привезли материал, смонтировали».

Балабанов считал съемки «Войны» очень тяжелыми, «бюрократия на коммерческой основе», как он это назвал, сильно затрудняла и удорожала процесс, который и так требовал большой работы.

Премьера «Войны» состоялась в марте 2002 года. Сельянов считает, что в прокате фильм собрал меньше, чем мог, по его вине: «Прокат тогда уже был, хотя, конечно, небольшой по сравнению с нынешним, но был. Отчасти по неопытности, отчасти от того, что не нашлось другой даты, я поставил наш фильм между „11 друзьями Оушена“ и „Гарри Поттером“. И хотя я никогда не думаю в сослагательном наклонении, все же ругаю себя за то, что не придумал ничего другого. Мы не пробились к нашему зрителю». Собрали 832 134 долларов («Гарри Поттер» – семь миллионов).

Уже после проката фильм показали в конкурсе «Кинотавра», и он там победил. Вместе с «Войной» в конкурсе был представлен и другой фильм студии «Сказ про Федота-стрельца» Сергея Овчарова – от недавнего победителя Берлина ждали чего-то особенного. «Картина дорогая, много декораций, костюмов, огромное количество компьютерной графики, спецэффектов, сложный грим. Хорошие актеры», – анонсировал кино Сельянов. Но фильм публику скорее разочаровал, хотя и получил специальный приз от жюри. Зато к «Войне» все присутствующие на Кинотавре критики отнеслись чрезвычайно дружелюбно. Фильм, конечно, называли и неполиткорректным, и реваншистким, но на этот раз умеренно. Вручили приз Гильдии кинокритиков. Была еще одна награда – на Монреальском фестивале Алексей Чадов был отмечен как лучший актер.

Одна удача за другой

Летом Сельянов готовит несколько больших премьер. Сразу после «Кинотавра» на Московском кинофестивале впервые показан фильм Александра Рогожкина «Кукушка» – не взявший главного приза, но зато получивший «Серебряных Георгиев» за лучшую режиссуру и за лучшую мужскую роль (Виллэ Хаапасало), а также Приз зрительских симпатий и Приз ФИПРЕССИ. Критики возмущались, что главный приз жюри отдало «Воскресению» братьев Тавиани. Позже, в 2004 году, «Кукушка» получает и Государственную премию, единственную пока у Сельянова (фильмы Балабанова «государыню» никогда не получали).

С «Кукушкой» история была такая: Рогожкин написал сценарий по идее, подсказанной ему Виктором Бычковым, но никак не мог запустить его. Сельянов в то время был уже занят другими проектами, поэтому Рогожкин обращался к другим компаниям, а когда ничего не получилось, совсем отчаявшись, все-таки показал сценарий Сельянову, тот прочел и моментально решил участвовать. Снимали осенью, в той же Кандалакше, что и «Реку». Рогожкин вспоминал: «Экспедиция прошла успешно. Мы думали, что мы будем раза три выезжать в Кандалакшу. Нам нужно было снять осеннюю натуру – основной блок, потом конец зимы и плюс еще Страну мертвых, которую я хотел снимать в Крыму, на Казантипе. Сельянов, скрипя зубами (он понимал, что это значительно удорожит съемки), согласился. Но получилось так, что мы все снимали в Карелии. Страну мертвых – под Кировском, и даже когда нужен был снег, на один день он все-таки выпал. Тоже какое-то знамение». Насчет знаков и знамений кинематографисты, как уже говорилось, любят задним числом подогнать фактуру. Но в этом случае о везении говорились с особым нажимом, вот и Виктор Бычков, рассказывая об удаче на съемках, делает свои выводы: «Сцена, в которой герои прощаются и идет снег, снималась последней, ровно на 30 день съемок. Мы все сделали, нам оставалось только отснять снег. Местные сказали, что в такое время снега не бывает, что надо ждать еще месяца два. У нас на это денег не было. И Рогожкин пришел к оператору, ныне покойному Андрею Жегалову, и сказал: „Завтра будем снимать финал“. Мы поехали к сопке, забрались на вершину, а там лежит снег. Сцену отсняли, на следующий день проезжаем мимо, смотрим, а на сопке – ни одной снежинки. У Рогожкина так часто бывает. Потому что мы все делаем одно дело, но делаем его по-разному. Кто-то снимает кино для Бога, а кто-то для рогатого. Рогожкин все делает для Бога, поэтому Бог ему позволяет, например, такие шалости с погодой».

Про то, кто снимает для рогатого, намеки слишком прозрачны. Хорошо, что у Сельянова не было никаких предчувствий, ему нужно было бесперебойно снабжать увеличивающееся, как на дрожжах, кинопроизводство деньгами. Откуда он их брал – этого и он сам сказать не умеет: «Каждый новый фильм для меня по-своему труден. Всегда все происходит как будто в первый раз. Мы боремся за помещение, за площадку, работаем на фондовом рынке, что для нас просто необходимо. Очень активно занимаемся финансовыми проблемами. Ничего не поделаешь – это мой бизнес». Удивительно, но работая с девяти утра и до поздней ночи, ночуя между Питером и Москвой в купе «Стрелы», содержа два офиса в двух столицах, Сельянов создает впечатление человека размеренного, несуетливого, надежного. Его репутация в это время взлетает вверх. «У студии „СТВ“ одна удача за другой, практически нет провальных фильмов, не говоря уже о том, что нет средней, „серой“ продукции. Как вам удается так стабильно работать с вашими режиссерами?» – задает ему вопрос корреспондент, и это вполне соответствует общему мнению. На кинофестивале «Киношок» Сельянов получает приз как лучший продюсер. В то время у фильмов, спродюсированных Сельяновым, складывается хорошая репутация, они начали массово нравиться и зрителям, и критике, занимать призовые места, и вообще, казалось, все теперь пойдет хорошо. Все были уверены, что именно «Кукушка» должна быть выдвинута от России на «Оскар», считалось, что такой – простой, гуманный и практически бессловесный фильм имеет очень большие шансы, компания «Sony Classics», купившая права, практически обещала попадание в номинацию.

Продюсер Раиса Фомина рассказывает подробности этой нелепой истории: «В 2002 году на кинорыночном закрытом показе в Канне (фильм должен был участвовать в Конкурсе Московского МКФ, поэтому его нельзя было показывать прессе) президент компании „Sony Classics“ Майкл Баркер и вице-президент Дилан Лайнер сделали мне предложение. Они покупают фильм, а я обещаю им, что фильм будет выдвинут на „Оскар“ от России. Они были уверены, что у фильма большие шансы „Оскар“ получить. Перед заседанием комиссии Баркер написал письма в Минкульт, в Российский „Оскаровский комитет“ с просьбой выдвинуть фильм. Комитет выдвинул „Дом дураков“, за „Кукушку“ проголосовал только один человек – Элем Климов, который на заседание не пришел, позвонил по телефону. Про письма Баркера мистическим образом никто не узнал. По иронии судьбы, именно я выпускала в прокат фильм Кончаловского. Я уговаривала Андрея Сергеевича перенести прокат фильма и выдвигать фильм на „Оскар“ на следующий год. Но он сказал: „Чтобы так поступить, надо было выбрать профессию медбрата, а я режиссер. Буду честно бороться“. Но даже он был удивлен раскладом голосов на голосовании».

Почему свежесозданный Оскаровский комитет решил номинировать «Дом дураков» Андрея Кончаловского, до сих пор неизвестно. Судачили, что приложил к этому руку Никита Михалков, манипулирующий этой странной институцией.

Как бы там ни было, «Кукушка» осталась образцом фестивального кино для широкой публики: на конкурсе в Выборге тем же летом жюри присудило ей приз за лучший фильм, за лучшую женскую роль (Анни-Кристина Юссо); при награждении премией «Выборский счет», за которую голосует не жюри, а все участники фестиваля, «Кукушка» разделила первое место со «Звездой» Николая Лебедева, а «Война» заняла третье место.

«Захотел слона – привели»

Премьера еще одного фильма, над которым тогда работал Сергей Сельянов, «Олигарх» Павла Лунгина, состоялась 3 августа в Локарно, на Пьяцца Гранде, где 15 лет назад молодой режиссер Сергей Сельянов, приехавший на фестиваль со своим собственным фильмом «День ангела», наблюдал за показом «Города Зеро» Карена Шахназарова. Кстати, с той поры на Пьяцца Гранде никаких других российских фильмов не было. Надежды на «Олигарха» (за рубежом он назывался «Новый русский») возлагались довольно значительные, но в Канны его не пригласили, там тогда показали «Русский ковчег» Сокурова. В Локарно он тоже не был включен в конкурс, его показали как специальное событие.

Журналисты тогда спрашивали у Лунгина, правда ли, что на фильм потрачены рекордные для российского кино деньги, на что тот отвечал с великолепным пренебрежением: «Я не знаю и никогда этим не интересовался. Об этом лучше спросить у продюсера Сергея Сельянова. Знаю только то, что все, о чем я просил, у меня в результате появлялось. Захотел слона – и мне привели слона». Слон был нужен в сцене дня рождения героя, и Машков действительно въехал в кадр на слоне.

Для Сельянова дело чести – обеспечить площадку всем необходимым, но вот насчет немереных средств – это не по-сельяновски, у него деньги – считанные. Тем более что, несмотря на уверенность Лунгина в прокатной судьбе картины, «Олигарха» «уже купили Италия и Швейцария, фильм будет демонстрироваться во Франции: в его создание были вложены и французские деньги» – Сельянов считал, что русский фильм не имеет шансов на хороший прокат в Европе, там уже потеряли интерес к новому российскому кинематографу, да и к России в целом. Мода переменчива, все быстро надоедает капризным и переборчивым потребителям, интереса к экзотике, которой, безусловно, считается как русская кинематография, так и отечественная политика, хватило ненадолго.

Но, как любит утверждать Сельянов, трудности его не смущают, наоборот. «Наверное, во мне говорит советский комплекс „чем хуже – тем лучше“. Поэтому я оптимист и знаю, что буду производить кино, пока силы будут».

Критик Татьяна Москвина в своей рецензии на фильм «Вой-на», сформулировала свое романтическое понимание этой особенности: «Мудрый Сергей Сельянов, продюсер „Войны“, сделал еще один убедительный шаг по сооружению в отечестве хоть какого-то киномейнстрима из „хороших картин о плохой жизни“. Впрочем, „плохой“ назвать жизнь обитателей „Войны“ можно разве в сугубых публицистических целях. Для Запада, полагаю, герой картины лишь чуть-чуть более приемлем, чем его враги, и это естественно. Идиоты-террористы понятны: они выговариваются и в слове, и в деле. Тогда как новый российский герой, как его сочиняет Балабанов, не выявляет себя с такой исчерпывающей и внятной полнотой. Он непонятен. Он сам себя не понимает. Но в нем зреет такая чудовищная свобода и такая сила сопротивления, что угроза тут – прямая и явная. Однако необъяснимая. Не скажу о новых российских героях, но в упорстве Сельянова точно есть нечто иррациональное».

Во всяком случае, расчета в невероятной жадности Сельянова к созданию уже не фильма, а национальной кинематографии, точно не много. Он аскет в быту, почти как соучредитель «СТВ» Балабанов, у него нет никаких роскошных привычек, он не дает повода говорить о его частной жизни. Зато, рассказывает Сергей Бодров-старший, снимающий на «СТВ» свой новый фильм «Медвежий поцелуй»: «Этой картины не было бы без русского продюсера Сергея Сельянова. Несмотря на огромное количество иностранных сопродюсеров, мы два года не могли всех собрать и начать работу. В создании фильма принимали участие Россия, Швеция, Германия, Испания, Италия, Франция, Бельгия. Но у семи нянек, как известно…»

Бодров страдал: «В фильме снимается медвежонок. Если не начать съемки в мае, то уже в августе ты нигде в мире ни за какие деньги не найдешь медвежонка: все медведи рожают в одно и то же время, в феврале и в марте. и только Сельянов смог ввязаться в фильм и начать съемки, а потом уже подтянулись остальные».

«Медвежий поцелуй» был показан в конкурсе Венецианского фестиваля в сентябре 2002 года. Наград не получил, но после Венеции фильм пригласили в Торонто, потом в Гамбург, потом в Пусан (Южная Корея).

Осенью все три фильма вышли в российский прокат.

Критик Алексей Медведев тогда писал: «Впервые за нашу постсоветскую киноисторию у зрителей и профессионалов появляется возможность выбора. Возможность эта предоставлена ведущим российским продюсером Сергеем Сельяновым и компанией „СТВ“, практически одновременно выпускающей в прокат два самых серьезных кинопроекта этого года». Речь шла о «Кукушке» и «Олигархе».

Одно только плохо – из-за такого наплыва фильмов Сельянов не сразу взял в работу очень хороший сценарий студента ВГИКа Петра Буслова. Он вспоминает: «Петр Буслов сначала сценарий „Бумера“ мне прислал, сценарий был очень хороший, мне понравился. Потом пришел ко мне еще совсем не гламурный тогда Петя, в сандалиях, я вижу – есть у парня энергия. Посмотрел его студенческий фильм короткометражный „Тяжелая работа старых мойр“, вижу, что у него очень хорошее кинематографическое мышление. Хотя в этом фильме не было совсем работы с актером, но она там и не нужна. Понял, что можно с ним иметь дело. Было это, положим, в июле 2001 года, он как дебютант хотел снимать фильм немедленно, а я ему говорю: „Да, я хочу его делать, но запуститься могу только весной“. Были риски, что Петя просто не успеет все снять до зимы, в планах-то было снимать в один удар. Опасения и оправдались, он доснимал уже зимой, в снег, но это в результате пошло на пользу фильму. Так что фильм запустила компания „Пигмалион продакшн“, но Сергей Члиянц сам признавал, что они бы не взялись, если бы не мое мнение, что это очень хороший сценарий и хороший парень. Мы тогда договорились, что если съемки перенесут на весну, то я участвую, а если все-таки будут снимать осенью, то я вступаю на стадии постпродакшн. Поэтому в титрах и не стоит моя фамилия, только компания „СТВ“, а продюсерами значатся Сергей Члиянц и Владимир Игнатьев, это справедливо, ведь они рискнули, взялись».

Съемки начались осенью 2001 года на натуре в Коломне. С февраля 2002 съемки продолжились в Москве и проходили до конца марта. «Кто мог предсказать, например, успех „Бумера“»? – спросила Сельянова Любовь Аркус спустя много лет. Сельянов ответил честно: «Я думаю, никто. Это опять частный пример. Прогноз – самое сложное, что есть в мире, экспертиза не может быть стопроцентной».

Весной и летом 2002 года фильм «Бумер» монтировали, материал был замечательный, поэтому Сергею Бодрову, собиравшемуся снимать свой второй фильм, Балабанов очень посоветовал взять съемочную группу с «Бумера». И еще сосватал ему своего постоянного ассистента режиссера, свою правую руку Марину, она сама захотела поехать на Кавказ, куда собирались приехать каскадеры с «Войны». Собиралась ребят повидать.

И никаких предчувствий не было. Все было очень хорошо. Просто чудесно все было.

«Брат». Реж. Алексей Балабанов. 1997

Сергей Бодров и Алексей Балабанов на съемках фильма «Брат». 1997

«Про уродов и людей». Реж. Алексей Балабанов. 1998

«Брат-2». Реж. Алексей Балабанов. 2000

На съемках фильма «Брат -2». 2000

«Река». Реж. Алексей Балабанов. 2002

«Война». Реж. Алексей Балабанов. 2002

Алексей Балабанов на съемках фильма «Жмурки». 2005. Фотограф: Юрий Казаков

«Жмурки». Реж. Алексей Балабанов. 2005

«Мне не больно». Реж. Алексей Балабанов. 2006

Алексей Балабанов и С ергей Сельянов на съемках фильма «Мне не больно». 2006

«Груз 200». Реж. Алексей Балабанов. 2007

«Морфий». Реж. Алексей Балабанов. 2008

«Кочегар». Реж. Алексей Балабанов. 2010

Алексей Балабанов на съемках фильма «Кочегар». 2010. Фотограф: Анна Евсикова

Сергей Сельянов и Алексей Балабанов на с ъемках фильма «Я тоже хочу». 2012. Фотограф: Адиль Кусов

«Я тоже хочу». Реж. Алексей Балабанов. 2012

Глава одиннадцатая. 2002: Кармадон. Катастрофа

«Связной»

19 сентября 2002 года в Москве в «Пушкинском» прошла российская премьера фильма «Олигарх». Заняться «Олигархом» Сельянова позвал Владимир Григорьев, нынешний замруководителя Роспечати, а тогда замминистра по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций, до того известный издатель, основатель «Вагриуса» и продюсер, президент компании «Премьер фильм». Подключился Сельянов к проекту на более поздней, чем обычно, стадии, но помог существенно.

Поскольку до Москвы был Локарно, потом Выборг, потом фильм показывали людям из окружения Березовского, мнения и оценки уже более или менее были ясны, но все равно – праздник, представление съемочной группы, аплодисменты, интервью, банкет. Впереди прокат, фильм дорогой, нужно все сделать, чтобы люди пошли…

В этот же день в женской колонии Зеленокумска Сергей Бодров начал снимать свой второй фильм «Связной».

На следующий день, 20 сентября, вспоминает Петр Буслов, «мы поехали с продюсером Сергеем Члиянцем поужинать, к нам присоединился Сельянов. Рассказывал, что звонил Сережа Бодров, у них прошел первый съемочный день. Мы выпили за них. А потом Члиянц звонит в девять утра: „Слышал?“ – „Что?“ Ну и дальше все пошло-поехало».

Сценарий фильма «Связной» опубликован в журнале «Искусство кино» в 2003 году, а позже вместе с другими сценариями Бодрова и воспоминаниями о нем в книге, изданной в 2007 году. Про него Бодров говорил своей жене Светлане: «Либо мы победим мир этим фильмом, либо мы по полной программе провалимся…» – вспоминает Надя Васильева. Все-таки Бодрова задевало то, как отнеслись к его дебюту: «Мне не так уж важно, что скажут критики. Что скажет зритель – важнее, но и это для меня не самое главное. О коммерческом успехе – вообще говорить неинтересно. Я просто сделал то, что хотел. Показать не стыдно, – говорил он о «Сестрах» Алексю Косульникову. – Я доволен. Уже есть пара новых сценарных идей, их надо обсудить и, не тормозя, воплотить. Да и мой сценарий – тот самый[15] – до ума довести. Лет на пять работы хватит. А там посмотрим…»

Сценарий «Связного», видимо, из тех сценарных идей, которые появились уже после «Сестер» и потребовали воплощения. Он действительно необычный: один из героев, мальчик, служит проводником между реальностью и потусторонним миром, так что, хотя действие происходит в обычной жизни, да, криминальной, полувоенной, но и вполне заурядной, в нем есть и другое измерение. Сам Бодров должен был играть важного персонажа, бывшего военного, инвалида без обеих ног (кажется, это связь с «Войной», где у героя Бодрова ноги были перебиты), ныне агента ФСБ или Наркоконтроля, скрывающегося под видом мусорщика… Это он держит связь с мальчиком, со связным… История странная, Бодров сочинял ее, кажется, не без влияния Балабанова. Он приезжал в Питер, ему снимали номер в хорошей гостинице как известному медийному лицу, а он приходил в гости к Леше на Васильевский, и, по воспоминаниям жены Балабанова, Нади, оставался у них на кухне разговаривать до утра, ведь на Неве разводят мосты…

Снимать «Связного» собирались начать в июле, в августе планировалась экспедиция на Кавказ, но у Бодрова родился сын… Экспедицию передвинули на сентябрь.

На 20 сентября запланировали съемки в Кармадонском ущелье – нужно было снять всего одну сцену. Собирались выехать в девять, но удалось это сделать только в час дня. А в семь вечера уже пришлось заканчивать, света не хватало. Собирали аппаратуру, готовились к возвращению в город. В 20:15 по местному времени с отрога горы Казбек сорвался гигантский массив льда. За несколько минут эта раздробленная ледяная масса покрыла 16 км, вошла в Кармадонскую котловину и остановилась перед Скалистым хребтом и тесниной ущелья. Полностью был снесен поселок Нижний Кармадон, разрушено несколько баз отдыха, 15 км автомобильной дороги, полтора километра линии электропередачи. Ничто не предвещало несчастья, был выходной день, приехали туристы из Владикавказа, местные жители. Всего пропало без вести 106 человек, тела 19 удалось найти.

Сельянову этот день даже сейчас вспоминать неимоверно тяжело, он делает это крайне редко. Когда я его об этом попросила, он долго молчал, но поскольку обещал отвечать на любые вопросы, то все же медленно, с паузами, начал:

«Я садился в поезд „Москва-Петербург“, как каждую неделю делаю, когда мне позвонили из группы „Связного“, и сказали, что ребята в гостиницу не приехали, что в горах вроде лавина сошла, и путь перегородили. Я им говорю, что, мол, выясняйте, что и как, но никаких предчувствий в голове у меня не возникло, я подумал, что случилась какая-то обычная задержка. А утром стало ясно, что беда. Хотя и не до конца все было понятно. Сел в самолет, полетели туда с Кириллом Ануфриевым. Надеялись, конечно. Хотя я уже понимал, что надежды, в общем, нет, разве что чудо – да, могло быть чудо. Ну а я что мог? Страшное было время. Я встретился с людьми из „Центроспаса“, отряда МЧС из Москвы, они старались информацию смягчить, мне стали объяснять, чтобы было понятно, как шел ледник, оттуда – сюда, шел со скоростью, назвали 140 км в час, я автоматически сосчитал, поправил их – 180. Они говорят: ну да. И я в тот момент все понял, и подумал только, успели ли они повернуться, заметили ли ледник. Хотелось, чтобы не успели, чтобы без ужаса ушли, вот только это.

Прилетел Бодров-отец. Мы пытались предпринять все, что можно. Действовали так, как будто шансы есть. Была история с тоннелем, надеялись, что, быть может, кто-то сумел укрыться там. Шойгу прилетел, мы с Бодровым с ним поговорили. Шойгу отвечал коротко, тактично и совершенно однозначно, сказал буквально несколько фраз, но стало ясно, что – все. Потом месяца полтора мы разрабатывали тему тоннеля. Осетия горевала, осетины считали себя ответственными за то, что это произошло на их земле. Надо было делать что-то, мы и делали. Искали аммонал, технику нам давали. Так случалось почему-то, что именно в пятницу вечером, когда никто уже не работает, появлялась очередная новость, в связи с которой надо срочно достать, например, десять тонн аммонала. И ведь всем в этот момент кажется, что вот сейчас пробьемся, поэтому аммонал нужен срочно, если кто-то еще жив, то каждый час на счету. Все помогали, взрывчатку искали, кто мог. Звонил я и Эрнсту, и Лесину, и Володе Григорьеву, все были очень отзывчивы, все все понимали, никто не отказывал. Потом возникла идея, что могут помочь спутниковые фотографии этого места, до и после. Лесин к Путину обратился, Путин к Иванову, он министром обороны был, дальше в службу внешней разведки. И вот мне наконец звонят, и первый вопрос такой: „Откуда у вас сведения, что у нас есть эти фотографии?“ – ледяным голосом. А нам помогал один генерал-майор, он сам позвонил, предложил помощь, фамилию вот до сих пор боюсь называть, чтобы не навредить. Он мысль эту подал и топографическими картами снабдил. Конечно, я боялся его подвести, поэтому что-то невнятно ответил. Тем не менее нам эти снимки дали, но оказалось, что спутников было мало, летали они редко, один снимок был сделан спустя десять дней после схода лавины, и то место было в тени, так что снимок оказался не очень хорошего качества, и нам не помог.

Как всегда в таких ситуациях, конечно, находились люди, которые хотели помочь. Сережа был важный для страны человек, и всех это событие потрясло. Понятно, что реакция на его гибель была острая. Но и вся группа была на редкость хороша. По-разному бывает, но в этом случае люди были отличные. Были там и взрослые, опытные, но часть – совсем молодые, которых Сережа нашел. Золотая команда.

Надо сказать, что и страховая компания, наплевав на многие формальности, все выплаты произвела быстро. Ребята же официально не считались погибшими, они были без вести пропавшие, тела не нашли, и с этим тоже были связаны сложности».

Первые дни Сельянов жил во Владикавказе. Корреспондент «Московского комсомольца» оставила воспоминания о первом страшном дне, написав в своей заметке: «Я нашла группу в зале ресторана, когда те собирались ужинать. Казалось странным, что десять человек могут сидеть в такой тишине. Рядом с продюсером Сергеем Сельяновым была мама главного оператора-постановщика Данилы Гуревича. А напротив – Саша Карташов, брат художника Владимира Карташова. – Мы отговариваем родственников приезжать сюда, говорим, что пока не надо, но как запретить? – спрашивает меня продюсер Сергей Сельянов. – Я разговаривал с женой Сергея Бодрова, мы пока решили, что она будет в Москве. Она кормит новорожденного. Сергей Михайлович говорит с огромными паузами. Сегодня во Владикавказ приехали родители Сергея Бодрова-младшего. Накануне Сергей Бодров-старший срочно вернулся из Америки и сразу же вылетел на Кавказ. Сельянов с Бодровыми собираются взять машину и поехать в Кармадонское ущелье, туда, где работала группа и где сейчас лежит лед глубиной 150 метров».

Надежда на чудо все же была, поэтому спасатели работали до последнего. Только в мае 2003 года Сергей Шойгу принял решение о прекращении дальнейших погружений и завершении всех работ, которые продолжались на месте трагедии почти восемь месяцев. Но добровольцы продолжали копать, искать туннель, а МЧС Северной Осетии обеспечивало их безопасность.

Не могла я не спросить, что было со студией в это время, ведь в производстве находилось много проектов, которые надо было делать, но Сельянов, кажется, даже не понял вопроса: «Что было со студией? Был тяжелый период для всех, но про судьбу компании никто не думал, как можно было сравнивать, компания все делала для того, чтобы поддерживать тех, кто копал этот шурф почти полтора года. Все было мелко и несопоставимо с самой трагедией, это совершенно невозможно сравнивать».

«Как руку мне отрубили»

Всего в тот страшный день на съемках было занято 22 человека из основной группы и еще 21 – временные сотрудники, нанятые во Владикавказе, и сопровождение – ГИБДД, ОМОН, водители, официантка, солдаты, артисты конного театра «Нарты», часть из которых снималась в фильме «Война». Один из самых важных для «СТВ» людей – Марина Липартия, ассистент режиссера, второй режиссер, постоянный помощник Балабанова на всех его картинах: «Как руку мне отрубили, даже не знаю, как дальше буду работать без нее… Я делал с ней все свои картины, начиная с „Замка“, где она была ассистентом монтажера. На „Брате“ Марина была уже монтажером. А на „Брата-2“ я ее взял ассистентом, фактически вторым режиссером. На площадке она и подсказать что-то могла, и следила за всем. Помогала нужный материал искать, в интернете что-то смотрела, в библиотеки меня водила. Да что говорить… Родной человек, почти член семьи».

Владимир Карташев, художник-постановщик, еще со времен Тулы они знакомы с Сельяновым, который и пригласил его на «СТВ». С Балабановым они начали работать на фильме «Замок». На фильм «Сестры» Карташев позвал с собой работать другого тульского художника Сергея Петнюнаса, и на «Связной» они пошли тоже вместе.

Шесть человек из группы «Бумера»: Даниил Гуревич – оператор, директор Тимофей Носик, художник-гример Ольга Жукова, осветитель Роман Денисов, ассистент оператора Роман Малышев и мастер по свету Андрей Новиков остались в Кармадонском ущелье. Когда фильм выйдет, их фамилии не станут обводить черной рамкой: «Эти ребята без вести пропали, и для меня они есть. Они живые делали вместе со мной „Бумер“», – скажет Буслов.

27 сентября 2002 года должна была состояться церемония награждения премией «Золотой орел», но было принято решение в связи с трагедией в Кармадоне перенести ее на 23 января 2003 года. В номинациях было много фильмов «СТВ»: «Кукушка», которая и получила главный приз, «Война», «Река», «Сказ о Федоте-стрельце», «Ехали два шофера». Но ни Сельянова, ни Балабанова, ни Рогожкина на церемонии не было.

Сельянов за пару месяцев до трагедии давал интервью, оно вышло в «Искусстве кино» в августе, за месяц до трагедии. Он там неожиданно много размышлял об отвлеченных материях, что вообще ему не свойственно, а уж чем дальше, тем менее. Так вот в том интервью он говорил: «У нас, в том числе и среди интеллектуалов, существуют определенные стереотипы (в некоторой степени коммунистические) – убежденность в том, что общество развивается в направлении улучшения. Это не совсем так, но люди не хотят это понимать, не хотят принимать предсказания о том, что XXI век ожидается более жестоким, чем XX. Наши люди предпочитают обманываться. Никто внутренне не готов к Апокалипсису (а он будет), хотя после 11 сентября многое в головах изменилось…

Мир, хоть он и трагичен, устроен гармонично. Он такой, какой есть – живой, яркий и несправедливый. Да, надо признать: несправедливость – основа его развития. И никакой цели в нем нет, как нет и смысла. И все мечтания просветителей, все их чудовищные утопии, в которые многие до сих пор искренне верят, на самом деле – бред, который правители используют для манипулирования народами. Меня ужас охватывает, когда я читаю про все эти Города Солнца. Прекраснодушие гибельно. Одно дело – общественная практика, другое – жизнь. Разумеется, должна быть какая-то социальная регламентация, нужно подчиняться законам, но сама-то жизнь в законы не вписывается! Никакие законы не отменят голод. Насилие все равно никуда не денется. Так же, как и любовь. Мир стоит на любви и на страданиях, которые совсем не нарушают его гармонию. Мы все время пытаемся создавать тонкую оболочку иллюзий, стремимся быть лучше, надеемся на что-то, но эта оболочка такая тонкая…

И нельзя сказать, что при этом кинематограф имеет особенное значение. Фильм – такой же объект, попавшийся на глаза, как увиденный цветок или мусорная куча. Одно впечатление из миллиона. Не больше и не меньше».

Балабанов

На мой вопрос: «Как Балабанов это пережил?» ответ Сельянова был однозначный: «Как пережил… Он это не пережил. Его тот ледник догнал. Он сказал, что лучше бы он там был, и это правда, не фраза. Это не было чувством вины, это такая боль, которую невозможно иначе перенести. Леша хотел умереть, было все понятно без разговоров. Мы это не обсуждали, зачем нужно такое словоблудие… И так достаточно, чтобы понять, что с ним происходило. Как ответить на вопрос: „Он справился?“ Нет. Он умер – это прямое следствие. Или может быть, так – он справился, он умер. Но он снял несколько фильмов, и в них есть ответы.

Было ясно, что надо что-то делать, и для Леши единственным лекарством было снимать, а его не отпускало, наоборот. Сначала я механическим способом пытался его вернуть к работе, к жизни. Два фильма я ему подсунул. Это я ему принес сценарий „Жмурок“: „Комедию можешь снять? А мелодраму?“ Так я ему предложил один сценарий, потом другой.

Мне кажется, в следующих фильмах, что уже были по его сценариям, это состояние, которое в нем было, отражено, и в них есть ответы на вопрос, что с ним происходило, как он себя ощущал».

Конечно, это не тайна. «Когда ушел Сережа, что-то ушло из моего мира», – говорит сам Балабанов в одном из фильмов о Кармадоне.

Последним, с кем подружился Балабанов, был священник, отец Рафаил, в прошлом авангардный московский художник Сергей Симаков: «Когда мы познакомились в 2006, он пил уже около четырех лет почти каждый день, случались приступы белой горячки. Балабанов не мог отвечать за свои действия. Зеленый змий спровоцировал и другие неприятности. Были проблемы с законом: пьяные драки и ночи, проведенные в милиции. Ему было невероятно сложно реализовать свой потенциал, и Леша везде искал выход для своей энергии. Гулял пьяный по Петербургу и попадал в плохие компании. Я понял, что уникальный режиссер и талантливый человек катится по наклонной. Помочь ему было невероятно сложно… Нашел в себе силы только на облегчение его душевных мук. Алексей ощущал острую нехватку хорошего собеседника и понимающего человека – это все, что я смог ему дать».

Меланхолия Балабанова и ее последствия станут заботой Сельянова в ближайшие десять лет. Раз и навсегда оценив значение балабановского дарования и важность его для собственного отношения к кино, Сельянов считал: надо все сделать, чтобы Леша мог снимать. Любе Аркус для журнала «Сеанс» Сельянов объяснял уже после смерти Балабанова:

«Можно, конечно, так все повернуть, что вот случился Кармадон, после чего Алеша начал себя разрушать, и делал все, чтобы быстрее умереть. Наконец добился этого и снял про это свой последний фильм. Потому что он очень большой художник, очень большой режиссер, и он год назад как-то это все чувствовал, знал, и все это проиллюстрировал. И какая-то правда в этом есть, но не вся. Не вся. Потому что вот пересказываешь – и какая-то печальная, беспросветная история получается. А мы когда ведь Алешу хоронили, ведь все в какой-то гармонии происходило. Было ощущение, что все правильно. Вот выпало на его долю страшное испытание. Страшное. Хотя бывает страшнее. Но ему выпало это. И он продолжал делать кино. И ушел, оставив нам очень много. Он не запутался в себе, не стал умирать. Про что человек пишет или снимает – не имеет такого уж существенного значения, если все это делает очень талантливый человек. Вот если бездарный человек снял бы „Груз 200“ или, не знаю, „Я тоже хочу“. Особенно „Я тоже хочу“ какой-то неталантливый человек сделал бы – и что? Либо гомерический хохот в зале, либо неловкость чрезвычайная по поводу того, что такие фильмы вообще бывают. А у Балабанова это все очень гармонично. В этом есть гармония. Для меня все его фильмы – позитивные. И все очень нежные. Я, правда, так считаю. И я уже повторяю в который раз слово „гармония“, потому что это очень большое слово и очень правильное. Вот он сделал – и нам оставил. Для этого и родился».

А Балабанов сказал о нем так: «Каждый человек одинок в этом мире. А кто может помочь? Только друзья или семья… Вот у меня, например, есть друг Сергей Сельянов, продюсер всех моих фильмов. Я знаю, что на него всегда могу положиться, что бы ни случилось. Он не только потрясающий продюсер. Но и замечательный друг».

Глава двенадцатая. 2003: Поворот к зрителю. «Наше кино»

Сельянов как бренд

2003-й год стал для Сельянова и компании «СТВ» особо значимым. Огромная работа по созданию своей библиотеки фильмов приносит плоды. Уже пару лет в производстве одновременно около десяти картин, что невероятно много для небольшой пока студии. И вот с осени 2002 года в прокат одна за другой выходят премьеры, к которым студия «СТВ» имеет отношение в той или иной степени.

Конечно, такой активный выход на кинорынок вызывает интерес, у Сельянова берут интервью, о нем пишут деловые издания, в журнале «Эксперт» в феврале 2003 года появилась заметка, где Сергея Сельянова журналист назвал «единственным российским продюсером, чье имя стало брендом в области кинопроизводства». Кто был этим журналистом, откуда эта фраза проникла во все справки про Сельянова, я не нашла. Но к Сельянову все обращаются за комментариями, ему вручают премии, его показывают по телевизору.

Сельянов первым сообщил, что сумеет заработать деньги на российском кино. Формула бизнеса такова – бюджет надо минимизировать: «Мы стараемся снимать за миллион фильм, который обычно стоит полтора», а доход, напротив, всячески увеличивать, выжимая из скудного российского рынка «больше, чем лежит на поверхности». Наличие в производстве сразу нескольких картин позволяет совершать перебросы денег с одного производства на другое, прокручивать деньги в разных имеющихся тогда финансовых экспериментах, рисковать, экономить, поджиматься, не ждать государственных субсидий, но умело ими распоряжаться при наличии, строить непростые схемы. Сельянов в 2004 году сообщает журналу «Форбс», что «в производство кинокомпания „СТВ“ вкладывает собственные средства с небольшой долей (до 25 % от бюджета) государственных дотаций».

Сегодня Сельянов на вопрос о том, какую роль тогда играли его отношения с Госкино, ответил так: «Конечно, я постоянно ходил в Госкино за деньгами. Советское время я практически не застал, но с момента основания Госкино РФ, я, как и все, каждый раз подавал заявки на господдержку. С Александром Голутвой, который тогда возглавлял Госкино, у нас отношения были давние и сложные, с тех еще времен, когда он возглавлял „Ленфильм“. Мне тогда хотелось, чтобы бизнес „Ленфильма“ был устроен правильно, поэтому мы с Месхиевым, с Балабановым часто наезжали на Голутву, давили, требовали: того уволь, это надо изменить. Меня многое не устраивало в окружении Голутвы. А у него были подозрения, что я хочу занять его место. И действительно, ко мне тогда приходили кинематографисты с „Ленфильма“, уговаривали, предлагали, дескать, давай. Другое дело, что сам я этого никогда не хотел, это ведь совершенно иной бизнес, мне он не интересен. Так что отношения были непростые, но я всегда мог зайти к нему в Госкино, сказать, вот есть такой проект, он всегда говорил „да-да“, а там – как получалось…

В конце 1990-х годов для кино было два законных способа для получения денег.

Один заключался в том, что существовала вексельная схема, с которой работали разные министерства – от сельского хозяйства до здравоохранения – схема непрозрачная, но по букве – все в рамках закона. До кино дело дошло в последнюю очередь. Всегда же есть операторы этих сложных процессов, вот они в конце концов пришли и в Госкино. Все это было совсем не просто, очень сложно проходило через Минфин, и я не знаю, как именно, но в результате часть денег попала в Госкино, что позволило многим проектам состояться.

Второй способ – закон о кино, который Владимир Досталь с помощью Евгения Матвеева пробил через Госдуму. По этому закону – установлена была временная норма на три года, кажется, – если прибыль компания направляла на кино, то эти деньги выводились из-под налогообложения. Когда этот закон пробивали, у кинематографистов была иллюзия, что теперь банки и крупные компании пойдут в кино. Ну и поехало. В результате никого, конечно, не интересовало кино, компании хотели отмыть свои налоги. Поэтому приходилось потенциальные бюджеты завышать в несколько раз. Выглядело это, конечно, отвратительно, но все пользовались, и это помогло снять несколько важных проектов».

Собственно, именно умение Сельянова пользоваться всеми возможностями, которые предоставлял новый российских экономический порядок, оставаясь в рамках закона и не обременяя себя поспешными обязательствами, сделали студию «СТВ» бесперебойно работающим предприятием, и позволили выжить в зоне постоянного риска и неизбежных потерь.

Важную роль в это время в студии «СТВ» начинает играть Максим Уханов. Сельянов рассказал, как они познакомились: «Максим появился года через три после возникновения „СТВ“. Когда мы расстались с нашим первым директором, начали искать нового. Нам не хотелось брать бывших директоров киностудий или искать среди директоров картин, но где взять такого человека, который бы умел работать с финансами и при этом был не из системы советского кино? И мы повесили объявления в питерском Финансово-экономическом институте, еще где-то, что, мол, кинокомпания ищет финансового директора. Получили всего три отклика. С одним кандидатом дело закончилось сразу после телефонного разговора, с другим – после личной встречи. Максим к нам пришел, поговорили, и я ему обещал подумать. Спустя несколько дней – звонок, Максим с такой напористостью спрашивает: ну что, мол, вы там решили? Мне это понравилось. Вот с этих пор он второе лицо в компании, круг его полномочий очень широкий. Он потом еще и юрфак закончил, и много чего взял на себя в нашей компании, включая производство, хотя это самое простое в нашей жизни – производство».

Уханов стоит рядом с Сельяновым и занимается финансами «СТВ» все время существования студии, и это существенно, своими успехами Сельянов во многом обязан именно ему.

Мультфильмы и лимонад. Начало

В 2003 году «СТВ» начинает новый этап своей жизни – 20 марта на экраны выходит первый анимационный полнометражный фильм «Карлик Нос». Нельзя сказать, что этот поступок остался незамеченным и неоцененным, заметка Дины Годер, вышедшая в газете «Время новостей» за два дня до показа, имеет подзаголовок «Премьерой мультфильма „Карлик Нос“ в России начинается эпоха высокобюджетной полнометражной анимации». Все же слово «эпоха» кажется слишком пафосным. Первый российский анимационный фильм стоил 1 млн 600 тыс. долларов, а в прокате собрал только 600 тыс., но к этому Сельянов был готов, тогда прокат только начал расти. Даже в 2005 году, когда на экраны вышел первый фильм богатырской серии «Алеша Попович и Тугарин Змей», который тоже принес убыток, он делится впечатлениями от нового направления своей деятельности: «Снимать мультфильмы не так выгодно, как игровое кино. Если фильм можно сделать на некоем „выдохе“ за шесть съемочных недель и с кем-то из участников расплатиться через два-три месяца, то в анимации команде из нескольких десятков художников приходится два года платить зарплату». К тому же за анимационные фильмы не готовы платить телеканалы, которые тогда покупали права на показ фильма за вполне приличные деньги, что во многом спасало компанию. Как раз анимация их мало интересует, фильмы для детей нельзя нагружать рекламой, а торговля рекламным временем – главный бизнес телевизионщиков.

Но для Сельянова в этом формате главное не доход, а вхождение в мир новых технологий, ну и сам жанр, любимый с ранних лет.

«Анимация – моя детская любовь, – признается он, – я смотрел все, что выходило. Мультфильмы и лимонад – вот мои главные детские радости.

Первые наши опыты в анимации связаны с „Волшебником изумрудного города“ Волкова. Мы начали делать его сами, как фильм, но потом соединились с „НТВ“, тогда там работал Владилен Арсеньев, и с ним мы решили делать телевизионный сериал по Бауму, уже не по Волкову. Заказали сценарий Андрею Усачеву, известному детскому писателю, он написали общий синопсис, но мы успели сделать только четыре серии по 26 минут, и тут случился кризис на „НТВ“. И проект закончился.

Тогда мы стали придумывать полнометражный фильм и решили снимать „Карлик Нос“ по Гауфу. Задуман был микс из трех сказок, сценарий заказали Валерию Голованову, он написал, но получилось неудачно, с нашей точки зрения, моей и Александра Боярского.

А с Боярским мы встретились еще на Леннаучфильме, где он занимался звукозаписью. В перестройку он завел свое дело[16], и вот однажды к нему пришел озвучить пародию на „Крепкий орешек“ Константин Бронзит, а параллельно как раз выскочил некий заказ от англичан на сериал про медведей, и все сложилось. Творческую часть делали в Англии, а наши должны были заниматься только технической стороной, для заработка, это же было в середине 1990-х. Пока делали, собралась команда, Саша мне позвонил и сказал, что есть люди, которые готовы сделать еще что-нибудь анимационное. Ну и я говорю: „А давай“. Секунду назад даже не думал об анимации, а тут решился внезапно. Правда, мой товарищ Дима Делов, который меня на „Леннаучфильм“ и привел, вспоминал, что говорил мне про Боярского и раньше, но я этого не запомнил.

Ну, вот так мы и начали.

Пока Голованов работал над вторым вариантом сценария, по договору он был обязан, Саша, который никогда ничего не писал, вдруг присылал мне десять страниц текста – начало фильма. Неожиданно и для меня и для себя Саша оказался очень хорошим сценаристом.

Справедливости ради, второй вариант Голованова был вполне нормальным, и не исключено, мы бы его приняли, хотя он все равно немножко не попадал по настроению. Не было нужной легкости, той современной иронической интонации, которую чувствовал Саша».

Итак, Сельянов создает вторую студию. «Мельницей» она стала потому, что «Леннаучфильм», где все это началось, находится на Мельничной улице, рядом с мукомольным комбинатом. Задумана была как индустриальная студия, с постоянным коллективом профессионалов, а это «требует, чтобы всегда было над чем работать. Стало быть, делая один проект, вы должны уже разрабатывать другой. В этом еще одно отличие от студий игрового кино, где идет проектная работа. На каждый проект собирается так называемый временный трудовой коллектив, т. е. съемочная группа. Сняли – разбежались. Там это естественно. А в анимации, если постоянно рабочая студия, она должна работать всегда, как доменные печи, которые нельзя остановить.

И тут – а в кино много счастливых случаев – приходит к нам по электронной почте письмо: „Пишу сценарии мульт-фильмов на заказ. Максим Свешников“. Мы знать не знаем, кто это. Но раз пишет, подготовили ответ: пришли почитать, что у тебя есть. Через день-два пришел текст, страниц на 20, сценарий короткометражного анимационного фильма без диалогов. Но была в нем какая-то хорошая правильная атмосфера, нужный витамин, и нам понравилось. Связались с автором. Спросили, а кто ты, кстати, собственно, такой? Он ответил, что студент из Днепропетровска или из Харькова… Я забыл. Мы говорим: „Отлично. Давай дорабатывай свой текст до полного метра“.

Костя Бронзит стал режиссером этого фильма и принял активное участие в доработке сценария. Поскольку денег тогда было очень мало, мы не могли вызвать этого Максима Свешникова, чтобы познакомиться. Работали дистанционно. И Костя писал, и Александр Боярский, и я как-то участвовал. В общем, создавали проект. Через какое-то время все-таки решили встретиться. Приехали двое, Максим и его старший брат Вадим, для поддержки и в качестве юриста. Оказалось, что лет Максиму вовсе не 21, а 18. Или даже 17, и абсолютно ничего до этого произведения, которое он нам прислал, он никогда не писал.

То есть послал он первую заявку в совершенно авантюрном ключе. Ничего у него не было, просто ему нравились мульт-фильмы. А когда ему сказали: присылай образцы, то он за сутки текст и написал. Ну, как-то отвечать надо было…

Вот так и родились „Богатыри“ – самым позитивным образом. Мне кажется, это, в общем, история успеха, в том числе этих молодых авторов».

Максим эту историю рассказывает так: «Первоначальный „получасовой“ сценарий „Алеши…“ был создан за шесть часов, сразу после ответа „Мельницы“ на мое предложение о сотрудничестве», но «до утверждения сценария „Алеши…“ были написаны десятки сценариев и синопсисов как для анимации, так и для кино. Эти сценарии обошли множество студий. Я со старшим братом был сценаристом команд КВН. Ну а самые первые сценарии я начал писать еще в возрасте восьми лет».

Как бы там ни было, но именно с «Богатырей» началось погружение Максима Свешникова в анимацию, а для бизнеса Сельянова они оказались настоящей золотой жилой.

На рынок на «Бумере»

2 августа 2003 года в Москве состоялась премьера фильма дебютанта Петра Буслова «Бумер». Как и обещал Сельянов, он подключился к этой картине на стадии постпродакшна и стал заниматься ее прокатом.

«Когда фильм „Бумер“ был снят, мы стали показывать его прокатным компаниям, прежде всего „Каро“, в 2003 году они были главным игроком. Помню, я всех пригласил: Леню Огородникова, Иру Прокофьеву, Алексея Рязанцева, Олега Андреева, Петя был с ними в зале, а мы с Члиянцем и с кем-то еще пили кофе рядом. И вот вышел Петя, и по его лицу я сразу понял, что реакция коллег не та, что мы рассчитывали. Леня Огородников прямо высказался в том смысле, что было бы хоть кино хорошее, а то ни того, ни другого: и кино – хреновое, и денег не заработает. Я пытался его переубедить, но не преуспел. Еще с кем-то мы общались, с „Формулой кино“, но в результате поняли, что остались без прокатчиков.

Мне стало ясно, что даже если с таким фильмом крупные игроки не хотят связываться, значит, надо оформить ту практику, которую мы уже начали внутри „СТВ“. Мы и до этого сами прокатывали наши картины, делали это вместе с Раисой Фоминой и компанией „Интерсинема“, еще Андрей Радько у них работал. Мы брали на себя Москву и Петербург, а Рая – все остальное, она тогда успешно прокатывала зарубежное авторское кино, арт-хаус, наши фильмы продавала за рубеж, так что альянс был естественный».

Впервые фильм показали на кинорынке в Сочи, почему-то его не отдали в конкурс «Кинотавра», но о фильме уже шли слухи, и на показ пришли все журналисты, жюри, гости, в общем, народу было очень много. И сразу после окончания фильма стало ясно, что это не просто удачное кино, а – бомба. Была даже мысль задним числом включить «Бумера» в конкурс и дать ему главный приз, но радикально мыслящих урезонили, а «Бумер» получил приз в Выборге за дебют. «Нормальное малобюджетное и высокохудожественное кино, которое давно существует во всем мире, а в постсоветской России все никак не возникнет. Возникло?» – риторически интересовался Андрей Плахов.

Действительно, фильм был очень дешевым, как вспоминал Петр Буслов: «Денег было немного, но мы все равно радовались. Потому что у нас был „Кодак“, была камера „Арифлекс“, был итальянский свет – а больше ничего и не надо».

«Мы не были сильным игроком в области проката, а „Бумер“ заслуживал, чтобы с ним работали сильные игроки, но раз не получилось, что же делать, возьмемся сами, – вспоминает Сельянов. – Фильм доказал, что наша вера в него не была ошибкой. „Бумер“ шел долго, был в активном прокате месяце три, это сейчас кажется невероятным. Копии допечатывались, я сейчас количества не помню, но успех шел по нарастающей. Почему фильм сразу не оценили, мне не понятно, но ведь и сценарий фильма „Брат“ тоже в свое время все отвергли.

Когда „Бумер“ уже вышел в прокат, я помню, как накануне Дня кино мы встречались с Голутвой: „Скоро, – говорю, – будет отмечаться 100-летие российского кино, министерство все равно будет этим заниматься, я уже видел какую-то бездарную рекламу. А давайте в честь этого события начнем поддержку российского кино в прокате? Оно сейчас будет системно появляться“. Но это ни к чему не привело. В кинотеатрах русские фильмы не ждали, в голове у них этого не было, ну появился какой-то фильм, ну давайте его покажем, но кинотеатрам надо репертуар обеспечивать, а российское кино не стабильно.

Мои прогнозы сбылись, хотя этот период затянулся».

Первым по настоящему успешным и по-настоящему продюсерским фильмом стал «Ночной дозор». Накануне его премьеры 5 июля 2004 года популярный тогда журнал «Афиша» публикует репортаж Станислава Зельвенского, в котором сказано: «„Ночной дозор“ задуман как первый полноценный российский блокбастер, и ставки высоки как никогда. 325 премьерных экранов – это больше, чем у „Матрицы“ и „Терминатора-3“. Пиар-кампания – размаха небывалого: помимо обычных трейлеров, в кино уже идут семь имиджевых роликов со слоганом „Глаз не оторвешь“ (демонстрируются оторванные глаза). Готовится разнообразная рекламная атрибутика – от футболок до пакетиков с кровью».

План удался, фильм принес более 16 млн долларов США. «Эта цифра, беспрецедентная для всего постсоветского периода (включая прокат американских фильмов), сделала „Ночной дозор“ главной отечественной киносенсацией 2004 года», – пишет журнал «Искусство кино». Константин Эрнст, выступивший инициатором этого проекта, говорит, что ему «хотелось сделать по-настоящему большое, не уступающее Голливуду кино, о котором мы давно мечтали».

«Дозоры» были и первой ласточкой массированной телепропаганды. Тогда, в 2004 году, в беседе, опубликованной «Искусством кино», критик Лев Карахан даже спрашивает у Эрнста, не является ли насилием, «когда диктор новостей обращается к многомиллионной аудитории Первого канала и впрямую призывает людей идти на „Дозор“, если они патриоты?» А Эрнст отвечает: «В тот момент как раз шел чемпионат Европы по футболу, и наши патриотические чувства нещадно угнетались, грех было не воспользоваться ситуацией и не сыграть именно на патриотизме. Тем более что, повторяю, это соответствовало нашей стратегической задаче: утвердить понятие „российский фильм“ как успешный, суперуспешный бренд. И когда мне говорят, что весь успех „Дозора“ и его рекламной кампании – это только промовозможности „Первого канала“, я отвечаю: неправда, не обманывайте себя, вы выставляете против „Дозора“ элементарную психологическую защиту, вполне естественную, когда сам что-то хочешь сделать, а делает это кто-то другой. Никакие возможности не помогли бы ни фильму, ни его рекламной кампании, если бы не встречные зрительские ожидания, в том числе и патриотические, у довольно значительной российской аудитории картины».

В то время действительно стали возникать российские фильмы, способные собирать приличные деньги в кинотеатрах, и вызывать интерес зрителей: «72 метра» Владимира Хотиненко (премьера – февраль 2004, сборы в России 2 млн 640 тыс. долларов), «Турецкий гамбит» Джаника Файзиева (премьера – февраль 2005, сборы 18,5 млн долларов), «9 рота» Федора Бондарчука (премьера – сентябрь 2005, сборы более 25,5 млн долларов), «Статский советник» Филиппа Янковского (премьера – май 2005, сборы 7 млн 445 тыс. долларов), «Дневной дозор» (премьера – январь 2006, сборы около 32 млн долларов) и другие, которые показали, что путь для российского массового развлекательного кино открыт, и хотя повторить успех «Дозоров» не удалось, появился, как это назвал Эрнст, «вектор действия».

Быстро меняющаяся ситуация заставила Сельянова задуматься о собственных перспективах и об ответственности продюсера за судьбу произведенного фильма: «У меня сформировалось ощущение, во-первых, что авторское кино, которое мы делаем периодически, никто не будет прокатывать, его и раньше не особо брали, даже кино более широкого спектра, а мы такое и снимаем. А во-вторых – что за каждый фильм, который производит компания „СТВ“, я несу ответственность, а прокатная жизнь для фильма – главное. Она может быть разная, может быть одна копия, но правильно поданная, а может – сотни.

Успех „Бумера“ подтолкнул нас к созданию отдельной компании, и появилась кинопрокатная группа „Наше кино“. К этому времени как раз мой помощник Кирилл Ануфриев, что называется, подрос уже и смог на себя это взять, лет пять он этим занимался. Потом мы довольно долго искали подходящего директора со стороны, несколько вариантов попробовали, пока не поняли, что все надо делать самим, и тогда во главе встал Максим Уханов.

Почему группа – потому что я имел в виду присоединить к нам других. Не сразу – сначала давайте покажем, как это работает, что мы можем, а если получится, то к нам сами обратятся, или я к коллегам приду. К 2005 году появилась компания „Красная стрела“ Валеры Тодоровского и Вадима Горяинова, „Продюсерская Фирма Игоря Толстунова“ („ПРОФИТ“) начала самостоятельную жизнь, покинув „НТВ-ПРОФИТ“; мы привлекли их в число акционеров и так создали группу, чтобы общими усилиями решать проблему показа российского кино. А это была большая проблема.

Все российские кинотеатры построены для американского кино, и до сих пор они на нем живут, это надо понимать. Маржинальность у кинотеатров сейчас маленькая. Было время, на заре новой системы кинопроката, дело шло очень успешно, но кончились золотые дни.

Мы стали и зарубежные фильмы покупать, но и с ними есть свои проблемы: картины компаний-мейджеров на рынке почти не появляются, да и фильмы хороших независимых студий редки, и они нестабильно работают. А остальное – в основном шлак, примерно 30 американских фильмов из 600–650, снятых за год, собирают 90 % кассы.

Прокатная компания, как любой большой организм, стоит денег, у нее есть операционные расходы, которые нужно отбивать, это примерно шесть миллионов рублей в месяц. А зарабатывает она, получая 10–15 % с продажи фильма, так что если какой-то фильм требует месяца работы компании, то это значит, что он должен собрать 130 млн рублей, это совсем не рекордная цифра, но далеко не всем картинам по зубам. Только потом можно считать доход. Так что в год компания должна заниматься прокатом 16–20 фильмов, но найти столько „работающих“ фильмов очень трудно. На самом деле, если появляется три заметных фильма в год, то уже очень хорошо.

Так что первое время компания дотировалась акционерами, у нас был минус, потом поработали, скорректировали прогнозы, расходы, и только спустя несколько лет „Наше кино“ стало выходить в нормальный плюс по итогам года.

Какое-то время главными нашими хитами были анимационные фильмы студии „Мельница“, а теперь мы катаем и зарубежные фильмы, и наши, и не только акционеров. Конечно, не каждый день „Бумеры“ случаются. Но сейчас уже такой фильм бы не упустили, рынок стал гораздо более опытным».

Глава тринадцатая. 2004–2006: «Американец», «Меченосец», «Жмурки»

«Готов конкурировать с Голливудом»

Так – громко – называлось одно из интервью с Сельяновым, опубликованное в конце 2003 года, хотя в нем он говорил только, что нужно сделать «„более равными“ шансы нашего кино по отношению к голливудскому. „Ночной дозор“ Тимура Бекмамбетова, наш проект „Американец“, который снимает Алексей Балабанов, анимационный фильм „Алеша Попович и Тугарин Змей“, который также делается на студии „СТВ“, новая лента Филиппа Янковского[17] и др. – всем этим проектам, которые выйдут в следующем киносезоне, будут созданы уже лучшие условия, нежели могли бы быть раньше».

Разговоры про конкуренцию возникли неслучайно, амбиции молодого российского кино становятся весьма серьезными. После «Ночного дозора» некоторое время казалось, что мировой рынок всерьез заинтересован в русском кино. Константин Эрнст удивлялся: «Вы не представляете себе, что творилось. Братья Вайнштейн из „Miromax“ обрывали телефон. Мы встречались с первыми лицами практически всех студий-мейджоров: „Warner“, „Paramount“, „Fox“. С „Fox“, предложившим лучшие условия, подписали беспрецедентное для нашего кино соглашение на прокат дилогии и производство сиквела». Это кружило голову не одному Эрнсту. «Костя первым широко распахнул двери отечественному кино. Все мы поняли – и зритель в том числе, – что все возможно», – говорит Сельянов.

Новая картина Алексея Балабанова называется «Американец». На роль главного героя решено пригласить настоящую американскую суперзвезду, и Сельянов решал эту проблему: «Мы слабо были включены в мировую индустрию, мало знали о том, как все это делается. Леша очень ценил американских артистов, таких как Стив Бушеми, Вуди Харельсон, Джереми Айронс, ну и Джон Малкович. Они такие… немножко фрики, но очень сильные и талантливые. Леша был знаком с Айронсом, мы с ним об этом разговаривали, но не сложилось. С Харельсоном мы даже гонорар обсуждали, речь шла о миллионе долларов, и мы были к этому готовы, но тоже сорвалось. Они не слишком представляли, с кем имеют дело, куда надо ехать, какая Россия, что за режиссер. Тем не менее кастинг-агенты заказ отрабатывали, в результате нашелся Майкл Бин. Лешу он устроил, хотя и ясно было, что уровень другой». Балабанову актер действительно был интересен не мастерством: «У меня принцип такой – я стараюсь актеров подбирать по типажам, по маскам, чтобы зритель легче все про них понимал и сразу запоминал». Майкл Бин не обладал таким запоминающимся лицом, как Айронс или Бушеми, но он был американцем и должен был играть американца, так чтобы все было «по правде», и Балабанов уже съездил в Америку, где снял несколько сцен за четыре съемочных дня, а после этого Майкла Бина привезли в Россию.

«9 ноября самый успешный российский продюсер Сергей Сельянов („Брат“, „Брат-2“, „Сестры“, „Война“, „Бумер“, „Кукушка“) представлял в Москве среднеуспешного американского актера Майкла Бина („Терминатор-1“, „Чужие“, „Бездна“)», – писала отчет критик Ольга Шумяцкая. Она, как и все другие журналисты, бывшие на той пресс-конференции, вспоминала, как Сельянов сказал, что «бюджет фильма необозрим, как просторы Сибири», а пресс-релизом были обещаны «Бесконечная тайга. Редкие города с дымящими трубами заводов. Стойбища первобытных племен»: «Сельянов с Балабановым в игрушки не играют. Это люди с сильным и точным чувством кинематографической коммерческой успешности, замешанной на идеологии и точном расчете. „Американец“ не обходится без их фирменных лиц и примочек. В одной из главных ролей – балабановский талисман Виктор Сухоруков. В кадре – лицо Сергея Шнурова, за кадром – музыка группы „Ленинград“. Валерий Тодоровский впервые появляется на экране в качестве актера».

«„Американец“ станет одним из самых крупномасштабных российских проектов, – писала другой критик, Елена Слатина. – Участие мистера Бина необходимо проекту прежде всего потому, что главный герой – американец, а „правду жизни“ патриот Балабанов ценит превыше всего. Не последнюю роль в решении режиссера сыграли и соображения об успехе проката фильма. Участие иностранной звезды практически гарантирует фильму зарубежный прокат. А также, что немаловажно, значительно повышает цену продукта в глазах отечественных зрителей».

За сутки, проведенные в Москве, Бин дал несколько интервью. Корреспондент «Новых известий» всячески пытал его насчет антиамериканизма Балабанова и его политкорректности, тогда очень популярных тем для журналистов, но актер к таким вопросам оказался хорошо подготовлен: «Что касается англоговорящего сообщества в Америке, то ни один человек ничего не знает об Алексее Балабанове. Я и сам понятия не имел о нем до тех пор, пока не познакомился с ним лично. Поэтому говорить о какой-то реакции со стороны американской Америки на его фильмы просто не имеет смысла. Что касается фильмов Алексея Балабанова, то мне кажется, что в них есть правда, они правдивы, и это очень важно для меня. А когда ты говоришь правду, трудно оставаться политически корректным. Потому что правдой ты причиняешь людям боль, а это политически некорректно, если можно так сказать. Что же касается идеологии политкорректности в целом, то у меня к ней двойственное отношение. Когда я уезжал в Россию, в десятке хитов кинопроката стояли „Техасская резня бензопилой“, „Очень страшное кино-3“ и „Убить Билла“. Эти три самых популярных сегодня фильма в Америке не имеют никакого отношения к политкорректности. Так что американское кино не так лицемерно, как о нем думают».

Группа сразу отправилась в Норильск, провела там три съемочных дня, оставив по себе долгую память, – часть норильчан снялась в массовке на настоящем концерте Шнурова – и отправилась дальше в Иркутск, но там столь громко начавшиеся съемки пришлось прервать. Ибо «в Норильске Майкл Бин запил, запил конкретно – наливал водку в бутылку из-под „Аквы минерале“, немаленькую, и в машине прикладывался, – рассказывал Балабанов. – Поначалу это было почти незаметно, через два часа он уже просто не попадал в кадр». – «Это Россия на него так подействовала?» – спрашивал у Балабанова журналист. – «Это у него было с ранней юности. Он конкретно так бухал, до трех литров крепких напитков в день плюс наркомания. Но тогда об этом не знал никто. И я остановил картину, потому что так снимать было нельзя», – отвечал режиссер.

Для Сельянова, как продюсера, это был, конечно, удар. Но сегодня он об этом вспоминает скорей как о комическом эпизоде, хотя видно, что тема ему неприятна: «Огромные усилия были потрачены, чтобы этот проект запустить, в Нью-Йорке, в Норильске, в Иркутске. Но я даже не жалею, что фильм не состоялся, потому что он умудрился проект уничтожить. Осталось такое чувство, как будто человека позвал в гости, а он везде наплевал, нагадил, уже не хочется в этой комнате быть. И если бы удалось каким-то чудом фильм доснять с этим товарищем, у меня было бы к нему странное отношение.

Агентство должно было нас проинформировать, что у актера проблемы с алкоголем и наркотиками, а мы либо отказываемся, либо соглашаемся, и тогда агентство к нему приставляет тьюторов, которые ходят с ним буквально в туалет, чуть ли наручниками его приковывают. Но Россия-то в стороне от взрослого кинопроизводства, поэтому правил мы не знали, и нам ничего не сказали. А он обезумел совершенно. Но мне этого фильма не жалко. За эти девять съемочных дней, и особенно за два последних, ясно стало, что началась вампука какая-то, все не точно, мы видели, что артист в кадр не попадает, глаза никакие. Был бы актер российский, мы бы все заранее знали про него, так что или предусмотрели бы проблемы, или взяли бы другого, но тут просто закрыли фильм. Поскольку решить проблему замены американского артиста не удалось бы даже за месяц. К сожалению, нельзя было кому-то позвонить, пригласить на следующий день на площадку. Нужны переговоры с агентством, они должны найти артиста определенного уровня. На это требуется месяца три. Уходит натура. Мы несли большие убытки…

Потом суды шли долго, мы судились и с самим Бином, и с агентством, потом с юристами, которые на нашей стороне выступали, и этот процесс со своими юристами мы выиграли. Это было забавное приключение, для общего развития, на суды мы летали вместе с Балабановым, судиться в Америке интересно. Да, мы потеряли деньги, но это не стало травмой. Комическая история. Дурная».

Вкус к зрительскому кино

В 2004 году Сельянов рассказывает главному редактору журнала «Сеанс» Любови Аркус: «В прошлом году в Госкино я сказал, что в 2004-м произойдет качественное изменение в присутствии российских фильмов на российском рынке. В России – не в художественном отношении, а в смысле потребительской стоимости – за всю новую историю до прошлого года было 5–6 удачных фильмов. Я имею в виду те, которые собрали больше миллиона долларов, – такой простой критерий. Это – „Брат-2“, это – „Олигарх“, „Антикиллер“, „Бумер“. Стало очевидно уже в прошлом году, что будет иначе, выросло число кинотеатров, кинозалов. Потому что продюсеры, режиссеры, все остальные участники процесса научились и получили вкус к созданию зрительских фильмов. Научились, я чувствую, что научились. Возникла какая-то соревновательная среда, при которой это стало вопросом амбиций, престижа. Это даже отвлекаясь от денег, они не первые в этом списке. Сейчас практически всем хочется делать зрительские кассовые фильмы. И это правильно, потому что из них все остальное вырастает.

И вот они появляются. Я перечислю: „Даже не думай-2“, „Антикиллер-2“, „Ночной дозор“, „Водитель для Веры“, „Папа“, выйдут „Свои“, „Личный номер“. Выйдет наш мультфильм „Алеша Попович“. Это фильмы, которые уже перешли миллион или перейдут. Более того, с сентября этого года по сентябрь следующего года таких фильмов, которые кинотеатрам будут интересны, будет 20. 20 вместо одного в год».

Это новое зрительское кино – завораживает. Даже Балабанова Сельянов переориентирует на формат, особо любимый зрителем, и тот в первый и последний раз снимает комедию.

Осенью 2004 года, как раз когда должна была состояться премьера «Американца», Балабанов едет в Нижний Новгород снимать новый фильм «Жмурки». Сельянов тоже приезжает на площадку, на один день, больше, он считает, и не надо, нет ни времени, ни нужды: «На площадке продюсеру делать нечего, он только мешает. В 1990-е годы появление продюсера ознаменовывалось тем, что к тебе подходят два водителя, осветитель, ну и жалуются, что денег мало. Теперь появилась культура обращения с продюсером. Но что мне на площадке делать, разве что поздороваться из вежливости? На „Жмурки“ я ездил в Нижний Новгород, да к Рогожкину на „Перегон“ – летал туда, на самолетах катался».

Главное дело продюсера, по мнению Сельянова, – выбор материала, т. е. режиссера, сценария, ну иногда – участие в кастинге, это если не говорить про дебюты или про большие постановочные проекты, там мера ответственности продюсера на стадии съемки резко возрастает. В обычном же формате работы самое важное – правильный выбор. Что это значит – правильный, заранее не сформулировать, однако понятно, что в 2000-е годы Сельянов активно ищет прямого попадания в нерв времени, как это получилось с «Братом» и с «Бумером», ну или с «Особенностями национальной рыбалки». Дело не только в кассовом успехе во время проката, конечно, но и в долгой жизни фильма, которую это попадание обеспечивает. К тому же успешный фильм, который народ любит и хочет смотреть, в те времена, когда телеканалы уже платили за показы приличные деньги, обеспечивал студии не слишком большие, но постоянные доходы. Но угадать, какой фильм будет успешным, а какой пройдет незамеченным, очень сложно.

Сельянов считает, что это и есть чудо кинематографа: «Успех категория мистическая. Его нельзя продумать, он просто иногда случается. Несколько лет назад вышли на рынок подряд три фильма „Черный лебедь“, „Король говорит“ и „Железная хватка“, их необычайный успех произвел шок в американском продюсерском сообществе: никто не ожидал, что авторские фильмы, сделанные с совсем небольшими бюджетами, смогут собрать такие деньги. И тогда американские продюсеры полезли в свои закрома, – а у каждого есть такие сценарии, которые они хотели бы поставить, но не считали возможным – решив, что теперь не надо делать блокбастеры, а нужно искать что-то особенное. И никто не объясняет, почему эта волна не продолжилась.

Нельзя успех просто повторить, индустрия не гарантирует появления хита. Никто не умеет предсказывать появление культового фильма. Это случайность. Умели бы – только б их и делали. После „Брата“ мне позвонили из Казахстана, сказали, что есть миллион долларов, хорошие деньги тогда, и спросили, могу ли я сделать им фильм, „чтобы боевик, с юмором, ну и что бы это… чтобы культовым стал“. Ну, смешно.

Или вот однажды обратился ко мне товарищ из ФСБ, тогда заместитель Патрушева, с тем же предложением, дескать, есть деньги, хотим снять фильм про эту организацию. А у меня был в разработке сценарий, по теме похожий, и я согласился поговорить. Спрашиваю, для чего вам этот фильм. Они мне отвечают, что хотят поднять престиж профессии, чтобы люди шли в наши училища, вот такой, как „Щит и меч“, или „17 мгновений весны“. Я честно им все объясняю: „Я вас понял, но есть статистика, что из десяти фильмов удачным получается один, ну два, а остальные, даже может и хорошие, но не работают, нужного эффекта не производят. Если вы хотите, чтобы уж точно получился такой фильм, нужна большая программа, рассчитанная на десяток лет, примерно на 100 фильмов, тогда среди них, может быть, и появится что-то вроде „17 мгновений весны“. Этот фильм имел огромный успех, стал культовым. Но почему, как вы думаете, его режиссер Лиознова, которая потом продолжала работать в кино, следующий фильм не сняла еще лучше, а потом еще? Вроде она может, получилось же. Однако так кино устроено, что по-настоящему удачно получается редко“. Вот так поговорили, а на следующий день мне рассказали, какая реакция была: „Совсем оборзел Сельянов, сотню бюджетов хочет“. Такой вывод сделали из моей лекции.

Нет рецептов. Вроде, надо работать с хорошими режиссерами, а иногда, наоборот, лучше с дебютантами, у них выше шанс снять нечто непредсказуемое. Ну и в стране должно жить некое настроение, в которое нужно попасть… Фильм имеет шанс жить долго, если он сильно прозвучит в свое время. Если этого не случится, если хороший, качественный, сильный получился фильм, но вовремя не пошел, то потом, может быть, его и откроет кучка ценителей, и он даже станет микрокультовым, но будет уже не то. А вот как попасть вовремя? Знали бы, все бы попадали.

Одна из причин, почему я люблю кино, – в нем случаются чудеса. Но чудеса редки. В американском кино раз в семь лет примерно случается событие, какая-нибудь „Ведьма из Блэр“ или появление Родригеса, когда человек приходит ниоткуда с командой друзей, снимает на три копейки и становится популярным.

Если говорить о закономерностях, то более всего этому способствует размер индустрии. Если можно больше делать неформатных фильмов, больше рисковать, тогда может и сработать».

Следуя этому правилу, Сельянов пытается сделать максимально большое количество фильмов, активно пробуя то новых людей, то старые, проверенные имена, то новые жанры. Но если можно так сказать – на первом месте у него всегда был Алексей Балабанов, его он старается загрузить, тем более после Кармадона. Работа была необходима, а в качестве балабановской режиссуры Сельянов никогда не сомневался.

«Жмурки» – первый проект Балабанова, который он снимал не по собственному сценарию. Готовый сценарий футболиста и киномана Стаса Мохначева принес Балабанову Сельянов: «Он заинтересовался. Переписал, точнее, переструктурировал сценарий, но базировалось все на тексте Мохначева. Мне было интересно, как Алеша сделает комедию. Так появились „Жмурки“. Леша сказал: „Вот было бы интересно позвать на все абсолютно роли известных артистов…“ Сказано – сделано. В этом смысле действительно был любопытный проект, все с удовольствием соглашались, никого не пришлось уговаривать. Хотя понятно, что сыграть микроскопический эпизод для многих, почти для всех, кого мы приглашали, было давно пройденным этапом… И мы довольно весело и бодро сняли картину в Нижнем Новгороде.

Картина практически жанровая: комедия. Это диктует свой подход к мизансценам, изображению, монтажу – ко всему. Действительно, у нас нет культуры комиксов и мало картин такого рода. Как и со многими другими работами Балабанова, зритель не во всем разобрался на первых порах».

Надежда на известных артистов, на имя Балабанова и на любимый народом жанр была, прокатом занялись всерьез, но не получилось. Сельянов сам признает, что расчет не оправдался: фильм «Жмурки» в прокате собрал всего четыре миллиона долларов. Это не самый плохой результат, но в этот же год «9 рота» собирает более 25,5 млн, а «Турецкий гамбит» – более 18 млн, именно они обходят в прокате такие американские хиты, как «Кинг-Конг», «Звездные войны», «Хроники Нарнии» и «Гарри Потер и кубок огня», т. е. Голливуд действительно побежден, российский зритель идет смотреть русское кино, но фильмы «СТВ» не попадают в первую десятку бокс-офиса. «Жмурки» все же на 15-м, относительно почетном месте (несмотря на то что на прокат потрачено аж два миллиона долларов, т. е., по словам Сельянова, «только их и отбили»). Но вот продолжение комедии «Мама не горюй» в кинотеатрах вообще не покатило, дебютные фильмы «Ночной продавец» и «Чудная долина» собрали совсем мало.

«Жмурки», впрочем, с тех пор смотрят, хотя в основном бесплатно, в интернете, его постоянно показывают по телевизору, так что этот фильм явно снят не напрасно и в коммерческом смысле. Но становится очевидно, что новые фильмы Балабанова, при всех несомненных достоинствах, не работают в кинотеатральном прокате. Мелодрама «Мне не больно», тоже снятая по чужому сценарию, собрала в кинотеатрах всего чуть более миллиона, когда «Дневной дозор» поднял планку сборов 2006 года до небывалых еще высот в 31 965 087 долларов.

В том же 2006 году выходит и продолжение культового «Бумера». Петр Буслов приступил к съемкам еще в 2004-м, но снимал долго, заново надо было собрать группу, основная часть прежней, лучшие люди и друзья остались под ледником Кармадона. Сиквел любимого народного хита, снятого за пять миллионов долларов, получает седьмое место в прокате с бокс-офисом в 13 млн долларов.

Времена в России меняются очень быстро, сборы растут, но и затраты на производство растут тоже. Но главное – меняется аудитория.

Сельянов понимает, что новый зритель кинотеатров ищет простых историй но сложнопостановочных зрелищ, что те фильмы, которые сделали «СТВ» успешной и любимой кинокомпанией, сегодня не выдерживают конкуренции с экранными аттракционами. К сожалению, кроме кинопроката и телеэкрана нет других форм для продажи фильмов – в мире русское кино никому не нужно, а внутри страны продажи пришедших на смену видеокассетам DVD – сплошь пиратские. На этом рынке уже не удается наладить никаких контактов, по слухам, огромный оборот дисков «крышует» ФСБ.

В запасе у студии есть один потенциальный блокбастер. В самом начале 2000-х Сельянов прочел роман молодого тогда омского писателя Евгения Даниленко «Меченосец» и очень захотел снять по нему кино. Роман, надо отметить, не выдающийся, хотя и написанный с претензией на серьезную прозу, но Сельянову понравился образ главного героя, у которого в моменты ярости из обычной живой руки выскакивает «стальной коготь» необыкновенной силы, лезвие, способное с легкостью срезать стволы деревьев, а уж людские головы, руки и тела – как нечего делать. Над сценарием работали долго, в результате его написал Константин Сынгаевский по мотивам романа, фабула и образ главного героя были довольно сильно изменены. Сельянов очень высоко отзывался о замысле: «„Меченосец“ – действительно необычный проект для нашего кинематографического пейзажа. Загадочный, провокационный. Здесь очень необычная, сильная лирическая история. Словом, сумасшедшее кино». Он не сразу смог обеспечить технические возможности для съемок такого кино, ждал нужного момента и дождался, вернее, пожалуй, выдал, со свойственным ему избыточным оптимизмом, желаемое за действительное: «В фильме достаточно специфическая компьютерная графика, и когда год назад стало ясно, что мы достигли в этой области мирового уровня, я дал себе стартовый выстрел».

Режиссером после долгих поисков стал Филипп Янковский, сын знаменитого артиста, в то время известный клипмейкер, снявший очень всем понравившийся дебютный фильм «В движении» и затем «Статского советника» по модному тогда роману Бориса Акунина. Съемки прошли осенью 2005 года, съемочная группа насчитывала аж 150 человек, производственный бюджет был около пяти миллионов евро, потом девять месяцев занимались монтажом и спецэффектами, которые делал тот же человек, что и «Ночной дозор», а компьютерную графику обеспечивала студия «Мельница». У Сельянова были основания полагать, что с этим проектом он добьется успеха: «Мы довольны результатом. Думаю, что „Меченосец“ станет событием сезона и добьется очень высокого результата в прокате», – говорил он перед премьерой, которой предшествовала полугодовая пиар-компания.

Слухи множились, пресса писала: «О фильме мало что известно, но уже сейчас ясно, что это один из самых ожидаемых и необычных для нашего кинематографа проектов». Фильм вышел на 400 экранах.

Но прорыва не случилось. «Меченосец», можно сказать, провалился и у зрителей, и у критиков, его обвиняли в самых разных вещах, в том, что он – скучный, вялый, неправдоподобный. Я сама написала рецензию сразу после премьеры, в духе тогдашней язвительной критики: «Янковскому, видимо, показалось очень интересным снять столь необычную фактуру, хотя важностью проблемы он, похоже, не проникся, отчего его произведение периодически сползает в пародию на фильмы Стивена Кинга, но в основном рулит между кокетливым глянцем и бутафорским „жесткачем“ в стиле „криминальные расследования на ‚НТВ’“. Режиссер снимает как можно более красиво и стильно. Он вообще не халтурит, где надо – закат и море, где надо – красный кирпич промзоны. И не боевик, а серьезный фильм с проблемами, практически арт-кино, но доступное и простому человеку. Тем более что ничего сложного действительно и нет – эмоции незамысловаты, отношения схематичны, мотивация отсутствует, реальность попросту изъята, зато декоративно, подробно».

«Да, не вышло, – соглашается Сельянов, – хотя я все равно отношусь к этой картине с нежностью. Есть в ней красота и кинематограф».

Пересмотрев фильм уже из нынешнего времени, я увидела его иначе. Теперь он показался мне и поэтическим, и стильным, почти завораживающим. Конечно, сегодня понятно, что трюки в фильме сделаны очень примитивно и что по формату он ближе к арт-кино, чем к жанровому зрительскому фильму, но интересно, насколько жестко обусловлено ожиданиями восприятие. В романтической поэме с синеглазой Чулпан Хаматовой в роли хрупкой Коломбины, умирающей на руках демонического Пьеро, сыгранного Артемом Ткаченко, критики искали правдоподобия, следов реальности, логики самой обыкновенной.

В прокате 2006 года фильм оказался на 27-м месте, собрав чуть более четырех миллионов долларов, что все же чуть больше, чем сборы анимационного «Добрыни Никитича», у которого бокс-офис три с половиной миллиона. Но «Меченосца» обошли не только «Дневной дозор» и «Волкодав», но даже и камерная «Жара» Бондарчука и Роднянского, заработавшая 15 млн долларов.

То есть кинопрокат действительно растет, российское кино год за годом оказывается на призовых местах в десятке самых кассовых фильмов российского проката, но конкуренты обходят «СТВ», и настоящих удач у студии в прокате нет. Однако не тот человек Сельянов, чтобы унывать: что нас не убивает, делает нас сильнее, – этот афоризм вполне в его духе. Сельянов – как ледокол, в нем мало маневренности, совсем нет гибкости и приспособляемости, он тугодум, не любит принимать быстрые решения, но именно из-за этого запас его мощности позволяет пройти сквозь неблагоприятные обстоятельства и продолжить движение, не сбавляя набранной скорости.

Сельянов продолжает финансировать авторские фильмы, изначально не предназначенные для коммерческого успеха, например вышедшее на одной копии «Прямохождение» Юфита, которое, по выражению критика Михаила Трофименкова, не имело бы «никаких шансов на постановку, если бы не Сергей Сельянов, воистину добрый ангел российского кино».

Впрочем, никакой он не ангел, просто ему интересно разное. Он снимает то кино, которое ему хочется, а уж потом пытается его продать, эта стратегия – своего рода пережиток молодых лет, проведенных при советском строе, где в творческих кругах принято было на первое место ставить интересы художественности, т. е. искусства, а про кассу и зрителей думать как-то не приходилось. В сущности, именно в период с 2003 по 2006 год и происходит некий существенный перелом, после которого картина киноиндустрии необратимо меняется. Можно сказать, что это был последний романтический период российского кино.

Между Сциллой и Харибдой

Собственно, главная забота продюсера все-таки расчет. Сельянов говорит, что лично для себя хотел бы определенного «кинематографического качества», ну и чтобы фильм ему был интересен, но для успеха у зрителей это не обязательно, в этом он отдает себе отчет. Совместить амбиции успешного продюсера и человека, любящего определенный род кинематографа, становится все труднее. Но Сельянов пытается. В интервью газете «Московские новости», записанном уже в 2014 году, Сельянов постфактум признается: «Я считал, что с ростом общей зрительской массы количество качественной продвинутой публики будет увеличиваться, не прямо пропорционально, но все-таки. Это одна из тех вещей, в которых я ошибся. У меня есть довольно много сбывшихся предсказаний, но в этом ошибся. Увы. Этого не происходит уже десять лет, с 2004 года, с которого можно начать отсчет активного, системного присутствия российского кино на рынке».

Для населения страны в 140 млн человек этой «продвинутой публики», готовой смотреть кино ради искусства, очень мало, Сельянов твердо называл раньше цифру в 50 тыс., но потом несколько раздвинул рамки: «Для арт-хитов, может быть, даже это число и увеличилось, может доходить и до 120 тыс., но фильмы классом пониже, тоже хорошие, любопытные, на которые вчера пошли бы 50 тысяч, уже посмотрят только 20».

Опять же, задним числом из 2014 года Сельянов смотрит на опыт предшествующих лет и выводит довольно пессимистическую формулу: «У продюсера есть две стратегии. Угадать зрительские ожидания, это самое лучшее, с одной оговоркой: с этими ожиданиями часто совпадают самые низкопробные произведения, чего не хочется, потому что в кино идешь все же не деньги зарабатывать. И второе – преодолеть, пробить чем-то неочевидным».

Вопрос в том, как соединить эти стратегии, как сохранить интерес к кино, которое ты сам делаешь, на которое тратишь лучшие годы жизни, и в то же время не попасть мимо кассы. Это сложно, потому что «с точки зрения массового зрителя, авторским являются все фильмы, где есть художественность. Если зритель чувствует, что ему предлагается включиться эстетически, напрячься, это – все. Это трудно, сложно и это ему не нужно, он раздражается, не понимает: зачем?»

Но Сельянову как продюсеру, как художнику как раз художественность-то и интересна: «Дело продюсера – пройти между Сциллой и Харибдой, пробить – это очень амбициозно, меня это возбуждает. Пробить – когда тебе интуитивно кажется, что зритель на это пойдет. Кино балаганное, конечно, искусство, радостное, веселое дело. В какой-то момент стало инструментом для искусства, но по природе оно простоватое, грубое, поэтому в нем эмоций до фига. В нем есть какая-то энергия. Эмоции и энергия для кино важнее, чем смыслы. Природа добра и зла в кино нагляднее и ярче выражена. Для большей части населения это и есть главный конфликт кино. Оно очень мощное: любовь, смерть, предательство, в кино все эти темы выражены с куда большей силой, чем в других искусствах».

Собственно, именно эту энергию, простой, но мощный источник которой может родиться из свежего, неоднозначного замысла, ищет Сельянов в это время.

В 2006 году осенью Балабанов начинает снимать «Груз 200».

Глава четырнадцатая. 2004–2007: Госкино, «Перегон», «Монгол». Попытка арт-мейнстрима

Структурные перемены

В том самом 2004 году, когда начался прорыв российского кино на экраны, случилось еще одно, сегодня давно забытое событие – ликвидация Госкино, тогда называвшееся Государственным Комитетом по кинематографии. Случилось оно по инициативе Центра стратегических исследований Германа Грефа ради «оптимизации государственного руководства в сфере кинематографа». Жест этот, связанный с аппаратными реформами, вызвал весьма негативное отношение у кинематографистов, были митинги, протесты, письма, обсуждения, однако никаких результатов это недовольство не имело, реформа осталась в силе.

Негодование кинематографистов было вызвано опасением, что слияние ведомства, отвечающего за кино, с общим бюджетом Минкульта, приведет к изменению условий гос-поддержки. Перемены активизировали дискуссию о состоянии киноотрасли, которая к тому времени, с одной стороны, активно развивалась, отстраивая коммерческий прокат, с другой – все равно требовала госдотаций, так как испытывала огромное давление со стороны голливудских кинокомпаний, поставлявших тогда основную массу фильмов на российские экраны. Конкурировать с многобюджетными аттракционами и само по себе сложно, но американские кинокомпании имели дополнительные инструменты для своего продвижения: «После того, как российский рынок перевалил рубеж в миллиард долларов, американцы сразу перевернули страницу в своих инструкциях, у них это уже „большая территория“ называется, термин такой. Стали в рекламу вкладываться, включились какие-то другие алгоритмы», – оценивал тогда ситуацию Сельянов.

Кинотеатры в России все еще работают за счет американского кино, российских фильмов не хватает, они по-прежнему занимают небольшую долю рынка. Все осваивается на ходу, в процессе, все надо изучать, готовых специалистов нет, продюсеры оперируют скорее предположениями, чем фактами. Рынок растет, но он недостаточен, отдельные прорывы, как бы они ни были впечатляющи, все равно не позволяют вернуть вложенные в фильм деньги, так как бюджеты растут быстрее, чем цены на билеты и количество экранов. Продюсер Елена Яцура возражала тем, кто считал, что кинорынок способен сам все отрегулировать: «При всех обнадеживающих цифрах и фактах, мы по-прежнему находимся в довольно опасной ситуации – ситуации растущих бюджетов и недостроенных кинотеатров. Только господдержка может „прикрыть“ нас на этот, все еще продолжающийся, переходный период».

Алексея Балабанова тогда тоже спросили, что он думает по поводу новой ситуации, и он высказался бодро и безответственно: «Продюсер и режиссер сейчас вполне могут сами находить деньги. Сельянов так давно делает, я ему помогаю, и постепенно мои фильмы окупаются. „СТВ“ стало жить лучше и, в основном, за счет старых картин: „Брат“ до сих пор продается и приносит прибыль. Сельянов прав: надо делать хорошее кино, а потом оно само себя защитит». Балабанов излагал теорию, которая, увы, уже не подтверждалась практикой.

К 2004 году в обществе уже складывается мнение, что хорошее кино денег не приносит, а приносит – жанровое, т. е. массовое, снятое для невзыскательной публики. Настоящее искусство не может окупаться. Продюсер Игорь Каленов тогда объяснял: «Дело в том, что есть кинорынок и есть киноискусство. Ситуация нормализуется тогда, когда в жанровое кино начнут поступать серьезные частные инвестиции, а кино авторское будет существовать на средства государства и меценатов».

Сельянов никогда не считал нужным отказываться от помощи государства, и его отношение к потере Госкино весьма определенно: «Эта реформа – катастрофа в какой-то мере. Не конец света, конечно, но потери огромные. Главное, смысла никто не понимает… Потом, конечно, привыкнем, будем жить дальше. Если исключить потерю господдержки на этот год, то дальше все должно восстановиться, как было. Возможно, с определенными нюансами. Например, уже сейчас стало больше бумаг и отношения с Минкультом превратились в какую-то совершенно безрадостную бумажную возню. На объемы финансирования, я думаю, реформа не повлияет. Хотя кинорынок начинает приобретать черты рентабельности, все равно значительную часть проблем продюсеры решают именно с помощью господдержки, она позволяет компенсировать недостаточность сегодняшнего рынка».

В прогнозах Сельянов оказался прав. Перейдя на должность заместителя руководителя Федерального агентства по культуре и кинематографии, Александр Голутва по-прежнему занимался кинематографом, и поддержка продолжала сохраняться в тех же примерно пределах. Другое дело, что ситуация менялась быстрее, чем предполагали, агентство продержалось недолго, в 2008 году его тоже ликвидировали; однако, Голутва задержался в Министерстве культуры в ранге первого заместителя министра, курирующего вопросы кино, до 2010 года. Но до этого времени мы дойдем позже, а пока вернемся к ситуации 2005 года.

Первый крупнобюджетный фильм

Весной 2005 года, после Каннского кинорынка, на котором состоялась презентация нового проекта «СТВ» и Сергея Бодрова-старшего «Монгол», Сергей Сельянов дает интервью журналу «Итоги». В преамбуле интервью кинокритик Диляра Тасбулатова особо отмечает: «Все говорят об особом нюхе Сельянова, позволяющем ему безошибочно выбирать из массы предлагаемых сценариев то, что впоследствии будет востребовано. Сейчас на студии «СТВ» в работе десять амбициозных проектов, среди которых „Монгол“ Бодрова, „Перегон“ Рогожкина, продолжение „Бумера“ и „Мама, не горюй“. Только что вышли давно ожидаемые „Жмурки“ культового режиссера Алексея Балабанова – наш ответ Тарантино».

Сельянов тогда так формулирует свое кредо: «У нас нет стремления снимать чистый мейнстрим. Скорее – качественное кино, которое имеет большой зрительский потенциал. В общем, работаем на грани, если угодно, арт-кино и жанрового кино. Делать чистую коммерцию – хотя она часто и отвечает ожиданиям зрителей – мне неинтересно. Сорвать банк на штампах, пусть даже замечательных, проверенных временем и работающих, – как это делают в Голливуде – мне претит. Для меня кино – не только и не столько бизнес. Ибо чистый бизнес не дает возможности совершать прорывы, без которых искусства не существует». Спустя два года, после того как «Монгол» выйдет на экраны, получит приличный успех у зрителя, номинацию на «Оскар» в категории лучший фильм на иностранном языке (выдвинут от Казахстана), премию «Ника» в главных категориях, критик Андрей Плахов так оценит положение этого фильма в линейке студии СТВ: «„Монгол“ и „Груз 200“ сделаны одним и тем же продюсером Сергеем Сельяновым и являют собой две вехи его стратегии. Первая – качественное коммерческое кино в хорошем смысле слова. Вторая – острые художественные высказывания, подобные балабановским».

Опыт «Монгола» для Сельянова был по многим причинам все же исключительным. Во-первых, до этого «СТВ» не имела дела с такими бюджетами: «Это был первый крупнобюджетный фильм тогда для нас. А это особое дело по сравнению с производством обычного фильма. Как сказал тогда Бодров, это как пересесть не из „Запорожца“ на „Мерседес“, а из автомобиля в истребитель, совсем разные виды деятельности. Большое приключение. Съемки длились два года, снимали не в России, не в Европе, где все более или менее понятно, а в Китае, команда была интернациональной, там были казахи, киргизы-каскадеры, кстати, отличные, немцы, американцы».

Собственно, идея «Монгола» – действительно амбициозного проекта, полностью принадлежит Сергею Бодрову-старшему, который до того снял по просьбе казахских продюсеров фильм «Кочевник», получил некоторый опыт съемок массовых военных сцен в условиях азиатской степи, и ему хотелось в этой экзотике еще пожить. Сельянов рассказал: «Бодров с Казахстаном был связан очень сильно, он там дебютировал как режиссер, снял несколько картин. Его попросили спасти фильм „Кочевник“, на который пригласили продюсером Милоша Формана, а он позвал в качестве режиссера своего знакомого чешского режиссера Ивана Пассера. Тот, как выяснилось, приехал в Казахстан заработать, бюджет был очень большой, 43 млн долларов, но деньги, когда их тратят произвольно, имеют обыкновение быстро кончаться, экономить Пассер не хотел и уехал. Тогда казахи позвали Бодрова. На оставшиеся небольшие уже деньги он эту картину и снял. Проект был рассчитан на мировой прокат, такой пиар страны, но с этим не вышло, а внутри Казахстана фильм был принят хорошо».

Бодров, давно тесно связанный уже со студией «СТВ», естественно, с новым проектом обратился к Сельянову: «Мы в каком-то кафе встретились, – вспоминает Сельянов, – и Бодров говорит: есть идея сделать фильм про Чингисхана, сначала про то, как он рос, – от маленького мальчика до хана всех монголов, а потом, может быть, снять и продолжение. Я сразу на этот проект согласился еще и потому, что это реально международный фильм по дистрибьюции, что было важно и в прагматическом смысле. Понятно было, что сколько бы фильм ни собрал на российском рынке, это в очень незначительной степени решит вопрос возврата инвестиций. Кстати, я в самом начале сказал, сколько он соберет в России, и угадал с абсолютной точностью».

Через «Монгола» Сельянов попытается выйти на международный рынок, не столько фестивальный, сколько прокатный. Живущий в США с 1992 года Сергей Бодров кажется идеальной фигурой для такого прорыва: «У Бодрова были личные отношения с Бобом Берни, который стоял во главе дистрибьютерской компании „Picturehouse“, которая специализировалась по выпуску сложных, неочевидных фильмов, работая под крупной американской кинокомпанией „New Line Cinema“. Боб тогда был звездой американского проката, он с успехом прокатал те фильмы, от которых все отказывались, те же „Страсти Христовы“ – его считали безнадежным, а Берни взял и собрал в Америке почти 300 млн за снятый на арамейском языке фильм, да еще такой спорный с точки зрения религиозной идеологии. Так же он выпустил „Лабиринт Фавна“, который тоже не предполагал успеха. В общем, Боб сделал то, чего другие не смогли. И Берни, кстати, сразу поддержал идею снимать на древнемонгольском языке.

Нам было ясно, что нужно искать партнеров, потому что самим нереально было собрать всю сумму бюджета, которая начиналась с 8 млн, но было ясно, что будет расти, и она действительно выросла до 17 млн. Нашли российскую компанию „Андреевский флаг“, тогда начинающую, но с большими планами, 25 % дала кинокомпания „Евразия Фильм“, создатели которой Булат Галимгереев и – особенно активно – Гульнара Сарсенова, стали сопродюсерами с казахской стороны. Германию представляли немецкая компания „X-Filme Creative Pool“, достаточно крупная, и компания Бодрова „Kinofabrika GmbH“, тоже немецкая. Деньги нашли сравнительно легко, проект всех цеплял, не в один день, конечно, но мы сформировали этот пул, потом нам поступали еще предложения от англичан, американцев, но нам уже нечего было им предложить.

Конечно, большое значение имела поддержка Боба Берни. Боб был полон оптимизма, прогнозы делал отличные, до 50 млн долларов, но, забегая вперед, скажу, что прямо перед выходом фильма случилось не очень приятное событие: „Warner“ поглотило „New Line Cinema“ и закрыло компанию „Picturehouse“. Им было неинтересно заниматься таким неформатным кино. Так что фильм выходил, а компания – в стадии ликвидации, рекламные бюджеты резко срезаны. Оставалось в работе у них, собственно, два последних фильма, один – не помню какой, но малобюджетный, а вторым был наш „Монгол“. Выходу фильма в прокате это сильно помешало, дело даже не в рекламе, но компания уже последние дни дорабатывала, тому же Бобу Берни, при всей его любви к фильму, было не до него, он должен был искать себе новую точку приложения. В общем – не повезло.

В прокате США „Монгол“ все же прошел, но заработал существенно меньше прогнозов, хотя был очень известен, в профессиональных кругах – бесспорно. Более всего их поражало, как мы смогли снять за такие маленькие деньги фильм, который, по их оценкам, стоил 80 млн долларов».

Забегая вперед, можно сказать, что для арт-фильма «Монгол» имел неплохую прокатную судьбу, всего фильм собрал в зарубежном прокате 24 млн долларов и чуть больше шести миллионов – в России. В США первоначально он вышел на 34 копиях, но потом, рассказывал Берни, число экранов увеличилось до 253, учитывая явный интерес к фильму, однако общая сумма сборов оказалась такой же, как и в России, – шесть миллионов.

«Монгола» с успехом показали на рынке в Торонто, потом он принял участие в только что созданном Римском кинофестивале. Конечно, это смотры не первого ряда, когда-то Боб Берни надеялся на Каннский кинофестиваль, прочил судьбу «Дерсу Узала» Акиры Куросавы, этого не случилось, но все же фильм был заметен, его сочли удачей, можно сказать, что репутация у «Монгола» была лучше, чем прокатная судьба. Он номинировался на «Оскар» в категории «лучший зарубежный фильм», и, вспоминает Сельянов, это было «важным обстоятельством для казахской стороны. Он не победил, „Оскара“ за лучший иностранный фильм дали тогда австрийским „Фальшивомонетчикам“, но был близок к победе, на втором месте. Мы подавали от Казахстана, было не просто. Требовалось убедить американцев, что Казахстан имеет право на выдвижение, собрать казахский „Оскаровский“ комитет. Возник у американских академиков вопрос: почему представленные публикации в казахских газетах – рецензии, репортажи о премьере – на русском языке, например. И приходилось объяснять, почему. Нам было понятно, что от России его не выдвинуть – в этот год шел фильм Михалкова „12“, так что мы и не совались».

Кстати, тогда, в 2008 году, перед церемонией «Оскара» русские газеты писали о небывалом успехе российского кино – в пятерке номинантов было два фильма режиссеров из России, Бодрова и Михалкова.

В 2009 году Сельянов за «Монгола» получает премию «Блокбастер» в номинации «Самый кассовый фильм российских продюсеров в зарубежном прокате». Хотя, конечно, говорить о грандиозном коммерческом успехе не приходится. «По российским меркам „Монгол“ шел очень успешно в некоторых странах, в других – просто нормально. Для нас с Бодровым он окупился. Мы, как инициаторы проекта и главные продюсеры, в Европе это называется словом „делегированные“, сразу предупреждали, что у нас будут преференции, это нормально, схема понятная. И все согласились, так как было много желающих, так что мы с Бодровым еще в процессе производства продали все акции – и на нас висел очень небольшой объем затрат. Так что нам надо было компенсировать относительно небольшие деньги, и у нас это произошло. А у других продюсеров – нет. Но, и в этом ценность большого проекта, – поучаствовать в нем для многих компаний лестно, имеет значение для усиления имиджа или накачивания мускул, да и просто интересно».

Для Сельянова это тоже было интересно и познавательно. Опыт работы с большой американской студией для него тогда был нов: «Договор мы года два подписывали. С большими корпорациями все не просто, они не слышат тебя, и все. Я потом уже понял, как надо разговаривать: если ты вообще кому-то интересен, то надо просто писать „нет“ на каждый пункт договора, который не устраивает. Пытаться доказывать что-то, аналитически рассуждать, прикидывать варианты – бессмысленно. Они не услышат.

Наконец мы договор подписали и согласовали. Но к договору было еще приложение, где перечислены исходные материалы, которые мы обязаны были предоставить для проката: негатив, звуковую фонограмму, много-много всего. И в этом списке была позиция: оригинал магнитной перезаписи на магнитной 35-мм пленке. А к этому моменту мы у себя уже лет десять, как этой пленки не видели, все же цифровая эпоха и к нам пришла. То есть это как бы нам сказали, пишите на бересте. Я не принял этот пункт всерьез, подумал, что недоразумение, что-то случайно выскочило из старой базы. И написал, что этот пункт надо поменять, как вы сами понимаете, он нереальный, пришлите уточненный список. Ни ответа ни привета, через некоторое время приходит то же самое. С той же магнитной фонограммой. Я даже из вредности нашел место, где это можно сделать, – в Германии, за 100 тыс. евро, что, конечно, неслыханно. И главное, они никак не объясняли это требование, они же не аргументируют, просто через некоторое время снова его предъявляют. И я написал в этом пункте – „нет“. Твердое „нет“ они не сразу, не бегом, но все же принимают. Если ты нужен, конечно. Если не нужен или не сильно нужен, то просто переписка на этом заканчивается. Даже с помощью Боба, с которым у нас был нормальный диалог, отношения почти приятельские, объяснить ничего невозможно. Там все боятся брать на себя ответственность, чудовищная бюрократия, обычная для больших компаний, никто не хочет ничего решать, потому что мало ли что.

Была еще одна подобная вещь – требовали смонтированный негатив, но, во-первых, кто же им его отдаст, до цифровой эры склеенный негатив был самой большой ценностью, он существует в одном экземпляре, это так сказать, исходник исходников. Но к этому времени и негативов склеенных в природе не было, цифра победила, по общепринятой технологии уже не было никакого смысла в негативе. И по этому поводу долго бодались. Смешно было и странно. Так что большие корпорации – не подарок».

Помимо интереса, тогда вполне романтического, выхода на мировой рынок, Сельянову была интересна и сама тема – история Чингисхана для кино казалась однозначно очень привлекательной.

«Есть в мировой истории пять примерно фигур чрезвычайно интересных, определивших нечто весьма существенное для мировой цивилизации, с разным знаком – Александр Македонский, Чингисхан, Наполеон, Гитлер, Сталин. Про Чингисхана есть много материала, его жизнь в основном описана его современниками», – объясняет свое решение заняться этим проектом Сельянов.

Бодров сначала хотел ограничиться историей ребенка, рассказывать про приключения мальчика-монгола, чтобы только к концу фильма зрителю становилось ясно, про кого вообще идет речь, но Сельянов его убедил, что в фильме о Чингисхане нельзя обойтись без его масштаба: «Это авторский проект Сергея Бодрова, и у меня не было никаких вопросов к его концепции, я с ней был солидарен и пытался на нее работать, в том числе и задавая вопросы, проясняя замысел. Поэтому я говорил, что детство в фильме не может быть главной темой, ребенок есть ребенок, но если ты говоришь, что фильм про Чингисхана, а потом показываешь его жизнь до восьми лет, то обманываешь зрителя. Бодров сказал, что сценарий собирается писать с Арифом Алиевым, я ответил, пусть хоть сотню человек привлечет, его дело, но после первого варианта, который написал Ариф по брифу Бодрова, я категорически сказал: либо сам пиши, либо я выхожу из проекта.

Хотелось опровергнуть устойчивое мнение о Чингисхане, которого знают как жестокого властителя, варвара, разрушителя. А ведь некоторые нормы и ценности, которые считаются европейскими, придумал Чингисхан, например неприкосновенность послов – его заслуга. Масштаб личности позволяет внести в сюжет очень многое. Зрителей Европы и Америки привлекала история отношений с любимой женой Борте, которую он принял, зная, что она беременна не от него. Его первый сын по крови не родной, это все знали, но этот жестокий азиат воспитывал и любил его как своего. „Монгол“ задуман был не как приключенческий фильм, где воюет, стреляют, это не жесткий боевик про войну, это фильм про человека».

«Монгола» снимать хотели, естественно в Монголии, но столкнулись с протестами, местные активисты считали, что в трактовке Бодрова их великий герой выглядит недостаточно героическим. Поэтому Монголия на съемки денег не дала и в проекте не участвовала. Сельянов вспоминал: «Мы провели там несколько дней, были консультанты, понятно, что Чингисхан для Монголии – бог, и были даже демонстрации против нашей версии: это как в советское время монголы к нам бы приехали про Ленина кино снимать. Но мы встречались со специалистами, были и дельные поправки, мы узнали много полезного».

Конечно, можно предположить, что партнеры рассчитывали на более высокий интерес, в том числе и в России. И хотя 350 копий фильма в результате собрали более миллиона зрителей, что не самый плохой результат, Сельянов после проката разъяснял разницу менталитетов отечественного зрителя и зарубежного: «„Монгол“ у нашей публики не очень прошел. Любовная история про то, как деспот и тиран был сама толерантность по отношению к своей первой жене, очень возбуждала западных компаньонов, а у нас не сработала, у нас это вызывало недоумение – слабак, что ли? Да еще у нас не любили фильмы про других, у нас нет любопытства к чужим, да и азиаты для нас не экзотика к тому же. Наши зрители любят англосаксов, потом своих, ну и на третьем месте у нас европейцы, в основном французы, нашим зрителям не интересен Восток, Азия, Африка, причем это и в советское время было. Французы очень интересуются мультикультурным миром, а наши – нет».

Дело не только в особой российской ментальности, но и в особенностях публики кинотеатров, которые к 2007 году еще не особо осознаются кинематографистами. Ниша, на которую претендовал «Монгол» – коммерческого фильма с художественными задачами, – кажется возможной лазейкой для того, чтобы протащить в кинотеатры авторское кино, но для него в российских условиях просто недостает зрителей. Именно с «Монголом» у Сельянова связана попытка обойти недостаточный объем российского рынка для масштабных проектов. Однако постепенно выясняется, что наиболее выгодным становится кино типа «Любовь-морковь» (бюджет три миллиона долларов, сборы более 11,5 млн). А хиты российского кино того времени – «Адмирал» ли, «Ирония судьбы-2», или «Сталинград» – имеют одну важную составляющую: им – по разным причинам – обеспечена особая лояльность федеральных телеканалов. Именно серьезная рекламная поддержка на «Первом» и на «России», по мнению аналитиков, обеспечивает фильму кассовый успех. При отсутствии участия телеканалов, которое выражается не столько в показе рекламных роликов, сколько в общем информационном сопровождении фильма – его позиции резко падают. Интересно, что компания «Gemini», специализировавшаяся на голливудских блокбастерах, уже с 2004 года занялась прокатом российских картин – но только тех, в производстве которых принимают участие телеканалы.

Компания «СТВ» не имела этого ресурса поддержки, ее руководителю приходится искать другие пути, и пока он еще уверен, что важно просто найти интересный сюжет, и снять по нему хорошее кино.

Свои

На фестивале «Кинотавр» 2006 года в конкурсе показали два фильма компании «СТВ» «Мне не больно» Алексея Балабанова и «Перегон» Александра Рогожкина.

«Мне не больно» получил два приза – оба за актерские работы, Ренате Литвиновой и Александру Яценко. Но – другие времена, другие имена, главный приз отдан «Изображая жертву» Кирилла Серебренникова, за которым стояла новая фигура, начинающий продюсер Наталья Мокрицкая, а приз за режиссуру получил Борис Хлебников за «Свободное плавание». Что же касается фильма Балабанова, то его не очень приняли, отдавая ли дань уважения режиссеру, или напротив, упрекая его в вялости и бесчувствии. В прокат «Мне не больно» вышел сразу после фестиваля, в июне 2006 года, собрал 1 110 566 долларов, что, в общем, для мелодрамы вполне хорошо, но для автора «Брата» явно недостаточно. Обаяние этого, возможно, несовершенного фильма, проступило годы спустя.

«Перегон» для Сельянова был особым проектом: отец-летчик, герой войны, личная заинтересованность имеет значение. Неслучайно именно на съемки к Рогожкину в Псковскую область, где был военный аэродром, он съездил, вопреки своему обыкновению не посещать экспедиции, в том числе и для того, чтобы полетать на самолетах. История, заявленная Рогожкиным, обещала интересную фактуру, героев, и могла, в сущности, повторить успех «Кукушки».

Рогожкин был первым коммерческим паровозом для «СТВ», именно с его комедий начался финансовый успех студии, и его до сих пор любят зрители. Но сам Рогожкин любит эксперименты, он настойчиво пытался сочинить сценарий для анимационного фильма про тараканов времен Второй мировой войны, но анимация требует короткого, динамичного сюжета, а Рогожкин – автор другого типа, ему интересны подробности, детали, а не конфликты. Его варианты сценария оказывались слишком громоздкими, поэтому и не подходили. С «Перегоном» он дал себе полную свободу:

«Я давно хотел снять кинороман – жанр, несколько забытый во всем мире, причем не только в кино, но и в литературе, – рассказывал перед показом Рогожкин в интервью агентству «UA Regnum». – Романная форма дает возможность на фоне исторических событий показать характеры людей, личности, посмотреть на личность человеческими глазами. ‹…› И я благодарю Сергея Сельянова: когда я предложил ему этот сценарий, он очень сомневался, но все же согласился со мной».

Сельянов сомневался не напрасно. Соединение экзотического колорита Чукотки и замысловатого психологического сюжета с детективной составляющей, комедийных эпизодов с поросенком Тарасиком, интересных исторических подробностей, связанных с поставками самолетов по ленд-лизу, темы войны, в то время снова ставшей популярной, – все это могло стать привлекательным для зрителей. Проблема в том, что всего оказалось слишком много. Обилие линий, персонажей, мотивов, в соединении с неявно простроенным главным сюжетом, отпугнуло зрителей.

Критики тоже оказались разочарованы, на «Кинотавре», во время введенного тогда впервые формата – «Киноринга», журналисты так агрессивно набросились на картину, что Сельянов вынужден был пригрозить отменой грядущей пресс-конференции.

Рогожкин же, по видимости, относился к неуспеху своего фильма философски, он пытался объяснить непривычный для него афронт особенностями восприятия: «Наш фильм лучше смотреть в небольшом зале. Не по звуку лучше, а по изображению. Мы специально делали такой контраст, который рассчитан на 500-600-местный зал. Если показать фильм в очень большом зале, картинка будет вялой». Картина была показана на фестивале в Карловых Варах, накануне она вышла в российский прокат, у нее были свои поклонники, но в основном фильм не приняли. «Перегон» вошел в список самых убыточных фильмов по соотношению бюджета и сборов, на 5,3 млн бюджета он собрал только 30 тыс. (фильм вышел на 128 кинокопиях).

Дружеский журнал «Сеанс» опубликовал рецензию критиков Елены Грачевой и Алексея Вострикова, выступивших в защиту фильма: «В „Перегоне“ автор твердой рукой выстраивает жизненный произвол. Герои сами по себе выходят из-за рамки и уходят посередь кадра, никого не спросясь и даже не потрудившись рассказать зрителям, что же с ними произошло. Сюжеты возникают без завязок и растворяются в общем потоке жизни без кульминаций „с перекошенным лицом на крупном плане“. Потому что кульминация, развязка и прочие говорящие детали – это насилие искусства над жизнью. А Рогожкин не хочет ничего навязывать ни жизни, ни зрителю. Он просто блистательно реконструирует синкретический поток напряженной повседневности, игнорируя общепринятые нарративные законы просто как штампы. Ну а если современным зрителям это непонятно и неинтересно, что ж тут поделаешь».

Тема слишком сложного кино все активнее обсуждается внутри отрасли. Объем рынка растет, такой фильм как «Ирония судьбы-2. Продолжение» в начале 2007 года собирает почти 50 млн долларов, более 100 фильмов получают в прокате более миллиона, а прокат – это лишь начало жизни картины, успех проката влечет и следующие продажи, увеличивая продолжительность жизни фильма в принципе. Но отказаться от старых стратегий и от старых ценностей пока невозможно. Количество фильмов, которые выпускает компания «СТВ», не снижается. Но как далеки от желаемых итоги проката 2006 года, когда студия выпустила шесть фильмов («Бумер-2», «Мне не больно», «Меченосец», «Добрыня Никитич и Змей Горыныч», «Хоттабыч», «Перегон»). Из них только «Бумер» имел более или менее значимый кассовый успех, а признанных художественных достижений совсем не было. «Успех – тоже мистическая категория. И рассуждать о природе успеха довольно глупо, потому что запланировать его нельзя. Он случается и не случается. Задача одна, и она очень простая: делать качественное кино – так, как я себе его представляю», – формулирует Сельянов.

Впрочем, в этом же 2006 году студия «Мельница», 50 % которой принадлежит «СТВ», начинает выпуск – в программе «Спокойной ночи, малыши» – анимационного сериала «Приключения Лунтика и его друзей», который оказался невероятно востребованным. «Лунтик» родился с подачи Антона Златопольского: «Как-то сидели, разговаривали, он говорит: „Давай анимационный сериал для ‚Спокушек’ сделаем“. А у нас как раз в разработке был этот ушастый персонаж. Я показал, Антону понравилось, провели фокус-группы с детьми и родителями, выбрали с их помощью имя и цвет героя, и вперед. Задача была, чтобы Лунтика смотрели дети тех деток, которым сегодня 3–4 годика. Вот станут они сами родителями и будут показывать любимый мультик своего детства своим детям. То есть лет на 20 замахнулись. 12 лет прошло. Каждый год выпускаем новые серии».

«Лунтик», как тот волшебный горшочек, с тех пор все варит и варит, принося своим создателям стабильный доход, в том числе с продажи лицензий на изображения. Количество серий выросло на нескольких сотен, просмотры на «YouTube» превысили шесть миллиардов.

Глава пятнадцатая. 2007–2013: «Груз 200» и последние фильмы Балабанова

«Сельянов теперь может перестать надевать в общественные места брюки»

Новый, 2007 год «СТВ» начинает поздно. Обычных мартовских премьер нет, поскольку «Груз 200» Алексея Балабанова переносили несколько раз и выходит фильм только 14 июня. Еще в декабре, на кинорынке, его посмотрели директора кинотеатров, и многие отказались его брать в прокат. Слух о том, что фильм жесткий и что в нем слишком много ужасного, прошел достаточно широко. Все судачат, что Евгений Миронов, Сергей Маковецкий и Кирилл Пирогов, прочитав сценарий, отказались сниматься в этом фильме. Балабанов объяснял: «Они просто испугались, вот и все. Кино-то очень жесткое. Иными словами, они мне не поверили. Ну, это их дело, конечно». Маковецкий, впрочем, потом говорил, что случилось недоразумение, что он и не думал отказываться, и в доказательство приводил тот факт, что участвовал в озвучании фильма. Но отношение к картине изначально было предвзятое.

В основе фильма «Груз 200» – старая идея Балабанова, Сельянов говорит, что это один из его главных замыслов, наряду с «Камерой обскура» Набокова, «и вот она претворилась тогда, в определенном состоянии, и это не было новым этапом, я для себя, во всяком случае, так не определяю, хотя со стороны может казаться, что новый, да». Сам Балабанов это подтверждал: «Замысел-то у меня был давно, еще с конца 1990-х. Такой распад человека одновременно с распадом общества, распадом страны. Вместе складываясь, они дают такой страшный суммарный эффект. Но все как-то руки не доходили. А теперь пришло время – не только потому, что я над этой вещью мог работать. Сейчас, я уверен, самое время с людьми поговорить про ту эпоху».

В совместном их интервью Леониду Парфенову для журнала «Newsweek», записанном в начале весны, на вопрос, какой видится прокатная судьба этого фильма, Сельянов отвечает: «Достаточно успешной. Не 500, конечно, копий, но 50. Клубный показ. На DVD, я думаю, в силу определенной скандальности, к которой мы не стремимся, но которая будет вызвана всеми разговорами о жути и мраке в картине, фильм пойдет хорошо. Не знаю, покажет ли телевидение. В 1996-м году любой канал этот фильм бы с руками оторвал. Как сказал Антон Затопольский[18], это самый антисоветский фильм, какой только возможен. Ну вот, и тогда бы «Груз 200» участвовал в антикоммунистической кампании за избрание Ельцина на второй срок. Сейчас – не знаю. Но я готов поспорить с любым идеологом, который скажет, что, мол, слишком мрачно. Людям нужен и горький продукт. Я-то, скорее, предвижу невозможность телепоказа по причинам новой державности: мол, у нас была трудная, но славная история, а тут вы сняли такую беспросветную жуть про великий могучий Советский Союз, правопреемником которого является новая Россия».

Короче, Сельянов тогда считал, что «есть возможность, по крайней мере, „выйти в ноль“ финансово и что-то заработать репутационно».

Бюджет фильма, как всегда у Балабанова, невелик, всего полтора миллиона долларов, снимался он с господдержкой (Сельянов: «Без поддержки Агентства по культуре и кинематографии мы бы сами все не потянули. Конечно, это была, прежде всего, поддержка режиссера»), но сборы в кинотеатрах не дотянули и до 500 тыс., зато скандалы и дискуссии вокруг него понеслись лавиной, и они были куда радикальней, чем предполагалась. Балабанов попал своим фильмом в самое больное место тогдашнего общественного сознания, с которого пошел перелом не только в государственной идеологии, тогда только формирующейся, но и в массовом восприятии недавнего прошлого, во-первых, и уровня допустимого в кино, во-вторых.

Сельянов вспоминает: «Были забавные истории, когда билетерши в кинотеатрах взрослым людям отказывались продавать билеты на этот фильм. Вот прямо так и говорили – не продадим, не надо вам его смотреть. Они так заботились о нравственном здоровье зрителя, считали, что в этом случае имеют право на собственную гражданскую позицию, которая заключалась в том, чтобы встать стеной на пути у публики. Это нас развлекало, я даже кому-то из владельцев кинотеатров звонил, говорил: „А ты знаешь, что у тебя персонал отказывается деньги зарабатывать?“»

Но что публика, если критика передралась. На «Кинотавре», где картина была в конкурсе, никаких наград ей не досталось. Жюри предпочло отметить «Простые вещи» Алексея Попогребского, ему дали приз за лучший фильм и за режиссуру. Что касается до «Груза 200», то, с одной стороны, в прессе его обозвали, например, «мерзкой, русофобской, психопатологической картиной, полностью лишенной каких-либо эстетических достоинств и отмеченной разве что безобразной игрой актеров», но с другой – критик Роман Волобуев писал совершенно восторженно: «Балабанов делает то, что другие по малодушию не могли, и то, что просто необходимо сейчас сделать, пока мы тут все окончательно не покрылись глазурью – загоняет этой телочке в сердце осиновый кол. Он – Ван Хельсинг, он самый смелый человек в этой стране. Он, и еще Сельянов. Сельянов теперь может спродюсировать еще двух „Меченосцев“ и, например, перестать надевать в общественные места брюки – имеет полное моральное право по сумме заслуг».

Человек боли

Из-за «Груза 200» перессорилась даже Гильдия критиков и киноведов. После голосования стало понятно, что с небольшим перевесом побеждает «Груз 200», но его противники были столь активны, что на заседании обсуждалось решение разделить награду между двумя фильмами. В конце концов занявший второе место по количеству голосов фильм Попогребского «Простые вещи» получил диплом. Но на церемонии произошла путаница, не полюбивший «Груз 200» Виктор Матизен, вручая награды, как показалось многим, как бы уравнял призы, что вызвало возмущение сторонников «Груза 200», было написано открытое письмо Президенту Гильдии и часть его подписавших критиков демонстративно Гильдию покинули. Страсти кипели, тут Балабанов был прав: «Я изначально отдавал себе отчет в том, что „Груз 200“ будет скандальным фильмом. Про наше кино будут говорить, очень многим оно не понравится, но равнодушным оно никого не оставит. Уже сейчас можно сказать, что картина получилась хорошей».

Международная фестивальная судьба у «Груза 200» не особо сложилась. Хотя голландские критики присудили фильму свой приз в Роттердаме. «Груз 200» был представлен и в параллельной программе «Венецианские дни» на Мостре-2007, говорят, зал был забит битком, принимали картину с интересом, но какого-то особого успеха вне родины у него не появилось.

По телевизору его, кстати, показали в популярной тогда программе Первого канала «Закрытый показ», и, конечно, там схлестнулись страсти, прямо скажем, мало имеющие отношение к художественным достоинствам картины.

Балабанов снимал этот фильм, находясь не в самой лучшей – и это очень мягко говоря – физической форме, т. е., попросту, он очень много пил. Сельянов, который не любит это обсуждать, тем не менее вспоминает: «Сьемки „Груза 200“ проходили как обычно, за исключением того, что Леша пил, как положено. Я не люблю про это. Но вот мне звонил Серебряков и жаловался. Дескать, Леша ложился на землю, на пол, лежал там, и не глядя на площадку, режиссировал. Ну да, все вроде друзья, и уважение есть, но артист все-таки недоумевает. Жалуется: „Как так я буду работать? Это невозможно“. Ну, я ему отвечаю: „Подожди, вот сейчас эту сцену, снятую, склеим быстренько, и ты все поймешь“. А речь шла о сцене убийства героя Серебрякова, я ее до того и не видел, но мы с Лешей ее обсуждали у меня, был один вопрос, на который я ответ хотел от Леши услышать. Услышал, конечно. Так что я знал, что она была правильно придумана, и был уверен, что она и снята правильно, Леша же мог снимать кино, не глядя, ну в том смысле, что оно у него все было в голове. Вот помню, оператор устанавливает камеру, долго ищет позицию, а Леша ему просто говорит: „Переставь на десять сантиметров левее“. И это именно та точка, которая должна быть. Так что все было нормально, как надо с той сценой, снято как надо».

Серебряков, впрочем, вспоминал про сьемки «Груза 200» без энтузиазма, и на вопрос корреспондента: «А если Алексей Балабанов пригласит вас в свой новый проект?», отвечал неуверенно: «Я буду очень сильно думать. Очень сильно. Съемки в „Грузе 200“ финальной сцены расстрела оставили у меня ощущение тяжелейшего дискомфорта. Это был отвратительный день, один из самых худших в моей жизни. Мы с Балабановым – люди принципиально разные по внутренней идеологии».

Позже, уже после смерти Балабанова, Алексей Серебряков несколько иначе охарактеризует Балабанова: «Я считаю, что человек, который сумел аккумулировать в себе столько боли – и, более того, сумел ее художественно осмыслить и обладал такой смелостью, что мог заглядывать в самые потаенные уголки человеческой природы, болезни общества – конечно, не мог быть простым и легким. Это превращает человека в очень сложного и неоднозначного».

Но вот Сельянов на мой вопрос, были ли у него трудности с Балабановым в те времена, отвечает уверенно: «Мне не было с ним трудно ни в чем, никогда. У Леши болячки были всегда, с своих 20 лет. При этом простую таблетку Лешу заставить выпить было сложно. Мы его в лечебные учреждения засовывали с боем, это было как операции войсковые. При этом организм у него был очень сильный, необыкновенный, врачи удивлялись: делают анализы, результаты получаются убийственные, через год проверяют – а все в порядке, все функции восстанавливались.

И он довольно рано начал говорить, что, мол, уже все, мы уже немолодые, мы много работали, я уже не бегаю, не тот темп, не тот ритм. Он так чувствовал, но и отговорка эта была отчасти, чтобы я его не пилил. Ну, т. е. я не то, чтобы пилил, а просто упрекал его, зачем лежишь на диване и водку пьешь».

Но перед выходом «Груза 200» Балабанов, кажется впервые, заявил публично: «С возрастом вообще тяжелее работать. Кино – это энергия, ты ее все время отдаешь, с каждым фильмом. Я вообще думал, может так случиться, что это будет мой последний фильм. Мало ли чего… Мне уже 48 лет, я уже не юноша. После этой картины трудно снимать какое-то кино, особенно жанровое. Я уже полгода сижу – не могу сценарий никак написать».

Вопрос о жанровом кино возникает неслучайно. Сельянов считает нужным придумать нечто интересное для публики, поскольку она появилась, она стала участником индустрии, и ее интересы и чаяния невозможно игнорировать. А Леша точно это может, у него кино в крови, в пальцах, в глазах, но какое-то другое кино, не то, что требуется для кинотеатральной публики начала 2010-х годов. «Ясно было, что авторские фильмы широкой аудитории не нужны. Никакого кассового успеха не могло быть, фильмы Балабанова после „Брата-2“ не делали сборов, „Война“ могла бы собрать, но из-за моей ошибки не добрал, хотя тоже на многое мы не рассчитывали. У „Войны“ много поклонников, как и у „Жмурок“, которые, несмотря на звездный состав и жанр комедии, не слишком хорошо прошли в кинотеатрах. Но эти фильмы люди постепенно догоняли, и у них есть свои фанаты, и аудитория у них большая в сети».

После «Груза 200» Балабанов увлекся модным тогда документальным направлением, спонтанно-самодеятельными съемками, полулюбительскими; видимо, он думал найти в них какой-то новый поворот, новую тему, и он был готов вместо заранее написанного собственного сценария попробовать импровизацию с чужими материалами. Летом 2007 года было объявлено, что студия «СТВ» принимает короткие фильмы, снятые непрофессиональными молодыми людьми, студентами, школьниками. Проект назывался «Кино». «Но, – как рассказывал Сельянов, – как-то не сложился сценарий, даже не сам сценарий, а его структура. Так бывает. Хотя мы даже провели подготовительные работы. Ну, не сложилось и не сложилось, поехали дальше».

«Закат идеи братства»

А дальше был чужой сценарий, написанный очень близким Алексею, и, к несчастью, потерянным для него другом Сережей Бодровым: «Он создал главное – структуру, – вспоминает Балабанов. – Объединил разные произведения Булгакова, взяв за основу „Морфий“ и „Записки юного врача“. Он очень давно хотел снимать это кино. Но у него не вышло: фильм получался слишком дорогим. Потом, уже после Кармадона, я прочитал сценарий еще раз. Потом прочитал про Булгакова. Выяснил, что это автобиографические рассказы, что он был морфинистом и избавился от наркотиков только благодаря революции – потому что они кончились. В общем, как-то это все на меня легло. И я подумал, что может получиться интересное кино. Спасибо огромное за этот фильм продюсеру Сергею Сельянову. Он разрешает мне делать, что я хочу. Даже если это невыгодно и ему не нравится».

Тут снова отголосок внутренней борьбы. Сценарий «Морфия» Сельянова как-то смущал, и Сережу он снимать этот фильм отговорил, но Балабанову возражать не стал. В это время, после такого мощного выброса энергии в «Грузе 200» с Алексеем что-то продолжало происходить, помимо неумеренного питья. Он все ближе сходится с отцом Рафаилом. Тот вспоминает, что после смерти жены целую зиму, живя в деревне под Угличем, смотрел кино, и случайно увидел фильм Балабанова «Мне не больно», который показался ему чрезвычайно близким: «Я у артиста Андрюши Мерзликина, с которым был знаком, попросил телефон Балабанова. Осмелился позвонить. Хотел предложить свой сценарий – про Олимпиаду, про смерть Высоцкого, про Афганистан и про московских художников-авангардистов. Он сказал, что занят, заканчивает один фильм, начинает другой… И он мне все про себя по телефону стал рассказывать. Полтора года потом мы с ним разговаривали по телефону. Так получилось, что я занял какое-то место в его жизни, когда он много людей потерял. Господь послал нам друг друга. Для меня ведь это тоже была трагическая ситуация. Он очень просил меня посмотреть „Груз 200“. „Мне не больно“ я посмотрел сам. А дальше он приехал ко мне в Углич снимать „Морфий“. Мы там с ним впервые встретились, каждую сцену обсудили. Так что он меня считает соавтором. Потом мы с ним работали над „Я тоже хочу“ и тоже обсуждали многое».

В Угличе, где частично снимали фильм «Морфий», спустя три года Балабанов венчался с Надей, на которой был женат уже давно. Венчал их отец Рафаил, который на «Морфии» работал как помощник режиссера, помогал искать натуру, консультировал и даже сам снялся в роли священника.

Сельянов в то время занимался обеспечением производства, фильм был историческим, а следовательно – относительно дорогим, его бюджет составил более трех с половиной миллионов долларов.

При этом съемочная группа столкнулась с очередным «балабановским невезением» – в феврале не было снега, что, считает Сельянов, в принципе, казалось невозможным: «Чтобы в середине февраля в Ленинградской области, на 60 км севернее Петербурга, не было снега вообще, одна вода. 17–18 февраля должны были начинать съемки, а там общие планы, и нет снега. В декабре это бывает, даже в январе, но в феврале снег должен быть. Мы сдвинули начало съемок, сидели, ждали, потом вызывали сноу-бизнес, засыпали искусственным снегом».

Несмотря на эти выходы из графика, все было снято, и в ноябре 2008 года состоялась премьера очередного балабановского фильма, про который Сельянов говорил журналистам, что он будет жестче, чем «Груз 200». На мой взгляд, это был рекламный трюк, фильм не слишком понравился ни публике, ни журналистам, что-то в нем было искусственное, театрально-постановочное, лично мне казалось, что главное достоинство Балабанова – невероятное, органичное чувство правды – в тот раз почти покинуло автора. Тем не менее все были согласны, что технически фильм сделан абсолютно виртуозно. В рецензии на «Морфий» Михаила Ратгауза, кроме того, было отмечена очень важная тема, сквозная не только для Балабанова, но и для Сельянова, именно об этом снимавшего свои авторские фильмы: «Но начало 2000-х для Балабанова – это не только гибель друга и нареченного брата, но и окончательный закат идеи братства вообще. „Морфий“ и „Груз 200“, фильмы про 1917 и 1984-й, сделаны про две трещины, по его мнению, расколовшие крепкий материк России, когда-то единой, родовой, сначала распоротой по швам революцией, потом растащенной на солому Горбачевым. Революция в „Морфии“ – это не только личный, но и исторический конец времен. Жечь людей можно безнаказанно, потому что все равно никому ни до чего нет дела. Стреляться тоже можно где угодно, не смущая окружающих. „Мне не больно“ был тоже снят про фатальный конец коллективного. Кроме того, это была последняя слабая попытка договориться с современностью».

Договариваться с современностью было сложно. Именно в это время у Сельянова появляется очень сильная претензия к состоянию профессионального цеха, в котором есть очень хорошие актеры, сильные операторы, некоторое количество первоклассных режиссеров, но нет сценаристов. Тема не новая, если вспомнить, что именно желание научиться придумывать сюжеты стало причиной поступления на сценарный факультет. В начале пути Сельянов готов технически написать сценарий, но ему нужен тот, кто увлечет его необычной задачей. Их сотрудничество с Балабановым тоже ведь началось с совместного написания сценариев. «Написание сценариев ни для меня, ни для Балабанова отдельным удовольствием не было. Я не рвался писать сценарии. Мы с Лешей начали с разговоров в общежитии, и тогда поняли, что смотрим на кино одними глазами. Естественно, мы обсуждали разные замыслы, про свои – не помню, а вот его идею снять „Камеру обскура“ обсуждали точно. Ну и полшага уже от разговоров до решения начать что-то делать. Вместе мы написали два сценария, „Замок“ и „Пан“, и то – „Замок“ писал Балабанов, а „Пан“ – в основном я. Не знаю как у других, но мне представляется, что всегда – так было у нас в этих двух случаях, – кто-то пишет, а кто-то участвует в обсуждении, в придумывании сцен. Мы много разговаривали, разминание – важная часть. Леша сказал, что есть роман Гамсуна „Пан“, ну и мы начали.

Нам было правильно опереться друг на друга, чтобы „не пропасть поодиночке“. Хотя слово „пропасть“ – не из нашего лексикона, у нас не было сомнений, что мы сделаем, что хотим. Речь не шла о выживании, мы позитивно смотрели на наше будущее – хотя сложности были очевидны, тотальное отсутствие денег в индустрии, например. Было и легкомыслие, конечно, тот же „Пан“ был очень дорогой, поди, сними его, но мы не усомнились, что сможем его снять. Тогда единственным реальным партнером с деньгами были иностранцы, коопродукция. Мы связались с норвежцами, не помню уже, что это была за институция, компания или их государственное учреждение, типа их института кино. Назывались какие-то имена продюсеров, мы переписывались, не помню, кто нас свел. „Пан“ – это была очень дорогая картина, и я не стопроцентно уверен, что мы бы с ней справились, но тогда мы взялись с энтузиазмом, особенно благодаря норвежцам. Они были слегка обескуражены тем, как мы покусились на святое, их классика, Гамсуна, он для них как Ленин, и то, что мы соединили два произведения – „Пан“ и „Смерть Глана“, это их изумило, но они с этим справились.

А потом, когда уже поехали к сыну Гамсуна покупать права на экранизацию, выяснилось, что их два дня назад купил американский продюсер, и мы сразу остались без всего.

Обсуждали мы и „Счастливые дни“, Леша показал мне уже готовый сценарий, это было его поле, его интерес, Лешу привлекало, есть такое выражение, „гибельная красота“. Да и меня тоже, хотя как режиссер я бы вряд ли стал снимать того же „Пана“, мне бы это не пришло в голову, но поскольку мой девиз: „пусть расцветает сто цветов“, мне было интересно разные вещи пробовать.

Вообще, главное ведь – фильм, а с чего он начинается, не важно. Сценарий для нас не имел никакой отдельной ценности. Можно написать великий сценарий, но если он не поставлен, то смысла в нем нет».

Последние два фильма, снятых Балабановым на их общей студии, – его личные, собственные, глубоко личные проекты. Тот же отец Рафаил вспоминал о какой-то идее, которую якобы вынашивал Балабанов: «Хотел он снять фильм про Гражданскую войну, про то, как убивали священников. Но денег не дали – продюсер сказал, что фильм будет не прокатный. Так у Лешки ни один фильм не прокатный! Их просто не пускали в прокат… Конечно, обидно было. Я Лешку утешал». У отца Рафаила, конечно, могло быть свое мнение о прокатных перспективах авторского кино вообще и балабановского в частности, но следующий фильм Балабанова «Кочегар» Сельянов предложил снимать снова, как в молодости, бесплатно: «Я сказал группе, давайте-ка этот фильм, „Кочегара“, снимем без денег, как „Брата“. Да, в том числе и ваша зарплата будет меньше, но мне показалось, что так будет правильно, может, ностальгия по такому честному, энтузиастическому подходу сработала, не знаю. Но если в силу обстоятельств всем приходится зажиматься, это дает энергию, ограничения очень полезны. Другое дело, когда они создаются искусственно, тогда не работает. Но в случае с „Кочегаром“ в съемочной группе все были свои, и мне кажется, что идея упала на правильную чашу весов. Конечно, не из-за этого фильм получился, но и это тоже сработало…»

Балабанов рассказывал, что сценарий «Кочегара» поначалу Сельянову не нравился: «Мой сценарий Сергей Сельянов все не хотел запускать, говорил, что это короткометражный фильм. А я говорил: нет, это на 1 час 20 минимум. Получилось 1 час 25 с чем-то. Я знал, что будет много музыки, знал, каким будет фильм. Но никому ведь ничего не объяснить. Я Сельянову очень долго все это объяснял».

«Не так уж я был и неправ, – улыбается Сельянов, – после моих уговоров Леша две страницы добавил. Было девять, стало 11».

«В „Кочегаре“ Алексей Балабанов достиг невиданной простоты и невиданного совершенства», – писал Олег Зинцов в газете «Ведомости», а Андрей Плахов в «Коммерсанте» защищал режиссера от недоброжелателей, утверждая: в нем «ощутима железная хватка Балабанова. Попробуйте-ка выстроить такую жесткую, намертво скрепляющую фильм систему оппозиций: огонь – снег, взрослые – дети, мужчины – женщины», а также отмечал легкость и мастерство стиля: «Поразительно еще и то, что фильм снят исключительно элегантно, с тем самым циничным юмором, который, видно, недоступен пониманию западных фестивальных отборщиков, а может, и самому Тарантино. Картина, включая моментальные, безболезненные и почти бескровные убийства, легко и непринужденно катится под милейший музон гитариста Дидюли». Ну и я в газете «Время новостей» писала тогда о «Кочегаре», «который притворяется таким почти документальным, просто и дешево снятым кино, а на самом деле – эстетская и очень насыщенная художественная форма. ‹…› Сейчас все стонут от качества сценариев – и точно, так плохо, кажется, сценарии еще никогда не писали. Но в „Кочегаре“ сценарий совсем незатейливый, даже и простоватый, как тот самый рассказ, что одним пальцем набирает на старой печатной машинке в своей кочегарке Якут. А вот фильм совсем не простой, и разворачивается он вроде бы и совершенно мимо всякого сюжета, во всяком случае, того, который можно пересказать словами. Попросту дело в том, что „Кочегар“ в первую очередь – кино».

Критика так полюбила этот фильм, что «Кочегар» получил «Белого слона» – премию кинокритики и кинопрессы в четырех номинациях: «Лучший фильм», «Лучшая режиссура», «Лучшая музыка» (Валерий Дидюля) и «Лучшая работа художника» (Анастасия Каримулина). К сожалению, приз критики никак не конвертировался в прибыль для студии.

Последний фильм «Я тоже хочу» снимали, как и «Кочерага», совсем не рассчитывая на кассу, на успех в кинотеатрах, заранее зная, что работают на вечность. «Понятно, что никакого кассового успеха не могло быть, – говорит Сельянов, – фильмы Балабанова после „Брата“ не делали сборов. Но вот на канале „Рен-ТВ“ некоторое время назад показывали фильмы Балабанова, была дата – 20 лет фильма „Брат“, и как раз очередная годовщина смерти, и вот что удивительно, у „Кочегара“, и чего-то еще, кажется, „Мне не больно“, доля была в два раза выше, чем у „Брата“ и „Брата-2“».

«Считается, что авторское кино не справилось с задачей быть нужными обществу, – считает Сельянов сегодня. – Режиссеры-авторы проиграли. Но это сейчас. А завтра может случиться что-то, и все поменяется. Советские и постсоветские режиссеры работали на противоходе, на эстетическом и идеологическом противостоянии, режиссер – реактивная профессия. Им нравится делать наперекор, но сейчас возникает вопрос: а наперекор чему? Вроде нечему противостоять. Трудно, когда обществу кино не нужно, фильмы есть, но людям они не нужны, ни за деньги в кинотеатрах, ни бесплатно. Но завтра может появиться гений, и пробьет это равнодушие, и окажется, что снова нужно. Я не люблю об этом рассуждать, бессмысленно сотрясать воздух».

Все об этом вспоминают, когда заходит речь о смерти Алексея Балабанова, вспомнила и я. Леша умер 18 мая 2013 года, а накануне у него взяла интервью корреспондент «Вечерней Москвы», так что публикация появилась в сам день смерти. Разговор шел о разном, но среди прочего Балабанов там говорил: «Скорее всего, больше не будет фильмов Алексея Балабанова. Почему-то у меня такое предчувствие».

Так оно и случилось. А через некоторое время, на сороковой день после смерти, обрушилась колокольня Запогостской церкви, которую снимали в фильме «Я тоже хочу» как Колокольню счастья. Ну и я спросила Сельянова, что он об этом думает, видит ли в этом мистический знак, или считает случайностью. Он ответил: «Если бы это было связано с кем-то другим, то, наверное, так бы не рассматривал, но это произошло с Лешей – и, да, я считаю, что неслучайно. Еще и потому что колокольня стояла в воде, посреди реки, и не только мы обращали внимание на этот знак особого безвременья, с которым связана наша внутренняя история. Это добавляет уверенности, что обрушилась она не просто так. Наличие иррационального в нашей жизни бесспорно. И оно всегда проявляется».

Еще я спросила Сельянова, когда он понял, что Балабанов – гений, и получила очень типичный ответ: «Он очень близкий был мне человек, и это странно жить рядом и считать, что он гений, это не человеческая дефиниция и в мою систему координат не вписывается. Ну а то, что он выдающийся режиссер, я понял после фильма „Счастливые дни“, я чувствовал, что он рожден, чтобы делать кино. Но с другой стороны, это ведь всего-навсего кино, от него не зависит существование мира, кино не может никого оживить. Но это наше все».

Глава шестнадцатая. 2008: Перелом

«Я дебютантов люблю, но мне их не жалко»

В 2008 году, когда только еще начинался прокат «Монгола» в США, а Сергей Бодров-старший с Алексеем Шипенко уже писали сценарий продолжения истории Чингисхана в расчете на успешные сборы, на Каннском фестивале в программе «Двухнедельник режиссеров» состоялась премьера фильма «Шультес» дебютанта Бакура Бакурадзе. После окончания ВГИКа он в течение нескольких лет снимал документальное кино, но до того поработал вторым режиссером на фильме «Бумер-2», там они и познакомились с Сельяновым. Когда Бакурадзе показал Сельянову первый вариант сценария «Шультеса», тот им заинтересовался и попросил кое-что переделать. Новый вариант сценария Сельянову понравился, и он решил запустить фильм, взяв на себя бóльшую часть бюджета фильма. Кстати, на главную роль Сельянов предлагал взять Константина Хабенского, и Бакурадзе всерьез об этом думал, но потом отказался, решив, что это «был бы совершенно другой фильм».

После Канн, где фильм очень неплохо приняли, но никак не отметили, «Шультеса» показали в конкурсе «Кинотавра», где он неожиданно для всех получает главный приз, а Бакурадзе объявляют едва ли не главной надеждой «новой волны» российского кино. В прокат фильм выходит во Франции – ограниченным тиражом на 15 экранах, и в некоторых других европейских странах, а в России его смотрят по «Первому каналу» в программе «Закрытый показ». Одни критики называют его лучшим фильмом и событием сезона, другие упрекают Бакура в манипуляциях на фестивальных ожиданиях, но бесспорно одно – «режиссерский потенциал чувствуется почти в каждом кадре».

На закрытии «Кинотавра», помимо главного приза, награду за лучший дебют получает еще один фильм компании «СТВ» – «Нирвана» Игоря Волошина. У этой картины поклонников среди критики было гораздо меньше, впрочем, и она уже успела побывать на кинофестивале в Берлине, правда, вне конкурса, зато был расчет на более широкую аудиторию. Этот режиссерский дебют был не вполне авторским – его инициатором стал сам Сельянов, в поиске путей к новому зрителю заинтересовавшийся сценарием о жизни молодых, «простой, человеческой историей» о наркоманах.

«Неожиданно позвонил Сельянов: есть готовый сценарий. Предложения от Сельянова поступали и раньше, но идеи как-то не увлекали меня, – рассказывал Игорь Волошин изданию «Частный корреспондент». – Я долго придерживался позиции, свойственной молодым художникам: не стоит браться за то, к чему не лежит душа. ‹…› Мои задумки – в свою очередь – казались продюсеру неоправданно дорогими для авторского, некоммерческого кино. Сценарий „Осенние игры“ был рассчитан на малобюджетную ленту. Такую можно снять за скромную сумму, в интерьерах реальной коммуналки. Экономя на декорациях, костюмах, выездах на натуру. Но с моим приходом проект существенно вздорожал. Я дал героям другие имена, адаптировал диалоги. Придумал внешнюю форму – грим, антураж, реквизит. Изменил название. Так появилась „Нирвана“».

В общем, планировался молодежный мейнстрим, душевная история о любви и наркотиках, а получился снова голимый арт-хаус. Сельянов предоставил Волошину для воплощения его фрик-панк-шоу свои лучшие силы, постоянных балабановских художника-постановщика Павла Пархоменко и Надю Васильеву, художника по костюмам.

Критик Ольга Шервуд: «Итак, был сценарий дебютантки же Ольги Ларионовой – как свидетельствует исполнительница одной из трех главных ролей, медсестры Алисы, Ольга Сутулова, – совершенно бытовой и безыскусный. Но, судя по всему, с внятной, человечной и эмоциональной историей. Сельянов предлагает его Волошину и разрешает эксперимент: превратить героев в персонажей предельно театрализованной мистерии. Будто бы жесткий документалист Волошин устал от „прямого“ изображения, а потому теперь готов сделать „настоящее кино“ в феллиниевско-карнавальном духе».

При бюджете в 2 млн фильм собрал в прокате менее 300 тыс. долларов, расчет на привлечение молодой публики столь своеобразным арт-мейнстримом не оправдал себя, Сельянов на кинотаврской пресс-конференции на вопрос о прокате отвечал уклончиво: «Вопрос пока открыт по прокату, он будет ограничен. Это тип картин с аудиторией вне бюджета… Вообще, выпустить фильм в три раза сложнее по затратам и рискам, чем его снять. Премьера будет связана с концертами групп, известных в этой субкультуре. А бюджет я не помню, около миллиона долларов. Чтобы дебют состоялся, необходимо, чтобы съемочная группа стала сопродюсерами картины. Вопрос не в бюджете, а в окупаемости денег. Надеемся, что известные актеры в фильме вывезут его на своих плечах в прокате».

Этот ответ требует комментария. Сельянов, выбирая фильмы для производства, все чаще оказывается в развилке между коммерческими ожиданиями и интересом к самому замыслу, к творческим задачам, в том числе и к тем, что предоставляют новые вызовы для индустрии. Тем более, что при всем росте кинотеатрального хозяйства, реального кинорынка в стране так и нет, корреляции между хорошим, потенциально зрительским фильмом и сборами не происходит, простая окупаемость складывается очень трудно. Открыв уже прокатную компанию «Наше кино», Сельянов ясно представляет себе трудности, связанные с выпуском неформатного фильма, однако все же предпочитает раз за разом вписываться в проекты, которые не приносят прибыли. И дело не в просчете – дело в том, что самому Сельянову как продюсеру с авторскими в самом общем смысле амбициями, интересно совсем не то, что вдохновляет публику. Например, он упорно занимается дебютами – в коммерческом смысле практически бесперспективным жанром.

Собственно, Сельянов сам признается: «Основным мотивом для меня является – сделать хорошее кино. Когда снимаю авторское кино, я знаю, что меня ждут убытки. Но я хочу их соразмерять с затратами, а без помощи государства это вообще невозможно. Когда попадает в руки очень хороший сценарий и есть хороший режиссер, и нужно, чтобы именно он снял этот фильм, я начинаю соображать, что и где можно собрать: на что получить господдержку, куда потом можно продать, как пристроить на телевидение (за очень маленькие деньги, потому что это не прайм-тайм, а все, что не прайм-тайм, не интересно никому). Просчитывая все это, я понимаю, что даже если все сложится удачно, будет минус. Но я все равно буду этот проект делать – если этот минус подъемный для меня, – потому что проект обещает хорошее кино. А там можно предположить, что будут репутационные достижения, что приятно, и даже спонсоры – хотя у меня никогда их не было…»

Дебюты студия «СТВ» выпускает почти каждый год. В 2008 году на вопрос корреспондента «Российской газеты», удивившемуся этому обстоятельству, Сельянов отвечает: «Да, дебютов очень много, некоторые из них любопытные, и их активно поддерживает государство. Процесс идет, но нельзя сказать, что появилась обойма новых мощных режиссеров, как, например, в советское время, в период хрущевской „оттепели“ появились Тарковский, Шукшин, Герман, Авербах, Хуциев, Параджанов… Сейчас фигур такого масштаба мы пока не видим, хотя появились достаточно серьезные заявки на звание крепкого, сильного режиссера. Часто у него есть и профессионализм, и хорошая техника, и сценарий неплохой, но не хватает масштаба личности». Надо отметить, что примерно в это время в кино появляются Хлебников, Мизгирев, Волошин, Бакурадзе, Хомерики, Попогребский, Серебренников, Вырыпаев, Сигарев, которых. с легкой руки Бориса Хлебникова, процитировавшего не то Сергея Шнурова, не то Максима Семеляка, стали называть «новые тихие». В те годы энергии небольшого кинокритического сообщества хватало, чтобы создать дебютанту имя, заинтересовать его судьбой прессу, кинематографистов, но их было недостаточно, чтобы возбудить публику. За десять с лишним лет до более или менее широкого зрителя дошло только одно имя в области авторского кино – Андрей Звягинцев, и одно для жанрового – Жора Крыжовников. Все остальные некоторое время оставались авторами «для внутреннего пользования», а потом стали перетекать в телевизионное или зрительское (продюсерское) кино.

«Разница между дебютом и вторым фильмом существенная, у первого фильма есть особая сила, ее режиссер накапливал всю жизнь», а потом, – считает Сельянов, – возникает «синдром второго фильма». Если дебют имел успех, у режиссера «возникает странная смесь страха, он думает, как бы не облажаться, как сделать лучше, и одновременно появляется ощущение, что он уже все может. И тогда возникают странные решения. Дебютанты, конечно, встречаются разные. Но если мне он стал интересен, иногда после короткого метра, иногда после некоторого общения, и если есть сценарий, который с этим, мною почувствованным потенциалом совпадает, то на этом выбор и заканчивается. Я просто устроен – если я режиссера нашел, выбрал, значит, я хочу, чтобы он себя воплотил, выявил то, что я в нем увидел. В дебюте я тем более не буду на режиссера давить, потому что мне нужен именно его взгляд и опыт. Это на втором фильме я могу достаточно жестко разговаривать, потому что после первого полного метра я уже понимаю, что человек может, а где не тянет. Конечно, режиссер может меня и переубедить, но это уже разговор другой. А с дебютантом все иначе: я хочу, чтобы он сам про себя что-то понял, чтобы пробовал. Я дебютантов люблю, но мне их не жалко. Это их история, их шанс, мяч на их стороне. Воспитать режиссера невозможно, режиссеры матереют, но не растут, это сценарист может вырасти, а режиссером надо родиться. Бывает, что пробы хорошие, но на площадке режиссер теряется, не хватает мускулатуры. Это большие риски».

Продолжения работы даже с успешным дебютантом может и не воспоследовать. У Сельянова очень твердые правила: «Я счастлив работать с режиссером, который мне нравится, но если ко мне придет режиссер, который у меня один хороший фильм снял, и принесет мне недостаточно интересный сценарий, я не буду его снимать из соображений что он „свой“, и не буду дипломатическими способами удерживать на студии. Главное, чтобы проект нравился, а так – все свободные люди, я не буду держать режиссера около себя „на всякий случай“».

Впрочем, с Бакурадзе через год после «Шультеса» он запустит фильм «Охотник» с участием денег Госкино, а через несколько лет они вместе будут продюсировать большой фильм «Салют-7». Что касается Волошина, то в 2012 году они с Сельяновым начнут работу над волошинским сценарием «Португалия», но он так и останется проектом. Дебютом, забегая вперед, был и фильм «Бабло», снятый Константином Бусловым, братом Петра Буслова, по собственному сценарию.

Тонкая шоколадная линия

В июне 2008 года на «Кинотавре» еще гуляют с размахом. Среди наиболее ярких светских событий гламурные издания отмечали вечеринку журнала «Hello!» в гранд-отеле «Родина», где Рената Литвинова продемонстрировала публике свою дочь Ульяну; презентацию фильма «Обитаемый остров», для которой собирали специальный павильон, а гостям выдавали черные плащи-дождевики, и праздник «СТВ»: «14 июня на „Кинотавре“ состоялась вечеринка, посвященная 16-летию компании „СТВ“ и лично Сергею Сельянову. В местном „Тинькоff“ актеры и продюсеры (включая Игоря Толстунова и самого Сельянова) пели советские и российские хиты из фильмов студии „СТВ“ с несколько измененными словами – чтобы в них было больше любви к кино и лично к Сергею Михайловичу. На аперитив подали коктейли, включая смесь темного пива с шампанским, на десерт – громадный торт с шоколадной 35-мм пленкой», – так описывал происходящее сайт «Film.ru».

Новый двухэтажный бар «Тинькоff», построенный на набережной Сочи, роскошный отель «Родина», гламурные новые звезды, красавицы-актрисы в вечерних платьях, – тем летом 2008 года многим казалось, что страна летит ракетой в благополучие, европейское изящество соединяется с русской широтой, деньги текут рекой, кинопроизводство развивается, количество кинотеатров для российского кино, вместе с украинскими и казахскими, будет только расти, и вот-вот достигнет нужного для окупаемости уровня.

Однако красиво отпраздновав некруглую дату, компания «СТВ» вступила в трудный период, вместе со всей страной, которая именно осенью 2008 года и в начале зимы 2009 года догнала общемировой кризис.

Но еще до кризиса, в сентябре 2008 года, на экраны вышел фильм Филиппа Янковского «Каменная башка», по сценарию Алексея Мизгирева, к тому времени уже снявшему в «СТВ» свой удачный режиссерский дебют, фильм «Кремень» (2007). В главной роли – и это было главным аттракционом новой картины – снялся чемпион мира по боксу Николай Валуев, человек-гора.

«Впервые о работе над картиной мы с продюсером Сергеем Михайловичем Сельяновым заговорили в ноябре 2006 года. Тогда же я ознакомился с написанной Алексеем Мизгиревым сценарной основой – я бы даже сказал, с либретто будущего фильма, а также встретился с Николаем Валуевым, – рассказывает Филипп Янковский. – В ходе этой встречи мы с Сельяновым сделали Валуеву предложение сняться у нас в главной роли, а кроме того, я наблюдал за Колей и пытался понять, есть ли у него природная органика, которая позволяет непрофессионалам работать в кино». Идея пригласить Валуева принадлежала Сельянову, его роль в этом проекте вообще довольно велика, он увлек Янковского и чисто технической задачей – снять спортивный фильм, да еще с таким необычным героем, добившись от него тонкой психологической игры.

Идея Алексея Мизгирева, тогда еще начинающего кинематографиста, была одной из немногих вдохновивших перспективных инициатив, нехватку которых Сельянов ощущает все более остро. «В последнее время идеи все чаще возникают у продюсера. То есть российское кино становится все более и более продюсерским. Не могу сказать, что меня это радует, наоборот – некая пассивность со стороны режиссеров огорчает. Они сидят и ждут, что придет продюсер и скажет: вот тебе сценарий, иди и снимай. Это, к сожалению, объективный процесс. Нет идей, нет сценариев, режиссеров не хватает катастрофически», – сетовал он в апреле 2008 года интервью Екатерине Барабаш.

К сожалению, несмотря на победу в Выборге на фестивале «Окно в Европу», где фильм получил также и приз критики, настоящего успеха у «Каменной башки» в прокате не случилось. Фильм собрал менее миллиона долларов, что для такой очевидно рассчитанной на зрителя картины сумма небольшая.

К концу 2008 года на выходе было еще несколько давних проектов, работа над которыми началась до кризиса, но Сельянов сетовал: «Сейчас в осенний период мы, компания „СТВ“, впервые за долгое время ничего не снимаем. У нас есть два сценария, но не можем найти режиссеров уже в течение двух лет».

Нужна системная господдержка

Сельянов в это время впервые начинает довольно резко высказываться об особенностях национального проката и о той конкуренции, которую кино составляет сериальное производство. В том же интервью Барабаш он довольно подробно останавливается на связанных с этой неожиданной конкуренцией проблемах. В первую очередь речь идет о несоразмерном росте стоимости фильма, во вторую – о снижении профессионального уровня: «Актер вдруг заявляет: я уже хочу не столько-то денег, а в два раза больше. Почему? Он стал в два раза лучше играть? Нет, он просто за это время снялся в сериале. Не блеснул там, нет – просто снялся. Тут телевидение, конечно, сыграло свою разрушительную роль. У нас нет разделения на сериальных и киноактеров. А это ведь разные профессии. Актер телевизионного кино должен играть по-другому, дышать по-другому. У нас этого нет просто потому, что не хватает ни актеров, ни режиссеров. Рынок вырос с нуля, на пустом месте за несколько лет. Огромный объем телевизионного кино, около трех тысяч часов. Кто-то должен это произвести. Поэтому сейчас дорожка к профессии режиссера, актера, сценариста упростилась до неприличия. Я люблю рынок, я люблю свободную конкуренцию, но я бы запретил в первые три года после института молодым людям даже прикасаться к телевизионному кино. Если не получилось с игровым кино – тогда и иди в сериалы, на радио, в каменщики, куда угодно. В Советском Союзе, если ты после окончания ВГИКа или Высших режиссерских курсов через три года снял первую картину – ты везунчик. Через пять лет – вроде как нормально. Вроде бы планка телевизионного кино ниже, но хороший телевизионный фильм снять тоже очень трудно. Тем не менее профессионально, технологически там попроще. После первого своего сериала молодой режиссер уже никогда не сможет делать кино для кинотеатров – у него уже другая профессия». (Нынче Сельянова и самого удивляет резкость собственной позиции, хотя, помягчев к сериалам и даже начав их делать, он все равно не полюбил телеформат по-настоящему.)

Ну и третья проблема, волнующая продюсера в это время – публика: «Конечно, во всем мире 90 % картин – это развлекательные, и слава богу. Везде серьезное и тем более авторское кино занимает ниши более скромные. Но на Западе эти ниши есть. Есть, где такие фильмы показывать. Есть мнение в обществе, что их просто неприлично не смотреть, не быть в курсе. Во всяком случае, картина такого значительного режиссера, как Балабанов, во Франции собрала бы денег. У нас практически это отсутствует. И это печально. Потому что без серьезных фильмов развлекательное зрительское кино еще ниже опустится.

Кинематографическая держава, а Россия себя таковой считает, должна обладать всем спектром форматов, работать на всей кинематографической поляне.

Какое-то время назад у меня была надежда, даже уверенность, что с ростом количества зрителей в стране будет расти более или менее пропорционально и количество зрителей арт-кино. Этого не произошло. Количество таких зрителей – ровно на уровне 2000 года. Если не меньше. Ничего, кроме денег, людей не интересует. А деньги и развлечения – это какие-то очень близкие вещи: заработал – развлекся. С моей точки зрения как гражданина, это не очень хорошо. А как для производителя арт-кино это создает для меня большие проблемы», – рассказывает он Ларисе Юсиповой осенью 2008 года в интервью для журнала «Огонек», которое называлось «Кино накануне дефолта» (имелся в виду дефолт киноиндустрии, но экономический кризис добавлял смысловых оттенков).

Это интервью вообще чрезвычайно интересно, потому что в нем высказана позиция Сельянова по поводу кинобизнеса и господдержки в самый первый, переломный момент, когда его мировоззрение, очевидно, меняется. Кажется, именно там Сельянов впервые формулирует свой тезис о неизбежности господдержки: важно отметить, что тогда концепция Фонда кино еще не была создана, а увеличение господдержки Сельянову казалось временной мерой, способной дать возможность продолжить кинопроизводство в трудных условиях нестабильной экономики.

«Почему вообще в последние годы господдержка приобретает все большее значение? Года три назад было желательно ее получить, но – не получил, и ладно! Можно справиться. Сейчас фактически справиться невозможно. В первую очередь это неадекватный рост стоимости производства и выпуска или, попросту выражаясь, рекламы. Рост рынка, который тоже имеет место, отстает. И с каждым годом этот разрыв все отчетливее. Три года назад пять миллионов долларов на фильм – это был бюджетище! А сейчас – нормальный бюджет, чуть повыше среднего, если речь идет о зрительском кино… Кино, тем не менее, выглядит со стороны очень привлекательно как бизнес. Вот эта бессмертная фраза, я ее часто цитирую: „‚Ночной дозор’ стоил два миллиона, а собрал 16“ – она сворачивает мозги даже нефтяным людям. И только несколько человек понимают: половина сборов остается у кинотеатров, свою долю забирают прокатчики, потом затраты на выпуск и т. д. Но большинство в этом не разбирается».

Интервью в «Огоньке» было связано со слухами о подготовке реформы, «которая пока вроде окончательно не принята, но уже очень активно обсуждается в кулуарах, при которой семь компаний получают преимущество в распределении государственных средств».

Сельянов там уточняет: «Суть в том, что крупным по российским меркам компаниям предлагаются преференции, связанные, впрочем, с ответственностью. Критерии выбора понятны: это компании, которые на протяжении продолжительного времени выпускают достаточно качественные фильмы и системно присутствуют на рынке, – т. е. не один прекрасный фильм в пять лет, а регулярное производство. В результате этой реформы они получают возможность планирования собственной жизни.

Большая компания работает над десятью проектами одновременно, тратит на это ресурсы, силы, время – разработка одного проекта занимает год-полтора. А потом по какой-то дури этой системы не получает поддержку, и проект умирает – это ненормально. Без господдержки сейчас практически ничего снимать нельзя – из-за безудержного роста себестоимости. Идеология под этим нововведением такая: удержание и по мере возможности развитие рынка. Потому что рынок валится. Российский кинорынок накануне дефолта».

Причины этого отдельного киношного дефолта, считал тогда Сельянов, лежат в области структуры самого кинорынка. Сельянов сердится на то, что государственная поддержка распределяется бессистемно, и без анализа тех проектов, на которые уходят ресурсы: «Но давать деньги уж на полную фигню, как это происходит сейчас! Лучше уж их дать человеку, у которого после трех неудач случается все-таки удача, чем заведомо безадресно отправлять деньги в помойку». Сельянов мечтает не о переходе к жизни за государственный счет, а о том, чтобы правила игры были, с одной стороны, стабильные, а с другой – долгие. Государственные деньги никогда не составляют 100 % средств, вложенных в фильм, Сельянов очень настойчиво повторяет, что нужна поддержка кинобизнеса, а не его перевод на бюджетное финансирование, и в этой концепции деньги должна получать компания, а не фильм. И компания сама уже будет планировать свой бюджет, с учетом госдотаций, помогающих компенсировать высокие риски: нужно, чтобы «компания могла рассчитывать на помощь государства, добирая на каждый полученный казенный рубль, полтора или два частных, т. е. своих собственных».

В интервью Екатерине Барабаш Сельянов обращает внимание на практику европейского кинобизнеса: «Продюсер собирает деньги несколько лет – с фондов, с государства. Насобирают нерискованный бюджет, так называемые soft money. Это деньги, которые в случае неуспеха не надо возвращать. Не получилось – ну что поделать. И вот, когда они уже полностью застрахованы, начинают снимать кино. То есть то, что у нас расценивается как досадное исключение, в Европе давно уже норма, правило».

Существующая тогда российская система поддержки трактуется им как неэффективная: «У нас в основном берут деньги у Федерального агентства, которое дает миллион долларов на фильм, и снимают фильм за 700 тыс., например. Остальное кладется в карман. Но за 700 тыс. снять нормальное кино сейчас невозможно. Поэтому снимают ненормальное, потом не выпускают его в прокат, не дают ему жизни, а продюсер покупает себе домик в деревне». Сельянов явно повторяет тезисы, используемые для идео-логического сопровождения своего замысла: ведь если деньги получит солидная студия, имеющая репутацию, ответственность, рискующая своими деньгами, можно быть уверенным – продюсер сумеет распорядиться казенным бюджетом с наибольшим эффектом. Конечно, не всякий фильм будет удачным, Сельянов повторяет: «КПД кино очень низкий, и это нормальная ситуация. Кажется, Доджсон сформулировал закон: 90 % всего, что делается, – полное дерьмо. К кино это тоже относится», но в случае с большими студиями шанс получить качественное кино все же значительно выше.

Будущая реформа, говорит Сельянов в 2008-м, «может как-то продержать рынок в ближайшее время. Она рассчитана на три года, за это время, возможно, что-то изменится. Может быть, увеличится количество залов и как-то эту проблему снимет. Может быть, через три года более или менее устаканятся отношения между работодателем, то есть продюсером, и нанимаемыми. Правила игры установятся».

«Председатель – не начальник»

Параллельно с лоббированием новой модели финансирования Сельянов включается в работу по объединению цеха продюсеров. Существующая Гильдия кинопродюсеров не устраивает его тем, что в нее входят не только реальные продюсеры, но и исполнительные продюсеры, а также директора картин, а это совсем другая профессия. Но в 2009 году возникает новое объединение «Ассоциация кино и телепродюсеров»[19].

Ее возникновение вызвано, в первую очередь, обвалом телевизионного рынка, такого еще недавно мощного, уверенного в себе. Сельянов сегодня вспоминает: «Кризис 2008–2009 года до России докатился только в 2009 году, и очень сильно ударил в первую очередь по телевизионным продюсерам. Телеканалы ужали бюджеты, стали требовать при сделках продажу всех прав. Одна серия тогда стоила около 400 тыс. долларов, а гонорары артистам доходили до пяти тысяч долларов (тогда еще в долларах считали все), а доходы каналы получали в рублях, и таким образом, при девальвации смета сократилась в два раза, с этим надо было что-то делать. Стрессовая была ситуация сама по себе, но каналы, как и положено в бизнесе, еще и воспользовались ею, чтобы нас продавить поглубже, забрать у нас побольше – кризис же. Поэтому коллеги, прежде всего телевизионные, сразу организовались. Вернее, обзванивая друг друга, решили что-то создать, чтобы не пропасть поодиночке, назначили встречу, я сказал, что тоже приду. Я сразу воспринимал эту историю объединения как более широкую, тем более что многие компании производят и фильмы, и сериалы. Предложение было сразу про объединение не физических лиц, а юридических, причем именно крупных компаний. Если проводить параллели с США, то там есть Гильдия продюсеров США[20], где две тысячи членов и Американская ассоциация кинокомпаний – объединяющая крупные студии, такие как „Warner“, „Fox“, „Universal“, где определяют многие общие вопросы. Естественно, нам сравнивать себя с ними неправильно, но мы воспользовались организационной идеей, собрав юридические компании, представленные первыми лицами. Их должно быть немного, это те, кто обеспечивает существенную часть продукции, с высокой долей на рынке, имеет примерно одни интересы, примерно одинаковый формат. В Ассоциацию продюсеров вошли 24 компании, уже не первый год работающие на рынке: „Централ Партнершип“, „RWS“, „Леан-М“, „Дирекция кино“, „Арт Пикчерс“, „Star Media“, „СТВ“, „Профит“ и т. д.

Задачи сразу были поставлены две: лоббирование интересов отрасли во властных структурах и установление неких общих правил игры, устойчивых и максимально цивилизованных. В правилах главное – стабильность. Мы хотели добиться, чтобы актера представляли агенты или агентства, которые отвечают за своих клиентов, чтобы были унифицированные сценарные договоры, чтобы не было демпинга, не появлялось прецедентов, с помощью которых потом бы продавливали увеличение гонораров. Было важно так устроить взаимодействие с властями, чтобы нас воспринимали как единственную организацию, представляющую индустрию. То есть по делу разговаривать надо с нами, потому что продюсеры, какими бы они ни были по личному характеру, по роду профессии обязаны быть ответственными, они платят деньги, они нанимают и они отвечают.

Инициатором этой организации я не был, импульс шел от телевизионных коллег, но мы встретились, поговорили, согласились в общих чертах. Зарегистрировались, утвердили Устав. Председателем выбрали меня, хотя я очень не хотел быть им надолго. И настаивал на постоянной ротации, считая правильным, чтобы председатель и состав правления постоянно менялись. Я искренне считал и считаю, что председатель – не начальник, надо чтобы все были вовлечены, нас же не будет больше 25 человек. Меня сменил Акопов на какое-то время, но потом стало ясно, что ротация не работает, и я сейчас опять хочу, чтобы меня сменил кто-нибудь, эта работа очень много времени занимает».

Так что можно подумать, что к моменту созревания реформы бюджетного финансирования уже был создан инструмент лоббирования и Сельянов имел твердые позиции – он представлял интересы всей отрасли в целом. Однако на вопрос, являлась ли инициативная группа Ассоциации основой той самой семерки-восьмерки компаний-лидеров, под которую в результате был создан Фонд кино, Сельянов отвечает отрицательно: «Это параллельные были процессы, они не были связаны».

Глава семнадцатая. 2009–2016: Фонд кино. Как это было

«И тогда я пошел к Суркову»

Здесь полностью приведена моя беседа с Сельяновым, записанная летом 2016 года. В ней идет речь о том, как проходили его переговоры о создании Фонда кино, и о том, как на тот момент складывались отношения с властью. Мне кажется, самое интересное, это личная интерпретация известных фактов, поэтому я попросила его по возможности подробно вспомнить все обстоятельства, а здесь сохраняю все без изменения, хотя сегодняшние обстоятельства уже иные, о чем тоже впоследствии будет сказано.

«Хочу подчеркнуть, что без господдержки российский кинематограф не возник бы и до сих пор. Конечно, сейчас появились дешевые техники, снимают и, как говорится, на фотоаппарат, но так можно создать дешевые фильмы, которые никто не пойдет смотреть в кинотеатрах. Поэтому гос-поддержка не просто нужна, она необходима. И мы всегда старались ее получить; каждый год подавали заявки в Госкино, деньги то давали, то нет.

Непредсказуемость получения господдержки угнетала. Мы считали, что все наши проекты, которые мы подавали в Госкино, потом в Минкульт, – хорошие, но почему-то одни проходят, а другие нет. А ведь на разработку проекта тратишь значительные время, силы, деньги, а тебе отказывают. По каким причинам? Неизвестно. То ли на тебя денег не хватило, то ли из соображений, что мы вам в прошлом году давали, то еще что-то. Действует принцип: „больше двух кило в одни руки не давать“. Даже если у тебя есть пять конкурентоспособных, качественных, хороших проекта, больше чем на один давать не положено, – что тоже глупо, с точки зрения интересов отрасли, потому что могло получиться пять хороших фильмов, а будет один. Понятно, что все решения всегда принимает руководство, тогдашние экспертные советы – это ширма, всегда была возможность влиять на экспертов или просто не обращать внимания на их рекомендации.

Выдача государственной поддержки, таким образом, превращалась в своего рода социальную помощь. Кто-то объявил себя продюсером, значит, он и есть продюсер, и поэтому ему иногда надо какие-то деньги давать. Глупая справедливость в этом есть, но для дела – не полезно.

Такая система меня не устраивала как участника индустрии. В какой-то момент я стал понимать, что деньги государства можно использовать куда эффективней, если их не размазывать ровным слоем, всем поровну, понемногу, как это происходило с начала 2000-х. Я уж не говорю про то, что часть этих денег шла в откат, т. е. изымалась из кинопроизводства, а оставшейся части было недостаточно для того, чтобы сделать нормальный зрительский фильм. А индустрия без зрительского кино не живет. Без авторского может – какое-то время, а без зрительского – нет.

Моя единственная корысть – это развитие киноиндустрии, будет кино нормально развиваться, и мне будет хорошо, не будет – и мне плохо. Так я вижу свои интересы. Когда стало ясно, что государство уже более или менее отстроилось по-своему, и в сторону кино стали смотреть серьезно, хотя понятно, что кино менее эффективный инструмент с точки зрения влияния, чем сфера медиа, я собрал эти свои взгляды в кучку и пошел к Суркову.

То есть сначала я их изложил Голутве, который тогда был замминистра культуры по кино. Вот, говорю, вы проводите конкурс проектов, а почему бы их не провести среди программ, нигде же не написано, что нужно поддерживать именно отдельный кинопроект. Почему бы не выдавать деньги сразу на программу, рассчитанную на три года? Голутва не был против, он даже где-то озвучил эту мысль, но действий не последовало.

Тогда я обратился к Суркову. Мы встречались несколько раз, сначала я ему объяснял, как у нас устроено производство. Предлагал сделать господдержку инструментом развития, а не убогой социалкой, рассказывал, почему важна предсказуемость для тех компаний, что работают системно, почему нужно знать, на что я могу рассчитывать или ни на что не могу рассчитывать. Говорил, что без больших фильмов конкурировать с западным кинематографом и вообще считаться развитой киноиндустрией – смешно. Россия реально – крупная кинематографическая держава, у нас могучие традиции, но без зрительских фильмов на этот статус претендовать глупо. Если у государства вообще есть интерес к кино – нужно делать опору на компании, которые себя зарекомендовали, что-то уже могут. И давать деньги им, и не на год, а на более длинный срок, а они уже сами разберутся, как и в каких размерах финансировать свои проекты. Сурков попросил написать критерии для этих компаний, я написал: срок пребывания на рынке, сборы, количество фильмов. Конечно, он задавал вопрос: „А вы нам что?“ Я ему: „А что вам, в смысле государству, надо?“ Он отвечает: „Нужны фильмы для всей страны, такие как ‚Брат’, например“. Еще называл „Доживем до понедельника“. Я сказал, что такого рода фильмы, как „Доживем до понедельника“ забрало телевидение, этот формат перестал пользоваться спросом в кинотеатрах, к сожалению. Но, в общем, насчет идеологической отдачи этим разговором и ограничились.

Параллельно мы с коллегами собирались регулярно: Рубен Дишдишян, Валерий Тодоровский, Игорь Толстунов, Сергей Мелькумов, – и обсуждали. Однажды Сурков сказал: „Покажи мне ваших продюсеров“. Мы сходили, познакомились, поговорили. В общей сложности у меня встреч пять-шесть было. Сурков иногда возражал, я объяснял, говорил, что правильно под эту реформу денег добавить, чтобы те продюсеры, кто не попадет в число студий-лидеров, не чувствовали себя обиженными, чтобы им оставалось столько же средств, сколько и прежде. Никто внимания, правда, на это не обратил, решили: то, что деньги добавили, это само собой, а вот лидеры их себе и забрали.

В какой-то момент Сурков поговорил с Путиным, потом Путин это обсуждал с Никитой Михалковым, к тому времени тема уже была внесена в повестку, она существовала, и все об этом говорили. Михалков увидел ценность этой идеи и Путина окончательно убедил, в интервью он как-то сказал: „Сельянов начал, я закончил“.

С 1990-х годов существовал уже некий Фонд социально-экономической поддержки кинематографа, Федор Попов им руководил, что-то там пытались делать, и я пытался, какие-то отчисления от проката, но в целом организация была несерьезная. И в 2010 году, когда было принято решение правительства, Фонд, чтобы не создавать новых структур, переформатировали, поручил все это Путин Александру Жукову, который стал председателем попечительского совета, а Жуков уже позвал Сергея Толстикова[21], назначенного директором.

Я говорил тогда Суркову, что результаты появятся не ранее чем через три года, это связано в первую очередь со сроками производства, ну и нужно будет переструктурировать компании, ведь меняется вся система. И желательно правила не менять. Хотя бы эти три года.

Что еще важно в этой реформе – что компетенция должна оставаться у продюсеров, это они принимают решения, как деньгами распоряжаться, лучше их никто все равно не знает. Какие ни есть, пусть не идеальные, у всех свои недостатки, но продюсеры в этом понимают лучше других. Но не удалось завязать все на конкретных продюсерах, хотя я говорил, что главная действующая сила – это не компании, а физические лица. Бывает, что сейчас у этого продюсера одна компания, потом может быть другая, третья, но главным все равно остаются конкретные люди. Это соображение не прошло, в критерии, по которым определялись рейтинги компаний-лидеров, вошли: количество фильмов, зрителей, их посмотревших, количество лет на рынке, совокупный бокс-офис, призы, хотя для зрительского кино это не так важно. А вот то, что все это – заслуга продюсера, не удалось ввести. Победило советское мышление, согласно которому главное – организация, юридическое лицо, а человек – что такое человек? Незаменимых нет. Известно, что инвесторов, которые вкладывают деньги в медиа, ужасно удивляет, что нельзя взять и поставить управлять телеканалом какого-нибудь успешного менеджера, например с ткацкой фабрики, такого крутого, который эту фабрику поднял на международный уровень. Перекинуть его на цементный завод вроде бы можно, он справится, а на телевидение – нельзя, не получается. Я не раз сталкивался тем, как это раздражает, что, в общем-то, человека в этой сфере нелегко заменить. Ну и в истории с Фондом кино эта логика сработала, к сожалению. Из-за чего было несколько неприятных историй, в том числе с Валерой Тодоровским. В компании „Рекун-фильм“, которую они создали с Ильей Неретиным, Валера, бесспорно, был главным человеком, по факту, как бы он при этом ни назывался. И вот когда замаячили эти деньги от Фонда, внезапно оказалось, что Валеры уже нет в этой компании, что главный там Неретин, хотя он всегда был чистым исполнителем, техническим. Но он два года получал эти деньги как глава компании, потом мы все-таки настояли на том, чтобы его из числа лидеров выкинули. Потом и Рубен Дишдишян ушел из „Централ Партнершип“, а ведь все, что было сделано для того, чтобы „Централ Партнершип“ попало в число лидеров, сделано Рубеном.

Такой вот оказался изъян, но этот вред не стоит преувеличивать, потому что в целом – это правильный рычаг. Когда меня спрашивают, что было главным событием в кино за 15 лет, я всегда отвечаю – создание Фонда кино. Все наши нынешние „Экипажи“, „Легенды № 17“, „Елки“, „Снежные королевы“, дальше „Сталинград“, „Притяжение“, и т. д., и т. д., – все это стало возможным в связи с созданием Фонда кино, с тем, что реальные деньги были выделены, и компании получили возможность в длинную работать с этими деньгами. И для тех, кто оставался вне лидеров, создание Фонда сыграло свою роль, потому что увеличилось количество денег, выделяемых на один проект. Раньше господдержка ограничивалась 30 млн рублей на фильм, а теперь стало возможным сумму увеличить, ограничивался только общий объем выделенных отрасли средств. Целого ряда хороших проектов, не лидерских, тоже бы не случилось, если бы по-прежнему всем давали поровну и понемножку.

Через три года, 29 января 2013 года, произошла смена кадров. Место Толстикова занял Антон Малышев[22]. Какое-то время Сурков не участвовал в нашем деле, была пауза, потом он стал вице-премьером у Дмитрия Медведева, кино взял себе, в свою зону ответственности, и тут конфликт случился: у Толстикова с Сурковым отношения не сложились, да и Жуков тогда начал терять свои позиции. У самого Суркова с переходом в вице-премьеры стало гораздо меньше времени на кино, это ощущалось, его внимание прежде было явным, но тут стало очевидно, что ему уже не до кино.

Антон тоже оказался сильным управленцем, Фонд и институт лидеров продолжал активно двигаться. К этому времени Министерство культуры возглавил Владимир Мединский. С Мединским никакого диалога не получалось, я с ним пытался дважды поговорить, но он не шел на контакт. Сурков пошел заниматься ближним зарубежьем, и сейчас у него другие дела. Если на Суркова смотреть с нашей кочки, то он в целом правильно раскладывал ситуацию, и у него было более чем достаточно и мозгов, и влияния, чтобы какие-то верные вещи случились. Но он нас покинул.

Фондом кино не исчерпывается наша лоббистская деятельность. Есть еще важная институция – Совет по кино[23]. Завел его Путин в 2008 году, еще в бытность премьером, и раза три нас собирал, человек 13: министр финансов, продюсеры, Говорухин, Шахназаров, Никита Михалков, Малышев-старший, разные очень люди, но все же там можно было добиваться чего-то. После того как проходит Совет, на котором Путин или сразу комментирует чьи-то выступления, или, чаще, себе что-то по ходу записывает, а в финале проходится по всем вопросам, его высказывания можно было оформить как поручения премьера. Велась стенограмма, и мы в этом процессе участвовали, предлагали: „Давайте вместе обсудим формулировки, наличие того или другого пункта“. Однажды сидим мы с Зеньковичем, с Толстым, и я говорю про какой-то важный пункт, не помню уже какой: „А вот это-то где?“ А они мне: „Нет, Путин про это ничего не сказал“. – „Да, – говорю, – не сказал, но он кивнул. У вас видеосъемка ведется же. Посмотрите“. Они оторопели: „Нет, у нас так не положено“. Так кивнул же начальник, чего же вы дурака валяете. Но не прошло. Но вот так все и происходит, все скрупулезно анализируется, чтобы выражено было максимально адекватно тому, что в свободной манере произнес Путин. Он же это не сам формулирует.

Эти совещания возникли еще до создания Фонда кино. Первое вроде было осенью 2008 года, на питерской студии „RWS“ Евтушенкова, в связи, что ли, с его юбилеем[24]. На этих Cоветах мы и законодательные вопросы обсуждали, и образование, и пиратство, и Госфильмофонд, частные вопросы бывают, то студия Горького и ее объединение, то присоединение ко ВГИКу техникумов. „Сколько надо на это денег?“, – спрашивает Путин. „Боюсь продешевить“, – с юмором отвечает Малышев. Или вдруг поступает предложение: давайте сделаем в кино госпредприятия, или все средства крупным киностудиям отдадим, а уж к ним пусть приходят продюсеры. Много вопросов, не все находили отражения в поручениях, но даже прямые указания Путина, где все сформулировано однозначно, обычно не исполнялись.

Вот, например, перед совещанием в мае 2013 года мы все ждем Путина, и я подхожу к Ольге Голодец, дескать, я такой-то, здравствуйте, хотим поднять вопрос о льготах, о снижении ставки страховых взносов для анимации. А в анимационной студии 80 % затрат – это как раз заработная плата, поэтому очень большие отчисления получаются. Отрасль маленькая, ущерба для федерального бюджета не будет никакого, Минэкономики нас яростно поддерживает в этом вопросе.

А Голодец говорит: „Нет, не надо вопрос этот поднимать, давайте лучше мы вам так денег добавим“. „Спасибо, – отвечаю, – но нужны системные меры поддержки, анимация развивается, и вопрос не в том, чтобы разово добавить денег, а в том, чтобы сформировать правила“. В общем, мило поговорили полчаса, она решительно возражала. А я все-таки выступил, и Путин однозначно сказал, что надо поддержать, и поручение появилось. Но оно не было исполнено.

Голодец все это разозлило. Она наслала людей на студию „Мельница“, т. е. на меня. То есть как… Сначала к нам пришла трудовая инспекция района, ну поговорили, надо было некоторые бумажки заполнить, то да се, и вот они объявляют, что закрывают нас на шесть месяцев. А это высшая мера у них, как расстрел, хотя вроде бы есть еще закрытие предприятия. А у нас стоит новенькая, только что построенная студия, сидят люди, работают… Значит, они на нас в суд, мы на них в суд. Даже судья хохотала, они требовали нас закрыть на том основании, что художники у нас работают без халатов. Но как возможно на шесть месяцев закрыть анимационную студию, где 350 человек, которые тут же разбегутся по другим местам, а я уж не говорю, что в производстве фильмы, релизы назначены. Это был бы конец.

Потом приходила городская инспекция, потом налоговая районная, потом налоговая городская, всех художников персонально вызывали, спрашивали про зарплату. Потом – оперативно-розыскная часть, явно идет поиск криминала, потом подключился начальник Управления экономической безопасности, полковник Бриллиантов. А мы пошли к прокурору, я искал кого-то, кто может нам объяснить, что происходит, мы уже и детективов нанимали, не понимали, что за наезд, откуда. Прокурор говорит: „Бриллиантов – это серьезно“.

Отследить в деталях не удалось, но мы отбились, нам не впервой, у нас все прозрачно, бухгалтерия белая, и не так просто взять компанию, у которой все в порядке. То есть, если очень захотеть, кого угодно можно взять, если надо. Но одно дело захватить бизнес, чтобы им пользоваться, а в том, чтобы завладеть анимационной студией, толку никакого, ее же посторонним нельзя использовать. Да и не было у них задачи отнять, была другая мотивация – наказать, напугать. Какие-то адвокаты возникали, которые намекали, что надо, мол, денег дать.

На следующем заседании, когда мы снова вопрос об этих льготах подняли, но не я уже, хотя я собирался, а Илья Попов, Голодец сказала: „Я их проверила“. Я ее не демонизирую, скорей всего, она сказала что-то типа: „Проверьте-ка этих“, а поскольку она была возмущена, что я ее ослушался, то высказалась с особой эмоцией. Ну а на местах и рады стараться. Стали проверять с рвением, мол, проверили – больше их нет. В нашем случае, думаю, стояла задача нас приструнить. Мне кто-то потом передал, что встречались с Голодец, и когда прозвучала моя фамилия, она сказала: „Сельянов – мужик“. Так что и я к ней подобрел, хотя я довольно безразличен к лести, но это и не лесть, я считаю.

Были у нас еще два совещания с Путиным уже в качестве президента, он до Украины еще интересовался кино, хотя Совет по кино уже возглавлял Медведев. После этих советов я подходил к Мединскому – больше нигде я его увидеть не мог, как ни смешно, но он явно не хотел общаться. Иногда просто поговорить важно, но и этого не удалось.

При этом Мединский стал вводить новые положения в договор, но самое плохое, что он сделал, это ввел применительно к Фонду кино 40-процентную возвратность. При этом он же докладывает Медведеву: „Смотрите, как все хорошо, вот они у меня где, сейчас финансирование будет уменьшаться“. А на самом деле это просто означает, что господдержка сокращается на 40 %. Я сам никогда не брал возвратные средства, во-первых, я против них принципиально, а во-вторых, у больших компаний оборотные средства все же есть, как-то вывернуться всегда можно, хотя и не просто. А вот компании поменьше, те, что не лидеры, они ссуды не могут вернуть в большинстве случаев.

Рынок для кино в России по-прежнему небольшой, кино системно убыточно, я говорил, что даже пять миллионов рублей не каждый продюсер сможет вернуть, хотя сумма по меркам кино ничтожная. Как это происходит, например: сняли фильм, неплохой даже, выпустили в прокат, 40 млн рублей вложили в выпуск, собрали 90 млн, т. е. приличный по тем временам бокс-офис, но половина выручки остается у кинотеатров, так что фильм лишь закрыл затраты на выпуск, а в производственный бюджет не вернул ни копейки, и откуда взять деньги для возвращения в госбюджет? Могут быть одна-две удачи, тогда компании расплатятся с Фондом, но и то не в эти сроки, не спустя три месяца после проката, в это время кинотеатры еще только начинают деньги отдавать, а оборотных средств на это нет ни у кого. Но все это как об стенку горох.

Это разрушительная, гибельная, популистская вещь. А для нас, для индустрии, чем является снижение господдержки на 40 %? Это не просто из оборота кинопроизводства выводит 1 млрд 200 тыс. рублей, ведь к этим суммам приделалось бы в три раза больше частных денег, а теперь уже не приделается. У чиновников в голове, как и у многих обычных людей, засело, что фильм снимается целиком на государственные деньги, из них продюсер половину берет себе в карман, а на остальное снимает. На самом деле зрительское кино снимается не на государственные деньги, а с помощью государственных денег. Но если не будет госденег, не придут и частные.

Объем рынка слишком мал. Да, для кино существенна потеря Украины, это примерно 7-10 %, что немало. Хотя для нас, кинематографистов, это и не смертельно, а вот для телепроизводителей – гибельно. Сейчас объем рынка позволяет хоть иногда выходить в прибыль, но таких фильмов немного и это единичные случаи. Хотя раньше и того не было.

Обстоятельства сахарными никогда не бывают, сравнивать нынешнюю ситуацию с 2000 годом нельзя, сейчас есть трудности, но, конечно, несравнимые. Они просто досадные. Но вот что обидно. Когда Иван Демидов был главным в Минкульте по кино (а мы с ним общались еще, когда он работал в Администрации президента под Сурковым), я пришел к нему и предложил: „Давай мы напишем дорожную карту того, что надо сделать“. Написали, собрались, и он тогда сказал, что 90 % всего этого можно сделать внутри Минкульта, не выходя за пределы их полномочий, и это никому особо не мешает. Ну да, может иногда скреститься с Минобразования, например, но вот половина вопросов – вообще никакой проблемы, можно за день решить. Но все это так и повисло, и очень досадно, что не сделано то, что в интересах дела можно было легко и давно решить – если изменить концепцию в головах чиновников.

Я на все это трачу времени просто немерено. Когда нам вручали премию за произведения для детей и юношества, там присутствовал Мединский, который, отдам ему должное, последнее время все же начал проявлять готовность к взаимодействию, и я ему всучил договор с Фондом, откуда надо было убрать несколько одиозных, человеконенавистнических просто пунктов. Ну он посмотрел, говорит: „Нет, это должен сделать Малышев“. – „Так значит, можно решить это с Фондом?“ – „Да“. Ну встретились с Фондом, обсудили, потом Леонид Верещагин опять ходил к Мединскому, потом опять встречались все вместе в Фонде, ну и убрали часть пунктов, и то не все.

Главное для меня сейчас, чтобы идея возвратности ушла навсегда, но ее отменили ради Года кино[25]. Может быть, это результат наших усилий, предпринятых на достаточно высоком уровне, мы же пытаемся на разных направлениях работать, от себя мы все, что могли, сделали, обеспечили влияние с разных сторон.

Если бы у нас с Путиным была коммуникация, мы бы немножко больше смогли, но сейчас его нет с нами, мы ему только сигналы посылаем. Сейчас снова занимаемся льготами для анимации, замглавы Минэкономразвития Стас Вознесенский нам помогает через Сколково, он оказался человеком, очень радеющим за кино. В Сколково эта льгота есть для всех, но она распространяется только на территорию Сколково, а мы же студию не перевезем туда из Питера. Надо нам два изменения в закон внести. Александр Волошин – привычка к масштабу у него есть, он быстро соображает – сразу выдал, что надо сделать анимационный офшор, создав для анимации особый режим. Дескать, это Путин услышит. Если сказать, давайте мы поможем анимации, то это пустая фраза, а если звучит – офшор, бурный рост, это может помочь.

И к Набиуллиной мы заходили, когда она была министром экономического развития, тогда обсуждали возможности дополнительного образования, чтобы не связываться с Минобразования, а решать наши кадровые проблемы без него. Нужно было включить нас в Федеральную целевую программу, и она сразу кому-то позвонила, и выяснила, что программа эта буквально завтра закрывается. И тогда она поручила кому-то из своих срочно позвонить в Минкульт, тогда там все забегали как ошпаренные, и нас включили в результате. Правда, деньги все равно ушли в Минкульт, а мы так ничего и не получили.

Признаюсь, что я эту Византию не понимаю. Я руководствуюсь здравым смыслом, у меня нет другого. Когда-то иллюзии были, что попробую и начну разбираться. Но отсечка произошла после одного случая. Денис Молчанов возглавлял Департамент культуры аппарата правительства, и однажды он мне говорит: „Пришли мне проект письма в Минкульт по какому-то вопросу“. Я прислал. Через какое-то время встречаемся, спрашиваю: „Ну что?“– „А где твой проект?“ – „Так я же посылал, неделю назад“. – „Нет, я не получал“. – „Ну ладно, говорю, я снова пошлю, вот он у меня есть“. – „Да нет, – отвечает, – это не проект, вот смотри у тебя написано: министерство предлагает…“– „Ну да. И что?“ – „Так это неправильно: предлагает, это вообще ни о чем. Правильно: ‚вносит предложение’. Тогда будет деловое письмо“. Вот тут я понял, что надо внутри этого мира год, а то и три пожить, чтобы хоть как-то понять эту логику. На меня любой профессионализм производит впечатление, даже в такой извращенной форме. Но тут я посмотрел и решил, нет, буду продолжать в старой идеалистической манере – долбить, делать, может и выйдет толк. Что будет, то будет.

Моя цель – это снятый фильм. Все остальное – законы, поддержка, маркетинг, индустрия, – только средства для того, чтоб появлялся фильм, без фильма ничего не имеет значения, ни звезды, ни рынок. Фильмы делают и звезд, и рынок, индустрия работает на новые фильмы. „Фильм“ – вот ключевое слово. Но они точно про это так не думают, для них фильм – побочный продукт».

Девять фильмов «СТВ»

«Я всегда думал кино как о более широком процессе: про эффективность финансовой поддержки государства, про „Ленфильм“ не как про место, где я снимаю офис, а как про индустриальную единицу, хотя личной заинтересованности моей в этом не было. Но мне, в силу моих представлений о развитии кино, важно, чтобы не только в Москве, но и в Петербурге была киностудия, центр, место силы», – так Сельянов начал отвечать на вопрос, с чего он так активно занялся организацией законов киноиндустрии в условиях, когда каждый боролся за себя.

Итак, реформу господдержки Сельянов продавил, и она активно заработала. Если в 2009 году финансирование не получил ни один фильм, то в 2010 году был сформирован список из восьми киностудий-лидеров, на которых государство выделило два миллиарда рублей. После чего кинокомпания «СТВ» объявила, что государственные деньги, полученные из Фонда поддержки кинематографа в 2010 году, пущены на девять фильмов, из которых семь получили средства на съемки и два – на прокат.

Сельянов очень настойчиво оговаривает, что он снимает кино не на государственные деньги, а при государственной поддержке. Они работают как некая страховка от убытков, неизбежных на этом этапе развития экономики. В авторских фильмах процент господдержки существенен, в зрительских больших фильмах ее процент меньше.

«Все авторские фильмы для продюсера почти всегда убыточны. Они не очень нужны в кинотеатрах, в интернете собирают максимум полтора-два миллиона рублей на сегодня, заграничные продажи не прогнозируемы, но даже если их много, это очень скромная цифра».

Деньги государства «СТВ» направила, во-первых, на поддержку «Кочегара» Балабанова, но это был крайне экономный проект, как мы уже знаем. На «Охотника» Бакура Бакурадзе, второй фильм бывшего дебютанта, получившего много лестных отзывов за «Шультеса». На «Байконур» немецкого режиссера Файта Хельмера, снятого в копродукции России, Германии и Казахстана (этот фильм в 2012 году бесславно покажут в гала-программе на Московском кинофестивале), на два нереализованных впоследствии проекта: комедию «Два богатыря» и триллер «Овертайм». На фильм «Бабло» дебютанта Константина Буслова, старшего брата Петра Буслова, автора «Бумера». На этот фильм Сельянов серьезно рассчитывал: «После того как вы посмотрите эту картину, залы на русском кино будут всегда полны, потому что фильм замечательный и очень смешной», – говорил он, представлял картину на премьере в «Пушкинском» осенью 2011 года. Производственный бюджет картины был два с половиной миллиона долларов, и примерно столько же фильм собрал в прокате, заняв четвертое место по итогам уик-энда, что авторы считали явно недостаточным (режиссер, как водится, обвинил в непрофессионализме маркетинговую службу прокатной компании «Наше кино»). Буслов получил приз за дебют на «Кинотавре», были весьма сочувственные рецензии, но культовым, подобно «Бумеру», фильм так и не стал, хотя он жив и сейчас, многие его помнят и любят, у него появляются новые зрители, благодаря которым он остается в ротации интернета.

И наконец, самый дорогой фильм пакета – «Дом» Олега Погодина, снятого совместно с компанией «Централ Партнершип», с главой которой Рубеном Дишдишяном Сельянова связывают очень хорошие отношения, можно сказать – дружба. Этот фильм вообще интересный случай; два опытных и весьма уважаемый продюсера сделали большую ставку и на сценарий (к тому времени опубликованный в «Искусство кино»), и на режиссера Погодина, им очень нравился этот проект: история большой кубанской семьи, разрушающейся на глазах, видимо, будила какие-то далеко идущие ассоциации. Что-то вроде русского «Крестного отца» виделось в этом кино. На главную роль пригласили выдающегося актера Петра Ступку, на роль его брата и антагониста – Сергея Гармаша. Проект начал Дишдишян, он очень верил в режиссера, считал, что фильм «точно станет общественным событием в стране», убедил Сельянова, и обе компании объединили собственные усилия и господдержку. Бюджет фильма составил 124 млн рублей, или по тем деньгам – около четырех миллионов долларов, 70 % этой суммы получили от Фонда, и по фильму было видно, что все деньги действительно ушли в производственный бюджет, но их не хватило, поэтому пришлось некоторыми сценами пожертвовать, на что сетовал Олег Погодин, снявший фильм быстро и страстно и ждавший триумфа. Но результат, увы, оказался далек от того, на что рассчитывали, так бывает, и это еще раз доказывает, насколько рискованной является область зрительского кино. Сборы фильма составили всего 142 тыс. долларов, и он оказался одним из самых очевидных провалов, не только по коммерческой, но и по художественной части. Критик Виктор Матизен, в целом весьма лестно отзывавшийся о режиссуре фильма, объяснил неудачу «коллизией интересов автора и продюсеров Рубена Дишдишяна и Сергея Сельянова. Поддержав замысел Погодина, они решили приноровить его к современной кинозрительской аудитории и стали гнуть в сторону криминального экшна, из-за чего ущерб понесли оба компонента картины – авторский и жанровый». Сельянову это объяснение не нравится, он утверждает, что никакого насилия не было, просто авторская версия в сценарии была невозможно длинной, Олегу приходилось ее сокращать, но как бы там ни было, неудача фильма его не смутила, и он до сих пор считает, что в «Доме» – выдающиеся актерские работы, и вообще – сильное кино.

Средства на продвижение из выделенных Фондов в 2010 году сумм получили уже вышедшая в прокат «Дочь якудзы» Сергея Бодрова-старшего и «Суперменеджер, или Мотыга судьбы» Богдана Дробязко (оба фильма сам Сельянов считает самыми очевидными неудачами «СТВ»).

Коррекция системы

Сельянов сразу же занялся внесением изменений в положения Фонда кино – первоначально речь шла лишь об игровых картинах, но полнометражная анимация уже заняла серьезное место в репертуаре, так что было бы справедливо, считал Сельянов, включить в сферу поддержки и анимационные фильмы. Список из них у него тоже был готов: «Крепость», «Иван Царевич и Серый волк», «Цыган Гожо» и «Мастер и Маргарита». Резон был: в 2010 году анимация принесла 20 % всех российских киносборов, бóльшую часть составили сборы американских мультфильмов, но из российской доли в 721,9 млн рублей – 564 млн заработал мультфильм кинокомпании «СТВ» и студии «Мельница» «Три богатыря и Шамаханская царица», что говорило как о богатых возможностях этого жанра, так и о мощности студии «Мельница». Отрасль нуждалась в государственных инвестициях, ведь известно, настаивал Сельянов, чем больше инвестиции, тем сильнее идет развитие и тем больше частных денег приходит в индустрию.

Сельянов не устает объяснять, используя все каналы, давая интервью и выступая на пресс-конференциях: «Чтоб производить четыре фильма в год, надо иметь в развитии 15. А когда ты развиваешь 15 проектов, а потом Госкино говорит: „Вот, пожалуйста, денег на один“, тогда уж лучше как в 1990-е, жить случайными удачами, делать по фильму раз в два года – вот сценарий пришел, вот книжка попалась интересная. Это значит, студия должна состоять из четырех человек и делать один фильм в год. Эта модель будет существовать – и она по-своему прекрасна. Но для тех, кто хочет создавать основной репертуар, она невозможна. Потому речь шла о том, чтобы появилась трехлетняя программа и продюсер мог планировать».

Но получить деньги сразу на три года невозможно, бюджет РФ предполагает ежегодное формирование и исполнение, поэтому, как бы ни упирались продюсеры, как бы ни рассказывал Сельянов на пальцах, почему нужны именно инвестиции в киноотрасль, деньги выделяют компании на конкретный проект и на год, и на том, что называется, спасибо.

И Сельянов не ленится благодарить, подводить итоги и рапортовать о свершениях: «13 октября в прокат выходит дебют Константина Буслова „Бабло“. Фильм получился веселым, добрым и актуальным. Олег Погодин снял „Дом“ – большое, с голливудским качеством кино. „Дирекция кино“ вправе рассчитывать на успех с фильмом „Высоцкий. Спасибо, что живой“. То, что я видел, могу сказать – это будет выдающееся кинопроизведение. В нашей компании завершается работа над мультфильмом „Иван Царевич и Серый Волк“. Компания „Базелевс“ продолжает „Елки-2“. Это результат 2011 года. Разве этого мало? Надеюсь, что и зрители, и кинообозреватели оценят качественный рост. А еще 11 крупных проектов с поддержкой Фонда сейчас в работе. В том числе „Сталинград“ Федора Бондарчука, „Легенда № 17“ Николая Лебедева, „Поддубный“ Глеба Орлова.

При старой системе такие фильмы не могли бы появляться, потому что Департамент по кинематографии не мог выделять больше, чем было предписано. Я был на площадке у Федора Бондарчука. Если вы хотите посмотреть, как работают в Голливуде, поезжайте на съемки „Сталинграда“. Большое, серьезное кино. 500 человек массовки, все лица правильные, из того времени. Сложнейшая техника с кранами. Если мы хотим, чтобы российская индустрия развивалась, без больших фильмов нам никак нельзя. Именно на них второе звено съемочных групп обретает профессиональные навыки».

Идея большого фильма, призванного, прежде всего, спасти и поднять киноиндустрию, потом – заставить зрителя поверить в отечественное кино, а уж в завершение, если получится, возместить расходы на производство и продвижение продюсерам, формируется именно в связи с государственной поддержкой. Речь идет уже не о бюджете в три миллиона, о котором Сельянов мечтал вначале, теперь возникает новая цель – сделать настоящий, зрелищный, яркий фильм, который не только объединит нацию на основе новых народных мифов, но и заставит международные рынки обратить внимание на отечественную продукцию.

Естественно, большое кино может быть только жанровым, зрительским, и эта задача кажется Сельянову по-настоящему увлекательной. Он ищет зрительского внимания, пробуя разные варианты.

Речь, безусловно, идет об успехе в кинотеатре. Потому что в интернете или на телевидении действуют совсем другие законы. Там за фильм платил рекламодатель, в то время как в кинотеатр зритель несет личные деньги. И за них он не собирается нагружать себя социальными или этическими проблемами. Сельянов уверен, и его многолетний опыт тому порукой, что за деньги смотреть даже вроде бы простое, «волнующее, эмоционально действующее кино хрен заставишь, потому что это не развлечение. За деньги должны развлечь, что-то дать взамен, он, зритель, не хочет сам затрачиваться во время просмотра, смотреть высказывания с идеологией, политикой, социальной, они за деньги – не нужны, бесплатно – может быть. Бывает очень хороший фильм, и не сильно авторский, но с какой-то позицией и не постановочный. И все в нем прекрасно, и всем нравится. Но за деньги его смотреть не будут».

А киностудии снимают кино для кинотеатров: «Кинотеатральный показ – по-сути, единственный механизм возврата денег. К тому же это и идеологически или концептуально важный аспект, мы не делаем кино для интернета или телевидения, изображение, звук – все выстраивается под кинотеатр, особенности восприятия рассчитаны на большой зал, на зал с большим количеством зрителей. Интернет и телевидение – это вторичные рынки, вторичное использование, концептуально это так. Технологически все настроены на кинотеатр. Основные деньги получает производитель от кинотеатров, если получает. И если ты не окупился в кинотеатрах, все остальное не очень существенно. Я говорю о зрительских фильмах, потому что авторское кино – это другое, это уж точно не бизнес».

При этом авторским Сельянов называет практически любое кино, что называется «с идеей» или, если сформулировать по-другому – «с художественностью», как бы расплывчато это не звучало. «Художественность» вытравляется из зрительского фильма, как микробы из операционной.

Что касается зрительского кино, то у него есть совершенно объективный критерий: «Успех в кинотеатре начинается от миллиона зрителей. Тогда будет примерно 250 млн рублей бокс-офиса. По масштабам затрат – это нормально. У нас в стране примерно 140 млн человек, в кино ходит миллионов десять, и если из них твой фильм посмотрел миллион, значит, ты в зоне внимания. Если же зрителей будет 300 тыс. (а это очень хороший результат для авторского кино, это успех), относительно общего числа населения, относительно бюджета, и сборов, выраженных в деньгах, – этого мало. 300 тысяч зрителей, пришедших в кинотеатр, не позволяют воспроизводить авторское кино. За деньги, вырученные с такого фильма, другой не снимешь».

Вот такая западня. То есть сам Сельянов все равно любит кино с задачами, с пресловутой художественностью, но понимает, что снимать такие фильмы в стране, где в кино ходит молодая и не очень кинообразованная публика, не выгодно. Это, собственно, та же логика, что у телевизионных боссов, которые считают рейтинги и доли, и понимают, что прайм-тайм требует особого продукта. Да и власть в те же дни приходит к такому же выводу, перестает ориентироваться на сравнительно малочисленный средний класс и интеллигенцию и начинает работать с электоратом, с большинством, с теми, кто обеспечит и явку, и голоса, и легитимность.

Что же касается Фонда кино, то в прессе фигурируют данные о том, что в 2012 году Фонд выделил 3,8 млрд рублей на 117 проектов, и это был пик его возможностей. С тех пор количество денег уменьшалось, и в 2016 году оно стало таким же, что и в 2010-м. В конце 2013 года, проработав на посту три непростых года, Фонд не по собственной воле покинул его руководитель Сергей Толстиков. «Многие госчиновники высшего уровня: и Владислав Сурков, и Дмитрий Медведев, и, конечно, глава Минкульта Владимир Мединский вместе с Иваном Демидовым, отвечающим в ведомстве за кино, в последние месяцы говорили о неэффективности теперешней схемы финансовой поддержки кинематографа. Денег выделяется все больше, а доля российского кино в прокате все меньше. Например, в минувшем году для фильмов студий так называемых мейджоров, деятельность которых и поддерживает Фонд кино, эта доля составила 7,5 %, а государство хотело бы, чтобы было как минимум вдвое больше. Было негласно постановлено, что виноваты в этом не кинотеатры, не зрители и не авторы фильмов, не заинтересовавших публику, а именно неэффективная работа Фонда кино», – писал критик Антон Долин 30 января 2013 года.

Действительно, по итогам 2012 года ситуация складывалась не впечатляющая, ни один российский фильм не попал даже в двадцатку бокс-офиса, на 25-м месте оказался «Духless», а на 32-м – «Джунгли», туристическая комедия с Верой Брежневой и Сергеем Светлаковым, в производстве которого участвовала «СТВ», на 35-м – малобюджетный «С Новым годом, мамы» компании «Энджой мувиз». Многие весьма важные с точки зрения искусства картины собрали совсем незначительные суммы. «Кококо» Авдотьи Смирновой и «Я тоже хочу» Алексея Балабанова оказались почти рядом в самом конце списка, там же был «Фауст» Сокурова.

Впрочем, по итогам 2013 года картина уже будет другая, и прогнозы Сельянова начнут сбываться – на первом месте турнирной таблицы сборов окажется тот самый «голливудского качества» «Сталинград» Бондарчука с 53 млн долларов, вслед ему дышат «Елки-3» с почти 38 млн (третье место), потом «Легенда № 17» с 29,5 млн, «Горько» Жоры Крыжовникова – 25 млн, так что если бы учитывались эти результаты, то Фонд кино впору бы поздравить с победой. Правда, в 2014 году российское кино снова уступило позиции. И надо посмотреть правде в глаза, именно с 2013 года фильмы компании «СТВ» (за исключением анимации) на пять лет, до 2018 года, исчезают из списков прокатных удач.

Пауза возникает в деятельности большинства компаний лидеров, которые вместо множества малобюджетных картин устремились на производство больших фильмов, а дело это медленное, сложное и не всегда увенчивается нужным результатом.

Сельянову приходится доказывать, что реформа, приведшая к созданию Фонда кино, – инициатива правильная и нужная, потому что это не очевидно. Более того, и в обществе, и в правительстве есть критики этой системы, и есть целые группы, уверенные, что кино в принципе не нуждается в государственной поддержке, и другие, считающие, что поддерживать нужно, но только авторское и дебютное кино, а зрительские фильмы появятся сами собой, третьи говорят, что все кино должно быть исключительно государственным. Всем им Сельянов старается ответить. Но ему тоже далеко не все нравится, и он отдает громадное количество сил и времени, чтобы исправить ситуацию и решить наиболее важные и острые вопросы.

Люди длинной воли

Один из таких болевых аспектов – вечная нехватка идей, тем, сценарных проектов и недостаточный уровень сценарного ремесла. Да, авторы есть, вернее, как говорит Сельянов, у режиссеров-авторов обычно есть сценарий, и он бывает довольно качественный. Но для жанрового кино не хватает мастерства. Характерна история с анимационным проектом «Цыган Гожо», который так и не состоялся именно потому, что авторы не смогли справиться со сценарием: «Мы три года пытались сделать сценарий! Казалось бы, и персонажи есть, и история хорошая, а ничего не получалось, не то что целый сценарий написать, даже структуру выстроить наши авторы не смогли. И американцев привлекали, да видно не тех. Обидно, вовсю уже могли производить», – рассказывает Сельянов критику Вите Рамм в 2011 году. Студия «СТВ» постоянно мониторит поток, но смысла в этом мало: «Из 1400 – один сценарий заслуживал реального внимания, что тоже еще недостаточно, чтобы по нему можно было сразу снимать фильм. Вот такое КПД, цифры в пределах статистической погрешности. Но поскольку мы являемся большой компанией, то считаю, мы должны заниматься и такой работой. С надеждой, что вдруг появится сценарий, от которого не отказался бы ни один продюсер».

В 2016 году Ассоциация продюсеров кино и телевидения (АПКиТ) выпустила книгу «Как работают над сценарием в Южной Калифорнии» с комментариями Александра Акопова, своего рода учебник по сценарному мастерству. «После тщательного изучения многих учебников и пособий Ассоциация продюсеров кино и телевидения России признала учебный курс Университета Южной Калифорнии максимально соответствующим сегодняшним потребностям отечественной киноиндустрии. Показательно, что у этого американского учебника „наши“ корни, он во многом опирается на разработки отечественных теоретиков, известные еще с 1920-1940-х годов прошлого века. Но, основываясь на более чем вековом опыте успехов американского кино по всему миру, коллеги значительно продвинулись в систематизации приемов драматургии, методов анализа структуры сценария и создали удобный „словарь“ терминов для описания драматургии фильма», – откомментировал выход этой книги Сельянов.

Надо отметить, что идея обучения сценаристов, как и вообще повышения мастерства кинематографистов, сформировалась у Сельянова не сразу в 2008 году, например, он говорил, что «можно научиться построению сценария, можно научиться неким драматургическим ходам, но невозможно научиться писать диалоги, если Бог этого не дал. Люди, которые пишут диалоги, не потому хорошо их пишут, что их продумывают, а потому что у них слух есть. Все. Это то, что Бог дал. Научиться этому очень сложно».

Однако потом он откорректировал свои взгляды, уточнив, что речь идет не о творческом самовыражении, а об индустриальных категориях: «Сценарное дело – это ремесло, которому можно научить. Сценарий строится, а не творится. У Спилберга на одном проекте могут работать 67 сценаристов. Два-три „творца“ формулируют задачу, ставят вопросы (в 90 % которых содержится ответ), а другие разрабатывают идеи. Может, например, работать 39 линеек одновременно».

Именно поворот к работе над жанровым кино заставил его задумываться над системой российского кинообразования и ее изменением. Планы были серьезные и сил затрачено много. Но по разным обстоятельствам из этого намерения пока ничего не вышло. Сумма, которую Ассоциация продюсеров запрашивала на покупку методик американской образовательной модели для магистратуры, в конечном итоге была выделена, но не ей, и не на новую структуру, а ВГИКу и СПГКТУ, и не сразу, а в течение пяти лет. Что, впрочем, так и не решило тех проблем, о которых Сельянов заботился. Альтернативный выход для индустрии был найден в обучении специалистов непосредственно в процессе производства. Те же аниматоры, которых «Мельнице», бурно развивающейся студии (часть акций принадлежит Сельянову), нужно все больше и больше, обучаются прямо в работе над проектами. В 2014 году студии было построено новое большое помещение (притом, что «СТВ» по-прежнему снимает офис у «Ленфильма»). Но и в этом новом, современном, очень стильном здании, «с одной стороны, не хватает места, а с другой стороны – людей». Сельянов все время повторяет: «Не хватает людей – у нас, к сожалению, мало аниматоров. Я имею в виду представителей всех анимационных профессий – в стране их мало, система образования их не поставляет, и нам приходится самим их воспитывать. Мы оказываем все возможное давление на Министерство культуры, которое отвечает за подготовку кадров, но оно нас не слышит, у него какие-то другие представления о прекрасном, я бы даже сказал, совершенно противоположные нашим».

Второй важной проблемой, над которой Сельянов всерьез работает все это время, является борьба с пиратством. Это долгая тема, которая так же, как и вопрос кинообразования, не получает приемлемого разрешения, зато волнует и болит на протяжении многих лет.

«Телевизионные рынки после кризиса 2009 года резко упали и не собираются подниматься, и мы ощущаем, что вторичные рынки практически нам не помогают», – сетует Сельянов в интервью порталу «Кинобизнес» летом 2014 года в надежде, «что уже осенью в законодательстве произойдут столь нужные индустрии изменения». Речь шла о поправках в Гражданский кодекс, и, по сути, Сельянов уже несколько лет, что называется, участвует во множестве совещаний, заседаний, пленумов, пытаясь защитить интересы правообладателей интеллектуальной собственности, например, заставить интернет-ресурсы платить компенсацию за использование контента.

В ноябре 2014 года президент Путин все же утвердил поправки, расширяющие действие антипиратского закона и позволяющие блокировать интернет-ресурс, если он размещает у себя контент без согласия правообладателя. Дополнения вступили в действие с мая 2015 года и привели к незначительному улучшению ситуации. По крайней мере, правообладатели получили возможность добиваться блокировки сайтов, что не уничтожило пиратства, но слегка его поприжало.

На все эти и другие, менее заметные, но важные для отрасли действия нужно много сил, упорства и твердости характера. Именно эти качества и составляют основные черты характера Сергея Сельянова. Сам он про себя говорит: «Я стайер, мне нравится монгольское выражение, я его услышал во время съемок „Монгола“: „люди длинной воли“, вот ко мне это относится, хотя, возможно, в приложении к самому себе это звучит слишком комплиментарно».

Глава восемнадцатая. 2014–2017: Адреналин «большого» фильма

«Салют-7»

Идею для своего собственного «большого фильма» Сельянов нашел не сразу. «Салют-7» впервые появляется в планах Фонда кино в 2014 году. В том же году просит поддержку и студия «Базилевс» на «Время первых». Поскольку тогда проекты подавались уже на стадии девелопмента, можно сказать, что работа над фильмом началась раньше, но точную дату восстановить довольно трудно.

Сельянов вспоминает, что в их случае космический сюжет появился с подачи одного из самых сложных авторских режиссеров, с которым работала студия «СТВ»: «Как-то Бакур Бакурадзе мне позвонил и сказал, что есть интересный сценарий. Это обычное дело. На компанию „СТВ“ приходит (как-то специально посчитали) примерно 1400 сценариев в год, и ни один из них нам не годится. Раз в три года встречается такой, который можно развивать, ну и примерно раз в два года появляется автор, сценарий которого не подходит, но с самим автором можно встретиться, познакомиться и, может быть, в дальнейшем поработать, надеясь, что из него что-то получится. Примерно такой КПД. Среди того материала, что приходит не самотеком, а через коллег, коэффициент выше. Естественно, это не касается того, что мы сами заказываем, ну и авторского кино, там все иначе: когда хороший авторский режиссер приходит к нам с предложением, у него обычно есть готовый сценарий.

Бакур принес сценарий молодых режиссеров и сценаристов Алексея Чупова и Натальи Меркуловой, которые то ли помогали известному документалисту Алексею Самолетову делать фильм про этот самый „Салют-7“, то ли просто с ним дружили и узнали эту историю. Во всяком случае, они решили, что тема вполне годится для кино. Я прочитал и понял, что да, хочу это делать. Почему – трудно объяснить, так бывает, когда читаешь сценарий и сразу за ним видишь кино. К тому же космонавтика, авиация для меня всегда были значимы, у меня же отец был летчиком. С советских времен мне интересно и важно все, что связано с техникой, я к этому отношусь вполне трепетно.

Хорошо помню, как в 1985 году с орбитальной станцией „Салют“ прервалась связь во время ее дрейфа без космонавтов на борту. Станция могла грохнуться, и хотя еще не было никакой „гласности“, об этом говорили, стали появляться сообщения, дескать, советская станция весом в 20 тонн может упасть на Землю, предположительно на Канаду. Угроза была серьезной. Космонавты Владимир Джанибеков и Виктор Савиных полетели туда, чтобы попробовать пристыковаться вручную, хотя считалось, что это невозможно, но у них получилось. Невозможным казалось и починить станцию, но они справились. Я следил за всем этим. Считается, что это самая героическая и самая драматическая – при том закончившаяся успешно – миссия в истории мировой космонавтики. Ничего похожего близко не было. Хотя трагического, опасного, чудовищного много случалось – и у Гагарина, и у Леонова. Космос в принципе враждебен человеку».

Совпадение личных пристрастий Сельянова с историей, описанной в сценарии, решило дело, но это было только начало большой работы по подготовке материала, продлившейся почти два года.

Первоначальный сценарий показался Сельянову «простоватым», начались переделки. Сначала авторы переписывали сами, потом Сельянов и Бакурадзе решил подключить других сценаристов: «Я даже не всех помню, пробовали человек пять или шесть, среди них Дмитрий Миропольский, Александр Зельдович, Александр Басов, еще кто-то. В принципе, нам было понятно, чего хотим добиться, но сделать это оказалось непросто. Варианты были хорошие, но просто хороших – нам не достаточно. В конце концов, вернулись к варианту Чупова и Меркуловой, подключился к этой работе и сам Бакур, и приглашенный нами в качестве режиссера Клим Шипенко. Его позвали потому, что он хорошо понимает именно в зрительском кино, к тому же хороший сценарист.

Со сценаристами у нас непросто, но и с режиссерами – сложно. А способных снимать большое зрительское кино – очень мало: Николай Лебедев, Антон Мегердичев, еще несколько – речь идет именно о зрительском кино, где есть своя система координат. Все они заняты плотно, надо их ждать».

А ждать Сельянову не хотелось, и он решил пойти по пути Голливуда, где есть практика приглашать интересных авторских режиссеров на большие зрительские проекты. Сельянов знал, что многие «интеллектуальные режиссеры» имеют такое желание. Например, Александр Зельдович: «Он работал над сценарием вместе с писателем Александром Иличевским. И я им тогда пообещал, что если они напишут как надо, то – может быть – договоримся. Я считаю Зельдовича очень сильным режиссером, который снимает неочевидные с моей точки зрения фильмы, я ему прямо говорил: „Режиссерская мускулатура у тебя отличная, но ты свои возможности спускаешь в унитаз. Если хочешь из своего гетто вырваться, дальше так нельзя“. Он взялся с большим энтузиазмом, написали хороший сценарий, было видно, что их прет, но все равно – отрава авторского кино над ними висела, внешне сценарий был вроде зрительский, но чувствовалось в нем нечто – в интонации, в акцентах, – делающее его излишне усложненным. Это превращает фильм в замкнутую систему „для своих“. Зельдович честно пытался сделать все, что можно, искренность своя в этом была, тема его цепляла, но простодушия не хватало. В общем, я сказал „нет“. Иличевский мне потом звонил, говорил: „Саша же снимет очень хороший фильм“, и я ему ответил, что в этом не сомневаюсь, верю: фильм получится хорошим. Но не зрительским.

Были и еще кандидаты, не так много, а в результате решили остановиться на Климе Шипенко. Но при этом мы заранее договорились с Бакуром Бакурадзе – кто бы ни был режиссером, руководителем проекта будет Бакур, он будет находиться рядом с режиссером постоянно, помогать. Бакуру тоже хотелось поработать со зрительским кино. Тандем настолько сложился, что Клим стал называть Бакура «мой брат Коэн».

В договоре у Клима было написано, если только что-то пойдет не так, то мы расстаемся. Я ему заранее сказал: „Даю тебе шанс перейти в другую категорию режиссуры, так к этому и относись“. Он очень искренне и честно отнесся к этой работе, все сносил, все наши требования, и, на наш взгляд, справился. Я отсматривал весь материал каждый день, что я крайне редко делаю: только с дебютантами, и то в самом начале работы, потому что быстро становится ясно, сложится фильм или не совсем, а изменить ход начавшейся уже работы почти невозможно. Но на съемках „Салюта“ мое участие носило другой характер. Я не столько контролировал Клима, сколько мы с ним и с Бакуром выстраивали фильм. Конечно, если видели какие-то ошибки или казалось, что сцена выглядит непонятно, мы поправляли, снимали вопросы, но главное – мы смотрели отдельные сцены, имея в виду построение всего фильма. Работа над сценарием тоже продолжалась вплоть до последнего съемочного дня. Мы уже приступили к производству, но одновременно со съемками все еще меняли сценарий, нащупывая, уточняя и дожимая какие-то вещи. Это было сознательное решение, рискованное, конечно, но в данном случае риски были оправданы».

Чего добивались авторы фильма от сценария, сейчас понятно: у истории с космической станцией «Салют-7» есть одна существенная проблема – всем известно, что приключилось и как все закончилось, поэтому важно показать, как именно это происходило, придав техническому процессу увлекательность и драматическое напряжение. Собственно, вызов заключался в изображении катастрофы, которой не произошло, что зрительскому кино в общем противопоказано: для эмоционального погружения публике нужны гибельные обстоятельства и неизвестность исхода. Неслучайно студии-мейджоры всеми силами скрывают сюжет фильмов и так боятся спойлеров.

Требовалось изобразить этот самый космос не только достоверно, но и превратить в увлекательный аттракцион. Массового зрителя сегодня в кино привлекает эффектное и осмысленное зрелище, которого в отечественных условиях и с большим только по российским меркам бюджетом добиться трудно. Так что параллельно с решением сценарных проблем студия приступила к созданию визуального ряда, чему помог имевшийся опыт работы с анимацией.

«Съемки в невесомости очень сложны технологически: чтобы актеры и вещи правильно двигалось, пришлось сделать трехмерный макет в графике, каждый кадр потом рассматривали компьютерщики, говорили – можно это реализовать или нельзя, сложно или дорого. В какой-то момент мы получили весь фильм в картинках, это очень полезная техника, так делается в анимации, для меня это привычный способ и очень эффективный. На видеоряд сверху наложили диалоги. Это многое дает для понимания ритма, можно судить, где фильм провисает, где нужно добавить или убавить. Делать такой „аниматик“ на обычный фильм никто не будет, это дорого и долго. Мы бы тоже не делали, если бы не было компьютерной графики и невесомости. Но зато у нас была редкая возможность по ходу дорабатывать сценарий. По мере съемок мы вставляли в „аниматик“ отснятый материал, и это давало дополнительную информацию».

Козырем в данных обстоятельствах был давний соратник Сельянова, легендарный, как о нем говорят профессионалы, оператор Сергей Астахов.

«В качестве главного оператора я самого начала имел в виду Сергея Астахова, – признается Сельянов. – Его Никита Михалков называет „простой русский гений“. И он действительно такой. Если у меня, кроме любви к технике, никакого знания и понимания ее нет, то Астахов по природе изобретатель, у него невероятное количество технических идей, которые он сам реализует, ему все это очень интересно. Как это у него в мозгу происходит, непонятно. Он рассказывал, как однажды участвовал в выставке операторского оборудования и на стенде его компании среди прочего были представлены операторские рельсы известной немецкой фирмы, которые он как-то особым образом изогнул. Владелец фирмы, производящей это оборудование, стал удивляться, как это у Астахова так эффективно получилось. Астахов же ему отвечал, дескать, да я и сам не знаю, как-то сделал, и оно работает… Много в нем такого иррационального, с прозрениями, совершенно интуитивно приходящими.

Астахов идеей с „Салютом“ сразу загорелся. Мы решили, что художником-постановщиком будет Павел Новиков, с которым они вместе работали на фильме „Метро“, очень удачном, на мой взгляд, а главным подрядчиком для спецэффектов надо взять Алексея Гусева. А раз ключевые люди, обеспечивающие постановочную часть, оказались питерские, то и снимать решили тоже в Питере. Тем более, что и нужных размеров павильон нашелся только под Питером, во Всеволожске – это современные цеха завода „Форд“. Кинопавильонов такой площади и высоты в России нет. Это уже была заслуга исполнительного продюсера картины Наташи Смирновой. И не только это, конечно. Она, на мой взгляд, лучший исполнительный продюсер в нашем деле, и без нее было бы значительно труднее».

В октябре 2015 года в прессе появились первые сообщения о съемках фильма, о специальном построенном павильоне и макете орбитальной станции. «Во Всеволожске мы создали копию ЦУПа и Центра подготовки космонавтов, сделали макеты „Салюта-7“ и „Союза Т-13“ в натуральную величину. Обратились в „Роскосмос“ к Игорю Комарову, который им руководил, они с директором департамента информационной политики и СМИ Игорем Буренковым нам помогали, поэтому многие железяки на проекте натуральные, они в космосе побывали. Это важно, потому что у нас все основано на реальных событиях, и нужна достоверность. Не везде она есть, конечно, только там, где надо. Потому что наш фильм – все же не реконструкция».

Осложняло ситуацию то, что хочешь не хочешь, а в основе сюжета – реальная ситуация, в которой участвовали реальные люди, которые до сих пор живы и весьма ревниво относятся к желанию кинематографистов изменить правдивые обстоятельства на эффектные. Для того чтобы снять наиболее острые вопросы, в фильме изменены фамилии главных героев: «Мы пообщались с Владимиром Александровичем Джанибековым и Виктором Петровичем Савиных, они прекрасно понимают, что кино – это не документальный фильм, что требуются изменения, – объясняет Сельянов. – Имена космонавтов мы сохранили, а фамилии изменили на Федорова и Алехина, для зрителей фамилии не так важны, они же на экране видят человека. Вообще-то настоящая фамилия Джанибекова – Крысин, он взял фамилию жены, есть такая красивая версия, будто отец жены, казах, из рода Чингизидов, попросил зятя взять его фамилию, чтобы род не прерывался, поскольку сына у него не было. Кстати, и у Джанибекова родились две дочери, а сына нет.

Когда делаешь зрительский фильм, надо найти необычного героя или придумать его, это требование самого кинематографа, не государства, это не заказ и не идеология. Конечно, есть свой драйв в том, чтобы придумать героя с нуля, сочинить обстоятельства. Наверное, мы выбираем более простой путь, вместо того чтобы найти современного героя, нащупать его среди сегодняшних людей, мы выбираем таких, которые уже есть.

Выбор актеров на главные роли героев важен для любого фильма, в кастинге для большого фильма нет ничего особенного, если не считать, что в работе над большим фильмом все приобретает дополнительную важность – уж очень страшно ошибиться. Сходства с реальными космонавтами мы не искали. Вот то, что Джанибеков был в молодости видным мужчиной, – как же, военный летчик, и мундир на нем должен сидеть, – было нам важно. Но главное, конечно, мы искали актеров, способных передать состояние человека в космосе, особенно это касалось Джанибекова, нам казалось, что он должен быть особенный, такой капитан из „Моби Дика“, человек со вторым, даже с третьим планом, с особой химией личности. Специально мы это не педалируем, история все-таки основана на реальных событиях, при всех жанровых особенностях история вполне документальная, иначе, может быть, я бы втопил на полную. Но и в этих обстоятельствах остается доля мистики, попытка разглядеть в живом человеке некоторую особость. Вот и космонавт Джанибеков… или Федоров… не то чтобы он совершает какие-то немыслимые подвиги, он вроде обычный человек, но мне бы хотелось, чтоб в фильме чувствовалось, что обычный-то обычный, но есть и нечто, чего нет в обычных людях. Володя Вдовиченко с этим здорово справился, на наш взгляд. А герой Павла Деревянко – другой, он инженер, своими руками станцию собрал, знает ее до винтика, ну если близкое сравнение взять, то он, как наш Астахов. Казалось бы, какой Астахов – герой? Рыхлый, немолодой, но на самом деле – гений. Это не очевидно для зрителей, но меня волнует. Задача очень интересная».

Технологическим фильмом-референсом, т. е. неким образцом, от которого отталкиваются при создании своего проекта, для «Салюта» стала «Гравитация» Куарона, чья счастливейшая прокатная судьба заманчиво обещала успех и продолжателям. Фильм, в котором всего два персонажа, кувыркающиеся в открытом космосе, вошел в десятку лучших картин 2013 года. После премьеры на фестивале в Венеции он с большим успехом прошел по всему миру. Бюджет «камерного технотриллера» составил 100 млн долларов, а в прокате он принес 716 млн – т. е. более чем в семь раз больше. При этом в России «Гравитация» заработала 21,5 млн долларов.

У фильма «Салют-7» бюджет в итоге примерно в десять раз меньше, но Сельянов очень гордится тем, что при столь ограниченных средствах сумели снять фильм визуально по-настоящему сложный. Особенно его, по его же выражению, «прет» от самого долгого в истории кино изображения сложнейшего для съемок состояния невесомости: «Собственно невесомости в „Гравитации“ гораздо меньше, чем у нас. У нас 40 минут действия происходит в условиях невесомости, такого нет нигде. Когда кто-то летает в скафандре в космосе – это не невесомость, это все нарисовано, чистый мультфильм. У нас же невесомость показана внутри станции, а она довольно большая по объему, это не корабль, где космонавт неподвижно сидит, джойстиками управляет, и перед ним карандаш летает. На станции вся жизнь происходит в невесомости.

К тому же станция у нас находится в разных состояниях, сначала во льду, потом в воде, потом пожар. Это все надо было снимать, последовательно преображая декорацию, возвратиться к прежнему состоянию нельзя. Так что ужасно было сложно, столько разных подробностей! Когда мы все собирались на производственных совещаниях и начинали это обсуждать… Мама дорогая! Машинерия большого кино – азартное дело. Дорогостоящее и довольно долгое».

Азарт по-прежнему определяет интерес Сельянова к киносъемкам, но теперь его прельщают задачи повышенной технической сложности, его, по сути, мальчишеский интерес к технике реализовался в создании особо уникальных визуальных аттракционов. С созданием Фонда кино и увеличением государственной поддержки Сельянов получил возможность заняться развитием технической оснастки зрительского кинематографа, который во всем мире основан на технологиях куда больше, чем на сюжетах. С особой гордостью Сельянов сообщает, что для обсчета компьютерной графики в фильме «был привлечен суперкомпьютер. Собственно, их три было привлечено – два челябинских и один самый известный – из Курчатовского института, тот самый, который считает для Большого адронного коллайдера ЦЕРНа. Все это для того, чтобы компьютерная графика в ленте была на должном уровне, соответствовала мировым стандартам по технологическому уровню». Но энтузиазм первооткрывателя немедленно вступил в конфликт с плановым хозяйством государственной экономики, требующей не только отчетности, но соблюдения графика: «Бюджет считали до последнего дня. Выступая на Попечительском совете в Фонде кино, я честно сказал, что бюджет таких фильмов, как „Салют-7“ или наш другой фильм „Напарник“ (где полностью компьютером сгенерированный младенец является главным героем), будет нами рассчитываться очень долго. Съемочный период, конечно, очень важен, но он – не главная часть, мы ставим перед собой уникальные задачи, пытаемся сделать то, чего никто в мире пока не делал, поэтому я и не могу назвать ни бюджет, ни сроки, заранее могу сказать только, что сроки неопределенные, работа может продолжаться неизвестно сколько. А в договоре прописаны всякие штрафы за нарушения сроков. Но именно потому, что мы делаем нечто совсем новое, я не могу предсказать, где и что в процессе вылезет. То же и по поводу бюджета – есть лимит затрат, он уточняется раз в неделю. В начале работы контуры бюджета в общих чертах понятны, но общий лимит неизбежно будет превышен. Создание бюджета шло параллельно с созданием фильма. Вот когда мы всей нашей индустрией сделаем штук 30–50 таких фильмов, тогда ситуация изменится».

Собственно, выступая за создание Фонда кино, Сельянов имел в виду создание инструмента для развития индустрии, для него весь нынешний российский кинематограф – это своего рода опытная площадка, экспериментальная платформа для будущего индустрии, финансовые ограничения его раздражают: «Запуская крупномасштабный фильм, продюсер должен понимать, что с вероятностью 90 % тот лимит затрат, который был посчитан на берегу, увеличится примерно на треть. Если для продюсера это неприятная неожиданность, и у него нет этих денег, лучше и не начинать. Продюсер должен это сразу допускать. Конечно, нужно всячески с превышениями бороться, но в них никто не виноват, это так устроено, это органика большого проекта. Не все получается сразу как задумано. И не в том дело, что специалисты непременно „налажают“ – в таких случаях они как раз переделывают за свой счет. Но бывает, что нам приносят готовый материал, и мы видим, что сделано все, в общем, хорошо, но для нас этого недостаточно, надо еще дотянуть, и вот тогда переделывать приходится за наш счет, а это дорого, особенно когда все делается в первый раз. Хотя у нас стандартных фильмов и нет, да и фильмов мало произведено, так что все они более или менее нестандартные. Рассчитанный бюджет увеличился, и это как раз абсолютно предсказуемо».

К проекту подключился сильный игрок – Антон Златопольский. «Антон очень помог. Он не просто подключился, он влюбился в проект. Мы с ним несколько проектов сделали до того, но работу на „Салюте“ ни с чем не сравнить, он вкладывался по полной, многие решения найдены им».

В общем, пока снимали «Салют», менялось все – и бюджет, и сюжет, и сроки. Первоначально премьера предполагалась осенью 2016 года, но, как объясняет Сельянов: «Проект очень сложный, очень инновационный, в этом его прелесть, но из-за этого сроки несколько раз сдвигались. Потому что там, где мы заранее видели примерно три проблемы и предполагали, что в дальнейшем их число вырастет до десяти, их оказывалось – 200. В павильон вошли в сентябре 2015 года, а вышли из него в мае 2016, откладывалось начало съемок, снимать начали было в октябре, потом перерыв, снимали то, что не было связано с павильоном, со станцией. Основной съемочный период начался в конце декабря и уже без остановок шел до конца. Всего съемочных дней было примерно 90».

Наконец, фильм снят, смонтирован и его надо было продавать. Поначалу насчет этого у Сельянова не было опасений, в августе 2016 года он планировал такой расклад: «Задача продать готовый фильм не простая, но реальная. Без поддержки Фонда я бы не решился на этот проект. Потому что, конечно, чудо может случиться, сегодня фильм может собрать в прокате полтора миллиарда, но все-таки я предпочитаю оперировать консервативными прогнозами. Поскольку деньги Фонда нам не надо возвращать, наши собственные затраты составят 350 млн рублей. Для того чтобы их вернуть, надо собрать в кинотеатрах 750 млн, это возможно, хотя и не факт. Но поскольку есть еще телевидение и интернет, то можно предположить, что еще 50 млн рублей мы соберем там, и тогда задачу для кинопроката можно опустить на 100 млн, т. е. нужно собрать 650 млн. Мы надеемся, что какое-то время фильм будет жить и собирать еще деньги. Так что выглядит все это рискованным, но риск разумный. Если даже спустя три-четыре года в проекте будет дефицит около 150 млн, я не буду очень расстраиваться, я к этому готов».

Соперники

Но готовиться, как выяснилось, нужно было совсем к другому. Когда параллельно на двух студиях шли съемки двух фильмов о космосе, многие удивлялись, но всем казалось, в этом нет ничего особенного, мало ли схожих историй возникает на наших отечественных просторах, и даже когда выяснилось, что оба фильма готовы примерно в одно время, Сельянов не волновался. Он, который всегда считал, что интересы индустрии выше личных амбиций, был уверен, что им с Тимуром Бекмамбетовым удастся договориться о графике выхода фильмов. Обсудили ситуацию с Тимуром и договорились. Возможно, Сельянов лукавил, уверяя, что готов уступить первенство тому фильму, который будет лучшим по зрительскому потенциалу, так как искренне считал, что лучшим будет «Салют-7». Но объяснял он это, как всегда вполне убедительно, тем, что успех первого фильма станет для второго своего рода «паровозом», в то время как провал первого неминуемо утопит и второй. Оставалось решить, какой фильм лучше: выбор даты должен был стать джентльменским соглашением. Однако, как написала газета «Ведомости» в феврале 2017 года, «сначала „Базелевс“ сообщил, что „Время первых“ выйдет осенью 2017 года, и лишь в конце прошлого года заявил о переносе премьеры на 12 апреля».

Оказалось, возможность выйти первым в официальный День космонавтики связана не с художественным качеством и не со зрительским потенциалом, а с совсем другими материями.

В прессе конфликт обрастал скандальными подробностями: один из заголовков гласил «Право на российскую премьеру оспаривали Тимур Бекмамбетов и Сергей Сельянов. В борьбе за деньги зрителей победил Владимир Мединский». Журналисты обвиняли Мединского в «явном подыгрывании ленте Бекмамбетова», в том, что Минкультуры все сделало для того, чтобы 12 апреля в прокат вышла картина Бекмамбетова «Время первых», поддержанная «Первым каналом» и Константином Эрнстом, а не «Салют-7», за которым стояли канал «Россия» и Антон Златопольский. Слухи ходили разные, говорили и том, что «Время первых» кажется более патриотически правильной картиной и что были задействованы каналы и личные связи Евгения Миронова.

Фонд кино как соинвестор пытался разрулить неожиданное соперничество за важную дату. Но усилий Фонда на это не хватило. И в спор двух хозяйствующих субъектов вмешалось государство – первый заместитель руководителя администрации президента Сергей Кириенко в конце января 2017 года провел встречу с продюсерами обеих картин. Сельянов рассказал, как это было: «Встреча у Кириенко была построена как обсуждение, это не выглядело так, что меня позвали поставить перед фактом. Кириенко сказал, что не очень понимает, почему он должен этим заниматься, он явно не был ангажирован. Я рассказал ему о нашей с Тимуром договоренности: мы оба неоднократно обсуждали, что для всех лучше, чтобы первым был фильм более зрительски привлекательный, такая простая индустриальная логика, когда более сильный формирует шлейф, который поможет и второму фильму. У нас не было по этому поводу никаких расхождений, думали только, как определить лучший для зрителя, для этого есть определенные инструменты, хотя они не идеальные, фокус-группы, экспертный совет… Все это мы изложили Кириенко, и он нам сказал, дескать, хорошо, так тому и быть, пусть решит экспертный совет Фонда кино. Совет посмотрел обе картины, голосовал дважды, и оба раза в пользу „Салюта-7“».

Это должно было бы решить ситуацию, но не решило. Минкультуры собрало свое совещание, на котором было решено отдать первенство фильму студии «Базелевс».

В самый острый момент «Сельянов заявил „Лайфу“, что до сих пор не получил из Министерства культуры каких-либо официальных объяснений о причинах переноса: „Все решалось на высоком уровне“, – сказал Сельянов. Возможные причины переноса продюсер предпочел не комментировать.

Сергей Сельянов рассказал о проблемах, которые влечет за собой перенос даты премьеры на полгода позже. Создателям фильма предстоит столкнуться с финансовыми сложностями – только треть бюджета фильма была профинансирована Фондом кино, остальное– частные деньги. Возвратить деньги первоначально планировалось в апреле-мае, после начала проката фильма. „Возврат больших денег, вложенных в наш фильм, подвинется на полгода. Не нужно быть большим экономистом, чтобы рассчитать процент по кредиту и учесть, что деньги теперь мы получим на полгода позже. Страшно представить, сколько это будет стоить“», – писали в «Лайф Ньюс».

Спустя год Сельянов уже высказывается не так резко: «Эта ситуация из разряда тех внешних раздражителей, которые в момент, когда они происходят, тебя занимают, а потом уже неинтересно совсем». Тем не менее историю с соперничеством двух фильмов он прокомментировал довольно отчетливо: «Вот что тогда происходило в двух словах: министр культуры очень хотел, чтобы фильм Бекмамбетова вышел первым, несмотря на то что все голосования экспертов были в нашу пользу. Причем сопровождались они огромным давлениям министра, требовавшего от людей „правильно решить вопрос“. Мне рассказывали, что отсутствующим на момент голосования членам совета звонили и требовали проголосовать за „Время первых“».

Что стояло за таким давлением, никто точно сказать не может. Сельянов считает, что желание второго продюсера и исполнителя главной роли Евгения Миронова тут особого значения не имело: «Да, Женя это лоббировал, на совещании у Кириенко Миронов выступал, у него были свои аргументы, он считал хронологически правильно начать с их фильма, к тому же Леонов совсем не молодой человек… Но вопрос решил, как мне кажется, министр культуры. Я думаю, основной мотивацией Мединского был политический интерес и желание, чтобы 12 апреля рядом с ним и Путиным встал Леонов как фигура легендарная. Результаты голосования экспертного Совета Фонда кино не были приняты во внимание. Министр принял волевое решение. Он собрал свой Совет при Минкульте, нашего фильма они не видели, я это знаю, потому что никто у меня его не просил, но решение было принято в пользу фильма Бекмамбетова. Я уже к этому времени понял, что все, что мы уходим с премьерой на октябрь. Ну и ладно, я не люблю думать долго о прошлом, копить обиды».

Таким образом, выход фильма «Салют-7» был перенесен на осень, на вторую важную дату, связанную с космосом, 4 октября, когда отмечалось 60 лет полета первого советского космического спутника. Сельянов быстро принял и обжил новую концепцию: этот день положил начало космической эры, он, «в какой-то степени, был важнее всего, в том числе и полета Гагарина. Я с детства этим жил, в школе собирал марки про космос, у меня коллекция до сих пор дома лежит. Когда спутник запустили, я, конечно, не помню, собак уже помню. Но спутник – это объективно было очень круто, никто не ждал от Советского Союза такого, еще и в тайне все держали».

Новая дата выхода фильма была назначена на 12 октября, как всегда, в четверг. А 4 октября на предпремьерный показ в Кремлевский дворец, где проходил торжественный вечер, пришел президент Путин, который перед камерами канала «Россия» обсудил достоинства картины с космонавтами Джанибековым и Савиных.

Однако до завершения эпопеи с прокатом пришлось еще немного помучиться.

В сентябре компания «Наше кино» публично объявила, что «российская лента „Салют-7“ поменяла дату выхода, фильм выйдет в широкий прокат не 12-го, а 5 октября». Связано это было еще с одной сложной ситуацией в прокатной политике. Дело в том, что по принятым сегодня правилам премьеры в кино случаются каждую неделю. И так устроен наш кинотеатральный рынок, что первые и самые густые сливки фильм снимает именно в первую неделю проката, потому что во вторую появляется новый претендент на внимание публики, прессы, на лучшие, самые перспективные в смысле кассы сеансы. При самых лучших прогнозах на второй неделе падение сборов в 50 % считается хорошим результатом. Каждый четверг стартуют несколько фильмов, но флагман обычно один. Понятно, что если фильм понравился публике, он собирает и на второй неделе, и на третьей, но с каждым днем все меньше и меньше. И многое зависит от того, каким будет следующий флагман, насколько он отберет публику. Прокатчики понимают, что отсутствие сильных конкурентов поднимает сборы, а появление нового блокбастера их снижает. А недель всего 52, и больше их взять неоткуда.

Получив предписание отправиться с премьерой на осень, Сельянов готовился к выходу в прокат 12 октября, эта дата была свободна: «На 5 октября уже стоял „Бегущий по лезвию“, большое американское кино, с ним все очень серьезно, тут спорить бесполезно, а 19 октября – „Последний богатырь“, ну и мы между. Недели за три до проката мне звонят из компании „Дисней“ с просьбой перенести наш фильм на 5 октября, дескать, „Бегущего…“ мы тогда сами уберем на ноябрь. И это все ради того, чтобы „Салют“ не наехал в прокате на „Богатыря“, который был очень важным проектом для русского офиса компании, да и для политики студии „Дисней“ в России. Мы обсудили это предложение, оно нам было выгодно, мы получали две недели, свободные от сильных конкурентов. Хорошо, согласились, начали менять рекламу, совершать другие срочные действия, хлопотать, перенастраивать, согласовывать. Пока мы все это сделали, начали восставать кинотеатры – им-то надо, чтобы каждую неделю выходило новое кино, а тут получается, что мы их лишаем очередной премьеры. Стали на меня наезжать, считая, что это моя идея. Ладно, я терплю.

И тут выясняется, что не получается перенести „Бегущего…“, что американский офис, который местное отделение считало возможным убедить, не дает согласия. В общем, они нас не просто подвели, можно сказать – подставили. Я было уперся, но пошли переговоры, очень интенсивные, нервы потрепали, накал был невероятный, и в конечном итоге подключились крупные кинотеатральные сети, и мы все-таки договорились на обратный перенос, за что киносети нам предложили некие дополнительные, выгодные условия по количеству сеансов (впрочем, потом обманули).

Кстати, с выходом 5 октября обнаружились свои проблемы. В том случае мы бы попали на вторую неделю проката фильма „Крым“, и хотя у него прогноз по рынку был не очень хорошим, сборы предполагались всего на 150 млн, но аудитория у нас все-таки примерно одна. И мы для него становились опасными конкурентами. Леша[26] тоже пытался на меня давить, хотя я ему объяснял, что им нет смысла рассчитывать на 400 млн рублей сборов в первый уик-энд, которые они для себя считали возможными. Предсказать же нетрудно, опыт и понимание реальности уже есть. У них действительно были завышенные ожидания, но Леша – коллега, товарищ, и мне было не очень приятно, хотя я и сознавал свою правоту».

Смесь покера и преферанса

Сегодня на кинопространстве основная борьба как раз идет за даты выхода фильмов. Причем наращивающее мышечную массу российское кино начинает чувствовать беспокойство. Американские компании, привыкшие делить пространство кинопроката только между собой, ведут себя бесцеремонно. Сельянов считает, что ситуацию не стоит доводить до обострения: «Количество российского кино стало так велико, что если сейчас кто-то выступит за квотирование американского кино, российские продюсеры не будут против. Потери от столкновений с американскими фильмами огромные, и надо учитывать психологическое состояние российского продюсера, который вкладывается несколько лет в свой фильм, многим рискует, в отличие от заокеанских фильмов, которые поступают в здешний прокат готовыми. В крупных западных компаниях работают опытные люди, они принимают рациональные решения, но при этом решают свои проблемы, и когда они с легкостью передвигают свои фильмы на пару недель, ломая все наши планы, у российского продюсера сдают нервы. Мы не хотим никаких нервных решений, запретов на американское кино и т. д. Кинотеатры в России построены и живут по-прежнему в большой степени за счет американского кино, бизнес у них тоже низкомаржинальный, а нам нужно, чтобы кинотеатры развивались, чтобы качество показа было приличным, чтобы не экономили на звуке, на лампах. Поэтому мы совсем не заинтересованы в том, чтобы американское кино загнать за Можай – и вовсе не потому, что мы такие хорошие. Но если раньше нам удавалось бороться против квот, то теперь это уже может не сработать. Американским компаниям нужно учитывать наличие российского кино, нужно быть с ним аккуратнее. В половине случаев можно договариваться, если разговаривать. Не страшно, если американцы потеряют 5–7% бокс-офиса, это не так много, ничего не рухнет, тем более что бизнес здесь для них принципиально не столь важен, мы для Америки девятый-десятый рынок по величине. Понятно, есть желание собрать больше, это закон бизнеса, но в данных обстоятельствах на него лучше наступить, поскольку в натуральных показаниях потери будут совсем незначительны, зато ситуацию это поправит, и последствий можно будет избежать. Все останутся на своих местах.

Это самая горячая точка сегодня, самая острая проблема в индустрии, и во время проката „Салюта“ она как раз в полный рост встала. Прокат – смесь покера и преферанса, тут всегда есть место блефу. Это сфера как космос, очень многовекторная, многофигурная, и гораздо сложней, чем производство».

Собственно, эти многофигурные переговоры сегодня, очевидно, занимают Сельянова больше, чем прошедшие уже переживания с выходом «Салюта-7». Такое природное свойство характера: прошлое оставлять в прошлом. Однако итоги все-таки стоит подвести.

Сборы «Салюта», несмотря на все перипетии, оказались выше, чем предполагалось два года назад: «Перед прокатом у нас был прогноз 600 плюс, здраво консервативный. Прогноз – это такая категория, которая обсуждается прокатчиками, он должен на чем-то основываться. Сейчас, после цифр „Богатыря“ и „Движения вверх“, мне уже кажется, что цифра не очень значительная, хочется большего, думаешь – ну почему бы и не миллиард. Собрали мы в результате где-то, наверное, 770 млн рублей – т. е. мы перевыполнили первоначальные ожидания, и это результат достойный.

Мы даже поучаствовали в 15 фестивалях, что для меня было неожиданно, это же зрительское кино, с ним все иначе, оно не может ждать фестивалей. Но „Салют“ даже победил на фестивале фантастики в швейцарском Нанте и взял главный приз и приз зрительских симпатий на одном из французских фестивалей, хотя наш фильм и не фантастика. Продажи были хорошие, его купили все крупные территории. Хотя на англоязычных территориях он выйдет не в кинопрокате, но там вообще сложно, мы пока не очень чувствуем этот рынок. Американская премьера была в Техасе, на фестивале „Fantastic Fest“ в Остине, и отзывы были весьма комплиментарные.

У меня есть ощущение добросовестной, качественной, хорошо выполненной работы».

На вопрос, окупился ли в конце концов «Салют» Сельянов отвечает развернуто и подробно: «Всех интересует вопрос про деньги. Очень всем нравится мысль, что продюсер половину государственных денег сразу кладет себе в карман, а на оставшиеся – кое-как снимает. Всем очень удобно так думать. Но вот арифметика „Салюта“: 489 млн рублей стоит производство, включая конвертацию картины в 3D. Еще 170 млн – затраты на выпуск, включая конвертацию в IMAX, которая стоила 300 тыс. долларов. Итого получается грубо 650 млн, из них 225 млн рублей – поддержка Фонда кино. А 425 млн – это частные деньги. Фильм собрал – ну, пусть будет 800 млн, это вместе с ближним зарубежьем. Половину этой суммы забрали кинотеатры, еще 10 % – прокатная компания. Остается 360 млн – вот это получено студией. 360 млн против потраченных 425 млн. Это – убыток. За счет зарубежных продаж он компенсирован, но их могло бы и не быть, я не готов пока на них всерьез рассчитывать, мы только начали туда входить. В итоге у нас, скажем, получился результат „ноль плюс“, с плюсом примерно на 30 млн рублей, включая телевидение и интернет. Но если бы денег Фонда не было, у нас был бы убыток в 190 млн рублей, это очень много. Сейчас у нас есть даже ощущение прибыли, хотя на самом деле мы говорим об этом, чтобы себя не расстраивать, мы ведь не учитываем цену денег, а она, в условиях длинного производства, большая. Только перенос проката с апреля на октябрь – чистый убыток в 30 млн рублей из-за цены денег, если исходить из 16 % годовых, деньги-то вернулись на полгода позже.

Накладные расходы студии у нас очень минимизированы, но другим проектам пришлось потесниться. Кроме того, у нас три сопродюсера, и только Бакурадзе получал небольшую вспомогательную зарплату, ни у меня, ни у Златопольского нет ни зарплат, ни гонораров, хотя, вообще-то, принято ставить в смету зарплату продюсера, но мы никогда не ставим: в условиях плюсового рынка это логично, а в наших-то что? Конечно, мы еще дожмем, в течение пяти лет вернем все деньги, хотя принято результат считать по первому году. Но все равно, как ни верти, это – ноль плюс.

Государственная поддержка – это треть суммы, потраченной на фильм, и если нет этой трети, то не придут другие деньги, так что треть – это не мало, это важно, без этих денег невозможно было бы снимать большие фильмы.

В истории компании „СТВ“ таких больших фильмов пока было два – „Салют“ и „Монгол“, причем в смысле денег „Монгол“ стоил дороже. Я бы их не сравнивал. Сейчас делаем фильм „Конек-Горбунок“, тоже своего рода вызов, который мы сами себе придумали, там очень сложная техника компьютерной анимации. В этом смысле это – настоящее приключение. Когда мы начнем в год по одному такому выпускать, то привыкнем, хотя все равно это большая радость. Да, можно снимать одни комедии, – сейчас все зарабатывают именно на комедиях, – но мне такая индустрия не нравится. Когда появляются серьезные, затратные проекты, то и профессии новые возникают, новые компетенции, эти люди потом дальше работают, это же элемент развития.

Задача сделать большой фильм сама по себе возбуждает. Это отдельное продюсерское удовольствие – делать большой проект, своего рода вызов – сделать его как следует. Жизнь продюсера не полна без больших проектов. Речь идет именно про деньги, про бюджет, который дает возможность по-взрослому снять амбициозное кино. Мы же долгое время не имели такой возможности, ее дала реформа, создание Фонда кино и института лидеров.

А большой проект для любого кинематографиста очень интересен, и если есть шанс, то каждый им непременно воспользуется. Большой фильм – это особый адреналин, это возможности, которых нет на обычной площадке, это множество вызовов. Российское кино было бедным, а без денег индустрия не может жить и развиваться, даже если все фильмы будут прибыльными».

«Особенности национальной рыбалки». Реж. Александр Рогожкин. 1998

«Кукушка». Реж. Александр Рогожкин. 2002

«Сестры». Реж. Сергей Бодров. 2001

«Сестры». Реж. Сергей Бодров. 2001

«Бумер». Реж. Петр Буслов. 2003

«Прямохождение». Реж. Евгений Юфит. 2005

«Уборная история – любовная история». Реж. Константин Бронзит. 2007

«Три богатыря. Ход конем». Реж. Константин Феоктистов. 2015

«Монгол». Реж. Сергей Бодров-ст. 2007

«Монгол». Реж. Сергей Бодров-ст. 2007

«Шультес». Реж. Бакур Бакурадзе. 2008

«Антон тут рядом». Реж. Любовь Аркус. 2012

«Кококо». Реж. Авдотья Смирнова. 2012

«Кококо». Реж. Авдотья Смирнова. 2012

«Салют-7». Реж. Клим Шипенко. 2017

«Скиф». Реж. Рустам Мосафир. 2018

«Сердце мира». Реж. Наталия Мещанинова. 2018

«Аритмия». Реж. Борис Х лебников. 2017

«Конек-Горбунок». Реж. Олег Погодин. В производстве

«Конек-Горбунок». Реж. Олег Погодин. В производстве

Глава девятнадцатая. Последняя, но не итоговая, потому что итоги подводить еще рано

Как мы писали эту книгу

Лето 2018 года. Сельянов сидит на террасе моего деревенского дома в Костромской области. В замшевых мокасинах на тонкой подошве. Он привык к автомобилю, почти не ходит пешком, поэтому забыл, что такое дороги в провинции. А ко мне пришлось приехать ночным поездом, все-таки 450 км. День работаем – нужно прочесть последние главы и сделать поправки – а вечером он собирается возвращаться в Москву. Он привык так жить, а я – нет, поэтому тревожусь из-за любой мелочи. Начинается гроза, и я думаю, что сейчас, как обычно, отрубят электричество, а с ним и интернет, что мы ничего не успеем, а еще – что надо бы в сарае найти мужские сапоги, потому что в траве после дождя тонкая замша моментально промокнет, даже до такси не дойдешь.

Пока Сельянов ест суп, соображаю, что еще непременно надо спросить: про только что начатые съемки «Конька-Горбунка», про новый виток конфликта вокруг Фонда кино с министром культуры, про зарубежные продажи, критерии успеха для продюсера…

Когда три года назад мы начали работать над этой книгой, все было значительно проще – речь шла о детстве, о юности, о молодых годах, о которых Сельянов вспоминал с удовольствием, хотя и лапидарно. Но теперь мы столкнулись с фактором слишком быстро текущего времени, проходит год, даже полгода, ситуация опять меняется, и его смущает, будет ли понятно, когда речь, например, идет о 2009 годе, что в 2016 уже все было иначе.

Мое спонтанное предложение записать его воспоминания Сельянов поначалу не принял, сказал, что память у него плохая, да и прошлое ему не интересно, поэтому не видит смысла. Но, видимо, отказывался он недостаточно жестко, потому что я при редких наших встречах свое предложение повторяла. В конце концов, это стало своего рода ритуалом, я спрашивала, он отмахивался, пока в какой-то очередной раз (случилось это через год после смерти Алексея Балабанова) не сказал: «А давай». А я была уже не очень готова, но отступать показалось невозможным, и с тех пор мы время от времени разговаривали, то по скайпу, то при встречах на «Кинотавре», потом и у меня дома. Потом я расшифровывала его монологи, снабжая их комментариями. Главным по затратам времени было проверить все даты, цитаты и выстроить историю в развитии. К тому же я заметила, что, как правило, Сельянов почти слово в слово повторяет найденные им формулировки, но иногда первоначальное настроение в его сознании почти полностью стирается последующим, и тогда Сельянов удивляется: «Откуда ты это взяла? Я что, правда, это говорил? Тут был другой контекст! Пришли мне ссылку».

Чаще всего он не редактировал текст, только исправлял неточности и ошибки, оставляя целое на мое усмотрение, никогда мне не отказывал и не забывал про назначенные встречи. Убедившись в том, что я не халтурю и не отступаю, он, со своей стороны, обеспечил мне полный и безоговорочный доступ к своей профессиональной жизни.

И вот работа над книгой завершается, а жизнь – нет, нужна точка, а как ее поставишь, если все время приходит новое. Только что, 17 июля, начались съемки «Конька-Горбунка», самого на сегодняшний день крупномасштабного и рискованного проекта «СТВ», с бюджетом в полтора раза больше, чем у «Салюта-7», снимает Олег Погодин, которому Сельянов всецело доверяет, на мой взгляд, не очень понятно, на каком основании. Но мне вообще многое в нем непонятно, например, как можно жить в состоянии такого постоянного стресса, мне кажется, что я бы заболела от нервного напряжения, а Сельянов вроде спокоен. На выходе у него с партнерами еще один большой фильм: «Тайна печати дракона» с бюджетом в 49 млн долларов. Продолжается постпродакшен фантастического фильма Джаника Файзиева «Вратарь Галактики».

Размах, честно говоря, впечатляет, и я думаю, что Сельянову приятно сознавать, что выросло из его детского желания взять в руки камеру и снять фильм по комичной песенке. Конечно, за три десятка лет и сам Сергей изменился, он больше не похож на разночинца, борода и усы стильно подстрижены, одежда дорогих марок, иной круг друзей, теперь он ужинает в хороших ресторанах и среди его знакомых много состоятельных людей. Уже давно появилась у него и машина представительского класса – как он сам объясняет, в Москве она нужна, потому что тут обращают на это внимание. Какое-то время у него даже был свой ресторан высокой кухни – но, конечно, он был лишь инвестором, и сам рестораном не занимался, хотя ужинал там с удовольствием.

Но он по-прежнему живет в поезде, на два города, у него два офиса, московский и питерский. Впрочем, и в молодые годы Сельянов, тогда не отказывающийся от выпивки и способный принять весьма большое количество алкоголя без особых изменений сознания, был, в первую очередь, трудоголиком. Его друг Михаил Коновальчук вспоминал, как, приходя в квартиру к Сельянову, сидел ночью на кухне с его женой и группой серьезно пьющих приятелей, в то время как Сергей в соседней комнате до утра стучал на пишущей машинке, потом ненадолго крепко засыпал, потом снова печатал, а веселая компания гуляла и хулиганила. Когда я рассказала про это сегодняшнему Сельянову, он отмахнулся: «Чушь, не было этого», но потом подумал и сказал: «Ладно, для легенды сойдет». Он и сегодня очень много работает, у него мало времени на личные отношения, о друзьях он говорит, что они у него есть, все остались, и он знает, что может рассчитывать на их помощь, так же, как и сам готов ее при необходимости оказать (и оказывает), но прежнего дружеского общения нет: «Раньше было время дружить, выпивать, приключения всякие, этой составляющей у меня сейчас нет, да я и не нуждаюсь в этом. Ну а как рассказать про друзей, с которыми мы – что? Играем в хоккей, выпиваем? Закатываемся куда-то? Нет сейчас в моей жизни бытовой составляющей, чтобы что-то вместе делать. Характер взаимоотношений изменился».

Теперь он ест мало, почти не пьет, хотя, говорят, иногда с удовольствием танцует с молодыми артистками в VIP палатке на фестивале «Кинотавр». И хотя «Кинотавр» тоже изменился, стал стильным и дорогим, Сельянов говорит, что если – иногда – и позволяет себе по-настоящему расслабиться и даже как следует выпить, то именно там, в привычной и давно знакомой атмосфере, среди «своих». А свой день рождения Сельянов отмечает на фестивале «Короче», который проходит в Калининграде, он там президент, а бессменный председатель жюри – Игорь Толстунов, ну и приезжают другие главы кинокомпаний-лидеров. Придумал и отстроил этот фестиваль тот самый Стас Воскресенский, который помогал индустрии, когда был замминистра экономики, а потом поработал в Калининграде и решил, что это идеальное место для кинофестиваля. Все получилось на пять с плюсом. Там Михалыч, как его называют с юношеских времен, тоже с удовольствием оттягивается.

Реформа и ее развитие

Но сейчас, на моей дощатой деревенской террасе ни о каком расслаблении и речи нет. Диктофон все время включен, список вопросов не исчерпан, а время – почти. Сельянов, торопясь, все-таки подавился рыбьей костью (на рынке рыбаки меня уверяли, что наши волжские судачки самая некостлявая рыба на свете), но, к счастью, обошлось, судак не стал причиной гибели легендарного продюсера. Откашливаясь, он продолжает объяснять ситуацию вокруг Фонда кино, работу которого хочет переподчинить себе министр Мединский, по поводу чего Ассоциация продюсеров сочиняет письмо протеста.

«Можно сказать, – говорит Сельянов, – что реформа сработала, и я этим доволен. Что предсказывал, или, точнее, что обещал, то и произошло. Цифры, показатель доли российского кино в прокате, росли, в 2017 году доля российского кино составила почти 25 %, а если считать первую половину 2018 года, что, в общем, неправильно, поскольку летом российское кино не работает, то она выросла еще на 50 %, это очень много, мы такого не ожидали. Нам даже не слишком это понравилось, потому что теперь все будут ждать дальнейшего роста, а цифры больше расти не будут, можно сказать, что мы вышли на проектную мощность, теперь довольно долго предстоит болтаться в этом промежутке, если государственная поддержка не будет увеличена. Если стране надо, чтобы доля была больше, то надо добавлять денег, но вряд ли это произойдет. Мединский денег просить не любит. Это сегодня не в моде, не любят тех, кто просит денег. При этом Мединский сам более всех заинтересован в том, чтобы цифры в отчетах росли, это оценка его работы, если они растут, то он молодец. Он одержим цифрами больше, чем мы, он всей душой хочет роста.

Важно, что кино ведь делает не министр, кино делаем мы. Самое главное в этом проекте, который мы лоббировали, – чтобы компетенция была у лидеров, чтобы они принимали решения: что делать, а что не делать. А сейчас министр хочет этот принцип поменять, чтобы самому решать, кому и на что и давать деньги, и сколько. Конечно, это нарушает философию всего проекта.

Сломать эту систему у него может хватить возможностей, но я думаю, этого не случится. У нас же нет на самом деле идеологического давления, есть давление зрителя, и это продюсер кровно заинтересован в том, чтобы вернуть свои затраты, именно он рискует, а не Мединский. Если бы была идеологическая система, то тогда другое дело, тогда Минкульт мог бы диктовать – снимайте про то или это, а на деньги наплевать, но мы сейчас отчитываемся цифрами, а цифры – это рынок. Это конкуренция, в первую очередь, с американским кино. Поэтому я не думаю, что система рухнет. Не исключено, что в результате, при всех вмешательствах, все останется как было. Хотя чиновничий произвол дело не вполне удобное. Конечно, чиновники могут заниматься какими-то определенными проектами, через госзаказ, государство имеет право заказать кино на важную для себя тему, но это два-три проекта, не больше, это нормально. Но потребности рынка должны определять продюсеры.

Сейчас в Фонде ставки сделаны на зрительское кино, так было не с самого начала. Пока Фонд возглавлял Толстиков, там ориентировались на зрительское кино, но не отказывали и авторскому. Считалось, что выбор стратегии – дело продюсера, что он считает нужным, то пусть и делает – хочет, пусть снимает дебют, который не соберет денег, но нужен развитию индустрии. Сейчас на этом поставлен крест. Еще Сурков, перед своим уходом, наверное, в 2012 году, сказал, что нужны критерии для оценки работы Фонда, и, давайте, главнейшим критерием будет доля российского кино на рынке. И с этого момента Фонд стал поддерживать только зрительское кино и ориентироваться на потенциал по сборам. И не важно, дрянное это кино или талантливое.

Никаких серьезных возражений против этого нет. Продюсеры сами более всего заинтересованы в том, чтобы вернуть свои деньги. Никто не убережет продюсера от ошибок, но если выиграет, то выиграет. Сделать фильм, в бюджете которого 400 млн твоих собственных денег, и наплевать на результат? Конечно же, нам не все равно. Всем хочется, чтобы зрителей было много. Даже создатели авторского кино хотят, чтобы их фильм смотрели, но, понятно, там приоритеты иные.

Но все же в рамках нынешних условий мне лично никто не мешает сделать то, что я хочу. Формально я беру деньги на конкретный проект, а на самом деле я беру деньги в мой оборот. Если у меня в работе пять проектов, а я могу взять в этом году в Фонде деньги на один – мне даже проще, бумаг меньше оформлять. Но возьму на один, а делать все равно буду пять. Остальные – мои проблемы. Просто мне прибавилось в этом году к обороту 200–300 млн рублей от Фонда, и я знаю, раз объявил пять проектов, то их сделаю.

Я всегда говорю, что делаю фильмы на свои деньги с государственной поддержкой, бюджетные деньги просто добавляются к моим деньгам, условно говоря, есть у меня 100 рублей, государство добавило еще 30, ну и мое дело, снять на них пять фильмов или всего четыре. При этом я понимаю, что все 130 млн рублей ко мне не вернутся, но если 30 из них мне Фонд компенсирует, то вернуть надо всего сто, это полегче».

Сегодня студия «СТВ» давно существует в индустриальном режиме, ее оборотный капитал измеряется сотнями миллионов, а количество сделанных кинофильмов едва ли не больше, чем в любой другой российской кинокомпании. Основные деньги, на которые снимаются эти фильмы, принадлежат лично Сельянову, но, как и в начале своего пути, зарабатывая на разного рода сопутствующих бизнесах, он готов вкладывать свой доход в заведомо убыточные проекты.

Навигация отечественного кино

В сущности, «СТВ» – только часть большого холдинга, объединенного фигурой Сельянова, куда входит прокатная компания «Наше кино», где у «СТВ» примерно треть доли, анимационная студия «Мельница», в которой у «СТВ» 50 %. И еще десяток-другой подсобных организаций, созданных в разное время и для разных функций. Все это значительное хозяйство требует пригляда и общего руководства. На конец недели Сельянов уезжает в Питер, где по субботам занимается финансами «СТВ», а по понедельникам – делами «Мельницы». Остальные дни он в Москве, где живут «большие люди» и где происходят основные переговоры.

Один из партнеров Сельянова, Арман Яхин, генеральный директор студии «Main Road Post», занимавшейся визуальными спецэффектами в фильме «Призрак», а сейчас работающий на «Вратаре Галактики», рассказывая о своей компании, так описал свой принцип существования: «Рецептов никаких нет, кроме одного – нужно постоянно работать и развиваться… Мы люди амбициозные, лезем в большие проекты, а любой большой проект – это всегда ограниченные ресурсы, а значит, проблемы с финансами. Но это не только у нас так. Я общаюсь с иностранными коллегами и знаю, что кризисное состояние – это специфика бизнеса визуальных эффектов. Так в нем устроено, что разница между расходом и приходом – очень небольшая, и поэтому важна цикличность работы. Да и по большому счету все кинопроизводство так существует». Похоже, что так и в большой студии «СТВ» – важна цикличность, непрерывность, постоянное развития. Ну и амбициозность, конечно, еще как присутствует.

Но когда смотришь, что за фильмы произвела компания «СТВ» за почти десять уже лет – если начать с создания Фонда кино и возникновения новой системы госфинансирования – удивляет отсутствие явных коммерческих триумфов. Но и в других компаниях они немногочисленны, снять по-настоящему кассовый фильм трудно, хотя есть очевидные лидеры: главный рекордсмен 2017 года – «Последний богатырь», новый лидер 2018-го – «Движение вверх». Хорошо прошли «Викинг», «Притяжение». Тактика многих компаний отличается целеустремленностью – два или три года снимают один фильм, выпускают его массировано и с использованием всех доступных медийных ресурсов, а потом – пожинают плоды.

Компания «СТВ» не имеет в активе ни одного такого мегахита, и хотя сборы «Салюта-7» оказались выше прогноза, в пятерку лидеров кассы года ему не удалось попасть. При этом по количеству и разнообразию фильмов «СТВ» очевидно впереди всех.

Задать в лоб вопрос – почему далеко не все твои фильмы имеют кассовый успех, мне как-то неловко, получается что-то вроде подозрения в непрофессионализме, но я все-таки преодолеваю себя и спрашиваю, почему студия «ТРИТЭ», например, кроме провалов с фильмами самого Никиты Михалкова, как правило, коммерчески выигрывает: «Движение вверх», «Тренер», «Экипаж», «Легенда № 17», а у «СТВ» – ну не так однозначно?

Сельянов от прямого ответа уходит: «Всегда есть общие ответы: по-настоящему успешных фильмов примерно 10 % от общего числа. Есть компании, которые выпускают фильмы нечасто и очень правильно продают, это и компания „Первого канала“, и „ТРИТЭ“. Леонид Верещагин – молодец, очень его люблю и уважаю, снимаю шляпу. Но у всех разные цели и модели поведения. Кто-то делает авторское кино, кто-то только зрительское, у некоторых при малейших признаках киноязыка с криками: „Это арт!“ сцена немедленно изгоняется. Это не анекдот, так делают совершенно серьезно».

Ну понятно, думаю, надо разбираться с целями и моделями поведения, что за цели у Сельянова, и почему его продюсерское эго не страдает от сравнения с Верещагиным, Эрнстом, Бондарчуком.

Константин Эрнст утверждает, что «в России кино на данный момент, увы, не является бизнесом. Поэтому нашей самой-самой большой амбицией является возобновление навигации отечественного кино». Сельянов с этим согласен, по его мнению, бизнесом является телевидение, оно приносит деньги. В кино тоже есть простые и понятные проекты, которые больше похожи на бизнес, но они ему не интересны, потому что не дают развития: «Я разное кино люблю. Пусть расцветает сто цветов, всегда говорю. Но вот нынешняя ситуация, при которой чем больше художественности, тем выше риски в смысле сборов, меня огорчает. Могу ли я сделать народную комедию, в которой нет кинематографических достоинств, но зато она будет кассовым хитом? Тоже, между прочим, поди, сделай это хорошо! Гайдай у нас один до сих пор.

Все-таки для меня важно – чтобы было кино, киновещество. И это входит в противоречие с желанием широкого зрителя, которого вещество кино как будто бы даже и отпугивает, ну или уж точно не работает. При советской власти тоже были не только идеологические, но и художественные ограничения. Взять хоть Параджанова – вроде против власти ничего нет в фильме „Цвет граната“, а не проходило. Я эту ситуацию ощущаю как вызов, хотелось бы эту стенку пробить, не тотально, но хотя бы одним фильмом. Чтобы и сильное кино, и народный хит. „Брат“, конечно, именно такой, но хочется еще».

В сущности, вот она – разгадка. При выборе проекта Сельянов очевидно ориентируется не на коммерческий потенциал материала, а на те задачи, которые ему интересно или важно решать. Те проекты, которые приносят деньги, – будь то телесериалы или «Лунтик» с «Барбоскиными», он если и делает, то не особо увлекаясь. Даже если знать алгоритм успеха, то следовать ему совсем не интересно, а вот проложить новый путь – самое оно.

Так что Сельянов занимается в первую очередь той самой навигацией. Он до сих пор первопроходец, и не только потому, что постоянно берется за дебюты, но и по складу характера. Настоящая цель Сельянова – не заработать денег, для этого есть более простые и прямые способы, а научиться делать кино на высоком уровне и реализовывать интересные для индустрии задачи. То, что на этом пути то и дело он попадает в ямы или тупики, его не останавливает, кино – рисковое дело.

И решили рискнуть

Вот, допустим, увлекся Сельянов проектом фильма «Напарник», предложенным студией «Водород», с которой им был сделан очень успешный «Призрак». Инициаторы проекта Михаил Врубель и Александр Андрющенко для полнометражного режиссерского дебюта Андрющенко привлекли, как написал критик Антон Долин, «мэтра отечественного продюсирования – Сергея Сельянова. И в самом деле, взгляд Сельянова на русский кинематограф и его теплое отношение к дебютантам ощущается в этой картине». Какой именно взгляд Долин считает сельяновским, по фильму не очень понятно, но теплое отношение очевидно – денег на внешние слагаемые успеха не пожалели. В картине, помимо младенца, созданного при помощи техники motion capture, присутствуют китайские триады, артист Сергей Гармаш и герой популярного мультсериала Лунтик, а также песни группы «Мумий Тролль». Увы, скромные два с небольшим миллиона долларов, собранные в прокате, изумили самих создателей. Сельянов честно признавался: «Я не понимаю причин, по которым „Напарник“ заработал в прокате меньше, чем мы прогнозировали. Мы еще на стадии сценария знали, что он „зависает“ между двумя аудиториями – молодежной и семейной, но принимали это нелогичное с точки зрения маркетинга обстоятельство и решили рискнуть. Однако даже с учетом этого факта мы рассчитывали на более высокие сборы».

«Рискнуть» и есть «взгляд Сельянова», истинная причина его участия в проекте. Его увлекла идея создания в кино – впервые в мире – полностью искусственно сгенерированного персонажа, и эта техническая задача представлялась настоящим приключением до тех пор, пока не наступило время проката: «Я к фильму отношусь с симпатией, – объясняет Сельянов свою прокатную политику, – но стало ясно по прогнозам, что ожидаемого нами эффекта от искусственного ребенка не произошло. Кому-то он нравился, кому-то не нравился, но он никого не удивил, не стал самостоятельным аттракционом, и не сыграло то, что это впервые в мире сделано. Нам казалось, что сработает эффект такого открытия, люди придут из любопытства, посмотреть, что там такое придумали».

Эффект не сработал. Партнеры из компании «Водород», подводя итоги, соглашались, что качество сценария могло бы быть лучше, что с аудиторией не угадали, что маркетинг провели не вполне правильно, но зато, не сдается режиссер и продюсер Андрющенко: «„Напарник“ это и гигантский шаг вперед для всей отечественной киноиндустрии, для которой наша лента стала даже не тренировкой, а мощным толчком к развитию технологий».

Заплатил за это развитие Сельянов, и важно, что он не жалеет о потраченных деньгах и усилиях: «Это мои проблемы, мои собственные деньги. Я люблю объединить усилия, и финансовые, и креативные, и маркетинговые. Если бы я брал деньги у инвесторов, работал с чужими деньгами, возможно, моя модель поведения была бы другой, мне было бы неловко взять деньги и не вернуть. Но у меня никогда не было инвесторов, у меня были партнеры, такие же продюсеры, которые знают, на что идут, и государственные деньги. Поэтому я рискую. И стараюсь уменьшить ущерб. Конечно, результаты расстраивают. Но если я люблю какие-то технологические штуки в кино, а я это люблю, то почему я должен себе в этом отказывать? Кому я делаю плохо? Да, не все поверят, но у меня есть такая амбиция разведчика, я так развиваю наш кинематограф. Вот я это сделал, не пошлó, и другие скажут – туда не ходи, Сельянов попробовал, это не работает. Получится порыв – здóрово, я проложу для всех новую тропу. Не получится, ну что же? Там еще лет пять будет шлагбаум. И это я имею в виду».

Каждый случай особенный

Честно говоря, в нашем мире не так много вещей, очевидно делающихся бескорыстно, и кино не принято относить к ним. Кажется, что кинематограф, особенно развлекательный, должен зарабатывать на себя, много есть легенд про золотую жилу кино, начиная от разговоров о том, как на доходы от советского кино содержали не то здравоохранение, не то просвещение, и заканчивая грезами о Голливуде. Но очевидно, что если в какие-то отдельные периоды кино и позволяет зарабатывать, то не здесь и не сейчас. Для Сельянова это точно не вопрос прибыли, кино – не средство, кино – цель.

«Если фильм заслуживает внимания, – говорит он, – то деньги мы найти всегда сможем. Для того чтобы делать то, что я хочу, у меня есть дополнительные бизнесы, которые позволяют мне иметь больше возможностей».

Почему он берется за производство того или иного фильма, спрашиваю я. Сельянов отвечает уклончиво: «Это всегда коктейль из множества соображений, и каждый случай особенный, нет никакого алгоритма. Вот ко мне пришли с фильмом „Отрыв“ молодые ребята, ясно, что сборы не будут большие, но шансы вернуть деньги есть, команда перспективная. Смотришь и на людей, и на их режиссерские возможности, страсть к кино тоже имеет значение. Я вижу, что „прет“ их, ну и отзываешься.

Когда создавался Фонд кино, многие критиковали его за то, что, мол, теперь молодых продюсеров обойдут. Цель создания института лидеров в том, чтобы они, обладая возможностью наивысшей экспертизы, вместо одного окна в Минкульте создали еще восемь. Проекты нужны всем. Шансы на прохождение через чиновников для молодого продюсера очень малы в силу косности системы, а когда молодые приходят к лидерам, с ними встречаются, разговаривают, иногда договариваются. И им хорошо, и я заинтересован. У молодых нет ресурсов, но есть идеи, они их приносят, и уже дальше вместе развиваем проект. Мое дело выбрать из предложенного то, что будет иметь смысл. Выбор – это самое главное. Таков лучший путь. Когда и если они встанут на ноги и выйдут на самостоятельную дорогу, я буду счастлив, у меня нет собственнических чувств, я не ревнив. Но не было бы института лидеров, куда бы они пришли? В Минкульт? Их бы послали, ну или дали бы 30 млн рублей».

В этом тексте я бы выделила слова «выбрать то, что будет иметь смысл». Это важно, Сельянов находит свой смысл не там, где многие другие: «Я действительно хочу делать разное кино, и ясно, что далеко не все достойные фильмы способны собрать кассу, даже не только арт-кино.

Большинство авторских фильмов – убыточные. Фильм Наташи Мещаниновой „Сердце мира“ в прокате никогда не будет успешен, этого потенциала нет, но мы хотели его снять и взялись. Хотя с „Аритмией“ нам тоже в голову не приходило, что будет такой успех, но потенциал там был. И была возможность привлечь западных партнеров, поскольку Боря Хлебников известен в Европе. Убытка мы там не видели, прогноз сборов по первой монтажной сборке был 50 млн, а в результате получилось под 90 млн, т. е. почти в два раза больше. Случаются чудеса, редко, но случаются. Но при этом, если бы не деньги Минкульта, то все равно проект оказался бы убыточным.

Главное, мы считали, что может получиться хорошее кино. И я бы все равно его делал, даже если бы мне дали справку от высших сил, что ни одной копейки не вернется, потому что сценарий был очень хороший, и режиссер, и это было главным, в этом конкретном случае. Мои деньги, я им хозяин. Я этот кинобизнес и завел для того, чтобы делать разное всякое, в том числе то, что никому, кроме меня, не нужно. Ну и что, раз мне это нужно? Да, мне интересно сыграть и на чисто зрительском поле, и очень интересно работать с режиссерами кино. Это меня питает, это повышает качество моей жизни, это счастье. За счастье можно заплатить денег? Да это самое ничтожная цена, которую можно заплатить за счастье».

Кино снимать – это фан, то, ради чего стоит жить. Поэтому, выбирая новый проект и честно занимаясь всем, что может обеспечить ему успешную судьбу, Сельянов прежде всего оценивает его с точки зрения интереса кино, как он сам его понимает. Взять анимационный фильм «Крепость: Щитом и мечом» про взятие Смоленска. Он был задуман с романтической целью, это своего рода оммаж соавтору и совладельцу студии «Мельница» Александру Боярскому, которому воевода Шеин приходится дальним предком. Боярский написал сценарий еще в 2005 году, фильм долго не запускали, стоил он дорого, и создателям нравился, но, признается Сельянов, «кассовый результат мультфильма был очень обидным, потому что это замечательная картина, лучшая по технике, истории и эмоциям среди всех отечественных релизов. Мы не планировали прыгнуть до небес, потому что это не комедия, а военно-историческая драма, но все равно мы ждали другого результата, около 200 млн. Там был еще один недостаток с точки зрения маркетинга – отсутствие женских ролей. Но мы придумали именно такой сценарий, и он настолько получился, что решили не портить гармонию».

Фильм в кинотеатрах прошел плохо, но Сельянову он все равно нравится, и он убежден в том, что снимать его стоило, несмотря на понесенный убыток, который никогда не удастся восполнить…

Вопрос финансовых потерь волнует его не так сильно, как можно было бы предположить, еще и потому, что тактика большого объема производства страхует убытки, когда одни проекты приносят прибыль, можно ею прикрыть другие. К тому же некоторые фильмы, не собравшие кассу в кинопрокате, могут поправить свое положение в последующие годы. Так, например, фильм «Парень с нашего кладбища», снятый дебютантами братьями Чижиковыми, при заявленном бюджете в 50 млн, где на маркетинг пришлось 25, в прокате собрал 16,5 млн, т. е., можно сказать, провалился. Но зато он до сих пор на верхних местах в ротации на интернет-сайтах и телеканалах, так что постепенно он вложенные средства вернул и даже что-то заработал.

Иногда расчет изначально делается только на художественное качество. Короткометражный рисованный мультфильм Константина Бронзита «Мы не можем жить без космоса» тоже делался из художественных амбиций: «Авторская короткометражная анимация – она и в советское время была, и в нынешнее существует, и наши аниматоры больших успехов добиваются. Для короткометражек в России вообще нет рынка – их негде показывать. Да, в интернете можно, но это монетизируется слабо. Но в основном мы делаем это, чтобы доказать свою состоятельность как лидеры. Россия – один из лидеров мировой авторской анимации, и мы считаем своим долгом поддерживать этот статус. Ну и, кроме того, как оставить Константина Бронзита без авторской работы? Это как Ломоносову не давать химическую лабораторию. Как не дать? Это наш очень приятный и почетный долг – создать ему условия…» В 2016 году фильм был номинирован на премию «Оскар», правда, статуэтку не получил. Но и номинация на «Оскар» для российского кино – тоже очень хороший результат.

Понятие долга для Сельянова весьма значимо. Он в каком-то смысле считает себя ответственным за отечественный кинематограф, и когда его упрекают в том, что мало платит кинематографистам, он пожимает плечами: «Моя цель не их благополучие, я хочу, чтобы кино было снято и было хорошим».

«Кококо»

Или вот в 2012 году на «СТВ» впервые появилась Авдотья Смирнова с фильмом «Кококо», который Сельянов на пресс-конференции объявил «венчурным, имиджевым проектом, явлением из мира искусства, у которого нет финансовых задач, но который поддерживает качество нашего кино на должном уровне». Судьба предыдущего фильма Смирновой «Два дня» показала, «что у нас еще не созрела аудитория для такого кино. Поэтому мы не ожидаем от фильма бешеных кассовых сборов, но хотим сделать все максимально возможное, чтобы выпустить его ярко».

Сейчас Авдотья Смирнова сняла еще один фильм, «История одного назначения», в который вложились, помимо Сельянова, довольно много людей, и ее муж Анатолий Чубайс, и Роман Абрамович, и канал «Россия», заранее купивший фильм для показа. «Авдотья – автор, даже если снимает зрительское, жанровое кино, у нее есть свой характер. Эти вещи вовсе не противоречат друг другу. Она всегда высказывается на какие-то интересующие ее серьезные темы, – говорит Сельянов. – Дуня уверенная, профессиональная, прекрасно чувствует артистов. Как в ее сериале по „Отцам и детям“ играют Тенякова и Юрский! Это лучшие актерские работы за последние годы, хотя многие сыграли замечательно, но это – возвышается. Я это очень уважаю. Мне вообще важны в кино отдельные сцены, которые бывает очень сильными. Например, в фильме Германа „Двадцать дней без войны“ отдельно от фильма меня поразило два эпизода: когда молодой летчик показывает руками схему воздушного боя, и монолог Ахеджаковой про мужа. Такие вещи бывают иногда ценнее самого фильма, и когда такое встречается, я ни о чем не жалею, даже если фильм ничего не собрал. Их нельзя предсказать, и людей, способных такого достичь хотя бы раз в жизни, чрезвычайно ценю. Вообще у режиссеров настоящие удачи случаются иногда один раз в жизни и больше не повторяются, это беспощадная профессия. Это для меня сильная мотивация – поддержать такую возможность».

Но симпатия и даже любовь – это одно, а выбор проекта – совершенно другое, для Сельянова дружеская связь не является основанием для принятия решения, если ему не нравится сценарий или замысел, он не будет с ним связываться: «Только один раз уступил, с Бакуром Бакурадзе, с его фильмом „Брат Дэян“, первое название было „Генерал“. Я сказал, что мне категорически не нравится сценарий, мне кажется, что это обман зрителя, которого интересует эта проблема. Но я помог, исключительно ради моего уважения к Бакуру, которого очень ценю, но посмотрев готовый материал, сказал ему, что это еще хуже, чем я думал».

«Антон тут рядом»

Чтобы проект Сельянову понравился, нужно несколько условий. Попробую их сформулировать. Во-первых, автору должно не просто хотеться это снять, он должен страстно этого желать и быть готовым на жертвы, и уж точно не собираться на этом заработать. Во-вторых, в проекте должно быть нечто важное, значительное, все равно в каком смысле: социальном, художественном, технологическом, человеческом, но задачи должны быть крупными, амбициозными. Ну и, в-третьих, нужно проявить упорство.

В этом случае есть шанс заинтересовать Сельянова даже не свойственными ему вещами, как это получилось, например, у Любови Аркус, которая вместе с Голутвой уговорила его участвовать в съемках документального фильма «Антон тут рядом» (2012), истории своей борьбы за человеческую жизнь для юноши с аутизмом.

Сельянов рассказывает: «В моей биографии было несколько документальных фильмов, мы сделали в 2002 году фильм „Дзига и его братья“ про Дзигу Вертова и „Сны об Альфеонии“ про Алексеева, нашего выдающегося аниматора, и, кстати, один из первых фильмов „СТВ“ был документальным, Петр Солдатенков снял „Опыты о Гражданской войне“. Но тогда, в начале 1990-х, мы брались за все… Потом я дал себе зарок документальное кино не снимать. Во-первых, я его не чувствую, хотя очень люблю смотреть, но не понимаю законов, во-вторых, я не знаю людей в этой области, не знаю, как грамотно фильмом распорядится. Нельзя объять необъятное. Но Люба для меня близкий человек, она меня назначила, и я не мог устоять, тем более что это не просто документальный фильм, Люба отдала ему реально часть своей жизни, или, скорее, частью ее жизни стал этот фильм. Люба – человек невероятного масштаба личности! Мне бы было бы точно не по зубам взять в свои руки судьбу человека и понести ее. И потом из всего этого выросло огромное дело для многих людей. У меня красноречия не хватит описать значение этого поступка, это – подвиг, Люба и другие люди, которых она к этому подключила, изменили ситуацию в стране. И если я уж был ей нужен, хотя бы просто переставлять компьютер в монтажной, я не мог не сдаться. Хотя сопротивлялся. Предлагал просто помощь, деньги, ну, не готов я был становиться продюсером документального фильма, но Люба меня заставила. Хотя, конечно, это все равно полностью ее фильм, я участвовал в нем, как обычно: смотрел материал, советовал, делал замечания, обеспечил часть финансирования. Главной проблемой, пожалуй, было огромное количество материала, правда, очень хорошего, но фильм не может быть бесконечным. Я предлагал сделать два фильма, второй – про родителей Антона, где они рассказывают про свою судьбу. Материал был очень эмоциональный, но я не смог помочь найти какой-то верный для него ход, хотя очень уговаривал, считал, что это даст стереоскопию. Но Люба сама принимала все решения, и она посчитала, что рядом с историей самого Антона второй фильм не дотягивает, и в конце концов отказалась. Еще моей заслугой можно считать, что я помог Любе принять свое собственное присутствие в этом фильме как одного из героев, ее это мучило, но я настоял. Я уверен, что это сильно и правильно, поскольку существует не как художественный прием, а как правда жизни, и мне кажется, я помог ей с этим согласиться. Вот этот свой вклад я могу считать вполне конкретным.

В результате фильм получил все, что заслуживал: международная жизнь сложилась, и внутрироссийская, и социальное значение оказалось мощным. И я Любе очень благодарен, что она меня в это дело затащила.

Фильм мне по-настоящему нравится, причем именно как кино, отвлекаясь от того, что это цепляет сердце, что общественно значимо, что инициировало социальный сдвиг. Он и кинематографически очень здорово сделан.

Но я по-прежнему твердо отказываюсь от всех документальных проектов».

«Ку! Кин-дза-дза»

Об идеи Данелии перевести свой культовый фильм «Кин-дза-дза» в анимационный формат Сельянов слышал, и он никогда бы за него не взялся, если бы не Леонид Ярмольник, который просто попросил помощи. Рассказал, что Данелию нужно выручать. Фильм снимали с 2005 года, прокат планировался в 2008-м, в 2012 году правительство РФ потребовало завершить работу над рядом фильмов-долгостроев, и в их список вошел и «Кин-дза-дза». Деньги, выделенные Минкультом, давно кончились, а за них нужно отчитаться, фильма же нет, хотя многое уже сделано. Ярмольник сказал, что если Сельянов подключится, то и он сам войдет в пул, и Константина Эрнста позовет. В общем, Сельянов понял, что это его долг – «помочь выдающемуся режиссеру, можно сказать великому». Но вспоминает, что «отнесся к идее с большим скепсисом, в мультфильм не верил, коммерческие перспективы считал слабыми. В общем, пошли мы с Леней смотреть сделанный Данелией аниматик, это еще не фильм, предварительный эскиз, но вот когда я его досмотрел, меня пробило – фильм будет прекрасный, талантливый, по-настоящему авторский. И у меня камень с сердца упал, я понял, что не просто буду помогать великому режиссеру в создании чего-то с моей точки зрения бессмысленного, а мне выпало счастье принять участие в замечательном деле. Через какое-то время мы к Косте обратились, посмотрели вместе, помню, вышли на лестничную площадку, обсудили и решили, что в смысле реализации мы ничего не ждем, но участвовать считаем большой удачей. И дальше была эта работа, которая мое счастье еще увеличила, это, как говорят, подарок судьбы – общение с человеком такого масштаба, и режиссерского, и личного.

В одну из первых с ним бесед он мне сказал, что он очень хороший производственник, все будет делать в срок, вы мне, дескать, говорите, что считаете нужным, не стесняйтесь, я вас услышу. „Я, – говорит, – когда в Госкино сдавать фильм ходил, мне там чиновники делали всякие замечания, и бывало, что кто-то говорил совсем ужасные глупости, настолько вопиющие, что даже в протокол это не вносилось, и все конфузливо глаза опускали. Но я приходил домой и думал: ‚А почему он привязался к этой фразе или склейке?’ И почти всегда находил причину, не ту, о которой он говорил, но я догадывался, что могло там цеплять. И эту занозу сам убирал“».

Я, в общем, сам так же устроен, мне это было понятно. Данелия говорил, что я ему полезен, и я чувствовал, что это не просто дань вежливости и грузинская эмоциональность. Он даже сказал, что это был первый фильм, в котором он сделал все, что хотел, и я понимал, что это так, что когда он снимал свои выдающиеся фильмы на пленке, с определенным количеством съемочных дней, ему приходилось себя ограничивать. А здесь он имел возможность, и я, со своей стороны, все сделал для того, чтобы снимать именно так, как хочется.

При этом все, что он хотел, было очень правильным. Ему с анимацией помогала Таня Ильина, она опытный режиссер анимации, знает все тонкости профессии, и вот она мне звонит и просит поговорить с Данелией: что-то он делает не так. Я с неохотой – думаю, вот сейчас надо будет маститого режиссера воспитывать – приезжал, смотрел, вникал и… понимал, что прав он. Да, он делает не так, как принято в анимации, к примеру, технически принято определенным образом фазы расставлять, а он это менял, но его способ был гораздо правильней, точнее, лучше. Нарушая правила, он чутьем попадал в точку.

Потом, когда фильм был уже сделан, мы с ним и с Леней иногда ходили пообедать в соседний с его домом ресторан, ему уже было трудно передвигаться. Я там сидел и с удовольствием их слушал, Леня хороший рассказчик, а Данелия – вообще непревзойденный.

Для меня это фильм – отдельный опыт, не в общем русле. Да, я истратил некоторое количество денег, но я очень благодарен судьбе за эту возможность. Кстати, та, первая „Кин-дза-дза“, игровой фильм, когда вышел, вызвал много критики, а я его еще тогда мгновенно полюбил и недоумевал, какие могут быть к нему претензии».

«Родина»

Один из самых нелогичных с коммерческой точки зрения поступков Сельянова связан с режиссером Петром Бусловым. После «Бумера», популярность которого была невероятной, почти тотальной, молодой режиссер стал чрезвычайно востребован. Продолжение «Бумера» имело меньший успех у критиков, но фильм очень хорошо продавался. Третий фильм, снятый Бусловым для компании «Первого канала» «Дирекция кино», – «Высоцкий. Спасибо, что живой» стал безусловным лидером проката, но на него обрушилась волна отрицательных отзывов, да и самостоятельность Буслова в этом чисто продюсерском проекте была под большим вопросом. Сам он объяснял свое участие в нем желанием поработать с большим бюджетом: «Первый „Бумер“ снят за 350 тыс. долларов, а второй – немногим дороже. Мне стало неинтересно работать с такими бюджетами, и я стремился попасть в крупную студию, в Голливуд. Я рвался к большим постановкам. Туда, где невероятные деньги, невероятные возможности. Там-то мы, думал я, и размахнемся. Поэтому меня и заинтересовал продюсерский проект, где я мог воплощать чужой замысел, но по-своему. И, конечно, в таком проекте ты вынужден отчасти подчиняться воле продюсера, это нормально». Но еще до «Высоцкого» у Буслова возникла идея снять фильм по своим впечатлениям от пребывания на Гоа, потом замысел неоднократно менялся, но все же не оставлял совсем.

Однако желающих включиться в этот масштабный по затратам фильм как-то не находилось, было очевидно, что Буслову важно реализовать собственные идеи, коммерческого потенциала не содержавшие.

И вот за это взялся Сельянов: «Фильмом „Родина“ Петя буквально болел девять лет. За это время он предлагал мне его раза два, другим тоже, проект сложный, и мне лично он не близок, но я понимал, что Пете нужно дать высказаться. Он талантливый человек, сильный режиссер, в каком-то смысле – наше достояние, но этот проект его буквально парализовал, не давал развиваться. Я понял, что Пете жизненно необходимо сделать эту картину, когда он пришел ко мне и сказал, что готов вложить и свои деньги. Для кого-то это, возможно, и естественно, но для Пети – огромный поступок. Он снизил бюджет раза в два, фильм все равно оказался очень дорогой, но он себя обуздал, и меня этим подкупил в хорошем смысле слова. На прибыль я не рассчитывал, это авторский фильм, хотя и с большим бюджетом, но, честно говоря, я предпочел бы, чтобы фильм был иным, пусть бы даже он собрал еще меньше. Пете хотелось очень многое сразу высказать, фильм перегружен, я, когда материал посмотрел, я ему об этом сказал, но добавил, что, мол, это твое кино, делай. И он его сделал честно, все было сложно, он выложился. Сборы могли бы быть несколько повыше, но не получилось».

Сразу после проката, когда выяснилось, что «Родина» не получила зрительского внимания, Сельянов объяснял это двумя причинами. Первое и главное: «„Родина“ – сложный фильм, но по своим изобразительным достоинствам – настоящее кино. Петр Буслов – очень сильный режиссер, каких в каждой стране немного. Для широкого зрителя уровень режиссуры, художественности и других достоинств не связан напрямую с бокс-офисом, иногда даже обратно пропорционален. У продюсеров есть такая грустная поговорка: „Чем больше художественности, тем меньше касса“. Безусловно, мы бы хотели иметь более „продвинутого“ зрителя, потому что не так часто срабатывают картины, сделанные на высочайшем кинематографическом уровне».

Ну и вторая причина: перенос фильма «Марсианин», неожиданно поставленного на те самые же даты, что и «Родина»: «Полагаю, он увел у „Родины“ не менее 30 млн, – говорил тогда Сельянов. – Мы планировали 90 млн кассовых сборов, потому что мы – реалисты и понимаем, что с даже сильной, но сложной картиной думать о каких-то рекордных показателях не приходится».

Однако, хотя Сельянов и вспоминает, что после премьеры к нему подошел Константин Эрнст со словами «Ты вылечил Буслова», с того времени прошло уже почти три года, Буслов снял сериал на «ТНТ» «Домашний арест», но, кажется, только теперь приступает к съемкам нового кинофильма. Не на «СТВ».

«Скиф»

Есть еще одна струна в душе у Сельянова, затронув которую, можно привлечь его внимание. Я бы назвала это тоской по нутряной энергии, не сентиментальным чувствам, а яркой и брутальной эмоциональности. Что бы он ни говорил, ему нравятся сила, страсть, борьба стихийная, не уложенная в рамки правил. Мелодрамы и любовные истории ему скучны, это одна из причин отсутствия его интереса к сериалам, ведь для них мелодрама – главный жанр. Зато ему интересны «пацанские истории». Он делал фильм о футбольных хулиганах «Околофутбола», потому что к нему пришли люди, владевшие материалом, хорошо знающие подноготную этой подпольной жизни, и принесли реальную историю. Фильм вышел, имел неплохие сборы, и даже вызвал некоторое возмущение общественности, но Сельянов, кажется, искренне жалел, что «картина получилась слишком вегетарианская, хотя кому-то может показаться радикальной. Понимаю, что распространенный алгоритм мышления требует, чтобы я признался, что выбирал острую тему, хотел сделать агитку. Но я тематически не мыслю. Ко мне за семь лет попало четыре сценария на эту тему, но все они были безжалостно отвергнуты как схематичные и недостоверные. А в этом я почувствовал пульс жизни».

Этот пульс жизни должен биться не вяло, а драйвово, в этом для Сельянова есть особый смысл, растянутое, медленное время в кино не для него, он предпочитает в кино бодрый ритм, именно в пряности и сгущении для него во многом кроется материя кино.

И в этом его усиливающееся расхождение с основной массой публики, которая становится все менее способной к острому и пряному.

Историческое фэнтези «Скиф», казалось, после «Викинга» и «Коловрата» должно бы стать коммерческим триумфом, но Сельянов с сожалением признается, что первые просмотры на фокус-группах привели его к решению сокращать маркетинговый бюджет и планировать не прибыли, а убытки.

Хотя знатоки экшена к фильму отнеслись благосклонно, назвав его «сочным, самобытным, мрачным, кровавым и сделанным с душой». Режиссер «Скифа» Рустам Мосафир и сам склонен к сильным средствам. Он рассказывает, как познакомился с Сергеем Сельяновым: «Подал ему заявку на сердитую трэш-комедию по мотивам истории майора Евсюкова, он посмеялся и спросил, нет ли чего-нибудь посерьезнее, тогда я показал сценарий „Коловрата“. Он загорелся проектом, признался: „Я редко хвалю, но это действительно хороший сценарий, только слишком кровавый, к тому же одноименную заявку уже предложил на финансирование ‚Централпартнершип’!“ Я приуныл, но не сдался… Дважды стучался в двери „Фонда кино“ с тизером „Коловрата“, снятым на деньги Сельянова, оба раза потерпел провал, искал денег у авторитетных бизнесменов. Не нашел, зато ощутил себя этаким ловцом удачи из фильмов братьев Коэн – это дорогого стоит. В конце концов переписал своего „Коловрата“ в скифскую сагу – суровое пацанское роуд-муви».

«Скиф» тоже получился «слишком кровавым», из-за этого и в прокате он не прошел, и зарубежные продажи оказались малы, как объясняет Сельянов: «Потому что там кровь, жесткость, а значит, это нельзя показать по телевидению, что серьезно ограничивает цену».

Но самому Сельянову фильм точно нравится, и ему обидно, что существующие правила ограничивают фантазию: «Все говорят – слишком кроваво, хотя, на мой взгляд, там художественно кроваво, и никакой особой жестокости нет, есть сильная визуальная составляющая, мы хотели представить разные фантастические миры – скифов, берендеев – сделав их образ необычным и ярким. „Скиф“, я считаю, это такое сильное нормальное кино, зрелищное, сделанное по законам киноязыка. Я бы таких фильмов сделал еще пять, но теперь не сделаю, и мне это жаль. Ну не нужно это никому».

Из-за страсти к живому и чувственному в кино Сельянова еще со времен Балабанова постоянно подозревают в неполиткорректности и даже потрафлении вкусам наиболее воинственно настроенной части населения, но ему эти обвинения кажутся смешными.

«Я не люблю концептуального кино. Делать кино для идеи мне в голову никогда не приходило. Это чувственное дело. Идеология для кино – как колючая проволока, какая бы она не была. Мне важно, чтобы в предлагаемом материале была материя кино. Фильм это образы, это история с людьми, с поворотами, она же самодостаточна, что ты с ней сделаешь, как будешь подводить под лекало? Вещество текста не поддается исправлениям, его надо слушаться, а не ему приказывать. Кажется, когда работаешь над сценарием, что ты им управляешь, но если правильно складывается произведение, то даже на ранних этапах понимаешь, что оно само тебя ведет. Бывает, что мучительно складывается, работы всегда много, и она долгая, но руководствоваться идеологией при создании кино нельзя.

Вот Мандельштам говорил об образе, из которого торчат пучки смыслов, – и кино возникает из такого образа, а не из темы, концепции, идеологии. Уже готовый фильм может быть истолкован как угодно. Он может даже провести в обществе какую-то работу. Но технология делания кино, по моему мнению, должна исключать эти сознательные идеологические усилия.

Кино – искусство с огромной силой воздействия, и если там правильно все сделано, то все радикальное ему на пользу. Но только если кино талантливое. Если же нет, то на радикальном легче грохнуться. Искусство бывает провокативно, но специально я никогда провокативность не натягиваю, хочется органичного, живого, того, что само рождается.

Толерантность для искусства вообще вредна, ее бы – запретить и выжечь. В жизни – да, в жизни она необходима, а в искусстве – нет.

Кстати, мы опасались, что „Сердце мира“, где показаны зеленые с иронией и есть острая тема притравочных станций, может оказаться неподходящим для европейского рынка. Допускали, что нас отвергнут, но ничего подобного, фильм приглашен в Торонто, в Сан-Себастьян, ну и когда на уровне экспертизы мы обращались с специалистам, нам сказали: ничего страшного, это все интересно. Мы европейские правила не очень чувствуем, но у них, мне кажется, запретов как таковых нет, напротив, там есть круг тем, которые приветствуются. Если есть социальное одиночество – хорошо, гендерные проблемы – отлично. И потому сейчас там при огромной поддержке кино как культурного явления, свобода художника весьма ограничена этим набором желательных тем. Но это их проблемы, я не могу их квалифицированно проанализировать.

Но хочу заметить, что любимые авторы во всем мире – Достоевский и Кафка, мягко говоря, довольно сложные товарищи, при этом они справедливо считаются столпами культуры. Уникальные художники всегда немного, или даже много, нарушают социальные рамки, но не в жизни, а в своих текстах».

«Конек-горбунок»

Для Сельянова особой властью обладают детские впечатления, как ни странно это для продюсера, имеющего, казалось бы, дело с деньгами и другими сухими материями, – прочитанные в детстве книги и любимые герои до сих сохраняют обаяние. А может быть, с возрастом даже прибавляют привлекательности.

Выбор для фильма сюжета сказки Ершова «Конек-Горбунок» кажется довольно естественным – все с детства помнят счастливо ложащиеся в уши строчки:

«Старший умный был детина,

Средний сын и так и сяк,

Младший вовсе был дурак».

Но стихов в новом фильме студии «СТВ» не будет, Сельянов считает, что говорить в фильме в рифму невозможно, это, на самом деле, многое объясняет про стиль новой картины, которая не должна напоминать мульфильмы про Ивана-царевича и богатырский цикл. Кстати, идею делать сказку средствами анимации Сельянов принципиально отверг, хотя ему не раз предлагали. Историю рождения проекта он рассказывает так:

«„Конька“ я собирался делать еще в 2002 году. Тогда сценарий написал Сергей Овчаров, очень талантливый режиссер, но к его сценарию у меня были вопросы, мало того, что он был дорогой, и требовал бюджета, который был тогда мне не по силам, но главное, при всей изобретательности, выдумке, целого я там не видел. Позже приходили предложения про анимацию, но я подумал, что анимацией в наше время никого не удивишь, там все сразу понятно, нарисованный Конек, Жар-птица, – все это уже было.

Потом произошло два события. Во-первых, мне позвонил режиссер Олег Погодин и сказал: „Давай сделаем игровое кино про Конька-Горбунка“, и я ответил, что, дескать, давай подумаем. А через две недели позвонил Саша Горохов, руководитель мощной компании по компьютерной графике „CG-Factory“ и предложил сделать того же Ершова. Тут все и сошлось. Потому что иметь крупную передовую компанию, лидера компьютерной технологии, в партнерах, в качестве соавтора, а не наемного работника, поднимает проект до совершенно другого уровня.

Сценарных набросков было несколько, Горохов что-то принес, я думал-думал и понял, что сценарий может написать Алексей Бородачев, известный по фильму „Как Витька Чеснок вез Леху Штыря в дом инвалидов“. Мне показалось, что есть в нем какая-то народность, важная для этого проекта, и сценарий у него хороший. Я не ошибся, он написал сценарий с правильной структурой, и диалоги ничего, но немного суховат, внутреннего объема не хватало у Конька. Так что было ясно, надо еще работать. Погодин включился. Олег здорово пишет, но когда он пишет с нуля, то его несет, у него много литературы, объем огромный, а когда есть канва, структура, он как раз может их наполнить. Так и вышло, Олег сценарий оживил. Хотя все остальные тоже участвовали в нем, мы все занимались, в том числе и я, мы писали конкретные сцены, сочиняли реплики. И поскольку герои у нас разговаривают прозой, нам кажется, что удалось решить проблему с переводом стиха в живую речь, но это будет видно, когда дождемся выхода, что будет не скоро. Адаптация есть адаптация, к ней всегда множество претензий. Задача создателей при инсценировке любимой книги и усложняются и упрощаются.

Сложность таких проектов еще и в том, что пока мы их не снимем, бюджет до конца не ясен. Каждый технологический вопрос считается в зависимости от ситуации. Чтобы определить, сколько стоит один кадр с Жар-птицей (предположим десять секунд) требуется столько же времени, сколько для полного бюджета обычного фильма. Это кадр надо придумать, протестировать, сделать превиз и т. д. Мы же идем нехоженными тропами».

Прикидочно бюджет фильма пока определен в 800 млн. Все в этом проекте будет по-взрослому, для съемок арендовано три помещения невероятных доселе размеров: самый большой павильон более семи тысяч квадратных метров и еще два по три с половиной тысячи квадратных метров. Такое огромное пространство позволит создать ощущение естественности при перемещениях героев, при том, что мир будет создан на компьютере, но части его – причем части тоже богатырского масштаба (фасад царского дворца – 8 м по высоте и 40 м по длине) тоже строятся в реальном пространстве. Сельянов говорит, что если этот фильм не окупится, то не скоро в России снова появятся картины такого размаха.

В общем, он снова начинает прощупывать новый путь.

И это самое существенное в его жизни. Ни семья, ни взрослые уже дети, которым все еще нужна отцовская забота и поддержка, ни недавно родившийся внук не составляют главного содержания жизни Сельянова. В его жизни есть только одно всепоглощающее чувство. Вообще-то он избегает пафоса, но тут он возникает естественным образом: «Я люблю кино, и все, что с ним связано, доставляет мне большое удовольствие, это чистое счастье. Смотреть на чужие фильмы – как когда, бывает интересно или нет, – тут я как все, но мне нравится его создавать. Оно для меня по-прежнему рукотворно, и я активно проживаю эти два этапа: создание проекта и затем придание ему окончательной формы в финале. Я люблю кино само по себе, я люблю его делать, создавать новые и новые миры, когда-то меня приворожила его магия, химия какая-то, и я от него до сих пор не устаю. Оно мне не надоедает. И никогда не надоест».

Примечания

1

Эта лотерея тогда только появилась, первый тираж состоялся 20 октября 1970 года. – Здесь и далее примеч. авт.

2

Она играла Анжелику в популярном тогда французском киносериале.

3

Александр Козловский закончил факультет автоматики, потом, уже отработав три года в дизайнерской группе Специального конструкторского бюро точного машиностроения, – сценарный факультет ВГИКа.

4

Всесоюзное общество охраны памятников истории и культуры.

5

В СССР вышел в прокат в 1972 году.

6

Снятый в 1966 году, фильм в 1969 году вне конкурса показали на Каннском фестивале, в СССР он некоторое время лежал на полке, но в декабре 1971 года его, наконец, выпустили в прокат.

7

Александр Еременко, поэт.

8

Сергей Сельянов снял как режиссер три фильма, и все три – по произведениям Коновальчука.

9

Киселева.

10

Речь идет о фильме «Время печали…».

11

MPAA, Американская ассоциация кинокомпаний.

12

Эверт Паязатян, сценарист, тогда работник Госкино.

13

Надежду Васильеву, жену.

14

После съемок в картине «Сладкий сок внутри травы».

15

Речь идет о сценарии по Булгакову.

16

Речь о звукозаписывающей студии Александра Боярского и Валентина Васенкова.

17

Речь идет о «Меченосце».

18

Гендиректор телеканала «Россия».

19

Сейчас – Ассоциация продюсеров кино и телевидения (АПКиТ).

20

PGA, Producers Guild of America.

21

До этого Толстиков работал Советником председателя совета директоров ЗАО «Трансмашхолдинг».

22

Помощник полномочного представителя президента в Центральном федеральном округе, сын ректора ВГИКа Владимира Малышева.

23

Правительственный совет по развитию отечественной кинематографии.

24

Совещание «О развитии отечественной кинематографии» прошло в связи с официальным открытием киностудии «RWS – Санкт-Петербург», на нем Владимир Путин и дал поручение о создании правительственного Совета по развитию отечественной кинематографии.

25

Им был назначен 2016-й.

26

Алексей Пиманов, продюсер.

Content

Алена Солнцева
Жизнь и приключения Сергея Сельянова и его киностудии «СТВ», рассказанные им самим

Глава первая. 1955–1975: Родители. Кинолюбительство

Отец

Мать

Родина

Книги

1969-й год. Первый кинопроект

Политех

Технология «своими руками»

«Лажа 74»

Конец «Сада»

В годы застоя

Юрий Иванович Жуков

В Москву, в «Октябрь»

Глава вторая. 1975–1980: ВГИК

Профессия – сценарист

Приемные экзамены

Мастер – Николай Фигуровский

«Эти книги взламывали сознание»

Сокурсники

Подпольное кино

«Отчаяние – это не про нас»

Глава третья. 1982–1985: Солдат и редактор

Служба в армии

Три года на «Леннаучфильме»

В ожидании перемен

Явление Голутвы

Глава четвертая. 1987–1990: Питер, перестройка, премьера «Дня ангела»

Легализация

Последние приготовления

Знакомство с Балабановым

Семья

«Я здесь хочу»

Первые поездки за рубеж

Глава пятая. 1989–1990: «Духов день»

Между первым и вторым

Русская идея

Последний госзаказ

Нестыдное кино

Глава шестая. 1992–1997: Начало «СТВ». «Время печали еще не пришло»

Своя компания

На «Границах империи»

Деньги в жанре фокуса

«Не снимаю только я»

Появление эмблемы

Третий фильм

История про героическое поражение

Студии нужен уход

Глава седьмая. 1995–1998: Попытки выйти на рынок. Рогожкин. «Брат»

«Главное – снять, а уж потом пытаться продать»

Рынок кино в середине 1990-х

Прорвать пиратскую блокаду

Кинематограф энтузиастов

«Мое государство вооружилось против меня»

Глава восьмая. 1999–2000: «Брат-2»

Первый большой проект

Однажды в Америке

Данила – наш брат

Глава девятая. 2000–2001: «В одной – люди, в другой – деньги»

Первая трагедия. «Река»

«СТВ» в 2001 году

«Сестры»

«Ехали два шофера»

Глава десятая. 2001–2002: «Война», «Олигарх», «Кукушка»

«Бюрократия на коммерческой основе»

Одна удача за другой

«Захотел слона – привели»

Глава одиннадцатая. 2002: Кармадон. Катастрофа

«Связной»

«Как руку мне отрубили»

Балабанов

Глава двенадцатая. 2003: Поворот к зрителю. «Наше кино»

Сельянов как бренд

Мультфильмы и лимонад. Начало

На рынок на «Бумере»

Глава тринадцатая. 2004–2006: «Американец», «Меченосец», «Жмурки»

«Готов конкурировать с Голливудом»

Вкус к зрительскому кино

Между Сциллой и Харибдой

Глава четырнадцатая. 2004–2007: Госкино, «Перегон», «Монгол». Попытка арт-мейнстрима

Структурные перемены

Первый крупнобюджетный фильм

Свои

Глава пятнадцатая. 2007–2013: «Груз 200» и последние фильмы Балабанова

«Сельянов теперь может перестать надевать в общественные места брюки»

Человек боли

«Закат идеи братства»

Глава шестнадцатая. 2008: Перелом

«Я дебютантов люблю, но мне их не жалко»

Тонкая шоколадная линия

Нужна системная господдержка

«Председатель – не начальник»

Глава семнадцатая. 2009–2016: Фонд кино. Как это было

«И тогда я пошел к Суркову»

Девять фильмов «СТВ»

Коррекция системы

Люди длинной воли

Глава восемнадцатая. 2014–2017: Адреналин «большого» фильма

«Салют-7»

Соперники

Смесь покера и преферанса

Глава девятнадцатая. Последняя, но не итоговая, потому что итоги подводить еще рано

Как мы писали эту книгу

Реформа и ее развитие

Навигация отечественного кино

И решили рискнуть

Каждый случай особенный

«Кококо»

«Антон тут рядом»

«Ку! Кин-дза-дза»

«Родина»

«Скиф»

«Конек-горбунок»

Примечания