Толстяк

Дорогие ребята!

Эта книга познакомит вас с творчеством известного польского писателя, автора многих книг для детей — Александра Минковского.

Действие повести развертывается в годы войны на территории Коми АССР, а затем переносится в послевоенную Польшу.

Главные герои повести — Мацей Лазанек, его русский друг Мишка и польские ребята, с которыми он учится после войны в одной школе. Юных героев Минковского объединяет стремление к дружбе, желание помочь друг другу.

Международное жюри внесло книгу А. Минковского «Толстяк» в Почетный список имени Г.-Х. Андерсена.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Далекая страна Коми. Встреча Мишки с медведем. Дядя Иван — добрый волшебник

Все то, что произошло значительно позже, берет свое начало в Коми. Республика Коми расположилась на севере Советского Союза. Климат там очень суровый, а зима тянется много месяцев. На гигантских просторах этой республики можно свободно разместить Голландию, Данию, Бельгию, Люксембург, Швейцарию, и все равно хватило бы места еще для нескольких других стран. Большую часть Коми АССР покрывает тайга — зеленовато-коричневые загадочные и грозные джунгли Севера.

Попал я туда восьмилетним мальчиком. Шла война. Гитлеровские армии с ожесточенными боями продвигались в глубь Советского Союза. Из радиорепродуктора, подвешенного в центре деревни, доносились мрачные сводки об оставленных городах и селах. На деревеньку нашу бомбы не обрушивались, в ней даже и затемнения не было. Но нам казалось, что к аромату подопревшей хвои примешивается запах порохового дыма. Все мужчины работали на лесоповале: и местные — потомственные лесорубы, и военные беженцы — адвокаты, врачи, инженеры. Трудились упорно и яростно, как будто из стволов этих поваленных деревьев, высоких и стройных, выковывались орудийные стволы.

Мы, мальчишки, тоже вели свою войну. Разделившись на «наших» и «немцев», мы рассыпа́лись по заснеженному полю за деревней и вели сражения столь ожесточенно, что всякий раз «фашистам» приходилось искать спасения в тайге, независимо от того, кому именно выпадало играть эту неблагодарную роль.

После подобных схваток мы разбегались по домам, торопясь как на пожар. Вбежав в избу, я, не успевая снять полушубка, сразу орал во все горло вечно занятой по хозяйству матери:

— Дай поесть!

Я представлял себе большую миску, наполненную аппетитно дымящейся картошкой, мягкой и рассыпчатой, а к ней — горшок кислого молока, покрытого золотящейся сметаной. При одной мысли о такой роскоши у меня текли слюнки и чуть-чуть кружилась голова.

— Поесть? — тихо переспрашивала мама. — Ты что — проголодался?

— Проголодался! — вопил я. — Да я голоден, как целая стая волков!

И тут только я замечал, как медленно краснеют мамины веки, когда она трясущимися руками обшаривает ящики стола, кухонную полку, заглядывает в печь.

— Есть хочу… — упрямо твердил я, — слышишь, дай хоть чего-нибудь поесть…

В конце концов маме обычно удавалось найти чего-нибудь: корку черного хлеба, припрятанную именно на такой случай, лепешку из картофельных очистков, а то и ложку коричневой патоки. Проглатывал я это в одно мгновение и тут же готов был попросить еще, но сдерживался — глаза у матери подозрительно увлажнялись…

— Спасибо, — второпях бормотал я, — теперь, подкрепившись, побегу играть с ребятами.

Я уходил в тайгу. Иногда, порывшись в снегу, мне удавалось найти несколько засохших и промерзших ягод брусники. Это была редкостная удача. Такую находку я старался разжевывать как можно медленнее, чтобы продлить удовольствие.

В то время я очень любил спать, потому что всегда мне снились роскошные пиршества. Сначала я поглощал огромные ломти хлеба, потом принимался за пшенную кашу со шкварками и, наконец, наступал черед сахара — всегда огромными кусками. Проснувшись, я еще некоторое время ощущал во рту сладкий вкус.

— Почему у нас никогда нет сахару? — спросил я как-то отца.

Он лежал на постели, только что вернувшись с лесоповала. Руки у него были покрыты ссадинами и кровавыми волдырями мозолей. Отец молчал.

— Почему у нас нет сахару? — повторил я свой вопрос.

Он не пошевелился, а только открыл глаза.

— Сахар нужен солдатам, — услышал я. — Голодному человеку трудно вести бой.

— А хлеб?

— Гитлеровцы заняли Украину и многие другие земли, богатые хлебом. Сейчас во всей стране хлеба не хватает, а солдаты должны быть сытыми в первую очередь. Понимаешь?

Понимать-то я понимал, но это ничуть не избавляло от мучительного сосания в желудке, легкой тошноты и головной боли. И я продолжал постоянно думать о хлебе.

Мой ближайший друг Мишка был фантазером. Шли мы как-то по едва заметной лесной тропинке, вокруг которой стеной подымались сосны и ели, здесь царили полумрак и влажная прохлада, солнечные лучи не могли пробиться сквозь путаницу ветвей и терялись в нескольких метрах над землей.

— А я здесь вчера на медведя наткнулся, — неожиданно объявил Мишка.

— И что? — испугался я не слишком сильно, потому что медведи здесь не были чем-то исключительным и зачастую подходили к самой деревне.

— Бросился на меня.

— Врешь…

— Не сойти мне с этого места — бросился!

У меня от страха по спине забегали мурашки, а губы стали подрагивать, так что пришлось их прикусить. Разъяренный медведь!.. Я представил себе сбитого с ног Мишку и огромные медвежьи лапы, рвущие на нем одежду, а выше — грозные клыки и маленькие, горящие злобой глазки…

— А ты что?!

— Я успел ухватить ветку и как врежу ему по носу. Ведь нос у медведя — самое чувствительное место. Он остановился, но только на одну минуту. А потом взревел, да так, что сосны закачались, поднялся на задние лапы и… — Тут Мишка сделал паузу и наклонился, чтобы пробраться под преграждающим путь полусгнившим поваленным стволом.

— Ну, и что?!

— Конец бы мне пришел, сам понимаешь. Я даже глаза зажмурил, но тут внезапно — бух! Выстрел. Я глаза открыл и вижу, что медведь валится на землю.

— Дядя Иван? — спросил я.

— Ну, а кому же еще здесь быть?

Этот дядя Иван был загадочной личностью, легендарным охотником, увидеть которого собственными глазами удавалось пока что одному только Мишке. Поначалу я понимал: дядю Ивана Мишка попросту выдумал. Но мечтать о встрече с таким человеком было очень приятно, и, незаметно для себя, я и сам почти поверил в его существование.

— А где же он — этот твой медведь? — спросил я, а моему воображению сразу же представилась огромная порция великолепного жаркого.

— Дядя Иван забрал его к себе. Я же говорил тебе, какой он сильный. Легко забросил целую тушу на спину…

— Врешь…

— Не сойти мне с этого места. Знаешь какой он — дядя Иван? Вот с эту сосну. А плечи у него — во́! — И Мишка развел руки как можно шире.

Я заглянул в его серые, чуть прищуренные глаза. Они ответили мне честным, искренним взглядом, в котором не было и тени лукавства.

— А тебя он позвал к себе?

— Конечно же, позвал. Как всегда. Просидел у него до самого вечера. Тушу он освежевал, вырезал кусок помягче и тут же на огне зажарил. Обожрался я у него так, что еле до дому добрел.

Рот у меня так наполнился слюной, что мне пришлось даже несколько раз плюнуть, но это не очень помогало.

— А на прошлой неделе, — продолжал Мишка, — когда я был у дяди Ивана, так мы ели с ним пшенную кашу со свиным салом. Я срубал целый котелок и чувствую — не могу больше. Отодвигаю потихоньку, а он все подбавляет. А в каше этой сала больше, чем самой каши. Так переел тогда, что сейчас хоть силком заставляй — в рот бы не взял.

— Врешь, — робко возражал я, пытаясь одновременно втянуть живот, чтобы не так сосало под ложечкой. — Брось трепаться, никогда не поверю…

— А я тебя и не заставляю верить, — отозвался Мишка. — Не веришь и не надо.

С минуту я молча брел за ним, старательно глядя на тропинку, заваленную множеством поросших мхом и очень скользких веток. Впереди мелькала слегка ссутуленная спина Мишки, выбивающиеся из-под шапки рыжие волосы и мерно покачивающиеся плечи.

Не забывая следить за тропинкой, я все же изредка поглядывал на друга. Он шел мягким пружинистым «таежным» шагом, которому научился у отца.

— А где он живет? — спросил я наконец.

— Дядя Иван? Известно — в тайге.

— Но где в тайге?

— Там… — Мишка неопределенно махнул рукой. — Не сразу к нему попадешь.

— И у него там дом?

— Небольшая такая заимка из толстенных сосновых бревен. А внутри все выстлано шкурами диких зверей. Красота…

— Однако я никак не пойму, — сказал я, — откуда только у него берется столько еды?

— Охотится, — милостиво пояснил мне Мишка. — Он же лучший охотник во всей республике.

— Охотится в тайге на пшенную кашу? — Я иронически улыбнулся.

— Но, но… Полегче!.. — грозно насупился Мишка.

Мне совсем не хотелось набиваться на ссору. Дело в том, что у меня уже давно теплилась надежда на то, что в один прекрасный день Мишка все-таки приведет меня к дяде Ивану или еще лучше: мы неожиданно встретимся с ним в тайге.

— Я и сам знаю, что он лучший охотник в республике, — поспешно согласился я. — К тому же он еще и спас тебе жизнь.

Мало-помалу Мишка сменил гнев на милость. Он пошел тише и я поравнялся с ним.

— Может быть, он когда-нибудь позволит мне привести к нему тебя. Ох и наедимся же мы тогда по-царски!

Я поднял с тропинки еловую ветку и с размаху швырнул ее в чащу, а потом по-дружески обнял Мишку за плечи.

— Слушай, Мишка, — проговорил я, — а не мог бы ты у него расстараться для меня хоть куском медвежатины? Или хоть немножко выпросил бы пшенной каши, а?

— Ничего не выйдет, — вздохнул Мишка. — Дядя Иван ничего не разрешает выносить. На месте ешь, хоть лопни, но с собой брать нельзя.

Я промолчал. Под веками я ощутил жжение, а под ложечкой засосало просто нестерпимо. Чтобы Мишка ничего не заметил, я стоял потупившись в землю. Но он все-таки заметил.

— Не горюй, — сказал он. — Я попрошу дядю Ивана, чтобы он разрешил мне привести тебя. Или украду у него кусок мяса.

— Воровать нехорошо… — неуверенно возразил я.

— Да? — рассмеялся Мишка. — А есть охота? А вообще-то как знаешь.

И мы повернули к деревне, потому что тропка здесь кончилась, растаяв в непролазной гуще среди бородатых зарослей мха и зыбкой болотной зелени.

…Лепешки выглядели так аппетитно, что у меня просто челюсти свело — белые, пухлые, с коричневой румяной корочкой.

Вера Антоновна — наша соседка — поставила на стол миску, и я хотел уже было наброситься на это чудо, однако мать придержала меня за рукав.

— Погоди, — проговорила она. — Давай я сначала попробую.

Я был возмущен до глубины души: ведь мама весь день просидела дома, я же только что вернулся с прогулки по лесу, а ведь ничто так не развивает аппетит, как свежий лесной воздух. С неохотой я чуть отодвинулся от стола. Мама взяла лепешку, надкусила ее и тут же поморщилась… Дольше я уже не мог дожидаться. Схватив лепешку, я чуть ли не целиком затолкал ее в рот.

Полынь! Я тут же все выплюнул на пол.

— Это только сначала невкусно, — сказала Вера Антоновна. — А потом горечи уже не замечаешь. Есть можно.

— Что это? — спросил я, все еще чувствуя во рту невыносимую горечь.

— Березовая кора, — пояснила она. — Мы ее размалываем как муку. Нужно откусывать маленькими кусочками и долго жевать. Постепенно привыкаешь к такому вкусу. Попробуй.

— А он не отравится?

— С чего это вдруг? Моя Катя ест их за милую душу, и ничего ей не делается.

Я откусил крошечный кусочек. По-прежнему горько, но теперь я старался не обращать внимания на горечь и продолжал жевать. Вскоре я уже мог проглотить прожеванное. Постепенно я прикончил всю лепешку. Вкус у нее был отвратительный, но сосание в желудке прекратилось.

Услышав знакомый свист, я прихватил еще одну лепешку и выбежал из дома. На улице меня поджидал Мишка.

— Что это у тебя? — спросил он, жадно поглядывая на лепешку.

— Так, ерунда, — скромно отозвался я. — У дяди Вани небось тебе достается кое-что повкуснее.

Мишка кончиком языка облизал губы.

— Это само собой, — ответил он. — Но и эта… тоже… Дашь попробовать?

— Но ты-то, наверное, не голодный.

— Само собой… Я это просто так, потому что уж очень вкусно выглядит. Я вообще люблю лепешки. Дядя Иван их еще сметаной заливает и посыпает сверху сахаром.

Я судорожно сжал зубы. Мишка, как я заметил, сделал то же самое. От лепешки он не отводил глаз.

— Возьми, — сказал я. — Я это специально для тебя вынес.

Он сразу же отхватил огромный кусок. Тут же лицо его странно искривилось, а я разразился хохотом.

— Свинья ты! — И он отшвырнул лепешку, но мне удалось поймать ее на лету.

— Вкуснятина! — Я отламывал крохотные кусочки и жевал их с блаженным выражением на лице. — Может, у дяди Ивана лепешки и лучше этих, но для меня и такая сойдет.

— Ты можешь это есть? — Мишка уставился на меня подозрительным, недоверчивым взглядом.

— А почему бы и нет?

— Так ведь горько.

— Тебе показалось.

Он никак не мог понять. Надув впалые щеки, он внимательно следил, как я жую.

— Может, мне и в самом деле показалось… — неуверенно пробормотал он. — Слушай, а еще ты можешь принести такую?

Я вбежал в избу и через минуту вернулся с новой лепешкой.

— Ты откусывай маленькими кусочками, — поучал я, — чтобы привыкнуть к горечи. А потом пойдет как по маслу.

Мишка послушался.

Так он съел целую лепешку. Я объяснил ему, что это — березовая кора, которая помогает приглушить чувство голода.

— Дядя Иван жарит ржаные лепешки на подсолнечном масле, — не сдавался Мишка, проглатывая последний кусок. — Вот у него лепешки так лепешки!

— Собираешься к нему?

— Придется навестить. — Он облизнулся, причмокивая. — Вот только дожидаюсь условного знака: как сова прокричит три раза, значит, ждет он меня.

Я положил ему руку на плечо, и мы тронулись в путь по вьющейся между избами дороге, довольно широкой здесь, в деревне, но потом сужающейся, как бы сжимаемой с обеих сторон стенами сосен и елей.

— А ты не забыл своего обещания? — как бы невзначай задал я постоянно вертевшийся в голове вопрос.

— Какого обещания?

— Ты ведь обещал попросить дядю Ивана, чтобы он разрешил нам прийти к нему вместе.

Мишка стряхнул со своего плеча мою руку, приостановился и оперся спиной о сосновый ствол.

— Ничего не выйдет, — сказал он. — Дядя Иван терпеть не может чужих. Кроме меня, он никого к себе не пускает.

— Послушай, Рыжий… — Рыжим я называл Мишку только в тех случаях, когда дружба наша висела на волоске. — А этот твой дядя Иван случайно не дезертир ли? Почему он не сражается с фашистами? Почему это он вечно прячется? Или…

Мишка ничуть не смутился, а только пристально следил за мной из-под прищуренных век, водя рукой по мху, густо покрывшему древесный ствол.

— Или что? — спросил он, когда я запнулся.

— Или, может быть, он — шпион? — выпалил я.

Мишка принялся громко хохотать. Сначала я думал, что это он просто так, для виду, но смех его звучал вполне искренне.

— Ох и дурак же ты! — Мишка просто покатывался со смеху. — Дядя Иван — и дезертир!.. Шпион!.. Ой, я просто не выдержу!

— Чего ржешь? — не сдавался я. — Сейчас всякое бывает…

Неожиданно Мишкин смех оборвался, и он, крепко ухватив меня за отвороты куртки, с силой притянул к себе.

— Слышал когда-нибудь о Яковлеве, Никитине и Ковальчуке? Тех танкистах, которые уничтожили двадцать семь фашистских танков? О них еще по радио передавали. Слышал?

— Конечно, слышал. А при чем тут они?

— А при том, что танк их носит имя дяди Ивана.

— Врешь.

— Не сойти мне с этого места. Танк этот был построен на деньги дяди Ивана. Он пожертвовал на строительство танка все свои сбережения, а ты ведь сам знаешь, что он — лучший охотник во всей республике.

— Ага…

— И такого человека ты назвал дезертиром.

— Ага…

— Шпионом!

— Ага…

— И тебе не стыдно?

И в самом деле неловко получалось. Как я теперь посмотрю в глаза дяде Ивану, если вообще удостоюсь такой чести? Тут уж самое роскошное жаркое из медвежатины застрянет колом в горле. Только бы Мишка не проговорился ему о том, что я здесь наплел.

— Мишка, забудь обо всем этом. Это у меня просто так вырвалось, без всякой задней мысли. Просто разозлился я на то, что ты не хочешь взять меня с собой к дяде Ивану.

Но Мишка уже не дразнился и не донимал меня, а даже по-дружески похлопал по плечу.

— Посмотрим, может, удастся что-нибудь сделать, — пробормотал он. — Я поговорю с дядей Иваном.

Внезапно до нас донесся крик совы. Один… Второй… Третий. У меня по спине забегали мурашки. Я глянул на Мишку: весь напрягшись, он вглядывался в чащу.

— Дядя Иван зовет тебя, — прошептал я.

Он не отозвался ни словом. Одним прыжком он достиг кустов и скрылся в зарослях. Сова тем временем продолжала кричать, а может, это была какая-то другая птица — сам не знаю.

Отец принес с работы четверть буханки настоящего хлеба — с блестящей коркой почти шоколадного цвета, а на срезе, как изюминки, виднелись зернышки плохо размолотого зерна.

Я завороженно вглядывался в него, как в чудесное видение, как в магический кристалл. Хлеб лежал в центре стола, и столешня казалась мне каким-то огромным пространством, полем с волшебной горой посредине. И запах! Всю избу наполнял теплый, знакомый, чуть кисловатый аромат, от которого глаза сами наполнялись слезами.

Я следил за действиями мамы: вот она берет со стола нож, потом — хлеб, как бы взвешивает его на ладони, а потом медленно погружает лезвие в это коричневое великолепие. Отрезаемые куски были очень тонкие, почти прозрачные, и меня вдруг охватил страх, что они обязательно раскрошатся или вообще растворятся в воздухе. Но зато их получилось целых восемь штук — восемь кусков самого настоящего хлеба.

Дожидаясь раздела, я скорчил самую жалостную мину, стремясь любым способом пробудить мамино сочувствие. Мама глянула сначала на меня, потом на отца, у которого был такой вид, будто все происходящее не имеет к нему ни малейшего отношения, — он старательно застегивал телогрейку. «Тем лучше», — подумалось мне.

Отец взял стоявший в углу топор, засунул его за ремень и тщательно одернул телогрейку.

— Пойду, — сказал он. — Бригада уже наверняка добралась до делянки.

И тут мама быстро схватила четыре куска хлеба, прибавила к ним пару вареных картошек, лепешку из березовой коры, завернула все это в чистую белую тряпицу и сунула в карман отцовской телогрейки.

— Бери, — сказала она. — И не выдумывай ничего — обязательно все съешь.

Мне пришлось крепко стиснуть зубы, чтобы не вскрикнуть от такой несправедливости. Целых четыре куска!.. Отец быстро вышел, я расслышал, как хлопнула за ним дверь избы, а потом и увидел, как он сам пробегает мимо окон, поправляя на бегу засунутый за пояс топор.

— Ну, чего ревешь? Папа тяжело работает, ему и нужно больше. Иначе он у нас совсем ослабеет и еще разболеется.

— Я знаю…

— А если знаешь, то не хнычь. — Она взяла со стола три кусочка хлеба и пододвинула ко мне: — Это тебе.

Себе она оставила один-единственный кусочек, да и тот самый тоненький. Я понимал, что это тоже несправедливо… Мне бы сказать что-то, отказаться. Но не мог. Схватив доставшиеся мне кусочки хлеба, я забился в угол и в несколько секунд расправился с ними. Только во рту некоторое время чувствовался ароматный, ни с чем не сравнимый привкус, да осталось несколько застрявших в зубах крошек, которые я старательно пытался добыть языком.

На столе темнел одинокий кусочек хлеба. Мама к нему пока что так и не притронулась. Я украдкой следил за тем, как она, чуть морщась, неторопливо пережевывает лепешку из березовой коры, отщипывая от нее крохотные кусочки. А может быть, ей просто не хочется хлеба? Может, тогда она отдаст его мне?..

Это уж совсем подло! Даже думать об этом — свинство. Отвернувшись, я принялся старательно строгать заготовленную накануне деревяшку, из которой должен был получиться великолепный револьвер. Краешком глаза я все-таки видел, как мама потянулась за своим кусочком, оглядела его со всех сторон, понюхала, а потом завернула в тряпочку и спрятала в шкаф.

— Обжора, — сказала она, улыбаясь. — Взял и сразу все съел. А я оставлю на потом.

Так-то вот. Сегодня мне уже больше нечего ждать. А у мамы еще целый день впереди — теперь она спокойно будет дожидаться вечера, когда наступит наконец тот блаженный момент, когда она откроет шкаф и возьмет припасенный хлеб.

Я хранил молчание, яростно стругая твердое дерево так, что кончики пальцев у меня онемели. Выстругаю револьвер, приделаю к нему ствол из медной трубки, заряжу серой из спичечных головок или — еще лучше — выпрошу у Мишкиного отца немного охотничьего пороху. А потом забью в ствол стальной шарик (у меня уже был заготовлен такой шарик из подшипника) и отправлюсь в лес на поиски медведя. Медведя я обязательно свалю одним выстрелом — нужно только подпустить его поближе и целиться точно в глаз, — и будет у нас жареное мясо, мама наготовит его целый противень, сало закоптим, окорока — тоже, а из медвежьей шкуры мне сошьют настоящую медвежью шубу.

Я не заметил, как мама вышла из избы. Наверное, пошла к соседке или в магазин, узнать, не привезут ли чего-нибудь. Я остался один. В воздухе еще сохранялся теплый хлебный запах. Я подошел к шкафу и открыл дверцу. Нет! Мне и в голову не могло прийти прикоснуться к маминому хлебу. Я хотел только понюхать его.

Запах хлеба чуть слышно пробивался сквозь тряпицу, смешиваясь с запахом полотна. Посмотреть бы на него. Я осторожно развернул тряпицу и наклонился над хлебом. Закрыв глаза, я с минуту наслаждался ни с чем не сравнимым его ароматом.

— Фу! — громко сказал я. — Пахнет глиной.

Но это было ложью. Может быть, и не совсем ложью, но через минуту я снова наклонился над хлебом. На этот раз я уже не закрывал глаза и приметил крошку, которая отпала от корки. Я прижал ее пальцем. А потом поднес палец вместе с крошкой ко рту.

И еще одна крошка. Может быть, ее раньше и не было, может быть, я зацепил чуть заметно за корочку, и от нее отвалился кусочек. Не могу ручаться. Но и эта крошка пристала к моему пальцу и подобно первой исчезла во рту. А потом…

Желудок мой уже перестал быть просто желудком, а превратился в самого настоящего врага, коварного, беспощадного и, главное, значительно более сильного, чем я.

…С ужасом смотрел я на тряпицу, совершенно пустую, как будто бы в ней никогда и не было никакого хлеба. Я смял ее в комок и засунул его в самый угол полки. Затворив дверцу шкафа, я изо всей силы ударил по нему кулаком, так что даже кожа лопнула на костяшках пальцев и показалась кровь.

А потом я убежал.

Домой я вернулся, когда было уже совсем темно. Мама что-то шила, низко склонившись у керосиновой лампы. Я остановился перед нею. Ноги уже не держали меня, в голове шумело, а перед глазами вспыхивали то красные, то ослепительно яркие серебряные круги. Губы тоже были какие-то чужие — припухшие и сухие.

— Убей меня, — прошептал я, хватаясь за спинку кровати, чтобы не свалиться, а потом стал выкрикивать: — Лучше я просто уйду в тайгу, сейчас же уйду, насовсем!..

Она вскочила с табуретки, подбежала ко мне. Фигура ее, казалось, плыла по воздуху и была почти прозрачной. Я закрыл глаза и почувствовал на лбу ее прохладную ладонь.

— Господи! Да у тебя температура!

…Мы пробирались с Мишкой через таежные заросли, ноги тонули во мхах, по лицам стегали упругие хвойные ветки. Потом пошла какая-то топь, скользкое и холодное болото, а потом дорогу нам преградили старые трухлявые стволы, послышался волчий вой и крик совы. Мы двигались напрямик без дороги, одежда у меня была изорвана, сапоги затерялись где-то еще в болоте, ноги кровоточили, и я каждый раз говорил себе, что дойду только до следующей ели или сосны и рухну без сил.

И все-таки мы добрались до цели. Залитая солнцем поляна, белые колокольчики ландышей, травы по пояс, свежие и сочные, а посреди поляны — дом. Он весь золотится на солнце, срубленный из необхватных сосновых бревен, с коричневыми полосами сухого мха по пазам между ними. Веселые окна с розовыми занавесками, наличники с богатой резьбой.

— Вот мы и пришли, — говорит Мишка.

Не успел он произнести эти слова, как дверь распахнулась и навстречу нам вышел очень высокий широкоплечий мужчина с гордым орлиным лицом — нос с горбинкой, густые темные брови и глубоко сидящие серые глаза. На нем были штаны из коричневой кожи и такая же куртка с блестящими пуговицами. Он улыбался.

— Здравствуйте, ребята, — сказал он. — Я рад, что наконец навестили меня.

— Здравствуйте, дядя Иван, — разом ответили мы.

Приветливым жестом он пригласил нас в дом. Поднявшись по крутым ступенькам, я вошел в светлую чистую горницу, мебель которой была покрыта такой же замысловатой резьбой, как оконные наличники.

— Располагайтесь поудобней, — пригласил нас дядя Иван.

Я присел на лавку, покрытую медвежьей шкурой. Напротив меня на стене висел целый ряд охотничьих ружей, кожаных ягдташей, охотничьих ножей и патронташей. А выше, под потолком, скалили зубы медвежьи, рысьи, волчьи и росомашьи головы — целая коллекция охотничьих трофеев.

— Красиво здесь, — прошептал я.

— Нравится тебе у меня? — с улыбкой сказал дядя Иван. — Надеюсь, ты теперь будешь почаще ко мне наведываться.

— Конечно, буду! — воскликнул я. — Если вы только позволите, дядя Иван, то я…

— Вот и хорошо, всегда буду рад. — Он ласково растрепал мне волосы. — Устали, ребята?

Я поглядел на свои израненные ноги. Дядя Иван проследил мой взгляд и нахмурился.

— Бедняжка, что же ты молчал? Но ничего, сейчас это все пройдет.

Из висевшего на стене шкафчика он достал пригоршню какого-то зелья, растер его в руках и зеленым порошком обсыпал мои ступни. В ту же минуту раны затянулись, боль исчезла, и я почувствовал такой прилив сил, что хоть в пляс пускайся.

— Теперь веришь? — шепотом проговорил Мишка. — Что я тебе говорил? Сам видишь, дядя Иван — чародей!

Тем временем на столе появилась белая скатерть, а на ней — глубокая миска, полная пшенной каши с золотистыми шкварками, поднос толсто нарезанных ломтей хлеба и целый противень дымящейся медвежатины, а рядом — горшок кофе с молоком и целая горка сахару.

— Угощайтесь, ребята, — сказал дядя Иван. — Ешьте досыта.

Я отлично знал, что хорошо воспитанный мальчик не должен набрасываться на угощение, но воспитан я, видимо, был неважно, ну просто совсем плохо, потому что я именно набросился на расставленные яства, хватая мясо, кашу, и, давясь, запивал все это кофе, умудряясь при этом заталкивать в рот огромные куски хлеба.

Мишка ел не так торопливо, с достоинством, как и полагается человеку, которому не впервой принимать участие в подобном пиршестве.

Он поглядывал на меня с укоризной, но я старался не замечать его взглядов — у меня просто не было времени задумываться над своим поведением.

Дядя Иван вышел из избы, решив, по-видимому, не смущать нас своим присутствием.

И вот наконец наступил драматический момент: еда на столе не убывала, а я не мог заставить себя проглотить ни крошки. Я смотрел на кашу, на хлеб, сахар, мясо, трогал аппетитные ломти хлеба, даже подносил их ко рту, но снова клал на стол — у меня внутри просто не оставалось свободного места.

— Послушай, — прошептал я Мишке, — а что, если я припрячу в карман немножко хлеба или сахара… а?

— Не смей! — сурово одернул меня Мишка.

— Но почему? Дядя Иван ничего не узнает. А я немного дал бы родителям…

— Не смей! — повторил Мишка. — Тогда он ни за что не пустит тебя к себе.

— Так ведь он ничего не будет знать…

— Ты что — совсем дурак? Дядя Иван знает все. От него ничего не скроется. Сказано ведь тебе, что он — самый настоящий волшебник.

— А если он волшебник, то, может, спросим у него, когда закончится война.

— Спроси…

Дядя Иван снова вошел в комнату и поставил на стол блюдо с нарезанным пирогом.

— Кушайте, — сказал он. — Почему вы ничего не едите?

— Мы больше не можем, — ответил за двоих Мишка. — Честное слово, дядя Иван. Мы наелись уже досыта, до отвала.

Дядя Иван присел на лавку и, достав из кармана трубку, принялся набивать ее табаком. А потом закурил, и изба наполнилась запахом, ничуть не похожим на запах махорки, которую курил мой отец. У махорки той был такой запах, что нам с матерью приходилось выходить из дома, если отцу хотелось покурить, а усталость не позволяла выйти на улицу. Тут же клубы голубого дыма пахли вином и медом.

— Дядя Иван… — робко обратился я.

— Что тебе? Говори.

— Дядя Иван, а когда война закончится?

Дядя Иван улыбнулся. А может быть, мне только показалось, что он улыбнулся, перемещая трубку из одного угла рта в другой.

— Не долго осталось ждать, — отозвался он наконец.

— А кто победит?

Теперь он уже явно улыбнулся, и улыбка эта была спокойной и даже чуть насмешливой.

— А ты сам не знаешь?

— Я думаю, что…

— И правильно думаешь, — прервал он меня. — Конечно же, победят наши. Они разобьют фашистов вдребезги.

— И я вернусь в Польшу? Поеду в Варшаву?

— Само собой разумеется.

— И… будет много еды?

— Еды будет сколько захочется, мой мальчик.

Дядя Иван поднялся с лавки, мы тоже встали из-за стола. Он серьезно пожал нам руки, сильно, как взрослым.

— Будьте здоровы, — сказал он на прощание. — Заходите, как только услышите сигнал. До свидания.

Я с грустью поглядел на заставленный блюдами стол и представил себе здесь, рядом с собой, маму с папой. Но нашел в себе силы промолчать.

…В полузабытьи я почувствовал прохладную ладонь на своем лбу. Это мама. Я слышу, как она говорит отцу:

— Все в порядке, температура упала. Пусть теперь поспит, бедняжка…

«Бедняжка»! Ничего себе «бедняжка»! Если бы они только знали, как я пировал в избе дяди Ивана! Но о нем никому нельзя говорить. Никому, даже родителям.

Мишка первым полез на ель. Я двинулся вслед за ним. Сначала взбираться было легко — знай перескакивай с ветки на ветку, а ствол был рядом — толстый и надежный. Потом приходилось уже подтягиваться на руках, а ветки стали тоньше и зачастую подозрительно потрескивали. Мишка, однако, продолжал взбираться. Ну и я за ним, прикрывая лицо от колючей хвои. Наконец мы остановились. Ель была высокой — значительно выше всех окрестных деревьев, — и сверху лес походил на широкое поле, покрытое остроконечными верхушками хвойных деревьев. Это странное поле или луг тянулось до самого горизонта.

— Не боишься? — спросил Мишка.

— Ни капельки, — ответил я, хотя и чувствовал, что ветка подо мной предательски гнется.

— Ну, немного все же побаиваешься, — возразил Мишка. — Если бы мы свалились отсюда, то от нас и мокрого места не осталось бы.

Я промолчал, стараясь глядеть вдаль, и ни за что не осмелился бы посмотреть прямо вниз. Земля была ужасно далеко.

— Послушай, — сказал вдруг Мишка, а капитализм ты помнишь?

— Какой капитализм?

— Ну этот ваш, польский. До нас ты ведь жил в капиталистической стране. Вы там сильно голодали?

— Нет, — ответил я. — Только когда папа был безработным, мы ходили на обеды в такую бесплатную столовку. Суп там давали — гороховый или капустный. Я бы сейчас съел капустных щей.

— Дурак, — сказал Мишка. — Сейчас война, и не о чем тут трепаться. А когда нет войны, то коммунизм намного лучше.

— А чем лучше?

— Потому что при коммунизме все по-справедливому. У каждого есть работа, а что заработал — все тебе. Нет ни богачей, ни бедняков.

— А я не прочь бы стать богачом, — тихо признался я. — Я хотел бы иметь целый воз жратвы и чтобы ее никогда не убывало.

— Дурак ты, — еще более убежденно повторил Мишка. — При коммунизме все будут такими богачами, только тогда все будет справедливо.

— Как это — справедливо?

— А вот так. Всем всего поровну. Чем богаче страна, тем больше у людей всего будет.

— Ну, когда это еще будет… — протянул я.

— А ты хотел бы сразу. Чтобы одни вкалывали, а тебе — жратву возами, так? На чужом горбу прокатиться хочешь?

— Вовсе нет, — возмутился я.

— Ну вот видишь… А вот когда война закончится и ты вернешься в Польшу, то работы у тебя там будет по горло. Знаешь, это чертовски трудно — капитализм в коммунизм переделать. Мой батя рассказывал. Он еще в Октябрьской революции участвовал и знает, как это было. А тут еще фашисты все у вас уничтожили, придется отстраивать заново. Там у вас — непочатый край работы.

— Это факт, — поспешил я согласиться с ним. — Я помню бомбежки. Тогда много домов сгорело. Весь город был в огне, земля тряслась под ногами, на тротуарах лежали убитые…

Я замолчал.

Мне трудно было говорить о том времени. Внезапно показалось, что вновь слышится шум самолетов — мрачное гудение, нарастающее с каждой минутой, — и я невольно изо всех сил вцепился в еловый ствол.

Мишка прекратил расспросы. Он, по-видимому, понял, что было бы жестоко заставлять меня вспоминать это. А я старался думать о тайге, о зверях, живущих в ней, о маме, которая сейчас готовит лепешки из березовой коры, об отце, который в этот момент валит деревья, или о револьвере, который я из-за болезни так и не выстругал до конца. Так мне удалось отогнать воспоминания, упрятать их куда-то в темноту.

— Полезем вниз, — предложил Мишка.

Ловкий, как белка, он обогнал меня, и, когда я спустился, он уже удобно расположился под деревом и обдирал кожуру с вареной картофелины. Честно разломив ее пополам, он протянул мне половину.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Коробка с оловянными солдатиками. Мой друг Яцек. Клаус уезжает. Экспедиция за кладом. Обладатели велосипеда. Находка на дне озера. Встреча с Маем

На белой скатерти лежали булочки. Свежие. Румяные. Хрустящие. А рядом — масленка, полная масла. Тут же стояла тарелка с нарезанной крупными розовыми пластами ветчиной. Я глядел на это богатство, и от волнения у меня перехватывало горло, а в голове что-то постукивало, как будто там работали маленькие молоточки.

— Кому… кому это?

— Тебе, сынок. Ешь, милый.

Я прикоснулся кончиками пальцев к булочке. Она была настоящей. В Коми я видел такие булочки. Они рядком лежали на витрине в местной лавке, очень красивые, но отлитые из воска. Эта же булочка была явно настоящей, ее можно было мять, нюхать, а то и попросту съесть. При этом она не просто походила на настоящую, а именно такой и была на самом деле.

— Почему ты не берешь? Сделать тебе бутерброд?

— Не нужно, — прошептал я. — Я сам.

Я разрезал булочку на две половинки, а потом, набрав на нож немножко масла, принялся старательно намазывать им белый мякиш.

— Возьми побольше масла, Мацусь…

Я взял побольше. Потом потянулся за ломтиком ветчины. Осторожно, будто это тоненькая льдинка, способная в любой момент растаять и испариться, я положил его на намазанную поверхность. Руки у меня дрожали. Мама следила за мной, при этом глаза у нее стали влажными.

— Ну, что же ты не ешь? — спросила она. — Чего дожидаешься?

— Погоди… — еле слышно отозвался я.

Честно говоря, в этот момент мне больше всего хотелось бы остаться один на один с этой булкой, без свидетелей. Намазанные куски я положил перед собой на тарелку, наклонился, почти касаясь их носом. Дивная смесь запахов хлеба, ветчины, масла казалась произведением искусства. Истинным чудом. А разве можно есть чудо? Разве не будет святотатством — просто отправить в рот что-либо подобное? Неужто я отважусь на такое?..

— Ешь, глупенький. Мы ведь специально для тебя доставали…

И тут я как в омут бросился — откусил. Даже в глазах потемнело. Я глубоко вдохнул раз, другой. И тогда только начал жевать — потихонечку, робко, почти со страхом: неужто ничего не произойдет?

Мама выбежала из комнаты. Может, и к лучшему. Я внимательно оглядел булку, масло, ветчину, понюхал, откусил еще раз. И тут со мной что-то произошло: бутерброд исчез в считанные секунды, за ним — второй, третий, шестой… Я торопливо разрезал булки, мазал маслом, клал ветчину, кое-как разжевывал и глотал, глотал, глотал…

— Довольно! Не переедай! — попыталась удержать меня вошедшая мама.

Я пробормотал что-то нечленораздельное и потянулся за новой булочкой.

— Сынок, милый, ведь так и в самом деле можно заболеть.

— Ну и пусть! — крикнул я. — Вот еще эту съем…

Я торопливо впился зубами в новую булочку, опасаясь, как бы мать не отобрала ее у меня. Проглотил еще пару кусков, последний уже через силу: желудок мой наконец взбунтовался — в него больше не влезало. Я попытался расширить его усилием воли — разве можно добровольно отказываться от такого великолепия, как булка с ветчиной?.. Но подступила тошнота, с которой я, правда, справился: ведь бежать в туалет было бы преступным расточительством. А на столе все еще оставались две булки.

— Ты оставь их на потом, — уговаривала меня мама. — Они твои, и их никто не тронет.

— Хорошо, — согласился я. — Положи мне их на тумбочку рядом с кроватью.

Среди ночи я проснулся. Булочки не выходили у меня из ума. Они были рядом, достаточно протянуть руку. На этот раз я ел их медленно, наслаждаясь каждым куском и запивая молоком из фаянсовой кружки. Потом я задумался о своем друге Мишке. Ест ли он сейчас, так же как я, булки с ветчиной? Теперь я с удовольствием поделился бы с ним, особенно зная, что на кухне их целое блюдо.

Я все еще никак не мог поверить, что война закончилась и что мы теперь живем в Польше. Бродя по улицам я прислушивался к разговорам, ухватывал отдельные польские слова, с радостью читал вывески: «Колбасная. Францишек Козёл», «Кофе, чай, свежие пончики», «Срочный ремонт обуви». Городок наш был зеленый и белый от цветущих яблонь, в нем пахло весной, ребята гоняли голубей, запускали воздушных змеев из разноцветной бумаги.

— Мы в Польше? — в который раз допытывался я у матери.

— В Польше, сынок, в Польше.

— Значит, прав был дядя Иван…

— Какой дядя Иван?

— Волшебник.

Мать смеялась. Она была теперь не похожа на прежнюю: высоко зачесывала волосы, подкрашивала губы, носила яркие нарядные блузки.

— А война насовсем закончилась? Бомбежек больше не будет?

— Нет, никаких бомбежек теперь не будет. Фашистов разбили…

— Вдребезги разбили, — подхватил я. — Именно так, как и предсказывал дядя Иван. Он говорил, что их разобьют вдребезги.

Город, в котором мы теперь поселились, почти не пострадал от войны, разрушенными оказались всего лишь несколько домов на окраине. Мы занимали две комнаты в большой вилле. Рядом с нами жили Мирские с сыном Яцеком, моим ровесником. В помещении сторожки располагался Ганс Мюллер, высокий худой старик с щетинистыми усами. Он улыбался мне, но я никогда не отвечал ему улыбкой: Ганс Мюллер был немцем. Его внука, Клауса, мы тоже бойкотировали. Обычно он в полном одиночестве играл оловянными солдатиками, которых у него в коробке был целый полк. Несколько раз он жестом приглашал нас принять участие в игре. Яцек показал ему язык, а я презрительно отвернулся.

— Плевать я хотел на его солдатиков, — объявил я Яцеку. — Не станем же мы играть о фрицем.

— Ясно, — отозвался Яцек. — Но этот его полк мне понравился. Давай отберем.

— Как — отберем?

— А очень просто: я дам ему по уху, а ты забирай солдатиков. Понял?

— Нет, не совсем, — промямлил я. — Все-таки это его солдатики.

— Лопух! — рассмеялся Яцек. — Когда была война, фашисты все у нас забирали. Пусть теперь расплачиваются.

Солдатики мне очень нравились, но у меня все же не было полной уверенности, что мы имеем право отбирать их у Клауса.

— Но ведь война уже закончилась, — неуверенно сказал я.

— Ну и что? Теперь их черед платить. Не будь размазней, Мацек.

Клаус улыбался нам. Не подозревая ничего худого, он снова приглашающим жестом указал на свое оловянное войско. Яцек подошел к нему, сгреб в кучу расставленных солдатиков и ссыпал их в стоящую рядом картонную коробку. А потом сунул эту коробку под мышку и вызывающе поглядел на Клауса.

— Что, фриц, не нравится?

Клаус поднялся, он был одного роста с Яцеком. Мне показалось, что глаза у него наполнились слезами и покраснели. Он сказал несколько слов по-немецки, которых я не понял, но было ясно, что тон у него просительный.

— Брось его, Яцек, — не выдержал я. — Отдай ему эти железки.

— Еще чего! — отозвался Яцек и обернулся к Клаусу, красноречиво сжав свободную руку в кулак. — Мотай отсюда, фриц, пока я из твоего носа повидло не сделал. Понял?

И для пущей выразительности поднес кулак к самому носу Клауса. Тот отшатнулся и, закрыв лицо руками, побежал в сторожку.

— Сейчас нажалуется деду, — сказал я, — и нам влетит.

— Плевать мне на его деда, — невозмутимо объявил Яцек. — Пусть только попробует тронуть. Я скажу тогда отцу, и он с ним в два счета справится. Мой старик терпеть не может фашистов.

— Мой тоже, — не сдавался я. — Но не думаю, чтобы ему понравилась вся эта история.

В ответ Яцек пренебрежительно пожал плечами и направился в другой конец двора, где принялся расставлять солдатиков на бетонной площадке. Издалека можно было разглядеть яркие мундиры, а некоторые фигурки даже сидели верхом на конях с саблями наголо.

Из сторожки снова вышел Клаус. На этот раз глаза его были сухими, только губы чуть подрагивали. Он глядел на Яцека, который, разделив солдатиков на две группы, расставлял их друг перед другом в боевом порядке. При этом он насвистывал какой-то военный марш.

Я пошел домой и достал из ящика стола перочинный нож, подаренный мне отцом. Нож был отличный: рукоятка из оленьего рога, два блестящих лезвия, штопор, напильник и даже маленькие ножнички. Сунув ножик в карман, я направился к Яцеку, который в этот момент был занят великим сражением. Заметив меня, он поднял голову.

— Ну как? Будем играть? Можешь командовать моими противниками.

— Детская забава, — небрежно бросил я. — Я лучше займусь отработкой меткости.

Отрабатыванием меткости мы называли бросание камешков в отвор водосточной трубы. Отвор был небольшим, и, чтобы попасть в него с двадцати шагов, требовалось немалое искусство.

Яцек еще раз глянул на солдатиков и повернулся ко мне. Я знал его азартную натуру.

— Давай на спор, — тут же предложил он.

— По десяти бросков, — согласился я. — Кто больше попадет, тот и выиграл.

— А на что играть будем?

Я достал из кармана перочинный ножик. У Яцека даже глаза загорелись — нож этот всегда был предметом его зависти.

— Я ставлю нож, а ты солдатиков. — Теперь я не сомневался в его согласии. — Идет?

— Если хочешь, можем просто так обменяться, без всякого бросания, — предложил он.

— Поищи дураков, — усмехнулся я. — Мне нужно и то и другое.

Яцек многозначительно постучал себя по лбу.

— Ну и лопух же ты! Я ведь лучше тебя бросаю. В прошлый раз ты у меня ни разу не выиграл. Давай меняться.

— Будем бросать.

Клаус следил за нами, но лицо его не выражало абсолютно ничего. Несколько раз дед звал его, но он так и не двинулся с места. Просто стоял и смотрел на нас. Мы отобрали себе каждый по десять камешков. Яцек бросил первым и промазал. Я тоже не попал.

— Ноль — ноль, — объявил Яцек. — А теперь — внимание!

Брошенный им камень описал красивую дугу и скрылся в самом центре отверстия. Яцек рассмеялся:

— Один — ноль!

Я снова промахнулся. Камешек ударился о кромку, но отлетел в сторону. Два — ноль!

— Три — ноль!

Я решил во что бы то ни стало собраться. Не спеша отвел руку, прицелился, прищурив левый глаз… Камешек скрылся в отворе.

— Три — один!

Я явственно чувствовал на себе взгляд Клауса. На этот раз Яцек промазал. Все так же неторопливо я снова прицелился и бросил.

— Три — два.

Мне удалось несколько поколебать уверенность Яцека. Он тоже долго прицеливался, потом опустил руку, передохнул. Наконец камешек в воздухе. Попал. Четыре — два.

Я чуть было совсем не пал духом. Мне подумалось, что уже ничто не в состоянии спасти мой ножик, а ведь это — подарок отца, и что я ему скажу, если он вдруг спросит, куда я его дел.

И вот у меня осталось всего три камешка. У Яцека, правда, оставалось два, но у него был явный перевес. Я выбрал гладкий кругляш, прикинул на руке его вес и замахнулся. Про себя я все время твердил, что просто обязан на этот раз попасть. Яцек пристально следил за всеми моими движениями, а потом и за полетом камня…

— Четыре — три!

Наступил его черед. С минуту он вглядывался в отвор водосточной трубы, который с этого расстояния казался совсем маленьким. Замах. Бросок. Промах.

Он поглядел на меня и пренебрежительно усмехнулся:

— Не радуйся, тебе все равно не сравнять.

— Увидим.

У меня оставалось два камешка — два возможных попадания. Только бы не волноваться и бросать спокойно, без спешки. Я прицелился. Камешек ударил о край трубы. Я подумал, что промазал, но он скрылся в отворе.

— Четыре — четыре, — сказал я.

— Сейчас станет пять — четыре, — отозвался Яцек.

Я закусил губу. Теперь я уже не думал о солдатиках, главное — не проиграть ножик. Яцек опять поглядел на меня все тем же насмешливым взглядом, подбросил на ладони камешек, завел руку — и камень пролетел над отвором, скрывшись в траве.

— Ничья.

— Минуточку, — остановил я его. — За мной еще один бросок.

— И ты воображаешь, что попадешь?

— Посмотрим.

Я занес было руку с камнем, но Яцек ухватил ее и потянул книзу.

— Не бросай, — сказал он. — Я и без броска дам тебе пять солдатиков. Идет?

— Нет.

— Ну и лопух же ты, Мацек. Промажешь — и останешься ни с чем, а так ни за что ни про что у тебя будет пять фигурок.

— Не хочу.

— Ладно, дам тебе шесть солдат, мне не жалко.

— Не нужны мне твои шесть солдат, — стоял я на своем. — Буду бросать.

Я осторожно зажал камень между большим и указательным пальцами. Отвор водосточной трубы казался мне глазом. Я вглядывался в этот глаз, одновременно занося руку. Замах.

Попал!

Яцек молчал. С независимым видом он сплюнул сквозь зубы и растер плевок каблуком. Казалось, что произошедшее никак его не касалось.

— Давай этих солдатиков, — сказал я. — Счет пять — четыре.

— Бросим еще по три раза, согласен?

— Нет. Мы договорились по десять камешков.

— Ну и жадина же ты! — Яцек презрительно пододвинул ко мне коробку с солдатиками. — Бери, радуйся.

Он пошел к дому. Я поднял коробку и поглядел в сторону сторожки. Клаус все еще стоял на крыльце. Он неподвижно уставился на красную коробку с солдатиками в моих руках.

— Комм, — я махнул ему рукой. — Иди-ка сюда.

Он неуверенно подошел. Я наугад достал одного солдатика и почти без размаха бросил его в отвор оцинкованной трубы. Бросок оказался точным — солдатик даже не зацепил края трубы. Коробку с остальными я сунул ему под мышку.

— Гитлер капут, — сказал я ему ободряюще. — Дер, ди, дас, капуста, квас. Абракадабра! — Больше я ни слова не знал по-немецки. Он забормотал что-то неразборчивое и хотел ухватить меня за руку, но я, не слушая, побежал домой. Меня распирало от радости, что не пришлось расставаться с ножиком.

Яцека я обнаружил в сарайчике рядом со сторожкой.

— Вообще-то с тобой теперь не стоило бы разговаривать, — хмуро проворчал он.

— Почему?

— А за этот твой номер с солдатиками. Подлизываешься к фрицу?

— Нет, — возразил я. — Я ведь честно выиграл у тебя коробку. А ведь мог и нож проиграть.

— Так зачем же тебе понадобилось рисковать?

— А просто так… А солдатики эти мне не нужны, вот я и отдал их Клаусу.

— Мог бы и мне отдать.

— Но это были его солдатики.

— Опять ты за свое?

— Отстань, — не выдержал я. — Гитлеровцы это одно, а Клаус — совсем другое. Что у него с ними общего?

— Может быть, ты с ним решил дружить?

— Отстань, — повторил я. — Он самый обыкновенный парень, как любой другой. Только что размазня — позволил отобрать у себя эту коробку.

— Попробовал бы не дать! — Яцек презрительно рассмеялся. — Я бы справился с ним одной левой. Да и все равно я у него их заберу.

— Теперь это мои солдатики, — сказал я. — И только я могу их у него забрать.

— Ладно, не злись. — Он похлопал меня по плечу. — Солдатики — это мелочь. А я знаю одну очень интересную вещь.

— Что?

Он наклонился ко мне так близко, что губы его почти касались моего уха.

— Никому не скажешь?

— Никому.

— Ни слова? Обещай.

— Честное слово — никому.

— Хорошо, — прошептал он, — я тебе верю. Так вот, слушай. Город наш находится на воссоединенных землях, знаешь?

— Это все знают.

— Когда-то очень давно немцы отобрали эти земли у нас, а теперь им пришлось возвратить их. А сами они теперь должны выехать в Германию. Все. И через несколько дней они поедут.

— А ты откуда знаешь?

— Батя говорил. Он работает в магистрате и сказал, что все немцы через три дня выезжают отсюда. Только это — секрет.

— Подумаешь — секрет…

— Погоди, это еще не все. Знаешь тех двух фрицев, которые живут в соседнем доме?

— Видел их несколько раз, ну и что?

— Этой ночью они стаскивали в подвал какие-то ящики. Потихоньку, чтобы никто не видел.

— А ты откуда знаешь? — спросил я.

— Азор просился погулять, вот мне и пришлось его выпустить. Тогда-то я их и заметил.

— А что они прятали?

— Как — что? — прошептал Яцек мне в самое ухо. — Наверняка оружие. Как только они уедут, мы сразу же в подвал и найдем эти ящики.

Кому не хотелось бы стать обладателем настоящего пистолета? Я представил себе, как мы спускаемся в подвал, находим ящики, вскрываем их, а там лежат перед нами новехонькие парабеллумы, браунинги, кольты, маузеры — выбирай на любой вкус.

— А потом что с ними делать? — спросил я. — Ведь всюду развешаны объявления, что оружие нужно сдавать в комендатуру города или в милицию. Я сам читал…

— Вот мы и сдадим, — успокоил меня Яцек. — Только по одному оставим себе.

— Нельзя так.

— Вот дурак, никто же не узнает. А потом выберемся подальше в горы и постреляем.

Мне не хотелось с ним спорить. Я достал из кармана кусочек шоколада и, разломив на две части, протянул половину Яцеку. Он взял ее и небрежно положил в рот. Просто поразительно! Я свою половинку потрогал пальцами, потом слегка лизнул. Честно говоря, шоколад казался мне величайшим открытием человечества. Раньше я и не предполагал чего-либо подобного. Удивительная вещь — еда, предназначенная не для утоления голода, а просто для удовольствия. В этом было что-то даже неприличное. Или взять, например, конфеты, фрукты или пирожные — раньше я и понятия не имел об их существовании. Я и теперь не очень понимал их назначение, хотя и радовался им — уж очень вкусные это были вещи.

— А я не люблю горького шоколада, — проговорил Яцек. — Мне больше нравится молочный.

Псих какой-то. Горький шоколад! Да неужто может быть что-либо слаже или великолепнее этой коричневой пластинки, разделенной на маленькие квадратики? Представляю себе, что сказал бы Мишка, если бы там, в Коми, кто-нибудь вдруг угостил бы его шоколадом. Даже у дяди Ивана не было шоколада. Наверное, он не умел его наколдовывать.

Я с нетерпением дожидался отъезда немцев. И наконец этот день настал: старый Мюллер вынес из сторожки три больших кожаных чемодана и поставил их на двухколесную тележку. Клаус был по-праздничному принаряжен: в замшевых тирольских штанишках, шерстяной куртке и белой рубашке с галстуком. Он подошел ко мне и сказал что-то, чего я, конечно, не понял.

— Дер, ди, вас, капуста, квас, — тем не менее ответил я и одобрительно похлопал его по плечу. — Счастливого пути, фриц.

Тогда он бросился в сторожку и вынес оттуда красную коробку с солдатиками. В другой руке у него был желто-зеленый заводной танк на передвижных гусеницах. Если накрутить пружинку, танк этот мог объехать весь двор, преодолевая даже камни и кирпичи на своем пути.

Клаус поставил передо мной на землю коробку и танк. А потом улыбнулся и жестом показал мне, что теперь я могу считать себя хозяином этих игрушек. Я отрицательно покачал головой.

— Варум? — спросил он, и лицо его сразу же приняло грустное и обиженное выражение.

Я знал, что «варум» означает «почему». Но ответить ему я не умел. Пришлось мне тоже улыбнуться, хлопнуть Клауса по плечу и взять игрушки. Лицо у него сразу же повеселело. Мы помахали друг другу на прощание, а старый Мюллер толкнул тачку в сторону ворот.

Яцек с крыльца наблюдал за этой сценой. Потом он неторопливо сошел с крыльца и, присев на корточки, внимательно осмотрел танк.

— Танк пойдет мне, — изрек он. — Так будет справедливо.

— Ты думаешь? — Я только пожал плечами.

— Тебе — солдатики, мне — танк. Можно и наоборот, как хочешь.

— Но ведь Клаус все-таки мне их подарил.

Яцек поднялся и с сомнением уставился на меня.

— А я думал, что ты мне друг, — обиженно заявил он и повернулся ко мне спиной.

Именно этого я и добивался. Мне совсем не хотелось оставлять у себя и то и другое, но Яцек не должен считать, что он вправе требовать у меня, что хочет. Тут все должно зависеть от моей воли. Захочу — подарю ему, но могу и не захотеть.

— Погоди, — сказал я. — Игрушки эти мои. Клаус подарил их мне. Так или не так?

— Плевать я хотел на…

— Нет, ты скажи — мои или не мои?

— Ну, пусть твои. А мне и не нужны ни танк ни солдатики. Просто я хотел испытать, какой из тебя друг…

— Погоди, — прервал я его. — Если ты признаешь, что они мои, то это совсем другое дело.

Я поднял с земли две палочки, из которых одна была чуть короче другой, и зажал их в руке так, что выступающие концы были примерно одинаковой длины.

— Тащи, — сказал я. — Длинная — танк.

Яцек вытащил короткую, и я отдал ему коробку с солдатиками. В душе я был доволен результатами жеребьевки — танк мне нравился значительно больше.

— Подождем до вечера, — сказал Яцек. — Как только стемнеет, пойдем в тот двор и попытаемся проникнуть в погреб.

Я никак не мог дождаться ужина. Во-первых, потому что был голоден, а вернее, мне казалось, что я голоден, хотя после обеда я уже успел съесть несколько кусков хлеба с маслом. А во-вторых, уж больно мне не терпелось добраться до этих подвалов — сразу же после ужина мы должны были тронуться в намеченную экспедицию.

Вечерело. Мама накрыла на стол и поставила большую миску с пирожками. С возрастающим нетерпением я все чаще поглядывал на дверь: почему отец так долго сидит в ванной? Наконец он вышел. Мама положила ему на тарелку четыре пирожка и взялась за мою тарелку. Мне — тоже четыре.

— Мало, — буркнул я.

Отец рассмеялся.

— Так ты ведь больше не съешь, Мацек.

— Увидишь, — не сдавался я. — Я страшно голоден.

Это было не совсем так: голода я не чувствовал, но и не мог спокойно смотреть на целую гору пирожков. У меня было ощущение, что несъеденные пирожки пропадут безвозвратно. А что, если снова что-нибудь случится и наступит голод?

— Да пусть себе ест сколько хочет! — Мама подложила мне на тарелку новую пару пирожков. — Кушай на здоровье, сынок.

Пирожки были пышные, с мясом и грибами, политые топленым свиным салом. Никогда бы не подумал, что мама умеет так вкусно готовить. В Коми все ее супы имели какой-то горьковатый, неприятный привкус.

— Ты стала очень вкусно готовить, — не удержался я с набитым ртом. — Вкуснотища!

— А мама всегда отлично готовила. — Отец насмешливо улыбнулся, как бы отгадав мои мысли. — Даже самому искусному французскому повару не удалось бы приготовить более вкусных пирожков из брюквы или березовой коры.

— Угу, — пробормотал я, проглатывая очередной кусок и насаживая на вилку последний пирожок.

— Да не хватай ты так жадно. Пора бы уже тебе, Мацек, научиться есть спокойно.

Я просительно подмигнул маме, поглядывая на миску. Там еще оставалось несколько пирожков, а родители уже отодвинули от себя свои тарелки.

— Вы уже наелись? — спросил я с надеждой.

— Останутся на завтра, — ответила мама. — Я тебе разогрею их утром на завтрак.

Я тотчас сообразил, что если я сейчас доем пироги, то утром мне все равно что-нибудь дадут, и пододвинул к себе миску.

— Мацек! — строго сказал отец. — Это уже самое настоящее обжорство!

— Оставь ты его в покое, — тихо проговорила мама. — Ребенок изголодался. Пусть хоть теперь ест сколько хочет.

— Да ведь так и заболеть можно. Столько съесть перед сном!

— А я доем и пойду погуляю, — взмолился я. — Тут осталось всего два пирожка… — Я положил их себе на тарелку и поспешно надкусил один. Однако повторилась история с булочками — глазами бы я съел все, но желудок отказывался подчиниться. И все-таки я продолжал жевать.

— Да прекрати же ты, наконец! — не выдержал отец. — Сам видишь, что в тебя уже больше не лезет.

— Только оставь их мне на утро, хорошо? — обернулся я к матери. — И к ним еще хлеба с маслом — куска три.

Я взял с собой карманный фонарик отца, свечи и коробок спичек. Яцек дожидался меня у сторожки. Мы перелезли через забор в соседний двор, спрыгнули в высокую траву, стараясь не подымать шума. Двор здесь был намного больше нашего, а в глубине виднелся темный трехэтажный дом.

— Осторожней, — прошептал Яцек. — Нужно, чтобы нас никто не заметил.

Вообще-то здесь никого и не было, вокруг царила тишина, только кусты жасмина шелестели под ветерком. Яцек пошел вдоль забора по узенькой, совершенно заросшей тропинке, ведущей к дому. Подойдя к дому, Яцек остановился.

— Вход в подвал с другой стороны, — шепнул он мне на ухо. — Фонарик у тебя есть?

— Есть.

— Тогда давай! — Он взял у меня фонарик, спрятал его в карман куртки и еще раз предупредил: — А теперь тихо. Ни слова.

Мы прокрались на зады дома. Только одно окно на втором этаже было освещено. Яцек шел уверенно — он, по-видимому, уже бывал здесь и прекрасно знал дорогу. Я споткнулся о какую-то железку и чуть было не растянулся во весь рост.

— Тише… — прошипел Яцек.

— Кто там лазит? — послышалось внезапно сверху. — Чего вам здесь нужно?

Мы задрали вверх головы. Из темного окна на втором этаже высунулся в нашу сторону какой-то мужчина. А еще через секунду нас ослепил яркий луч фонаря.

— Ну, чего вам?

Я хотел удирать, но Яцек придержал меня за рукав.

— У нас кот потерялся, — крикнул он мужчине. — Он шмыгнул в дырку в заборе и где-то здесь спрятался. Мы живем на соседней вилле.

— Вранье! — оборвал мужчина. — Убирайтесь отсюда. Лазят здесь всякие.

— Так мы ведь кота ищем, — поддержал я версию Яцека. — Мама велела обязательно его найти. Кис-кис-кис…

— И не светите, пожалуйста, нам в глаза, — попросил Яцек. — Так и ослепнуть можно. Кис-кис-кис…

Мужчина погасил фонарик и скрылся в окне. Он что-то еще проворчал, но мы его не расслышали. Яцек пододвинулся ко мне.

— Делай вид, что мы продолжаем искать, — прошептал он. — Этот тип наверняка еще следит за нами.

Я нагнулся еще ниже, будто всматриваясь в темноту.

— Кис-кис-кис…

И тут я чуть не вскрикнул от испуга: прямо из кустов ко мне выпрыгнул огромный котище с горящими глазами. Я даже присел от неожиданности. Однако кот дружелюбно потерся о мои колени и снова исчез в темноте. Яцек присел рядом, и мы несколько секунд всматривались в окно, из которого выглядывал ранее мужчина. Из-за туч показался на мгновение месяц, и блеск его отразился в стеклах окна. Никого. По-видимому, мужчина успокоился и снова лег.

— Идем, — шепнул Яцек.

— А может, лучше вернуться?

— Не трусь, пошли.

Мы на цыпочках подошли к стене, в которой виднелась небольшая железная дверь.

— Они сюда входили, — прошептал мне Яцек в самое ухо. — Только бы дверь не была заперта…

Он нажал на ручку, и дверь приоткрылась. Из подвала пахнуло сыростью и плесенью. Яцек достал из кармана фонарик, прикрыл платком рефлектор и включил свет. Перед нами были круто спускающиеся вниз ступеньки. Я остановился в нерешительности, но Яцек смело двинулся вперед, и мне оставалось только последовать за ним.

Вскоре мы оказались в узком проходе с холодными и влажными стенами. Один поворот, второй, третий… Что-то зашелестело под ногами. Яцек инстинктивно направил туда луч фонаря — крыса! Огромная, сытая, она с минуту спокойно разглядывала нас, шевеля усиками, а потом не спеша скрылась в каком-то закоулке.

— Идем отсюда, — тихо предложил я, с трудом переводя дыхание. — Терпеть не могу крыс.

— Уже раскис? — пристыдил меня Яцек, хотя, должен сказать, и у него голос звучал не слишком уверенно. — Что нам крысы… Раз уж мы добрались сюда, то нужно не отступать до конца.

Очень может быть, что он только ждал моих возражений, чтобы отступить с честью, но я тоже взял себя в руки и больше не сказал ни слова. Я даже взял у Яцека фонарик и пошел впереди.

Внезапно путь нам преградила дверь, запертая на массивный засов. Я остановился, беспомощно глядя на Яцека. Он, однако, оказался подготовленным к такой ситуации и, отодвинув меня в сторону, поддел засов толстым железным прутом.

— Что ты делаешь? — Я ухватил его за руку. — Ведь это же будет кража со взломом!

— Какая кража, лопух! Во-первых, тут не заперто, а во-вторых, неужели тебе не ясно? Некоторые фрицы еще надеются, что снова отберут у нас эти земли. Вот и припрятали здесь кое-что. Но не бойся — им теперь не вернуться. Так говорит мой батя, а уж он-то знает.

Он посильнее нажал на прут — и засов уступил. Мы вошли в большое помещение, которое во время войны, наверное, служило бомбоубежищем. Луч фонарика осветил неоштукатуренные стены, вырвал из темноты кран с раковиной, кучу пустых консервных банок.

— Гляди! — внезапно воскликнул он.

Я увидел два поставленных один на другой ящика.

— А может, лучше бы…

Но Яцек, не слушая меня, подошел к ящикам, поднял крышку верхнего и многозначительно присвистнул. Я подошел к нему и заглянул через плечо. Ящик был полон каких-то блюд, никелированных сосудов, позолоченных и покрытых гравировкой кубков.

— Железки, — проворчал неодобрительно Яцек. — Какие уж тут револьверы…

— А в другом что?

Мы с трудом отодвинули верхний ящик и заглянули в тот, что лежал, ниже. Тут тоже не было оружия. Но то, что мы там обнаружили, было, пожалуй, не менее интересно: сначала Яцек вытащил педаль, потом — цепь и кожаное седло и наконец — колеса и раму. Велосипед! Самый настоящий, только что разобранный.

В ящике были еще какие-то механизмы или приборы, но нам уже было не до них.

— Бери! — Яцек сунул мне в руки раму и одно из колес. — А я понесу остальное.

— А можно…

— Перестань трепаться, — отрезал он. — И сматываемся отсюда, пока нас крысы не сожрали.

А тут и в самом деле раздался подозрительный шорох, и из-за пустых консервных банок вылезла огромная толстая крыса, волоча за собой длинный тонкий хвост. Мы поспешно двинулись к выходу. Ступеньки были скользкими, я даже чуть было не упал.

— А теперь — осторожно, — скомандовал Яцек, когда мы добрались до входной двери. — Главное, чтобы этот тип с верхнего этажа нас не застукал.

Мы уже добрались до самого забора, когда нас настиг луч фонарика. Я успел бросить в траву раму с колесом.

— Вы все еще здесь? — донесся до нас грубый мужской голос. — Что это у тебя?

Слова эти были обращены к Яцеку, который успел только прикрыть полой куртки свою ношу.

— Ну, чего молчишь! — угрожающе крикнул мужчина. — Что ты там прячешь?

— Так это ведь кот, — отозвался Яцек. — Мы только сейчас нашли его.

— Мяу… — тихонько пискнул я. — Мяу, мяу…

По-видимому, мяуканье у меня получилось неплохо, потому что мужчина прекратил расспросы.

— Проваливайте отсюда! — прикрикнул он. — Ночи на вас нету.

Фонарик погас. Выждав еще немного, мы перебросили через забор раму и колеса, а уж потом полезли сами.

Велосипед мы упрятали в сарайчике. Яцек для пущей уверенности прикрыл его рваным матрацем и присыпал соломой.

— А теперь — бежим по домам, — скомандовал он. — Как бы нас там не хватились.

— А что будем говорить, если спросят про этот велосипед?

— Скажем, что какой-то дядька нам его подарил. Худой такой и с усами.

— А поверят?

— Если поподробней расскажем, как выглядел, то обязательно поверят. Бывают ведь разные чудаки, правда? Только запомни: высокий, худой, усатый, в кожаной куртке. А еще — прыщ у него на носу и шрам на левой щеке. Не забудешь?

— Запомню, — ответил я без особого энтузиазма.

— Ну, значит, пока, Мацек. Завтра займемся им: соберем — и гуляй душа!

Чертов велосипед никак не хотел собираться. Колеса не устанавливались в вилке, цепь соскальзывала, винты не подходили. Мы возились с ним до темноты, мама не могла прийти в себя от изумления, потому что за обедом я впервые удовлетворился единственной тарелкой супа и сразу же выбежал из-за стола. Но все же прихватил с собой кусок хлеба, толсто намазанный смальцем со шкварками. Уже почти в полной темноте Яцек завернул наконец последнюю гайку, натянул цепь и отрегулировал руль. Он неплохо разбирался в устройстве велосипеда, потому что у его старшего брата когда-то был велосипед и Яцек помогал ему ремонтировать его, пока брат не уехал в Кельцы.

— Готово, — объявил наконец он, вытирая лоб черной от масла рукой. — Пробуй первым.

— Так я… — смущенно запнулся я, — понимаешь… я еще никогда не катался на велосипеде.

— Не умеешь? — Яцек искренне удивился. — Тогда смотри, как это делается.

Он вскочил на седло, оттолкнулся и выехал из сарайчика во двор. Там он сделал круг, восьмерку, а потом даже отпустил на некоторое время руль. Наконец он резко затормозил и соскочил рядом со мной.

— Отличный велосипед, — сказал он, передавая мне руль. — Ходит как часы. Пробуй.

Оперев велосипед о забор, я забрался на седло и покрепче ухватился за руль.

— Давай, я подтолкну, а ты нажимай на педали. Пошел!

Я проехал не более метра, покачнулся и грохнулся на землю. Сзади громко хохотал Яцек. Разбитое колено саднило, но я поднял велосипед, снова прислонил его к стене и взгромоздился на седло.

На этот раз пошло чуть легче, и прежде, чем упасть, я успел раза два крутануть педалями, доехав почти до калитки.

— Научишься, — ободрил меня Яцек. — Только бы не разнес до этого велосипед.

Я завидовал той легкости, с какой он вскакивает на седло и мчится на нашем скакуне — сам же себе казался тяжелым и неуклюжим.

— Брюхо вон какое отрастил, — заметил Яцек. — Все время только жрешь и жрешь.

— Отвяжись, — пробормотал я в ответ. — Через две недели буду ездить не хуже тебя.

— Тогда давай тренируйся. А я пойду помогу матери развесить белье. У нас сегодня стирка.

Я остался один. Внимательно приглядывался я к велосипеду, провел рукой по красной раме, потрогал блестящий никелированный руль. Великолепная машина, совершенно новая, просто не верилось, что она наша. Неужели я когда-нибудь научусь ездить на нем так легко и свободно, как Яцек?

Я снова взгромоздился на приставленный к забору велосипед и сильно оттолкнулся. Тут я открыл, что ехать легче, если глядишь не на колесо, а просто вдаль. Получалось значительно лучше — мне удалось докатить до калитки и там соскочить. Впервые дело обошлось без падения.

Я катил велосипед обратно к забору, и тут в калитке появился милиционер. Остановившись, он глядел на меня. Меня охватил страх. Милиционер наверняка все уже знает о велосипеде и пришел сюда, чтобы арестовать нас. Весь внутренне сжавшись, я покорно ждал, когда он позовет меня.

Но он молчал. Более того — постояв с минутку, он повернулся и вышел на улицу.

Я решил расставить все точки над «и». Так мучиться дольше казалось мне невыносимым, решение пришло неожиданно, а посоветоваться с Яцеком у меня не было возможности.

Я пустился вдогонку за милиционером.

— Извините, пожалуйста! — окликнул я его.

Он обернулся и с удивлением поглядел на меня:

— Что тебе?

— Мы этот велосипед нашли… в подвале… его немцы бросили. — Это не вполне соответствовало истине, и теперь я не смел посмотреть милиционеру в глаза. — Он был разобран, мы с другом собрали его… И вот — катаемся.

Милиционер усмехнулся, внешне он немного напоминал моего отца — доброе, очень спокойное лицо со множеством мелких морщинок на лбу.

— А у тебя был когда-нибудь велосипед? — спросил он.

— Был, когда я еще был маленьким. Еще до войны. На трех колесах…

— И куда же он делся?

— В наш дом попала бомба. Тогда там все сгорело. И велосипед тоже.

Милиционер потрепал меня по плечу, а потом провел ладонью по волосам.

— Ну что ж, в таком случае немцы задолжали тебе велосипед, — сказал он. — Только нос себе не расквась на поворотах. Жми на педали, молодой человек.

Он снова усмехнулся и, лукаво подмигнув мне, пошел. Я вернулся во двор уже успокоенным, более того — счастливым. С души моей свалилась огромная тяжесть.

Неужто я так быстро расту? Зеленые брюки, которые мама купила мне всего два месяца назад, внезапно стали мне малы. В длину еще ничего, но застегнуть их я никак не мог.

— Посмотри, — сказал я маме. — Наверное, они сели во время стирки.

Мама чуть заметно улыбнулась отцу, который сидел за завтраком.

— Их я еще не стирала, — ответила она. — Но ничего страшного — придется переставить пуговицу.

Она быстро вдела нитку в иглу, отрезала пуговицу и тут же пришила ее на новом месте. Брюки застегнулись без труда. Я выбежал во двор. Яцек уже выписывал восьмерки на нашем велосипеде.

— Поехали на озеро, — предложил он. — Батя разрешил взять его удочки.

— Как это — поедем? — спросил я. — Ведь велосипед у нас один на двоих.

— А ты садись на раму, я тебя довезу.

— А справишься?

Яцек только пренебрежительно улыбнулся. Он вынес из квартиры два длинных бамбуковых удилища, коробочку с червями и привязал все это к багажнику. Не без опасений я уселся на раму. Яцек, подталкивая велосипед, немного разогнал его и вскочил на седло. Через калитку мы выехали на улицу, доехали по ней до моста, а там велосипед помчался по обсаженному двумя рядами кленов шоссе.

— Тяжело?

— Ни капельки! — Яцек еще сильнее наддал, быстро вертя педалями. — Держись покрепче!

С шоссе мы свернули на проселочную дорогу, велосипед стало трясти, рама больно впилась мне в тело.

— Теперь близко, — успокоил меня Яцек. — Сразу же за тем леском.

Мы выехали на берег большого озера, заросшего камышом и с множеством кувшинок. Яцек положил велосипед на землю у куста боярышника, а сам собрал удочки. Мы сняли рубашки — солнце пекло довольно сильно и вообще стало жарко.

— Ты выглядишь, как борец. — Яцек насадил на крючок длинного червяка и, широко замахнувшись, забросил удочку. — Или как толстяк с карикатуры в «Шпильках», — добавил он, маневрируя удилищем.

— Отвяжись, — вяло запротестовал я. — Никакой я не толстяк. Это же мускулы.

Яцек повернулся в мою сторону и с минуту критически рассматривал меня.

— Вижу, что мускулы, да только из чистого сала. Так?

— Да отвяжись ты, — повторил я. — Посмотри лучше на свой носище — торчит как картошка или орех какой.

В ответ Яцек только громко рассмеялся.

— Не злись, — сказал он. — Я ведь просто пошутил.

Отойдя на несколько шагов, я забросил свою удочку. Мне было очень неприятно: я чувствовал, что обижен на Яцека, и сам не понимал, из-за чего это я на него так взъелся. Я ведь тоже высмеял его нос, а он совсем не обиделся.

Поплавок задергался. Я тут же забыл о своих обидах и, выждав небольшую паузу, рванул удилище вверх.

Что-то серебристое вылетело из воды, описало в воздухе дугу и с сильным плеском шлепнулось обратно в воду.

— Кто же так дергает, лопух! — услышал я голос Яцека. — Такого карпа упустил.

Я промолчал. Не говоря ни слова, я насадил нового червяка, поплевал на него и старательно забросил удочку в узкую полоску воды меж камышовых зарослей. Авось карп, разохоченный удачей, вернется к червяку. Правда, теперь он будет действовать осторожней.

Мелькнула удочка Яцека, на траву упала до смешного крохотная рыбешка и забилась, подергивая хвостом. Плотвичка. Яцек освободил ее от крючка, огляделся и бросил обратно в воду. Он снова закинул удочку.

Свинцовое грузило со свистом прорезало воздух и булькнуло возле зарослей камыша. Поплавок задергался и ушел под воду.

Я следил за тем, как Яцек тянет удилище, осторожно водит им то вправо, то влево. Но у него ничего не получалось. Крючок, по-видимому, прочно зацепился за что-то.

— Черт бы ее побрал…

Я воткнул удилище в прибрежный ил и подошел к Яцеку. Он все еще пытался освободить крючок, леска угрожающе натянулась и вибрировала.

— Так ничего не получится, — сказал я. — Он, наверное, зацепился за стебли. Придется лезть в воду.

— Придется, — угрюмо согласился Яцек. — Батя взбесится, если узнает, что я ему испортил удочку.

Сняв брюки, он полез в воду. Дно было вязким. Сделав несколько неуверенных шагов, Яцек остановился. Вода доходила ему до плечей.

— Глубоко здесь…

— Ты не умеешь плавать? — спросил я.

Он отрицательно покачал головой.

— Тогда вылазь. — Теперь я снял брюки и повесил их на ветку. — Сейчас я отцеплю этот твой крючок.

Яцек безропотно выбрался обратно на берег. Входя в воду, я испытывал какое-то особое чувство удовлетворения; теперь уже Яцек глядел на меня с восхищением. Нырнув, я быстро поплыл к камышовым зарослям. Мне удалось быстро нащупать уходящую в глубину леску. Я снова нырнул. Достигнув дна, я почувствовал колющую боль в ушах. Здесь и в самом деле было глубоко.

Я открыл глаза, вода была мутной, но я все-таки разглядел плоское песчаное дно, покрытое бугорками выступающих камней и зарослями камыша. Крючок глубоко застрял в одном из стеблей, и мне с первого раза не удалось его освободить. Я выбрался на поверхность, чтобы хватить свежего воздуха.

— Ну, как там? — крикнул Яцек.

— Порядок! — отозвался я, протирая руками глаза.

Я снова нырнул. На этот раз я ударился плечом о дно, а под руку попался какой-то плоский угловатый предмет. Я бездумно зажал его в руке и поднес к глазам. Из-за облепившего находку ила я не мог понять, что это такое. Пришлось снова подняться на поверхность.

— Лови! — И я бросил свою находку Яцеку.

Нырнув в третий раз, я по леске добрался до крючка и на этот раз несколькими рывками освободил его, а потом поплыл к берегу.

Яцек не обратил никакого внимания на то, что леска с крючком спасены. Сидя на корточках, он старательно очищал палочкой мою находку.

— Что это? — спросил я.

— Сам посмотри.

Он протянул мне облепленную илом штуковину. Пистолет! Пока еще трудно различимый под слоем ила, но уже вне всякого сомнения — пистолет!.. Я схватил его, чтобы лучше рассмотреть.

— Осторожней! — крикнул Яцек. — Он может быть заряженным!

Я рассмеялся.

— После такой ванны? Вот когда очистим его и хорошенько смажем — тогда другое дело…

И снова мы заперлись в своем сарайчике. Яцек принес из дома наждачную бумагу и бутылочку с машинным маслом. Сначала мы очистили ил, а потом и ржавчину, покрывавшую ствол и рукоятку. Но ржавчины было мало. Не прошло и часу, как перед нами на ящике лежал блестящий парабеллум во всем своем великолепии. Я взял его в руки и, поочередно нажав на разные кнопки, вытащил из рукоятки обойму. В ней сохранилось три патрона.

— Они теперь никуда не годятся, — разочарованно протянул Яцек. — Столько пролежали под водой и наверняка отсырели.

— А мы их высушим, и будет полный порядок, — не сдавался я. — Нужно только высыпать порох и просушить.

Мы осторожно вынули из гильз латунные пули, рассыпали порох на газетном листе и положили его на солнце. Минут через пятнадцать он отлично высох. Тогда мы тщательно протерли гильзы, засыпали порох и снова закрепили в них пули. Готовые патроны легли в обойму. Яцек поставил пистолет на боевой взвод, и мы проследили, как патрон скрылся в патроннике.

— Перестань баловаться, пистолет — не игрушка, — заметил я. — Он может выстрелить.

— Хорошо бы его попробовать, а? Поехали к озеру…

— А что, если нас там с ним поймают? — возразил я.

— Тогда мы скажем, что нашли его. Мы ведь и вправду нашли его, скажешь — не так? Что, уже и найти никто ничего не может?

— Ну давай… — согласился я.

Мне и самому не терпелось опробовать парабеллум. Но пока я старался не думать о том, что нам делать с найденным оружием. По городу были расклеены объявления, призывающие всех, кто незаконно владеет оружием, сдать его в милицию. Я отлично знал об этом, однако же никак не мог примириться с необходимостью расстаться с пистолетом.

На следующий день мы отправились к озеру. Я сказал маме, что еду на экскурсию, и она приготовила мне несколько бутербродов. Я положил их в ту же клеенчатую сумку, на дне которой лежал пистолет.

День выдался жарким, июльское солнце палило немилосердно, заливая все нестерпимым блеском. Яцек спрятал велосипед в кустах, и мы двинулись вдоль берега по направлению к лесу, темневшему невдалеке. Говорили, что лес этот, простирающийся до самого горизонта, еще дальше переходит в горы.

— Глянь-ка, — подтолкнул я Яцека локтем.

На том самом месте, где мы вчера ловили рыбу, сидел с удочкой мальчишка, очень худенький, в большой клетчатой кепке и в длинных брюках. Он глянул на нас и приветливо помахал рукой.

— На рыбалку?

— Нет, — бросил Яцек. — А тебе что?

— А я просто так спрашиваю, — сказал мальчишка. — В компании было бы веселее.

Он встал. Сделал он это как-то очень неловко, странно опираясь о землю руками. А когда выпрямился, то правая штанина его брюк немного задралась, и я увидел деревянную культяшку. Мальчишка был одноногим.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Май.

— Угу, — промычал в ответ Яцек и чуть подтолкнул меня локтем. — Мы торопимся.

— Мы спешим, — повторил за ним я.

— Жаль, — сказал мальчик и тяжело опустился на траву. — На обратном пути вы здесь пройдете?

— Не знаем, — Яцек сильно дернул меня за рукав, и мы пошли не оглядываясь.

— Видел? — шепотом спросил я.

— Угу.

— Скучно ему так одному.

— Еще бы, — согласился Яцек. — Кто захочет дружить с таким? Да и какой друг из одноногого: куда с ним пойдешь, если он еле передвигается.

— Жаль мне его, — признался я.

— Батя говорит, что калеки всегда злые. Из-за своего несчастья они ненавидят всех нормальных людей. От зависти.

Я промолчал. Факт, конечно, что дружить с таким нелегко. Ни поиграть, ни побегать. А тут еще эта деревянная нога… Я бы, например, ни за что к ней не прикоснулся бы.

Мы шли прямиком через лес, здесь было намного прохладнее, чем на открытом месте. Но куда было здешнему лесу до тайги: деревья стоят редко, под ногами сухо, все как-то прибрано, и даже дорожки посыпаны песком. Не лес, а парк какой-то.

— Только бы нам не заблудиться, — вдруг встревожился Яцек.

Тут уж я не выдержал и расхохотался.

— Где? Здесь, в этом садике?

— А что ты думаешь, это же самый настоящий дремучий лес.

— Ну, настоящего леса небось ты еще не видел, — сказал я со знанием дела. — Вот в Коми лес так уж точно дремучий. Деревья стоят так тесно, что не пробьешься. Там даже в самый солнечный день неба почти не видно.

— Врешь, — вяло возразил Яцек.

— А сколько там хищных зверей, — продолжал я. — Рыси, волки, медведи — настоящий рай для охотников. Я и сам однажды… — Тут я вовремя остановился.

— Что однажды?

Мне не очень хотелось привирать, но уж если начал…

— Однажды я встретился с рысью. Прямо из чащи выпрыгнул мне навстречу огромный рыжий котище. Я просто в землю врос, даже пальцем не могу пошевелить. Рысь — один из самых свирепых хищников.

— Ну…

— Рысь присела, и я чувствую — сейчас она бросится…

— Ну!..

— Тут бы мне и конец, — сдержанно сказал я. — Сам понимаешь.

— Ясное дело! — Яцек даже ухватился за мою руку. — Ну а что дальше?

— И тут внезапно раздался выстрел. Буквально в последнюю секунду. Рысь уже подпрыгнула, но упала на спину. Дядя Иван попал ей точно в глаз.

— Какой дядя Иван?

— Лучший охотник во всей республике. Мой хороший друг. Я тебе как-нибудь расскажу о нем.

Мы вышли на лесную полянку. В центре ее высоко вздымался одинокий дуб с могучими разлапистыми ветвями, чем-то напоминающими оленьи рога.

— Здесь можно, — изрек Яцек. — Тут нас никто не услышит, даже тот одноногий у озера. Доставай пистолет.

Я вытащил из сумки лежавшие на пистолете бутерброды. Один из них развернулся, и хлеб упал на землю. Я торопливо поднял его, смахнул прилипший мусор и откусил большой кусок.

— Да перестань ты жрать, — окрысился Яцек. — Давай пушку.

Я подал ему пистолет. Честно говоря, у меня пропала охота подымать стрельбу. К тому же я и побаивался: ходили слухи, что по лесам все еще бродят гитлеровские банды. Выстрелы могли бы привлечь их внимание, и тогда…

Яцек опустился на одно колено, поставил пистолет на боевой взвод и прицелился в ствол дуба.

— Подожди, — я положил ему руку на плечо.

— Чего тебе еще?

— Слышал о бандах? Они могут быть где-нибудь рядом…

— Ну и что? Никого здесь нет, а если кто и появится, то мы удерем.

Он стряхнул мою руку с плеча и снова направил пистолет на дуб.

Я видел, как медленно нажимает он на спусковой крючок. Послышался легкий щелчок. И все — выстрела не последовало.

Яцек снова поставил пистолет на боевой взвод и снова нажал на спусковой крючок. Ничего.

— Наверное, патроны никуда не годятся, — заметил я.

— Сейчас проверим.

Он оттянул затвор, и на траву вылетел патрон. Яцек поднял его и внимательно оглядел.

— Капсюль не тронут, — сказал он. — На нем нет ни вмятинки. Это значит, что боек никуда не годится.

— А ты разбираешься в этом?

— А ты думал? Во время оккупации у моего брата был точно такой же пистолет. Он был в Армии Людовой и принимал участие в Варшавском восстании. Я несколько раз помогал ему разбирать его, чистить и собирать заново.

— А что такое боек и почему он никуда не годится? — спросил я.

— Когда нажимаешь на спусковой крючок, пружина толкает вперед такую штуковину, у которой торчит что-то вроде гвоздика. Это и есть боек. Боек этот ударяет по капсюлю, тот сам загорается и поджигает порох, вот и получается выстрел. А здесь, — он подсунул патрон мне прямо под нос, — на капсюле нет даже царапины.

— Значит, пистолет испорченный?

— Факт. А жаль — можно было пострелять…

Должен признаться, что у меня от сердца отлегло. Если пистолет испорчен, то он уже и не оружие, а самая обыкновенная игрушка. Значит, ни в какую милицию сдавать его мы не должны и можем спокойно оставить себе.

Я вспомнил о лежавших в сумке бутербродах и достал один.

— Возьми себе тоже, — предложил я Яцеку.

— Нет уж, спасибо, — он ехидно улыбнулся. — Не хочу тебя обижать — тебе нельзя голодать. Ведь борцам нужно усиленное питание…

— Ты опять за свое? Бутерброды мои, и я могу их есть, сколько хочу, и это мое дело. Я ведь не виноват, что пистолет оказался испорченным.

— Можешь его взять себе на память. — Яцек протянул мне пистолет. — Это твоя находка, вот и бери его себе.

Я спрятал пистолет в сумку. Поведение Яцека уже начинало меня злить — вечно он ко мне цепляется. И я решил отыграться на нем.

— А не скажешь ли ты, где, собственно, мы сейчас находимся? — спросил я, разыгрывая беспокойство. — Не знаешь ли ты, в какую сторону нам сейчас идти?

— Не валяй дурака, Мацек!.. — Он со страхом уставился на меня. — Ты же говорил, что запомнил дорогу…

— Да вот думал, что запомнил, но сейчас у меня что-то спуталось. Не припомнишь ли ты хотя бы, с какой стороны мы пришли сюда?

— Оттуда, по-моему… — неуверенно протянул он, указывая совершенно в противоположном направлении. — Или…

Я отлично знал, как нам добраться до озера. Что ни говори, а несколько лет, проведенных в тайге, не прошли для меня даром. Немало я успел перенять и у Мишки.

— Озеро находится к северу отсюда, — сказал я. — Это я знаю точно, но вопрос, как найти север?

Яцек выглядел настолько беспомощно, что меня просто смех разбирал. Разбираться в пистолете — вещь, конечно, полезная. Но в жизни помимо ударников и бойков нужно много чего знать. Ну, например, уметь правильно определить, где север.

— Погляди на ствол этого дуба, — сказал я. — С одной стороны он оброс мхом, а с другой мха почти нет. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что солнце никогда не падает на его северную сторону, а мох не любит солнечного света. Значит, север лежит в той стороне.

— Понятно. — Яцек обрел прежнюю самоуверенность. — Я и сам сразу же так подумал.

Нахальный тип. Но я сейчас собью с него спесь.

— Тогда ты отправляйся на север, а я пойду в противоположном направлении. У озера и встретимся. Давай?

Он ухватил меня за рукав и умоляюще поглядел в глаза:

— Не шути, Мацек… Давай пойдем вместе…

Я рассмеялся. То-то же… Минут через пятнадцать мы вышли к озеру. Я сразу же глянул на то место, где сидел ранее Май, но его уже там не было.

Что-то лежало на траве, я разглядел кожаную закладку для книги с красивой красной кисточкой и незаметно сунул ее в карман.

Отыскав под кустами велосипед, мы вывели его на дорогу.

— А теперь давай я тебя повезу, — предложил я Яцеку. — Садись на раму.

— А справишься?

Велосипед несколько раз вильнул, но все же мне удалось усмирить его. Я уже ездил вполне прилично. Однако Яцек судорожно вцепился в руль, по-видимому не очень доверяя моему искусству.

— Удивительное имя — Май, — сказал я, нажимая на педали. — Ты когда-нибудь встречал такое?

— Ни разу в жизни. А может, это имя специально для одноногих?

Признаюсь, что я согласно хихикнул шутке Яцека.

…Вторично я встретился с Маем у аттракционов. К нам приехал цирк, а на лугу, подле циркового шатра, расположились карусели, качели, «чертово колесо», тир. Из репродукторов гремела музыка. В толпе ходили лоточницы, увешанные связками баранок, предлагали разноцветные леденцы на палочках, конфеты в кулечках. Продавец в белом переднике наматывал на палочки сахарную вату, выкрикивая:

— Теплое американское мороженое, порция десять злотых, налетайте!

— «Помнишь ли ты вечер в Закопане…» — надрывался кто-то в громкоговорителе.

Мы с Яцеком попробовали сначала «чертово колесо», потом пересели на карусель. Тут же в тире я пятью выстрелами выиграл приз — фаянсового зайца.

— Хочешь? — предложил я его Яцеку.

— Зачем он мне? Можешь подарить его вон тому хромоногому.

И тут я узнал Мая. Он стоял у забора, ограждающего скейтинг-ринк, пристально следя за ребятами, катавшимися на роликах. За десять злотых тут можно было четверть часа гонять по деревянному кругу.

— Привет, Апрель! — крикнул я ему.

Он поглядел на меня, но не узнал.

— Привет, Апрель, — повторил я. — Хочешь зайчика?

— Нет, спасибо! — Он отрицательно покачал головой. — Меня зовут не Апрелем, а Маем.

— Не вижу разницы! — рассмеялся я.

К нам подошел Яцек и, подмигивая мне, обратился к Маю:

— Может, ты хочешь покататься на роликах? Купим тебе билет.

Май вздрогнул, сжался как-то и повернулся, собираясь отойти.

— Погоди, — остановил я его. — Мы неделю назад встретились с тобой у озера. Помнишь?

Май не ответил, глядя в сторону.

— Ты тогда потерял там закладку, помнишь? Кожаную такую, еще с красной кисточкой. Твоя? Она лежит у меня дома.

Он тут же поднял голову и с радостью поглядел на меня.

— Неужели? А я все кусты облазил, никак не мог ее отыскать. Это — мамин подарок.

— Тогда приходи завтра на Патковскую улицу, — предложил я. — Дом номер тринадцать, квартира один. Отдам я тебе твою закладку. Приходи сразу же после обеда, буду ждать.

— Хромой бес пошел в лес!.. Баба-Яга — костяная нога!.. Почем метр дров?.. — Из-за забора показалась целая куча каких-то оборванных мальчишек. Уставившись взглядом в землю, Май резко повернулся и, припадая на деревянную ногу, зашагал прочь. Я поглядел на Яцека — тот смеялся.

— Видел, как быстро он смотал удочки? Прыгал как заяц. Зачем тебе понадобилось договариваться о встрече с этим одноногим?

— Я нашел его закладку.

— Прицепится к нам как репей. Хочешь, чтобы и над тобой так смеялись?

— А почему — надо мной?

— А за то, что водишься с одноногим. В общем, делай как хочешь, мне это не нужно.

— Ладно, — буркнул я. — Обойдется.

Домой я вернулся поздно. К счастью, мама не забыла оставить мне ужин.

— Завтра зайдет ко мне одноногий парень, — сказал я ей. — Передай ему эту закладку. Мы с Яцеком собираемся на озеро… И переставь мне, пожалуйста, еще немного пуговицу на штанах, а то опять давит.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Страшный день. Драка с Ковалем. Яцек предает меня. Учитель Шульц. Новая встреча с Маем. Пожар на газовом заводе

— Гляньте, какая глыба сала!

Я замер на месте. Передо мной была тесно сбитая куча мальчишек и девчонок с насмешливыми гримасничающими лицами. Они рассматривали меня со всех сторон, ничуть не смущаясь, как на приеме у врача. Особое веселье вызывали мои ноги, плотно обтянутые штанами.

— Вот это ножищи, а?

— Как у слона!

— А талия какая — как у торговки с базара!

— Да это целая гора Костюшки!

Я заставил себя сделать еще несколько шагов вперед, толпа расступилась, пропуская меня в класс. Я старался держать себя невозмутимо, как будто все происходящее ничуть меня не трогает.

Я сел на первую парту, спрятал ранец под крышку, оставив наверху только тетрадь и ручку с пером.

— Не тесно? — любезно осведомился кудрявый блондин с круглым веснушчатым лицом.

— Отстань, — процедил я сквозь зубы, — а то и заработать можешь.

— Вы слышали? — кудрявый обратился к остальным. — Толстый еще и угрожает…

Кто-то сзади щелкнул меня в ухо. Я обернулся и тут же получил такой же щелчок по шее. Я снова оглянулся, но руки у всех были в карманах, а глаза смотрели в потолок.

— Да отстаньте вы, — повторил я. — Чего вам от меня нужно?

К счастью, в этот момент прозвучал звонок, заполняя пронзительным дребезжанием классы и коридоры. А когда он затих, в здании еще долго перекатывалось эхо.

В здании нашей школы когда-то размещался монастырь. Это была типично готическая постройка со стрельчатыми, устремленными в небо арками. Создавая эти своды, зодчие думали о небе и стремились приблизиться к нему. Даже окна вверху имели форму закругленных треугольников.

Монастырь здесь был давно, а потом гитлеровцы разместили в нем какие-то свои учреждения. Народная власть отдала здание под школу. Седьмой «Б» расположился в большом высоком зале, стены которого были украшены черными и зелеными изразцами. Кафедра — дубовая и массивная — стояла на возвышении так, чтобы учитель мог держать в поле зрения весь класс.

Сейчас он как раз входил в дверь — высокий, сутулый, с тронутыми сединой висками и пышными казацкими усами. Это был учитель польского языка Рыльский по прозвищу «Ус».

— А у нас новенький, пан учитель! — крикнул кудрявый.

— Садитесь! — скомандовал Ус, как бы не слыша его.

Он положил на кафедру раскрытый школьный журнал и начал перекличку:

— Арский, Бубалло, Барциковская, Грозд…

— Здесь! — вскочил с места кудрявый.

— Флюковская, Коваль…

— Здесь, — отозвался тощий с огромным носом мальчишка, который первым окрестил меня толстяком.

— Осецкая.

У меня даже в горле запершило от восхищения: золотые волосы, маленький вздернутый нос, ярко-красные губы и синие глаза невероятной величины.

— Здесь, пан учитель, но я…

— Что там у тебя? — Ус оторвал взгляд от журнала.

— Я сегодня не готова.

— А почему? — после короткой паузы спросил полонист.

— Эля Майзнер не дала мне учебника. Она должна была принести его, но не принесла.

— Могла бы и сама сходить к ней.

— Она живет на другом конце города. Я хотела пойти к ней, но было уже поздно и родители не пустили меня.

Ус сделал какую-то пометку в журнале.

— Хорошо, — сказал он. — Садись, Бася. Но чтобы это было в последний раз.

— Хорошо, пан учитель…

Он закончил перекличку и только после этого поглядел на меня.

— Ты новенький? Как твоя фамилия?

Я встал. Получилось это у меня неловко — я зацепил локтем крышку парты и что-то затрещало. Сзади раздалось насмешливое хихиканье.

— Мацей Лазанек, — назвал я себя.

— Откуда ты?

— Из Коми.

— Коми?

Здесь даже учитель не слышал о республике Коми. На лицах моих новых одноклассников я увидел явную растерянность, и это дало мне некоторое удовлетворение.

— Республика Коми расположена на севере Советского Союза, — пояснил я.

— Ты там и родился? — спросил полонист. — Ты русский?

— Нет, я поляк, — ответил я. — И родился в Варшаве. А в Коми мы были во время войны.

Учитель сделал какую-то пометку в своем блокноте, а потом внес мою фамилию в классный журнал.

— Наверное, много они там ели, в этой Коми, пан учитель, — с усмешкой произнес Грозд.

— В Коми был голод! — Я не выдержал и вскочил. — Во время войны… там… и поэтому потом…

— Садись, — сказал мне Ус. — А тебя, — он обратился к Грозду, — я, как мне кажется, пока что ни о чем не спрашивал. Впрочем, почему бы и не спросить. Иди-ка к доске.

Грозд сначала скорчил жалобную мину, а потом с глуповатой усмешкой направился к доске.

— Расскажи-ка нам биографию Адама Мицкевича.

— Адам Мицкевич, — бодро начал кудрявый, — Адам Мицкевич был великим поэтом… он был народным поэтом… и родился… Родился он… родился…

— Мы уже знаем, что он родился, — сказал полонист. — Теперь ты нам скажи, где и когда это произошло.

— В Коми… — подсказал кто-то громким шепотом за моей спиной.

— В Ко… — машинально начал Грозд, но тут же осекся и молча уставился на носки своих ботинок.

— Садись, — коротко скомандовал Ус. — Двойка.

Звонок. Конец урока. Учитель вышел, и в классе сразу же поднялся шум, застучали крышки парт. Не дожидаясь новых насмешек, я выбежал в коридор, намереваясь разыскать Яцека. Он учился в соседнем седьмом «А».

— Яцек! — позвал я, как только разглядел его в толпе. Он подошел, но как-то нерешительно.

— Ну, как у тебя? — спросил он.

Я как раз хотел ему сказать, что седьмой «Б» мне не очень понравился, что я не прочь бы перейти в его класс и собираюсь поговорить с отцом, чтобы он помог мне в этом. Но ничего этого я не успел сказать, потому что нас окружила толпа орущих ребят во главе с кудрявым.

— Толстый! Кабан! Бочка сала!

— Слушай, Жирный, это из-за тебя на меня взъелся Ус. Если бы не ты, он бы не стал вызывать меня сегодня.

— Мотай отсюда! — рявкнул я на него. — Нечего было цепляться.

— Я тебя еще так зацеплю, что ты на ногах не устоишь, — напирал кудрявый. — А ты, Яцек, что? Жир любишь? Носишь за ним его брюхо, чтобы не потерялось?

Я глянул на Яцека. Он как-то странно поморщился и пожал плечами. И тут же незаметно отодвинулся от меня. Совсем немного, может, на несколько сантиметров, но все же отодвинулся.

— Не твое дело, — пробормотал он, глядя на Грозда. Все покатились от хохота.

— А ты, Кит, не горюй, — «приободрил» меня большеносый Коваль. — В случае чего, мотай в аптеку. Там за литр рыбьего жира по две сотни отваливают.

— Я тебе и без аптеки отвалить могу! — пригрозил я.

Коваль был выше на целую голову, но я не сомневался, что справлюсь с ним. В Коми умеют драться, а я к тому же научился у Мишки некоторым надежным приемам.

— Можем попробовать, — согласился Коваль. — После уроков, во дворе у гимнастического зала.

— Хорошо, — сказал я. — Буду ждать.

— А может, и со мной? — вмешался кудрявый. — Ну как — попробуешь? Мне причитается — я сегодня из-за тебя получил двойку.

— Ладно, — повторил я. — Встретимся после уроков.

И снова обидный смех со всех сторон. Я огляделся. Яцек куда-то исчез.

— А со мной попробуешь?

— А со мной?

— Давай и со мной. Я всегда мечтал стать китобоем. Хочу помериться силами с китом.

— С бочкой селедок…

— С откормленным кабанчиком…

— Что здесь происходит?

Все сразу же расступились, пропуская вперед молодого мужчину в спортивной куртке. Я увидел квадратное лицо с серыми, чуть прищуренными глазами, высоким лбом и резко выступающими скулами. Лицо это было суховато, с резкими чертами, но несомненно очень красивое.

— А это наш новенький, — пропищал щупленький и очень бледный мальчишка, белкой вертевшийся среди ребят. Я неожиданно припомнил, что зовут его Войтек Бубалло. — От него вам никакого проку не добиться, ведь такому толстяку и через коня не перескочить.

Тут только я догадался, что передо мной стоит учитель физкультуры. Позднее я узнал его фамилию — Шульц.

— Ну, это мы еще посмотрим, — сказал он, слегка прикусывая нижнюю губу, как бы сдерживая улыбку. — Ты занимаешься каким-нибудь спортом?

— Он фехтовальщик! — выкрикнул сзади Грозд. — А вернее, грозный рубака булок с маслом…

Я решил не обращать на него внимания.

— Я неплохо плаваю, — сказал я. — И еще хожу на лыжах.

Не было бы преувеличением, если бы я сказал, что очень хорошо хожу на лыжах, потому что в Коми лыжи всю зиму не снимают с ног: снег там настолько глубокий, что без лыж провалишься по шею. Даже Мишка признавал, что из меня вышел отличный лыжник: мне легко удавались любые виражи на самых крутых склонах, а на школьных соревнованиях я никогда не опускался ниже третьего места. И это при том, что лыжи в Коми считаются национальным видом спорта.

— Ну что ж, посмотрим, — повторил учитель физкультуры и снова чуть заметно прикусил губу. — Люблю спортивных ребят.

Ему ответил дружный взрыв хохота. И что их так веселило? Я снова поискал глазами Яцека. Но ни рядом, ни в коридоре его не оказалось, наверное, ушел в свой класс. К тому же послышался звонок, означающий конец перемены.

Они дожидались меня у гимнастического зала. Выглянув в окно, я увидел там почти всех мальчишек седьмого «Б». Я зашел за Яцеком и застал его укладывающим в портфель учебники.

— Ты на меня за что-нибудь злишься? — спросил я.

— С чего ты взял, — пробормотал он, целиком поглощенный портфелем.

— Тогда пошли вместе, — сказал я. — Я сейчас буду с Ковалем драться. И с Гроздом — тоже. Они уже ждут меня внизу.

Только теперь он поднял голову и посмотрел на меня с удивлением, в котором был оттенок зависти.

— Ты собираешься драться с Ковалем? Да это же самый сильный парень во всей школе. И ты что — согласился?

— Я сам ему предложил.

— Ты… Ему?.. — изумление его возросло еще больше.

Я почти вплотную приблизился к Яцеку. В школьном коридоре кроме нас никого не было. Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Если ты против меня ничего не имеешь, то в чем дело? — спросил я. — Ты все время сторонишься, даже поговорить не хочешь со мной. Это что — из-за их насмешек?

— Не выдумывай…

Я отступил от него на шаг.

— Послушай, — попросил я его, — скажи мне честно: я что, и в самом деле такой толстый?

Он пробормотал что-то неразборчивое.

— Ты скажи: правда или нет? — не отступал я.

— Ну… правда, — неохотно отозвался он. — Я-то уже привык, а они тебя в первый раз видят.

Я так сжал кулаки, что даже косточки побелели.

— Ладно, пойдем, — сказал я. — Будешь моим секундантом.

Он молча кивнул головой. У меня создалось впечатление, что соглашается он без особого энтузиазма. Мы бегом спустились по лестнице, пересекли двор и оказались рядом с гимнастическим залом. Коваль уже успел снять куртку и стоял в одной рубашке.

— Ну как, кит, не идешь на попятный? — осведомился он, закатывая рукава.

Я тоже снял куртку и закатал рукава. Нас обступили тесным кольцом, оставив посреди немного свободного места. Я поглядел на Яцека, который с интересом следил за нашими действиями.

Страха я не испытывал. Достаточно нанести удар в ямку, которую еще называют солнечным сплетением, и противник ляжет как миленький. А вполне возможно, что мне удастся захватить его кисть и бросить через себя. Это был любимый Мишкин прием.

— Начинайте, — поторопил нас Грозд. — Чего дожидаетесь?

Я стоял напротив Коваля и думал, что если мне удастся задать ему хорошую трепку, то и остальные, может быть, отвяжутся наконец от меня. Я стал в боксерскую стойку. Нужно дать ему атаковать первым, сделать нырок и нанести встречный удар в солнечное сплетение.

Однако ничего у меня не получилось. Я видел, как он идет на меня, и знал, что нужно сделать нырок. Но для этого я оказался слишком тяжелым и неуклюжим. Единственное, что мне удалось, так это чуть пригнуть голову.

Поэтому удар Коваля, направленный в челюсть, пришелся мне по носу. По подбородку потекло что-то теплое. Я ударил наотмашь, но рука только прорезала воздух, а я тотчас получил новый удар. Тут я принялся впустую молотить кулаками. Удары же Коваля были точными и расчетливыми. Теперь мне оставалось только надеяться на то, что я хоть как-нибудь смогу продержаться до конца. Хоть бы один мой удар достиг цели…

— Бей, Коваль!

— Дави Жирного!

— Пусть растрясет сало…

— Дай ему еще!..

— Вот так диета!

В ушах у меня звенело, но и сквозь этот звон я отлично различал крики, смех, улюлюканье.

Минутная передышка. Я протер глаза. И именно в эту минуту Коваль ухватил меня за нос, крепко зажав его между согнутыми средним и указательным пальцами. Я рванулся назад, но он не отпускал. Это была мертвая хватка. Я попытался лягнуть его ногой, достать кулаком, но у противника моего оказались по-обезьяньи длинные ручищи, и мои удары его не достигали.

Смех перерос теперь в сплошной рев. Коваль смеялся вместе со всеми. Правый глаз у него был красным — видимо, я все же сумел зацепить его. Свободной рукой он демонстративно держался за живот, показывая всем и каждому, как ему смешно.

— Ну как, китенок, просишь пощады?

— Нет! — крикнул я в ответ.

Он сжал еще сильнее. Я почувствовал, что на глаза у меня навертываются слезы, а этого я боялся больше всего. Коваль вел меня по кругу, как телка на веревочке, я упирался, но это не давало никаких результатов. И тут внезапно кто-то пнул меня сзади. Краешком глаза я заметил — Грозд. Еще один пинок, потом кто-то двинул меня и кулаком под ребро.

— Двое на одного? — крикнул я, с трудом хватая воздух. — Яцек, на помощь!

Но Яцек не вмешался. Я заметил, что он отступил, а потом и вовсе скрылся за кругом наблюдающих. Как будто бы и не слышал моего зова. Тогда я собрал остатки сил и ударил по вытянутой руке Коваля. В удар этот я вложил все свое отчаяние и злобу.

Он охнул и отпустил мой нос.

— Хватит с тебя? — спросил он.

Не отвечая, я вытащил из кармана платок и высморкался. Нос здорово болел.

— А с нами? — Подбоченившись и широко расставив ноги, передо мной стоял Грозд. — Кишка тонка?

— Можем начинать… — прохрипел я.

— На сегодня с него хватит, — изрек Коваль. — Оставьте себе хоть что-нибудь на потом.

В школьном туалете я тщательно вымыл лицо и причесал растрепанные волосы. По пути к дому я думал об Яцеке, о том, как он слинял, когда я позвал его на помощь. Что там ни говори, но мы ведь с ним дружили. Мишка никогда так не поступил бы. А ведь это было уже второе предательство за один день; первый раз он предал меня еще в коридоре, убежав в свой класс, когда ко мне начали приставать. В чем здесь дело?

Дружили мы с ним уже два месяца. Целые дни проводили вместе. Бывали, конечно, и стычки, как, например, тогда из-за Клауса или там, в лесу, из-за пистолета, но ссоры эти были несерьезными, и мы оба не придавали им значения. У нас, правда, никогда не было разговоров о дружбе. Это девчонки только и знают, что клясться друг другу в верности и лизаться, а у ребят все иначе. И это вполне нормально. Но Яцек был моим другом, теперь я уже знал, что именно  б ы л, и знал я также, что теперь он им  п е р е с т а л  б ы т ь.

Припомнилось и такое: я как-то шел из лавки и на меня напали ребята с соседней улицы. Вчетвером. Яцек тут же прибежал и без лишних слов включился в драку. Досталось ему тогда здорово — целую неделю пришлось ему светить огромной шишкой на лбу. А вот теперь — предал.

Может быть, он попросту испугался Коваля и Грозда? Не думаю. Скорее всего, он испугался показаться смешным. Боялся, что моя внешность сделает и его предметом насмешек.

Выходит, я смешон…

Остаток дня я просидел у себя в комнате, не выходя даже во двор. В окно мне было видно, что и Яцек во двор не вышел. Я пытался читать, раскрыл «Белого клыка» Джека Лондона и бездумно перелистывал страницы. Буквы привычно слагались в слова, слова — в фразы, но смысл их так и не доходил до моего сознания. В дверь заглянула мама и с тревогой оглядела меня.

— Тебе нездоровится?

— С чего ты взяла? — проворчал я.

— Странно как-то ты сегодня выглядишь. И нос вроде бы припух…

— Насморк.

— Сделать тебе яичницу со шпинатом? Наверное, уже проголодался?

Я чуть было не крикнул, что не нужно, что я теперь вообще в рот ничего не возьму. Но мысль о шпинате с яйцом сразу же вызвала привычное сосание в желудке. Уж очень я любил шпинат.

— Сделай, — сказал я и добавил: — Пожалуйста.

Мама тут же успокоилась: на ее слова я отреагировал обычным образом, а следовательно, со мной все в порядке.

Кто-то постучал в окно. Я распахнул его. Внизу стоял Яцек. В это мгновение я простил ему весь сегодняшний день.

— Заходи, — пригласил я. — Сыграем в шашки. Ну, что там стоишь?

Яцек старался не глядеть на меня, пряча что-то за спиной.

— Я тороплюсь, — невнятно пробормотал он. — Я пришел вернуть тебе Сенкевича, «В пустыне и в пуще». Я уже прочел ее. Спасибо.

По-прежнему стараясь не глядеть на меня, он положил книжку на подоконник. Я не произнес ни слова. Яцек постоял еще немножко, толкая носком ботинка какой-то камешек.

— Ты, старик, не обижайся на меня… Сам понимаешь…

Я закрыл окно. Мне не хотелось слушать его оправдания. Книгу он прочитал еще месяц назад, и она была единственной моей вещью, которая оставалась у него. Теперь он ее возвращал, и все было ясно без слов.

Я побежал в ванную, заперся там и стал перед зеркалом. Из него на меня глядела круглая рожа с крохотными глазками. А в Коми я не раз слышал, как меня называли симпатичным мальчиком. Когда же я успел так измениться? Я ведь был раньше совсем худеньким, да что там худым — тощим! Одна кожа да кости! А сейчас я вглядывался в свое отражение, как будто видел его в первый раз. «Толстяк». «Кит». «Бочка с селедками».

— Мацек! Иди ужинать!

Держаться. Ничего не есть. Похудеть любой ценой. Придется сказать маме, что пропал аппетит и вообще неважно себя чувствую.

— Куда же ты делся? Мы ждем — ужин на столе!

Я быстро вымыл руки и вышел из ванной. Отец только что вернулся с работы и просматривал газету. Он улыбнулся и потрепал меня по щеке.

— Ну, как у тебя в школе?

— Отлично, — буркнул я, усаживаясь.

Мама положила мне на тарелку дымящуюся кучку шпината. От его запаха у меня приятно защекотало в носу. Я взял было вилку, но тут же отложил ее в сторону.

— Мне не хочется есть.

— Что я слышу? — изумился отец. — Ты не хочешь есть?

Это была чистейшая ложь. Мне хотелось есть. Хотелось сильно, чуть ли не до головокружения.

— Не хочу быть толстым, — кратко пояснил я.

— С ума сойти! — Мать огорченно всплеснула руками. — Да какой же ты толстый? Просто немножко поправился ребенок. Я даже считаю, что тебе еще нужно поправиться. Сейчас ты уже неплохо выглядишь, но мог бы выглядеть и получше.

— Не хочу быть толстым, — упрямо повторил я, не в силах оторвать взгляда от шпината и судорожно глотая слюну.

— Ты что, хочешь чахоткой заболеть? — ужаснулась мама. — Мы достаточно наголодались. У тебя слабый организм, и тебе нужно наверстать упущенное за войну.

— Глупости какие-то, — поддержал ее отец. — Что это ты себе в голову вбил? Вечно что-то придумываешь.

— Это не я придумываю.

— Понимаю… — Отец усмехнулся. — Товарищи по школе. А я считал, Мацек, что у тебя характер покрепче.

— При чем тут характер? — не понял я.

— Ну а если тебе скажут, что твой левый глаз им не нравится, ты как поступишь? Вырвешь его? Или начнут смеяться над твоей честностью — ты что, пойдешь воровать?

Я молчал. Сразу найти правильный ответ я не мог, но рассуждения отца подтачивали мою твердую позицию по отношению к шпинату.

— Ну, чего дожидаешься? — подлила масла в огонь мама. — Ешь. Ты растешь, твоему организму необходимы калории. Махни рукой на всех этих заморышей. Они тебе просто завидуют.

И я поверил. Поверил прежде всего потому, что уж слишком сильно мне хотелось поверить. Поколебавшись еще минутку, я набросился на еду.

…Мы бегом спустились в раздевалку. Через минуту должен был начаться урок физкультуры. Достав из специального мешочка майку и шорты, я присел на низенькую скамейку. Ребята с интересом наблюдали за мной. Но я делал вид, что их не замечаю; снял куртку, брюки, ботинки… Смех… Я сильнее сжал зубы.

— А сала-то сколько!

— Китенок, покажи животик!

Я посмотрел на Грозда: выступающие лопатки, резко обозначенные ребра, тонкие, как палочки, руки. Теперь уже я рассмеялся.

— Чего ржешь, жирный?

— А ты посмотрись в зеркало, — сказал я, — тогда поймешь.

Грозд невольно бросил взгляд в сторону зеркала. Он, видимо, привык к своему виду. Да и большинство ребят выглядело точно так же.

— А что? Нормально, — сказал он.

— Нормально? — Я деланно расхохотался. — Может, и нормально, пока ветра нет.

— А что?

— А то, что стоит ему подуть чуть сильнее, ты на ногах не устоишь — сдует.

Но никто не смеялся моей шутке.

— Тебя в анатомичке можно держать вместо скелета, — не унимался я. — И ты — тоже. И ты… И ты… — Я поочередно указывал пальцем на окружающих ребят. — Ну что, примолкли? Заткнуло вас? Пойдите полюбуйтесь на себя в зеркало.

Ответом мне была презрительная тишина. Ребята молча переодевались. Кто-то будто нечаянно толкнул меня. Одернув майку, я вбежал в спортзал. Там уже ждал нас физкультурник Шульц в элегантном спортивном костюме голубого цвета. На груди у него висел на тонкой цепочке судейский свисток. Я огляделся. В зале было много спортивного инвентаря, о котором я ранее знал только понаслышке: кольца, бревно, конь и шведская стенка. Вслед за мной в зал вбежали и остальные ребята.

— Внимание! — скомандовал учитель физкультуры. — В две шеренги становись! Шагом марш!

Мы зашагали по кругу. Шли все быстрее и быстрее, потом перешли на бег. Скоро я почувствовал, что задыхаюсь, и уже хватал воздух широко раскрытым ртом. Раньше я никогда так быстро не уставал. Но я решил во что бы то ни стало не отставать от остальных и кое-как справлялся.

— Сегодня будем прыгать через коня, — объявил учитель. — Грозд, ты первый.

Я внимательно следил за тем, как Грозд берет разбег, отталкивается, касается руками коня и, описав красивую дугу, опускается за снарядом. Приземлился он на обе ноги, только чуть качнулся.

— Теперь Бубалло… Арский… Старкевич… Шир… Меринг… Ясинский…

Каждый из них без особого труда преодолевал препятствие и более или менее удачно приземлялся на мате. Один только Бубалло запорол прыжок, и ему пришлось повторить его. Наконец Шульц повернулся ко мне:

— Сейчас твоя очередь. Будешь прыгать?

Я молча кивнул, понимая, что все взгляды направлены на меня. Взяв разбег, я оттолкнулся и закрыл глаза. Сильный удар в плечо, боль в спине. В первый момент я не мог разобрать, что происходит, а потом услышал взрыв хохота. Смеялся даже преподаватель физкультуры, который безуспешно пытался удержаться от смеха, прикусив нижнюю губу. Я лежал на паркетном полу, рядом с матом, неуклюже поджав под себя ноги.

— Что случилось? — беспомощно спросил я.

— Ты прыгнул, забыв оттолкнуться, — объяснил Шульц. — Бултыхнулся, как щенок в прорубь.

— Полет кита! — сострил Бубалло.

Все рассмеялись. Я встал. Сейчас я охотнее всего растер бы ушибленные места, но мне не хотелось давать нового повода для насмешек.

— Можно, я еще раз прыгну? — попросил я учителя.

— Нельзя, — коротко возразил он. — Тебе сначала нужно отработать отталкивание, потренироваться в разбеге. Ты уже когда-нибудь прыгал через коня, Лазанек?

— Нет, но я…

— Вот и потренируйся. Погляди, делается это так. — Шульц стал на мат и пружиной взвился вверх, повторил он это несколько раз. — Так что ты потренируйся тут немного, а мы перейдем на бревно отрабатывать равновесие.

Я стал прыгать. Прыгая, я старался не думать о своем падении, о смехе одноклассников, о дрожащей губе Шульца. Отталкивание — прыжок, отталкивание — прыжок, и так, пока совсем не выдохся. Остальные ребята отрабатывали балансирование на бревне, им было не до меня.

И чем только я хуже их? В чем моя вина? Даже здесь, на уроке, я оказался в одиночестве, отделенный от остальных. Да оно и к лучшему — у них опять был бы повод для смеха: я вот отталкиваюсь изо всех сил, но отрываюсь от пола всего на каких-нибудь пару сантиметров.

Урок закончился. Я вздохнул с облегчением и быстро стал в строй. Бодрым маршем мы двинулись сначала в душевую, а потом в раздевалку.

— Не горюй, Жирный, — деланно посочувствовал мне Грозд. — Есть спортсмены и похуже тебя — в детском садике или в хирургической больнице.

— В яслях…

— У инвалидов…

— В доме престарелых…

Я пожал плечами, делая вид, что меня не трогает их болтовня. Будто я вообще их не слышу. Усилием воли я пытался сосредоточить свои мысли на чем-нибудь совершенно постороннем — представить себе наш обеденный стол, маму, расставляющую на нем тарелки с ветчиной и сыром, отца, нарезающего хлеб. Сегодня утром он проделывал все это с отсутствующим видом, думая о чем-то другом. «Ежи, — спросила его мама, — сегодня ты опять вернешься поздно?» Он виновато улыбнулся: «Ничего не поделаешь, милая. Ты ведь знаешь, какая сейчас горячая пора — пусковой период. Вот пустим завод, наладим работу — буду немного посвободнее». — «А все уже готово?» — «Да, — ответил отец. — Часть механизмов мы получили из Чехословакии. Через неделю дадим газ». Мама положила ему еще пару кусочков мясного рулета. «Через неделю ты займешься восстановлением шахты, — грустно сказала она. — У тебя все меньше остается для нас времени». И опять отец виновато улыбнулся: «Ничего не попишешь. После этой проклятой войны столько нужно успеть сделать. Да ты и сама…»

— Спишь, Толстый? А во сне через коня, наверное, скачешь.

— Отстань от меня, Грозд, — отмахнулся я.

Я нагнулся за ботинком, но его не оказалось на месте. Окинув взглядом окружающих, я увидел его в руках у Бубалло.

— Дай сюда!

— Возьми…

Я подошел к Бубалле, но ботинок, пролетев у меня над головой, попал в руки Коваля.

— Бери! — он вытянул в мою сторону руку с ботинком. Я кинулся к нему, но ботинок перелетел к Грозду.

— Отличный лапоть. На коже!

— Отдай, слышишь?

Ботинок перелетел к Арскому, потом — к Ширу, к Мерингу. Я метался по раздевалке, безуспешно пытаясь его схватить.

Наконец мне надоело играть эту глупую роль, и я снова уселся на скамейку.

— Ну что? — спросил Грозд. — Тебе уже не нужен ботинок?

— Дай сюда, — не выдержал я.

— Слышите? Толстяк ждет, что ему здесь все подавать будут. Нет ли у кого с собой серебряного подноса?

И снова — смех. Я никак не реагировал, уставясь взглядом в потолок. Грозд поставил ботинок на шкаф и отвернулся. Похоже, что забава уже стала надоедать ему. Встав, я потянулся к ботинку. Однако Коваль оказался быстрее меня: схватив ботинок, он перебросил его Старкевичу, а тот спрятал его за спину. Совершенно разъяренный, я ухватил его за рубашку на груди.

— Отдай! А то сейчас как врежу!

— Попробуй только! — Я почувствовал на плече руку Коваля. — Такому киту на маленьких? Слабых вообще обижать нельзя, — и тут же добавил со смехом: — Разве что пузатых.

Я обернулся. Не знаю, что произошло бы через минуту, возможно, я просто вцепился бы в горло Ковалю. Но к счастью, в раздевалку заглянул Шульц, который уже успел переодеться.

— Оставьте-ка его в покое! — резко скомандовал он. — А ты, Лазанек, одевайся и зайди в зал. Я хочу с тобой поговорить.

Старкевич молча отдал мне ботинок. Я торопливо завязал шнурки и вошел в гимнастический зал. Шульц делал стойку на кольцах. Соскочив, он жестом пригласил меня сесть рядом с собой на мат.

— Здорово донимают они тебя? — спросил он.

Я пробормотал что-то неразборчивое.

— Постараюсь, чтобы они прекратили это. Не огорчайся, Лазанек, все постепенно утрясется.

Я кивнул.

— Твой отец работает инженером?

— Инженером, пан учитель.

— Сейчас стране очень нужны инженеры… — Он поиграл карандашом, пытаясь поставить его на мате. — А тебе нравится отцовская профессия?

— Не очень, — вынужден был признаться я. — Отец вечно занят, и мы его почти не видим. Он работает в Комитете восстановления промышленности, а сейчас как раз предстоит пуск газового завода…

— Уже пускают? — обрадовался Шульц. — Это очень хорошо. Город уже давно ждет газ. — Он спрятал карандаш в карман. — Да, твоего отца можно поздравить с крупной победой. Можешь идти. А дома тренируйся вот так. — Он легко проделал несколько упражнений. — Они развивают резкость и прыгучесть. Тебе нужно быстро догонять класс. Если хорошенько постараешься, то еще и обгонишь многих… Ну как, Лазанек, договорились?

— Договорились, пан учитель! — радостно подтвердил я, чувствуя прилив благодарности и надежды.

…Урок истории подходил к концу. Все нетерпеливо дожидались звонка, но особенно мечтал о нем Старкевич, маявшийся в этот момент у доски.

— Ну так как же? — повторил наш учитель истории по фамилии Халас. — Узнаем мы наконец от тебя, кем все-таки был Талейран?

Старкевич уныло переминался с ноги на ногу, умоляюще глядя на преподавателя.

— Талейран был французом, — неуверенно выдавил он из себя.

— Совершенно верно, — согласился учитель. — Но нас интересует не только его национальная принадлежность.

— Он… Талейран был… был…

Мне стало жаль его. Я не сторонник подсказок, да и в истории не силен. Однако Арский, наш лучший спец в этой области, молчал, будто воды в рот набрал, не отрывая взгляда от лежавшей перед ним тетради. А ведь они дружат со Старкевичем и сидят на одной парте. Трус.

Я поднес ко рту сложенные рупором ладони.

Учитель глядел на Старкевича, обернувшись ко мне спиной.

— Министр… — шепнул я.

Он, по-видимому, услышал, потому что глянул в мою сторону и сделал знак глазами. Я повторил:

— Минииистр…

— Ну так как — скажешь нам или нет? — допытывался учитель.

— Скажу, конечно, почему не сказать, — оживился Старкевич. — Вспомнил наконец, пан учитель. Талейран был французским коммунистом.

От хохота в классе задребезжали оконные стекла. Не смеялся только Халас. Он медленно снял очки с толстыми стеклами и аккуратно протер их платком.

— Коммунистов на этот раз мы оставим в покое, — произнес он, вновь водружая очки на место. — А вот с матерью твоей мне поговорить придется. И ты, будь любезен, пригласи ее в школу. Пусть она узнает о том, что в четверти у тебя будет двойка. За глупые шуточки. Садись.

— Пан учитель! — взмолился Старкевич.

— Садись, тебе сказано!

Звонок. Как только Халас вышел из класса, Старкевич бросился ко мне.

— Свинья, — сказал он. — Жирная гнусная свинья.

Я не мог произнести ни слова. Впервые в жизни я так отчетливо понял, что значит несправедливость. Я встал, но говорить мне мешал какой-то ком в горле. На глазах выступили слезы.

— Решил отомстить таким образом? Сводишь счеты за шутку с ботинком?

Я знал, что теперь против меня весь класс. Дружно хохотавшие минуту назад, они теперь смотрели на меня с нескрываемой враждебностью. Флюковская — та даже сплюнула.

— Ты плохо расслышал, — ответил я наконец каким-то сухим, чужим голосом. — Я сказал — министр.

— Ты сказал — коммунист. — Старкевич смотрел мне прямо в глаза. — Я хорошо слышал. Ты сделал это в отместку.

— Неправда! — выкрикнул я, молясь в душе, чтобы никто не заметил застилающих глаза слез. — Я и не думал мстить. Честное слово. Просто ты не расслышал, а громче я не мог подсказать, потому что Халас был рядом…

— Врешь, жирный! — Коваль взял мою авторучку и с размаху всадил ее пером в парту. — Это — наглая ложь.

Авторучку эту, предмет моей особой гордости, отец подарил мне на день рождения. Ее золотое перо писало ровно, совсем не царапая бумагу.

Сейчас оно расщепилось от удара. Язычок, поддерживающий его, отломался и упал на пол. По парте потекла тоненькая струйка чернил.

— Я не вру, — прошептал я.

— Докажи. Чем докажешь?

А как тут докажешь? Положение мое было безнадежным. На первой парте я сидел в одиночестве — никто не захотел садиться со мной. Шепот мой мог расслышать один только Старкевич, но именно он расслышал его неправильно. Как я докажу им, что ни о какой мести я и не думал, что мне просто стало жаль Старкевича, потеющего у доски, что я хотел спасти его от неминуемой двойки и что намерения мои были самыми лучшими?

Я открыл было рот, но, так ничего и не сказав, снова закрыл его. Кольцо неподвижных, суровых лиц по-прежнему тесно окружало меня.

— Не знаю, как мне доказать вам, — сказал я тихо. — Можете думать что хотите.

Я направился к выходу. Никто не помешал мне, никто даже не крикнул вслед: «Толстяк», «Бочка», «Кит». Класс молчал. Словно я совершил тягчайшее преступление.

До этого момента я еще надеялся найти общий язык с седьмым «Б», думал, что со временем они привыкнут ко мне или хотя бы оставят в покое. Теперь у меня не оставалось и этой надежды. Я не сделал ничего плохого, абсолютно ничего, и тем не менее никто не поверил мне, никто не пришел на помощь.

В полном одиночестве я вышел на школьный двор. Идти домой тоже не было охоты. Если бы Яцек не отрекся от меня, если бы у меня был хоть один друг, мне было бы намного легче. Но я был предоставлен самому себе.

— Ты уронил тетрадь!

Я оглянулся. Тетрадь лежала на бетонной дорожке. Оказывается, я забыл застегнуть портфель. Я машинально поднял тетрадь и тут только понял, что о тетради мне сказал одноногий Май. Он улыбнулся, видимо узнав меня.

— Спасибо за закладку, — сказал он. — Я заходил тогда к тебе.

— Ты учишься в этой школе? — спросил я. — Почему же я ни разу не видел тебя в коридоре?

— На переменках я обычно сижу в классе. А тут еще я болел и только третий день как вышел.

Он шел почти рядом, чуть отставая и стуча по тротуару деревянной ногой. Я пошел чуть тише, чтобы ему было легче поспевать за мной.

— Ты в каком классе? — спросил я.

— В седьмом «В». У тебя, кажется, была какая-то стычка с Ковалем и Гроздом? А знаешь, Коваль, но существу, очень хороший парень.

— Сомневаюсь, — хмуро заметил я.

— Хороший, — повторил Май. — Нужно только уметь с ним ладить. В прошлом году он заступился за меня перед хулиганами. Один с четырьмя справился. А у меня он часто берет читать книги, очень любит про путешествия.

— И он не дразнит тебя?

— Никогда. Мне-то, собственно, вообще плевать на насмешки — пусть себе болтают, лишь бы рукам воли не давали. А где же твой друг?

— Какой друг? — Я сделал вид, что не понимаю, о ком он спрашивает.

— Ну тот, с которым ты был на озере и возле цирка.

— Ах, этот? Никакой он не друг, — сказал я как можно равнодушней. — Просто знакомый.

— Он учится в седьмом «А»?

— Да, но мы с ним больше не дружим. Он в «А», я в «Б», сам понимаешь, — пустился я в объяснения.

— И ты ни с кем не дружишь?

— Нет, ни с кем, — буркнул я. — Мне и одному неплохо.

— Можно и так, — согласился Май. — Я тоже ни с кем не дружу. Но со мной дело другое.

— Почему это вдруг? — попытался я возразить.

— Да кому же охота дружить с одноногим, — добродушно усмехнулся он. — Ребята любят побегать, попрыгать, повозиться, а со мной это не получается. Да ты и сам видишь. Вот, например, сейчас тебе приходится идти медленней, чтобы я не отставал.

— Чепуха, — пробормотал я. — Иду нормально.

Май только рассмеялся.

— Не прикидывайся. Я уже успел привыкнуть. Ведь с четырех лет хожу на этой подпорке.

Я хотел было спросить, как он потерял ногу, но не решился. Май, наверное, догадался о моих мыслях.

— Я был в лагере, — сказал он. — В Освенциме, вместе с мамой. Моя мама — коммунистка. Она участвовала в борьбе против гитлеровцев, вот нас и забрали.

— Понятно…

— Меня отправили в лагерный госпиталь, — сказал Май. — Там немецкий доктор проводил на мне эксперименты.

— Эксперименты? — Я даже приостановился.

— На мне ставили опыты — прививали различные бактерии, а потом пробовали лечить, — пояснил Май. — Но с лечением-то они не очень старались. Вот на правой ноге у меня и сделалась гангрена. Скорее всего, они именно этого и добивались. Помню, как обрадовался доктор, когда ему показали мою рану.

— Не надо. Хватит об этом… — Я почувствовал, что мне делается плохо.

— Вот тогда мне и ампутировали ногу, — закончил Май. — А мама говорит, нам еще здорово повезло, что мы вообще выжили там и теперь живем вместе. Она ведь тоже только чудом спаслась от смерти.

Несколько минут мы шли молча.

— Ты в шашки умеешь играть? — спросил я.

— Умею, но предпочитаю в шахматы. Это очень интересная игра. Если хочешь, я тебя научу.

— Здорово было бы, — сказал я.

Мы снова замолчали. Солнце блестело золотом на листве посаженных в два ряда деревьев.

— Когда ты сегодня выходил из школы, у тебя был какой-то странный вид, — заметил Май. — Что-нибудь случилось?

— Да так, ерунда, — пробормотал я.

— Схватил двойку? Наверное, по математике? У меня тоже с ней ничего не получается, еле на тройку вытягиваю.

— Нет, тут другое…

— Может, снова Грозд или Коваль? Если хочешь…

— Не нужно, — прервал я его. — Тут все значительно хуже. Вообще какая-то паршивая история. Придется, наверное, просить родителей, чтобы меня перевели в другую школу.

— Зачем? У нас очень хорошая школа. Точно тебе говорю. Скоро ты и сам поймешь.

— Хватит с меня. Не могу больше…

Я задумался. Да и Май не спешил с расспросами. Мы шли молча, помахивая портфелями. Деревянная нога глухо постукивала по тротуару в ритм наших шагов. Наконец я рассказал ему. Все. Он слушал внимательно, не прерывая, а у меня с каждым словом как бы спадала с души тяжесть.

— Ты-то хоть веришь мне? — спросил я в заключение. — Тебе-то зачем бы я стал врать. И все это чистая правда. Честное слово.

— Значит, ты подсказал ему правильно, а он не расслышал?

— В том-то и дело, — подтвердил я. — Но как доказать это другим? Ничего не получается.

Где-то в глубине души у меня таилась надежда, что Май найдет выход из этой абсурдной ситуации.

Однако Май не оправдал моих надежд.

— Да, тут уж ничего не поделаешь, — сказал он. — Может быть, когда-нибудь потом…

— Не могу я ждать! — вырвалось у меня. — Не могу, чтобы все считали меня подлецом, слышишь? Пусть себе дразнятся, пусть называют толстым или жирным, но не считают меня свиньей. Я ведь ничего не сделал!

Май грустно усмехнулся. Это была какая-то невеселая, задумчивая усмешка. Так иногда усмехается мой отец.

— Может быть, когда-нибудь люди научатся относиться друг к другу с уважением и доверием. И будут при этом заслуживать их. Понимаешь? Вот, например, заподозрили тебя в чем-то нехорошем, а ты и говоришь: «Нет, я прав!» — и все тебе верят.

Я горько рассмеялся.

— Такого никогда не будет, — убежденно возразил я ему. — Так просто не может быть. Люди ведь разные — и хорошие и плохие, и тут уж ничего не поделаешь.

Май остановился. Его, должно быть, утомила наша прогулка, на лице его выступили мелкие бисеринки пота. Он достал из кармана розовый платок и отер им лоб.

— А моя мама считает, что именно так и будет, — тихо сказал он. — И я тоже так думаю. Если из человеческой жизни убрать все зло, то и сам человек должен измениться. Никто ведь не рождается плохим. Просто условия его таким делают. Понимаешь? Какие условия — такой и человек. Но по сути, нет таких людей, в которых не было бы чего-нибудь хорошего.

— И откуда только ты все это знаешь? — спросил я изумленно, приглядываясь к Маю.

— С мамой говорим часто, — ответил он. — Да и я сам обо всем этом думаю. Когда нет друзей, то остается много времени на разные мысли…

Я как будто нечаянно взял его руку. Мы все еще стояли в тени яблони.

— Если хочешь, — пробормотал я, — я буду твоим другом.

Я почувствовал, как пальцы Мая слегка пожали мою руку. Я смущенно постарался высвободить руку.

— А может, зайдем ко мне? — предложил он. — Я живу в этом доме. Дам тебе первый урок шахматной игры, хочешь?

Я утвердительно кивнул. И тут мне припомнилось, как когда-то я сбежал из дома, только чтобы не встречаться с Маем. Мне было стыдно — в нашем неожиданном сближении было что-то не совсем честное и при этом именно с моей стороны. А не из-за того ли я ищу дружбы с Маем, что теперь остался совершенно один, обиженный и всеми осмеиваемый? Захотелось бы мне подружиться с одноногим парнишкой, если бы не все эти неприятные события последних дней? Если бы Яцек меня не предал?

Май как бы угадал мои мысли.

— Знаешь? Я даже рад, что ты уронил эту тетрадку, — сказал он. — Давно мне хотелось познакомиться с тобой поближе. А тут как раз подвернулся удачный случай.

Можно подумать, что только в тетради здесь дело.

Они жили вдвоем с матерью в мезонине приземистого серого дома.

Занавеска разделяла комнату на два — как говорил Май — королевства.

— Нравится тебе мое королевство? — спросил он.

Я огляделся — диванчик, стол и полки с книгами. Майн Рид, Купер, Дефо, несколько томиков Джека Лондона в потрепанных обложках. Я порылся в книгах и достал «Серую волчицу».

— Дашь почитать?

— Конечно. Но я бы советовал тебе прочесть «Мартина Идена», это действительно отличная вещь. Я ее прочел не отрываясь. Не мог бы ты отвернуться на минутку?

Когда я снова поглядел на него, он уже полулежал на диванчике, а правая штанина брюк была аккуратно подвернута.

— Извини, — сказал он. — Деревяшка эта прикреплена ремнями к поясу, но таскать ее целый день очень трудно. Приходится снимать ее, чтобы хоть немного отдохнуть. Тебе не очень неприятно?

— Да что ты! — поспешил возразить я. — Все в порядке.

И тут я невольно глянул на свои ноги — толстые, сильные, загорелые. В классе над ними смеялись, но Май наверняка согласился бы и на такие, лишь бы избавиться от своей деревяшки.

То ли он заметил брошенный мною взгляд, то ли снова угадал мои мысли.

— Мама обещает купить мне протез, как только соберет немного денег. Он сделан из кожи и алюминия и гораздо удобней и легче. Я как-то видел такой, выглядит совсем как настоящая нога… В будущем, — продолжал он после минутного молчания, — освоят выпуск механических протезов. Внешне их не отличишь от настоящей ноги, а внутри будет находиться специальный механизм. С таким протезом можно будет бегать, прыгать, даже на коньках кататься.

Я улыбнулся Маю, захваченный мыслью, которая внезапно пришла мне в голову.

— Да что там протез! — воскликнул я. — Один советский ученый разрабатывает метод приживления конечностей. Я читал об этом в «Пионерской правде». Погибнет, к примеру, кто-нибудь от несчастного случая, а ногу его или руку можно будет приживить другому человеку. Еще несколько лет, и…

— Сказки небось, — прошептал Май, пристально вглядываясь мне в глаза.

— Честное слово! — соврал я, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. — Писали, что эксперименты уже входят в заключительную фазу. А это значит, что такие операции скоро будут делать и в Польше. Медицина делает огромные успехи! — добавил я с энтузиазмом. — Обращаешься в госпиталь, тебя кладут, делают операцию, а через месяц ты выходишь оттуда на двух нормальных ногах.

Май молчал. Мои слова, видимо, произвели на него огромное впечатление. Несколько минут он даже пролежал с закрытыми глазами, при этом на губах у него блуждала какая-то мечтательная улыбка. Потом уселся на диванчике и потянулся к полке за шахматной доской.

— Садись поближе! — сказал он, расставляя фигуры на черных и белых квадратах.

Отец все не возвращался. Так и не дождавшись его, мы сели ужинать вдвоем.

— Завтра пуск газового завода, — сказала мама. — Но где это слыхано, чтобы работать с семи утра и до девяти вечера? Так никаких сил не хватит.

— Папа у нас очень сильный, — заверил я ее с плотно набитым ртом. — Сейчас так многие работают. Приходится подымать родину из руин.

— Что это ты со мной лозунгами разговариваешь! — мама рассмеялась. — Начиная какое-либо дело, человек должен правильно распределить свои силы, а иначе его не надолго хватит.

— Папа отлично знает, что делает, — не сдавался я, пережевывая бутерброд с сыром. — Наверное, так нужно.

Внезапно с улицы до нас донесся какой-то шум. Сначала ничего невозможно было разобрать, а потом послышались какие-то крики. Я выглянул в окно. По улице бежали люди, что-то крича и размахивая руками.

— Война!.. — Мама побледнела как полотно.

Я выбежал на улицу и сразу же увидел полыхающее над пригородом зарево: кровавые отблески на фоне темного звездного неба. Это походило на закат в Коми — только там я видел такую игру красок. Я побежал вместе с толпой, подхваченный ее шумным потоком.

— Завод! — начал я различать отдельные слова. — Пожар!.. Горит газовый завод!..

От страха сердце у меня забилось гулкими тяжелыми ударами. Ведь отец сейчас находится именно там, на территории завода. На завтра был намечен пуск…

Взрыв. Глухой его раскат заставил звонко задребезжать оконные стекла. Зарево потемнело от клубящегося дыма.

Я все бежал. Не представляю, откуда у меня взялись силы, но я не падал и даже не задыхался. Мы пересекли рынок и попали на узкую улочку, в конце которой находился газовый завод. Здесь было почти светло, а иногда глаза даже резало от ослепительных всполохов пламени.

Людской поток здесь замер — дальше уже не пускали. Я заметил, что опираюсь спиной о телеграфный столб. Обхватив его руками и ногами, я начал медленно, сантиметр за сантиметром лезть по нему вверх. Через несколько минут передо мной раскрылась панорама горящего завода.

Пламя охватило два заводских здания, находившихся в непосредственной близости от цистерн с газом. Если оно доберется до них… Я тут же представил себе, что может тогда произойти. Над заводским двором висели черные клубы дыма, снопами взлетали искры, рушились балки этажных перекрытий, со звоном вылетали оконные рамы… Сначала я видел лишь огонь, жадно напирающий со всех сторон. Позднее я разглядел пожарных и целый муравейник людских фигурок, отважно сражающихся с огнем. Шли в ход насосы, багры, тонкие стрелы пожарных лестниц.

— Двух рабочих убило… — доносились до меня голоса снизу. — Пятеро ранены…

— Ведь завтра собирались пускать!

Я не в силах был оторвать глаз от бушующего пламени и людей, бесстрашно противостоящих стихии. Где-то там, среди этих людей, должен быть и мой отец. Жив ли он? А может, лежит раненый?.. Если б я мог броситься туда, влиться в толпу этих бесстрашных людей, разыскать отца — рядом с ним я наверняка не боялся бы ни за себя, ни за него.

— Подайте назад! Расходитесь! — С дальнего конца улочки, со стороны завода двигалась цепь милиционеров. — Расходитесь! В любую минуту может произойти взрыв!

Быстро соскользнув со столба, я подбежал к одному из милиционеров.

— Пропустите меня, пожалуйста… Там мой отец, прошу вас…

— Беги-ка ты, малыш, домой. — Он мягко, но настойчиво подтолкнул меня в сторону толпы. — Ничего твоему отцу не сделается, будь спокоен.

Но попробуй-ка тут быть спокойным! Внутри меня все кипело, руки дрожали. Мамы дома не оказалось. Она выбежала на улицу, даже забыв запереть дверь. Я уселся за стол, уставившись взглядом в массивные стенные часы. Сначала стрелки их показывали десять, потом — без четверти одиннадцать, потом — полночь…

Хлопнула дверь. Первой вошла мать. А затем я увидел отца. Он был весь покрыт грязью и копотью. Сквозь огромную дыру на пиджаке виднелась разорванная в клочья рубаха. Он вроде не был ранен, и это немного меня успокоило. Отец тяжело опустился на свое место за столом и спрятал в ладонях лицо. Сначала мне даже показалось, что он плачет. Но он не плакал — просто посидел так, чтобы хоть немного перевести дух. Измучен он был ужасно.

— Сволочи… — вдруг пробормотал он. — Какие же гнусные сволочи…

— Кто? — спросил я.

Он поднял голову и недоуменно глянул на меня, как будто впервые заметив.

— Ты еще не спишь?

— Я дожидался тебя. Я и к заводу бегал, но меня не захотели впустить.

— Ложись-ка ты спать, Мацек, — сказал он усталым голосом. — Очень поздно уже.

— А о ком это ты сказал «сволочи»?

Он снова поглядел на меня. Взгляд у него был затуманенный и какой-то бесцветный.

— О тех, кто поджег завод. А теперь иди, сынок, тебе уже давно полагается быть в постели.

Я ничего не мог понять.

— Так, значит, это не несчастный случай? Значит, кто-то намеренно, со зла поджег завод? Ну не может же быть…

— Может, очень даже может. — Отец грустно улыбнулся мне. — Война закончилась, но гитлеровцы пока остались и делают все, чтобы хоть как-нибудь помешать нам.

— Так ведь весь город ждал, когда пустят завод…

— Именно поэтому они и подожгли его. К счастью, самое ценное оборудование уцелело. Иди спать, Мацек, а то завтра тебя не добудимся.

Я улегся в постель, но сон никак не приходил. Эх, думалось мне, поймать бы такого гада! Попал бы он ко мне в руки!

Я представил себе, как преследую поджигателей, загоняю их в ловушку, а потом сражаюсь один против десяти, рублю их саблей одного за другим. Сон пришел совсем незаметно.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Предательство Яцека. Кто похитил ключ от подземелий? Легенда о монахе Роберте. Мародеры?..

Сразу после звонка на большую перемену я проскользнул в гимнастический зал, быстро снял одежду и надел майку с шортами. Теперь в моем распоряжении было пятнадцать минут.

Для начала я пробежал два круга по залу, потом сделал несколько приседаний, покачался на кольцах. Мышцы мои расслабились и стали эластичнее. Только проделав все это, я подошел к коню и подтянул мат. Разбег — я знал, что иду на риск, так как никто меня не страхует, но сейчас мне было все равно.

Прыжок. По-видимому, я оттолкнулся слишком рано: ударившись спиной о твердую кожу снаряда, скатился на мат. Попробую еще разок. На дорожке для разбега я чуть заметно отметил мелом место отталкивания. Новый прыжок. На этот раз получилось лучше — через коня я пролетел вполне благополучно, но не устоял при приземлении.

Так я прыгал раз за разом, и последний прыжок меня вполне удовлетворил. Но пора было прекращать тренировку, потому что запыхался я так, что ничего уже не слышал, кроме собственного дыхания. Пришлось присесть на мат и постараться дышать ровно, втягивая носом воздух и выпуская через рот, как во время плавания. Заскрипела дверь. Это учитель Шульц заглянул в гимнастический зал. На нем уже был голубой тренировочный костюм. Он заметил меня.

— Что ты здесь делаешь, Лазанек?

— Тренируюсь, — ответил я смущенно.

— Ну и как у тебя идет? Прыгал через коня?

— Прыгал, пан учитель.

— Получается?

— Пока не очень, — ответил я. — Но я буду прыгать.

— А ну-ка прыгни. Я посмотрю.

Я вышел на дорожку и разбежался. Учитель Шульц мне нравился, и мне очень хотелось заслужить его похвалу. Прыжок получился, только при приземлении я качнулся, удерживая равновесие.

— Отлично, Лазанек. У тебя большой прогресс. Как я понимаю, ты, наверное, много тренировался в последние дни.

— Тренировался, — признался я. — У нас во дворе есть такой здоровый ящик, вот я через него и прыгал…

— Очень хорошо. Только когда прыгаешь, не закрывай глаза. И во время прыжка немного сгибай руки в локтях, чтобы они пружинили при отталкивании от коня. Ну-ка еще раз!

Я разбежался и прыгнул. И на этот раз получилось совсем неплохо. Шульц удовлетворенно улыбнулся:

— Сегодня на уроке никто уже не будет над тобой смеяться.

Я побежал в раздевалку, и тут послышался звонок, а потом шаги идущих на занятия ребят. Я как ни в чем не бывало продолжал сидеть, делая вид, что пришел чуть раньше их и сейчас переодеваюсь.

Собственно, никто на меня особого внимания и не обращал. Только Коваль, шкафчик которого был рядом с моим, проворчал:

— Посторонись-ка, Кит!

Я отодвинулся, а сам украдкой следил за Старкевичем. Сегодня он выглядел особенно мрачно: мать его минут пятнадцать назад вошла в учительскую. Мне очень хотелось подойти к нему, но приходилось сдерживаться. Да и что я мог ему сказать?

Щульц построил нас, а потом мы сделали пробежку, разогреваясь.

— Прыжки через коня! — скомандовал он и повел нас к снаряду.

Я стоял восьмым, и, когда настал мой черед, за спиной раздались знакомые смешки. Грозд приглядывался ко мне с презрительной ухмылкой. Может быть, именно это и сбило меня с толку: преждевременно оттолкнувшись, я сильно ударился спиной о край снаряда. Стиснув зубы, я молча стерпел боль.

Шульца удивила моя неудача.

— Лазанек! — окликнул он меня. — Повтори-ка прыжок. И пожалуйста, возьми себя в руки.

Он, конечно же, прав — не из-за чего мне расклеиваться. Собравшись и ни на кого не глядя, я вернулся на дорожку. Разбег. Прыжок. Получилось очень здорово: приземлился на ноги и даже не покачнулся. Грозд снова растянул губы в усмешке, но на этот раз не презрительной, а изумленной.

— Вот дает Жирный! — не выдержал он.

Дверь зала отворилась, и вошел сторож.

— Старкевич, к директору!

У меня сразу же пересохло в горле, будто это мне предстояло идти в кабинет. Неужто историк успел нажаловаться самому директору. Вильга, наш директор, был грозой всей школы. Лысый, костлявый, он проповедовал солдатскую дисциплину и если уж наказывал кого, то наказывал сурово и безжалостно.

Обреченным шагом Старкевич отправился к раздевалке.

Дверь за ним захлопнулась, и все, как по команде, обернулись ко мне. Я просто физически ощущал на себе холодные злые взгляды. Мне хотелось крикнуть что-то или броситься на них с кулаками.

— Смирно! — раздалась команда Шульца. — К кольцам! Бегом!

— Ну как, старик? — Коваль дружески опустил руку на плечо Старкевича. — Как там было?

— Известно как, — мрачно отозвался Старкевич. Лицо его было пунцовым, а уши так просто пылали. — Двойка по истории за четверть. Да еще и четверка по прилежанию.

Он стоял в самом центре плотного кольца взволнованных ребят. И только я, как обычно, оставался в стороне.

— А почему по прилежанию? — спросил Бубалло.

— Историк говорит, будто я над ним решил поиздеваться, — мрачно отозвался Старкевич. — Будто я назло ему так сказал. Вот директор и разошелся.

— А ты сказал, как было на самом деле? — добивалась Ирка Флюковская. — Что Толстый тебе нарочно неправильно подсказал?

— Зачем?.. — махнул рукой Старкевич.

— Если бы сказал, директор наказал бы Толстого, — не унималась Флюковская.

— Я не доносчик. — Старкевич отвернулся от Флюковской. — Плевать я хотел на их отметки. Только вот мать совсем взбеленилась. А уж если она отцу скажет, то плохи мои дела. Старик у меня вообще психованный.

Снова воцарилось молчание, и снова я почувствовал на себе враждебные взгляды. Сейчас я уже даже и не думал о том, как бы им все объяснить; плотно сжав губы, я сосредоточенно укладывал в портфель книги.

— Дела-а-а… — мрачно протянул Коваль. — Паршивая история. Может, мать все же не скажет отцу?

— Скажет, обязательно скажет, — убито произнес Старкевич. — Она не сможет удержаться.

Бася Осецкая опустила на плечо Старкевича свою узкую, изящную руку.

— Не отчаивайся, Владек, — сказала она. — После уроков пойдем вместе, и я зайду к вам. Твоя мама меня любит. Я поговорю с ней.

Многое отдал бы я, чтобы почувствовать на своем плече руку Баси Осецкой, чтобы это ко мне она обращалась таким сочувственным и задушевным тоном. Отвернувшись от остальных, я достал из портфеля листок бумаги и торопливо написал на нем: «Владек! Я должен с тобой поговорить. Буду ждать внизу в туалете». Воспользовавшись минутой, когда никто не обращал на нас внимания, я сунул ему записку и вышел из класса.

Придет или не придет?

В туалете стоял густой запах карболки. Кроме меня, там никого не было. Я подошел к окну и какое-то время бессмысленно оглядывал школьный двор.

— Чего тебе надо?

Пришел. Почему? Ведь будь у него абсолютная уверенность, что я намеренно подложил ему такую свинью, он наверняка не пришел бы. А раз пришел, значит, все-таки…

— Знаешь, Старкевич, я просто должен кое-что сказать. Поверишь ты мне или нет — твое дело.

— Ладно, не тяни, у меня нет времени.

С чего начать? Нужные слова моментально вылетели у меня из головы. Вдыхая резкий запах карболки, я бессмысленно уставился на белый кафель стены.

— Ну?

— Мне наплевать на то, что думают остальные, — сказал я. — Важно, чтобы ты сам знал. Владек, клянусь тебе чем хочешь — своей жизнью, жизнью своих родителей, — ты неправильно расслышал. Может, я слишком тихо шепнул, может, неразборчиво. Халас был рядом, и я боялся, ты сам его знаешь. Никто не пришел тебе на выручку, вот я и решил…

Он некоторое время стоял молча. Трудно было ему вот так, сразу, отказаться от своих подозрений. Но теперь он уже смотрел на меня немного иначе. По-видимому, мои слова затронули в нем какую-то струну. Я видел, что он колеблется.

— А почему это именно ты решил вдруг помочь мне? — спросил он. — Почему? Ведь я дразнил тебя!

— В тот момент я как-то не думал об этом. Видел, что тебе трудно, вот и… не выдержал.

Он снова помолчал, потирая пальцами подбородок.

— Министр… коммунист… да, звучит это похоже, — задумчиво произнес он. — Можно и спутать…

— А сам-то ты уверен, что хорошо слышал?

— Не знаю… Вообще-то я, скорее, пытался разобрать смысл по движению губ. Мне казалось, что ты говоришь «коммунист».

— Вот видишь — казалось. Значит, ты не был уверен полностью?

— В том-то и дело. — Он честно пытался восстановить в памяти весь эпизод. — Нет, пожалуй, я не был уверен. Вернее сказать, это я теперь уже не уверен: мог и перепутать.

— Спасибо тебе, Владек, — сказал я тихо. — Ты и не представляешь, как мне нужно, чтобы ты поверил. Я не вру.

— Да ладно уж! — Он улыбнулся какой-то вымученной улыбкой. — Раз так получилось, то чего тут толковать.

Он повернулся к выходу, но я придержал его.

— Если хочешь… я пойду к твоему отцу. Объясню ему, как было дело. Скажу, что я во всем виноват.

— Да нет, не нужно. — Он махнул рукой. — Баська все это как-нибудь утрясет — она знает, как нужно разговаривать с моей мамой. Ну а теперь — пока!..

И я остался один. Прислонившись пылающей щекой к оконному стеклу, я постоял так, наслаждаясь его приятной прохладой.

Велосипед уже недели три стоял заброшенный в сарайчике. Я на нем не катался. Яцек — тоже. Это надо было как-то решить.

Столкнувшись случайно с Яцеком на лестнице, я заметил, что он чувствует себя неловко.

— Привет, — сказал я ему как ни в чем не бывало. — Хорошо, что мы встретились. Нужно решить с велосипедом.

Мы вышли во двор.

— Можешь кататься на нем сколько хочешь, — сказал он, стараясь подделаться под мой тон. — Мне он уже надоел.

— Нет, так не пойдет, — усмехнулся я. — Велосипед общий, тут уж ничего не поделаешь. Предлагаю пользоваться им по неделям: одну неделю ты, а другую я. Идет?

— Можно и так, — вяло согласился он. — Мне все равно.

Ему явно не терпелось поскорее закончить этот разговор. Он вертелся и так и сяк, избегая встретиться со мной взглядом. А я никак не мог избавиться от недоумения: неужели какой-нибудь месяц назад этот парень был моим лучшим другом? Казалось, передо мной стоит его двойник, какой-то удивительно похожий, но совершенно другой человек. Я даже поймал себя на том, что все время думаю о Яцеке в прошедшем времени: так думают о давно умершем или навсегда уехавшем человеке. С жалостью, с грустью, но без особой боли. Я достал из кармана монетку и подбросил ее вверх.

— Орел! — крикнул Яцек.

Мы одновременно посмотрели на землю: монета лежала решкой кверху.

— Первая неделя моя, — сказал я.

Подобрав монетку, я хотел идти. Я договорился с Маем о встрече. Мы должны были сыграть несколько партий в шахматы, мне очень понравилась эта игра, и я уже делал некоторые успехи. Май ждал меня у себя дома.

— Мацек!..

Я неохотно приостановился. Мне не очень-то хотелось рассусоливать с Яцеком.

— Ты можешь вообще взять этот велосипед — насовсем… Мне он не нужен. Хочешь?

Я почувствовал неприятный привкус во рту, как будто раскусил что-то горькое.

— Нет, не хочу, — отозвался я. — С меня хватит и каждой второй недели.

— Мацек, послушай!.. — Он снова попытался задержать меня. — Здесь мы ведь можем по-старому быть друзьями… как раньше… так ведь?

Я деланно рассмеялся:

— Здесь!.. А в школе, значит, будем делать вид, что не знаем друг друга! Да? Тебе бы так хотелось?

Яцек молчал. Может быть, у него случайно вырвались слова, подлинный смысл которых он только сейчас по-настоящему понял и тут же жутко покраснел. Но меня все это уже не очень трогало — я торопился на встречу с Маем и хотел вообще поскорее закончить этот разговор.

— Привет! — коротко бросил я. — До вторника велосипед мой, а потом твой черед.

Май жил недалеко — в двух кварталах от нас. Я мигом вбежал по крутой лестнице, ведущей к их квартире, и так запыхался, что пришлось постоять с минуту под дверью, чтобы хоть немного отдышаться. Шахматные фигуры уже были расставлены на доске. Май пожал мне руку, и мы начали игру.

Сегодня мне явно не везло. Я получил три мата подряд, а последний — на седьмом ходу.

— Это так называемый детский мат, — с улыбкой пояснил Май. — Но не вешай головы — ты ведь только начинаешь играть.

— А я и не огорчаюсь, — возразил я. — Вчера я у тебя выиграл. Посмотришь, что будет через неделю.

Он только улыбнулся. «Опять расхвастался», — подумал я, как всегда с опозданием, и пробормотал:

— Извини…

Но он сделал вид, что ничего не заметил.

— А как дела на заводе? Поджигателей поймали?

— Пока нет, — сказал я. — Но отец говорит, что милиция напала на след. Скоро этим бандитам крышка.

Май задумался, нахмурив лоб. Только сейчас я обратил внимание на его глаза: огромные, темно-карие, глубокие, с черными густыми и очень длинными ресницами. Такие глаза я видел раньше только на фотографиях кинозвезд у кинотеатра «Радуга».

— Вчера бросили гранату в волостной комитет в Гордах, — сказал он. — Это в каких-нибудь десяти километрах от нас. Трое человек убиты.

Я молча вертел в руках шахматного коня.

— Как ты думаешь, — продолжал он, — а может, это те самые бандиты?

— Не знаю, — отозвался я. — Очень может быть.

Я вспомнил отца: ему часто приходится возвращаться домой поздней ночью, а улица у нас пустая, неосвещенная. Устроить на ней засаду, выстрелить из-за угла ничего не стоит. Они всегда стреляют в спину. Наверное, боятся встреч лицом к лицу. И подумать только — днем у нас такой спокойный, чистый, светлый городок. А по ночам то и дело раздаются выстрелы, автоматные очереди.

— А ты слышал, что в нашей школе раньше был монастырь?

Я благодарно улыбнулся Маю за то, что он решил переменить тему.

— Неплохо устроились эти монахи — электричество, центральное отопление, канализация.

— Ну ты даешь! — рассмеялся Май. — Все это установили здесь уже во время войны, когда монастырь отдали под гитлеровские учреждения. Тогда и было переоборудовано все здание. Не тронули только подземелья.

— А что, в нашей школе еще и подземелья есть?

— Да еще какие! Говорят, подземные ходы протянулись под городом на многие километры. Мне наш сторож рассказывал. Монастырь был построен еще в шестнадцатом веке и к тому же служил крепостью. Там, под землей, есть огромные залы, тайники, скрытые ходы. Сейчас большинство подземелий залито водой, но не везде. Сторож говорил, что там где-то скрыты монастырские сокровища: целые мешки золота, драгоценных камней…

— Врешь… — недоверчиво возразил я.

— Честное слово. Сторож узнал обо всем этом от одного старого немца, у которого брат был здесь монахом. Ты небось и сам заметил железную дверцу в нашей библиотеке.

— А как же! Я даже подумал…

— Ну вот видишь, — прервал он меня, — это и есть вход в подземелья. У сторожа есть ключ от этой дверцы, но сам он в подвалы не заглядывал. Там, говорит он, с человеком может произойти что угодно.

— А может быть… — Я не договорил.

— Не боишься?

Я припомнил экспедицию в погреб, тот, в котором мы нашли велосипед, и мне стало немного не по себе. Но разве можно сравнивать тот погреб с монастырскими подземельями!

Я пробормотал что-то не слишком членораздельное. Но Май воспринял это как проявление храбрости.

— Ну, раз не боишься, поговорю со сторожем. Он меня любит. Надеюсь, он даст нам ключ и разрешит спуститься в подземелье.

— Мгм!.. — Меня не очень-то привлекало это предприятие.

— Ключ мне сторож уже показывал. Он огромный, из тяжелого кованого железа с очень сложными бородками. Ему более двухсот лет.

— А ты тоже пошел бы со мной? — спросил я.

— А почему бы и нет? Мне бы только с лестницей справиться.

— А бояться не будешь?

Май добродушно усмехнулся.

— Ну, бояться-то я наверняка буду. Только очень глупые люди совершенно ничего не боятся. Но надеюсь, мне удастся справиться со страхом. Я воспитываю волю и даже специально тренируюсь.

— Тренируешься? — не понял я.

— Недавно шел я по улице и увидел кучку хулиганов. Я знал, что они обязательно пристанут ко мне. И хотя было время повернуть назад, я пошел прямо на них. В этом, собственно, и заключается тренировка воли.

— Ну и что же было? — спросил я.

— Тогда? Тогда ничего не было. Они растерялись и пропустили меня. Только потом принялись кричать: «Хромой!», «Деревянная нога!», но на такие крики я не обращаю внимания.

— Неужели тебя это не задевает?

— Я уже привык.

— А я!… — Я поперхнулся и почувствовал, что краснею. — А я… я никак не могу привыкнуть. Когда слышу: «Кит!», «Толстяк!», «Жирный!», то готов сквозь землю провалиться. Я бы просто пластами сдирал с себя это проклятое сало…

Я подозрительно глянул на Мая, но не заметил у него на лице и следов насмешки. Он смотрел на меня серьезно и с оттенком грусти.

— Ну в чем я виноват? — продолжал я. — Тебя хотя бы в школе не трогают, а мне нигде нельзя показаться.

Май молчал. А потом спросил меня:

— А со мной ты поменялся бы местами?

Не зная, что сказать, я смущенно разглядывал узоры вытертого ковра.

— Вот видишь, — сказал Май. — Значит, ты сам понимаешь: вся твоя беда состоит лишь в том, что каким-то дуракам ты кажешься смешным. У меня же совсем иначе.

— Понимаю, — прошептал я. — Конечно, ты прав. Не сердись на меня, Май…

— А за что? Не говори глупостей, Мацек. Просто, с ребятами всегда так. Если кто-то отличается от них, его тут же отвергают, отталкивают. Это закон природы, понимаешь?

— Почему природы?

— Если волка долго продержать среди людей, а потом отпустить в стаю, там его могут просто разорвать. Он уже пахнет иначе и вообще отличается. Я читал об этом в какой-то книжке. Так бывает и среди других зверей.

— Звериный закон… — задумчиво сказал я.

— Выделяться можно только в одном случае, — продолжал Май, — если ты им этим нравишься. Например, силой, ловкостью или хотя бы хитростью. Тогда с тобой будут считаться. А такие, как мы… — Он рассмеялся и подмигнул мне. — Вернее, как я, потому что ты можешь похудеть, и тогда все будет в порядке.

— Не хочу я такого порядка, — объявил я. — Пусть уж будет так, как есть. И знаешь, я очень рад, что мы с тобой ближе познакомились.

Мне стало немного неловко за такие излияния чувств, и я сделал вид, что очень заинтересовался лежащей на столе медалью.

— Это гитлеровская награда, — сказал Май. — Серебряная. Тебе нравится? Возьми себе. У нас на чердаке их много валяется.

На медали красовался профиль Геринга — гитлеровского маршала в летной форме.

…Рассказал ли Старкевич другим ребятам о моем разговоре с ним в школьном туалете, или они просто утратили интерес ко всей этой истории, я не знаю. Но дело стало понемногу забываться.

Я по-прежнему в полном одиночестве сидел на первой парте. За последней же партой оказалось трое: Коваль, Шир и Ясинский.

— Это абсолютно бессмысленно, — не выдержал однажды наш классный руководитель Ус. — Шир, пересядь-ка к Лазанеку.

— Я бы лучше здесь остался… — принялся клянчить Шир. — Пан учитель, позвольте мне…

— Не позволю! — рявкнул Ус. — Набились, как сельди в бочку.

— Нам здесь не тесно, — сказал Коваль.

— Места хватает, — поддержал его Ясинский.

— Шир! — скомандовал полонист. — Сейчас же пересядь к Лазанеку.

Юзек Шир принялся медленно укладывать свои тетради и книжки. Все у него валилось на пол.

— Живее, — подгонял его Ус. — Я не намерен тратить пол-урока на твое переселение.

Шир с явной неохотой направился ко мне и уселся на парту, на самый ее краешек. В классе послышался смех и перешептывания.

— Лазанек! — Я встал. — Ты, случайно, не болеешь проказой?

— Нет, пан учитель.

— А чахотки или чесотки у тебя не обнаруживали?

Я невольно улыбнулся, следя за тем, как полонист раздраженно покусывает кончик уса.

— Я ничем не болею, пан учитель.

— В таком случае, болен Шир, — изрек Ус. — Он, по-видимому, боится заразить тебя отсутствием извилин в голове. Ну как, Шир, я угадал?

Покрасневший Шир бормотал что-то себе под нос.

— А может быть, здесь вообще много таких? — спросил учитель, продолжая покусывать кончик уса. — Ну, что примолкли все? И куда это испарилось вдруг ваше веселье?

Мне было неприятно. Не хотелось, чтобы за меня заступались, усаживали кого-то насильно рядом со мной, а больше всего мне не хотелось защиты со стороны классного руководителя. Получалось, будто я какой-то незаслуженно обиженный неудачник. Через плечо я глянул на Басю Осецкую, которая с преувеличенным вниманием листала страницы учебника.

Мне хотелось сорваться с места и крикнуть всем, что я не нуждаюсь ни в чьем сочувствии, что мне плевать на их бойкот, на все их насмешки и шуточки, что я их попросту не замечаю. Пусть этот их Шир убирается с моей парты на все четыре стороны, без него мне еще лучше.

— Можешь возвращаться на старое место, — сказал я Ширу, когда урок окончился и полонист вышел из класса. — Бери свои манатки и проваливай.

— Чтобы потом Ус послал меня к директору? — Шир неуверенно оглядывался по сторонам, ища поддержки у товарищей.

— Тогда сиди здесь только на уроках польского, — сказал я, с презрением глядя на растерянного Шира.

— Ус может узнать…

— А знаешь, что я тебе скажу, Юзек, — вмешался в наш разговор Грозд. — Оставайся рядом с жирным, вы даже подходите друг другу — Толстый и Тонкий, как Пат и Паташон!

Класс хохотал. Смеялась даже Бася Осецкая, чуть прикрывая ладонью рот.

Алая краска все сильнее заливала лицо Шира, губы его беззвучно шевелились, он в бессильной ярости стискивал кулаки.

«Так тебе и надо, — подумал я, — попробуй хоть раз того, чем меня здесь кормят ежедневно. Не нравится?»

— В общем, выбирай, Шир, — вмешался наконец Коваль. — Либо ты остаешься с китом, либо возвращаешься к нам. Ну как?

— Я… останусь, — решил Шир. — Не хочу, чтобы меня таскали к директору…

— Трус, — сказал я. — Была бы здесь какая-нибудь свободная парта, я сам бы от тебя пересел.

— А может быть, сядешь со мной? Ирка Флюковская пересела бы тогда к Ширу.

Я не верил своим ушам: Бася Осецкая! Она предлагает мне пересесть к ней? А может, просто насмехается?

— Ирка, сядешь к Ширу на первую парту?

Как я молил про себя, чтобы Флюковская согласилась! Однако она отрицательно покачала головой.

— Я не сяду с мальчишкой. Если тебе не нравится сидеть со мной, я могу пересесть к Эльке. И не собираюсь навязываться…

— Да не в этом дело, — не дала закончить ей Осецкая. — Мне ведь совершенно безразлично, с кем сидеть. Я могу сидеть даже с Лазанеком.

«Даже»! Одним этим словом она перечеркнула всю мою благодарность к ней, охватившее было меня чувство счастья, радости и надежды. «Могу сидеть даже с Лазанеком». А я ведь верил, что Бася не такая, как все, что она тоньше и, может быть, именно деликатность мешает ей выступить в мою защиту. Она никогда не называла меня толстяком, никогда не издевалась над моей внешностью. Мне даже казалось, что несколько раз нам удалось обменяться понимающими взглядами… И что же? «Могу сидеть даже с Лазанеком». Я выбежал в коридор. Уроки в седьмом «В» уже закончились, и Мая я не увидел, а именно он более всего был нужен мне сейчас. Я вошел в библиотеку. Это был огромный зал, мрачный и полутемный, заставленный рядами тяжелых дубовых книжных шкафов. Помимо польской литературы здесь хранилась богатая коллекция старинных немецких книг, доставшаяся нашей школе в наследство от монастыря.

Я огляделся. В библиотеке никого не было, кроме сидящего в глубине старенького библиотекаря, глуховатого и очень близорукого. Я попросил у него «Крымские сонеты» Мицкевича, которые нам как раз предстояло проходить по программе. Усевшись за резным дубовым столом, я отыскал свое любимое стихотворение «Аккерманские степи». Мне нужно было как-то успокоиться, отвлечься. Прекрасное стихотворение Мицкевича помогло мне в этом.

Когда кто-то вошел в библиотеку, я даже головы не поднял и оторвался от чтения, только почувствовав на плече чье-то мягкое прикосновение.

— Мацек…

Бася Осецкая. Она уже сидела рядом, положив на стол раскрытую книгу, и улыбалась.

— Слушаю тебя, — сухо отозвался я.

— Неужели ты обиделся? Мне ведь честно хотелось, чтобы ты пересел ко мне. Что в этом плохого?

— Ничего, — ответил я все тем же сухим тоном.

— Я вообще считаю, что глупо рассаживать ребят и девчонок на разные парты. Я, например, предпочла бы сидеть с мальчиком. Не было бы столько болтовни на уроках. Ирка вечно треплется о каких-то пустяках.

— Угу, — отозвался я, делая вид, что мне просто не терпится вернуться к прерванному чтению.

— Значит, ты не сердишься? За то, что я хотела сесть с тобой?

Настоящая актриса. Будто бы и понятия не имеет, в чем здесь дело.

— Ты была готова сидеть  д а ж е  со мной. Благодарю покорно.

Но она как будто не понимала моей иронии.

— Да, была готова… ну и что же?

— Даже с Лазанеком. Даже!.. Очень признателен тебе за такое великодушие, Бася.

Наконец-то. Ресницы ее затрепетали, брови изумленно полезли вверх.

— Я так сказала? Честное слово, если я и сказала так, то без всякой задней мысли. Просто неудачно выразилась.

Я почувствовал ее пальцы на своей руке — мягкое, дружеское пожатие.

— Веришь?

Я поверял. Не все ведь придают значение каждому случайно оброненному слову. Возможно, у меня обостренная чувствительность. А все же было бы лучше, если б люди взвешивали свои слова. Даже когда речь идет о вещах вроде бы не очень важных. Одно такое словцо, как, например, это «даже», может все перевернуть в человеке.

— Верю, — сказал я. — Хорошо, что ты зашла сюда. Хорошо, что я теперь знаю.

Из-за шкафов неожиданно появился библиотекарь и с укоризной поглядел на нас.

— Это что здесь за беседы? Разве вы не знаете, что в библиотеке следует соблюдать тишину?

Бася так близко наклонилась ко мне, что на щеке я даже почувствовал ее дыхание.

— Ну, я пойду, — прошептала она. — Не люблю нарываться на замечания. Так, значит, между нами все в порядке?

— В порядке, — ответил я, тоже шепотом.

Бася вышла из библиотеки. Я проводил ее взглядом до самого выхода и, только когда дверь за ней закрылась, вспомнил еще об одном деле. Библиотекарь вернулся на свое место и углубился в какой-то толстый том. Я поднялся и на цыпочках направился в угол зала. Здесь. Передо мной была низкая железная дверца с красивыми коваными узорами и натертой до блеска бронзовой ручкой. Я оглядел ее очень внимательно, пожалуй, с оттенком какого-то почтения: какие тайны скрывает эта дверь и удастся ли мне когда-нибудь в них проникнуть? А может… А может быть, мне выпадет счастье разыскать сказочные сокровища монашеского ордена?

Я собирался было вернуться к столу, но тут мое внимание привлекла одна, казалось бы незначительная, деталь. Что-то поблескивало у замочной скважины. Я прикоснулся пальцем к блестящему месту и почувствовал что-то липкое и скользкое. Машинное масло.

Кому понадобилось смазывать этот замок? Май ведь утверждал, со слов сторожа, что сюда уже давно никто не заглядывал. А кто, кроме сторожа, стал бы смазывать замок? И зачем? Что-то за этим кроется…

…— Вполне возможно, что мне просто показалось, — сказал отец.

До меня донесся вздох матери. Через тоненькую перегородку я отлично различал каждое слово. Я лег на спину и плотно зажмурил веки, всеми силами стараясь заснуть, но ничего не получалось.

— Считаешь, что он поджидал тебя? — снова услышал я.

— Не знаю, — отозвался отец. — Улица темная, и мне показалось, что кто-то стоит за деревом. Да и расстояние было метров двадцать. А потом из-за туч вышла луна…

— И тогда ты его рассмотрел?

— Могло и почудиться. А может быть, просто нервы шалят.

Тишина. Что это, сон? Бася идет со мной по большому красному от цветов саду. Дорогу нам перебегает Яцек, но мы не обращаем на него внимания. «Толстяк!», «Жирный!», «Кит!». Я стараюсь говорить погромче, чтобы Бася не расслышала всех этих прозвищ. Я веду ее по зеленой аллее в сторону цветочных кустов. Аллея становится все уже, все темнее. Наконец мы останавливаемся перед железной дверцей с узорными коваными петлями. Я достаю из-под куртки огромный тяжелый ключ. Сейчас, Бася, ты увидишь нечто необыкновенное, нечто настолько красивое, что просто перехватит дух. Я вставляю ключ в замок, легко поворачиваю его, крутой спуск, темнота, спертый сырой запах. «Боюсь!» — шепчет Бася. Я, улыбаясь, беру ее за руку, и, плечом к плечу, мы спускаемся по узким каменным ступеням. Идем долго, все ниже и ниже, темнота вокруг нас сгущается, и вдруг — освещенный ярким серебристым светом зал! Он уже купается в солнечных лучах, свет, преломляющийся в хрустальных гранях, и музыка! На многоцветном мозаичном полу кто-то танцует, кружится в такт все убыстряющейся музыке, взвивается вверх и снова опускается, плавно, легко! «Красиво здесь! — шепчет Бася. — Спасибо, Мацек, я еще никогда не бывала в настоящей сказке!» А я пристально вглядываюсь в чудесного танцора, он кажется мне знакомым. Он снова оказывается рядом, и тут я наконец узнаю его — да ведь это Май! Май!

— Мацек! Вставай! Школу проспишь!

…После занятий мы с Маем пошли в дежурку сторожа. Пан Берентович сидел у стола, просматривая старые, еще довоенные выпуски журнала «Варшавский цирюльник». Это был высокий, худой старик с вытянутым лысым черепом и густыми кустистыми бровями, из-под которых строго глядели светло-голубые, как бы выцветшие глаза. Среди учеников нашей школы он пользовался всеобщим уважением, да и побаивались его немного. Говорили, что он в одиночку как-то усмирил нескольких пьяных хулиганов, которые пытались ворваться в школу.

— Здравствуйте, — поздоровался с ним Май. — Мы не помешаем?

Сторож окинул было нас суровым взглядом, но, как только узнал Мая, лицо его сразу же приняло приветливое выражение.

— А, это ты… — протянул он. — Милости прошу, входите.

Мы уселись на жестковатых плетеных креслах, а сторож закрыл журнал и поставил его на полку.

— Ну, что скажешь, сынок? — обратился он к Маю.

— Это мой друг — Мацей Лазанек, — представил меня Май. — Он в седьмом «Б» учится.

Сторож окинул меня оценивающим взглядом.

— Знаю, — коротко бросил он, а потом добавил: — Как не знать. Вчера ты опоздал на минуту на первый урок, так?

Я виновато кивнул.

— Друг — это очень хорошо, — продолжал сторож. — Значит, теперь ты уже не будешь в одиночестве. Это очень хорошо, — повторил он.

Я впервые оказался в дежурке. До сих пор мне знакома была только та ее часть, которую можно было разглядеть сквозь маленькое окошечко, выходящее в коридор: стенные часы в дубовом футляре и картинку, изображающую трубящего в рог охотника. А теперь я увидел желтые плюшевые занавеси, покрытый ковриком узкий диванчик, полку с комплектом старых журналов и застекленный шкафчик с фаянсовыми слониками, сернами, пастушками и балеринами. Были здесь еще небольшая кафельная печурка, плоский настенный шкафчик, а над ним — льняная салфетка с вышивкой, изображающей крестьянина. Под ним была вышита подпись: «Кто рано встает, тому бог дает». Рядом в застекленных рамках висели пожелтевшие фотографии. Я внимательно приглядываюсь к ним: мужчина в сюртуке и галстуке в крапинку, полная женщина с высокой прической — это, наверное, свадебная фотография какой-то молодой пары. А рядом — мальчик в матросском костюмчике на фоне декорации, изображающей роскошную яхту под всеми парусами. Мальчик этот чем-то напоминал Мая — между ними было неуловимое и вместе с тем явное сходство.

— Кто это? — спросил я.

Сторож прокашлялся. Над переносьем его появились вертикальные морщины.

— Это Кароль, мой внук, — сказал он. — Здесь ему тринадцать лет. Только эта фотография и осталась у меня.

— А где он сейчас?

Май толкнул меня ногой под столом, но я так и не понял, чего ему нужно. Сторож достал из кармана большой клетчатый носовой платок, старательно высморкался. А потом долго всматривался в фотографии.

— Нету его, — отозвался он наконец каким-то сухим, мертвым голосом. — Погиб в Варшавском восстании. На Старувке. Вместе с родителями — моим сыном и его женой… Вот они, вон на той фотографии! — И он указал длинным пальцем на фотографию молодоженов.

Я не знал, что полагается говорить в подобных случаях, и глянул на Мая. Но он не отрывал взгляда от клеенки, покрывающей стол.

— Заметил, как похожи? — неожиданно спросил сторож.

— Да, действительно, — поспешно согласился я. — Каролек очень похож на вас.

— Не на меня, — проворчал пан Берентович. — На него. — И он кивком указал на Мая.

При взгляде на Мая, морщины на лице старика как бы разгладились и почти исчезли. Май оторвал наконец взгляд от клеенки и улыбнулся сторожу.

— А мы пришли по одному деликатному делу, — сказал он. — У нас к вам просьба.

— Слушаю вас.

— Нас очень интересуют эти подземелья. Я рассказал моему другу историю о монастырском кладе…

— И вы хотели бы туда попасть?

— Если можно… — ввернул я.

Сторож отрицательно покачал головой.

— Нельзя, — изрек он. — Для этого вам понадобилось бы специальное разрешение директора.

— Ну, об этом нам и мечтать нечего, — вздохнул Май.

— А вы и не мечтайте, — добродушно порекомендовал пан Берентович. — Сколько я здесь работаю, не помню, чтобы кто-нибудь спускался в эти подвалы. Может, они к тому же и заминированы. Гитлеровцы очень любили подобные вещи. В самом здании советские саперы нашли и обезвредили семь мин, а уж подвалы никто не проверял, да и кому они были нужны в то время? У саперов и без того хватало работы.

— А вы и тогда здесь были? — спросил я.

— Был, а то как же, с самой первой минуты был. Немцы вывезли меня на принудительные работы в имение — километрах в трех от города. Но тогда я не собирался оставаться здесь. Я не знал еще, что вся моя семья…

Сторож умолк и молча уставился в стол. Мы не решались прервать его молчание.

— Очень сожалею, — отозвался после долгого молчания пан Берентович, потирая ладонью лысину. — Я с удовольствием удовлетворил бы вашу просьбу, но нельзя. Да, собственно, зачем вам туда лазить? Все подвалы наверняка залиты водой, и вы там все равно ничего не нашли бы.

— Ничего не поделаешь, — вздохнул Май. — Раз нельзя, так нельзя. А не могли бы вы хотя бы показать нам старый ключ от подвальной дверцы.

— Это — с удовольствием! — сторож встал со стула и подошел к плоскому шкафчику, висящему на стене. — Ключ — иное дело. Смотрите сколько угодно…

Он открыл шкафчик и пошарил в нем. А когда снова обернулся в нашу сторону, на лице его было написано изумление.

— Нет ключа, — сказал он растерянно. — Да что же это такое? На прошлой неделе я его видел на месте.

Он снова принялся рыться в шкафу, выкладывая оттуда какие-то замки, щипцы, задвижку с шурупами. В конце концов он выложил из шкафчика все его содержимое. Но ключа не было.

— А может быть, вы положили его в другое место? — попытался успокоить старика Май.

— Нет. Он висел вот здесь, на гвоздике справа. Память у меня еще, слава богу, неплохая, и ошибиться я не могу. Он висел здесь.

Мы с Маем переглянулись. Пан Берентович выглядел очень расстроенным. Он еще раз окинул взглядом внутренность шкафа, потом заглянул под плиту, порылся в каком-то ящике и даже в мусорном ведре.

— Нигде нет, — пробормотал он, как бы не веря собственным глазам. — Кто же мог его отсюда забрать?

— Вот именно — кто? — вполголоса произнес я. — У вас тут был кто-нибудь в последнее время?

— Гостей у меня не бывает, — отозвался пан Берентович. — И никто сюда не заходит.

— Неужто совсем никто? — спросил я.

— Раз в неделю приходит уборщица. Изредка бывает учитель Халас. Он варшавянин и тоже потерял там семью, поэтому его иногда тянет перекинуться словечком… Преподаватель физкультуры Шульц. Он оставляет у меня ключи от гимнастического зала, потому что там по вечерам тренируются баскетболисты из «Металлиста».

— И это все? — спросил Май.

— Все, если не считать тебя. — Берентович слегка усмехнулся.

— Я ключа не брал, — сказал Май. — Я не вор.

— А кто тут вор? Уборщица — честная женщина, я ее хорошо знаю. Халас? Шульц? Зачем им этот ключ?

— Ключ этот старинный, семнадцатого века, — задумчиво произнес Май. — Учитель Халас — историк и мог им заинтересоваться…

— Глупенький ты. — Сторож пренебрежительно пожал плечами. — Зачем же учителю брать его по секрету? Неужто я не дал бы его ему, если бы он спросил. Ключ ведь не мой, а собственность школы.

— И все-таки он исчез, — сказал я.

— Ничего не понимаю… — пробормотал сторож. — А тут еще и эти шаги…

— Шаги? — я быстро глянул на Берентовича, но тот не обращал на меня внимания, погрузившись в собственные раздумья.

— Ночью. Иногда мне казалось, что я слышу какие-то шаги, — неожиданно пояснил сторож. — А кому ходить в запертой школе? Украсть здесь нечего…

— Интересно, — сказал я. — А вы уверены, что слышали шаги?

— Я же говорю: мне казалось, — нетерпеливо перебил сторож. — Глуховат я стал, так что точно сказать не могу — шаги или просто ветер. Или привидения, — улыбнулся он.

— Привидений не бывает, — изрек Май. — Это все суеверия.

— А ты откуда знаешь? — спросил сторож с едва заметной улыбкой.

— Мама говорила.

— Ну, если так… Честно говоря, я ни разу в жизни привидения не встретил, хотя хожу по белу свету уже около семидесяти лет. Но тот старый немец, помнишь, я говорил тебе, рассказал мне как-то интересную легенду.

— Какую? — вырвалось у меня.

— Давным-давно жил в этом монастыре монах по имени Роберт. Молоденький такой. И вот он влюбился в девушку из польской деревни и решил бежать из монастыря. Отец девушки узнал об этом и донес настоятелю монастыря, а тот приказал живьем замуровать юношу в стену. Легенда гласит, что с тех пор дух монаха Роберта бродит ночами по монастырским подвалам, проклиная своих мучителей, и зовет молодую крестьянку.

— И вы в это верите? — спросил Май.

— Легенда как легенда, — уклончиво ответил сторож. — Может быть, и в самом деле замуровали здесь какого-нибудь монаха. В те далекие времена такое часто бывало.

— Жуть, — отозвался Май. — Как хорошо, что нам не пришлось жить в то время.

— В наше время случались вещи и похуже, — мрачно возразил сторож. — Да, намного хуже…

Пану Берентовичу было явно не до нас, и мы постарались поскорее убраться из сторожки.

— Как тебе все это нравится? — сказал я Маю. — Интересно, кто все-таки мог польститься на этот ключ. И зачем?

— Ключ такой старый, что его хоть в музей отправляй. Его можно продать за большие деньги.

— Нет, наверное, не в этом дело, — пробормотал я. — Знаешь что? Я вчера осматривал эту дверцу в библиотеке. И заметил там одну странную вещь.

— Странную?

— Вот именно. Замок был тщательно смазан. Я пробовал пальцем и даже понюхал — самое настоящее машинное масло.

Май задумался, слегка потирая лоб указательным пальцем.

— Ребята не могут этого сделать, — сказал он. — Пан Берентович в дежурку их не пускает, а кроме того, откуда им вообще знать об этом ключе?

— А может быть, сам сторож…

— Нет. Тут я вполне уверен — он рассказывал об этом только мне одному. Человек он мрачный, неразговорчивый. Он и со мной-то возится только потому, что я напоминаю его внука. Поэтому он и посвятил меня в тайну подземелья.

— Так что же могло произойти?

Май снова долго не отзывался.

— Все просто, — наконец сказал он. — Кто-то выкрал ключ, чтобы забраться в подвал.

— Ну, до этого не трудно было додуматься, — саркастически усмехнулся я. — Но вот зачем? Неужто кто-то мог узнать о кладе?

— А почему бы и нет? Ты думаешь, тот старый немец больше никому о нем не рассказывал?

— Погоди… Уборщица, Халас, Шульц…

— Мог быть еще кто-нибудь. Берентович же не сидит безвыходно в своей дежурке, и если кто-то решил выкрасть ключ, то запросто мог уловить подходящий момент. Так ведь?

— Правильно!.. — пришлось признать мне.

— А может быть, вообще имеется план подземелий… Вполне возможно, что на таком плане отмечено место, где спрятан клад. Тогда человек, который видел такой план…

Я положил руку на плечо Мая.

— Послушай, — сказал я ему, — одним нам не справиться. Мародеры все это приберут к рукам, а клад этот нужен стране. Отец часто говорит, что если бы были средства, то ткацкую фабрику, больницу и обе шахты восстановили бы раз в пять быстрее. Если ты не против, я расскажу все отцу. Он-то наверняка скажет, как нам быть.

— Обязательно расскажи, — согласился Май. — Но и нам нельзя выпускать из поля зрения Халаса и Шульца. Они постоянно имеют доступ к шкафчику с ключом.

— Порядок, — сказал я. — Поговорю с отцом уже сегодня. А еще, пока до вечера есть время, хочу кое-что предложить тебе.

— Что?

— Предлагаю прокатиться на велосипеде. Ты сядешь на раму, и мы поедем за город в сторону озера.

— А справишься?

— Я уже натренировался, — с гордостью ответил я. — Не бойся, в канаве нам лежать не придется.

Серая вода озера блестела как полированная сталь. Осень раскрасила деревья всеми оттенками золота и пурпура, уложила мозаику из опавших листьев и раскинула ее великолепным ковром. Теплый многоцветный пейзаж освещался клонящимся к горизонту солнцем. Дул чуть заметный ветерок, и это как бы оживляло пейзаж, делая его неуловимо-изменчивым.

Я застыл, любуясь этой картиной. Май тоже ошеломленно молчал. Я смотрел и не мог насмотреться. Глаза подозрительно пощипывало, и мне было немного стыдно из-за такой чувствительности.

— Красиво здесь, — сказал я.

— Красиво, — прошептал Май. И голос его звучал непривычно и странно.

Мы уселись на траву, все еще сочную, напоенную солнечным теплом.

— В Коми я уже видел такие краски, — тихо проговорил я. — Тайга тогда настолько полна музыкой, что кажется даже, будто слышишь ее звучание. Только лето там очень короткое, осень еще короче, а потом сразу наваливается зима. Там нужно уметь уловить момент, чтобы увидеть все это. Один раз мне это удалось.

— Я буду поэтом, — признался вдруг Май. — Я уже давно решил, что стану поэтом. Чувствую в себе это, понимаешь? Хотелось бы раскрыть смысл массы прекрасных вещей. Чувствую, что понимаю его, но чтобы объяснить, все еще не могу подобрать нужных слов. А вот когда сумею найти эти слова, тогда, наверное, и стану поэтом.

Я улыбнулся. Мне тоже хотелось бы стать поэтом. Правда, мне еще нравится профессия инженера. А можно ли быть одновременно инженером и поэтом? Инженер создает великолепные конструкции, изобретает гениальные машины, возводит здания из металла и стекла. А это, наверное, не хуже, чем писать стихи.

Я вытянулся в траве во весь рост, положив голову на скрещенные руки.

— Ты снился мне сегодня ночью, — сказал я Маю. — Во сне я видел, как ты танцуешь. Ты и представить себе не можешь, как здорово у тебя получалось.

— Я танцевал?

— Да. Помнишь, я тебе рассказывал о работах советского ученого? Некоторые люди верят в сны. Мне вот как-то приснилось, что я получил по ботанике двойку. И что ты думаешь — в тот же день мне влепили двойку.

— Это еще ничего не доказывает.

Мы замолчали. Я вглядывался в темнеющую синеву неба, по которому с запада двигались мелкие белые облака, похожие на стайку диких уток. «Толстяк», «Жирный», «Бочка селедок»… Какие они все жалкие и глупые!.. Не нужны они мне. Когда-нибудь я обязательно стану поэтом, инженером-поэтом или даже хирургом-поэтом. Сделаю Маю операцию, после которой он сможет танцевать не хуже чем во сне. Наступит день, и они очень пожалеют обо всех этих прозвищах, насмешках, издевательствах: «Мацей Лазанек? Да что вы говорите! Подумать только — я ведь с ним в одном классе учился!..»

Мама пошла на кухню мыть посуду, а я подсел к отцу, но он не замечал меня, углубившись в книгу со множеством каких-то цифр и табличек. Мне пришлось подергать его за рукав, чтобы он оторвался от чтения.

— Тебе что-нибудь нужно, Мацек?

— Да, — сказал я. — У меня к тебе дело.

— Неприятности в школе?

— Нет, совсем не то. — Я не знал, с чего начать. — Правда, это связано со школой. А вернее, со зданием школы. Ты знаешь, что раньше там был монастырь?

— Знаю, — ответил отец, нетерпеливо поглядывая на книгу. — Ну и что?

— Под зданием расположены подземелья. И вот один старый немец, у которого был брат в монастыре, сказал нашему сторожу, что монахи упрятали в подземельях монастырскую казну…

Отец шутливо улыбнулся и потрепал меня по щеке.

— И тебе, конечно, не терпится отправиться на поиски этого сокровища, правда? Отыскать ящики с золотом, мешки с бриллиантами и жемчугами. В последнее время ты, случайно, не читал «Остров сокровищ»?

Я разозлился. Отец с явным пренебрежением отнесся к моему рассказу. Однако я решил не сдаваться.

— «Остров сокровищ» я читал, но не в этом дело. Человек, укравший ключ от этих подземелий, наверняка прочел кое-что более интересное.

— Погоди, я что-то не пойму. — Лицо отца стало серьезным. — Выражайся пояснее. Какой ключ? У кого и кто его украл?

— Ключ выкрали у сторожа из шкафчика. Очень старый ключ — еще семнадцатого века. Им запирают дверь, ведущую в подземелья. И кто-то, по-видимому, уже заглядывал туда, потому что смазал замок.

— И кто же, по-твоему?

— Вот этого мы и не знаем. Знаем только, что ключ исчез, а на замке мы обнаружили следы недавней смазки. Может быть, этот «кто-то» владеет планами подземелий, на которых помечено место укрытого клада…

Я видел, что отец задумался. А потом снова усмехнулся.

— Это значит лишь то, что у вас появились конкуренты. Приглядись повнимательнее к товарищам из соседних классов. Чует мое сердце, что ключ этот скрывается у одного из них на самом дне портфеля.

— Чутье иногда может подвести, — пробормотал я. — А мы рассчитывали на твою помощь.

— К сожалению, сейчас ничего не получится, Мацек. — Отец развел руками. — У меня много срочных и важных дел. А кладом мы займемся во время каникул, — пообещал он мне в утешение. — Успеется, не волнуйся. Клад наверняка старательно укрыт и спокойно дождется нас на своем месте. — И отец снова потянулся за книгой, давая понять, что разговор окончен. Ну что тут делать? А я так надеялся на его помощь. Злила меня и отцовская непоследовательность: вечно он жалуется на нехватку средств, а тут так легкомысленно пренебрег возможностью добыть их! Придется нам рассчитывать на собственные силы.

Я подсел к старому немецкому радиоприемнику и принялся раздраженно вертеть тумблеры. Писк, свист, невнятная речь… Отец поморщился. Я прекрасно понимал, что мешаю ему, но не унимался. Так ему и надо! Уж очень я был на него обижен.

— Не горюй, — внезапно сказал он, не отрываясь от книги. — Я попытаюсь заинтересовать вашим делом одного знакомого. Он большой спец по отысканию кладов.

— А кто это? — спросил я с некоторой надеждой.

— Узнаешь. Если дело стоит того, он обязательно поговорит с тобой. — Отец снова принялся что-то выписывать, дав мне знак рукой, что больше говорить не о чем.

Я выключил радио и пошел к себе. В комнате отца свет в ту ночь горел до утра.

Математик расхаживал по классу. Заложив за спину руки, он зорко поглядывал на склонившихся над тетрадями ребят, следя за тем, чтобы никто не списывал. Меня это не касалось. Контрольная была легкой. С первой задачей я управился за пять минут, на вторую ушло не более десяти. В третьей речь шла о поездах, одновременно вышедших из пунктов А и Б. Один шел со скоростью сорок пять километров в час, второй — шестьдесят. Расстояние между пунктами А и Б составляло… Первый поезд остановился на станции С на пять минут, второй простоял семь минут под семафором… Довольно сложно, но я быстро нашел правильный способ решения задачи и выписал на отдельном листке колонку цифр, которые потом принялся делить и складывать.

— Сколько у тебя получилось во второй задаче?.. — услышал я шепот Шира.

На уроках математики он был сама любезность, даже набивался в друзья. Но я к нему симпатии не испытывал: знал, что все эти заигрывания — фальшь и лицемерие. Так, когда Грозд раздувал щеки и, весь напыжившись, изображал меня, Шир с упреком говорил ему: «Прекрати», и одновременно заговорщицки подмигивал. Это вызывало у меня лишь презрение к нему и даже жалость. Кстати сказать, в классе его вообще недолюбливали и считали ябедой.

— Двести тридцать четыре, — все же сказал я.

Он нахмурился и принялся что-то черкать в своей тетради. Я незаметно оглянулся: Бася Осецкая нервно покусывала кончик ручки. Ясно было, что она вот-вот расплачется.

Я быстро оторвал клочок бумаги и бисерным почерком написал на нем решения задач. Потом свернул бумажку в комочек и стал ждать, когда математик дойдет до конца класса — там он обычно приостанавливался, а потом поворачивал обратно. Этой-то паузы мне и должно было хватить на то, чтобы перебросить Басе шпаргалку. Успею ли?

Я подмигнул ей, и она сразу сообразила, в чем дело. Положив ручку, чтобы руки были свободны, она ждала. Краешком глаза я следил за учителем. До стены остается три шага… два… пора!

Скатанная в комок шпаргалка исчезла в руках Осецкой.

Но я, видимо, запоздал все же на какую-то долю секунды: математик быстро обернулся и впился в меня взглядом.

— Что это было? — спросил он.

— Что, пан учитель? — Я разыграл недоумение.

— Я видел, как ты махнул рукой. Кому ты бросил шпаргалку?

Разыгранное мной недоумение, наверное, выглядело вполне натурально.

— Шпаргалку? Простите, но я не понимаю, пан учитель…

Он даже немного смутился. Пронесло!..

— Разве ты не шевелил рукой?

— Я оттолкнул Шира. Он вечно на меня опирается.

— Неправда! — выкрикнул Шир.

Я изо всех сил наступил ему на ногу. Он охнул. Учитель пробормотал что-то себе под нос и возобновил хождение по классу.

— Идиот, — сказал я Ширу, как только закончился урок. — У тебя что — голова капустой набита?

— Проваливай, Жирный! — окрысился он. — Я не дам на себя сваливать.

— Ах, так? — презрительно усмехнулся я. — А кто у меня скатал вторую задачу?

Шир отвернулся с оскорбленным видом.

— А ты бы, подлиза, помалкивал, — не сдержался Старкевич. — Радуйся, что не на меня напал.

Но тут я почувствовал удар в спину и обернулся — позади, оскалив в усмешке зубы, стоял Грозд.

— Хитришь, Жирный! Одним выстрелом двух зайцев хочешь убить. И к нам подлизаться, и Баське понравиться. Угадал? Тебе Осецкая нравится, да?

Нет, не Ширу, а ему я с удовольствием влепил бы по уху. Я почувствовал, как кровь приливает к моему лицу, и из-за этого смутился еще больше.

— Ну что, Толстяк, угадал, да?

— Отстань.

— Нет, вы посмотрите! Толстяк влюбился! Я сразу увидел. Баська, ты любишь жирное?

Осецкая сделала вид, что не слышит. Она тоже покраснела. Бубалло хихикал. Арский прикрывал рот ладонью, как будто на него напал кашель. Больше всего мне хотелось выбежать из класса, но такое позорное бегство было бы равносильно признанию собственного поражения.

— Не твое дело, — ответил я. — Следи за собственным носом.

Мое спокойствие и безразличие немного смутили Грозда.

— Жирный… А брюхо у тебя опять отросло, ты что — специально его выхаживаешь?

Это была его любимая шуточка. Плотно сжав зубы, я поглядел ему прямо в глаза. Никто не смеялся. Все привыкли и просто не обращали внимания на слова Грозда. Мне хотелось ответить чем-нибудь обидным, сказать что-то такое, что проняло бы Грозда до глубины души. Но именно сейчас ничего остроумного не приходило мне в голову. И тут я внезапно понял, что и безразличие класса, и эта тишина, и отсутствие реакции на грубые выходки Грозда — все это против меня. Что я здесь один, отгороженный от остальных невидимой стеной своей несхожести с ними, своим пороком или, вернее, каким-то смешным уродством. Ожирение — это единственный физический порок, который имеет право вызывать у других смех, не пробуждая при этом ни сочувствия, ни жалости.

Я повернулся и медленно вышел из класса. Собственно говоря, ничего не произошло. Грозд уже не в первый раз прохаживался на мой счет. Казалось, у меня было время привыкнуть. Но тут что-то надломилось во мне, треснула какая-то пружинка, а на душу легла невыносимая тяжесть: я  н е  х о ч у  о т л и ч а т ь с я  о т  д р у г и х, н е  х о ч у  б ы т ь  с м е ш н ы м! Х в а т и т  с  м е н я, х в а т и т!

И тут же пришла мысль: а как же Май? Ему-то ведь наверняка куда хуже.

Я заглянул в седьмой «В» и вызвал его в коридор.

— Что-нибудь случилось? — спросил он.

— Нет.

— Ты как-то странно выглядишь. Опять Грозд?

— Ерунда, — вяло пробормотал я. — Надоели они мне все. Просто я уже сыт по горло их шуточками.

Май взял меня под локоть, и мы медленно двинулись по коридору. Ребята из младших классов смотрели нам вслед, давясь от хохота.

Я хотел было цыкнуть на них, но Май удержал меня, еще сильнее сжимая локоть.

— Не связывайся, — шепнул он. — Это же совсем мелюзга. Не станешь же ты бить пятиклассника! Бери с меня пример, меня это все ничуть не трогает, честное слово. Собака лает, а караван идет.

— А мне осточертел этот их лай! — не выдержал я. — Арский не отрываясь глазеет на Осецкую, но ему никто и слова не скажет. Но стоило мне…

Я умолк. Разговаривать об этом даже с другом казалось мне унизительным. Значит, Бася Осецкая не может мне нравиться, потому что я толстый? А если бы ей самой захотелось дружить со мной, что бы они тогда сказали? Грозд, например, этот злобный дурак…

Ладно! Я еще покажу им!

Я занял место во дворе у ворот и стал ждать. Вначале, сшибаясь ранцами, пробежала группа третьеклассников, потом достойно прошествовал директор в сопровождении элегантно одетого старика; потом прошла Флюковская с подружкой, какая-то девчонка с матерью, Арский, Меринг, Шир. Я стоял, скрытый кустом шиповника.

Наконец появилась Осецкая. Она шла неторопливо, в одиночестве. Руку ее оттягивал туго набитый портфель. Я незаметно вышел из-за куста и разыграл радость от «неожиданной» встречи.

— Бася! Что это ты так поздно идешь из школы?

— Ус сегодня гонял меня по словацкому. — Она улыбнулась, прищурившись. — Но в конце концов поставил четверку. Да, Мацек, спасибо тебе большое. Ты просто спас меня!

— Мелочи, — великодушно пробормотал я. — Ты домой? Я могу немножко проводить тебя.

Она как-то странно посмотрела на меня, будто колеблясь. Но потом все же кивнула головой. Я взял у нее портфель, и мы вместе вышли на улицу. Длинный ряд деревьев, тянущийся вдоль тротуара, был покрыт золотом листьев. Осеннее солнце грело еще здорово. Мне сразу же стало жарко, и я расстегнул куртку.

— Надеюсь, ты не придаешь значения этой глупой болтовне Грозда, — вполголоса заметил я.

— Какой болтовне?

Прикидывается. Ведь не могла же она не слышать.

— Ты молодец, — сказал я, не глядя на Басю. — Если у тебя трудности с математикой, не огорчайся. Я всегда помогу тебе, если хочешь.

— Спасибо, Мацек, ты уже и так помог мне.

— Я говорю о другой помощи, — попытался я объяснить. — Шпаргалки — это крайнее средство, и я не люблю их. Если хочешь, я помогу тебе с математикой, объясню, что не понятно, и тогда ты сама будешь легко справляться. Задачки не такие трудные, нужно лишь правильно понять условия.

Она улыбнулась своей загадочной улыбкой.

— Не думаю. Я ужасная тупица в математике. Отец уже и репетитора нанимал, но ничего не получилось.

— Я тебе всю объясню, — убежденно заявил я. — Хочешь? Ручаюсь головой, что через месяц ты будешь решать не хуже Арского.

— Ты шутишь. Это невозможно. Хотя… — Она не договорила.

— Давай попробуем, — попросил я. — Я зайду к тебе, и мы вместе приготовим уроки.

Сердце валило молотом. Я никак не мог понять, что со мной происходит. Бася как ни в чем не бывало продолжала идти легкой танцующей походкой. Ветер играл ее светлыми волосами, сбрасывая на глаза отдельные прядки. Темно-синие глаза ее казались мне осколками неба.

— Это очень мило с твоей стороны, — сказала она.

— Значит, согласна?

— Ты и представить не можешь, как я сожалею… — Она снова отвела падающую на глаза прядь. — Дело в том, что отец решил теперь сам заняться мною. Он архитектор и отлично знает математику.

Я шел молча. Больше всего мне хотелось сразу же убежать, но оставить ее прямо посреди улицы было как-то неловко. Поэтому я ждал ближайшего перекрестка, чтобы распрощаться.

— Ты сердишься?

— Ну вот еще… — пробормотал я. — С чего бы это…

— Ты мне очень нравишься, — сказала Осецкая. — Они все свиньи, а вернее, просто глупые сопляки. Надеюсь, тебя не огорчают их дурацкие выходки?

Она пошла тише.

Я тоже замедлил шаг.

— Да нет, огорчают, — тихо признался я. — И совсем не потому, что они так говорят, а потому, что вокруг нет никого, кто был бы мне союзником. Понимаешь? Ни на кого я не могу рассчитывать, у меня нет… друга.

Мне показалось, что она вздрогнула и чуть ускорила шаг.

— Понимаю. Еще бы, — быстро сказала она, — я все прекрасно понимаю. Ну, пока, Мацек, я здесь живу.

Она остановилась и протянула мне руку. Из двора выглянуло несколько мальчишек, младше меня, вымазанных известью и какой-то зеленой краской.

— Смотрите, ребята! — заорал один из них, рыжий, в перемазанных коротких штанах. — Баська с толстым! Глядите, какой жирный!

— Да он потолще кабанчика пани Марцинковской!

— Эй, Жирный, почем фунт сала?

Бася покраснела и плотно сжала губы. Я вырвал руку, которую она еще не успела выпустить, пробормотал что-то и бросился бежать. Как бы мне хотелось удалиться медленно и с достоинством, но я не смог справиться с собой — мчался не оглядываясь, задыхаясь от бешенства и стыда.

— Держи Толстого!

— Ой, мамочки, не выдержу!..

Я был уже далеко, пробежав более двух кварталов, а в ушах все еще звучал их хохот и злобные выкрики. Перед глазами моими стояло покрасневшее лицо Баси с плотно сжатыми губами.

Какой же я дурак, какой ужасный дурак! Как мог я надеяться на дружбу с Басей? И с чего это решил я вдруг, что она отличается от остальных? Дурак, это ты отличаешься ото всех и при этом вызываешь всеобщий хохот — Жирный, Кит, Кабанчик пани Марцинковской…

Даже с Маем мне не хотелось видеться. Я заперся в сарайчике, разгреб солому и отодвинул доску. Передо мной был тайник, а в нем — завернутый в носовой платок предмет.

Парабеллум. Пистолет, выловленный мной со дна озера. Я развернул платок, взял в руки оружие и оттянул затвор. Патрон сидел в патроннике. Может быть, Яцек ошибся и пистолет все-таки работает? Тогда достаточно нажать на крючок, и грохнет выстрел. Говорят, что ствол нужно взять в рот и прижать зубами…

Я тщательно протер пистолет промасленным платком и снова спрятал его в тайник, потом задвинул доску на место и старательно прикрыл тайник соломой. Кто сказал, что мне так уж необходима Бася Осецкая? Мне вообще не нужны никакие новые друзья. Май — мой единственный друг, и мне его вполне достаточно.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мир с Ковалем. Уборка картошки. Шутка Ирки Флюковской. Я пытаюсь раскусить Шульца. Разговор с капитаном Черным. Май заболел

Сунув за пазуху «Мартина Идена», я стал подыматься по крутым ступенькам, ведущим на мансарду. На третьем этаже мне пришлось остановиться и передохнуть — одышка. Не легко тащить вверх шестьдесят пять килограммов, когда рост у тебя всего сто сорок восемь сантиметров. Правда, в прошлом месяце я весил шестьдесят шесть, но прогресс не так уж велик. Говорят, что нормальный вес человека определяют, вычитая сотню из его роста в сантиметрах. В моем случае это — сорок восемь килограммов.

Передохнув, я двинулся дальше. Из-за двери до меня отчетливо доносилось два голоса. Я остановился и прислушался — у Мая кто-то был.

Вернуться? Но, преодолев себя, я все же нажал кнопку звонка.

На знакомой кушетке сидел Коваль. Когда я вошел, он вскочил с места и уставился на меня неприязненным взглядом.

— Ну, значит, я пойду, — пробормотал он. — Меня дома дожидаются.

— Сиди! — Май даже чуть-чуть подтолкнул его в сторону кушетки. — Мы ведь не договорили до конца. Значит, ты считаешь Жюля Верна лгуном?

Он многозначительно подмигнул мне. Я подсел к окну и принялся рассматривать альбом с фотографиями немецких киноактеров. Май нашел его у мусорного ящика. Многие актрисы в нем щеголяли в мундирах фашистского союза немецких девушек, при этом почти на всех лицах этих сахарных ангелочков застыло выражение высокомерного презрения. Всю первую страницу занимала фотография Гитлера, как будто именно он и был самым знаменитым актером.

— Итак, тебе не нравится Жюль Верн, — повторил Май, улыбаясь Ковалю. — А почему?

— В книгах должна быть правда, — неохотно начал доказывать Коваль. — Я хочу сказать, что не обязательно все там должно быть правдой, но писать все-таки нужно так, чтобы человек верил написанному. А он придумывает совершенно невероятные вещи.

— Ты преувеличиваешь, Витек. — Май вытянулся на кушетке, заложив руки за голову. — Многое из того, что он в свое время придумал, теперь уже существует. Взять, например, самолеты или подводные лодки. Я очень люблю научно-фантастические книжки. Нет, что ни говори, Жюль Верн был гениальным мужиком.

— Может, и так, — не сдавался Коваль. — Но я предпочитаю Джека Лондона.

— Кстати о Лондоне. — Май повернулся в мою сторону. — Ты прочитал «Мартина Идена»? Как он тебе?

Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке, стараясь не встречаться с Ковалем взглядом и вообще не глядеть в его сторону.

— Очень хорошая книга, — сказал я, не отрываясь от альбома с актрисами. — Очень интересная.

— Возьмешь, Витек?

— Можно… Ну, я уже… — И он снова попытался встать.

— Да что вы оба дуетесь, как мышь на крупу? Перестаньте, наконец, пыжиться хотя бы здесь, в моей комнате!

Уставившись взглядом в альбом, я делал вид, что меня это не касается. Коваль тоже сосредоточенно рассматривал носки своих ботинок.

— Никак не могу понять, — продолжал Май. — Оба вы славные парни, оба мои друзья. Что между вами происходит?

— Да ничего, — услышал я слова Коваля. — Так, дурачество одно…

Я весь напрягся. Значит, для него все это не более чем дурачество? Чепуха. Не может быть. Это он, наверное, говорит просто потому, что здесь, у Мая, чувствует себя неловко. Ведь он прекрасно знает, что мы с Маем друзья.

— Ну, слышишь, Мацек!

Я не отозвался, продолжая рассматривать фотографии.

— Да брось ты, наконец, этот альбом. Я же говорил тебе, что Витек — отличный парень. Ну, подайте друг другу лапы.

Мировой парень этот Май. Он ведь и впрямь верит, что рукопожатием можно все утрясти. А как будет потом? Хотя, может быть, после сегодняшнего Коваль перестанет называть меня китом. И что это изменит? Оттого что мы пожмем друг другу руки, я не стану менее смешным.

— Это можно, — согласился Коваль без особого энтузиазма.

Прямо перед своими глазами я увидел протянутую руку Витека. На мгновение я заколебался — ведь этими пальцами он сжимал мой нос и таскал меня по кругу на потеху окружающих ребят. Хотя, впрочем, разве не я сам предложил ему драться?

Я встал и неуверенно взял протянутую мне большую ладонь Коваля. Он пожал мою руку так, что я чуть было не вскрикнул.

— Ну вот видите, как здорово все получилось! — обрадовался Май. — Теперь в седьмом «Б» у тебя, Мацек, есть по крайней мере хоть один друг. Правда, Витек?

Коваль смущенно улыбнулся.

Собрание проходило в красном уголке. На стульях первого ряда расселся преподавательский состав, а дальше — ребята из старших классов. На возвышении, за столом, покрытым красной плюшевой скатертью, восседал наш директор Вильга, а рядом с ним — седоватый мужчина с гладко выбритым симпатичным лицом.

— Это — отец нашего города, — представил его нам Вильга. — Он хочет поговорить с вами. Прошу вас, товарищ Гурский.

Седоватый мужчина подошел к кафедре и оперся о нее руками. Он с минуту помолчал, как бы собираясь с мыслями, а потом улыбнулся нам всем.

— Мы переживаем сейчас тяжелые дни, — начал он тихим, не ораторским голосом. — Фашисты, видя приближающееся поражение, уничтожили здесь все, что смогли. Еще и по сей день их недобитки пытаются нам вредить. А нам приходится начинать буквально на пустом месте. Вы, возможно, еще не полностью отдаете себе в этом отчет, но родители ваши знают, какие трудные задачи стоят перед нами. — Он приостановился и снова улыбнулся нам. — У вас было трудное детство. Мы стремимся обеспечить вас всем необходимым и прилагаем все силы, чтобы устранить последствия военных лет. И тем не менее… — Седоватый мужчина снова сделал паузу, стараясь найти подходящие слова, а мы смотрели на него не отрываясь. — В некоторых областях мы сталкиваемся с особыми трудностями. Чаще всего у нас просто не хватает сил. Вот я и пришел просить вас о помощи.

Просить нас о помощи? А что же мы можем сделать? «Наверное, — подумал я, — он будет призывать нас лучше учиться».

— В некоторых районах нашей страны возникла острая нехватка продовольствия, — продолжал седоватый. — Здесь, у нас, его вполне хватает, имеются даже излишки. В поле лежит урожай картофеля, урожай обильный, но мы можем его потерять только потому, что у нас не хватает рабочих рук, чтобы убрать все выращенное… Догадываетесь теперь, о чем я хочу вас попросить? — По залу прокатилась волна шепота. — В восточных районах Польши, на землях, особенно опустошенных гитлеровцами, люди голодают, и каждый килограмм картофеля для них сейчас представляет огромную ценность. Картофель сейчас — это жизнь. Поэтому мы обращаемся с призывом к вам, особенно к ученикам старших классов, — помогите нам! В ближайшее воскресенье все школы нашего города примут участие в уборке картофеля. Однако дело это — абсолютно добровольное, мы никого не принуждаем. Просто мы просим выручить нас в трудную минуту.

Седоватый мужчина улыбнулся еще раз и, окинув взглядом зал, вернулся на свое место.

— Желающих прошу записываться у классных руководителей, — сказал директор. — Может быть, кто-нибудь хочет взять слово.

Я увидел, как кто-то поднялся в первом ряду, и узнал учителя физкультуры Шульца. Он легко поднялся на эстраду и подошел к кафедре.

— Я считаю, что никто не останется в стороне от призыва товарища Гурского. Все, как один, выйдем в поле, потому что призыв этот — призыв нашей Народной Польши! А тот, кто попытается уклониться от выполнения своего гражданского долга, — трус и маменькин сынок, который не заслуживает того, чтобы ему подавали руку! — Пружинистой спортивной походкой он сошел со сцены. Кто-то зааплодировал, мы подхватили. Хлопая в ладоши, я испытывал некоторые угрызения совести. Неужели я мог хоть на минуту подумать, что этот человек…

Директор поднялся со своего места, намереваясь, по-видимому, закрыть собрание, но тут попросил слова наш историк Халас.

Он тоже поднялся на трибуну.

— Мне очень понравилось выступление нашего коллеги, преподавателя физкультуры Шульца, — проговорил он, обращаясь к залу. — Однако я не считаю, что каждый, кто не отзовется на призыв нашего мэра, обязательно — трус и маменькин сынок. У нас немало слабых здоровьем учеников, а работа на уборке картофеля — труд нелегкий. Дни стоят холодные, и простудиться очень легко. Долг ученика состоит прежде всего в успешной учебе. Поэтому я считаю, что записываться на уборку должны ребята, которые чувствуют в себе достаточно для этого сил.

Он вернулся на свое место, а я многозначительно подтолкнул локтем Мая и прошептал ему на ухо:

— Правильно ты говорил, что нам нужно держать под наблюдением Халаса и Шульца. Но теперь уже понятно, кого именно…

— Понятно? — удивился Май.

— Так ведь ясно, что Шульц — наш человек. А вот историк… Как тебе понравилась его речь?

— Но он…

— Это пораженчество! — Я ловко ввернул слово, услышанное недавно от отца: пораженцы — это враги прогресса, люди, старающиеся тащить нас назад. — Как хитро он все повернул. А нужно ему одно — отбить у нас охоту. Если кто из них и спер ключ от подземелий, то уж наверняка не Шульц.

— Торопыга ты! — Май чуть заметно улыбнулся. — Быстро все у тебя получается, даже слишком быстро. А я вот, например, отношусь к Халасу с большим уважением.

— Даже сейчас? После того что он здесь наговорил?

— Не вижу ничего плохого в его словах.

Я пожал плечами. Впервые мы с Маем разошлись во взглядах. Директор объявил собрание закрытым и предложил разойтись по классам. Из-за дверей седьмого «Б» доносились какие-то крики. Войдя, я увидел стоящего на скамье Грозда, который, махая руками, произносил пламенную речь.

— Можете записываться, — донеслись до меня его слова, — милости прошу! А я не собираюсь разыгрывать из себя сельского жителя. Лучше я притащу из дома мешок картошки и пожертвую ее этим доходягам. У нас ее полный подвал.

— И предки тебе позволят? — спросил Меринг.

— Конечно, позволят! Лечение гриппа, который я там подхвачу, обойдется им дороже.

— Но ты здоров, как конь, — не выдержал Ясинский.

— Но-но, полегче с конем! — огрызнулся Грозд. — А на эти патриотические лозунги меня не поймаешь. Я и не такое слыхал.

— Факт, — согласился Ясинский. — Может, и не конь, но подкован на все четыре ноги. Ладно, не едешь — и не надо, обойдемся без тебя.

— Если Грозд не едет, я тоже остаюсь, — пискнул Бубалло. — А девчонки как? Баська, ты запишешься?

Осецкая не успела ответить, как в класс вошел полонист с листком бумаги в руках. Он сел за кафедру и неторопливо отвинтил колпачок своей авторучки.

— Запись добровольная, — сказал он. — Надеюсь, что мне за вас не придется краснеть. Итак, кто едет?

Большинство подняло руки. Полонист сдержал улыбку, покусывая кончик уса.

— В таком случае, поставим вопрос иначе. Кто не может ехать?

Минутная тишина, все взгляды устремились на Грозда. Он неохотно поднялся.

— Я, пан учитель. У меня склонность к простудным заболеваниям. Но я могу пожертвовать мешок картошки…

Ус поморщился, хмуря седые косматые брови.

— Этого никто от тебя не требует, — сказал он. — Картошки хватает, только убрать ее нужно. Записываю. Кто еще?

Теперь мы все смотрели на Бубалло. Он сидел, настороженно выпрямившись, делая вид, будто не замечает наших взглядов.

— Бубалло не хочет ехать, — крикнул Старкевич.

— А ты помалкивай, — покраснел Бубалло. — У меня у самого язык есть.

— Тихо! — полонист постучал по кафедре. — А как ты, Данка?

— Поеду, пан учитель.

— Ты болела недавно, и я считаю, что тебе не следовало бы ехать.

Щупленькая Данка Заенц даже вскочила от возмущения.

— Ничем я не хуже других! Я уже выздоровела, и доктор сказал…

— Хорошо, хорошо, — не дал ей договорить Ус. — Но только принеси мне письменное согласие родителей. — Он записал что-то и кончиками пальцев поправил усы. — Я рад, что вы не обманули моих ожиданий. Сбор у школы в воскресенье в восемь часов утра. Не забудьте потеплее одеться, потому что ехать придется на грузовиках. Ответственным за проведение мероприятия от нашей школы назначен преподаватель физкультуры Шульц.

Белый пар валил от конских спин, но картофелекопалка по-прежнему двигалась безостановочно, равномерно, оставляя за собой ряд белых картофелин. Мужчина в военной куртке почмокивал на коней, подгоняя их щелканьем кнута. Поле уходило вдаль широкой темно-коричневой полосой, и только где-то у самого горизонта его замыкала расцвеченная красками осени стена леса. В воздухе стоял густой аромат подгнившей картофельной ботвы, сырой земли и прелых листьев.

Шульц разделил нас на бригады. Я оказался в группе Коваля вместе с Мерингом, Арским, Старкевичем, Осецкой и тремя ребятами из седьмого «А».

— Мы подойдем к этому делу по-спортивному, — объявил Шульц. — Победит та бригада, которая к шести часам вечера соберет больше всех корзин картофеля. За утерянные и пропущенные картофелины будут начисляться штрафные очки.

Было уже около двух часов. Спина болела немилосердно, в позвоночнике потрескивало, а голова начинала кружиться. Теперь я заботился о двух вещах: не проворонить картофелину и не упасть. С восхищением и завистью поглядывал я на Коваля, который шел согнувшись слева от меня и мерно, как машина, действовал своими длинными руками, бросая картофель в корзину без малейших признаков усталости. Правда, и Меринг, шедший от меня справа, тоже как будто бы не слишком устал. Неужели я один чувствую эту боль в спине и хватаю воздух широко раскрытым ртом, как выброшенная на берег рыба?

Я немного отстал. Я не отдыхал, не делал передышек, но вдруг обнаружил, что нахожусь метрах в двух позади нашей цепи. Коваль обернулся и помахал мне рукой. Огромным усилием воли я заставил себя двигаться чуть быстрее. Через некоторое время мне удалось догнать остальных, но одновременно я понял, что сил моих надолго не хватит. Минут пятнадцать — и все: свалюсь в борозду и даже шевельнуться не смогу.

Я глянул на Осецкую. Ей выделили полоску вдвое уже, чем у мальчишек, и работы ей доставалось вдвое меньше. Но все равно она заслуживала восхищения: непонятно откуда она черпала силы, такая тоненькая и хрупкая. Она шла между Мерингом и Старкевичем, ловко орудуя руками в светлых хлопчатобумажных перчатках. Вернее, бывших светлых, потому что теперь перчатки ее потемнели и кое-где прорвались. Подумать только — не пожалела таких красивых перчаток!

Она улыбнулась мне за спиной у Меринга. Я ответил ей бодрой улыбкой, которая стоила мне немалых усилий. Дул ветер, нельзя сказать, чтобы холодный, однако уже через несколько часов губы и щеки совершенно онемели.

И снова, незаметно для себя, я оказался позади. Мы уже были неподалеку от лесной опушки, на которой Шульц пообещал нам пятнадцатиминутный отдых. Дотяну ли я до нее?

И тут я заметил, что количество картошки в моих бороздах резко уменьшилось. Сначала я решил, что мне просто повезло, но вскоре заметил: Коваль то и дело наклонялся над моими бороздами и выбирал оттуда картофель. Таким образом он выполнял двойной труд. Я хотел было крикнуть ему, чтобы он не делал этого, однако усталость пересилила гордость.

— Эй, Жирный! — услышал я из соседней цепи. — Выпускаешь пар?

Это — голос Бубалло. Я не отзывался. Только бы добраться до леса, только бы выдержать и не свалиться.

— Боишься сало порастрясти? — не унимался тот. — Он вроде не замечает, что Коваль за него вкалывает! Эй, Жи-и-рный!

— Заткнись! — бросил Коваль, даже не разгибаясь и вроде бы не очень громко, но Бубалло тут же притих как мышь.

Только бы добраться до опушки!.. Теперь уже близко, совсем рядом. Краешком глаза я видел величественные кроны деревьев, расцвеченные золотыми, пурпурными и фиолетовыми красками, будто это и не листья вовсе, а наряд из драгоценных камней. Еще метров сто. Пятьдесят. Лошади тоже устали и тащили картофелекопалку уже с явным напряжением, выпуская из ноздрей клубы белого пара.

Я наполнил последнюю корзину, украсив ее сверху четырьмя огромными картофелинами причудливой формы.

Перерыв.

Ребята натащили из леса сухих веток и сложили из них костер. Шульц сунул в его основание кусок газеты и поджег. Огонь потянулся вверх, сначала робко, одним тоненьким язычком, а потом зашумел и охватил всю кучу хвороста. Я лежал на земле и не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Казалось, что у меня никогда уже не хватит сил, чтобы подняться. Спина болела так, будто кто-то потоптался на ней в тяжеленных сапожищах. Дышалось с трудом. Ладони горели, руки были совершенно черными от налипшей земли. И, несмотря на все это, я испытывал удовлетворение от того, что мне удалось все-таки выдержать до конца, не сойти с полдороги.

Рядом прошел Коваль, волоча за собой целую сухую ель.

— Витек! — позвал я его.

Он приостановился и поглядел на меня.

— Глупо получилось, — сказал я. — Пришлось тебе повкалывать и за меня. Мне, честное слово, не хотелось этого, но я совсем выдохся.

— Перестань молоть чепуху, — сердито оборвал он меня. — Ничего я за тебя не делал. А вот похудеть тебе хоть немного не мешало бы.

— Знаю! — Я безнадежно усмехнулся. — Я и сам хотел бы похудеть. Думаешь, приятно таким быть?

— Так ты же вечно что-то жуешь, — упрекнул меня опирающийся на елку Коваль. — В школе ты только на второй завтрак по три булки рубаешь. Так не получится.

— Знаешь, — тихо признался я, — мне хотелось бы есть поменьше. Но я не могу. В Коми во время войны я вечно ходил с пустым желудком. Понимаешь? И теперь мне постоянно кажется, что я по-прежнему голодный.

— Но ты же не голодный.

— Не голодный, но мне все время приходится есть что-то. Теперь уже не от голода, а от одной мысли, что у меня опять засосет под ложечкой. Никак не могу избавиться от страха перед этим чувством, понимаешь, Витек? Когда я вижу еду, со мной происходит что-то странное. Просто дурею… Тебе случалось голодать?

— Еще бы, — отозвался он. — Но наверное, не так, как тебе. У нас тут в конце концов всегда находилась какая-то жратва. Люди шли на разные комбинации, ну и, конечно, старались как-нибудь обжулить гитлеровцев.

— Гитлеровцев обжуливать — это конечно, — сказал я. — Но мы-то были среди своих. И каждый знал, что в первую очередь нужно накормить солдат на фронте.

— Это факт. — Коваль выпрямился. — Но ты все-таки постарайся, Мацек, возьми себя в руки. С ребятами сам знаешь как, они не оставят тебя в покое. А каждому в отдельности не вдолбишь в голову, что там и как.

И он поволок елку в сторону костра. Я сел, а потом поднялся, и — о чудо! — получилось это легче, чем я ожидал. Боль постепенно утихла. Ребята палками разгребали жар в костре и бросали туда картофелины. Крестьянин в военной куртке задал коням корм и растирал им спины потрепанной ветошкой. Бася Осецкая, сняв перчатки, грела у костра онемевшие руки. После истории с провожанием я старался держаться от нее подальше. Но и не смотреть на нее я не мог, особенно когда она не замечала этого.

— Берегись, Лазанек, так и косым остаться можно. — Я обернулся. Ирка Флюковская глядела на меня с иронической усмешкой.

— Чего тебе?

— Я понимаю, — она вздохнула с деланным сочувствием. — Получить от ворот поворот всегда тяжело.

Неужели Баська рассказала ей о нашем разговоре и о том, что мое предложение дружбы было не принято? Я насторожился.

— А в чем дело?

— Ей было ужасно неприятно, что она не смогла принять твоего предложения. А почему бы тебе не помочь в математике Ясинскому? Он тоже отстает по этому предмету и наверняка согласился бы.

— Катись ты отсюда! — оборвал я ее. — И не суйся не в свои дела.

— Бася — моя подруга, — возразила она, разыгрывая на этот раз возмущение. — Она делится со мной всеми своими тайнами. А сейчас у нее большие неприятности.

— Какие неприятности? — не выдержал я.

— Над ней теперь смеются все соседские ребята. А хочешь узнать почему? — Она не выдержала и фыркнула.

Я резко повернулся и пошел к костру. От него с треском летели искры — Коваль положил в огонь принесенную им ель.

— Гасите огонь! — скомандовал физкультурник. — Перерыв закончен.

Ребята принялись забрасывать огонь комьями сырой земли. Крестьянин повел упряжку коней к новому картофельному клину, причмокивая языком и щелкая кнутом. «Больше не хочу ее знать, — думал я. — Так все выбалтывать Флюковской. Обе они небось смеялись до упаду. Теперь я никогда даже не гляну в ее сторону, не отзовусь ни словом…»

— У тебя усталый вид. — Шульц положил мне руку на плечо. — Оставайся здесь, Лазанек. Можешь отдохнуть одну смену.

— Спасибо, пан учитель, но я не устал, — отозвался я и занял в цепи свое прежнее место.

— Завтрак на столе! Поторопись, Мацек, уже без четверти восемь!

Я глядел на горку румяных булочек, на салатницу, полную сметаны с творогом, на зелень.

— Я не могу есть, — объявил я.

— Не можешь?.. — В кухонных дверях появилось изумленное лицо матери.

— У меня немного желудок побаливает, — пробормотал я в оправдание.

Мама торопливо вошла в комнату и прикоснулась губами к моему лбу.

— Холодный, — задумчиво сказала она. — Значит, температуры у тебя нет. А болит сильно?

Меня раздражала эта ее непрошеная заботливость.

— Нет. Я же сказал, что немного побаливает. Ну, я пойду.

— Так нельзя, сынок. — Она силой усадила меня за стол. — Выходить из дому натощак — очень вредно. Съешь хоть одну булочку.

— Не буду! — разозлился я окончательно. — У меня желудок болит. И вообще у меня отвращение к еде.

— Одну-единственную булочку, — настаивала мама. — И чашечку кофе со сливками. Увидишь — тебе сразу же станет легче.

Хоть плачь! Я глядел на эти булки, на творог, на кусок масла, лежавший в масленке, и едва успевал проглатывать наплывающую в рот слюну.

— Не буду есть… — шепнул я уже в полном отчаянии. — Не буду, слышишь, ни за что не буду…

Она наконец поняла и вышла из комнаты с опущенной головой. Я встал и сделал несколько шагов по направлению к двери. Но не удержался и вернулся. Непреодолимая сила тащила меня назад. Остановившись у стола, я принялся поочередно осматривать булки, творог, масло, ломтики ветчины. Меня просто мутило от голода, он с каждой секундой становился все острее, казалось, что я уже целую вечность не держал крошки во рту. Я отвернулся и, через силу переставляя собственные ноги, направился к висевшему на стене зеркалу. Толстяк. Три подбородка — три волны жира, сальные складки, наплывающие одна на другую. Глаз почти не видно, шеи — тоже. Повторил про себя известные наизусть клички: «Жирный», «Толстяк», «Кит», «Бочка селедок».

И опять стол: булки, творог, ветчина… Во рту у меня стояла горечь лепешек из березовой коры, приторный привкус разваренных картофельных очистков, кислота листьев дикого щавеля. Вот отправлюсь в школу натощак, а вернусь — и всего этого не будет. Мама, как тогда, в Коми, растерянно разведет руками, горестно глянет на меня. Нет!

Съем одну булочку. Намажу ее чуть-чуть маслом… положу сверху тоненький ломтик ветчины… один-единственный. А потом — ни крошки ни на второй завтрак, ни на обед, ни на ужин.

Я взял нож, разрезал булку. Масло накладывалось толще, чем хотелось бы. Два кусочка ветчины никак не хотели разъединяться.

Не знаю, как это произошло, но когда мама снова заглянула в комнату, из шести булок оставалось только две. А если говорить честно, то одна, потому что вторую я уже подносил ко рту. В салатнице ни крошки творога, а в чашке только осадок от кофе.

— Сынок…

Я бросился к ней, тесно прижался лицом к жесткому полотну фартука и впился в него зубами — крепко, изо всех сил.

Наш физкультурник Шульц провел меня через гимнастический зал в маленькую комнатку с выходящим на улицу окном. Спартанская обстановка: стол, два стула, шкаф и плоская кровать под солдатским одеялом. Никаких фотографий, никаких картинок.

— Садись, Лазанек. — Шульц указал мне на стул. — Так больше нельзя.

— Но я…

— Давай поговорим серьезно и откровенно. Я знаю, ты — человек самолюбивый, и я таких люблю. Однако на одном самолюбии далеко не уедешь. Некоторых вещей достигают лишь огромным трудом.

— Бубалло и тот подтянулся четыре раза, — сказал я тихо. — А я ни разу… И этот смех… Если бы они так не ржали…

Я безнадежно замолчал. Учитель смотрел на меня с открытой и сочувствующей улыбкой.

— А помнишь, как было с конем? — спросил он. — Теперь ты прыгаешь очень даже неплохо. И обрати внимание, никто над тобой не смеется.

— Правда, но…

— Кольца — снаряд более сложный. Здесь приходится подымать и удерживать в равновесии тяжесть своего тела. Ты как бы поднимаешь самого себя, понимаешь? Сколько ты весишь, Лазанек?

— Шестьдесят четыре… — Я густо покраснел: не знаю почему, но я все же сбросил себе один килограмм.

Но Шульц как будто и не заметил моего смущения.

— Вот видишь, — подхватил он. — А они все весят по сорок с небольшим. А Бубалло твой и сорока не потянет. Это означает, что по сравнению с остальными тебе приходится поднимать на двадцать с чем-то килограммов больше. Это немалый вес.

— Я понимаю…

— Можно поднимать и столько, но это требует тренировки. Не сомневаюсь, что ты справишься и с этим. Если хочешь, останемся с тобой после уроков раз-другой, и я прослежу за твоими тренировками. Согласен?

Я готов был расцеловать Шульца. Даже его пронзительные, глубоко посаженные глаза внезапно показались мне очень добрыми и симпатичными.

— Спасибо вам большое, — сказал я дрожащим от волнения голосом. — Я очень благодарен вам, пан учитель.

— Не стоит благодарности, — ответил он все с той же доброжелательной улыбкой. — Я ведь говорил тебе, что люблю самолюбивых. Да… — Он задумался. — Сторож сказал, что ты подружился с Маем Бордовичем. Он очень симпатичный парнишка.

— Май — парень что надо! — убежденно воскликнул я.

Шульц снова задумался, как бы пытаясь припомнить что-то. А потом снова улыбнулся.

— Сторож говорил мне, что вы интересуетесь здешним подземельем.

— Верно! — подхватил я. — А про ключ он тоже говорил?

— Говорил, говорил! — Шульц сочувственно покивал головой. — Расстроился старик — единственный ключ от подвальной двери. А с таким старым замком даже не каждый слесарь справится. Вот невезение, правда? Сторож потерял ключ, а вам пришлось отказаться от интереснейших приключений.

— Никуда ключ не потерялся, — с жаром возразил я. — Сторож уверен, что ключ висел в шкафчике и кто-то его оттуда стащил.

— Чепуха. Кому мог понадобиться этот ключ? Просто у старика слабеет память. Сам, видимо, припрятал его куда-нибудь подальше, а теперь не припомнит, куда именно.

Я посмотрел на физкультурника. Правдивый взгляд, открытое, располагающее к себе лицо и улыбка, вызывающая доверие.

— А я все-таки считаю, что кто-то взял ключ, намереваясь спуститься в подземелья, — объявил я ему.

— Зачем? Там же все затоплено водой.

— А это еще не известно, пан учитель. Может, вода залила лишь небольшую часть. И это не только предположения.

— Не только предположения? — спросил учитель. — А что же еще?

— Мне совершенно точно известно, что кто-то уже открывал эту дверь в библиотеке.

— Откуда такая уверенность, Лазанек? Днем подобное предприятие абсолютно исключено, а по ночам школа закрыта.

— Все это так, — вынужден был признать я. — И все-таки дверь открывали. Иначе зачем бы понадобилось смазывать замок? А кто-то его недавно смазывал.

Шульц рассмеялся и крепко хлопнул меня по плечу.

— Вынужден огорчить тебя, дорогой мой. Никто не отпирал этих дверей. Никто, понимаешь?

— Не совсем, — огорченно ответил я.

— На прошлой неделе уборщица смазывала маслом замки во всей школе, а заодно смазала маслом и этот.

Я молчал. Вечно я придумываю какие-то дурацкие истории, перебираю в уме различные варианты, а все в конце концов оказывается проще простого.

— Ну-ну, не огорчайся, — утешил меня Шульц, вставая. — Когда Берентович отыщет наконец свой ключ, мы сможем вместе отправиться в эти подвалы. Я поговорю с директором, и он едва ли станет возражать. Ну, прощай, искатель приключений.

Я вышел. У меня было какое-то странное состояние: с одной стороны, Шульц мне очень нравился, а с другой — разговор этот оставил в душе моей какой-то осадок, посеял сомнение, что ли… Я не мог подыскать нужное слово, чтобы определить это чувство.

Я лежал в постели. В соседней комнате шел разговор. У отца сидело несколько товарищей. Кто-то из них принес бутылку французского коньяку, и до меня доносилось мелодичное позвякивание бокалов, восклицания, смех.

Спать не хотелось. Я включил висящую у постели лампочку и достал из шкафа семейный альбом. Его открывала большая фотография моих родителей: мама была на ней в белой кружевной блузке и в шляпке с вуалью, отец — в темном костюме. Они стояли напряженно и казались немножко напуганными. На следующей фотографии — мама с карапузом на руках. И карапуз этот — я. Просто не верится… Еще одна фотография — отец в велосипедной шапочке и клетчатых брюках, совсем молодой и похож на старшеклассника. Вот и все фотографии, что остались у нас от довоенного времени. А теперь — Коми. Родители у барака. Отец с пилой на плече. Мама и Вера Антоновна, наша соседка, — обе в тулупах, в толстых шерстяных платках. И наконец — я. Стою под деревом, опираясь плечом о ствол. Неужели я?! Такой тонкий, стройный и даже какой-то высокий? Неужто когда-то у меня не было складок жира, тройного подбородка и выпирающего живота?..

Да, ничего этого не было и в помине. Носились мы тогда с Мишкой по тайге, легко и ловко взбирались на деревья. При виде меня часто говорили: «Боже, какой худой!» Но никто надо мной не смеялся, даже наоборот — среди ребят я выделялся именно подвижностью и ловкостью. Одним словом, в то время я был таким, как все.

Хотелось бы мне вернуть то время? И да, и нет. Да — потому что хотелось снова стать таким же тонким, ловким и подвижным. Нет — потому что я ни за что не согласился бы вновь испытывать те же муки голода, заново переживать их.

Они и представить себе такого не могут, им не пришлось испытать то, что испытал я, вот они и стали такими пустыми, легкомысленными и никчемными. Что знает о жизни, например, какой-нибудь Бубалло? Или те же Шир, Ясинский, Флюковская. Я где-то прочитал такие слова: «Кто не испытал страданий, тому недоступно понимание смысла жизни».

— …убежали?

— В том-то и дело. Мы гнались за ними до Папорцинского леса, а там они куда-то скрылись.

Я прислушался.

— Им удалось запугать окрестных крестьян — те теперь их как огня боятся. Один из Гжезавки отказался оставить на ночлег такого фашиста, так утром его насмерть забили прикладами, а дом сожгли. Здесь у вас по крайней мере…

— Здесь? — отозвался глубокий бас. — Знаешь, Михал, здесь тоже невесело. Газовый завод подожгли, готовили взрыв шахты… За один месяц убиты три милиционера и инструктор из района. В городе у нас действует банда, мы постоянно идем по горячему следу, но выйти на них никак не удается.

— Банда, говоришь? — отозвался тот, которого называли Михалом. — Ты считаешь, что они организованы?

— Вне всякого сомнения, — ответил бас. — То, что они тут вытворяют, никак не назовешь случайными акциями. У них много оружия, взрывчатки, и где-то здесь у них должен быть тайник, который мы никак не можем обнаружить. Но это все временно…

— В следующем месяце мы собираемся пустить в ход вторую шахту, — послышался голос отца. — Придется тебе выделить побольше людей для охраны территории, так как эти гады наверняка попытаются смешать нам карты.

— Людей, людей… — вздохнул бас. — Сколько, ты думаешь, у меня этих людей? Ночей недосыпают, постоянно на ногах — то тревоги, то взрывы… Вчера у складов с хлопком вертелись какие-то два подозрительных типа, а когда один из наших решил проверить у них документы, только их и видели!

— У складов с хлопком, говоришь? — Отца это сообщение явно встревожило. — Мы как раз получаем новые машины…

— Успокойся, — сказал бас. — За твоими заводами мы следим, бережем их как зеницу ока. Ну что ж, нам пора…

Я отвернулся к стене. «Дурак, — упрекал я себя. — Тут враги кругом, борьба не на жизнь, а на смерть, трудные времена, а я никак не могу успокоиться из-за каких-то дурацких насмешек». Разве в человеке главное — его внешний вид? Вот сержант Черский — лицо в оспинах, не хватает передних зубов, а как все восхищались им, когда он один принял бой с целой бандой, напавшей на районную больницу. Сержант погиб смертью героя, а фотография его была во всех газетах.

Но смог бы я на его месте поступить так же? Не струсил бы? Не убежал бы? Пожалуй, нет… А Грозд? Тот каждый раз поджимает хвост, стоит только Ковалю чуть повысить голос. Он храбрый только против слабых.

— Не спишь еще, молодой человек?

В комнату заглянул обладатель баса — худой, небольшого роста мужчина в офицерском мундире. Внешность его настолько не подходила к могучему голосу, что я с трудом удержался от смеха.

— Нет, не сплю.

Он присел на постель, старательно отогнув край простыни.

— Ты, кажется, прослышал где-то забавную байку о монастырской казне! — Громогласный голос его звучал иронически. — Не расскажешь ли?

— Никакая это не байка, — обиженно возразил я. — Отец вам уже говорил?

— Говорил. Меня вообще очень интересуют клады, особенно те, которые надежно упрятаны. Когда-то, признаюсь, я был неплохим кладоискателем.

— Правда?

— Видишь ли, я не сразу родился капитаном Черным. Каких-нибудь тридцать лет назад я был примерно твоего возраста или еще моложе.

— Вам все шуточки… — Я обиженно отвернулся к стене.

— Не сердись. Капитан Черный может иногда и пошутить, но в целом он — человек вполне серьезный. Ну как, помирились? — Он провел рукой по моим волосам. — Рассказывай, молодой человек, меня очень заинтересовали эти твои сокровища.

Дружеский тон и доброжелательная улыбка сделали свое дело.

— Наша школа расположена в бывшем монастыре, — начал я.

— Это я знаю.

— Под зданием имеются подвалы. Настоящие подземелья. И там вроде бы спрятали монахи свои сокровища. Нашему сторожу рассказывал об этом один немец…

— Понятно, дальше?..

— Мы с другом хотели посмотреть эти подземелья. А у сторожа был от них ключ. Вернее, ключ был от дверцы, которая находится в библиотеке. И теперь ключ этот украден.

— А почему ты думаешь, что его обязательно украли? — спросил капитан Черный.

— Я верю, что сторож никак не мог его потерять. Слишком велик был этот ключ, да и висел он всегда на одном и том же месте.

— Н-да, — задумчиво промычал капитан. — Понятно. Конкурирующая шайка искателей кладов. Как ты думаешь, из какого класса они могут быть?

— Не из какого не из класса, — решительно возразил я. — Никто из учеников в дежурку не заходит. И про клад этот сторож рассказывал только нам.

Капитан поднялся и сделал несколько шагов по комнате.

— И это все?

— Можно сказать, что все, — неохотно согласился я. — Да, есть еще одно: замок в этой дверце был недавно смазан маслом.

Черный обернулся.

— Ты говоришь, смазан?

— Да, но учитель Шульц, наш физкультурник, говорит, что его смазала уборщица. Он говорит, что на прошлой неделе она вообще смазывала все замки в школе.

— Так-так… Значит, ты говорил об этом деле с учителем физкультуры?

— А что, не нужно было?

— Нет, почему же? — Капитан Черный улыбнулся. — Очень интересная история получается с этим кладом. Подумать только — мешки золота, сундуки с бриллиантами… Ну что ж, желаю удачи в поисках, сначала ключа, а потом и самих сокровищ. Спокойной ночи, молодой человек.

Он чуть прижал кончик моего носа, подмигнул левым глазом и вышел из комнаты. Я разозлился не на шутку: глупо рассчитывать на взрослых в этом деле — они только и знают, что отделываться шуточками. Все они отнеслись к этому совершенно одинаково — и отец, и Шульц, и Черный. А почему сокровищам и не быть в подземельях? Почему никого из них не удивляет исчезновение ключа и тщательно смазанный замок? Почему они считают, что самое простое объяснение всегда самое верное?

Впервые с начала нашей дружбы случилось так, что Май не пришел в школу. Из класса я выбежал сразу вслед за историком и огляделся в коридоре: в седьмом «В» урок тоже закончился, все высыпали из класса, но Мая нигде не было.

На всякий случай я заглянул в их класс — может быть, он сегодня дежурит? Доску вытирала девочка с толстой светлой косой.

Что же случилось?

Я стоял у окна, делая вид, что протираю перо авторучки. Я не очень представлял себе, на что истратить пятнадцать минут перемены. Обычно я проводил их в разговорах с Маем — мы прогуливались по коридору, ни на кого не обращая внимания. А сейчас мне опять придется быть одному.

— Жирный!

Я и бровью не повел. С особым старанием я чистил перо, доводя его кусочком промокашки до полного блеска.

— Жирный, почем кило сала?

Ворсинка промокательной бумаги застряла в разрезе пера, и я никак не мог ее оттуда извлечь. Что же с Маем? Вчера еще все было в полном порядке. Прощаясь у его дома, мы договорились сегодня на большой перемене зайти в библиотеку и тщательно осмотреть замок железной дверцы.

Кто-то остановился за моей спиной, и раздалось сдерживаемое хихиканье. Я резко обернулся. Мальчишка с обезьяньей рожицей сосредоточенно уставился в потолок.

— Что тебе? — рявкнул я.

— Мне? — взгляд его выражал крайнее изумление. — Мне ничего.

И снова смех за спиной. Это сопляки из шестого. Ухватив мальчишку за отвороты куртки, я с силой встряхнул его.

— Что ты там делаешь? Говори!

— Пусти… — Лицо его сморщилось так, будто он сейчас расплачется. — Пусти, а то пойду к директору…

— Эй ты, Жирный, отпусти его! — Группка шестиклассников напустила на себя воинственный вид. — Чего цепляешься?

Я понимал, что, осмелев, они могут броситься на меня кучей, а с семерыми мне не справиться. Другое дело, если бы здесь был Май — уж он сумел бы отвадить их одним удачно сказанным словом.

Я разжал руки. Мальчишка тут же отскочил и показал мне язык.

— Подсвинок на продажу! Подсвинок на продажу!

Я заметил, что они слишком часто поглядывают на мою спину, и снял куртку. К материи булавкой была приколота бумажка с рисунком свиной головы и подписью печатными буквами: «Продается подсвинок». Разорвав бумажку на мелкие клочки, я бросил ее в корзину и под громкий смех шестиклассников направился к лестнице.

В окошечке дежурки виднелось сухое лицо сторожа Берентовича. Я постучал в стекло. Сторож поднял голову от потрепанной книжки, узнал меня и отворил дверь.

— Здравствуй, Мацек. А где твой приятель?

— Не знаю, — ответил я. — Сегодня он почему-то не пришел в школу.

— Неужто заболел? — В голосе сторожа слышалась искренняя тревога. — Слабенький он. К такому обязательно какая-нибудь зараза прицепится…

— После уроков сразу же пойду к нему, — сказал я. — А у вас что новенького?

— У меня? — сторож, с усмешкой пожал плечами. — У меня как обычно — все по-старому.

— Нашелся ключ?

— Какой ключ?

— Ну тот, что от подземелий, который висел у вас в шкафу.

— А-а-а, тот… — протянул сторож. — Нет, не нашелся. Просто как сквозь землю провалился.

— Жалко, — вздохнул я. — А кто мог его взять? Учителя Шульц с Халасом не стали бы его трогать. Уборщица — тоже…

— Преподавательский состав? — сторож поглядел на меня с укоризной. — Об этом не может быть и речи! Уборщице он просто не нужен. Затерялся куда-то…

— Да, бывает, — поспешил согласиться я с самым безразличным видом. — А шагов вы больше не слышали?

— Слышал, — рассмеялся Берентович. — Только духи здесь оказались ни при чем. Это просто был учитель Шульц.

— Шульц?

— Он ведь живет здесь, и у него есть ключ от черного хода. И как мне это сразу не пришло в голову!

Сторож кинул взгляд на часы, вскочил и быстро нажал кнопку школьного звонка. Коридоры сразу наполнил дребезжащий звон.

— Беги-ка на урок, милый. Заболтался я тут с тобой и запоздал на целых полминуты…

В классе все сидели уже на местах. Я протиснулся за свою парту, и тут сразу же вошел полонист, неся под мышкой целую стопку тетрадей. Наши сочинения. Я следил за тем, как он садится, достает из кармана авторучку и медленно раскрывает классный журнал. Началась перекличка. С нетерпением дожидался я оценки за свое сочинение. Мы писали на тему: «Как я представляю себе будущее нашей Родины». С превеликим трудом удалось мне втиснуть в четыре странички свои чувства и мысли. Сочинение я подал с самым звонком. Интересно, понравилось ли оно Усу? Удалось ли мне сказать все, что хотелось?

Полонист раскрыл первую тетрадь и задумался. Медленно перелистывая страницы, он, казалось, заново читает сочинение. Лицо его при этом становилось все мрачнее и мрачнее.

— Арский, — вызвал он. — Встань.

Арский поднялся. Поправляя очки, он с невозмутимым видом вглядывался в преподавателя.

— Стиль неплохой, — произнес Ус. — Грамматических ошибок тоже нет… Он сделал паузу. — Твоя работа почти ничем не отличается от сочинения Меринга. Целые предложения повторяются слово в слово. Ты списывал у него?

Арский с минуту молчал, плотно сжав губы.

— Пан учитель, — сказал он наконец. — Списывал не я, а Меринг. Не я у него, а он у меня.

В классе воцарилась тишина. «Мог ведь он как-то извернуться, — лихорадочно думал я. — Ну придумал бы что-нибудь. Вот свинья. Засыпал товарища глазом не моргнув».

— Возьми тетрадь, — сказал Ус. — Двойка. И ты, Меринг… — Он вытащил из стопки новую тетрадь, что-то зачеркнул в ней и написал заново. — Тоже двойка.

— А мне за что?.. — Арский, не договорив, как-то странно дернулся. За момент до этого я заметил, как что-то белое промелькнуло в воздухе. Старкевич выстрелил в него из резинки туго скрученной бумажкой и угодил прямо в шею.

— Что там еще? — спросил учитель.

— Кто-то выстрелил в меня, — жалобно протянул Арский, показывая поднятую бумажку. — У Коваля есть рогатка, пан учитель…

— Коваль, ты стрелял? — спросил полонист.

— Я. — Витек с готовностью поднялся.

Я не мог прийти в себя от изумления: я ведь точно видел, что он не стрелял. В тот же момент встал Старкевич.

— Это я выстрелил, пан учитель.

— Неправда. Я. — Меринг даже показал полонисту свою резинку.

— Я…

— Я…

Ус нахмурился, но было видно, что он с трудом сдерживает улыбку.

— Всем немедленно сдать резинки, — приказал полонист неестественно суровым голосом. — Кладите их сюда, на кафедру.

Ребята послушно потянулись к кафедре, складывая в кучу узкие, вырезанные из немецких противогазов полоски резины. Ус скатал их плотным комом и сунул в карман.

— Чтобы я больше не видел ничего подобного, — произнес он уже привычным тоном и потянулся за следующей тетрадью. — Бубалло, пора бы тебе уже запомнить, что слово «редко» пишется через «д». Три. Барциковская — четыре. Флюковская — четыре.

Наконец пришел мой черед. Я затаил дыхание. Ус раскрыл тетрадь и быстро перелистал.

— Лазанек, — сказал он, — мне очень понравилась твоя работа. Сочинение написано искренне, без претензий и на этот раз без орфографических ошибок. Ставлю тебе пятерку.

Я покраснел, как девчонка, и, стараясь не глядеть по сторонам, направился к кафедре за тетрадью. Шир получил тройку с минусом: его тетрадь пестрела красными пометками. На мою пятерку он уставился с выражением тупой зависти.

Перемена. Коваль сразу же подошел к Арскому и, ухватив за плечо, заставил подняться с места. Арский скорчил жалобную рожу, как бы собираясь разреветься.

— Чего цепляешься?..

— Я не цепляюсь, — мрачно возразил Коваль. — А ты знаешь, что такое темная?

Арский что-то бормотал, безрезультатно пытаясь высвободить руку.

— Темная — это когда лупят по-настоящему, — объяснял ему тем временем Коваль. — Доносчиков бьют. Улавливаешь?

— Пусти, больно… — хныкал Арский.

— Улавливаешь? — повторил вопрос Коваль. Лицо его странно побелело, а брови сошлись у переносицы.

— Улавливаю, — простонал Арский.

Коваль отпустил наконец его руку, а свои мощные кулаки поглубже спрятал в карманы.

— Не нравишься ты мне, — процедил он сквозь зубы. — Потому что ты трус и доносчик. Так или нет? Прав я?

Арский молчал.

— Говори. Прав я или нет?

— Прав… — почти шепотом согласился Арский.

Коваль пренебрежительно передернул плечами и отошел своей раскачивающейся походкой. Арский оглядел класс, как бы ища поддержки или сочувствия. Но никто на него не смотрел. Даже Грозд, который часто списывал у него задачи и, как казалось, дружил с ним, не только отвернулся, а даже залез под парту, делая вид, будто разыскивает что-то на полу.

Выйдя из класса, я отправился в библиотеку, где мне предстояло важное дело. Там я для отвода глаз попросил «Сказки» Красицкого. Библиотекарь вручил мне переплетенный в серую парусину том и тут же скрылся в темном лабиринте книжных полок. Мне только этого и было нужно. Я проскользнул к железной дверце и осторожно засунул в замочную скважину заблаговременно вытащенное из подушки крохотное перышко. Оно почти целиком скрылось в скважине. Разглядеть его снаружи непосвященному было невозможно.

Проделав все это, я на цыпочках удалился из библиотеки.

Дверь открыла женщина с гладко зачесанными волосами в простом темном платье.

— Май болеет, — сказала она. — А ты — Мацей Лазанек. Я угадала?

Я кивнул. У женщины было озабоченное лицо с темными кругами под глазами. Она печально улыбнулась мне.

— Заходи, Мацек, сын очень обрадуется тебе. У него высокая температура, но это не заразно. Скорее всего — опять воспаление легких.

На цыпочках я вошел в пропахшую лекарствами комнату.

Май лежал на боку с закрытыми глазами. Мои шаги он все же расслышал; веки, дрогнув, поднялись, и он сделал попытку улыбнуться мне.

— Мацек… Здорово, что ты пришел.

Лоб его покрывали капельки пота, на щеках проступал лихорадочный румянец, казалось, что он только что был занят какой-то изнурительной работой и прилег совершенно обессиленный. На столике рядом с постелью стояло несколько темных бутылочек и стакан с недопитым чаем.

— Как это случилось?

— Выбежал во двор в одной рубашке. Всего-то на одну минутку. Но организм у меня слабый, вот и…

— Чепуха! — с деланным пренебрежением воскликнул я. — Через день-другой ты будешь здоров как бык.

— Едва ли, — прошептал Май. — В груди колет, и голова как-то паршиво гудит… Неважны мои дела, Мацек. Доктор чуть ли не целый час прослушивал меня и так и эдак, а потом уговаривал маму отправить меня в больницу. Но мама не согласилась.

— И правильно сделала, — сказал я, изо всех сил стараясь улыбаться. — Врачи вообще любят все преувеличивать. Появилась у меня как-то сыпь, так доктор сразу объявил, что у меня тиф, а сыпь через два дня бесследно исчезла.

Историю с доктором и сыпью я придумал с ходу, чтобы утешить Мая, и, кажется, мне это удалось. Он немного повеселел и даже подпер голову рукой.

— Может, ты и прав, — сказал он. — Хотелось бы поскорее выздороветь, терпеть не могу валяться в постели. Ну, что слышно в школе?

— От пана Берентовича тебе привет и пожелания скорейшего выздоровления. Я спрашивал его, не отыскался ли ключ.

— Ну?

— Нет, он не нашел его. Но зато разъяснилась история с этими таинственными шагами, помнишь? Оказалось, что ничего таинственного — просто ходил Шульц. У него квартира при школе, и он иногда поздно возвращается к себе.

— Учитель Шульц, — задумчиво протянул Май, опуская голову на подушку. — Никакой загадки…

— С ним я тоже разговаривал. — Я пододвинул стул к самой кровати. — Он знает, что мы интересуемся подземельями, ему Берентович сказал. Шульц считает, что сторож просто забыл, куда засунул ключ, и что он наверняка отыщется при первой же уборке. Шульц поддерживает наш план осмотреть подземелья и даже обещал поговорить об этом с директором. Как только ты выздоровеешь…

— А как же замок? — прервал меня Май. — Кто его смазал?

— И это выяснилось, — ответил я. — Уборщица. Она смазывала замки по всей школе.

— Это тебе тоже Шульц сказал?

Я кивнул. В голосе Мая мне послышалось сомнение. Но может быть, мне просто так показалось. Может, мне просто хотелось услышать подтверждение своим сомнениям. Я верил Шульцу, должен был верить опытности отца и капитана Черного, которые не видели во всей этой истории ничего необычного. И все же меня не до конца убедили их доводы.

— Ты не веришь.

Уже в который раз я убедился в умении Мая отгадывать чужие мысли. Он пристально вглядывался в меня из-под полуопущенных век.

— Скоро мы точно будем знать, что и как, — сказал я. — Я тут провожу один эксперимент.

Мне не хотелось рассказывать Маю, в чем заключается суть этого эксперимента, а он и не спрашивал. В комнату вошла мать Мая и поставила передо мной чашку с чаем. В маленькую рюмочку она налила несколько капель пахнущего какими-то знакомыми травами лекарства. Май выпил и, поморщившись, бессильно упал на подушку. Я встал.

— Посиди еще, — сказал Май, не открывая глаз. — Как у тебя получается с ребятами?

— Средне, — признался я, когда мать Мая вышла из комнаты. — Осецкую я вообще знать не хочу. С того дня я с ней ни разу не заговорил.

— Но все время об этом думаешь, — тихо проговорил Май. — И очень плохо делаешь. Не стоит. Она — девчонка, слабая. Уверен, что она относится к тебе хорошо, но боится насмешек. Это естественно. Сильные характеры встречаются редко.

— Все это так, — согласился я. — За это я на нее не обижаюсь. Но зачем ей понадобилось рассказывать все Флюковской?

— Девочки часто поверяют друг другу свои тайны, — сказал Май со слабой улыбкой. — И вообще все могло быть совсем не так, как ты воображаешь.

— А откуда ты знаешь, как я воображаю?

— Догадываюсь. Ты ведь думаешь, что Осецкая рассказывала Флюковской и обе они просто лопались со смеху. Правда?

Я пробормотал что-то совсем невнятное.

— А на самом деле Баська могла рассказать Ире просто так, а та решила досадить тебе. Она ведь злющая как оса.

Я задумался. Уж очень мне хотелось, чтобы Май был прав и чтобы оказалось, что Бася ни в чем не виновата. Полное разочарование в человеке — мучительное чувство. В глубине души у меня теплилась надежда, что произошло какое-то недоразумение и Осецкая не собиралась высмеивать меня. Пускай у нее слабый характер, пускай испугалась она дружбы со мной — кому нравится, когда над тобой смеются, — но на предательство она, наверное, не способна.

— Баська красивая, — вполголоса рассуждал Май. — А у Ирки нос пуговкой и лицо какое-то не такое. А отсюда и зависть. Понимаешь? А может быть, она не только завидует, но и страдает. Поэтому она и злая такая…

«А ведь он прав, — думал я. — Наверняка прав. Зачем Осецкой насмехаться надо мной, а что Флюковская такая злюка, вполне можно объяснить Баськиной красотой и отношением к ней ребят, в том числе и моим собственным. Кто знает, как повела бы себя Ирка, если бы я захотел с ней дружить?»

И тут я обнаружил, что думаю о Флюковской без прежней неприязни.

Я глянул на Мая, он ответил мне понимающим взглядом и улыбнулся.

— Приди завтра, — попросил он, когда я подымался со стула. — Если, конечно, выкроишь время.

— Обязательно выкрою, — пообещал я.

— Привет Ковалю. Скажи ему, что я был бы рад, если б вы пришли вместе.

Я молча кивнул. Май закрыл глаза. По-видимому, он и в самом деле чувствовал себя очень плохо.

Ранние осенние сумерки. Я успел уже сделать уроки и вышел во двор подышать свежим воздухом. На небе загорелась одна светлая точка, потом другая, третья. Вскоре весь небосвод был усеян мелкими капельками света. Пахло травами и влажным гниющим деревом.

Я присел на стойку для вытряхивания ковров. Окно Яцека было освещено светом настольной лампы, и сквозь тонкие тюлевые занавески я разглядел его самого, склоненного над столом. Наверное, готовит уроки. Подумать только: два месяца назад он был моим другом, самым настоящим, таким, какому веришь безоглядно. И он меня предал. Но сейчас я не испытывал к нему ненависти или даже обиды. Равнодушно смотрел я на склоненный силуэт — совершенно чужой и ничего для меня не значащий. Это уже был не мой друг Яцек. Яцек, которого я знал, растаял, поблек, исчез из моей жизни, вроде бы перестал существовать. А может быть, иначе — он преобразился в Мая.

Я вспомнил случай с закладкой и то, как не захотелось мне тогда встретиться с Маем. Неужели еще совсем недавно я так не хотел с ним встретиться? Именно с ним? Тогда я видел в нем самого обыкновенного мальчишку, да при этом еще несчастного, калеку, изгоя, вызывающего у других лишь сочувствие, а то и неприязнь. Как мог я не разглядеть в нем других качеств, не понять сразу, что ему предстоит стать моим другом? Странно. Но еще более странно то, что я мог так безгранично верить Яцеку…

Внезапно я понял: людей нельзя оценивать поверхностно, по первым впечатлениям. Нужно пытаться заглянуть поглубже, и мнение о них складывать так, как складывают головоломку, не пропуская ни одной черточки, вдумываясь в каждый их поступок. Май, Осецкая, Яцек, Флюковская, Коваль… Май наверняка сделал подобные выводы намного раньше. Отсюда и его доброжелательность, его понимание людей, которые в одно и то же время могут быть и хорошими и плохими, характеры у них не бывают черными или белыми, они у них многоцветные, да еще с множеством оттенков. Очень редко встречаются люди абсолютно благородные или совершенно плохие.

Но за что преследуют меня? Неужели непонятно, что я и сам страдаю от своего ожирения, что я не виноват, а вернее, не совсем виноват в этом, что я просто не знаю что отдал бы, лишь бы не отличаться от остальных. Уж я бы не стал смеяться над чужими недостатками, даже если б они и казались мне смешными. Я делал бы все, чтобы показать, что я их не замечаю.

А что, если взять да и сказать все это им? Если бы я взял и объявил всем — Грозду, Бубалло, целому классу, всей школе: «Моя толщина — несчастье, что я вам плохого сделал, за что вы надо мной издеваетесь?» Нет, никогда! Это было бы страшным унижением, жалкой мольбой о пощаде. Уж лучше пренебрежение ко всем, гордость, высокомерие. Но… обидно…

Я глянул на небо. С иссиня-черного купола сорвалась огненная точка и понеслась к земле. Падучая звезда… Говорят, если в такой момент загадать какое-нибудь желание, оно обязательно исполнится. Опоздал я поднять голову — вот ничего и не успел задумать. А может быть, упадет еще одна? Нужно заранее заготовить желание. Но какое?

Однако времени на размышления у меня не оказалось: новая светящаяся точка покатилась вниз.

— Пусть поскорее выздоровеет Май, — прошептал я одними губами.

Звезда скрылась у самого горизонта за приземистым складским зданием. Почему я не попросил у судьбы сделать меня худым? Ведь тогда наверняка кончились бы мои беды. Я снова внимательно вглядывался в небо и терпеливо ждал, но падучих звезд больше не было. Надо же — упустить такой случай…

Потом, однако, я пришел к выводу, что ничего не упустил. Худеть, конечно, важно, но друг важнее. А что, если я этим загаданным желанием спас Маю жизнь?

Хлопнула дверь, и кто-то вышел во двор. Я узнал Яцека, быстро слез со стойки и, чтобы не встречаться с ним, направился к сараю. Там я переждал несколько минут и, когда убедился, что он ушел, направился домой.

Стол был накрыт, а мама стояла, прижав к уху телефонную трубку.

— Не позднее одиннадцати? Знаю я твое «не позднее» — вернешься после полуночи. Да, да. Я все прекрасно понимаю, ты уже тысячу раз говорил то же самое. Но я так не могу, слышишь? Ты у нас в доме — все более редкий гость…

— …

— Ладно, ладно. Мацек как раз вошел. Хорошо, ждать не буду, но постарайся освободиться пораньше.

Мама повесила трубку, придвинула к торшеру кресло и положила на подлокотник вязальные спицы и несколько мотков шерсти.

— Ты же обещала отцу не ждать его, — сказал я, садясь к столу и жадно поглядывая на гору румяных блинчиков и сметану к ним.

Мама грустно улыбнулась.

— Когда человек приходит домой после тяжелого дня, ему приятно, если его кто-то ждет.

— Тогда подождем вместе, — предложил я.

— Исключено! — решительно объявила мама. — Побыстрее управляйся с ужином и ложись спать.

Я положил на тарелку несколько блинов, мама же ограничилась одним-единственным.

— Неужели папа всегда будет так поздно возвращаться с работы? — спросил я с плотно набитым ртом.

— Не думаю, — ответила мама. — Жизнь понемногу наладится. Тогда и мы заживем по-человечески, как полагается. А пока ничего не поделаешь…

— Ты говорила отцу, что все понимаешь, но больше не можешь.

— Дело не в том, могу я или нет, главное то, что отец твой не может иначе. Таким уж уродился наш инженер Лазанек! — Она ласково потрепала меня по голове. — Ты, Мацек, имеешь полное право гордиться таким отцом.

— Значит, тебе нравится, что он у нас такой? — спросил я.

Мама кивнула с легкой усмешкой. Я подумал, что мне он тоже именно таким нравится, хотя и обидно видеть собственного отца раз в несколько дней, да и то урывками.

После уроков я подошел к Ковалю. Это его немного удивило: в классе мы почти не разговаривали друг с другом.

— Май тяжело заболел, — сказал я вполголоса. — Я сейчас иду к нему. Пойдешь?

С минуту он раздумывал. Я слышал, как он до этого договаривался с ребятами о тренировке — Коваль был вратарем футбольной команды седьмых классов, а через неделю предстояла встреча с командой соседней школы.

— Что с ним? — спросил он.

— Кажется, воспаление легких. Он просил нас прийти вместе.

Коваль почесал за ухом, потом кивком подозвал Старкевича.

— Постоишь вместо меня в воротах. Я сегодня не могу.

— Но… — начал было Старкевич.

— Сегодня не могу, — прервал его Коваль. — Скажешь Шульцу, что у меня важное дело. Привет.

Мы вышли из школы. Коваль шел рядом со мной. Он был выше меня на целую голову, и по росту его уже свободно можно было принять за взрослого. Мы молчали. В школьном дворе бегали ребятишки из младших классов, они с интересом поглядывали на нас, но удивительная вещь: на этот раз, однако, не слышно было обидных прозвищ, никто не корчил мне рож, не надувал щеки. Коваль будил в них почтение. Он шел не глядя по сторонам такими широкими шагами, что я еле поспевал за ним.

— Ты был у Мая? — спросил он, не поворачивая головы.

— Был, — отозвался я. — Вчера был. Он очень плохо выглядел. Температура высокая.

— Жалко его, — пробормотал Коваль. — Вот уж невезучий парень. И слабый к тому же.

— Слабый, — подхватил я. — Мать его очень волнуется. Но может, сегодня будет лучше.

Коваль пошел чуть тише. Морща лоб, он, видимо, обдумывал что-то.

— Удивительный он человек… — пробормотал он как бы про себя. — Жизнь так подло обошлась с ним, а тут еще все смеются, дразнят. И все-таки в нем столько доброты. Так ведь?

Я утвердительно кивнул. Тут мне пришло на ум, что надо мной тоже смеются, но я не пробуждаю в Ковале сочувствия. Почему?

— Мой старик говорит, что если калека, то обязательно злой, — задумчиво продолжал Коваль. — Потому что хочет выместить на других свое несчастье. Рядом с нами живет один горбатый — так он злой как черт. А у Мая все наоборот…

И в самом деле. Казалось, самым естественным было бы платить преследователям той же монетой: не только отражать нападки, но и самому стараться нанести удар побольнее, особенно если к этому представится удобный случай. Как-то один сопляк из четвертого класса крикнул мне «Кит!», я догнал его и оттаскал за уши. Однако Май никогда такой возможностью не пользовался. В ответ на насмешки либо сам посмеивался, либо делал вид, будто вовсе их не замечает.

Мы добрались до знакомого дома. На лестничной клетке было темно, и Витек на ощупь нашел кнопку звонка. Однако на звонок никто не отозвался. Может быть, Май лежит один или заснул и не слышит звонка? Я тоже нажал на кнопку, а потом принялся стучать. Тишина.

— Странно, — пробормотал Витек. — Кто-то же должен быть дома. Одного его не оставили бы.

Он постучал еще раз. На стук открылась дверь соседней квартиры и показалась женская голова в папильотках.

— У них никого нет.

— Как же это? — Я не верил своим ушам. — Неужто Май успел выздороветь?

— Примерно час назад его увезла в больницу «скорая помощь», — объявила голова в папильотках и скрылась за дверью.

Мы молча шли по лестнице, мрачные и подавленные. Коваль надвинул кепку на глаза и втянул голову в плечи, будто ему было холодно. Меня же охватил страх: а что, если Май… Чепуха! Даже и думать о таком не следует… Май скоро выздоровеет, не может быть в этом никаких сомнений. В больнице ему обеспечат уход, там есть все необходимое, и он быстро выздоровеет. Конечно же, именно так и будет. Нет оснований для беспокойства.

— Нет оснований для беспокойства… — Оказывается, я произнес это вслух.

— Что? — не понял Коваль.

— Он быстро выздоровеет, вот увидишь. Должен же он выздороветь…

Коваль не отзывался. Мы медленно шли вдоль улицы. Темнело. С востока накатывалась иссиня-черная темнота, а на западе с ней еще боролся угасающе-красный диск солнца. Над ткацкой фабрикой, где строили новый цех, подымались тучи строительной пыли.

— Привет, — сказал Коваль. — Мне в ту сторону.

Мне хотелось удержать его, попросить, чтобы он остался со мной. Но так и не решился. Едва коснувшись поданной руки, я заторопился домой. Мамы я не застал и сразу же разложил на столе тетради и учебники, но уроки как-то не шли мне в голову. Раз пять я перечитывал одну и ту же задачу, но так и не смог понять, о чем в ней говорится. Оставив на столе тетради, я вышел во двор. У сарая стоял велосипед. Вскочив в седло, я помчался сначала по улице, потом по шоссе, выехал на знакомую тропинку, ведущую к озеру. Когда я остановился на берегу, рубашка у меня была мокрая от нота.

Здесь я впервые встретился с Маем. Думал ли я тогда, что он станет моим другом? Что я так тяжело буду переживать его болезнь и что разлука с ним покажется мне невыносимой мукой?

Я уселся на ствол поваленного дерева и спрятал лицо в ладони, прислушиваясь к журчанию воды, шелесту веток, ленивому кваканью лягушек. На вербе дуэтом щебетали два воробья. Мне стало холодно. Оглядевшись, я вдруг заметил, что небо успело потемнеть, а вода казалась уже совсем черной.

Сев на велосипед, я нажал на педали. Несколько раз меня подбросило на выбоинах, но вскоре я выехал на шоссе.

До меня долетели какие-то отрывистые звуки, будто кто-то хлопал по надутым бумажным кулькам. Три… пять… семь… Они доносились со стороны города.

Я прибавил ходу. Когда же к этим отрывистым звукам присоединился фабричный гудок, я понял, что это — выстрелы.

Я промчался мимо нашего дома и направился к центру города, куда уже торопились группами люди. Рядом с нашей школой стоял вооруженный карабином милиционер.

— Стой! Улица перекрыта.

Я увидел цепь милиционеров с автоматами, окружающую школьное здание.

— Что случилось? — спросил я, слезая с велосипеда.

Милиционер с карабином не ответил и побежал в сторону зевак, которые пытались прорваться сквозь цепь.

— Облава, — сообщил прыщавый подросток женщине в мужской кожаной куртке. — Бандитов ловят.

— Бандитов? — переспросила женщина испуганно.

— Их было двое, — пояснил прыщавый. — Они скрылись на территории монастыря.

— Никакой это не монастырь, а школа, — вмешался я. — Теперь их наверняка поймают.

— Дай бог, — вздохнула женщина. — Война уж когда кончилась, а эти все не дают людям жить…

Милиционер с карабином никак не мог справиться с напирающей толпой, и на помощь ему пришли еще двое.

— Расходитесь, граждане, расходитесь!

Люди уступали неохотно. Однако на толпу подействовал тот аргумент, что шальная пуля может попасть в кого-нибудь из зрителей. И тут, как бы в подтверждение этих слов, снова загремели выстрелы.

Я вернулся домой и стал с нетерпением дожидаться отца, которому наверняка будут известны результаты облавы.

Наконец он пришел.

— Поймали их? — сразу же спросил я.

— К сожалению, нет, — ответил он. — Как в воду канули. Милиция обыскала все здание, но безрезультатно. Наверное, им удалось через ограду перебраться на территорию садовых участков, а оттуда в лес.

«Интересно, — шептал я про себя, лежа в постели, — очень все это интересно складывается…»

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Больница. Уж не историк ли? Перышко исчезло. Цирк. Мотоцикл Витека. Гитлеровцы схвачены

Больница размещалась в большом сером здании, перед фасадом которого росли тополя. Вокруг больницы распростерся парк, грустно шелестевший в это время пожелтевшими листьями. Крыша больницы, покрытая оцинкованным железом, опавшие листья, посыпанная гравием дорожка, — все было мокрым от дождя.

— Зайдем? — спросил я Витека.

— Лучше подождать, — ответил он. — Подождем, когда его мать выйдет. Спросим у нее, можно ли к нему?

Мы расположились в ажурной беседке, летом наверняка весьма привлекательной, но сейчас продуваемой навылет резкими порывами ветра. Я присел на мокрую скамейку, поплотнее закутавшись в непромокаемый дождевик. Было холодно. Мы здесь уже в третий раз; до сих пор врач не пускал нас к Маю, каждый раз недовольно ворча, что тот не в состоянии принимать гостей. Может быть, завтра или послезавтра, когда больному станет лучше…

— Она пробудет у него не более десяти минут, — произнес я, с трудом шевеля непослушными от холода губами. — Иначе она опоздает на работу.

— Посмотрим, — неохотно отозвался Коваль.

Мать Мая выходила из больницы точно без пяти минут четыре, чтобы к четырем попасть в комитет. Мы еще в прошлый раз хотели подойти к ней, но она шла с заплаканным лицом и даже не заметила, что мы стоим перед ней на дорожке.

Мне очень хотелось повидать Мая. У меня была уверенность, что при виде меня он улыбнется, встанет, предложит вместе прогуляться, или сыграть в шахматы, или почитать вслух «Приключения Робина Гуда». Никак я не мог представить его лежащим без сознания или мечущимся в постели от жара. Меня никак не покидала уверенность, что Май ничуть не изменился.

— Я уверен, что он уже хорошо себя чувствует, — сказал я. — Увидишь, сегодня нас пустят.

— Пустят, — согласился со мной Витек. — Обязательно пустят. Мы не уйдем отсюда, не повидав его.

— Правильно, — согласился я. — Нужно объяснить доктору, что он сразу почувствует себя лучше, как только увидится с нами.

Ветер рвал полы моего дождевика, сек лицо мельчайшими каплями дождя. Щеки у Коваля совсем посинели от холода, да и мои выглядели, наверное, не лучше. И тут мы увидели, как дверь больницы распахнулась и на крыльце появилась мать Мая.

— Иди ты! — Витек подтолкнул меня. — Спроси, что и как там у него.

Я выбежал из беседки. Мама Мая шла быстро, не оглядываясь и слегка наклоняясь вперед из-за ветра. Мне удалось догнать ее лишь у самых ворот.

— Простите, пожалуйста, — запыхавшись, окликнул я ее.

Она посмотрела отсутствующим взглядом, будто видела меня впервые в жизни.

— Я — Мацей Лазанек, друг Мая, — поспешил я прийти ей на помощь. — Скажите, пожалуйста, как он себя чувствует?

Губы ее тронула едва заметная улыбка.

— Ему немного лучше, — сказала она. — Доктора говорят, что кризис уже миновал. Но выглядит он еще очень плохо.

— Здесь еще один его друг… — сказал я. — Нам очень хотелось бы навестить Мая. Мы уже в третий раз приходим…

— Это невозможно! — Пани Бордович покачала головой. — Май пока очень слаб, и температура все еще держится.

Я уцепился за рукав ее плаща.

— Извините, но Маю наш визит пошел бы на пользу, я уверен, что он обрадуется нам и сразу же почувствует себя лучше…

На ее лице снова промелькнула улыбка. Я почувствовал на своей щеке теплое и ласковое прикосновение ее пальцев.

— Ты очень хороший мальчик, Мацек. Я не сомневаюсь, что Май обрадовался бы вашему приходу, но сейчас вас просто не пустят к нему. Визиты пока разрешены только мне. Завтра я обязательно передам ему привет от вас.

Она снова провела пальцами по моей щеке, глянула на часы и заторопилась на работу. Я вернулся в беседку.

— Ему лучше, — сказал я Ковалю. — Но его мать говорит, что посещения запрещены. Доктор нас не пустит.

Витек прикусил нижнюю губу.

— Нужно попробовать, — бросил он. — Пойдем поговорим с ними.

— Вчера врач и разговаривать с нами не захотел.

— Нужно попробовать, — стоял на своем Коваль. — Пошли. Ты начнешь разговор.

В больничном коридоре стоял запах эфира, у стен были расставлены какие-то странные аппараты, окрашенные в белую краску каталки, инвалидные кресла и стеклянные банки с резиновыми трубками. У столика сидела медицинская сестра в белом халате и чепчике с двумя черными ленточками.

— Вы куда? — Она преградила нам путь.

— К Бордовичу, — сказал я независимым тоном. — Палата номер двадцать три.

Однако эта напускная самоуверенность мало помогла нам: сестра нас не пропустила.

— В двадцать третью нельзя, — заявила она. — Только по разрешению дежурного врача.

— В таком случае, пропустите нас к дежурному врачу, — бросил я оскорбленным тоном. — Как к нему пройти?

Насмешливо улыбаясь, сестра повела нас в кабинет, весь заставленный остекленными шкафами с бутылочками, склянками, шприцами и наборами каких-то блестящих инструментов на полках. Нас встретил мужчина в белом врачебном халате с коротким ежиком тронутых сединой волос.

— А-а, старые знакомые! — Он улыбнулся. — Опять вы здесь?

— Опять, — подтвердил я. — Мы знаем, что Май уже хорошо себя чувствует.

— Отлично поставленная разведка, — сказал доктор. — Ну а если вам уже все известно, то зачем же вы явились?

— Чтобы повидаться с ним, — ответил я, не обращая внимания на насмешливый тон врача. — И вы нам в этом не откажете. Правда? — Я заискивающе улыбнулся.

— Увы! — вздохнул доктор. — Весьма сожалею, но вынужден отказать столь симпатичным юношам. Может быть, завтра. Или послезавтра.

— Вы еще позавчера говорили то же самое.

— Говорил? Очень может быть.

Я подошел к самому столику и не отступал, умоляюще глядя на доктора.

— Он наш самый близкий друг, — тихо проговорил я. — Мы соскучились по нему. А он наверняка скучает без нас. Он даже просил маму передать нам, что ждет не дождется нашего прихода.

Тут я немного приврал. Пани Бордович ничего подобного не говорила. Но я был уверен, что Май ждет меня. Ведь если мне так не доставало его, то и ему должно было не хватать меня.

— Это обязательно нужно, — твердо произнес Коваль. — Пустите нас, пожалуйста…

Доктор изучающе посмотрел на него, а потом его внимание вновь переключилось на меня.

— С щитовидкой, пожалуй, у тебя все в порядке, — пробормотал он.

— Конечно же, в порядке! — радостно подтвердил я, считая, что это могло как-то помешать визиту. Наверное, у них принято пускать к больному только совершенно здоровых посетителей. — Недавно я проходил полное обследование. Сказали, что здоров.

— Тогда откуда эта полнота? — спросил доктор. — У тебя по меньшей мере килограммов десять лишнего веса.

Я смешался и почувствовал, что краснею. Теперь мне пришло на память, что при заболеваниях щитовидной железы люди иногда чрезмерно полнеют.

Доктор продолжал серьезно смотреть на меня, ожидая ответа.

— Он сильно голодал, — неожиданно пришел мне на помощь Витек. — Еще во время войны. И теперь ему все время хочется есть. Так вы пустите нас к Бордовичу?

— Хорошо, — сказал доктор. — Пущу вас, но учтите — не более, как на пять минут.

— Спасибо!

Я заторопился к выходу, но доктор удержал нас.

— Вас пустят к нему через полчаса. Сейчас у него процедура, а через полчаса вы обратитесь к сестре, и она выдаст вам халаты. И еще раз предупреждаю — не более пяти минут.

Мы вышли из здания больницы, пересекли парк и оказались на улице.

Дождь перестал, но ветер дул с удвоенной силой. По небу проносились серые обрывки туч, клубящиеся, как дым из фабричных труб. Сунув поглубже руки в карманы, я обнаружил вдруг на дне одного кармана мелочь — ровно столько, сколько стоит коробка леденцов, и вспомнил, что вчера мать дала мне их именно с этой целью.

— Может, купить что-нибудь Маю, — предложил я. — В больницу обычно приходят с подарками.

— Точно, — согласился Коваль. — Деньги есть?

— Мама дала мне на леденцы…

— Мало. — Коваль задумчиво прикусил губу. — У меня больше, но я намечал их на трос для тормоза. Уже три месяца коплю.

— Для чего?

— Я понемногу собираю мотоцикл, — неохотно признался Коваль. — Мой старик притащил откуда-то старую рухлядь, сотку, ну, мотоцикл, в общем. Вот я понемногу и довожу его до ума.

— Сам? Ты что — разбираешься в этом?

Он кивнул.

— Разбираюсь немного. Теперь осталось только поставить на него карбюратор и тормозную тягу. Вот на тросик для нее и насобирал денег…

— Послушай, Витек, — не выдержал я. — Давай купим Маю просто коробочку леденцов. Он на нас не обидится.

— Лопух ты! — оборвал меня Коваль. — Не горит у меня с этим мотоциклом, можно и подождать.

Порывшись во внутреннем кармане, он добыл горсть измятых банкнот и пересчитал их, поплевывая на пальцы.

— Подумай все-таки, — не сдавался я.

Коваль нетерпеливо махнул рукой.

— А чего тут думать? Так что покупаем?

— Больным обычно носят цветы, — неуверенно сказал я. — Но Мая больше бы порадовала хорошая книжка.

Книжная лавка размещалась за углом. Мы вошли в тесное помещение, уставленное книжными полками. За прилавком сидел маленький человечек в огромном грубом свитере фиолетового цвета и очках в проволочной оправе.

— Прошу вас, милостивые государи, — приветствовал он нас, по-птичьи наклоняя голову. — Что вам угодно? «Дикий Запад»? «Яд в зубной коронке»? А может, «Пана Тадеуша» или какие-нибудь свежие переводы с латыни?

— Нет. — Я постарался не ударить в грязь лицом. — Нам что-нибудь серьезное. Ну, и интересное, конечно. Для школьника нашего возраста.

— Больного, — уточнил Коваль.

— Похвально, похвально… Значит, вам требуется нечто полезное и приятное… — Старичок задумался. — Есть! Марк Твен — выдающийся американский писатель-юморист. Довоенное издание «Приключений Тома Сойера» — произведения в равной степени поучительного и захватывающего.

Он достал с полки переплетенную в серую парусину книгу и вручил ее Ковалю. Мы перелистали несколько страниц. Иллюстрации показались нам интересными: какая-то пещера, бегущий негр, мальчишка, переодетый в кого-то, сундук с сокровищами.

— Сколько за нее? — спросил Витек.

Человек в огромном свитере назвал цену. Она составила две трети наших денег.

— До свидания, милостивые государи! — Человечек самым серьезнейшим образом поклонился нам на прощание. — С нетерпением буду ждать вашего нового визита.

В ответ мы вежливо шаркнули ногами. У нас уже почти не оставалось времени, и мы бросились бегом к цветочному магазину на соседней улице. Коваль вручил продавщице остатки наших денег.

— Нам гвоздик. Вон тех — розовых, — сказал он. — На все деньги. И пожалуйста, заверните.

Наших средств хватило на три гвоздики. Коваль прикрыл их полой куртки, и мы тут же помчались к больнице. Медицинская сестра долго рылась в целой горе халатов, пока отобрала подходящие и вручила нам.

— Меньших размеров нет, — объявила она мне. — Рукава придется подкатать.

Рукава-то я подкатал, но вот с полами ничего не смог сделать, и они опускались у меня ниже щиколоток. В этом наряде я, наверное, походил на невесту в подвенечном платье — по кафельному полу больницы за мной волочился шлейф.

— Второй этаж, третья дверь направо, — объяснила нам сестра. — И вам разрешено только пять минут.

— Помним, — мрачно отозвался Коваль.

Комнатка была светлая и белая, а стояла в ней всего одна койка.

Мая я даже не сразу узнал — зеленоватый оттенок кожи, темные круги под глазами, глубоко запавшие щеки. Его, видимо, предупредили о нашем посещении, и оно его не удивило. Но он, вопреки моим ожиданиям, не улыбнулся нам, а только повел в нашу сторону полузакрытыми глазами и приподнял над одеялом исхудавшую руку.

— Ну, вот и вы, — тихо прошептал он. — Очень хорошо…

Я почувствовал, что у меня внутри похолодело, как будто я стою на самом краю крыши и гляжу вниз с огромной высоты. Пересилив себя, я все же не отводил глаз от Мая.

— Привет! — выпалил я с наигранной веселостью. — Не надоело тебе разыгрывать комедию?

— Какую комедию?

— Выглядишь на все сто, а разыгрываешь тяжело больного.

Май и на этот раз не улыбнулся, а только чуть пошевелил губами — наверное, ему и говорить было трудно. Коваль как вошел в палату, так и стоял, переминаясь с ноги на ногу у самой двери, зажав в кулаке длинные стебли гвоздик. Я взял у него цветы и положил их на одеяло.

— Это чтобы отбить больничный запах, — сказал я. — А это — лекарство от скуки. — Я раскрыл книжку, чтобы можно было прочитать название, и поднес ее к глазам Мая.

Только теперь ему удалось чуть заметно улыбнуться.

— Спасибо, — услышали мы его шепот. — Хорошие вы ребята… Настоящие друзья… Я очень ждал вас…

— Мы тут к тебе третий день прорываемся, — отозвался наконец Коваль каким-то теплым, не свойственным ему голосом. — Настоящий штурм учинили. Улавливаешь? В конце концов сломили сопротивление этих церберов… Ну как, старичок, лучше тебе?

— Сейчас уже хорошо, — еле слышно проговорил Май. — А то болело все… в голове шум… душно… Сейчас уже все хорошо, но только сил совсем нет. Весь какой-то ватный.

— Это мелочи, — бодро трещал я. — За неделю восстановишь спортивную форму! Мы с тобой собирались на рыбалку, помнишь? Так что избавляйся поскорее от своих болячек, и двинем на озеро на следующей неделе или еще раньше. А книжку эту ты обязательно прочитай. Продавец сказал, что это отличная книжка. Ох, видел бы ты этого продавца! Ужасно забавный тип, нас он называл милостивыми государями и вообще как-то странно разговаривал, а по внешности ну чистый воробей…

Так я болтал без умолку, стараясь любой ценой развеселить Мая, вызвать улыбку на его лице. В палату вошла сестра.

— Визит окончен, — прервала она меня. — Вам пора прощаться.

Мы поочередно пожали мягкую бессильную ладонь Мая, стараясь делать это как можно осторожнее.

— Будь здоров, старик, — сказал Коваль. — Если не против, мы еще заглянем к тебе завтра или послезавтра.

— Обязательно, — прошептал Май, — обязательно приходите…

Мы потихоньку выскользнули из палаты. Внизу в холле стоял дежурный врач и курил. Мы подошли к нему.

— Большое вам спасибо, пан доктор, — обратился я к нему. — А он не… А с ним все в порядке?

— Будем надеяться, — ответил доктор, выпуская дым в сторону приоткрытого окна. — Если только не будет осложнений. Ну как, обрадовал его ваш визит?

— Наверное, обрадовал, — ответил я. — Только очень уж плохо он выглядит. И сил совсем нет…

— Последствия фашистского лагеря. — Доктор старательно погасил окурок в эмалированной пепельнице. — Очень истощенный организм, слабая сопротивляемость болезням. Ну, ничего, не отчаивайтесь, выходим вашего Мая.

— Большое спасибо, — повторил я. — А завтра к нему можно наведаться?

— Завтра нельзя. Зайдите послезавтра, тогда и посмотрим, что можно будет сделать.

Теперь настала очередь Коваля.

Он был почти одного роста с доктором, однако рядом с ним был похож на молодую сосенку рядом с могучим дубом.

— А может быть, ему что-нибудь нужно? — спросил он. — Вы только скажите, достанем хоть из-под земли.

Доктор усмехнулся.

— Ананас.

— Что — ананас? — недоуменно уставился на него Витек.

— Свежий ананас, — пояснил дежурный врач. — Он полезен, вкусен, содержит множество витаминов и очень пригодился бы больному.

— Ананасов у нас нет, — мрачно признал Коваль. — А консервированные подойдут?

— Вот видишь, ананасов у вас нет, — добродушно согласился доктор. — А консервированные не подойдут — больным нельзя есть консервы.

Коваль только теперь понял, что доктор подшучивает над ним. Раздраженно пожав плечами, он пояснил:

— Я думал о лекарствах. Я знаю одного типа из тех, что получают посылки из Швейцарии.

— Нам нужен был пенициллин. — Теперь доктор говорил совершенно серьезно. — Но раздобыть его не удалось. К счастью, обошлось и без него.

Коваль прикусил верхнюю губу.

— Жалко, что я раньше не знал, — проворчал он. — Кое-что можно купить с рук.

— Да, лекарства продаются с рук, — согласился с ним доктор. — Торгуют ими наживающиеся на чужой беде спекулянты. В больницах пенициллина нет, а они, пользуясь этим, дерут по три шкуры за каждый флакончик.

— Раньше бы знать, — упрямо повторил Коваль. — Можно было бы как-нибудь извернуться.

— Не огорчайся, дорогой, — утешил его доктор. — Мы и без пенициллина справились. К тому же лекарствам, купленным на базаре, не следует доверять: спекулянты часто примешивают к ним всякую дрянь или подсыпают сахар, чтобы побольше получалось.

— Это точно, — согласился Коваль. — Я слышал, здесь орудует целая шайка. На прошлой неделе музей ограбили — это наверняка их рук дело. Мой старик говорит, что с запада нам контрабандой привозят лекарства, а на запад тем же путем переправляют золото и произведения искусства.

— Правильно, — подтвердил доктор. — Твой старик отлично разбирается, что к чему. А теперь сматывайтесь отсюда, и чтобы ни сегодня, ни завтра я вас здесь не видел.

Мы вышли из больницы.

Я тоже слышал о нападении на музей: неизвестные преступники связали сторожа и под прикрытием ночи погрузили на машину много старых картин и коллекцию икон семнадцатого века. Отец говорил, что и часа не прошло, как милиция нашла эту грузовую машину, брошенную пустой на одной из ближайших улиц.

Подозревали, что грабители не стали вывозить добычу куда-то далеко, а припрятали ее где-то в нашем же городе.

— Ты считаешь, что музей ограбили те, кто торгует на черном рынке? — спросил я у Коваля.

— Вполне возможно, — ответил он. — Это одна банда.

— Так почему же их не посадят?

— Лопух ты, Мацек. Подозрения — одно дело, а доказательства — совсем другое. Нужно ведь сначала доказать, что это — они. Нужно найти и место, где спрятано краденое.

— Понимаю, — согласился я. — Значит, сначала нужно доказать.

Мы распрощались недалеко от моего дома. Коваль на ходу прыгнул в автобус и сделал это как всегда ловко, почти без разбега. Он жил в шахтерском поселке Зеленый Камень, лежавшем на окраине нашего города.

Учитель истории Халас снял очки и протер стекла большим клетчатым платком. Потом он водрузил очки на место, достал из кармана блокнот и перелистнул несколько страничек. Шир так сжался, что почти лег щекой на парту. Сейчас историк будет вызывать к доске. А начнет опрос он скорее всего именно с него, с Шира, который на последнем уроке умудрился схватить двойку. У Халаса была странная привычка постоянно вызывать двоечников, как бы желая лишний раз убедиться, что никакой педагогической ошибки не произошло и бедняга в самом деле заслуживает двойку.

— Ты выучил? — спросил я шепотом.

— Только до Парижской коммуны, — продышал он мне в ухо. — Если спросит про Коммуну, я влип…

Жалко мне его стало. Друг он никакой, характер — тоже дрянной, к Грозду подлизывается. Но что ни говори, сидим на одной парте, бок о бок…

— Ладно, не бойся, — прошептал я.

Халас водил пальцем по страничкам блокнота, приблизив его к самым глазам.

— Флюковская, — назвал он наконец фамилию; Ирка встала, косясь на выглядывающую из-под тетради страничку с датами. — Нет, нет, садись!.. — Историк еще раз сверился с блокнотом. — Это я ошибся. Шир!..

Сосед мой покраснел и судорожно впился пальцами в крышку парты, будто учитель истории собирался силою вытаскивать его к доске. Я поднял руку.

Историк поглядел на меня и недовольно нахмурил седые брови.

— В чем дело? — спросил он.

Я встал. До звонка оставалось не более десяти минут, и некоторые шансы на успех у меня были. Я как бы нечаянно столкнул на пол учебник, а потом поднял его. На это ушло несколько секунд.

— В чем дело? — нетерпеливо повторил Халас.

— Пан учитель… — начал наконец я, — а правда, что в музее нашего города хранилась картина Гогена и что эту картину недавно похитили?

Я отлично знал, что живопись — любимый конек Халаса: давая характеристику историческим эпохам и периодам, он никогда не упускал случая остановиться на художниках, которые создавали свои шедевры в то время. Я был почти абсолютно уверен, что он клюнет на мою приманку. Халас не то что клюнул, а просто проглотил ее вместе с крючком.

— Не картина, а всего лишь карандашный набросок, — успокоил он меня. — Женская головка, размерами двенадцать на шестнадцать. По-видимому, эскиз к картине «Бретонские крестьянки», написанной в Бретани в 1888 году. Период этот был переломным в творчестве Гогена, поскольку именно тогда он порвал с импрессионистами и вместе с Эмилем Бернаром заложил основы синтетизма, состоящие в радикальном упрощении формы и приближении живописи к канонам средневековых витражей — суровых и выразительных. В тот же период он отбросил перспективу, отказался от ярких красок. Позднее все эти нововведения стали называть школой Понт Авен, которая имела много последователей.

Халас закусил удила. Шир глядел на меня обалдевшими от счастья глазами, но я делал вид, что не замечаю его.

— Спасибо, — сказал я, как только историк сделал паузу. — Но это правда, что эскиз оказался похищенным?

— К сожалению, да… — Халас удрученно вздохнул. — Похитители знали, что́ представляет особую ценность.

— Интересно, — сказал я, — значит, среди них наверняка был человек, разбирающийся в искусстве.

Историк посмотрел на меня более внимательно. Но тут же отвел глаза и принялся прохаживаться по классу. А я тем временем подумал: «Бывает у сторожа, значит, имел доступ к ключу, интересуется живописью. Неужели?..»

— Ты, пожалуй, прав, Лазанек, — услышал я. — Рассуждение вполне логичное. Но хватит об этом. Время бежит, а мы… Шир, к доске.

Шир, как завороженный, начал подыматься с места, но тут прозвенел звонок.

— Придется нашу беседу отложить до следующего раза, — сказал Халас, захлопывая классный журнал и направляясь к выходу из класса.

Шир все еще стоял, уставившись в меня взглядом, как бы решая, что сказать мне. Грозд с размаху хлопнул его по спине.

— Ну, чего ждешь? Падай на колени перед Жирным и целуй ему ножки!

Шир поморщился и на всякий случай придал своему лицу скучающе-ироническое выражение. А потом отвернулся и принялся молча укладывать книжки в ранец.

— Зря ты, — упрекнул Грозда Меринг, почесывая кончик задранного вверх носа. — Жирный ловко провернул это дело.

— Вот именно! — Грозд обнажил в усмешке неровные зубы. — Я и говорю: кланяйся, Пат, Паташону. Иначе — в ухо!

— Отстань ты от меня! — умоляюще протянул Шир.

Грозд схватил его за плечо и резко повернул к себе лицом.

— Не хочешь поблагодарить Жирного? Стыдно? Раз сидишь рядом, то и поблагодарить можно. Завтра контрольная по математике, смотри, он не даст скатать у себя. Ну как?

— Пусти… — Шир безуспешно пытался высвободить плечо.

Грозд отпустил его и повернулся ко мне:

— Свинья этот Шир, правда, Жирный? Зато ты не дашь ему скатывать. Правда?

— Это мое дело, — проворчал я.

— Ты не будешь ему помогать. — Теперь Грозд положил руку мне на плечо. — Понятно?

— Оставь его, — неожиданно вмешалась Флюковская. — Вечно ты ко всем цепляешься!

— А ты, носатая, не суйся! — заорал Грозд.

— За носатую можно и чернильницей по лбу, — пригрозила Ирена и в самом деле схватила чернильницу. — Со мной полегче, понял?

Грозд покосился на полную чернил чернильницу и тут же, сняв руку с моего плеча, вскочил на лавку.

— О, ля-ля! У Жирного здесь целый полк защитников. Может, в старосты его выберете?

— Может, и выберем, — не смутилась Флюковская. — У тебя не спросим.

Я вышел из класса, равнодушный ко всему, как будто все произошедшее никак не касалось меня. Мне не нужна была благодарность Шира, становиться старостой я тоже не стремился, и уж совсем ни к чему мне защита Флюковской. Я выручил Шира потому, что мне так захотелось. А сам я не нуждаюсь в сочувствии или защитниках. Коваль, например, ни во что в классе не вмешивается, предоставляя мне самостоятельно выходить из конфликтов, хотя я знаю, что он на моей стороне. Именно за это я и благодарен ему. А тут на тебе — Флюковская! Только этого еще не доставало — подруга Баси, которая там, на уборке картофеля…

— Мацек!

Я неохотно оглянулся. Передо мной стояла Флюковская, опираясь рукой о радиатор центрального отопления.

— Ну что? — спросил я.

— Завтра у нас собрание, будем выбирать старосту. Я на самом деле хочу выдвинуть твою кандидатуру.

— Я откажусь, — сразу же отозвался я. — Так что ты лучше не болтай глупостей.

— Никакие не глупости, — возразила Ирена. — Я говорю совершенно серьезно. Ты — энергичный, хорошо учишься. Из тебя выйдет отличный староста.

Я только пожал плечами.

— Чепуха. Кто станет меня слушаться? Грозд? Бубалло? И к тому же никакой я не энергичный.

— Во-первых, энергичный. А во-вторых, с ними мы справимся. Видел, как я отшила Грозда? Его стоит чуть прижать, он сразу хвост поджимает. А Баська Осецкая — никуда не годная староста, она ни о чем, кроме математики, и думать сейчас не способна. Нужно подыскать ей замену.

— Вы что — не дружите больше? — не удержался я от иронии.

— Почему не дружим? Дружим, — не смутилась Ирена. — Но при чем здесь дружба? Она прекрасно знает, что не может быть старостой, и сама решила отказаться.

— По-нят-но… — протянул я. — В таком случае предложи Коваля. У него самый большой авторитет в классе.

— Это просто потому, что его боятся, — возразила Флюковская. — Авторитет его покоится на силе. А в голове — солома.

— Неправда! — не выдержал я.

— Защищаешь? — Флюковская скорчила ироническую гримасу. — Не со страху ли? Ведь тогда он задал тебе трепку. Ах, Мацек, а я-то думала…

— Глупости ты болтаешь! — взорвался я. — Я знаю его ближе, чем ты думаешь. У нас общий друг — Май Бордович.

— Калека этот?

Я невольно сжал кулаки. От злости я поначалу не мог произнести ни слова.

— Да, ты права, он калека, — тихо проговорил я. — Но почему ты не сказала «этот блондин», или «этот курносый», или «этот из седьмого «А»? Почему именно калека? У него нет ноги — это правда. Но неужто это в нем главное? Только это и отличает его от других, определяет его как человека?

— Не психуй…

— Я не психую. Вот когда Грозд назвал тебя носатой, ты тут же схватилась за чернильницу. А почему? Потому что он тебя обидел. Но Грозд и делал это нарочно, чтобы обидеть тебя. А не кажется ли тебе, что еще обидней, когда человека обижают просто так, без злых намерений, не думая? Когда чужую беду считают чем-то вполне естественным. Тебе приятно было бы, если б вдруг ты услышала: «А эта носатая девочка неплохо воспитана»?

Лицо Флюковской утратило оживленное выражение. Плотно сжав губы, она пристально вглядывалась в какую-то точку на полу коридора. Не перегнул ли я со своими нападками на нее? Сам не пойму, какая муха меня сегодня укусила!

— Извини, пожалуйста, — пробормотал я растерянно.

— Это ты извини, — тихо проговорила Флюковская. — И за сегодняшнее. И за то — помнишь? Там, на картошке…

— Не имею понятия, о чем ты говоришь, — чуть улыбаясь, возразил я. — Ничего я не помню.

Ирка резко повернулась и побежала в класс. Я постоял еще несколько минут в коридоре и двинулся в библиотеку. В очереди стояло несколько ребят, пришедших обменять книги. Библиотекарь неторопливо заполнял читательские карточки, а потом расхаживал между рядами полок, почти не глядя отбирая нужные тома. Я взял с полки иллюстрированный журнал и отошел с ним в глубь зала. Здесь, убедившись, что на меня никто не смотрит, я быстро подошел к железной дверце и заглянул в замочную скважину.

Перышко исчезло.

Мама надела голубое в красных маках платье, высоко зачесала волосы, чуть подкрасила губы и сразу стала очень молодой и красивой, как на свадебной фотографии.

— А папа не пойдет с нами? — спросил я.

Мама тихо приложила палец к губам.

— Он спит, — сказала она. — Воскресенье — единственный день, когда ему удается немного отоспаться. Вчера опять вернулся поздно. Заметил, как он выглядит последнее время?

— Заметил, — отозвался я. — Щеки совсем провалились.

Честно говоря, завидовал я этим впалым щекам отца, его глубоко сидящим глазам и с удовольствием поменялся бы с ним местами. На мне сегодня был зеленый вельветовый костюм — первый в жизни настоящий костюм, специально для меня сшитый настоящим портным всего полгода назад. Выглядел он великолепно, но пиджак уже с трудом застегивался, а брюки немилосердно впивались в тело. Я опасался, как бы они не лопнули при неосторожном движении.

— Пойдем, — сказала мама. — Представление начнется через двадцать минут.

Я еще ни разу не был в цирке. Издалека разглядел огромную, как дом, палатку, а потом толпу, сбившуюся у входа.

Усатый мужчина в гренадерском, расшитом золотом и галунами мундире надорвал наши билеты и пропустил внутрь.

Мы заняли места в ложе у самого края посыпанной опилками арены. С купола свисали какие-то канаты и веревочные лестницы, на специальном возвышении играл оркестр. В соседней ложе я увидел Арского, сидевшего рядом с мужчиной, как две капли воды похожим на него. Даже очки у них были в одинаковой оправе. Арский сделал вид, будто не замечает меня. В глубине зала у самого столба, подпирающего купол палатки, я разглядел Яцека с Рысеком Чарнушевичем из его класса. Последнее время я часто видел их вместе. Значит, у Яцека появился новый друг. Я думал, что меня это ничуть не трогает — пусть себе дружит, с кем хочет, — а все же какой-то неприятный осадок в душе оставался. Я поскорее отвернулся, чтобы он не заметил моего взгляда. Иное дело, если бы со мной здесь были Май или Витек Коваль; тогда я с удовольствием встретился бы с ним глазами и улыбнулся ему холодно и безразлично.

А собственно, почему? Я задал себе этот вопрос, потому что лгать самому себе — наиглупейшее занятие в мире. Почему? Раз Яцек вычеркнут мной из списка друзей, раз он теперь вроде бы и не существует для меня, то почему я так близко к сердцу принимаю его новую дружбу, почему я так боюсь, что он решит, будто я страдаю от одиночества? Трудно ответить на этот вопрос. С одной стороны, иметь дело с Яцеком мне не хочется — это факт, а с другой — то, что нас раньше объединяло, не прошло бесследно. Но я не хочу также, чтобы он испытывал угрызения совести за то, что обидел меня. Нет, ни за что на свете! К тому же я не в обиде: у меня есть прекрасный друг, с которым мне так хорошо. Если уж ему должно быть совестно, то только из-за того, что он меня предал.

— Внимание почтеннейшей публики! Мы начинаем наше представление! Оркестр, туш! Первым номером нашей программы выступает всемирно известная, знаменитая амазонка пампасов, несравненная Эмануэла Альварес!..

Распорядитель сошел с арены, а через секунду раздвинулся занавес, и в круг света прожекторов въехала девушка на прекрасном вороном коне. Скакун под ней встал на дыбы, закружился, сделал несколько прыжков. Девушка сидела невозмутимо, как статуя из золота и драгоценных камней, ее наряд сиял тысячами разноцветных искр. Конь снова встал на дыбы и двинулся по кругу на задних ногах. Раздался взрыв аплодисментов и восхищенные крики. Амазонка пампасов встала ногами на седло, и конь помчался по кругу, подгоняемый быстрым ритмом марша. Барабанная дробь — и конь остановился как вкопанный, а наездница дугой взмыла вверх, сделала двойное сальто и вновь оказалась в седле. И снова — бурные аплодисменты и восторженные крики.

— Нравится?

Не отводя глаз от арены, я только кивнул в ответ. Даже ковбоям Дикого Запада, которых я не раз видел в кино, не удавалось что-либо подобное. Эмануэла Альварес на полном скаку спрыгивала с седла, мчалась, повиснув вниз головой в одном стремени, проскальзывала под лошадиной шеей, делала стойку. И что самое поразительное, улыбка не сходила с ее лица.

— Мирово! — не смог я скрыть своего восхищения. — Ты только посмотри, мама, как она улыбается. Она ведь ни капельки не устает.

— Ошибаешься, милый, — сказала мама. — Это так называемая профессиональная улыбка. Уверяю тебя, она страшно устает. Работать в цирке очень тяжело, и при этом надо улыбаться, чтобы зрители были довольны.

— Она испанка?

Краешком глаза я заметил, что мама улыбается.

— Сомневаюсь, — прошептала она. — Но это и неважно. Польки тоже прекрасно умеют ездить верхом.

— Вот мне бы так…

— Чтобы так ездить, нужны многолетние тренировки и огромная работа над собой.

Наездница сделала последнее сальто и, послав публике воздушный поцелуй, умчалась с арены. Потом, затаив дыхание, я следил за выступлениями эквилибристов, жонглеров, акробатов. Видел, как человек атлетического сложения голыми руками сгибает железные брусья, как дрессированные львы и медведи послушно прыгают сквозь кольцо укротителя.

— Внимание! Внимание! Сейчас перед вами выступит великий магистр магии, обладатель секретов индийских йогов и таинственного искусства волшебников Черной Африки, Великий Адепт — Али Бен Баркарола!

Свет померк, и послышался лихорадочный ритм африканских тамтамов. Мальчики в расшитых серебром мундирах вынесли на арену какие-то ящики, столики, черные кубы.

А еще через несколько секунд высокий бородатый мужчина в чалме и ярком восточном халате торжественно поклонился публике.

— Салам алейкум! — произнес он традиционное восточное приветствие.

Небрежным жестом он достал из кармана пылающий факел и швырнул его в ряды публики. Прежде чем зрители успели по-настоящему испугаться, факел растаял в воздухе. Волшебник поднял руку, произнес какое-то заклинание, и в руке его оказался огромный цветной шар, который тут же превратился в голубя, а еще через секунду — в букет цветов, а затем — в трость из черного дерева. По знаку этой трости маленький стул, до этого спокойно стоявший на арене, вдруг взвился в воздух, завис в пустоте, а потом, сделав несколько пируэтов, послушно опустился к ногам магистра.

— Мане, текел, фарес, гвадалахара! — воскликнул волшебник.

Из коробки появился гигантский удав, пополз по арене и обвился вокруг бедер Али Бен Баркаролы. Буквально ниоткуда магистр достал дудочку. Подчиняясь магической мелодии, змея приподнялась и стала проделывать странные движения, напоминающие танец. Публика буквально онемела. Впечатление было настолько сильным, что никто даже не решился захлопать.

Волшебник на арене походя превратил удава в горсть розовых лепестков, которые он элегантным жестом разбросал по арене. После этого он взял в руки черную коробку, раскрыл ее и позволил всем убедиться, что она пуста.

— Бальфур, патолла, порто, полопирино!

Из коробки дождем посыпались булочки, рогалики, пряники… Магистр великодушно раздал их зрителям. Я тоже протянул руку и получил рогалик. Он был самым настоящим и даже свежим! Я попробовал — вкус великолепный.

— Боже мой! — прошептал я. — Как пригодился бы нам этот волшебник Али там, в Коми!

А вообще здорово, если б на свете и в самом деле были волшебники! Можно было бы надеяться, что в один прекрасный день кто-нибудь из них встретится на твоем пути, и тогда все беды развеются как дым. «Хочешь коня? Пожалуйста. А может, тебе захотелось повидаться с Мишкой? Выбирай только: доставить мне его сюда или тебя самого хоть на денек забросить в Коми? Выбирай, Мацек. Беспокоишься за отца? Одно движение моей палочки — и разрушенные фабрики и заводы восстановятся сами собой. А не желаешь ли отыскать какой-нибудь клад? Или построить дворец или замок? Мешок конфет? Пожарную каску? Выбирай! А как насчет того, чтобы у Грозда вдруг выросли ослиные уши?»

Тем временем Али Бен Баркарола продемонстрировал зрителям мраморную женскую статуэтку, потом накинул на нее покрывало из черного бархата, произнес магическое заклятие, и из-под бархата вышла красивая золотоволосая девочка в расшитом золотом платье. Она поклонилась, послала нам несколько воздушных поцелуев и скрылась за занавесом.

— Браво!.. Бис!.. Браво!..

Вот это волшебник! Такому небось сделать меня худым — совсем плевое дело.

Дежурный врач встретил меня дружеским кивком.

— Можно, — сказал он. — На этот раз пускаю тебя на целые полчаса. Нашему пациенту значительно лучше, и скоро ты сможешь навещать его на дому.

В уже знакомом, спускающемся ниже щиколоток халате я торжественно продефилировал по коридорам, осторожно поднялся по ступеням лестницы и постучался в палату.

— Войдите, — послышалось из-за двери.

Май сидел, опираясь на подушки. Выглядел он намного лучше, чем в прошлый раз, в глазах уже не было лихорадочного блеска, а кожа щек приобрела нормальный оттенок. Он улыбался. С минуту я постоял на пороге, а потом подбежал к нему и крепко пожал протянутую мне руку друга.

— Ну, наконец-то, — проговорил я. — Ты совсем здоров.

— На днях выпишусь, — сообщил мне Май. — Доктор твердо, обещает. Мама возьмет отпуск, и мы поедем с ней на две недели в Шклярскую Порембу.

— Это здорово. — Я уселся на краешек кровати, все еще не выпуская руку Мая. — В горах, говорят, даже зимой можно отлично загорать.

Халат расстегнулся, и я, чтобы полы не мешали мне, откинул их. И тут Май обратил внимание на разодранную штанину моих брюк.

— Что это? — спросил он.

— Да так, ерунда, — пробормотал я.

— Ты что — через забор лез?

— Н-нет… — И я со злостью прикрыл разорванную штанину полой халата.

Май откинулся на подушки и прикрыл глаза.

— Догадываюсь, — проговорил он. — Нервы не выдержали.

Он, как всегда, угадал. Я просто не переставал удивляться интуиции Мая. Он обладал какой-то поразительной способностью угадывать суть дела.

— А теперь тебя еще и дома ждет нагоняй за штаны, — сказал Май.

— С мамой как-нибудь улажу, — пожал я плечами. — Послушай, есть новости.

— Да?

— Кто-то спускался в подземелье.

Май уселся поудобней, подтянув одеяло к самому подбородку.

— А кто? — спросил он.

— Этого я не знаю. Но с полной уверенностью могу сказать, что кто-то туда заглядывал. Несколько дней назад я положил в замочную скважину перышко. И оно исчезло, понимаешь?

— Перышко могло и само выпасть.

— Исключено. Я его глубоко затолкал. Только поворачивая ключ…

— Понятно, — не дал мне закончить Май. — Значит, сделал это только тот, кто выкрал ключ у сторожа.

Я кивнул в знак согласия. Тут уж не могло быть никаких сомнений. Но кто? И зачем ему это понадобилось? Ищет он монастырский клад или… У гитлеровцев наверняка имелся план подземелий, а в городе свирепствует банда их последышей. А может быть, это все-таки Шульц? Фамилия у него немецкая. В гитлеровской армии служили фольксдойчи — поляки немецкого происхождения: разные изменники и предатели. Может, именно поэтому Шульц так хорошо говорит по-польски. А не в подвалах ли прячет свою добычу банда? Тоже не исключено… Все как-то начало складываться в довольно логичную картину.

— Дождемся, когда ты окончательно выздоровеешь, — поспешил я заверить Мая, — тогда и начнем действовать вместе.

— Не понимаю.

— Потом объясню. У меня есть один план.

— Если ты не против, то давай посвятим в это дело Витека Коваля, — неожиданно предложил Май. — Мне кажется, что он уже успел понравиться тебе по-настоящему.

— Я и сам подумывал об этом, — признался я. — Но не знал, как ты отнесешься.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Май. — А почему он сегодня с тобой не…

Однако окончить он не успел: дверь палаты открылась и на пороге появился Витек Коваль.

— Привет! — Он сверкнул зубами в усмешке. — Ты, Май, сегодня выглядишь именинником. — Он бросил на постель книгу в сером парусиновом переплете. — Получай продолжение прошлой книжки — «Приключения Гекльберри Финна». Продавец говорит, что эта еще интересней той.

— Ты что — ограбил банк? — Май улыбался, стараясь скрыть обуревавшие его чувства.

— Нет, — совершенно серьезно возразил Витек. — Честность — наследственная черта нашей семьи.

— Мне нужно с тобой поговорить, — обратился я к Витеку, когда мы вышли из больницы. — У тебя найдется немного времени?

Он провел пальцами по густой взлохмаченной шевелюре.

— Почему не найтись, — ответил он. — Зайдем ко мне. Посмотришь заодно, как я живу.

Мы втиснулись в переполненный автобус, который, астматически хрипя и подпрыгивая на выбоинах, довез нас до остановки Зеленый Камень. Здесь раскинулся пригородный поселок, состоящий из небольших одноквартирных домов, очень похожих друг на друга, — с белыми стенами, островерхими зелеными крышами и красными кирпичными трубами на них. Вокруг каждого домика был разбит садик, отгороженный от соседей металлической сеткой. Раньше здесь жили зажиточные немецкие чиновники, а теперь дома были переданы управлению шахты, которое и раздало их шахтерским семьям.

Мы свернули в обсаженную тополями улочку, и Витек остановился у четвертого от угла дома.

— Здесь.

В окне появилась стройная темноволосая женщина в накинутом на плечи шерстяном платке.

— Где тебя носит… — начала было она, но, заметив меня, умолкла и скрылась в глубине комнаты.

— Я был у Мая в больнице! — крикнул ей Витек. — Он уже почти здоров. Слышишь, мама?

— Слава богу, — отозвался женский голос. — Приглашай своего товарища на чай с вареньем.

— Чуть позже! — крикнул Коваль. — Через полчасика. — Он повел меня в глубь двора к высокому треугольному сараю.

На цементном полу сарая стоял небольшой, очень компактный и сверкающий свежей краской мотоцикл.

— Ох, здорово! — У меня от восхищения даже перехватило дух. — Отличный мотоцикл!

— Вчера покрасил, — деланно равнодушным тоном пояснил Коваль. — Сносная развалина. Не хватает пока тормозной тяги и карбюратора. Карбюратор-то у меня есть, но жиклеры плохо откалиброваны. Но он и на этом тянет.

Витек передвинул какой-то рычажок и завертел педалями. Заднее колесо, поднятое над поверхностью пола на специальной стойке, провернулось раз-другой, мотор чихнул, затих, но через несколько оборотов заработал с диким ревом. Из выхлопной трубы вылетали клубы голубого дыма.

— Неровно работает, — сказал Коваль. — Вот поставлю новый карбюратор, он будет тянуть как зверь.

— Ты сам его отремонтировал? — спросил я, стараясь перекричать рев мотора.

Витек заглушил мотор.

— Сам, — подтвердил он. — Старик только помог мне собрать коробку скоростей. Умеешь ездить?

— Нет. — Я вздохнул. — А ты?

— У соседа есть сотка. Он и меня научил.

— Я понятия не имею, как он вообще действует, — немного смущенно признался я. — Карбюратор, коробка скоростей…

— Это просто, — сказал Витек. — Я тоже ничего не знал, а потом взял у соседа книжку о мотоциклах, проштудировал ее, страница за страницей, а если чего не понимал, он объяснял и показывал на своем мотоцикле. Вот, смотри. — Коваль присел на корточки рядом с мотоциклом. Я тоже. — В баке бензин. По этой трубке он попадает в карбюратор. Карбюратор — это такая штука, которая дозирует бензин и смешивает его с воздухом. Доходит?

— Угу, — неуверенно подтвердил я.

— Из карбюратора смесь идет в цилиндр, — продолжал он оживленно, можно даже сказать, со страстью. — В цилиндре ходит поршень. Искра от свечи зажигает смесь, тогда происходит взрыв, который и толкает поршень вниз. Таких взрывов получается по нескольку в секунду. Поршень ходит вверх и вниз и вертит вал, от которого движение передается на диск сцепления, оттуда — в коробку скоростей и потом уже — на колесо… — Коваль увлекся, оживленно жестикулировал, сыпал непонятными мне сложными терминами: коленвал, диск сцепления, карбюратор…

Я только глазами хлопал.

— Ну как? Понятно?

— Ничего не понимаю, — признался я. — Вернее, почти ничего. Что такое диск сцепления?

Витек неожиданно рассмеялся. Он поднялся и пригладил непокорные вихры.

— Извини, — сказал он. — Я с этим провозился целых четыре месяца. А теперь, когда мне все стало ясно, кажется, будто каждый должен все понимать с полуслова. Знаешь, Мацек, если хочешь, бери. Отличная книга!

Я обрадованно кивнул. Честно говоря, надежд на то, что мне достанется мотоцикл, хотя бы и в самом ужасном состоянии, у меня не было, но свобода, с какой Коваль беседует о таком сложном механизме, вызывала у меня зависть. Если уж он с таким энтузиазмом говорит об этом, то дело, по-видимому, захватывающее.

— Спасибо, — сказал я. — Обязательно возьму у тебя эту книжку. Представляешь, что будет, когда ты подъедешь к школе на собственном мотоцикле? Все с ума сойдут!

— Кому это нужно? — неохотно отозвался Коваль, поглаживая блестящую машину. — Вот погоди — достану тросик и новый карбюратор. Вот тогда мы погоняем…

— Погоняем?

— Ага. Научишься. Это совсем не сложно.

— И ты дашь мне покататься на мотоцикле? — недоверчиво спросил я.

На этот раз удивился Коваль. Брови его недоуменно полезли вверх.

— А почему же это я вдруг не дал бы?

Дело, по-видимому, в характере человека. Арский, например, даже на минуту не хотел дать мне свою авторучку: «Испортишь, поломаешь, нельзя…» Честно говоря, я и сам без особого энтузиазма отнесся бы к просьбе дать кому-либо велосипед. А у Витека все иначе.

— А если я его испорчу? — испытующе спросил я.

— А как ты его можешь испортить?

— Значит, не боишься?

— Нет. Ведь научившись, ты станешь ездить не хуже чем я. Шансы сломать его у нас будут равные.

— А не развалится он под таким китом? — шутливо спросил я, отводя взгляд в сторону.

Когда я снова глянул на Витека, то обнаружил, что он густо покраснел. Тут только я сообразил, что именно он дал мне эту кличку. Давно это было. И давно уже он не называл меня так. Получалось, будто я пытаюсь упрекнуть его за прошлое.

— Прости, Витек, — попросил я его. — Ты не так меня понял… Ох, я совсем забыл — у меня же к тебе важное дело!

— Ну? — он все еще старался не смотреть на меня.

— Ты слышал о подземельях под нашей школой? Раньше, когда в этом здании помещался монастырь…

Я рассказал Витеку о монастырской казне, а потом об исчезновении ключа, своих подозрениях и, наконец, о перышке, которое исчезло из замочной скважины. Он слушал молча, изредка запуская пальцы в густую шевелюру.

— Интересно, — протянул он задумчиво, когда я наконец умолк. — Шульц, Халас… Скорее, Халас — уж слишком хорошо он разбирается во всех этих делах.

— А не кажется тебе, что тут может быть какая-то связь с бандой гитлеровцев, которая действует у нас в городе? Те двое, о которых я рассказывал, убежали на территорию нашей школы и там как в воду канули.

— Ты ведь говорил об этом отцу. А он что?

— Ничего, — ответил я. — И капитан Черный тоже ничего.

Коваль потрогал руль мотоцикла и ногтем подвернул какой-то винт.

— Можно попробовать, — сказал он. — Твой план очень не плох.

— Давай только подождем, пока Май выздоровеет.

— Я бы не впутывал в это дело Мая. — Коваль нахмурился. — Тут может быть что угодно, а он — сам понимаешь…

— Май смелый, — сказал я. — Он очень обидится, если не взять его с собой.

Коваль с мрачным видом задумался.

— Витек! — донесся издалека женский голос. — Что вы там возитесь? Чай стынет!

Мы вышли из сарая и направились к дому.

Вечером в городе опять поднялась стрельба. Мама не пустила меня на улицу, и я прилип к окну, безуспешно пытаясь хоть что-нибудь разглядеть. Вскоре стрельба прекратилась.

Я решил дождаться отца и, погасив лампу в своей комнате, принялся разглядывать потолок, который казался большим серым пятном.

Пройдет день-другой, Май возвратится домой, и кончится мое одиночество. Сознавать это было очень приятно, так как я уже успел здорово соскучиться по своему приятелю. Правда, в последние дни мне было не так плохо, как прежде. Вроде что-то переменилось, и я уже шел в школу без прежнего чувства острой неприязни. Почему? Может быть, сыграл здесь роль Витек Коваль, а может, Флюковская… Трудно сказать. Но это вовсе не означает, что мне перестало недоставать Мая. Я по-прежнему считаю дни и даже часы, остающиеся до нашей встречи. С понедельника наступает моя очередь пользоваться велосипедом, нужно будет наладить его как следует. А в среду или четверг мы с Маем отправимся на озеро. Сейчас хорошо должна брать щука. Может, и Витек поедет с нами…

По-видимому, я все-таки заснул. Сон мой, однако, был чутким, потому что меня сразу же разбудили голоса в соседней комнате.

— Поймали их наконец, — говорил отец. — Мне только что звонил капитан Черный. Они обосновались в развалинах кирпичного завода, и взяли их там как раз в тот момент, когда они собирались на новую вылазку за добычей.

— Кто же это такие?

— Оборотни, — ответил отец. — Бывшие эсэсовцы, которые не успели удрать с армией, к ним присоединилось несколько фольксдойчей, которые прекрасно говорили по-польски. Они тут же признались во всех своих диверсиях; оказывается, поджоги, нападения, убийства — дело их рук.

— А эта стрельба…

— С нашей стороны обошлось на этот раз почти без потерь — только один милиционер получил легкое ранение. Сначала они попытались отстреливаться, но, когда поняли, что окружены, вывесили на палке белую тряпку.

— Наконец-то наступит покой…

— Да. Черный сказал мне, что взяли всю банду целиком.

Я сунул ноги в домашние шлепанцы и вошел в комнату родителей.

— Ты все еще не спишь, Мацек? — удивился отец.

— Не сплю, — ответил я. — Я слышал ваш разговор. Скажи, в этой банде был Шульц?

— Ваш учитель физкультуры? — Отец рассмеялся. — Нет, Мацек, ручаюсь тебе, что он не имеет ничего общего с оборотнями. Ты, сынок, шел по ложному следу.

— Спокойной ночи. — Я вышел из их комнаты.

Странное чувство разочарования не покидало меня в постели. Капитан Черный опередил нас. А тут еще оказывается, что мы вообще шли по ложному следу.

Все это так, но как в таком случае можно объяснить исчезновение перышка?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Не буду я старостой! Ус выигрывает. В шаге от смерти. Примирение с Осецкой. Засада. Крыса в ловушке. Падение барьеров

Ус постучал карандашом по пюпитру кафедры.

— Потише, пожалуйста, — сказал он. — Грозд, отодвинься от Меринга. Барциковская, спрячь тетрадь. Хорошо. А теперь послушаем, что скажет нам Осецкая.

Бася встала, выглядела она немного смущенной, вертя в пальцах ручку. Шир глядел на нее с глуповатой ухмылкой.

— Ну, слушаем тебя, Бася, — повторил полонист.

— Я хотела бы… — Осецкая положила ручку на парту. — Я не могу больше оставаться старостой. Наверное, и не должна оставаться… Мне приходится подтягиваться по математике, и на это уходит слишком много времени.

— Понимаю, — сказал Ус. — А ты считаешь, что хорошо справлялась с обязанностями старосты до этих твоих затруднений с математикой?

Бася еще больше покраснела. Румянец этот был ей очень к лицу.

Теперь на нее смотрел весь класс.

— Не знаю… — сказала Бася. — Наверное, нет. Я очень жалею…

Ус покинул свое место у кафедры и двинулся между рядами парт, заложив, по своему обычаю, руки за спину. Остановился он рядом с Осецкой.

— Быть старостой почетно, — тихо, как бы про себя, сказал он. — Почетна любая выборная должность, ибо она свидетельствует о доверии тех, кто тебя выбирает. Ты согласна со мной, Бася?

— Согласна, пан учитель…

— Итак, класс тебя выбрал и, насколько я помню, выбрал единогласно. И, насколько я помню, тебя радовал этот выбор.

Бася опустила голову, а глаза ее подозрительно увлажнились.

— Но дело не только в этом, — безжалостно продолжал Ус, глядя куда-то вдаль. — Ты не занялась поддержанием порядка в классе, не обратила внимания на ту атмосферу, которая воцарилась здесь, а атмосфера эта оставляет желать лучшего…

О чем это он? Неужели?.. Я ведь никогда не жаловался. Полонист снова взошел на кафедру и повернулся лицом к классу.

— Осецкая просит освободить ее от обязанностей старосты. Кто за то, чтобы удовлетворить ее просьбу?

Большинство рук поднялось вверх.

— Будем считать, что этот вопрос решен, — сказал Ус. — А теперь нам предстоит выбрать нового старосту. Это должен быть хороший ученик, пользующийся уважением своих товарищей и такой, который не будет пренебрегать своими обязанностями. Прошу называть кандидатуры.

Минутная пауза. Я сидел, весь сжавшись, моля судьбу, чтобы Флюковская не вылезла со своим предложением.

— Старкевича, — предложил Ясинский. — Пан учитель, я предлагаю старостой Владека Старкевича.

— Хм, — покачал головой Ус. — А ты, Старкевич, успел исправить двойку по истории?

Старкевич поднялся.

— Я уже раз отвечал, но учитель Халас собирается опросить меня по всему материалу.

— Садись, — сказал ему полонист. — Какие еще будут кандидатуры?

— Барциковскую…

— Меринга…

— Нинку Собчак…

— Коваля…

И вот поднялась Ирка Флюковская.

— Я предлагаю выбрать старостой Мацея Лазанека, — сказала она. — Учится он хорошо, хороший товарищ, энергичный…

Мне хотелось вскочить с места, заставить ее замолчать, объявить всем и каждому, что я отказываюсь…

Но я не успел. Сразу же поднялся смех, веселый гомон, крик.

— Ну ты и даешь, Флюковская! — покатывался от хохота Грозд.

— Вот дает! — присоединился к нему Бубалло.

Ус резко поднялся и грохнул кулаком по кафедре.

— Тихо!.. — Смех оборвался. — Что это должно означать? Я вас спрашиваю, что это значит?

Все молчали. Тишина установилась такая, что казалось, можно расслышать дыхание соседа. Закрыв глаза, я пытался представить себе, будто нахожусь у озера, что рядом со мной Май, а вокруг шелестят листья, по спокойной воде плавают кувшинки. Май кладет мне руку на плечо, я подымаю к нему голову, мы смотрим друг другу в глаза и многозначительно подмигиваем…

— Я предлагаю кандидатуру Лазанека, — спокойным и ровным голосом повторила Флюковская. — Считаю, что он будет отличным старостой.

Только теперь я поднялся с места. Оказывается, я так сильно сжал кулаки, что ногти впились в ладони, но боль была приятной и даже успокаивала.

— Не буду я старостой, — сказал я.

Ус некоторое время хранил молчание, пристально вглядываясь в меня.

— Я поддерживаю предложение Флюковской, — сказал он наконец, все еще не отрывая от меня взгляда. — Я тоже считаю, что Лазанек был бы хорошим старостой.

— Не буду я старостой, — повторил я, пытаясь сдержать дрожь в голосе. — Не могу я быть старостой, пан учитель.

Ус вышел из-за кафедры и медленным шагом приблизился ко мне. Я старался не смотреть на него, но видел, что он остановился у моей парты.

— На белом свете всегда хватало глупцов, — сказал он. — Не ощущается нехватки их и в нашем классе. Минуту назад они весьма ощутимо заявили о своем присутствии. Однако тебе, Лазанек, не стоит из-за этого приходить в отчаяние.

— Я и не отчаиваюсь, — ответил я, стараясь говорить спокойным и даже шутливым тоном. — Меня все это ни капельки не трогает. Просто у меня нет никакого желания быть старостой.

Учитель положил мне руку на плечо точно так, как это сделал Май, когда я представлял себе его на берегу озера.

— Обязанность не всегда бывает приятной, — сказал он, все еще не снимая руки с моего плеча. — Я полагаю, что, если тебя изберут, ты не должен отказываться. Ставлю твою кандидатуру на голосование.

— Нет, — вырвалось у меня. — Ни за что!

Ус нахмурился. Он еще какое-то мгновение постоял рядом со мной, а потом двинулся к кафедре. Послышался шелест страниц классного журнала. Я ни на кого не смотрел, пытаясь снова вызвать в своем воображении озеро, Мая, крик птиц. В классе царила полная тишина.

— В таком случае, я предлагаю поставить на голосование кандидатуру Виктора Коваля, — сказал Ус.

Коваль тяжело поднялся со своего места.

— Благодарю вас, — пробормотал он. — Но я не хочу быть старостой, да еще в таком классе.

— Нет, вы только посмотрите! — сорвался со своего места Грозд. — А кто первым назвал Лазанека китом? Кто задал ему трепку, кто таскал за нос?

Коваль обернулся к Грозду.

— Смотри, чтобы я тебя сейчас…

— Тихо! — Ус грохнул ладонью о журнал. — Милые вещи я здесь слышу. Но о них мы поговорим позже. А сейчас вернемся к выборам старосты. Собчак, ты не возражаешь против своей кандидатуры?

Нинка только согласно кивнула в ответ. Все руки поднялись вверх, и в тот же момент прозвучал звонок. Ус знаком подозвал меня к себе.

— Лазанек, зайдешь сейчас со мной в учительскую.

Я шел неохотно, стараясь держаться в нескольких шагах позади преподавателя. Ус шагал не оглядываясь, быстро, выпрямившись во весь рост. Впервые я разглядел у него на затылке широкий красный шрам, как бы от сабельного удара. Отворив дверь, он пропустил меня вперед.

В учительской, кроме нас, никого не было. Ус жестом указал мне на кресло у окна. Я заколебался.

— Садись, — сказал он и сам удобно разместился в другом кресле.

Я послушно сел. Ус достал из пачки сигарету, переломил ее пополам и половинку вставил в стеклянный мундштук. Зажигалка, сделанная из винтовочного патрона, сработала с первого же раза. Я еще никогда не видел нашего полониста курящим. Сейчас он жадно затягивался и выпускал длинные струи голубого дыма. Наверное, за сорок пять минут урока он здорово соскучился по сигарете. Сделав несколько затяжек, он наконец повернулся ко мне, положив мундштук с остатком сигареты на фаянсовую пепельницу.

— Ненавидишь их?

Вопрос этот застал меня врасплох. Поставлен он был резко и прямо. Ус смотрел мне в глаза, но я не мог понять, что скрывается за этим взглядом.

— Это не ненависть, — сказал я, немного подумав.

— А что же?

— Скорее… презрение. Я презираю их, пан учитель.

Ус потянулся за мундштуком, сделал еще одну глубокую затяжку и выпустил к потолку струю дыма. Выражение его лица я тоже не мог понять.

— И конечно же, считаешь, что имеешь на это право? — спросил он.

В этом кабинете, стены которого были увешаны какими-то графиками и схемами, на шкафах стояли глобусы и учебные пособия, а на вешалке висели плащи и пальто преподавателей, я чувствовал себя неловко. Кроме того, мне сейчас вовсе не хотелось разговаривать с классным руководителем, хотя вообще он мне нравился.

— Не знаю, — пробормотал я.

— Значит, считаешь, что имеешь такое право, — сказал учитель. — А я вот считаю, что такого права у тебя нет.

Тут уж я не удержался от иронии.

— А что же мне — любить их?

Ус пристально глянул на меня, но без неприязни.

— Понять, — сказал он. — Ты должен стараться понять их.

Прозвучало это как удар. Я раскрыл было рот, но не сразу смог заговорить. И хотя на глаза у меня наворачивались слезы, я сумел с вызовом посмотреть на преподавателя.

— Я их отлично понимаю. Сам знаю, что я уродливый, жирный, что похожу на кабана, или на кита, или на бочку с селедками. Я, пан учитель, прекрасно понимаю, что выгляжу смешно. Но при всем при этом терпеть не могу, когда надо мной смеются. Не могу примириться с этим. Не могу и не хочу!

— Успокойся, Мацек… — Эти слова Ус произнес очень тихо. — Ты не понял меня. Я имел в виду совсем другое. Я преподаю тридцать лет и знаю молодежь значительно лучше, чем взрослых. Молодость легкомысленна, в вашем возрасте слишком большое внимание уделяется чисто внешним проявлениям, вы склонны к поверхностным суждениям. Молодость не умеет еще смотреть вглубь, ценить людей в соответствии с их истинными заслугами. Приходит это умение с возрастом, с опытом, со знанием жизни. Понимаешь?

Я кивнул.

— Но люди твоего возраста обладают одним прекрасным качеством, — продолжал Ус. — Они сами меняются буквально на глазах и легко меняют свои мнения. Если тебе удастся заслужить их уважение, привлечь их на свою сторону, они тотчас изменят свое отношение к тебе.

— Но…

Однако Ус не дал мне возразить.

— Это может произойти не сразу, — перебил он меня. — Постепенно какие-то незаметные детали накапливаются, и в определенный момент они неожиданно дают совершенно новую картину. Поэтому здесь нужны терпение, настойчивость и сильная воля. Нужно иметь крепкие нервы и быть уверенным в том, что процесс этот идет и что все эти изменения совершаются в твою пользу. Однако никакое внешнее вмешательство здесь не поможет, Мацек. Я мог бы поговорить с классом, объяснить им, пригрозить и даже наказать кого-нибудь для примера…

— Не нужно этого делать, пан учитель.

— Я тоже так думаю, потому что это не дало бы желаемого результата. Значительно лучше, если ты сам с этим справишься. Для этого есть немалые шансы — ты уже начал выигрывать. Я, например, уверен, что Флюковская выдвинула твою кандидатуру именно потому, что убеждена в своей правоте. Коваль тоже выступил на твоей стороне, хотя, если верить Грозду, у тебя с ним были трения.

— Коваль — хороший товарищ и вообще мировой парень, — возразил я.

— Ну вот видишь! — Ус широко улыбнулся. — Я уверен, что пройдет немного времени, и ты так же скажешь о некоторых других. Не обо всех, естественно, но уважающий себя человек не стремится во что бы то ни стало нравиться всем и каждому.

— Понимаю, — сказал я. — Мне это совсем и не нужно.

Полонист выбил из мундштука остаток сигареты и погасил его в пепельнице, а мундштук спрятал в сигаретную пачку. Потом он разгладил усы. В дверях учительской появился Шульц, но, увидев нас, не вошел.

— Обычно добиваются расположения тех, к кому относятся с уважением, — сказал Ус. — Ну вот, Мацек, мы с тобой, пожалуй, и договорились.

— Спасибо, пан учитель…

— Однако должен сказать, что ты поступил неправильно, отказавшись от должности старосты. Ты сдался без борьбы. Тут открывались широкие возможности и для тебя, и для класса.

— Так ведь поднялся смех…

— Ты не прав, — повторил Ус. — Представь себе, в каком трудном положении оказались бы все твои противники, если бы ты согласился на выдвижение своей кандидатуры. Им пришлось бы либо выбрать тебя, либо — нет. Уже это одно заставило бы их задуматься. И тогда, если б даже незначительная часть класса проголосовала за тебя, ты все равно одержал бы первую серьезную победу. Понимаешь?

Ус поднялся с кресла. Я тоже встал. Полонист прикусил кончик уса и внимательно пригляделся ко мне, чуть вскинув левую бровь.

— Никогда не отступай, если считаешь, что справедливость на твоей стороне, — сказал он немного торжественно. — Таков мой жизненный принцип. Очень хотел бы, чтобы он стал и твоим жизненным принципом.

Я вышел из учительской. По лестнице, толкаясь, сбегали ученики пятых классов. Я смешался с этой оравой и через минуту оказался на школьном дворе.

Рядом с гимнастическим залом я разглядел нескольких ребят из нашего класса — там были Грозд, Бубалло, Старкевич, Меринг и Коваль. Шапка Грозда валялась на земле. Коваль наступил на нее ногой. Я двинулся было к ним, но приостановился у каменного столба ограды.

— Значит, теперь ты запомнил, — услышал я голос Коваля. — Вот и прекрасно. Потому что, если ты вдруг забудешь, нам снова придется поговорить.

— Пугаешь, да? — Лицо Грозда было покрыто красными пятнами.

— Нет, не пугаю, — сказал Коваль. — Я предупреждаю. А теперь вали отсюда, пока я добрый.

Грозд нагнулся за шапкой, испуганно поглядывая на Коваля. Я попятился, стараясь держаться поближе к забору, чтобы меня не заметили.

Сквозь ограду я разглядел какого-то мужчину в дождевике с поднятым воротником. Он улыбнулся мне и удалился спокойным неторопливым шагом. Я узнал его: это был товарищ моего отца капитан Черный. На углу его поджидал приземистый человек в пилотке и кожаной куртке мотоциклиста. Они скрылись за углом соседнего дома.

Я и сам не знаю, как это произошло. Когда-то где-то я услышал, что от уксуса худеют. В этот день мамы дома не было — она вышла куда-то за покупками. Я заглянул на кухню. В шкафу я случайно обнаружил бутылку, на этикетке которой было написано «Уксусная эссенция». Она наполовину была наполнена прозрачной бесцветной жидкостью. Я откупорил ее и приложил горлышко к губам. Губы сразу же защипало, обожгло, но я, зажав пальцами нос, заставил себя сделать несколько глотков. Казалось, что я глотаю огонь, которым сразу же обожгло горло, потом я почувствовал жгучую боль в желудке. Сердце бешено колотилось, в ушах шумело так, будто надо мной пролетало несколько самолетов одновременно. Я попытался сделать еще глоток, но бутылка выпала из моих рук и вдребезги разбилась об пол.

Перебирая руками по стене, я кое-как добрался до своей комнаты и свалился на кровать. Жжение в желудке возрастало с каждой минутой. «Умру, — подумал я. — Сейчас я умру. Значит, именно так выглядит моя смерть: один в пустой квартире, а когда вернется мама, я уже буду мертв». Мне захотелось крикнуть, позвать на помощь, но из обожженного горла не вырвалось ни единого звука.

А потом — темнота, плотная и страшная. Я еще успел подумать, до чего же я глупый и тщеславный и что лучше и в самом деле умереть, чем после всего этого посмотреть в глаза Усу. Родители… Май…

Открыв глаза, я увидел склоненного надо мной мужчину в белом врачебном халате и тут же узнал его: дежурный врач, тот самый, что разрешил нам свидание с Маем.

— Все в порядке, — сказал он, поворачивая голову. Только тогда я увидел маму с белым как мел лицом и полными ужаса глазами. — Ничего теперь с ним не сделается, успокойтесь, пожалуйста.

— Мацусь!.. — Мама хотела броситься ко мне, но доктор решительно удержал ее. Мягко, но настойчиво он выпроводил ее из комнаты, вернулся ко мне и присел на край кровати.

— На месте твоего отца я задал бы тебе такую порку, что ты целый месяц мог бы лежать только на животе, — сказал он. — А теперь скажи: зачем ты это сделал?

Не отвечая, я только глядел и глядел на доктора. Даже грозное, нахмуренное лицо его казалось мне очень симпатичным.

— Жизнь тебе надоела? Уж больно рано, голубчик. Право на самоубийство у тебя появится после восемнадцати лет. Да и это неправда.

— Я не хотел умереть… — прошептал я.

На лице врача отразилось изумление.

— Тогда зачем же тебе понадобилось пить уксусную эссенцию?

— Я слышал… от этого… худеют…

Доктор только сокрушенно покачал головой.

— Глупый кутенок, — вздохнул он. — И кто это наплел тебе такую чепуху? В твоем случае имеется единственный рецепт: не есть лишнего. Понятно? Поменьше еды и побольше спорта. А за уксусную эссенцию ты еще свое получишь. Уж я поговорю с твоим отцом, не сомневайся.

Я попытался улыбнуться, но ничего не получилось. Я был счастлив, что живу, что могу дышать, боль понемногу стихала, шум в ушах прекратился.

— Два дня постельного режима и воздержания в пище, — сказал доктор, упаковывая свой чемоданчик. — А также размышлений о собственной глупости.

Он шутливо щелкнул меня по носу и вышел из комнаты. Через минуту вбежала мама и припала к постели. Ей ничего не нужно было объяснять или рассказывать. Я прижался к ее горячей, влажной от слез щеке.

В школе мы появились одновременно — Май и я. Я выбежал ему навстречу в коридоре. Еще немного — и я бросился бы ему на шею, но в последний момент сдержался. Май, по-видимому, тоже: протянул ко мне обе руки, но, покраснев, отвел левую назад и подал мне правую.

— Наконец-то, — сказал я. — Выглядишь ты отлично, будто и не болел вовсе.

— Зато ты… — Он внимательно пригляделся ко мне. — А почему ты не зашел вчера? Или позавчера? Разве ты не знал, что я уже дома?

Я немного смутился. Май наверняка заметил мою бледность.

— Знаешь… — замялся я. — Как-то так получилось…

Он не выпускал моей руки из своей. Сзади пробегали кучей младшеклассники, кто-то из них толкнул меня, и мы отодвинулись к стене.

— Что-то произошло, правда?

Я утвердительно кивнул. От Мая невозможно что-нибудь скрыть. Мы стояли молча. Май смотрел в окно, не торопя меня и ни о чем не спрашивая.

— Дурацкая история, — сказал я. — Сам не понимаю, чего это меня дернуло. Был бы ты со мной…

— Конечно же, — тихо отозвался Май. — Наверняка. Но теперь мы будем вместе. Пока что мы не едем в Шклярскую Порембу — маме пришлось отказаться от отпуска, потому что работы у нее сейчас слишком много. Мы летом поедем туда.

Мы еще раз чуть заметно пожали друг другу руки. По кафельному полу коридора с разбега прокатывались мальчишки из младших классов. Подобное развлечение было строжайше запрещено директором школы Вильгой, но поблизости не было никого из преподавателей, и ребята вовсю пользовались предоставившимся случаем.

— Я выпил уксусную эссенцию, — тихо сказал я, не глядя на Мая. — Слышал, что от уксуса худеют. Потом мне делали промывание желудка.

Май провел пальцем по запотевшему стеклу окна. Очертил круг, поставил две точки, провел вертикальную черту и пририсовал крестик. Получилась похожая на луну рожица.

— А я не хочу, чтобы ты худел, — неожиданно сказал он. — Не сердись, Мацек. Сам понимаю, что это эгоизм. Мне даже стыдно… но я все-таки не хочу.

— Почему? — удивился я.

Май молчал, плотно сжав губы. С ним происходило что-то непонятное. Казалось, что он тщетно старается подавить в себе какое-то чувство, от этого лицо у него пошло красными пятнами.

— Если бы ты похудел… — Он запнулся. — Я боюсь, что, похудев, ты стал бы другим. Понимаешь?

— Нет, — я пожал плечами. — Ничего не понимаю.

— Это могло бы положить конец нашей дружбе, — пересиливая себя, продолжал Май. — Внешне ты уже не отличался бы от других ребят, тебя никто не дразнил бы, и сразу бы появилась масса новых друзей, с которыми…

Теперь настал мой черед покраснеть. Сначала я хотел возмутиться, возразить ему, объявить, что он обижает меня таким предположением. А потом я подумал: что именно сблизило меня с Маем? Состоялась бы вообще наша дружба, если бы не было предательства Яцека, одиночества, насмешек на каждом шагу, если б не сознание собственного бессилия, не вызывающая смех внешность? Уклонился же я от встречи с ним, когда он должен был прийти ко мне за закладкой для книги. Сочувствовать-то я ему сочувствовал, но иметь с ним дело мне не хотелось. Это факт. И Май наверняка догадывается обо всем этом. Однако и во мне что-то переменилось с того времени. Неужто все дело в том, что я сам оказался как бы калекой? Нет. Внешность тут ни при чем, я имею в виду более серьезные, внутренние изменения. Просто мне теперь стали понятны некоторые вещи, теперь я смотрю на мир совсем не так, как смотрел всего несколько месяцев назад. Теперь, если бы я похудел или даже стал предметом всеобщего восхищения — чемпионом или героем каким-нибудь, — то внутренне я уже не смог бы вернуться к тем своим прежним оценкам. Короче говоря, за это время я научился понимать истинную ценность человека.

Румянец стыда сошел с моего лица. Я даже нашел в себе силы улыбнуться.

— Ты ошибаешься, — сказал я Маю. — Я уверен, что уже никогда не перестану быть твоим другом. Независимо от обстоятельств. Понимаешь? Но я понимаю твои опасения и поэтому не обижаюсь на тебя.

Май выпустил мою руку. У меня сложилось впечатление, что мысли наши совпали. По-видимому, он тоже пришел к выводу, что на меня можно положиться.

— Прости меня за всю эту чепуху, — сказал он. — Обещай забыть обо всем, что я здесь намолол. Хорошо?

Я кивнул в знак согласия.

Математик что-то пометил в своем блокноте.

— Садись, Осецкая, — сказал он, чуть шепелявя. — Тройка с минусом, и та с натяжкой. Так больше продолжаться не может.

Бася пошла к своей парте. Ее веки, губы, ноздри — все чуть подрагивало, предвещая слезы, которые она безуспешно пыталась сдержать.

— Не понимаю я этих задач, — проговорила она тихим, прерывающимся голосом. — Не понимаю, пан учитель.

Математик машинально заглянул в учебник и тут же захлопнул его. Он был явно расстроен, у него всегда так: не мог сдержать радости, если ученики хорошо отвечали по его предмету, и тяжело переживал неудачу любого из них.

— Этот вид задач я объяснял по меньшей мере четыре раза. Но ты пропускала уроки. Вот, например, позавчера тебя опять не было в школе.

— Я болела, у меня есть справка…

— Да при чем здесь справка? Дело в том, что ради тебя одной я не могу повторить весь урок, мы и так отстаем от программы. Лазанек! — Я встал. — Подойди к доске.

Он продиктовал мне условие задачи. Задача была до смешного простой. Не прошло и двух минут, как я уже жирной меловой чертой подчеркнул ответ.

— Хорошо, — сказал математик и снова повернулся к Осецкой: — Теперь понимаешь?

Бася отрицательно покачала головой. По щекам у нее мелкими капельками катились слезы, а нос некрасиво покраснел.

— Вот тупарь!.. — вполголоса бросил Бубалло.

— Прекратить замечания! — оборвал его математик и грустно вздохнул. — Честное слово, Осецкая, я просто не знаю, что с тобой делать… Лазанек.

— Я, пан учитель.

— Ты мог бы объяснить своему товарищу по классу, как решается подобный тип задач?

Я так сжал мел, что он рассыпался у меня в руке. Шир исподтишка захихикал. Грозд скорчил рожу.

— Не знаю, — ответил я. — Может быть, Арский, он лучше меня…

— Останься с Осецкой после уроков, — быстро сказал математик, радуясь тому, что так удачно решил проблему. — Решите вместе несколько задач, и ты, на примере их, объяснишь Осецкой, в чем тут дело. Я очень на тебя надеюсь, Лазанек.

Не глядя по сторонам, я вернулся на свое место. Шир продолжал хихикать, и я будто нечаянно всей тяжестью наступил ему на ногу. «Радуешься. Да?» — узнал я почерк Ирки Флюковской и, разорвав записку на мелкие клочки, спрятал ее в парту. И тут прозвенел звонок, сигнализируя о конце последнего урока. Я выбежал из класса и минут на пятнадцать заперся в туалете. Вернувшись в класс, я застал там одну только Осецкую. Она сидела на своем месте, притихшая и со следами слез на щеках.

— Я совсем не добивался этого, — сухо сказал я. — Надеюсь, что мы быстро управимся.

Бася только молча глянула на меня своими темно-синими, глубокими, как озера, глазами и подвинулась, освобождая мне место. Я присел на самый краешек скамьи, раскрыл учебник, достал карандаш и лист бумаги. Делал я все это не торопясь, даже мрачно, как бы выполняя порученное мне против моей воли дело. На Басю не глянул ни разу.

Дверь приоткрылась, и в класс заглянула черноволосая головка Гражинки Залевской из седьмого «А», подружки Осецкой, жившей с ней в одном доме.

— Ох, извините…

— Входи, — сказал я с самой радушной улыбкой. — Бася скоро освободится.

Гражина была полной противоположностью Осецкой — тоненькая, черноглазая, похожая на цыганку. Некоторые утверждали, что она даже красивее или, во всяком случае, оригинальнее Баси.

— Я тороплюсь, — сказала она. — Нам с мамой нужно успеть к портнихе.

Осецкая не пыталась ее задерживать. Мне даже показалось, будто ей хочется, чтобы Гражина поскорее ушла.

— Неужели ты и в самом деле не можешь подождать, Гражина? — спросил я. — Жаль. Нам с тобой было бы веселее.

Гражина послала мне ослепительную улыбку, извиняющимся взглядом глянула на Осецкую и скрылась за дверью. Я демонстративно вздохнул. А потом, выписав на листок условие задачи, принялся сухим тоном, как маленькому ребенку, объяснять все действия Басе. Изредка Осецкая кивком давала мне понять, что ей ясно, о чем идет речь. Так прошло минут пятнадцать.

— А теперь попробуй решить самостоятельно, — предложил я.

Она с неожиданной легкостью справилась с задачей. Мне просто не верилось, что у меня прорезались такие педагогические способности. Когда она так же легко решила еще три задачи, я встал.

— Ты отлично справляешься и сама, — изрек я. — До свидания, Осецкая. — Я спрятал в портфель учебник и направился к выходу.

— Подожди, Мацек.

Я обернулся, продолжая держаться крайне официально.

— Ты куда-нибудь спешишь?

— Да, спешу, — ответил я. — Меня ждут мои друзья.

— Подожди еще немножко. Я задержу тебя не более чем минут на десять. Прошу тебя, Мацек…

Я вернулся с явной неохотой и присел на соседнюю парту.

— Я тебя слушаю.

— Ты меня терпеть не можешь. Правда?

— Это слишком сильно сказано. — Я пожал плечами. — Я отношусь к тебе как к товарищу по классу.

— Раньше ты хотел со мной дружить…

— Зачем об этом? — я говорил уже со злостью. — Задачи ты теперь умеешь решать, а ведь ради этого мы и оставались тут.

Влажный блеск синих глаз и виноватая улыбка. Виноватая или просящая о чем-то? Усилием воли я придал своему лицу выражение холодного безразличия.

— Что плохого я тебе сделала? Скажи, Мацек. Ты на меня обижаешься?

— Не понимаю, — пробормотал я. — И охота тебе говорить какие-то глупости…

Бася встала и, сделав два шага, подошла ко мне вплотную. Я упорно смотрел в окно. За окном шел дождь со снегом, по стеклу текли грязные потоки, стояла какая-то темно-серая мгла, сквозь которую можно было различить только качающиеся на ветру ветки клена.

— Сердишься, — услышал я. — За то. Я знаю это и знаю, что ты прав. Я поступила ужасно… Сначала хотела побежать за тобой, а потом — уже в школе — все собиралась подойти к тебе, как-то все объяснить…

— Перестань, — сказал я, не отрывая взгляда от спасительного окна. — Если тебя мучают угрызения совести, то прямо тебе скажу — зря расстраиваешься. Я успел привыкнуть к таким вещам. И меня не трогает ни то, что тогда произошло, ни то, что вы с Иркой позабавились на мой счет.

— Позабавились? С Иркой? О чем ты, Мацек?

Звучало это достаточно искренне, но я не давал себя обмануть. Почти у любой девчонки имеются актерские способности. А уж у Осецкой актерского таланта наверняка с избытком.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я говорю, — отозвался я. — Но это и неважно. Каждый развлекается, как умеет.

— Но я в самом деле не понимаю, о чем ты говоришь!..

Только теперь я не удержался и глянул на Басю.

— Разве ты не рассказывала ей, как я тебя провожал? — тихо спросил я. — И о том, как я предложил тебе вместе заниматься? Или о ребятах из вашего двора?

Она смутилась. Но смущение это было совсем не таким, как я ожидал, — не было в нем страха перед разоблачением, не было и злости человека, которого приперли к стенке. На лице у Баси отражались растерянность и непонимание.

— Говорила. Но мы дружим с Иркой… И я не понимаю… что тут такого плохого…

— Не понимаешь? — я деланно рассмеялся. — Так ведь все проще простого. Сначала вы пошутили на мою тему вдвоем, а потом Флюковская пустила эту историю дальше.

— Не верю!.. — Бася порывисто схватила мою руку и сжала так, что ногти больно врезались в кожу. — Я рассказала ей по-дружески, потому что мне было очень неприятно… а она… Этого не может быть.

Я высвободил свою руку и растер ее другой. Я боялся глянуть на Осецкую и потому смотрел на оконное стекло с серыми потоками дождя.

— Глупости, — пробормотал я. — Я только хотел проверить, говорила ты Ирке или нет. Но ты не бойся, Ирка ничего не разболтала.

Тишина. Я считал сплывающие по стеклу капли: одна, вторая, третья, седьмая. И едва слышный шлепок капли о подоконник.

— Мацек…

— Ну?

— Ты очень хороший друг.

— Не будем об этом, ладно?

— Я говорю серьезно.

— Уже делается поздно.

— Если захочешь, мы можем с тобой вместе готовить уроки.

Я отрицательно покачал головой.

— Почему? Ведь если ты не сердишься…

— Нет. Мы можем иногда позаниматься после уроков. Как, например, сегодня. По математике ты быстро подтянешься.

— А о том ты забудешь, обещаешь?

— Уже забыл.

И это было правдой. Я ни капельки не обижался на Басю Осецкую. Но и дружить по-настоящему с ней мне не хотелось. Пусть будет так, как есть. Мне вполне хватает дружбы с Маем и Ковалем. Кстати, она даже и не подозревает, что мы дружим с Ковалем. Я осилил страниц двадцать книжки о мотоциклах. Витек уже успел установить новый карбюратор, и скоро мы отправимся на первую прогулку на мотоцикле.

Пусть все останется так, как есть.

Мы сидели в теплой и уютной комнате Мая и грызли яблоки, которыми угостила нас его мама. Порывы ветра снаружи были настолько сильными, что в мансарде слышно было, как гремят под его ударами железные листы крыши.

— Вы уже слышали, что случилось? — спросил Витек Коваль.

— А что случилось?

— Какая-то шайка ограбила Медицинский институт. Им удалось вывезти оттуда ценную аппаратуру.

— Вот сволочи, — не выдержал я. — Это не кража, а самый настоящий бандитизм. Ведь больным и так приходится целыми неделями дожидаться, пока им сделают какую-нибудь процедуру или рентгеновский снимок…

— Вчера была облава на толкучке, — сказал Витек. — Накрыли спекулянтов контрабандными товарами, долларами, взяли несколько дельцов с лекарствами. Но похищенной аппаратуры не обнаружили.

Май поплотнее укутался в одеяло. Дома он был без протеза и не любил, когда видели пустую штанину его брюк.

— Никак я не пойму, — сказал он вполголоса, — ведь только что закончилась война, у всех еще в памяти то страшное время. Как они могут?

— Чего тут не понимать, — возразил ему Витек. — Мой старик говорит, что после войны всегда бывает неразбериха. Этим и пользуются разные темные типы. А чтобы переловить их, нужно время.

— Я часто думаю обо всем этом, — тихо проговорил Май. — Мне кажется, что пройдет еще несколько лет, все станет на свои места, и все люди станут честными, то есть они будут по-доброму относиться друг к другу и стремиться к одному и тому же… А вы как думаете?

— Ничего не получится, — охладил его Коваль. — Всегда найдутся прохвосты, которые обязательно будут всем наступать на мозоли.

— Витек, наверное, все же прав, — заметил я. — Но дело не в этом. Самое главное — кто возьмет верх. А я думаю, что порядочные люди обязательно одержат победу, а всяким подлецам будет все хуже и хуже. Скорее всего, махинации их просто перестанут приносить им выгоду, понимаете?

Коваль нетерпеливо вскочил, прошелся по комнате, глянул на полку с книгами, взял одну из них и, перевернув несколько страниц, поставил ее на место.

— Это когда еще будет, — протянул он. — А пока что этой дряни хватает по всей стране, а больше всего именно здесь — на Воссоединенных Землях. Чуют наживу. Один такой тип обчистил целую музыкальную школу и пытался сплавить в Варшаву восемь фортепиано. А потом в милиции говорил, будто взял их потому, что они вроде бы ничьи.

— Псих, — усмехнулся Май.

— Точно — псих, — поддержал его я.

— Не такой уж и псих. — Витек Коваль недоверчиво покачал головой. — Слишком много этих психов вертится здесь. А особенно на толкучке и в кафе «Ружана».

Мы помолчали. Витек потянулся за новой книгой, машинально раскрыл ее, а потом стал вглядываться с явным интересом, наверное, попалась книга, которую он еще не читал. Ветер немного утих и уже не так сильно громыхал по крыше, только слышно было, как у соседей стучит незакрытая форточка. Май лежал на спине и задумчиво улыбался.

— Хотелось бы, чтобы у нас всегда было, как сейчас, — сказал он вдруг тихо, глядя в потолок. — Чтобы мы до конца жизни держались вместе. Как думаете, ребята, возможно ли это?

Слова его смутили меня. Ведь неловко как-то говорить о таких вещах. Меня обуревали те же чувства, что и Мая, но я никогда не осмелился бы высказать подобные мысли вслух.

Поэтому в ответ я только кивнул, да и Витек пробормотал что-то невразумительное. Он тоже был явно смущен.

— Я думаю, что тут нечего стыдиться, — тихо сказал Май, улыбаясь нам. — Мы вырастем, станем взрослыми, и каждый из нас, возможно, пойдет своим путем, но в данном случае это не играет никакой роли. Главное — это когда люди понимают друг друга.

— Факт, — подтвердил Витек. — И еще если желания у них совпадают.

Я не мог усидеть на месте, почувствовав такой прилив энергии, такой радостной силы, что обязательно хотелось что-нибудь сделать: пройтись колесом или что-нибудь в этом роде. Май понимающе подмигнул мне.

— Давно я уже не слышал твоих русских песен, — сказал он. — Спой, Мацек, очень прошу тебя. Спой эту песенку о парне, который играет на гармошке. Она очень хорошая.

И в самом деле хорошая песня. Научил ей меня Мишка во время прогулок по тайге. Мишка вообще очень любил петь. Мы садились с ним где-нибудь в лесной глуши на ствол упавшего дерева и заливались в два голоса, пока не пересыхало горло.

— Спой, — присоединился к Маю Витек.

Я приостановился у окна и сосредоточился. Не забыл ли я слов песни? Нет. Русские слова легко пришли на память.

На солнечной поляночке,

Дугою выгнув бровь,

Парнишка на тальяночке

Играет про любовь…

Сторож Берентович радушно потчевал нас чаем. Он заварил его в голубом фаянсовом чайнике, подержал его несколько секунд на огне и сразу же снял, не дав закипеть.

Чай получился почти черным и, несмотря на большое количество сахара, имел горьковатый привкус, но нравился нам необычайно.

— Значит, вас уже трое, — сказал Берентович, окинув нас взглядом. — Это очень хорошо.

— Только вы вот все один и один… — Май улыбнулся сторожу. — А может, мы вас все-таки женим?

— И охота тебе болтать, сынок. — Берентович хмурился, стараясь скрыть улыбку. — Какая уж тут женитьба. Доживаю свои годы, и ничего мне не нужно, кроме покоя. А покоя мне сейчас, слава богу, хватает.

— Покой? — недоверчиво переспросил я. — Здесь на переменках стоит такой крик, что оглохнуть можно.

— Именно это мне и нужно для спокойствия, — задумчиво проговорил Берентович. — Гляжу я себе на вас, иногда приструню кого-нибудь, а внутри такая тишина, спокойствие, радость… Вам этого не понять, дети вы еще…

— Мне кажется, что я понимаю, — тихо возразил Май. — И думаю, что они тоже понимают. Мы ведь знаем, что вы пережили…

— Для таких, как я, единственное спасение — жить сегодняшним днем, — сказал сторож. — Не оглядываться назад, не бередить воспоминания. Кое-как я научился этому. Не сразу, конечно, а постепенно, потихоньку. И теперь мне хорошо здесь.

Он потянулся за чайником, долил наши чашки, пододвинул небольшое блюдо с рассыпчатым печеньем и жестом пригласил нас не стесняться. Я взял одно печенье и надкусил — оно пахло лимоном и ванилью.

— А что с ключом? — после минутной паузы спросил Май как можно более равнодушным тоном. — Нашелся он наконец?

Берентович нахмурился, пытаясь припомнить, о чем речь.

— А, ты об этом ключе от подвалов, — припомнил он наконец. — Совсем это вылетело у меня из памяти.

— Значит, вы нашли его? — спросил я.

— Да где там! Как в воду канул. А вы что, все еще мечтаете попасть туда?

Я пробормотал что-то нечленораздельное, продолжая улыбаться сторожу. Берентович снова нахмурился.

— Знаете, ребята… — неуверенно начал он, медленно пережевывая печенье.

— Что? — одновременно отозвались мы с Витеком.

— Да так, ничего особенного… Глупости.

— Глупости иногда бывают очень интересными, — мягко проговорил Май. — Расскажите, пан Антоний.

Сторож только пожал плечами.

— Старческие фантазии, — произнес он наконец. — Ничего интересного.

— А вы все-таки расскажите, — настаивал Май.

Берентович с минуту раздумывал. Сделал глоток из своей чашки, подлил еще чаю, положил две ложечки сахару. Мы терпеливо ждали.

— Шаги, — сказал он. — Уже третью ночь.

— В библиотеке? — быстро спросил Май.

— А ты откуда знаешь? — спросил сторож, подозрительно приглядываясь к Маю.

— Угадал, — ответил Май. — Честное слово. А вы пробовали проверить, кто там бродит?

— А как же — ходил, смотрел, — ответил Берентович. — Ни души.

Мы переглянулись. Я незаметно подмигнул Маю.

— Сейчас дуют такие сильные ветры, — сказал я. — Может стучать форточка или какая-нибудь отставшая доска. Правда, Май?

— Конечно! — Май кивнул. — Я даже заметил, что фрамуга в библиотеке не плотно закрывается. Скорее, это она и стучала.

Сторож вздохнул с явным облегчением.

— Может быть, может быть, — согласился он. — После этой проклятой войны нервы никуда не годятся. Еще чайку?

Мы поблагодарили и отказались. В дежурке зазвонил телефон. Берентович взял трубку.

— Школа. Что? Нет, вы ошиблись… Пожалуйста.

Он распрощался с нами очень душевно и просил почаще его навещать. А Мая так даже в лоб поцеловал.

…— Я тебя очень прошу, — сказал я.

Но Май уперся. Он только отрицательно покачал головой, продолжая хранить мрачное молчание. Нам стало совсем не по себе.

— Ну что ж, если ты настаиваешь, тогда ладно, — буркнул Витек.

Время тянулось медленно. Темнота никак не хотела наступать. Наконец окно затянулось сначала фиолетовой дымкой, потом потемнели углы и полки с книгами. Мы, скорчившись, неподвижно сидели на полу.

— Родители твои не будут волноваться? — шепотом спросил Май.

— Они считают, что я у тебя, — ответил я как можно тише. — Я даже сказал им, что, может быть, останусь у вас на ночь.

— Интересно, моей маме я сказал буквально то же самое.

В школьном здании царила тишина, настолько глубокая, что в ушах звенело. Я явственно различал удары собственного сердца, пульсирование крови, слышал чуть учащенное дыхание Мая и спокойное посапывание Витека. Как долго нам еще придется ждать? И чего, собственно, мы дожидаемся?

И главное — не слишком ли легкомысленно мы ведем себя?

Я говорил себе, что, скорее всего, мы просидим здесь до утра и ничего не дождемся. Исчезнувший ключ + воображение сторожа + наша фантазия =… А чему, собственно, все это равняется? Очень может быть, что нулю.

Честно говоря, такой исход дела не слишком огорчил бы меня. Я даже предпочел бы, чтобы именно так и получилось. Я знаю, что я не трус, но как поведу себя перед лицом настоящей опасности? Человек отвечает за свои действия только до определенных границ. А ведь это моя идея — устроить засаду в библиотеке на этого загадочного гостя. Значит, я в известной степени отвечаю не только за себя, но и за них…

А может быть, бросить эту затею и уговорить Витека с Маем отступиться от нашего замысла? Окно в школьном туалете, через которое мы пробрались сюда, открыто, у нас есть еще время незаметно уйти отсюда, и тогда все останется на своих местах.

Если б только знать, чем мы рискуем. Но этого я не знаю. На дворе уже поздний вечер, темно, и в любую минуту мы теперь можем услышать шаги. Впрочем, до полуночи еще далеко, а шаги эти слышатся, судя по всему, только после двенадцати. Может, предложить разойтись по домам?

Страха я не испытываю. Иное дело, если б я здесь был один. Но рядом со мной Май и Витек, мои друзья, я могу рассчитывать на них, они не подведут. «Один за всех и все за одного!» — таков девиз трех мушкетеров. Прекрасный девиз. Замечательная вещь — дружба. С одной стороны — чувство ответственности, а с другой — сознание того, что ты не один, что ты связан с друзьями самыми тесными узами, слит с ними как бы в одно целое. Мы сидим молча — разговаривать нельзя. Ну и что из этого? Мы вместе и отлично понимаем друг друга без слов. Хорошо вот так. Я слышу дыхание Мая, Витек касается плечом моей спины. Они не предадут. Дружба наша не случайна, она основана не на внешних поверхностных признаках. И внешность моя не играет тут никакой роли, я могу быть каким угодно толстяком — Витек и Май будут верны нашей дружбе.

Да я и не буду толстяком. Ем я теперь все меньше и меньше. Изменений пока не заметно, — рассматривая себя в зеркало, я по-прежнему вижу те же раздутые щеки и складки жира. Но на медицинских весах выяснилось, что сбросил я полтора килограмма. А это уже кое-что. Начало, конечно. Я знаю, что каждая несъеденная булка, каждая конфета, от которой я отказался, приближают меня к цели. И я добьюсь этой заветной цели — похудею.

Конечно же, такая цель не может быть главной целью в жизни. Если каких-нибудь два-три месяца назад мне казалось, что ничего не может быть важнее этого, то сейчас я просто хочу похудеть и знаю, что это выполнимо. Возможно, что перелом в моем сознании произошел после того, как я выпил уксусную эссенцию. А может быть, и раньше, но я просто не давал себе отчета в этом. Однако, если бы ради изменения внешности мне пришлось расстаться с Маем или Витеком, я согласился бы оставаться толстым.

— Слышите?

Май вздрогнул.

Кто-то шел по коридору. Легкие крадущиеся шаги. А может, нам только кажется? Может, это игра напряженного воображения? Нервы?

Нет. Шаги приближаются, они все различимее.

Черт побери! Не верю же я в сказочку о духе умершего когда-то монаха. Привидения… только дураки верят в них. И все же… Неприятный холодок пополз по затылку и по спине, постепенно одеревенели конечности.

Звук шагов оборвался где-то рядом. Тихохонько скрипнула ведущая в библиотеку дверца. Я затаил дыхание. Витек с Маем тоже. Воцарилась абсолютная тишина. И внезапно — свет карманного фонарика.

Незнакомец уже находился в библиотеке. Он потихоньку притворил за собой дверь. Бледный лучик карманного фонарика скользнул по книжным полкам, столам и замер на железной дверце. Мужчина направился к ней. Мы разглядели руку, вставляющую в замочную скважину ключ. Легкий скрип. Фонарик дрогнул, и мы на мгновение увидели очертания его фигуры.

Он прошел в открывшийся ход и прикрыл за собой дверцу. Скрежета ключа не последовало. Опять воцарилась тишина.

Мы выждали несколько минут.

— Что будем делать? — услышал я едва различимый шепот Мая.

— Я думаю… — заколебался я. — Я думаю, что нужно пойти за ним.

— Правильно, — сразу же согласился Коваль.

— А если…

Найдя в темноте руку Мая, я тихонько пожал ее.

— Нас трое, а он один, — прошептал я. — Нужно узнать, что он там делает.

На ногах у нас были войлочные тапочки, заблаговременно раздобытые где-то Витеком. Мы бесшумно добрались до железной дверцы. А что, если он все же запер ее изнутри?

Дверца оказалась незапертой. Мы стояли на пороге перед черной бездной, в которой не было ни малейшего проблеска света. Витек двинулся первым, идя ощупью вдоль стены, за ним — Май. Я замыкал шествие. Сердце у меня билось как сумасшедшее, удары его отдавали где-то в горле.

Ступеньки. Двадцать две ступеньки. После них — узкий коридор с шероховатыми стенками. Развилка хода. Куда теперь — вправо или влево?

Вдалеке что-то стукнуло. Звук доносился справа. Идем туда. Крадемся буквально сантиметр за сантиметром. Я различаю поскрипывание протеза Мая. Звук этот кажется мне очень громким, и я боюсь, что он может выдать наше присутствие.

И зачем нам вообще потребовалось забираться сюда? Не проще было бы сразу позвонить в милицию?

Испытание воли?.. Пожалуй, да. Нам очень хочется испытать самих себя, убедиться в том, что мы чего-то стоим. Страх — отвратительное чувство. Однако если его удается преодолеть, то потом уже чувствуешь себя совсем другим человеком. Стоит ради этого пойти на подобное испытание.

Опять какой-то шум, теперь уже намного ближе. Кажется, будто передвигают мебель.

Витек остановился. Мы почти соприкоснулись лицами.

— Ступеньки… Одни ведут вниз, а другие — вверх…

— Попробуем верхние, — ответил я, чуть шевеля губами.

И новый приступ страха. Сердце колотится немилосердно. Идем по ступеням. Семь, десять, четырнадцать… А зачем, собственно, я считаю эти ступеньки? Понятия не имею. Скорее всего, чтобы хоть как-нибудь успокоить себя.

Стоп! Какая-то дверь. Открыть? А что, если мы столкнемся лицом к лицу с незнакомцем?

Витек принимает решение. Он нащупывает ручку, нажимает на нее и осторожно толкает дверь.

Дверь открывается.

Подземная келья темна, но в полу ее виднеется светящееся пятно. Неужели там люк? Мы почти не дышим. Я весь взмок от пота, даже рубашка прилипла к спине.

Небольшое, диаметром в несколько сантиметров отверстие, забранное решеткой. Что-то вроде глазка в тюремной двери. Мы присаживаемся на корточки. Я заглядываю в отверстие.

Там, внизу, — небольшое помещение, слабо освещенное светом свечи. В ее неверном свете я вижу контуры каких-то странных предметов. Глаза легко осваиваются, и я начинаю различать какие-то аппараты, машины, длинные ящики… Монастырская сокровищница? Какая-то картина в позолоченной раме. Рядом еще одна. А в углу их навалена целая куча. Вдруг меня осеняет догадка. Я даже прикусываю губу.

Мужчина что-то настойчиво ищет среди ящиков. Нам видны только его затылок и плечи, да и то не отчетливо. Можно понять, что это человек сухощавый и, кажется, молодой. Значит, не Халас. Но кто же?.. Свеча мигает, свет ее колеблется.

Коваль дает знак возвращаться. Мы торопимся, но обратный путь кажется значительно короче. Вот и лестница. Я отлично запомнил: четырнадцать ступенек, а потом двадцать две. Железная дверца — и мы уже в библиотеке. Даже тьма здесь кажется не такой густой. Витек закрывает дверцу и зажигает карманный фонарик.

— Что будем делать? — спрашиваю я.

Витек молча достает из-за пазухи небольшой ломик. Он, оказывается, захватил его на всякий случай. Коваль продевает лом в ручку железной дверцы, а концы закрепляет между стеной и фрамугой. Теперь изнутри эту дверь не открыть никакими силами.

— Крыса попалась, — слабо улыбаясь, шутит Май. — Западня захлопнулась.

В свете фонаря я вижу, как у него по лбу катятся крупные капли пота. Участие Мая в этой нашей экспедиции можно назвать настоящим героизмом. Я кладу ему руку на плечо. Сердце у меня все еще бешено колотится, а в горле так сухо, что я, кажется, выпил бы целое ведро воды.

— Нечего время терять, — ворчит Коваль. — Айда в дежурку, позвоним в милицию.

…Капитан Черный принял нас в своем кабинете, а вернее, в маленькой комнатке, одну половину которой занимал письменный стол, а вторую тяжелый сейф. Было здесь еще несколько стульев, на которых мы и расселись.

— Ну как, представители конкурентной фирмы? — суровым тоном заговорил капитан, но было видно, что суровость эта напускная. — Обошли вы нас. Однако должен доложить вам, что и мы успели напасть на этот след. А знаете, почему я вам об этом докладываю?

Мы недоуменно переглянулись.

— Чтобы вы не лопнули от гордости, — любезно пояснил капитан. — А теперь перейдем к делу. Управление милиции объявляет вам благодарность за помощь в ликвидации банды грабителей и отыскании государственного имущества, похищенного этой бандой. Приятно звучит?

— Приятно, — так же серьезно ответил Май. — А можем ли мы рассчитывать на какие-нибудь ордена?

— Весьма сожалею, — вздохнул капитан. — Орденов пока нет на складе. Но коли уж речь зашла о наградах… — Он достал из ящика стола три коробочки с новехонькими наручными часами на одинаковых черных ремешках. — Позвольте, граждане, вручить вам эти подарки от имени управления милиции. Носите на здоровье, и пусть они у вас хорошо ходят.

Мои первые часы. Они сверкали никелем и чуть слышно тикали. Награда! От наград отказываться не принято, хотя подарок этот и был очень дорогим.

— А говоря между нами, у вас и в самом деле есть все основания гордиться, — уже серьезно продолжал капитан. — Благодаря вам, нам удалось найти все картины, украденные в музее, и почти всю похищенную в Медицинском институте аппаратуру. Контрабандистам почти ничего не удалось вывезти.

— А этот, которого поймали… — Витек Коваль нетерпеливо ерзал на стуле. — Кем он оказался?

— Главарем банды, — ответил капитан.

— А кто это был?..

— Служебная тайна, — не дал ему договорить Черный.

— Наверное, теперь у нас объявится новый учитель физкультуры, — произнес я с явным намеком.

— Ошибаешься, — ответил капитан. — Человек этот не имеет ничего общего с преподавателем вашей школы Шульцем. Впрочем, — задумавшись на минуту, добавил он, — лучше будет, если я скажу вам, однако, прошу услышанное здесь хранить в тайне: главарем шайки преступников оказался муж вашей школьной уборщицы.

Торжественная линейка. Ученики построены в актовом зале. Перед строем стояли директор Вильга и наш классный руководитель Ус, который, по своему обычаю, чуть сутулился и покусывал ус. Я знал, что должно произойти, и чувствовал себя довольно неловко. У Витека Коваля лицо тоже не выражало особого энтузиазма — он с необычайным интересом рассматривал ногти на своих руках. Мая я не видел, потому что он стоял в стороне от нас вместе со своим классом.

Директор откашлялся. Он всегда откашливался перед тем, как сказать что-нибудь важное или торжественное. А потом он обвел взглядом присутствующих и пристально поглядел на меня.

— Мацей Лазанек, Виктор Коваль, Май Бордович. Выйти из строя!

Мы сделали по три шага вперед.

— Подойдите ближе, — сказал директор, улыбаясь нам. Улыбка на лице этого строгого и сурового человека была столь непривычной, что мне показалось, будто я вижу его после удачной пластической операции — вроде бы и тот человек, но уже и другой. — Станьте здесь, рядом со мной.

Мы послушались. Лицо у Мая приняло пунцовый оттенок, а Витек, наоборот, побледнел. У меня все силы ушли на то, чтобы как можно глубже втянуть живот. Получилось вроде ничего, но дышать я почти не мог. Вся школа с удивлением взирала на нас.

Директор снова откашлялся.

— Я хочу публично, перед лицом товарищей, объявить благодарность ученикам нашей школы — Мацею Лазанеку, Виктору Ковалю и Маю Бордовичу. Благодаря их отважным действиям…

Я не мог этого слушать. Мне было стыдно, как будто я сделал что-то плохое и директор устраивает мне разнос на глазах у всех. Сдерживать дыхание я больше не мог, и, чтобы хватить глоток воздуха, мне пришлось расслабить мышцы живота. Теперь мне казалось, что все смотрят только на мою нелепую фигуру.

Пришлось воспользоваться старым рецептом. Я представил себе шоссе за городом, нагретый солнцем асфальт. Витек с Маем сидят на мотоцикле, я — на велосипеде. Мы наперегонки мчимся к озеру. Пригнувшись к самому рулю, я изо всех сил нажимаю на педали, а ветер треплет мои волосы, по-разбойничьи свистит в ушах. Мотоцикл далеко опережает меня, и, когда я добираюсь до озера, Витек с Маем уже плескаются в бледно-зеленой воде. Сбросив одежду, я рыбкой бросаюсь с обрыва, вытянутыми руками касаюсь дна, отталкиваюсь и выбираюсь на поверхность рядом с Маем. «Здорово, да?» — «Еще бы! Вода как хрусталь. Давай наперегонки! Теперь у нас равные шансы»…

Аплодисменты. Но они не помешали мне опередить Витека — рванув кролем, я оставил его позади. Плаваю я отлично, здесь даже Витек уступает мне.

— А теперь прошу разойтись по классам.

Я уселся за своей партой, достал из портфеля тетрадь. Первый урок у нас сегодня польский. Почему нет учителя?

— Слушай, Мацек… — Прямо рядом с собой я увидел лицо Грозда. Выражение у него было равнодушное и даже небрежное. — На твоем месте я не сидел бы с Широм. Ты знаешь, какой он подлиза, так ведь? В общем, если хочешь, садись со мной.

— Слышите? — раздался торжествующий и полный иронии смех Флюковской. — Грозд уже подлизывается к Лазанеку!

— Я подлизываюсь? — Грозд изобразил на своем лице снисхождение. — Эх, ты! Просто я… это самое… говорю, что если Мацеку хочется, то он может пересесть ко мне, а почему бы и нет…

— Спасибо, — сказал я. — Мне и с Широм хорошо.

Молчавший до этого Шир гордо выпрямился и незаметно коснулся моей руки, ужасно покраснев при этом. Совсем как девчонка.

— Слышал? — торжествующе обратился он к Грозду. — Слышал, да?

Грозд независимо пожал плечами и не спеша вернулся на свою парту. Ирка Флюковская подмигнула мне и взглядом указала на Осецкую. Я тоже поглядел на Басю и увидел, что она смотрит на меня каким-то застывшим, неподвижным взглядом. Нет, не то. Не застывшим, потому что в этом взгляде отражалось множество приятных для меня оттенков, настолько приятных, что горячий румянец неожиданно залил мое лицо. Ужасно неприятная вещь — застенчивость. Да что это с ними — ведь не изменился же я за один день! Я по-прежнему все тот же Мацей Лазанек, тот же, что и вчера, — не похудевший даже на полкилограмма.

— Ну так как, ребята, заставим Мацека быть нашим старостой?

Я показал кулак Флюковской, но не серьезно, а посмеиваясь. В ответ она хитро подмигнула мне и показала язык. Она хотела еще что-то сказать, но не успела, потому что дверь класса открылась и вошел полонист.

Content

Толстяк

ГЛАВА ПЕРВАЯ Далекая страна Коми. Встреча Мишки с медведем. Дядя Иван — добрый волшебник

ГЛАВА ВТОРАЯ Коробка с оловянными солдатиками. Мой друг Яцек. Клаус уезжает. Экспедиция за кладом. Обладатели велосипеда. Находка на дне озера. Встреча с Маем

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Страшный день. Драка с Ковалем. Яцек предает меня. Учитель Шульц. Новая встреча с Маем. Пожар на газовом заводе

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Предательство Яцека. Кто похитил ключ от подземелий? Легенда о монахе Роберте. Мародеры?..

ГЛАВА ПЯТАЯ Мир с Ковалем. Уборка картошки. Шутка Ирки Флюковской. Я пытаюсь раскусить Шульца. Разговор с капитаном Черным. Май заболел

ГЛАВА ШЕСТАЯ Больница. Уж не историк ли? Перышко исчезло. Цирк. Мотоцикл Витека. Гитлеровцы схвачены

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Не буду я старостой! Ус выигрывает. В шаге от смерти. Примирение с Осецкой. Засада. Крыса в ловушке. Падение барьеров