Анастасия Андрианова

Мертвое царство

Другие книги серии «Сказания Арконы»:

«Пути волхвов». Анастасия Андрианова

«Серебряная клятва». Екатерина Звонцова

«Обращенный к небу». Василий Ворон

«Полозовка». Наталья Энте

«Кровь и серебро». Соня Рыбкина

«Год змея». Яна Лехчина

«Змеиное гнездо». Яна Лехчина

Карта

Глава 1. Земляника с Перешейка

Падальщица

Во многом можно сомневаться, но одно незыблемо и точно: все люди – прах. Кто-то уже им стал, рассыпался под гнётом лет. Кому-то это только предстоит: иным – раньше, иным – позднее. Но, так или иначе, человек – мешок с прахом. Сейчас или в будущем.

Я закончила готовить тело старухи к погребению. Обычное скучное дело – на её тонкой коже не оказалось ни ран, ни следов хвори. Умерла от старости, вот и всё. Вытерев руки в перчатках о штаны, я укрыла старуху саваном и перетащила на разложенные носилки.

Выволочив свою ношу на улицу, я сняла маску и остановилась перевести дух. В окнах соседних домов виднелись любопытные лица – ещё бы, сами вызвали падальщика, когда соседка перестала покидать дом, и смотрят теперь, какой знак им подам. Сложу пальцы в круг – значит, всё чисто. Выставлю вверх указательный палец – остерегайтесь, вашу соседку сожрала зараза.

Не увидев на мне маски, многие заулыбались и без знака, но всё же я показала круг.

Чалая лошадь щипала вялые травинки и обмахивалась хвостом. Я откинула заднюю створку телеги и подняла старухино тело. Хорошо, что почившая была совсем худой, прозрачной, как высосанный пауком мотылёк, иначе пришлось бы попотеть, а то и вовсе искать в помощь других падальщиков и отдавать им часть своего заработка…

За умершую от хвори получила бы больше. А так – мешочек с десятком серебряных ликов. Вскочив на облучок, я пустила лошадь шагом. Надо передать тело старухи могильщику и отдать ему три лика – плата за погребение всегда входила в оплату падальщика. А потом можно найти таверну, отдохнуть и перекусить.

* * *

– Эй, малой! – Я окликнула рыжего мальчишку, который крутился около дверей таверны вместе со старшими приятелями. – Купи мне медовухи и пирожок.

Он настороженно замер, разглядывая мою одежду и маску, спущенную на шею. Конечно, сейчас будет умничать: «Баба-падальщик, разве такое бывает?» Я похлопала по мешочку с монетами, чтобы звякнули.

– Купишь на мои деньги – ещё пол-лика навешу в придачу.

Мальчишка заколебался, но всё-таки отошёл от своих друзей, тоже бросавших на меня любопытные взгляды, приблизился и протянул грязную руку.

– Сначала заплати.

Я фыркнула и скрестила руки на груди.

– Знаю я вас, простых. Понесёшься так, что с гончими псами не поймаешь. Может, кто из твоих дружков хочет пол-лика? – Я свистнула и махнула парням. – Эй, вы! Хватит таращиться, выручайте.

Малой поджал губы и кинулся в таверну так, что пятки засверкали. Я ухмыльнулась, села на землю и вытянула ноги, прислонившись спиной к оградке.

Внутрь зайти я не могла. Любой падальщик или могильщик должен пройти очищение после того, как дотронется до смерти. Неважно, что унесло жизнь почившего: хворь ли, раны или простая старость – смерть есть смерть, и нечего нести её к живым.

Я могла бы очиститься в купальне или священным огнём. Могла бы и просто переждать три дня в доме с запертыми дверями и окнами, но этот способ мне совсем не нравился. Во-первых, я потеряла бы деньги. Во-вторых, умерла бы от скуки. И тогда уже за мной выехал бы падальщик на телеге… Я поднесла ко рту кулак, пряча смешок. Лагре отвесил бы мне подзатыльник за такие шуточки.

Ни в купальню, ни в святилище мне не хотелось идти. По крайней мере, не прямо сейчас. Гораздо лучше подкупить мальчишку и подождать на воздухе.

Мешочек с деньгами слегка похудел после того, как я передала мёртвую старуху могильщику. Наверное, могильщикам и падальщикам стоило держаться вместе: гильдия Смерти – звучало бы неплохо. Кто поймёт того, кто осматривает трупы, лучше, чем тот, кто их закапывает? Очевидно, никто. Остальные лишь смотрят с затаённым ужасом, с настороженностью, с брезгливостью – что рисует их воображение в те моменты? Представляют, что осмотр мёртвых доставляет мне наслаждение? Думают о том, сколько заразы я разношу на закрытых чёрных одеждах? Но точно я уверена в одном: местные мужчины, когда понимают, что их приглашённый падальщик – девушка, начинают представлять, каково провести со мной ночь.

Вот и один из друзей моего рыжего товарища едва ли не рот раскрыл, разглядывая меня.

– Не воняю мертвечиной, можешь сам убедиться. У нас вся одежда пропитана воском и отварами. Не заразная, каждый семиднев хожу к лекарю. Что тебя ещё интересует? Не отдамся тебе даже за пятьдесят золотых ликов – ты слишком юный и прыщавый, а твоя мать наверняка будет против такого расточения семейного бюджета.

Лицо юнца приняло оттенок варёной свёклы. Он убежал, а его дружки расхохотались и захлопали в ладоши.

Мой посыльный вернулся с кружкой сбитня и тремя пирогами. Любопытство на его лице горело ярче любой лампы. Я цокнула языком, понюхав кружку.

– Медовуху от сбитня не отличаешь? Что я просила?

Мальчишка даже не смутился.

– Так мелкий я, хмельного не продают.

Да уж, тут я оплошала. Но и сбитень был недурной: горячий, пряный, как раз то, что надо по погоде. Я отсчитала столько монет, сколько было нужно, и не забыла накинуть половину серебряного лика сверху. Мальчик просиял, но не унёсся тут же, а сел рядом, держась, впрочем, на безопасном расстоянии.

Я стянула зубами перчатку и протянула ему руку.

– Ивель. Да, баба-падальщица. Спрашивай, раз интересно.

Мальчишка с опасением глядел на мою руку, и я знала, о чём он думал. Осталось повторить то, что уже говорила его дружкам:

– К лекарю хожу, не заразная. Хвори никакой ко мне давно не прилипало, не бойся.

Он осторожно, быстро пожал мне руку.

– Я Риго.

Кивнув, я впилась зубами в пирог. По большому счёту, мне не было никакого дела до того, как звали мальчишку: каждый день ко мне цеплялись то юнцы, то выпивохи, то любопытные девчонки, и запоминать всех по именам я не могла, да и не хотела. Пироги оказались превосходные: только из печи, обжигающе-горячие, сочные, с мясом и луком. По моему подбородку потёк жир, и я утёрла его второй рукой, что оставалась в перчатке. Я ждала, пока этот Риго начнёт сыпать вопросами.

– Правда, что падальщик может запросто любой дом обчистить?

Ах, вот оно что. Шкурный интерес. Я сурово взглянула в возбуждённое лицо Риго.

– Хочешь надеть маску и закрытые одежды? Тыкать в мёртвых тростью и махать над ними окуривателем?

– Ну… кто знает, как жизнь-то сложится.

– Не любой дом. Только тот, куда вызвали. И то не всегда – если мертвеца унесла не зараза. Тащить к себе заражённые вещи не очень-то хочется. Да и не все умершие – богачи. Сегодня я была в доме одинокой старухи. Что там брать? Глиняные миски и дешёвые образа Золотого Отца? Нет, Риго. Я не забрала оттуда ничего.

– Но ведь встречались тебе сокровища?

По правде говоря, я редко что забирала из пустых домов. И не потому, что боялась заразиться – просто не было в том нужды. Да, у иных падальщиков дома обставлены получше, чем у некоторых вельмож и купцов, но у меня своего дома не имелось, только комнатушка над кабаком в Стезеле. И вовсе не бедность была тому причиной.

Я пошла в падальщики не по нужде и не ради разграбления домов. Денег у меня водилось в достатке… ну, как у меня – у родителей и у брата. Лагре к тридцати одному году дослужился до командующего царской армией: настоящая гордость родителей. Он один принёс нашей семье столько почестей, что на мои причуды отец с матерью решили закрыть глаза: пускай бегает где хочет, наследник у них есть, и такой, что весь Стезель, да и стольный Зольмар позавидуют. Мать надеялась, что с нашим достатком и связями запросто выдаст меня замуж, как только ей самой того захочется. Мне думалось, что это может произойти, едва мне исполнятся неприличные для незамужней девушки двадцать пять. Что ж, два года ещё могу заниматься тем, что мне действительно интересно. Всё равно мне не позволят выйти за того, за кого я захочу.

Моё ремесло стало эдаким протестом. Но то, что началось по юности баловства и упрямства ради, выросло в настоящую страсть. Сперва я просто хотела перестать зависеть от отца и его дел, отделить себя, Ивель Лариме, от брата Лагре Лариме и его славы. Мне всегда были противны пышные платья, праздные девичьи разговоры о погоде, о вышивке, о кавалерах. Меня душили приёмы и балы, бесполезные подарки и сальные взгляды престарелых отцовских партнёров по делу. И я быстро поняла, что небольшие средства, выдаваемые отцом, – мой поводок, моя привязь. Мне хотелось совсем иного.

Родители приняли мою причуду. Не сразу, но приняли. Конечно, я не тотчас съехала из родного имения – сперва объявила, что хочу обучаться лекарству у церковника. Мне понадобилось полтора года, чтобы убедить мать, что падальщица ничуть не хуже лекарши. Мёртвые не стонут и не жалуются, да и пахнут немногим хуже живых. Мало-помалу я начала зарабатывать свои деньги, а когда поняла, что их достаточно, чтобы жить одной, сняла комнату и съехала от семьи. Никто не устраивал в мою честь поминальных обедов, но сперва мне казалось: отцу хотелось бы, чтобы я умерла. Но и он привык. Кто узнает, что приглашённая падальщица – младшая дочь купца Лариме? Все падальщики одеваются так, чтобы ни пяди кожи не было видно, а лица прячут под масками с вшитыми в них мешочками трав, чтобы не вдыхать гнилостные запахи и ничем не заразиться. Я возвращалась домой, если того требовали обстоятельства: на большие праздники, когда съезжалась толпа гостей. В остальные же дни мать вынуждена была говорить знакомым, что я уехала в Арштатское училище.

Встречались ли мне сокровища, как спросил Риго? Да, встречались. Полные шкатулки чужих писем, вырезанные памятные бусины, винные бутылки с надписями на этикетках «Открыть в честь восьмидесятилетия». Мне попадались человеческие воспоминания, надежды и чаяния – истинные сокровища, но мальчишка, ясное дело, спрашивал не о том.

Я передёрнула плечами, запихивая в рот остатки пирога.

– Пару раз находила женские украшения, годное оружие и мешочки монет. Я не граблю дома подчистую, да и никто из падальщиков не грабит – и уж точно не продаёт опустевшие дома, выдавая за свои.

Я хлопнула Риго по плечу, допила сбитень, вернула мальчишке кружку, чтобы отнёс обратно, и запрыгнула в телегу. Запах трав, пропитавший одежду, начинал надоедать, мне хотелось скорее добраться из пригорода в Стезель, пройти очищение и переодеться.

* * *

После облачения падальщика холщовое платье ощущалось на теле непривычно легко – словно прикосновения рук любовника. Стараясь ступать осторожно, я прошла святилище насквозь. Моя вера в Золотого Отца никогда не была крепкой, но здесь дыхание отчего-то замедлялось само собой, хотелось шагать тихо, так, чтобы от отполированного тысячами ног каменного пола не отдавалось ни единого звука.

Свечи уже не горели, на скамьях не было никого – закончились все службы; теперь, после захода солнца, прихожан можно было встретить лишь в остроглавых святилищах Серебряной Матери, а прибежища Золотого Отца останутся пусты и безмолвны до самого рассвета.

Витраж с изображением солнца, посреди которого проступало мужественное лицо, выложенное стёклышками другого оттенка, казался спящим. Ещё недавно, на закате, его раскрашивали лучи, и всюду сверкало в зале: свет отражался от пола, от стёклышек и слюдяных фрагментов, вставленных в колонны и стены так хитро, что каждая деталь ловила свой луч и направляла в нужную сторону. Всё для того, чтобы заставить верующих трепетать от восторга. Но это не помогало: год от года в святилища ходили всё реже.

Я задержалась на минуту, постояла, запрокинув голову. Главный витраж, расположенный под основным куполом, неизменно впечатлял меня, и спящим он выглядел даже более величественным, чем в полдень, когда Золотой Отец глядел сквозь цветное стекло с изображением самого себя. Сейчас, в полутьме, лик казался не отстранённым, а… грозным. Осуждающим, горестным, разочарованным – редкие искры на стёклах напоминали веснушки на щеках, но они отнюдь не делали лик дневного властителя легкомысленным.

– Ты пришла, моя маленькая падальщица?

Я обернулась. Передо мной стоял он – служитель Ферн, мой наставник.

– Стоит ли осквернять ваше святилище этим словом?

Он улыбнулся и протянул мне обе руки. Я сжала его ладони – сухие, тёплые, с узловатыми пальцами – и поднесла к губам, одаривая поцелуем: не церемониальным, а дружеским.

– Золотой Отец спит и не слышит нас, Ивель. А я волен говорить всё, что возжелаю. И не забывай: Золотой Отец нынче слаб, а Милосердный ни на кого не смотрит с небес.

Я смотрела, как Ферн улыбается мне в мягком полумраке – лукаво, хитро, а прозрачные глаза, как он ни старался скрыть, блестели жадным любопытством. Мне хотелось отдохнуть с дороги, а что может дать лучший отдых, чем разговор с другом?

– Осталось ли вино с полуденной службы?

Ферн улыбнулся шире, показывая зубы с щербинками.

– Пойдём.

В келье горела лампа, на столе и вправду обнаружилась початая бутылка вина и пирог со свининой и зеленью, в камине подогревалось жаркое. Я опустилась в кресло, Ферн достал второй бокал, налил вина и протянул мне вместе с куском пирога.

– Сегодняшние подаяния были щедрыми, – заметила я. – Спрятал что-то в погреба?

– Щедрыми, если сравнивать с прошлым семидневом. И скудными, если смотреть на то, сколько их было пять лет назад.

– Но вино отменное. Что за вкус? Не могу понять… Клубника?

– Земляника. Собрана на Перешейке. У нас её почти не осталось, зато в Княжествах целые поляны ею усеяны. Красная ягода с ароматом девичьих поцелуев.

Он повёл рукой, указывая на небольшую миску, которую я не сразу заметила. Миска была наполнена подвяленными тёмными ягодами, пахнувшими так же, как вино. Я схватила сразу три штучки и кинула в рот, зажмурившись от удовольствия.

– Что же, славно, славно. Скажи-ка, Ферн, ты ещё упоминаешь Золотого Отца в своих проповедях или теперь рассказываешь исключительно о Милосердном?

Ферн казался довольным. В удобном кресле, с бокалом вина в руках, он сейчас не походил на священника, скорее, выглядел как аристократ, облачившийся в рясу.

– Начинаю с имени Золотого Отца. Ну а дальше… Дальше – о переменах, милая Ивель. Нельзя посеять новые мысли, когда постоянно говоришь о старом.

– И что, слушают тебя? Не кидаются гнилой капустой?

– Если найдёшь на моей одежде хоть пятнышко, скажи, и мы поменяемся с тобой местами. Я буду таскать трупы, ты – читать проповеди. Идёт?

Я фыркнула.

– Уйти в услужение и отказаться от всех удовольствий? Уж лучше я буду возиться с трупами.

– Я-то не отказался, – возразил Ферн и отсалютовал бокалом вина.

– Ты – бунтующий священнослужитель. Паук, плетущий паутину в святилище под носом у Золотого Отца. Будь осторожен, иначе он разозлится и испепелит тебя своими лучами.

– Тут ты не права. Меня спасёт Милосердный.

– Хорошо, когда проповедник сам верит в свои проповеди.

– Плох тот проповедник, который не может заставить себя поверить в то, что говорит.

Ферн с чрезвычайным самодовольством откусил кусок пирога и отряхнул руки. Я заметила в келье новые предметы, которых не было в мой последний визит: зеркало в дорогой оправе, серебряный канделябр, резную чашу для фруктов. Некоторые прихожане и правда были щедры. Пусть всё меньше людей верило в старых богов – Золотого Отца и Серебряную Мать, зато проповеди о загадочном Милосердном привлекали определённую публику.

По правде говоря, пять лет назад, когда мы с Ферном только познакомились и он рассказал мне о своих идеях, я подумала, что ничему не суждено сбыться. Слишком странными были речи священника. Да, уже тогда вера людей в Золотого Отца и Серебряную Мать покрылась трещинами. Люди охотнее верят в то, что можно увидеть своими глазами: в царские оранжереи с дивными фруктами, в самострельные мушкеты, которыми начали оснащать полки… Луна и солнце взирают сверху каждый день, но спроси любого на улице, и тебе ответят, что дары небожителям уже не обеспечивают лёгкую жизнь.

По утрам и вечерам святилища по-прежнему полнились прихожанами: те посещали службы скорее по привычке и из суеверного страха перед тем, что случится, отвернись от них Отец и Мать. Но недавно пошли шепотки… Некоторые священники уходили из святилищ и отправлялись бродить по деревням, проповедуя веру в Милосердного. Они говорили, что Милосердный не смотрит равнодушно с неба, а ходит среди людей, такой же, как они, только бессмертный. Не просто ходит: помогает страждущим, если они молились ему и приносили щедрые дары.

Некоторые с радостью приняли эту байку. В деревнях, где не строили величественных святилищ, люди легко поверили, что по земле бродит кто-то, готовый помочь в случае нужды. Церковь Милосердного принимала в свои ряды всё больше и больше прихожан, а уличные проповедники собирали настоящие толпы, которые иногда даже приходилось разгонять караульным.

Ферн тоже воодушевился идеей нового верования. Если сказать точнее – тем, что это верование может принести лично ему. Можно было представить себе человека, более стремящегося к власти, только у меня не хватило бы на то воображения. Ферн рассказывал мне то ли сказку, то ли быль о врачевателе, сильном и умном волхве, много лет назад уехавшем в Княжества, лелея надежду познать тамошнюю тёмную ворожбу и стать величайшим волхвом своего времени. Я не знаю, получилось ли у него, зато у Ферна, верю, могло бы получиться всё, что бы он ни задумал. И когда я смотрела на него – невысокого, но хорошо сложённого, с зачёсанными назад седеющими волосами, с тонким благородным лицом и хитро прищуренными серыми глазами, мне хотелось помочь ему воплотить любые, самые сумасшедшие его задумки. Нет-нет, я никогда не была влюблена в Ферна и не испытывала к нему даже дочерних чувств, просто эта властность, самоуверенность и затаённое довольство могли расположить к себе едва ли не любого.

Ферн действовал осторожно, как рысь на охоте. Он не выступал на площадях, не боролся против царя и не подвергал сомнениям традиционные верования в Золотого Отца и Серебряную Мать. Что об этом говорить, он ведь как-то стал священником в Золотом святилище, значит, по крайней мере в молодости горячо верил в добрую волю Отца.

Я сделала ещё один глоток вина и вгляделась в лицо Ферна. Тени очерчивали его острый нос и высокие скулы, делая выражение лица жёстким, требовательным. Я догадывалась, что он жаждет узнать от меня, и не стала дольше томить своего наставника.

– Ничего странного. Никаких признаков… болезни. Люди расстаются с жизнью скучно. Падают пьяные в реки. Умирают от старости. От простуды или неверного ножа. Но не от заразы. В Царстве чисто, Ферн. Я точно это знаю.

Ферн недовольно скривился, но всего на миг. Скоро его лицо снова стало притворно-сочувствующим – да, он умел делать вид, что слушает прихожан со всем возможным вниманием и принимает их беды как свои собственные.

– Ты уверена?

Будь передо мной кто-то другой, я бы вспылила, но сейчас просто ответила, стараясь, чтобы голос мой звучал так же твёрдо и ровно, как его, когда в привычные слова службы Золотому Отцу он вворачивал фразы о Милосердном:

– Уверена.

– Что ж, Ивель. – Он отряхнул руки, будто бокал с вином мог их испачкать. – Если ты заработала достаточно денег за это время, то я бы хотел, чтобы ты отправилась кое-куда.

Я насторожилась. Земляника с Перешейка так и манила, блестела в миске, источая сладкий аромат, но я не решалась взять ещё. Ферн хитёр, и за каждую съеденную ягоду мне ещё придётся заплатить. Не деньгами, а своей верностью.

– Зачем?

– Любая другая девушка спросила бы: «Куда?», а ты подходишь сразу к делу. За это я и люблю тебя. – Ферн улыбнулся, и мне показалось, будто его глаза блеснули золотом. – Здесь тебе нечего больше делать, Ивель. Ты сполна насмотрелась на скучных мертвецов. Пора усерднее служить Милосердному. И мне.

– Тогда проще спросить: «Куда?», ведь я всё равно мало что поняла из твоего ответа.

– На могильники Перешейка.

Ферн посмотрел на меня так мягко и заискивающе, что у меня не осталось сомнений: он до смерти нуждается во мне и во что бы то ни стало уговорит тащиться на Перешеек. Я вздохнула со стоном.

– Я никуда не поеду, Ферн. Это далеко и долго. Родители терпят меня, потому что знают, что я где-то рядом и что Лагре при необходимости надерёт мне уши.

– Так не говори никому, – произнёс Ферн и ненавязчиво подвинул ко мне миску с земляникой. – Пусть твоё задание станет нашей тайной.

– Ты думаешь, так просто скрыть моё исчезновение? Я не отшельница, Ферн. У меня и родители, и брат, и Аркел… Нет. Нет-нет. Ищи других, в Стезеле полно падальщиков.

Он потянулся ко мне, будто хотел взять за руку, но я отстранилась. Мне просто не хотелось никуда срываться, даже ради друга и его безумной идеи обратить Царство в новую веру. Я предпочитала спокойно пропивать свой заработок в пивнушках, покупать симпатичные безделицы и приходить к Аркелу тогда, когда мне самой хотелось провести с ним время. Мне не понравилось то, что Ферн захотел получить больше власти над моей жизнью, чем у него было до этого.

– Ты одна, кто может это сделать. Ты особенная, Ивель.

– Ничего особенного. Женщина-падальщица. Едва затаскиваю трупы в телегу. Каждая шваль считает, что я лягу с ним за выпивку.

– Я не про то. Ты много работаешь и далеко продвинулась. Ты упорная и внимательная. И ты училась ворожбе.

– Но так ничему и не научилась. Мою ворожбу нельзя назвать удачной. Ты сам видел, я не смогла сделать ничего хоть сколько-нибудь… колдовского. – От этого нелепого слова меня передёрнуло. – Ради Отца и Матери, ради твоего Милосердного, Ферн, ну не стоит меня впутывать в твои паучьи дела! Я и так делаю для тебя больше, чем кто-либо другой.

– Ни больше ни меньше. Ты делаешь свою работу, Ивель. И делаешь её хорошо, надо отметить. Я лишь хочу тебя подтолкнуть, чтобы ты стала ещё лучше. Ну, и чтобы люди истинно уверовали в Милосердного.

Ферн подмигнул мне и отправил в рот целую горсть земляники. Я покачала головой. Даже хмельная дымка вина, окутавшая мысли, не могла изменить моё мнение.

– То, что ты просишь, просто отвратительно, Ферн. Мы уже говорили об этом. Отвратительно и опасно. Это вовсе не то же самое, что вылавливать разбухшие трупы пьяниц из рек. И вовсе не то, что омывать одиноких, умерших от старости старух. Ты просишь меня вскрывать могилы несчастных, чьи жизни унесла непонятная хворь. Что, если я сама заражусь? Не хочу, чтобы моё лицо раздуло и усыпало язвами.

– Облачение падальщика не позволяет хворям проникнуть к твоему телу, – терпеливо напомнил Ферн. – Мы ставили тебе защиту от Мори, пусть ты и не веришь в то, что она действенна. А ещё тебя будет хранить Милосердный. Целых три ступени защиты, Ивель.

– Милосердный, которого вы с дружками придумали для того, чтоб завладеть умами народа. Кого он способен сохранить? Если только тебя самого, если поверишь в него так, как навязываешь прихожанам.

Разозлившись, я тоже хватанула земляники и сунула в рот. Её сладость обожгла мне горло и вскружила голову, как поцелуи Аркела. Я вдруг поняла, как сильно соскучилась по любовнику, и разозлилась на Ферна ещё больше за то, что он держит меня тут и пытается впутать в очередную безумную затею.

– Злись сама на себя, – сказал Ферн, будто догадавшись, о чём я думаю. – Я не звал тебя, ты сама захотела прийти. Ради денег или пожелала увидеть меня?

– Ты благочестивый козёл. Могу я хотя бы подумать? И ещё. Ты думай тоже. Над выгодой, которую сможешь мне предложить.

Я обтёрла липкие земляничные пальцы о светлое платье, оставляя полосы на боках. Плевать, выстираю, если захочу, а если нет, оставлю с пятнами. Хоть что-то решу сама.

– Уже уходишь? Посиди ещё.

Ферн одарил меня таким невинным взглядом, каким, должно быть, одаривал старых дев, приходящих на проповеди и видящих в нём безгрешного церковника, а не властного хитреца. Я скривила губы.

– Не надо вот этого. Ты хороший священник, но с дружбой у тебя проблемы.

Я встала и зашагала прочь.

– Обязательно подумаю о твоей награде, Ивель! – донеслось мне вслед.

«Подумаешь, куда ты денешься».

От зала святилища привычно захватило дух. Я не спрашивала Ферна, какие святилища потребуется строить Милосердному и нужны ли они вообще, но что-то мне подсказывало, что величие обителей Золотого Отца трудно будет переплюнуть. Даже после разговора с Ферном мне казалось, что сверху снисходят лучи благодати. Мне это не понравилось, никогда не любила чувствовать себя слишком… одухотворённой. И если после кабаков частенько хотелось вымыться, то после святилищ мне всегда хотелось навестить Аркела.

* * *

Своим желаниям я привыкла потакать. Кто-то однажды мне сказал, что неисполненные желания приводят к проблемам с пищеварением, а для падальщика важно иметь крепкий желудок.

В театр к Аркелу я почти что бежала – и успела в аккурат к концу спектакля.

– Что за запах? – спросил Аркел, отрываясь от моей шеи.

Мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, что он имеет в виду.

– Земляника. Ферн угощал.

Пальцы Аркела стиснули мои бёдра и разжались. Даже сквозь грим было видно, как между выбеленных бровей пролегла недовольная складка.

– Ты сначала пошла к нему, а уже потом – ко мне?

Я рассмеялась и поцеловала Аркела в губы, с которых уже стёрлась краска. Он отвернулся, не ответив на поцелуй. Я не стала останавливаться и положила руку ему на затылок, приближая к себе. Я уже слишком разгорячилась, чтобы выпустить его из объятий.

– Неужели ты ревнуешь? Это бодрит.

Аркел шумно выдохнул, когда я прикусила его мочку уха, и всё же подался вперёд, ко мне. Я крепче обхватила его ногами за пояс и почувствовала, как его жилистое тело вжимается в моё.

– Ревную. Не люблю, когда от тебя пахнет праведностью. Эти благовония, или чем он окуривает своё святилище… Не могу спать со святошей.

– Меньше болтай, – посоветовала я.

Стол раскачивался от наших движений, и флаконы с краской, позвякивая, падали на пол. Гримёрное помещение Аркела было совсем тесным, мы вдвоём едва могли разойтись, но раньше нам и вовсе приходилось ютиться по чужим углам или прятаться снаружи, у загонов с дрессированными животными. Меня это не волновало, даже нравилось бурлящее в крови чувство… не опасности, нет. Ощущение, что нас могут увидеть, приправляло наши встречи приятной остротой, и теперь, чтобы вернуть его в отдельной комнате, мне хотелось сильнее шуметь. Аркел не разделял моих пристрастий и боялся, что из-за меня его могут выставить из театра, но всё же продолжал идти у меня на поводу. Это было приятно.

Приятно было и то, что Аркел ждал меня так, как я любила: не снимая сценических одежд и не смывая грим с лица. Под пальцами шуршала ткань, множеством слоёв укрывающая тело моего любовника, сверкал стеклярус и золочёные нити. По выбеленному лбу Аркела катились капли пота, смывая краску, голубые, густо подведённые чёрно-синим глаза казались ещё ярче. Иногда, вытаскивая из жилища очередной труп, я задавалась вопросом: люблю ли я Аркела? Люблю ли его самого или лишь его кричащие наряды и раскрашенное лицо?

– Не ходи к нему, – шептал Аркел мне на ухо, дыша тяжело и горячо. Я почти не слышала его из-за шума крови в ушах и собственных вздохов. – Не ходи больше к Ферну, я прошу тебя, Ивель.

– Что ты так взъелся на него?

– Он хочет от тебя чего-то странного. Хочет сделать из тебя кого-то другого.

– Молчи, Аркел. Хоть сейчас помолчи.

Следующие минуты и правда прошли без слов – лишь под скрип стола и наши стоны. Аркел выдохнул и обмяк, навалившись на меня. Я провела ладонями по его груди, по оборкам и расшитым шелкам, приятно шуршащим под пальцами, и поцеловала щёку в растёкшемся гриме. От Аркела пахло апельсиновыми духами, потом и едким запахом белил. Меня наполнял такой сладкий томный восторг, что слова сами упали с губ:

– Если попросишь ещё раз, я больше не пойду в святилище.

Я тут же пожалела о своих словах, но уже не могла их вернуть, как ни захотела бы. Аркел пригладил растрепавшиеся волосы – светлые, как утренние солнечные лучи, и мягкие, как самый дорогой шёлк. Он вытянул из кармана платок и вытер лицо, став, к моей досаде, простым юношей, пусть и разодетым в кружева.

– Ивель, – произнёс Аркел, пристально глядя на меня. – Я прошу тебя, перестань ходить в святилище. Ты знаешь, как мне не нравится этот Ферн. Я чувствую, он хочет втянуть тебя во что-то неправильное.

– Он хочет помочь мне раскрыться. – Я взяла Аркела за тонкие бледные руки. – Я задыхалась бы дома, на материнских приёмах. Ферн направил меня по удивительному пути. Верному, неверному – не знаю, но без него я не стала бы собой. И не встретила бы тебя, Аркел.

Он схватил со стола флягу, хмуро глотнул, прикрыл рот рукавом и протянул флягу мне. Я понюхала горлышко: миндальная брага, зверски ядрёная.

– Только что ты обещала послушаться, а теперь тут же перечишь. Мне не нравится, к чему он тебя склоняет.

Я глотнула браги и едва не закашлялась. На глаза навернулись слёзы.

– К чему же?

Аркел снял театральную рубашку и повесил на крючок, оставшись на некоторое время обнажённым до пояса.

– Ты обещала согласиться, если я попрошу, – снова напомнил Аркел, переодеваясь. Его голос звучал недовольно, и я понимала его, но никак не могла произнести того, что обещала. Мне стало противно от себя самой, но мой скверный характер не позволял согласиться так просто, как хотел Аркел.

– И я бы согласилась. Если бы ты привёл достойные причины. Если тебе кажется, что Ферн желает мне зла, поясни.

Дверь скрипнула, и внутрь заглянула девушка с высокой причёской и не менее высоким бюстом, готовым вот-вот выпрыгнуть из корсета, зашнурованного так туго, что мне самой стало трудно дышать, глядя на неё.

– А-а, ты снова девчонок тискаешь, – ехидно протянула она, глядя на Аркела. – Когда закончишь, поспеши к Немиру. Он созывает собрание труппы.

Девушка закрыла за собой дверь, но неплотно. Через щель были видны тени снующих мимо людей. Я слышала, как Аркел выругался сквозь зубы, но смотреть на него мне больше не хотелось.

Я и так знала, что мой любовник вовсе не присягал на верность мне одной. Во многом я и сама была виновата, никогда не отказывая Аркелу в подачках, которые он тратил на выпивку, азартные игры и других женщин. Кто из нас больше нуждался в другом? Он в моих деньгах – или я в наслаждении от близости с разряженным по-шутовскому мужчиной?

– Ты не можешь ничего от меня требовать, – шикнула я, приводя в порядок одежду и волосы. От меня по-прежнему неуловимо пахло проклятой земляникой, но к ней примешался и запах Аркела, и запах моего собственного пота. – Я не твоя собственность. И никогда ей не буду.

Он окликнул меня, но я быстро зашагала прочь. Уже выходя наружу по коридору, я пожалела о своих словах, но не стала возвращаться.

Глава 2. После маскарада

Падальщица

Меня разбудил мягкий стук в окно. Я дёрнулась, освобождаясь от оков сна: сперва мне казалось, что это стучатся мёртвые, но разум быстро прояснился. Очевидно, кто-то забрался на подоконник, желая привлечь моё внимание.

Ругаясь, я вылезла из постели и приоткрыла окно. На карнизе, скрючившись и непонятно как держась, сидел Аркел с покрасневшим от напряжения лицом и, несмотря ни на что, улыбался.

– Ты глупец, – сообщила я.

Выдохнув, Аркел перекатился с внешнего подоконника на внутренний и протянул мне букет слегка помятых астр – видимо, именно ими он и стучал в стекло.

– Я и так с утра до вечера вожусь с мёртвыми, а ты ещё хочешь, чтобы у меня дома стояли мёртвые цветы? Нет уж, избавь.

Аркел вовсе не выразил недовольства или разочарования, держал лицо, как истинный артист. Он оставил астры на столе и сел на мою ещё тёплую кровать. Я едва заметно сморщила нос: без грима Аркел нравился мне меньше – казался каким-то бесцветным со своей бледной кожей, светлыми волосами до плеч и блёкло-голубыми глазами. На миг я почувствовала себя настоящей сволочью, которая ценит в людях лишь внешность, но это чувство сразу ушло, стоило Аркелу вновь раскрыть рот.

– Когда ты вернёшься к семье? – спросил он, невинно глядя на меня.

– Не в ближайшее время, – так же невинно ответила я. – Что, недоволен театральным жалованьем? Возьми подработку. Можно, к примеру, чистить конюшни. И хорошо бы принести извинения после вчерашнего.

– Подчищать дерьмо лучше, чем вытаскивать мёртвых из домов, – откликнулся Аркел, вторя моему беспечному тону. – Извини.

– Если мои деньги для тебя пахнут мертвецами, то можешь не брать их.

Я начинала закипать. Мне хотелось вымыться, одеться и провести утро спокойно, не тратя время на перепалки.

Аркел быстро вскочил, привлёк меня к себе и потянулся ко мне губами. От него пахло розовой водой и пудрой для волос – мягкий, совсем не мужской запах, но мне от него неизменно срывало голову, как и от прикосновений Аркела. Я сама прильнула к нему, и мы тотчас оказались в постели.

– Мне нужно-то всего десять серебряных ликов, – шептал Аркел, блуждая руками по моему телу. – До следующего семиднева. Я заслужу, обещаю.

Он провёл языком по моим ключицам. Я выдохнула, сгорая от страсти, заранее готовая простить ему всё. Что не так со мной и Аркелом? Почему я, зная обо всех его недостатках, продолжала принимать его и помогать деньгами?

– Скажи только, ты снова проигрался или хочешь сводить в сладкую лавочку новую смазливую девчонку?

– Нужно отдать долг, – уклончиво ответил Аркел.

Почему я это терпела? Почему отдавала Аркелу то немногое, что зарабатывала своим трудом? Не знаю. Было в нём что-то такое, чему я не могла отказать. Что-то беззащитное, мягкое, самым причудливым образом смешивающееся со страстностью и порочностью.

Отсчитав из кошеля десять ликов, я протянула их Аркелу. Он сцапал монеты так быстро, что если б я моргнула, то могла бы и не понять, куда они делись.

– Пойдёшь на маскарад? – спросил Аркел, довольно откидываясь на подушку.

– Какой ещё маскарад? – Я нахмурилась.

– Маскарад у Лариме. Ты ведь не могла забыть, солнышко, как сильно я хочу туда попасть.

Аркел снова поцеловал меня, так нежно, что я даже забыла возмутиться его новой просьбой.

Конечно, как я могла не вспомнить о маскараде? Любимое детище матери – после Лагре, разумеется. Глупый, напыщенный, шумный бал в нашем поместье, куда съезжался весь Стезель и половина стольного Зольмара. Главы гильдий, советники и чиновники всех мастей – все блистали, обрядившись в самые нелепые наряды, скрыв лица и на один вечер потеряв себя в водовороте танцев и выпивки. Аркел и правда давным-давно закидывал мне удочки, едва узнав, что я – та самая блудная дочь Лариме. Конечно, для артиста такое событие могло стать знаковым. Кто знает, может, Аркелу повезёт встретить мецената или представителя, который продвинет его из рядового балагана в главный театр Зольмара? А если такое произойдёт, мне не придётся вытряхивать из кошеля последние лики, спасая незадачливого любовника от долгов и разъярённых отцов девочек, с которыми он изволил развлечься…

Я застонала и перевернулась на бок.

– Угораздило же забыть. Я не была там лет шесть. Последний раз меня пытались подложить под жирного главу гильдии Ростовщиков. С тех пор как-то расхотелось наряжаться и танцевать.

– Может, теперь всё стало лучше?

Аркел осторожно провёл пальцем по моей шее и остановился у ключиц. Он был хорошим актёром и почти сумел скрыть нетерпение, но я-то чувствовала, как сильно, до дрожи ему хочется, чтобы я провела его на маскарад, куда можно попасть лишь по приглашениям. Ну, или сопровождая одного из членов нашей семьи.

– Стащи из театра костюм вульгарной шлюхи. И маску – такую, чтоб мать с отцом меня не узнали. А сам оденься пороскошнее. Тогда я тебя проведу.

Аркел расхохотался и снова поцеловал меня, на этот раз уже крепко и пылко.

* * *

Моя голова лежала у Аркела на груди. Он лениво потянулся к столику, нащупал свой портсигар и скрутил папиросу с фейдером.

– Опять будешь курить эту дрянь? – Я сморщила нос. – Пары фейдера могут стать причиной постельных неудач.

Аркел хмыкнул, затягиваясь и выпуская желтоватый дым. Пахло приятно, но я хорошо знала, что это курево не может довести до добра. Особенно если сочетать его с выпивкой, а уж Аркел всегда с готовностью угощался вином или брагой у своих многочисленных поклонниц и покровительниц.

– Вот сейчас и проверим, грозит мне неудача или нет.

Уже после первой затяжки улыбка Аркела стала слишком наглой. Я села, подложив под спину подушку и скрестив руки на груди, показывая: с одурманенным не лягу.

По правде, я была бы не против, если б фейдер сделал Аркела менее любвеобильным. Конечно, меня сжигала ревность, хоть я и понимала: между нами не может быть никакой счастливой истории, мы просто спим вместе – падальщица и театральный артист. И тем не менее мне было неприятно слышать от Аркела рассказы о его похождениях и богатых любовницах, щедро платящих за смазливое лицо и пластичное тело. Особенно неприятно было находить на его коже следы недавних бурных ночей – царапины на спине или багровые кровоподтёки на груди и шее.

Как назло, сейчас взгляд зацепился именно за ссадину на груди Аркела.

– Сколько ей было лет? – спросила я, проводя по ссадине мизинцем.

– Здесь ты не угадала, милая падальщица. Я получил это во время последнего спектакля.

– Там ты тоже играл роль любовника?

Аркел снова затянулся папиросой. Его взгляд становился сонным и блуждающим, поэтому я старалась разговорить его, иначе бы он просто забылся бы крепким сном на долгие часы.

– Нет. Я был неверным, которого убивали воины Царства. Деревянным мечом, но он был ужасно похож на настоящий. Почему ты не ходишь на представления? Я бы хотел видеть тебя среди зрителей.

Я улыбнулась, распознав лукавство.

– В самом деле? Ты каждой своей даме говоришь такое?

– Иве-ель, – протянул Аркел. Комнату уже заволокло прозрачной желтоватой дымкой с ароматом цветов, и у меня тоже начинала легчать голова. – Не сравнивай себя с ними. Ты ведь особенная, сама знаешь.

Аркел приобнял меня за голые плечи. Пусть я не верила ему, но это всё равно было приятно. Я прижалась к нему, забывая о том, что ещё недавно таила обиду. Наверное, так на меня действовал дым.

– Моя особенность в том, что я работаю с мертвецами? Твои богатые любовницы занимаются более скучными делами, не так ли?

Аркел хмыкнул и поцеловал меня в висок. Иногда он нравился мне даже таким: бледным, невзрачным без своих костюмов и грима. Словно бабочка, которой стёрли пыльцу с крыльев. Сейчас Аркел казался нежным и беспомощным, и в том, очевидно, была заслуга расслабляющего дыма фейдера.

– Ты особенная тем, что я люблю тебя, Ивель.

– Если лжёшь, то лги хотя бы правдоподобно.

– Ты ведь не простая падальщица, – продолжал Аркел, не обращая внимания на моё ворчание. – Ты чудесная. Покажи мне свои чудеса.

Я была уверена, что это – одна из его коронных фраз, после которых женщины млеют и становятся готовы отдать ему всё: от денег до собственных сердец. На меня такие слова не могли подействовать в полной мере, ведь я знала, что Аркел – актёр, а значит, мастерский лгун. Он мог подделать всё, вплоть до вожделеющих вздохов и восхищённых интонаций, так, что любой бы поверил, но не я. И тем не менее я ждала наших встреч и по-своему была привязана к нему.

– Это не чудеса. Забытая ворожба, которую Ферн пытается вбить мне в голову. Только не говори никому, иначе меня повесят.

Аркел усмехнулся.

– Скорее меня повесят, чем дочку Лариме и сестру военачальника.

– Не шути со словами, – предупредила я. – Ладно. Покажу кое-что. Но ты сам знаешь, что я неважная ученица. Ума не приложу, почему Ферн так во мне уверен.

– Потому что он тоже по-своему любит тебя.

Отчего-то мне стало теплее от этих слов. Старый паук не использует, а любит меня и заботится о моей жизни – это звучало неплохо, хотя тоже, конечно, было ложью.

Я приложила палец к ссадине на груди Аркела и прикрыла глаза.

Ферн не просто так выбрал меня, чтобы учить ворожбе. За то время, что я работала падальщицей, я успела в совершенстве выучить человеческие тела: какие они на вид, на ощупь, на запах. Знала, как выглядят раны от ножа, от выстрела, от удара. Каждый день видела смерть: юную, старую, давнюю, едва наступившую. Естественную и насильственную. Я не была лекаркой, никогда не исцеляла живых, только выносила из домов мёртвых, но Ферн решил, что тот, кто так близко знаком со смертью, обязан познать таинства жизни. Это всё равно что идти спиной вперёд – двигаться от смерти к жизни. Странно и немного неправильно.

В первый раз я побывала на Перешейке вместе с Ферном. Мы исследовали могильники – там две зимы назад остановилась Морь, страшная неизвестная болезнь, пришедшая из Княжеств. Ферн считал, что мои знания о смерти будут неполными, если я не увижу тела тех, кого унесла Морь.

Мы занимались ужасным – разрывали могилы, чтобы посмотреть, как хворь изменила людей. В могильниках Перешейка тела сохранялись на удивление хорошо: камень и прохлада берегли их от разложения, и мёртвые могли бы сойти за спящих. Я тогда насмотрелась всякого. Видела рогатых людей, людей с руками-плавниками, людей с чешуёй и древесной корой вместо кожи… Не счесть. Некоторые увечья вызывали ужас, некоторые – странный восторженный трепет. Ферн обещал, что от них нельзя заразиться, нельзя вновь разбередить Морь, но я всё равно работала в маске и костюме, закрывающем всё тело. Я слышала, в Княжествах умерших от Мори сжигали, чтобы не дать болезни и дальше гулять. Может, люди на Перешейке были беспечнее, а может, Морь ослабла, поутихла, пока дошла до них и перестала быть столь заразной.

В общем-то, я не слишком верила в то, что мои занятия на Перешейке можно было назвать ворожбой. Что есть ворожба? Забытое умение из старых легенд, нечто сказочное, невозможное. Мне же казалось, что моя деятельность была сродни лекарству. Очень странному лекарству, приправленному чем-то необъяснимым, но всё же ворожеей я себя не считала и фыркала, когда Ферн хвалил меня.

Аркел вопросительно приподнял бровь. Я шикнула на него и зажмурилась, вжимая палец в тёплую кожу, но всё же не сильно надавливая. Я представила, как сходит воспаление, как вновь срастаются частички кожи, закрывая неглубокий порез. Моему пальцу стало горячо, а в голове наливалась тяжёлая боль. Я открыла глаза и победно улыбнулась Аркелу.

– Ну, что я тебе говорила?

Аркел недоверчиво ощупал кожу, снова ставшую белой и гладкой.

– Будь ты проклята, ворожея!

Мы рассмеялись.

Аркел склонил голову, рассматривая место ссадины, потом порывисто схватил мою руку и расцеловал костяшки.

– С ума сойти, Ивель! Это невероятно. Что ты сделала? Что это, если не ворожба?

Я пожала плечами. Меньше всего мне сейчас хотелось думать о тех мертвецах, с которыми я возилась по воле Ферна.

– Я просто захотела, чтобы ссадина прошла.

– Если я захочу, у меня тоже получится?

– Почём мне знать. Попытайся, только не сейчас, пожалуйста.

Я склонилась над Аркелом и поцеловала его в губы. Мне больше нравилось, когда он был занят делом, а не болтовнёй.

* * *

Иногда мне очень хотелось, чтобы мы с Аркелом были простой влюблённой парой. Гуляли по Стезелю, заходили к лоточникам, пили горячий сбитень прямо посреди гудящих улиц, покупали пряники и леденцы, а потом шли выбирать мне новые ленты для волос.

Но мы не были просто парой. И, по сути, не были влюблены.

Понятия не имею, как нас притянуло друг к другу и почему так долго не разводило по разным сторонам. Падальщица и артист – меня тянуло к нему из-за нарядов, а его, вероятно, из-за моей деятельности или происхождения. Мы оба искали диковин, а нашли друг друга.

В тот день мы оба были свободны: я – от мертвецов, Аркел – от жаждущих зрелищ живых. Мы вяло попытались исполнить мою мечту и отправились в город, стараясь делать всё так, как положено делать парам: я надела не костюм падальщицы, а бледно-голубое платье и накидку, Аркел – штаны с камзолом, не шутовской наряд. Мы действительно пили сбитень и ели калачи, но горожане толкали нас в спины, с улиц несло лошадиным навозом и рыбой, успевшей завонять по пути из Зольмара. Наверное, будь я и правда влюблена, все эти раздражающие мелочи показались бы мне милыми, но я всматривалась в Аркела – то открыто, то украдкой и понимала, что моё сердце остаётся глухо к этому мужчине, несмотря на то, что тело по-прежнему жаждет его.

Я уже хотела распрощаться с Аркелом, договорившись о встрече на другой день, как вдруг всё решилось само собой. К нам протискивалась высокая беловолосая фигура, и уже боковым зрением я узнала своего брата. Узнал и Аркел, совершенно не мужественно исчезнув так, что позавидовал бы любой фокусник.

– Ивель! – прогрохотал голос брата, и я остановилась, хмуро глядя на него поверх надкусанного калача.

Мы с Лагре были очень похожи – оба пошли в отца, светловолосые и хорошо сложённые. В юности я печалилась, что не унаследовала мамин нежный румянец и тонкий изящный нос. Если Лагре шли грубоватые черты лица, делая его мужественным и твёрдым, то мне, дочке аристократов, полагалось быть хрупкой и милой. Хотя тут вопрос только в достатке семьи – очевидно, если бы матери приспичило, меня бы выгодно выдали замуж, даже будь я одноглазой горбуньей.

– Я уже просил тебя, Ивель. – Лагре навис надо мной, грозно хмуря брови. Не знай я его с рождения, может, и испугалась бы такого здоровяка. – Он не пара тебе. Я не должен больше видеть вас вместе.

– А то что, Лагре? Отречёшься от меня? Больше не подольёшь вина на семейном торжестве?

– Тебе не пятнадцать. – Он покачал головой, и я отчего-то устыдилась. – Ты взрослая женщина, сестра. Не дерзи, из твоих уст это не звучит впечатляюще. Скорее… глупо.

– Вот именно, мне не пятнадцать и я сама могу выбирать, с кем мне спать! Меня пока не выдали замуж, забыл? Когда выдадут, тогда и буду ложиться только с мерзким знатным супругом. И то… только поначалу.

Я ухмыльнулась, нарочно так, чтобы сильнее разозлить Лагре. Его ноздри раздулись, как у быка, и будь я мужчиной, он бы, наверное, ударил меня в челюсть.

– Ты невыносима, Ивель. Невыносимая эгоистка. Ведёшь себя как маленькая избалованная девчонка. Когда же ты повзрослеешь? Неужели ты не можешь понять, что твой выбор – выбор всей семьи? Ты не себе выбираешь ушлого шута, ты выбираешь его всем нам. Мне. Сейчас я как никогда близок к царю. Он может назначить меня своим личным военным советником, но что он скажет, когда услышит, что моя родная сестра обжимается по углам с нищим артистом? Что подумает обо мне самом?

– Я не поверю, что для царя это что-то значит. Как мнение о тебе может испортиться из-за того, с кем спит твоя сестра? Лагре! Ну подумай сам!

– Это ты подумай, Ивель. Тебе кажется, будто ты полностью принадлежишь сама себе, но в большей степени ты принадлежишь семье Лариме. Мать с отцом закрыли глаза на твоё желание стать падальщицей. Закрывают и на Аркела – до поры до времени. Но я не настолько терпелив. Ты моя сестра, а я – командующий сильнейшей армией в Царстве. Если я пожелаю, ты ляжешь под любого из вельмож. Даже под чудовище из Княжеств, если это понадобится царю. Ты услышала меня, Ивель?

Я невольно сглотнула. Лагре не шутил. Он и правда мог выдать меня даже за князя-волхва. Даже не выдать – подарить. Он имел на то право, а с моей стороны уважительной причиной для отказа могла бы послужить только смерть.

Лагре явно ждал ответа. Выдохнув, я стёрла с лица ухмылку и прошептала:

– Услышала.

Он кивнул.

– Славно, Ивель. Ты неглупая девушка. А если я ещё раз увижу подле тебя этого шута, то убью его.

Лагре заботливо, с нежностью заправил мне волосы за ухо и поцеловал в макушку. Его нежность была напускной, от неё веяло большей угрозой, чем от рыка. Я знала: и тут он не шутил. Не убил бы сам, так подослал бы наёмников, и никто бы не увидел больше Аркела.

* * *

Отчего-то меня потрясли слова Лагре о князе. Уже не раз я слышала от него слухи о том, что действительно может начаться война с Княжествами. Я никогда не бывала на военных советах – кто же пустит туда взбалмошную падальщицу, пусть и сестру командующего? – и не слышала, о чём говорят советники. Вдруг нам и правда что-то грозит? Тогда стремление Ферна вернуть церкви власть, внушив людям веру в Милосердного, более чем оправдано – в трудные времена народ должен верить в светлое, а царь – в единство своих подданных.

Я поднялась в свою каморку, переоделась в платье для сна и переплела волосы в свободную косу, спадающую ниже талии. Город за окном шумел, погружённый в вечерний мрак. Внизу тянули пьяную песню на дюжину глоток, где-то дрались под женские визги, брехали уличные псы. Мне не хотелось ложиться – вдруг увижу во сне князя-волхва. Слишком много слухов про него ходило, разных и странных, но все они сходились в одном: одним из княжеств правит чудовище. Впечатлительность – не слишком подходящая черта для той, что привыкла едва ли не каждый день возиться с мертвецами, но тяжёлые мысли и правда частенько мешали мне спать. А после разговора с Лагре мне весь вечер было не по себе. Он говорил так, будто от Княжеств правда исходила какая-то угроза для нас. Но как воевать с такими? Как воевать с теми, кто познал ворожбу и каждый день имеет дело с нечистыми тварями? Каждый ребёнок слышал, что в тех глухих лесных землях до сих пор заправляют нечистецы, почти всесильные могучие твари, иные высотой со столетнюю ель…

Я захлопнула окно. Деревянная рама скрипнула, но так и не закрылась до конца, оставив щёлку, через которую будет дуть всю ночь. Мне хотелось выпить чего-нибудь крепкого, чтобы не приснился страшный князь-волхв, безродный самозванец, устроивший переворот в ближайшем к нам Холмолесском княжестве, но спускаться вниз было неохота. Я не знала, как выглядит князь, да и, в сущности, мне не грозила встреча с ним, но отчего-то он представлялся мне высоким, с медвежьей шкурой на широких плечах. Я нырнула в постель, с головой укрывшись одеялом. На удивление, сон пришёл быстро, но мне приснилось совсем не то, что я ожидала.

Мне приснились мертвецы. Уже подвергшиеся гниению, но ещё шевелящиеся. Сперва они все лежали в моей телеге, пластом, один на другом. Так, словно я побывала в городе, сражённом болезнью или войной. На некоторых виднелась кровь, но большинство оставались чистыми, будто просто заснули и умерли во сне. У того, что был ближе всего ко мне, сначала дёрнулись пальцы, потом он шевельнул рукой. Масса покойников взбурлила, как дождевые черви в яме. Они открывали глаза: слепые, серые, с мошками и личинками у слизистых. Они вставали один за другим, отряхивались по-собачьи и распрямляли спины. Они выглядели почти живыми, если бы не запах и не следы тлена на коже…

Насилу я заставила себя проснуться.

– Будь ты проклят, Лагре, со своими речами, – пробормотала я, хлебнула воды из фляжки и плеснула себе на лицо.

Остаток ночи я проспала тягучим, тяжёлым сном, но кошмары больше не возвращались.

* * *

Я не могла понять, в какой момент перестала воспринимать поместье Лариме как свой дом. Теперь, глядя издали на особняк белого камня, освещённый по-праздничному, увитый осенними гирляндами, я не чувствовала ничего. Меня не тянуло в его залы, в спальни и каминную залу. Мне не хотелось пробраться на кухню и стянуть свежую булку, не хотелось остаться на семейный обед или присутствовать на материнском чаепитии с подружками. Дом стал мне чужим, и для него я тоже стала чужой.

К воротам съезжались кареты: некоторые изрыгали из дверец пышно разодетых дам, похожих на зефир, некоторые проезжали дальше, через сад, прямо ко входу в особняк. Меня мутило от их вида, а от вечернего ветра знобило. Аркел сдержал обещание: корсет туго стягивал мою талию, оставляя открытыми плечи и грудь, отчего кожа покрывалась мурашками.

– Пора надеть маски, – шепнул Аркел.

Я вздрогнула и повернулась к нему. В руках мой возлюбленный держал одну настоящую театральную маску и несколько баночек с краской.

– Давай сюда, – буркнула я и выхватила маску. Тут он тоже постарался: маска закрывала всё лицо, и в ней я становилась похожей на неведомое чудище с длинной бурой шерстью и витыми, как у горного козла, рогами.

– Чудесно, – ухмыльнулся Аркел, весьма убедительно изображая восхищение. – А теперь, будь добра, помоги мне перевоплотиться.

Я вскинула бровь, чего, конечно, не было видно за маской. Аркел дунул на мостовую и встал на колени, протягивая мне кисть и баночки с краской. На миг у меня проскочила шальная мысль: «Было бы лучше, если б он протянул мне коробку с помолвочным кольцом». И тут же пришёл ответ: «Нет, не лучше. Незачем».

– Я должна тебя загримировать?

Он кивнул и доверительно прикрыл глаза.

– Рисуй что хочешь.

Мимо нас с гиканьем пробегали мальчишки, подпрыгивающие, опершись друг другу на плечи, чтобы лучше разглядеть особняк и прибывающих гостей. Улицу запрудили прохожие – все невзначай решили прогуляться, по чистой случайности облачившись в лучшие наряды: вдруг пригласят в усадьбу?

Аркел ждал. Со своим костюмом он не прогадал: такой гладкий блестящий шёлк оттенков золота и вечерней небесной синевы могли бы носить царевичи. Без грима его лицо и правда казалось мне незнакомым, уязвимым, слишком юным и нежным, вовсе не тем, от которого я сходила с ума в театральной гримёрной. Желая возродить свой любимый образ, я щедро мазнула синей краской от лба до подбородка. Губы Аркела дрогнули и едва заметно поцеловали мои пальцы, когда я вела линию поперёк рта. Зелёными стали веки, брови из бледных сделались чёрными и заострёнными, похожими на рыбок с дерзко вздёрнутыми хвостами. На щеках зазолотились круги, напомнившие мне лик Золотого Отца, а вместе с тем – Ферна и его святилище. Я разошлась и мазнула ещё и по волосам, окрашивая пшеничные пряди в смесь синего и зелёного.

– Готово, – довольно известила я.

Аркел вскочил на ноги. Изменилось не только его лицо, но и мимика, и движения – передо мной был больше не нежный красивый юноша, а пылкий царь из иного мира, нечистец из Княжеств или вождь из Мостков. Я прекрасно помнила, чем грозил мне Лагре, но теперь уверилась: он не узнает меня в маске чудища, а Аркела вряд ли видел на сцене. Мой строгий, лишённый воображения брат и помыслить не может, что смертный человек способен на такие перевоплощения.

– Позвольте вас пригласить. – Аркел галантно подставил мне локоть. Я расшаркалась и взяла его под руку.

У ворот я показала фамильный перстень, который едва не забыла выудить из мешка и надеть перед выходом, – чтобы попасть на маскарад, было достаточно предъявить перстень, и тогда даже письменного приглашения не понадобится. Мы зашагали по дорожке к мосту через пруд с фонтанами. В воздухе пахло поздними отцветающими розами, со стороны поместья лилась музыка, и пока мы шли, нас обогнало несколько разряженных пар, спешащих попасть внутрь в числе первых, чтобы им точно достались копчёные мидии в чесночном масле и розовое игристое вино.

– Я уже жалею, что привела тебя, – произнесла я так беспечно, как только могла. – Получив покровителя, ты перестанешь во мне нуждаться.

– Ты лишишься обузы в виде нищего артиста. Разве плохо?

– Лишусь умелого любовника.

Аркел хохотнул так, что на нас обернулась пышная дама в розовом платье, которая только-только нас обогнала.

– Я знаю выход из ситуации. Брось своё падальщичество, вернись в семью. Стань богатой невестой, а потом – богатой женой какого-нибудь купца. Богатой, но не обязательно верной. Фаворитизм всегда процветал в семьях, где молодость женщины побеждала богатство мужчины. Я с радостью продолжу спать с тобой, но уже в новом статусе.

– Чем тебя не устраивает моё занятие?

Аркел повёл плечами.

– Слишком многим.

Как ни презирала я мамины торжества, а всё же у меня перехватило дыхание, едва мы вошли в зал. Отец, должно быть, потратил целое состояние на свечи и живые цветы: в помещении было светло, как солнечным днём, блики отражались от хрустальных подвесок на люстрах, плясали на канделябрах и играли на бокалах и украшениях гостей. Гирлянды свежих цветов спускались с потолка, будто наверху расцвёл чудесный сад, и их тонкий аромат наполнял зал наравне с запахами духов, закусок и напитков.

– Ивель?

Я поняла, что Аркел тянет меня за локоть. Мотнув головой, я пошла за ним, и через пару шагов мы нырнули в толпу разряженных гостей: словно в море вошли, только это море состояло из весёлых взбудораженных людей в таких причудливых костюмах, что мы с Аркелом совсем не выделялись.

Вспомнив, что всё-таки нахожусь в родительском доме и не раз бывала на таких маскарадах, я потащила Аркела к правой стене – там стоял старый мамин клавесин, неизменно привлекающий деятелей искусства. Играла ненавязчивая музыка, и на сцене, возведённой у клавесина, я увидела небольшой оркестр. Музыканты тоже обрядились в чудные наряды, но такие, какие не мешали бы им играть.

Мимо нас сновали юноши с подносами, полными бокалов и закусок, – все подавальщики были как на подбор стройными, гибкими, а маски лишь наполовину прикрывали смазливые лица. Я взяла нам с Аркелом по бокалу игристого и слоёных корзиночек с мидиями.

– Ты знаешь кого-нибудь? – шепнул Аркел мне на ухо.

– Погоди.

Я вглядывалась в гостей, стараясь опознать хоть кого-то. Портные потрудились на славу, когда создавали костюмы: сверкающие, с осиными крыльями на спинах, расшитые золотом и хрусталём, с воротниками, длинными рукавами, струящимися подолами… Маски, шляпы и вуали всех мастей мастерски скрывали лица – не разберёшь, где царский советник, а где жена торговца шелками. Совершенно точно я видела мать: маленькая и изящная, словно статуэтка, она в свои неполные пятьдесят могла бы сойти за мою сверстницу, особенно в этой элегантной маске, закрывающей глаза. Меня кольнуло что-то вроде вины, и я поспешила перевести взгляд.

– Пока нет. Может, ты сам попробуешь завести с кем-то разговор? Тут нет бесполезных и незнатных гостей.

Я легонько подпихнула Аркела, чтобы он перестал жаться ко мне беспомощным птенцом.

– И как я буду представляться?

– Если стыдишься положения рядового актёра из маленького театра, то мог бы заранее придумать себе правдоподобную историю. Давай. Иди.

Аркел покачал головой, разминая шею, широко улыбнулся – наигранно, скорее всего, но эта улыбка смотрелась крайне странно на раскрашенном по-моему лице.

Я вздохнула и рассеянно отпила игристого. Маска мешала, но снимать её было нельзя. Привалившись к столику с закусками, я принялась рассматривать собравшихся. Убранство и наряды правда были великолепны: попади я сюда впервые, захлебнулась бы восторгом маленькой девочки. Музыканты разминались, готовился грянуть первый танец – что выбрала мать на этот раз? Вальс? Или что-то поновее? Взгляд то и дело возвращался к матери, безошибочно определяя её в толпе.

– Милая красавица, к чему вы вырядились таким чудищем? Впрочем, меня устраивает всё, кроме маски…

Я и не заметила, как ко мне, пыхтя, приблизился Гаргео Бейде – тот самый глава гильдии Ростовщиков, за которого меня безуспешно пытались выдать замуж несколько лет назад. Мне стало противно, когда я поняла, что сальные глазки Бейде бегают по моему телу, затянутому в корсет.

– К счастью, я перестану быть чудищем, едва сниму костюм. Некоторым такое перевоплощение не грозит.

Я отсалютовала бокалом и допила игристое, стараясь, чтобы это выглядело грациозно, несмотря на грузную лохматую маску. Бейде, вероятно, не понял колкость, но всё равно пару раз отрывисто хохотнул, будто кашлял. Он почти пренебрёг правилами маскарада, а может, ни у одного портного в Стезеле не нашлось достаточно ткани, чтобы сшить праздничное облачение на его тушу, которая стала только необъятнее за то время, что мы не виделись.

Бейде придвинулся ближе, так, что я почуяла запах его пота. Хорошо, что маска скрывала отвращение на моём лице.

– Мы встречались раньше, милая?

Он по-прежнему думал, что деньги способны сделать сговорчивой абсолютно любую девушку. Наивный старый болван. Я поспешила перевернуть фамильный перстень гербом вниз и протиснулась мимо ростовщика.

Я не танцевала, не заигрывала с богато разряженными мужчинами, не щебетала с дамами – нашла себе закуток, откуда был виден весь зал и где цветочные гирлянды достаточно скрывали меня от глаз, и обложилась закусками и вином, приготовившись коротать время в ожидании Аркела.

Пару раз я видела Лагре и его заместителя, Раве – друзья с детства, они вместе дослужились до командующих царской армией. Только Раве всегда был вспыльчивым и частенько рубил сплеча, тогда как Лагре оставался сдержанным и сохранял холодную голову.

Гости веселились, угощались, смеялись и танцевали, и я тихо радовалась, что материн праздник идёт так, как она, наверняка, хотела: грандиозно, пышно, хмельно и весело.

Маскарад подходил к концу, некоторые уже раскланялись и разъехались, как вдруг я поняла, что вижу Аркела рядом с Лагре. Увиденное потрясло меня и заставило сердце подскочить от волнения: что-то их свело вместе? Аркел, судя по всему, был пьян: с камзола исчезло несколько золочёных пуговиц, краска на лице размазалась, да и стоял он неровно, будто вот-вот упадёт. Лагре, напротив, держался твёрдо и совсем не выглядел хмельным, а вот Раве нервно метался рядом.

– Лагре, этот сброд не стоит твоего внимания.

Я едва сдерживалась, чтобы не вскочить и не подойти к ним. Увидев меня, Лагре мигом бы понял, что к чему… Хотя кто знает, может, уже понял.

– Как ты попал сюда? Говори! Это Ивель тебя привела? Ты её заставил?

Лагре напирал, а пьяный Аркел выставил вперёд ладони, стараясь оттолкнуть моего брата. Если бы я вышла и заступилась, всё смотрелось бы ещё хуже, чем дешёвый спектакль.

– Что ты…

За музыкой и звоном бокалов, которые подавальщики убирали со столиков обратно на подносы, я не слышала слов. На какое-то время обзор мне закрыла группа людей – у одной женщины маска съехала, и я узнала в ней близкую подругу матери, а вот трое её кавалеров были мне незнакомы. Решившись, я встала, протолкалась мимо гостей и глупо замерла: ни Лагре с Раве, ни Аркела уже не было. Меня тут же охватило дурное предчувствие.

Я огляделась. До ужаса хотелось снять маску, мешающую обзору, но я боялась сделать ещё хуже. Да уж, хороша любовница! Как я могла думать, что Лагре не встретится с Аркелом и не узнает его, пусть даже с раскрашенным лицом? Мне захотелось дать себе пощёчину, но маска не позволяла.

Ещё пару минут я глупо металась по залу, но взяла себя в руки: Лагре куда-то увёл Аркела. Куда? Для чего? Что бы ни пришло моему братцу в голову, я могу уговорить его сменить гнев на милость. Наверное, могу.

Оглядевшись, я попыталась размышлять здраво. До выхода далеко – они не успели бы так быстро пересечь весь зал. Значит, ушли в другую сторону – к кухонному коридору, ведущему на задний двор. Очень похоже, что Лагре решил вывести неугодного гостя тайным путём и поговорить на задворках.

Я шмыгнула за дверь, выкрашенную той же краской, что и стены, и оказалась в коридоре. Подобрав платье, кинулась дальше, мимо душных кухонь, не обращая внимания на предупреждающие крики кухарок. Меня душил корсет – а может, просто от волнения сдавливало грудь. Что мог сделать Лагре Аркелу? Избить? Но с ним же Раве, образумит Лагре, даже если он перебрал игристого… И вообще, Лагре – уравновешенный и умный мужчина, он не станет кидаться на гостя, ещё и в день маскарада – не станет давать пищу для пересудов. Я успокаивала себя этими мыслями, а сама вспоминала, как горячо Лагре уверял меня, что убьёт Аркела, если застанет его снова в моей компании.

Дверь чёрного хода была приоткрыта – точно, я всё правильно поняла. Толкнув её, я выбежала на улицу. Вечером пошёл снег, и земля укрылась тонкой белой простынёй. Мои голые плечи тут же обожгло холодом, но пьяным гостям мороз нисколько не мешал: под каждым аккуратно подстриженным кустом валялись либо парами, либо в одиночку. Я выкинула маску в снег, подхватила юбку, бесстыдно задирая её выше колен, и побежала через сад к задней калитке.

С каждым шагом сердце всё сильнее колотилось в груди, дурные предчувствия и страшные мысли распирали голову.

Плющ, увивший ограду, застыл, покрытый инеем и снегом, словно сахарной пудрой. Я раздвинула плети и нащупала щеколду, больно-жгучую от холода, как вдруг за поместьем, со стороны пустыря, прозвучал выстрел. Моё сердце оборвалось, замерло и понеслось вскачь. Подозрения окрепли, обернулись чёрными тенями и заслонили мне взор, заставляя буквально сходить с ума от страха. Руки дрожали, мешая открыть проклятую калитку. Там точно случилось что-то ужасное. Лагре сдержал-таки своё обещание… Какая же я идиотка! Знала ведь, что он не станет кидаться словами и уж если решил, то доведёт до конца. Зачем я пошла на поводу у Аркела? Зачем подвергла его такой опасности?

Наконец щеколда поддалась, саданув мне по пальцам ледяным железом. Не обращая внимания на боль и холод, я толкнула калитку плечом и понеслась по заснеженному пустырю.

Вдаль тянулись ряды чёрных кряжистых яблонь, растущих по бокам пустыря так давно, что никто из живых не мог бы вспомнить, когда их тут посадили. Впереди виднелись три фигуры: одна стояла, поддерживая вторую, а третья стремительно удалялась прочь.

– Аркел! – крикнула я.

Единственный державшийся прямо человек обернулся и неопределённо махнул рукой, то ли подзывая, то ли прогоняя меня.

Я подбежала ближе, не веря своим глазам. Человека я узнала, это был Раве. На земле лежали два мушкета, снег покрылся пятнами крови. Я кинулась вперёд, всхлипывая и не понимая, что происходит.

– Аркел?

Я склонилась над раненым и замерла. Я ожидала увидеть одно лицо: тонкое, нежное, покрытое театральным гримом, но увидела совсем другое, очень похожее на моё.

На груди костюм Лагре промок от крови. Кровь сочилась у него изо рта, вскипая пенными пузырями на губах. Он ещё дышал – рвано, часто, слабо, но глаза смотрели куда-то сквозь меня.

– Лагре, Лагре, что же случилось? – забормотала я, не понимая, как такое могло произойти.

Раве осторожно опустил Лагре на снег. Я шарила руками по земле, хлопала Лагре по щекам, ощупывала его одежду, сама не зная, что надеясь найти. От Лагре кисло пахло спиртным.

– Мушкет долго заряжать, – глухо произнёс Раве. – Иначе я бы выстрелил ему в спину.

– Кому?

Меня душили слёзы, а в голове сделалось так пусто, что я не могла ни о чём думать.

– Тому раскрашенному шуту, с которым Лагре вздумал стреляться.

– Стреляться?

– У них была дуэль.

– Аркел не мог его убить! Он не умеет стрелять! – всхлипнула я.

– Даже не умеющий стрелять может случайно попасть в цель.

Лагре вздохнул и замер, став кем-то чужим, бездвижным и холодным, совсем непохожим на моего брата. Я закричала.

Этого не может быть! Я будто оказалась в чужой жизни. Аркел, безобиднейший человек из всех, кого я знала, игрок и любитель женщин, застрелил на дуэли командующего армией, моего родного и любимого брата. Глупейшая, абсурднейшая ситуация, которую невозможно было представить. Я слишком часто видела смерть, но никогда бы не подумала, что увижу смерть Лагре.

Со стороны поместья к нам уже кто-то бежал, крича и размахивая фонарями.

Глава 3. Самозваные, лесной и признанный

Князь

Передо мной стоял мальчишка зим тринадцати, не больше, и смотрел на меня с открытым вызовом. Он чем-то напомнил мне другого юнца, которого я встретил как раз в том же возрасте и который теперь, возмужав и окреп, стал мне почти что правой рукой. Из-за этого-то сходства я, наверное, и терпел самозванца, хотя мог бы запросто приказать бросить его в реку Горлицу или в любую выгребную яму.

Я погладил голову пса, лежащую у меня на коленях, и устало кивнул, веля мальчишке начинать разговор. Виски стягивало и сжимало, где-то в затылке гремели перезвонцы: в последнее время меня часто стали терзать головные боли, и не выпивка была тому виной.

– Моё имя – Изгень Ганеальн, я незаконнорождённый, но родной сын почившего князя Страстогора.

«Изгень Ганеальн» – я даже мысленно не мог повторить это имя не запнувшись, а вслух и вовсе не отважился бы. По бокам от мальчишки стояли стрельцы, но не клали руки на оружие, выказывая уважение и к месту, и ко мне лично. Я это оценил, но не стал даже внимательнее приглядываться к лицу Изгеня, чтобы попытаться выцепить в нём хоть какие-то черты Страстогора. Пришёл бы он в числе первых таких же самозванцев – я бы призадумался, долго всматривался бы, а потом ещё мучился бы бессонницей долгие ночи, но теперь, когда со смерти истинного князя минуло пять зим, я понял: если Страстогор и оставил незаконных сыновей, мне ни за что самому не понять, кто говорит правду, а кто лжёт в попытке завладеть княжьим теремом.

– Чем подтвердишь свои слова, Изгень?

От звуков моего голоса Рудо, мой пёс, поднял голову, сонно взглянул на меня и опустил снова, убедившись, что никакая опасность нам не грозит.

– Взгляни на это, Лерис Гарх.

Мальчишка шагнул ближе. Мои дружинники, стоявшие по бокам от кресла, насторожились и схватились за палаши. Я не препятствовал им, пускай всем показывают, что я не дамся просто, как не давался все пять зим. Пускай полнятся слухи о моих зверствах и ярости, пускай остаётся Холмолесское желанным, но неприступным, как прекрасная вдовствующая княгиня.

Мальчишка замер, остановленный палашами, и протянул мне что-то на вытянутой руке. Я подался вперёд и увидел, что Изгень показывает подвеску с филином.

– Что с того?

– Это ведь филин. А филин…

– Знак Страстогора, знаю. И что, я стану его сыном, если намалюю филина у себя на лбу?

Изгень стушевался, его стрельцы занервничали. Трудно предугадать, чего они ожидали, когда просили приёма. Что я вскочу с кресла и уступлю терем мальчишке? Сколько таких наглецов было за пять зим, я и считать перестал!

– Отец подарил эту подвеску моей матери, чтобы мы с ней ни в чём не нуждались, – упорствовал Изгень, взяв себя в руки и согнав краску с пухлых щёк.

– И так не нуждались, раз подвеска сохранилась до этих пор. Давай по-честному. Кто прислал тебя? Пеплица? Мохот? Передай им, что ни с десятым, ни с сотым «сыном» Страстогора я не отдам им Горвень. Не стоит тратить моё время и испытывать терпение. Я принимаю таких, как ты, только потому, что верю в душе, что Страстогор и впрямь мог наплодить наследников – истинных, тех, кому и терем отдать не жалко.

– Ты противишься любым доказательствам. Твоё сердце чёрство, так говорят. Ты не желаешь видеть в тереме законного наследника, потому что сам давно решил, что состаришься и умрёшь самонаречённым князем!

Я лениво взмахнул рукой, приказывая дружинникам уводить мальца и его стрельцов. Я всё для себя понял и не собирался больше с ним говорить, но и вредить ему мне не хотелось, пусть ступает с миром.

Изгень хотел уколоть меня, укорить и застыдить, но ни ему, ни кому-то другому никак не удавалось понять: единственное, чего я всегда желал, – это процветание моего княжества.

* * *

На открытом ярусе гулял ветер, а внизу княжий двор роился мирно и деловито, как улей. Мне всегда делалось светлее на душе, стоило посмотреть на течение жизни вот так, сверху, или выйдя в город.

По первости, едва заняв опустевший терем, я часто спрашивал себя: правильно ли я поступаю? Не беру ли на себя больше, чем мне положено? Не лучше ли уступить стольный град кому другому? Но шло время, и понимал: некому уступать, да и незачем.

Поначалу каждый день кто-то да пытался куснуть побольнее Холмолесское княжество – и начали всё соседние князья и княгиня, ощерились, заслали гонцов и грозили войсками. Но я оставался непоколебим, чем злил всех ещё больше. Наверное, будь я один, и не занял бы терем никогда, но за мной стояли городские воеводы и, к моему удивлению, народ. Само того не ожидая, Холмолесское получило трёх князей разом: меня, самонаречённого; вольного шутовского, который собрал своё княжество внутри существующего, да князя лесного, что и без того правил лесами, но при мне расширил свои угодья и свою власть. Другие князья нам троим были ни к чему, все самозванцы уходили ни с чем, пусть я и надеялся в душе, что обнаружится среди них истинный наследник, который станет правителем более справедливым, чем я сам. Но надежды мои таяли с каждым таким мальчишкой, как сегодняшний Изгень с фальшивой подвеской-филином.

Сам того не замечая, я затосковал. Нилир, городской воевода, отбыл к западным границам княжества, проверяя заставы и войска. Лесной и скомороший князья никогда надолго не задерживались в Горвене, а мой сокол, ближайший подручный, вернейший княжий гонец, летал в неведомых землях, и даже воробьиные стаи давно о нём не слыхали. Без него мне было труднее всего.

По двору промчался всадник на дорогом тонконогом коне. Я узнал и серебристого коня, и всадника в серо-голубых одеждах – гонец-сокол княгини Пустельги, никого постороннего стражи не пустили бы во двор. Промчался, спешился и вскинул голову, будто почувствовал мой взгляд сверху.

– Так и не обзавёлся личной дружиной? – рассмеялся сокол, сощурив на меня глаза. – Не боишься, что достанут стрелой?

– Если достанут, значит, так Господин Дорог распорядился, и ни один страж меня не защитит, – ответил я. – Что, снова Пеплица сватов засылает? Ответь ей то же, что и всегда.

– Больно нужен ты ей. В залу спустишься или мне к тебе подниматься?

Я устало махнул рукой.

– Спущусь. Велю налить нам сбитня. Или чего крепче.

Гонца-сокола княгини Пеплицы нарекли Канюком. Имя-то птичье, да не соколье. После того, как пять зим назад одного за другим убили троих соколов, князьям пришлось нелегко. Сокол ведь не всё равно что простой гонец. Сокола нужно посвящать во все княжьи дела, он и воин, и переговорщик, и личный князев помощник, ему любое дело можно доверить, даже то, которое дружине не поведаешь. А что самое главное – сокола необходимо знакомить с нечистецами. С теми, кто издревле делит Княжества с людьми. С лесовыми, водяными и их подручными. Без того сокол не полетит споро сквозь дремучие леса Великолесья, не проскочит напрямик мимо Русальего озера, а если будет, как все прочие, держаться Трактов, то не доскачет так быстро, как мог бы пронестись лесными тропами.

Готовили Канюка, насколько я знал, наспех. Со временем он понабрался опыта, с нечистецами повидался, но так и остался с ястребиным именем.

Ещё мне думалось, мой собственный сокол подстегнул других князей давать своим новонаречённым гонцам не сокольи имена. Моего-то звали Огарьком, и сокольего посвящения он не проходил, пошёл против правил. Подтрунивали над ним, я знал, но он, мой гордец, делал вид, что не слышит пересудов и смешков за спиной.

Пока я спускался, Канюк уже прошёл в пиршественную залу и уселся за стол. Не стал дожидаться у кресла княжьего, как все, кто просил приёма, а решил сам за нас двоих, что будем говорить на равных, сидя друг напротив друга.

Свои длинные русые волосы, спускающиеся ниже лопаток, Канюк собирал в хвост, как и я. По правой щеке у него тянулся тонкий шрам, на конце которого блестело несколько перламутровых чешуек – след Мори, которой Канюк переболел перед тем, как стать соколом.

В былые времена его изгнали бы из города, боясь заразы, и не оставалось бы ему ничего иного, как примкнуть к гильдии Шутов, к таким же меченым и изгнанным. Но то было раньше, теперь всё переменилось.

– Сидишь сычом, а раньше летал, – хмыкнул Канюк, надавив на больное. Его наглая ухмылка никогда мне не нравилась, но я ценил Пеплицыного сокола за открытость и дерзость, он напоминал мне меня самого, когда я начинал служить Страстогору.

– Не за тем прискакал, чтоб князя корить.

– Ты не князь, а самозванец.

– Я признан моими людьми. Ни у кого из других князей нет такого преимущества. Они родились князьями, а я стал. Что, неужто ты плохой сокол от того, что зовёшься ястребом?

Канюк облизал узкие губы, стушевавшись. Не я заявился к нему, а он ко мне, так пусть знает, что умею поставить на место, хоть и нет у меня личной дружины, кроме тех молодцов, что стоят в зале на страже, оберегая терем. Терем, но не меня самого.

– Если Пеплица оставила попытки заполучить меня в мужья, а заодно и всё Холмолесское в придачу, что же заставило тебя так скакать? Я видел твоего взмыленного коня, по пустякам так не спешат, – продолжил я, решив скорее перевести разговор в другое русло.

Канюк подался вперёд, будто ему самому не терпелось скорее сообщить мне весть. Я обернулся на дружинников и махнул им рукой, отзывая. Если сокол скажет что-то важное, то пусть лучше его никто, кроме меня, не слышит.

– Я был у заставных городов. Да, по поручению Пеплицы объезжал твои, князь Лерис, границы, искал слабые места. И слышал в деревнях, что у западных границ, толки разные. Говорят, гонцы от племён Седостепья к ним приходили. Просили ждать гостей.

Я сглотнул, стараясь не подавать виду, как меня ошеломили слова сокола.

– И что, ты первым делом ко мне поскакал, а не к своей княгине?

Канюк передёрнул плечами, ткань кафтана блеснула в сумраке залы.

– Твои границы. Пока до Коростельца доскачу, может, они и к нам приблизятся. Всё равно через Горвень короче, скакал мимо, решил первым тебе сказать, чтоб ты уже готовился.

– А не думал ли ты, милый Канюк, что я прикажу бросить тебя в острог? Во-первых, за нарушение границ. Во-вторых, за неверность своей княгине.

Канюк опешил, не совладал со своим лицом, и оно приняло такое ошарашенное выражение, что я гортанно хохотнул. Птенец, что уж там.

– Соколам позволено свободно перемещаться между Княжествами, – промямлил Канюк.

Я хмыкнул, встал, потянулся и подошёл к маленькому столику с братиной сбитня.

– Не время пока для хмельного, да и оба мы на службе сейчас, так что отведай хоть сбитня. – Канюк схватил протянутую мною кружку, а я продолжил: – Псам тоже позволено бегать по лесу, но волнует ли это медведя, на которого они брешут?

– Так ты медведь, стало быть?

Я хлебнул сбитня, жалея, что нельзя сдобрить его брагой, утёр бороду и сощурился на Канюка.

– Медведь. Спорить будешь? А вы все – брехучие шавки, которые кусают со всех сторон за бока, а до горла добраться никак не могут.

– Однажды ведь доберутся, – огрызнулся он.

– Пожалеют. Так вот, о соколах. Я – не все остальные князья. Я – самонаречённый и признанный. И мои земли – что крендель на блюде. Каждому хочется, да никто не возьмёт. Если ты привёз весть для меня – что же, добро пожаловать. Но если рыщешь вдоль границ, выведывая для своей княгини, будь готов, что дружина Холмолесского тебя поймает. И тогда я уже не стану угощать тебя сбитнем и беседовать один на один.

Канюк недоверчиво понюхал напиток, думал, я не замечу, но мне стало смешно.

– Не отравлю. Не сейчас. Ведь ты принёс весть, и я тебе благодарен. А насчёт княгини тоже не шутил. Ты выбрал меня вместо неё, а должен был поступить наоборот. Недолго пока летаешь на крыльях сокольих, резв, горяч да умом не блещешь. Мог бы использовать свои сведения против меня, и Пеплица тебя наградила бы. Учись, пока я в настроении с тобой разговаривать.

Выпив, наконец, сбитень, Канюк поставил кружку на стол – не на маленький, а на основной, оставив на тёмном блестящем дереве липкий влажный круг.

– Ты сам воспитываешь себе врагов, самонаречённый князь. В следующий раз я так и поступлю.

Обиделся, птенец. Может, я нравился ему больше, чем княгиня Пеплица? Но нет, ходили ведь слухи о том, что Пеплица завела себе не только гонца-сокола, но и молодого любовника в одном лице. Хотя я, наверное, казался ему достойным подражания: бывший сокол, сумевший занять терем и подчинить себе одно из княжеств, избежав при этом войны. Всё у меня было не так, как у других: ни крови княжьей, ни личной дружины, ни посвящённого сокола, ни верного коня. Истинно медведь в берлоге, только не бурый, а рыжий с редкой проседью.

– Не таи на меня зла, Канюк. Говорил ведь уже: я благодарен тебе. Спеши же, лети к своей княгине, смени коня и передохни, если нужно. Теперь мне должно самому разобраться, как быть с твоей новостью.

Проводив Канюка, я всё-таки налил себе браги. Стены сжимались надо мной, сверху и с боков напирали недвижимыми глыбами. В груди у меня схлопывалась пустота, и я понимал, что не выдержу её больше ни минуты.

Свистнув пса, я вскочил на его широченную спину и погнал прочь из города, к Великолесским чащам. Иногда я тревожился за Рудо, своего медведеподобного пса ростом с телёнка. Всё-таки он был у меня уже больше двадцати зим, солидный возраст даже для монфа, но Рудо по-прежнему носил меня легко и стремительно, я видел, как он радовался нашим совместным вылазкам, и не лишал пса радости. Смотреть на Рудо, сильными прыжками мчащегося через Горвень, нравилось всем, а я любил, когда моим ладным псом любовались.

Весь город мы проскакали быстро, только ветер в ушах свистел. Уж не знаю, признавали ли прохожие князя в мчащемся наезднике: наверное. Миновав посад, мы выскочили на жухлое осеннее поле, позади которого темнела лесная гряда – там начиналось Великолесье, издревле пугающее простолюдинов. Но только не меня.

Пару раз Рудо метнулся в сторону, заметив зайца. Я не позволил ему охотиться прямо сейчас, направил к лесу. Пёс послушно двинулся сквозь сухостой, к зарослям куманики и бересклета, а когда кусты стали слишком густыми, я спрыгнул на землю, набрал в грудь побольше воздуха и выкрикнул имя лесного князя:

– Смарагдель!

Выкрикнул и приготовился ждать. Мне хотелось, чтобы он скорее явился, чтобы не томил и позволил быстрее взяться за то, что я задумал, но лесовой мог прийти только к вечеру. Сколько бы лет ни длилась наша дружба, крепнущая день ото дня, а всё же я не мог переделать лесового под себя.

К счастью, Смарагдель не стал испытывать моё терпение. Не прошло и получаса, как из чащи бесшумно выступил исполинский зубр. Я покосился на Рудо: пёс лениво молотил хвостом по мшистой подстилке. На моих глазах голова зубра сменилась на человеческую, а затем и тело вытянулось, уменьшилось, и вместо зверя передо мной уже стояло человекоподобное существо с горящими зелёными глазами. Рудо радостно залаял и метнулся к Смарагделю: вот уж кого не смущал никакой облик лесового.

– В тереме станешь больше похожим на человека, – произнёс я вместо приветствия. – Незачем людей пугать. И что за наряд? Кора удобнее кафтана?

Смарагдель перестал трепать Рудо между ушами, медленно оглядел свои мшистые рукава и пожал широкими плечами.

– Сегодня я чувствую себя так. Что стряслось? Своими криками ты перепугал всё живое в этой части леса. Для чего я нужен тебе в тереме?

– Лесной князь ничуть не хуже человеческого, – ответил я.

Смарагдель нахмурил брови.

– Что значит «не хуже»? Сдаётся мне, лесной князь куда предпочтительнее человеческого, да только не каждое княжество его достойно.

Я знал, что наша перебранка не перерастёт ни во что более значительное. Ритуал вместо приветствия – так у нас повелось с самого знакомства.

– У меня к тебе две просьбы. – Я решил поскорее приступить к делу. – Первая – проведи меня своими тропами до Дуберка. Хочу своими глазами взглянуть, что у границ творится, и своими ушами послушать, какие толки ходят.

– Не доверяешь своему соколу?

– Отчего? Доверяю, сам знаешь, так же, как тебе и себе. Но лесными тропами скорее будет, хоть и придётся потом остаток пути проскакать. Думаю я, Огарёк дольше будет добираться, проще уж мне к нему.

Смарагдель склонил голову и по-птичьи посмотрел на меня немигающими глазами. Не ответил на просьбу, слушал, что ещё скажу.

– А второе что? – спросил.

Я вздохнул, понимая, что лесовой запросто может мне отказать, несмотря на нашу связь. Нечистецы не люди, они бывают хитрее и изворотливее, могут показаться грубыми и жестокими, но Смарагдель, я точно знал, не стал бы мне врать и признался бы прямо, если б просьба оказалась не по душе.

– Посмотри за теремом, пока я буду в Дуберке.

Смарагдель плавно сменил причудливый древесный наряд на привычный кафтан, украшенный перьями и самоцветами. Спина его выпрямилась, лицо сделалось человеческим, и уже статный мужчина стоял передо мной, а не лесное чудище. По лицу Смарагделя скользнула улыбка.

– Прежнего князя хватил бы удар, помысли он о лесовом в своём тереме. Что, в тебе не осталось ни капли уважения к Страстогору?

– Хватит тебе. Если б не хотел, сразу бы отказался, а ты вон, принарядился, сразу князем людским себя возомнил. Уже делали так, забыл? Повторить несложно. Да и ненадолго прошу, на пару дней всего. Так присмотришь?

Лесовой лениво отстранил от себя пса, который разомлел от его почёсываний настолько, что развалился кверху животом; шагнул ко мне и протянул когтистую руку.

– Ну веди князя, князь.

Я широко ухмыльнулся и сжал Смарагделевы крепкие пальцы.

* * *

Лесовой проводил нас с Рудо до края Великолесья – нечистецкими тропами да с ворожбой добрались быстро, как ни за что не доскакали бы верхом. Дальше власти Смарагделя не было, дальше тянулись поля и холмы с жухлой травой и сухими свечками коровяка. Осень дохнула на землю, и тонкий зыбкий иней укутал пушком стебли.

– Больше не засылали к тебе сватов? – словно невзначай поинтересовался Смарагдель.

– Нет, успокоились.

– На твоём месте я бы боялся затишья боле, чем бури.

Я посмотрел в лицо лесового, по обыкновению, не выражающее ничего человеческого.

– Что ты имеешь в виду?

Смарагдель сломил сухой стебель и растёр между пальцами в труху. По его пальцам проползли проростки мха и тут же скрылись под рукавом кафтана.

– Неженатый князь лучше женатого. Для тех, кто точит зуб на его земли, разумеется. Они подождут, когда твоя не начавшаяся династия иссякнет, а затем раздадут Холмолесское своим сыновьям и племянникам. Брат Пеплицы давно метит на княжеский престол, а юный сын Мохота прошлой зимой сел на коня. Сперва ты боялся, что Пеплица подберётся к Горвеню через твою опочивальню, но теперь твоё одиночество может, напротив, стать губительным.

Меня не оскорбили слова лесового, но задели что-то в груди.

– Я не одинок! На моей стороне и ты, и Огарёк, и Нилир, и Трегор. Три князя у Холмолесского: лесной, скомороший и я, признанный.

Смарагдель показал острые звериные зубы, странно смотрящиеся на почти человеческом лице.

– Не обманывайся, ты и сам знаешь, что это не одно и то же. Ты называешь меня лесным князем, но я лишь один из четверых Великолесских лесовых. Кроме меня на Холмолесское может претендовать Гранадуб. Не удивляйся, если однажды застанешь его в своём тереме.

Я ухмыльнулся в бороду.

– Никто из лесовых не может похвалиться твоим тщеславием, Смарагдель. Кому, как не тебе, к лицу княжеские покои? Остальным людские терема ни к чему. Не подумай, не в укор тебе говорю.

– Про самозваных князей не забывай. И про то, что любое самоволие может решиться войной. Тебя терпят пять зим, но неясно, потерпят ли шестую. Будь осторожен, сын, и думай холодной головой, а не горячим сердцем.

Смарагдель положил руку мне на плечо. Я знал, что это – вся отеческая забота, на какую способен лесовой. Я обнял его, уткнулся лицом в перья на плечах кафтана и вдохнул землистый лесной запах.

– Зимой Гранадуб и остальные Великолесские залягут на сон, а ты, как всегда, маяться будешь. Не волнуйся, никто из них не присмотрит за моим теремом.

Смарагдель в самом деле был моим отцом и в самом деле страдал бессонницей, в отличие от остальных лесовых. Странным, поистине нелепым могло бы показаться моё ближайшее окружение, но я не представляю, что делал бы без всех них. Я отстранился от Смарагделя. Мне хотелось скорее двинуться дальше, скорее убедиться, что с Огарьком всё в порядке и что отсутствие вестей от него не означает ничего тревожного.

– В твоём тереме не хватает зелёного. Пойду, займусь убранством. – Хитро сощурившись, Смарагдель потрепал на прощание Рудо по холке и шагнул обратно в чащу, растворяясь между стволами. Я улыбнулся и покачал головой.

* * *

Может, в моём внезапном приезде было что-то мальчишеское, безответственное, не достойное истинного князя. Все ведь знали, что лошадей я не признавал и ездил только на монфе, а мои медные волосы можно было заметить издалека. Если бы кто-то захотел, с лёгкостью мог бы пристрелить меня, пока я мчался через холмы к городу-заставе, но я надеялся, что стремительное перемещение по колдовским нечистецким тропам сделало меня неуязвимым для врагов: никто просто не успел бы подослать лучников.

Глупее всего было бы, конечно, оказаться подстреленным своими. Хорошо бы послать вперёд гонца-воробья, но тут-то внешность могла сыграть мне на руку: дозорные должны узнать меня издалека.

Дуберок был старейшей пограничной заставой в Холмолесском княжестве. Его возвели сотни лет назад, во время частых войн со степняками. С тех пор вокруг крепости разросся настоящий городок, благо от стольного Горвеня тут недалеко, хоть и не по Тракту. В крепости обычно дежурил десяток воинов, но я увеличил их число до полусотни и велел прислать из окрестных деревень мальчишек, готовых учиться воинской службе. Городок из пяти слобод давно обзавёлся и торгом, и мыльнями, и даже кабаком, а после того, как на заставу прибыли воины, в Дуберок стеклось множество блудниц и мелких торгашей.

На подъезде к городку я спешился и пошёл рядом с Рудо, положив одну руку на холку псу, а вторую, по привычке, опустив на кинжал, висящий у пояса. Дуберок не был похож ни на Горвень с его посадом и городищем, ни на деревеньки, в которых все улицы сходились к площади с приказной избой, кабаком и иногда – святилищем. Здесь слободы тянулись вдоль крепостных стен, и своеобразным центром можно было назвать лишь торг, чуть выступающий вперёд, оттого и заметный издали.

На площади юнцы постигали искусство владения мечом. С дюжину новобранцев пытались сразить друг друга деревянным оружием, и я остановился, любуясь: как ладно они двигались, словно танцевали на праздновании пробуждения Золотого Отца! Один из юнцов сделал впечатляющий выпад, и его противник упал на спину, но тут же вскочил, и оба, расхохотавшись, принялись бороться врукопашную, как два медведя.

– Хороши мои бойцы?

Знакомый голос прогрохотал справа от меня, и я рассмеялся, не хуже борющихся мальчишек.

– Нилир! Чудо как хороши.

Кудрявый рыжий воевода степенно приблизился ко мне, а Рудо протолкался вперёд и радостно ткнулся в лицо Нилиру мокрым носом.

– Всё как ты велел. Пойдём, крепость покажу.

Мимо нас пронеслось что-то огромное, бурое. Я успел развернуться и вынуть из ножен кинжал, хотя умом, а может, и сердцем уже понял, кого увижу.

Огарёк спрыгнул с Шаньги, своего медведя и, сделав к нам пару шагов, поклонился, не сводя с меня пристального взгляда жёлтых глаз. Я стремительно подошёл к нему, сжал оба плеча и заставил выпрямиться. Шаньга с Рудо уже дружески обнюхивались, не скрывая радости от встречи. Нилир хмыкнул в кулак и отступил назад, сделав вид, что ему срочно понадобилось проверить своё обмундирование. Больше не сдерживаясь, я крепко прижал Огарька к груди.

– Чего не писал мне? – хрипло выдохнул ему на ухо. – Я волновался, мало ли что…

– А может, знал, что ты первый ко мне доберёшься? – Огарёк отстранился и посмотрел на меня, уже не как сокол на князя, а как друг на друга. Его зелёная кожа, выдающая выходца из Мостков, потускнела, щёки ввалились, и он выглядел старше своих восемнадцати зим.

Я усмехнулся ему и потрепал по волосам.

Шаньгу и Рудо увели на псарню – за ними пришёл улыбчивый безбородый Макша, в котором собаки и кони души не чаяли, а мы с Огарьком поднялись на крепостную стену. Отсюда открывался вид, нагоняющий тоску и ужас: холмы перерастали в равнины, покрытые бурой травой, которые тянулись так далеко, что тонули в сером тумане. Бесплодные, ничейные земли, по которым гуляют ветра и дикие народы, кочующие от одного стойбища к другому. Если задуматься, у степняков было что-то общее с гильдией Шутов, которую возглавлял мой хороший друг, скомороший князь Трегор. Пусть скоморохи, пережившие прошлые вспышки Мори и приобрётшие диковинные метины, больше не считались прокажёнными и были вольны жить хоть в деревнях, хоть в городах, заводить семьи и трудиться везде, где им заблагорассудится, а всё равно большинство предпочитало вместе со своим князем бродить по Трактам и давать дивные представления там, где людям больше всего хочется чудес.

– Жутковато, правда? – спросил Огарёк, кивая на Седостепье. – Но Шаньге нравится там носиться.

Я нахмурился.

– Ты тратишь время, гоняя по степям?

– Собирая кое-что для своего князя.

Он протянул мне бумагу, с неуловимой ловкостью выудив её не то из мешка, не то из-за пазухи.

– Сколько раз повторял, не зови меня «своим князем», когда мы вдвоём.

Я выхватил бумагу, не скрывая нетерпения, и развернул.

– Как скажешь, князь.

Письмо слишком заняло меня, чтобы отвечать на дерзость Огарька.

Писал сахгальский тхен – предводитель одного из крупнейших степняцких племён. Наш язык давался ему тяжело, но я оценил старания, с какими он выводил буквы и подбирал слова, очевидно, не пользуясь помощью кого-либо из Княжеств. И раньше ходила молва о степняках-сахгальцах, кочующих к востоку, не признающих каменных или деревянных городов и другой еды, кроме дичи и трав, но теперь я всё чаще слышал о них. Кто знает, быть может, их тоже привлекала мнимая сиротливая беспомощность Холмолесского, оставшегося без законного князя? Я едва не усмехнулся, представив тхена в своём тереме и утверждающим, будто он – очередной самозваный сын Страстогора.

Я выдохнул, когда понял, что в письме – не объявление войны и не требование оставить терем, а простое предложение о переговорах. Конечно, это прибавило мне тревоги: все знают о хитрости и дальновидности степняков, но раз уж я выдержал пять зим давления со стороны четверых князей и княгини, то что мне единственный тхен?

– Ты не сломал печать, – заметил я, сворачивая письмо и убирая за пазуху.

Огарёк перекинул длинные смоляные волосы за спину. Если я предпочитал перевязывать волосы ремешком в хвост, то Огарёк упрямо носил распущенные патлы. Мальчишка, что с него взять.

– Конечно, не сломал. – Он повёл плечами, не глядя на меня. Обиделся, что ли?

– Но хотел.

Огарёк пожевал губу и хитро мигнул жёлтыми глазищами.

– До смерти хотел.

Я хохотнул и хлопнул его по плечу.

– Ты хороший сокол, Огарёк. Лучший.

Он обнял меня, как порывистый ветер, и я в ответ стиснул руками его тонкое крепкое тело.

Мы стояли так, пока дозорные не начали дежурный обход. Я был счастлив от того, что с Огарьком не случилось ничего худого, и он, я уверен, испытывал то же.

Письмо первое. Царевичу Велефорту от царя Сезаруса

Лефер, мой милый Лефер, когда ты прочитаешь это, то будешь уже царём, а я превращусь в прах. Оттого и хочу написать тебе так, будто говорю откровенно, а не докладываю по всем письменным правилам. Вот видишь, рука моя дрожит, ставит кляксы, а я не поручаю это задание писарям, потому что хочу… да ты сам поймёшь, чего я хочу.

Хочу остаться в твоей памяти, Лефер, пусть и не совсем понимаю, что с тобой не так, и это непонимание терзает моё без того больное сердце.

Ты, наверное, помнишь все подарки, которые я тебе дарил. Не знаю, что у тебя в голове, каким правилам она подчиняется, но только я уверен, что помнишь.

Когда тебе исполнилось три года, я устроил праздник в твою честь – с артистами, фокусниками, жонглёрами и диковинными ручными зверьками из Мостков – помнишь ведь? Их везли кораблём так много дней, что из трёх дюжин выжило только семеро. Я мечтал, что усажу тебя на коня – кони ведь тоже были, холёные, жемчужно-белые, с золотистыми украшениями на головах. Мечтал, да только в глубине души знал, что если ты и сядешь на коня, то всё равно не поскачешь. Испугаешься, заупрямишься, попросишься вниз. Так и вышло, лошади тебя напугали, зато артисты и фокусники заставили тебя смеяться от радости, а меня – ощутить себя отцом обычного ребёнка. Пусть тебя не расстроит это сравнение, Лефер. Я вовсе не имею в виду, что ты хуже обычных детей. Просто иногда мне бы хотелось… Ох, нет, Лефер, не бери в голову, я бы зачеркнул эту строчку, но не хочу ничего от тебя скрывать.

После того празднования я подарил тебе одну безделицу – маленькую карусель, которая поёт и крутится, а акробаты в ней кувыркаются, и у каждого на плече по милой хвостатой несьенке из Мостков.

Лошади заинтересовали тебя только к восьми годам, и тогда я подарил тебе лучшего скакуна, какого смогли отыскать мои люди. Во всём Царстве не было коня красивее, статнее и быстрее. Пусть ты не скакал на нём, только чистил, гладил по морде и шептал что-то на ухо, но я снова был счастлив видеть, что подарок тебе по душе.

Я хочу, чтобы все мои подарки приносили тебе только радость.

Оттого и хочу, чтобы мой последний подарок стал самым грандиозным, самым важным и таким, чтобы он прославил тебя, царя Велефорта.

Я подарю тебе Царство, Лефер, такое Царство, каким оно никогда не бывало.

Глава 4. Антиквар Штиль

Падальщица

Не помню, как я добралась до святилища. Просто на рассвете оказалась в келье Ферна, а в воспоминаниях остались лишь рваные клочья: вот Лагре лежит на земле, а снег вокруг него чёрный от крови. Вот к нам бегут люди, я слышу мужские голоса и крик матери. Вот я сижу в нашей гостиной, укрытая пледом, мне суют стакан горячего вина, а я не могу его взять, потому что руки сильно трясутся…

Конечно, мне не дали выйти из дома в корсете. Как переодевалась, тоже не помню. Но, видимо, наспех даже вымылась или хотя бы обтёрлась, потому что ни земли на коленках, ни крови на руках у меня не было.

Ферн подсыпал мне что-то в чашку, это точно. Я сидела, бездумно глядя в огонь, мелкими глотками пила горький травяной чай с ароматом мёда и размышляла только об одном: почему я пришла именно сюда? Не в свою комнату, не осталась в поместье, а приволокла своё разбитое, ничего не соображающее тело в святилище?

– На всё воля Милосердного, – повторял Ферн истину, придуманную им самим. Его голос доносился будто издалека, перед глазами у меня до сих пор стояло побледневшее лицо Лагре с кровью на губах. – Даже если случилось ужасное.

– Милосердный умеет воскрешать людей, – прошептала я, крепче сжимая горячую кружку.

– Верно. В умах прихожан он умеет всё.

– Но волхв из твоих рассказов и правда мог воскрешать людей.

Мой голос прозвучал тихо и надтреснуто, но слёз в нём больше не было. Я отставила чашку. В груди пекло, там разгоралось что-то новое, чуждое и крепкое. Ферн возился у очага – поджаривал куски хлеба с сыром.

– Мог. Но лишь поднимать на ноги, не возвращая к истинной жизни. – Ферн отряхнул руки и пристально, цепко посмотрел на меня. – Истод проделал большой путь. И если бы его не остановили, он пошёл бы дальше. Но кто-то может завершить начатое за него.

– Научиться ворожбе, посетить захоронения погибших от Мори на Перешейке, понять, к чему стремился Истод. И воскресить Лагре. Царству нельзя без командующего…

Ферн улыбнулся.

– Наконец мы с тобой пришли к общему мнению.

– Что будет с Аркелом? – спросила я. – Его казнят?

– Очевидно, его поместят под стражу, – согласился Ферн. – Суд займёт какое-то время. Дуэли до сих пор узаконены, несмотря на все протесты и предложения запретить этот обычай, но простолюдин не имеет права убивать командующего, даже на дуэли. Так что, скорей всего, твоего артиста повесят, и притом довольно скоро.

Я стиснула виски. Как бы мне хотелось, чтобы всё было наоборот! Чтобы это Лагре убил Аркела. Так было бы правильнее. Услышав выстрел, я была уверена, что мой брат выстрелил в любовника, и пуля, конечно же, попала в цель. Лагре остался бы жив… Я могла бы скорбеть об Аркеле, но на самом деле, вероятно, испытала бы облегчение.

Мне было бы легче, если б Аркел пал на дуэли от руки командующего, но если его позорно повесят на площади под довольные крики толпы, я почувствую себя оплёванной. Слухи разлетаются невероятно быстро, и скоро все бы узнали, что осуждённый спал с сестрой убитого им командующего Лариме.

* * *

Мне нужно было собрать сведения, прежде чем ехать на Перешеек. Отчего-то я чувствовала, что Перешейком дело не ограничится – Княжества, вот где жила истинная ворожба, вот где Истод оживлял мертвецов и вот где правит страшный князь-волхв, князь-чудовище.

И если мне предстояло увидеть эти земли, то я должна была подготовиться.

Весь Стезель знал: антиквар Штиль, владелец лавочки, бывал в Княжествах, а вернулся совсем не тем, кем был прежде. О нём ходило множество небылиц, подкреплённых ещё и тем, что Штиля мало кто видел, он предпочитал вести почти что затворнический образ жизни, но я твёрдо решила: антиквар – тот, кто мне нужен.

В лавке антиквара было темно. Я вошла, над моей головой звякнул колокольчик, но проходить дальше не спешила, ждала, когда глаза привыкнут к полумраку. Постепенно из сумерек вырисовывались очертания предметов: на полу стояла огромная ваза, которую я могла опрокинуть, если б забрала чуть правее, в углу приютился огромный свёрнутый ковёр, на потолке поблёскивали хрусталём старинные люстры, но ни в одной из них не было свечей. Пахло деревом, лаком и старой бумагой – запах затворничества, запах добровольно выбранной медленной смерти среди вещей.

– Чем могу помочь?

В прихожую вышел юноша, на вид младше меня. Русые волосы он расчесал на косой пробор, а руки держал за спиной, как вышколенный дворецкий. Должно быть, подмастерье.

– Добрый день. Мне нужно увидеть господина Нимуса Штиля. Вы проводите меня к нему?

– С радостью. – Юноша улыбнулся и кивнул головой в сторону основного помещения, отделённого от прихожей шторкой из сверкающего стекляруса.

Я прошла за ним, украдкой разглядывая странную одежду юноши: не то халат, не то кафтан с длинными рукавами, закрывающими кисти рук.

Юноша провёл меня в круглое помещение со столом и двумя стульями с высокими спинками. Здесь было два узких окна в частом переплёте, но света от них падало совсем мало, потому что окна до половины закрывали книжные шкафы. Этот не то кабинет, не то приёмная произвёл на меня странное впечатление: кругом было слишком много вещей. Вещи стояли на полу, громоздились на полках, теснились друг на друге. Старые, очень старые и древние. Дорогие, очень дорогие и баснословно дорогие. Юноша сел за стол, а я так и стояла, даже приоткрыв рот. В нашем поместье хватало антиквариата, но теперь я чувствовала себя маленькой девочкой, очутившейся в шкатулке, доверху набитой драгоценностями. Чем дольше я смотрела, тем больше видела – глаза привыкали к полумраку и обилию предметов. На стенах, не заставленных шкафами, висели картины – их было так много, что не оставалось ни пяди свободной поверхности. Я присматривалась: что-то в этих картинах меня тревожило, но я пока не могла понять, что.

– Присаживайтесь, – пригласил юноша.

Я мотнула головой и села на стул. Мне стало стыдно за то, что так глазела, словно оборванка, впервые ступившая в дом богачей.

– Мне нужен господин Штиль, – повторила я.

– К вашим услугам, – вздохнул юноша.

Наконец я поняла, что кроме нас двоих в лавке больше никого нет, стало быть, юнец и есть Нимус Штиль, антиквар.

– Прошу прощения. Я не ожидала, что вы…

– Настолько молод? Вы правы. Антиквары в основном если не старики, то хотя бы люди средних лет, а мне же всего двадцать один. Вы хотели что-то приобрести?

– Нет, я по другому делу. Простите, я не представилась. Ивель Лариме, падальщица.

Я протянула Нимусу ладонь для пожатия, но только теперь заметила, как странно он держит свои руки – положив на колени, так, будто они болят или плохо слушаются. Кисти скрывали длинные рукава и свободные перчатки. Я уже хотела убрать руку, но Нимус всё-таки пожал её, обхватив, словно клешнями, негнущимися пальцами.

– Падальщица? Любопытно. И что вас привело в мою лавку?

Я решила не тянуть и сразу перейти к делу.

– Вы бывали в Княжествах. Мне нужно знать об этих землях.

Нимус вздохнул и опустил глаза. Очевидно, его интерес ко мне пропал, я ведь не собиралась ничего покупать.

– Да, я бывал в Княжествах. И оставил там слишком многое. Простите, но я не хочу об этом говорить.

– Ваше право. – Я пожала плечами, стараясь не показывать, как разочарована.

– Прошу меня простить, – повторил Нимус. – Если вы желаете что-то приобрести, я с радостью проконсультирую вас.

По его лицу я поняла, что он и правда испытывает некоторую вину. Что ж, я не могла так просто отступить и не попытаться вытащить из мальчишки то, что мне было нужно.

– Это случилось с вашими руками в Княжествах?

Он вскинул голову, глядя на меня гневно и возмущённо.

– Я не хочу об этом говорить. Простите, госпожа Ивель, но если вы не будете ничего покупать, я вынужден попросить вас покинуть мою лавку.

Штиль заметно разнервничался. Что ж, для своего возраста он держался весьма неплохо. И всё же с каждой минутой моё любопытство только усиливалось. В этом юнце всё было до крайности странным… Стать хозяином лавки с ценностями в двадцать один год – само по себе достижение, а если прибавить к этому больные негнущиеся руки и острое нежелание разговаривать о Княжествах… Мой взгляд упал на картину, стоявшую на полу: её прислонили к шкафу, а сверху стыдливо набросили какое-то тёмное полотнище. Ткань отогнулась, открыв угол: я разглядела девушку, сидящую спиной к зрителю. Её кожа от плеч до поясницы была ободрана, сквозь рёбра виднелись синеватые внутренности. Я присела напротив картины и осторожно отогнула край полотна: моему взгляду открылся заросший пруд с тёмно-изумрудной водой, в которой по пояс стояли ещё две обнажённые девушки с мертвенно-бледной кожей.

– Они мёртвые? – спросила я, кивнув на картину. Во мне взыграл особый падальщический интерес.

Нимус вздрогнул и, только наклонившись, понял, что я толкую о картине. Он быстро облизнул губы, выдавая волнение, но так же быстро собрался и ответил совершенно ровным тоном:

– Это нечистецы.

– Те, что живут в Княжествах?

– Верно. – Нимус подошёл ближе и дотронулся до моего плеча. Сквозь перчатку и ткань платья я ощутила, как меня коснулось что-то твёрдое, вроде когтей. Вдоль позвоночника побежали мурашки. – Я уже говорил, госпожа Лариме. Думаю, вам пора. Мне не нравится то, что вы спрашиваете.

Уходить мне не хотелось. Я чувствовала: этот антиквар может дать мне что-то, в чём я нуждаюсь, а ещё то, о чём я даже не подозреваю, но что может стать очень важным. Я взглянула в его юное, почти мальчишеское лицо, и меня прошибла необъяснимая дрожь возбуждения, будто в тот момент произошло нечто, влияющее на мою судьбу. Да, глупо, ведь в судьбу я никогда не верила, но именно тогда ощутила, как моя собственная жизнь сплетается с чьей-то чужой.

– Я хочу купить эту картину. И… у вас есть ещё что-то с нечистецами?

Штиль замер. Я смотрела в его удивлённые глаза и украдкой думала: для чего он носит этот странный халат? Чтобы поддерживать образ? Или не хочет, чтобы клиенты видели его руки?.. Антиквар нехотя выдвинул ящик стола и вынул стопку бумаг, довольно ловко подцепив её пальцами – или когтями.

– Только наброски. И эта картина. Нечистецы не любят искусство живых.

Я жадно притянула к себе бумажные листы и разложила на столе. На всех были изображены странные существа: кто-то словно застрял между человеком и зверем, иные походили на людей, но в странной одежде. Мужчины, девушки, старики с рогами, перьями, резкими и дикими лицами. Рисунки были сделаны разными художниками и в разное время – в глаза бросалась разница в технике набросков и состоянии бумаги. Если пара листов были совсем белыми, то иные – коричневато-жёлтые – рассыпались от ветхости. Меня заворожило сокровище антиквара – поистине сокровище, куда там до него хрустальным люстрам и латунным подсвечникам с зелёной патиной!

– Это ведь фантазии художников? – спросила я, внутренне уже зная, каким будет ответ. Человек не может придумать такое. Но мне не хотелось, чтобы догадки оказывались правдой.

– Нет, – сухо ответил Штиль. – Они все реальны.

Я прерывисто вздохнула. С одного из рисунков на меня смотрел мужчина с бородой и горящими глазами. Его голову венчали два витых рога – почти такие, какие были на моей маске, которую достал для меня Аркел.

– Художники правда с ними встречались?

– Кто-то встречался. Кто-то рисовал по рассказам очевидцев.

Штиль стоял надо мной в напряжённой позе, будто боялся, что я испорчу или украду его бесценные рисунки с чудищами. Я внимательно вглядывалась в рисунки, в точные шероховатые линии и пыталась представить, как эти существа выглядели на самом деле. Где проходила граница их схожести с людьми? Двигались ли они так же, как мы, или с не присущей человеку скоростью и грацией? Умели ли они говорить? И какими тогда были их голоса? Да, меня очаровали нечистецы Княжеств. Я слышала, что столетия назад и в Царстве встречались лесовые, русалки и водяные, но разрастающиеся города, пастбища и толпы людей заставили нечистецей покинуть эти места, убраться на север, в леса Княжеств. У нас остались только «домашние», мелкие их собратья, которые всегда жались к людскому жилищу: домовые, кикиморы, банники. Конечно, ни в Стезеле, ни тем более в Зольмаре их уже нельзя было встретить, только в деревнях, да и то не в каждом дворе. Но наши нечистецы вовсе не напоминали тех, которых я сейчас видела на рисунках. Домовые были похожи не то на детей, не то на медвежат, кряхтели и прятались в тёмных углах самых старых, пропахших сыростью и дымом изб. Кикиморы – бочонки с куриными ногами и свиными пятачками – сидели за печками и недовольно стрекотали, стоило кому-то пройти мимо. Я никогда не слышала, чтобы нечистецы Царства говорили, покидали свои дворы или пытались как-то повлиять на человека. Нечистецы Княжеств манили, звали к себе, безмолвно говорили взглядами даже с быстрых набросков, пожелтевших от времени.

Мои размышления прервал кашель антиквара.

– Это невероятно, – произнесла я. – Спасибо, что показали.

– Вы будете покупать?

Я отобрала несколько рисунков, которые впечатлили меня более всего. В углу одного виднелись инициалы: «Н. Ш.» Я с подозрением посмотрела на антиквара.

– Это ваша работа?

Штиль побледнел, и я поняла, что угадала.

– Вы покупаете или нет?

Прибавив рисунок Штиля к отобранным, я придвинула ему стопку и указала пальцем на картину с нечистецкими красавицами.

– Посчитайте вместе с этой картиной. Деньги занесу через три дня.

Штиль сморщил нос. Он начал меня раздражать: мальчишка, возомнивший о себе неизвестно что. Несомненно, неординарный и загадочный, но не настолько, чтобы я лебезила перед ним и терпела его снисходительное отношение.

– Я не нищая, не стоит кривиться. А ещё я могу заплатить больше, если вы расскажете мне о Княжествах. И о Перешейке. Это действительно важно, Штиль, поймите меня.

Взял антиквар себя в руки или устыдился, я не знаю, но лицо его стало невозмутимым. Он холодно объявил цену: чуть выше той, что я ожидала, но торговаться мне не хотелось. Согласившись, мы пожали друг другу руки (точнее, я слегка сжала его сухую клешню, скрытую шёлком), и я покинула тёмную лавку, унося с собой новые мысли.

Я поднялась к себе в комнату – на этот раз обошла святилище стороной. Мне не хотелось говорить с Ферном, несмотря на всю нашу дружбу. Мне нужно было в одиночестве обдумать всё, что со мной произошло.

Наверное, это было ошибкой. Стоило двери закрыться за мной, как грудь сдавило стальными скрепами. Я едва не задохнулась от тоски: по Лагре, по Аркелу, который больше не будет моим. Пошатываясь, будто уже захмелев, я прошла к шкафу и достала бутылку браги. Плевать, что завтра похороны Лагре и мне нужно прилично выглядеть среди родни. Плевать, на всё плевать. Вынув пробку зубами, я села на пол, прислонившись спиной к кровати, и сделала большой глоток.

* * *

Лагре хоронили в городском некрополе, со всеми причитающимися почестями. Ходили слухи, будто на похороны должен приехать сам царь Сезарус из Зольмара, но он всего лишь прислал гонца с письмом, в котором выразил свои (надеюсь, искренние) сожаления.

Если в день маскарада выпал снег, то сейчас солнце светило насмешливо ярко. Я щурилась, от вчерашней выпивки болела голова. Мне хотелось бы верить, что Золотой Отец благословляет Лагре в последний путь, а не смеётся над нашим горем и нелепой смертью командующего. Хотелось, но не верилось.

Скорбные белые одежды приглашённых сияли на свету. Мне было тяжело найти белый наряд, деятельность падальщицы подразумевает несколько другую цветовую гамму. Мне подумалось, что Ферн с его Милосердным был бы тут более уместным, чем священники Золотого Отца, напыщенно и слишком торжественно выводящие с хорами песни, не очень-то вяжущиеся со скорбью.

Мать не смогла прийти – смерть Лагре стала для неё слишком сильным ударом. Отец держался хорошо, но я стояла чуть в стороне и медленно пережёвывала горькие можжевеловые ягоды, чтобы отбить кислый запах браги.

На могильнике собралась вся местная знать. Большинство, наверняка, присутствовало и на маскараде, а некоторые, казалось, так и не вылезли из праздничных костюмов, лишь окрасили их в белый. Сверкали капли хрусталя, переливался жемчуг, мерцали шелка и кружева. Женщины вплели в волосы белые и серебристые нити, мужчины украсили камзолы белыми хризантемами, а я чувствовала себя нищенкой, замарашкой, которая не нашла ничего нарядного даже ради единственного брата.

Шептали разное. О том, что семью Лариме прокляли. О том, что на маскарад проникли лихие люди. О том, что теперь никто не отговорит царя начинать войну.

Лагре убили ночью, ещё и осенью – во время безраздельного властвования Серебряной Матери, поэтому отпевали его в святилище с заострёнными синими куполами. Отпевали вечером, едва ускользнули последние лучи Золотого Отца – в зале, выложенном сине-серой мозаикой, уложив на мраморный постамент среди белоснежных лилий, источавших душный умиротворяющий аромат. Лагре был красив – бледен и спокоен, так мне позже сказал отец. Мне было стыдно, что я трусливо предпочла напиваться в своей каморке вместо того, чтобы проводить брата в последний путь, но иначе я просто сошла бы с ума, окончательно потеряв связь с реальностью.

Я незаметно подошла ближе к отцу и тронула его за локоть.

– Твоего ублюдка поймали, – шепнул он, не поворачивая головы. – Я лично прослежу, чтобы его повесили как можно скорее. И раз уж пришла, то лучше тебе держаться от меня подальше.

В горле у меня стало ещё суше, чем было, а ягоды можжевельника резко отдали такой горечью, что свело скулы. Вот как, значит.

– Мне нужно тридцать золотых ликов. Пожалуйста. С возвратом.

Наконец отец удостоил меня взглядом. Лучше бы он этого не делал. Я мигом почувствовала себя если не раздетой, то оплёванной. Нарядная женщина с высокой причёской обернулась ко мне, посмотрев с нескрываемым презрением.

– Поговорим после, – процедил отец.

Пока Лагре заносили в гробницу, я всё думала о Нимусе Штиле и нечистецах. Твари на картинах не выглядели живыми. Они вообще не были людьми, если на то пошло, но те женоподобные существа с ободранными спинами совершенно точно должны быть мертвы – уж в живых и мёртвых я что-то да понимала. Но в то же время никто не назвал бы их мёртвыми. Это не давало мне покоя. Что за извращённая форма жизни? Что за надругательство над самой природой смерти? Как мёртвый может быть живым, а живой – мёртвым? И раз это возможно там, в Княжествах, то может ли быть возможно где-то ещё? С кем-то ещё?

«Милосердный умеет воскрешать людей».

Загадочные истории о старшем брате Ферна, который тоже мог поднимать мёртвых…

Моя ворожба, не нашедшая верного пути, и моя работа падальщицы, которая могла привести меня к чему-то новому…

Запели перезвонцы – печально, нежно, будто закапали девичьи слёзы. Вместе с ними заголосили и плакальщицы, бряцая поминальными колокольчиками и музыкальными инструментами из тонких металлических трубок. Могильник наполнился нежным напевом, светлым, скорбным и безутешным.

На гробницу потёк поток цветов – лилии, хризантемы, розы – все белоснежные, их передавали в толпе с дальних рядов, и казалось, будто огромная пенная волна накрывает собравшихся. Я не принесла цветов. Мне не хотелось, чтобы моя ветка лилий стала одной из сотни, снежинкой во вьюге. Поток цветов тёк мимо меня, я брала стебли и передавала дальше, меня душили цветочные запахи, прохладные лепестки задевали лицо, а я думала только о том, что приду сюда одна с большим букетом, сяду у гробницы и буду долго вспоминать Лагре.

– Зачем тебе деньги? – спросил отец.

– Мне нужно на Перешеек.

Отвечая так, я рисковала: отец мог бы схватить меня, привести в особняк и запереть в комнате. Семья Лариме лишилась наследника, и больше не удастся спускать всё с рук взрослой дочери, выбравшей работу падальщицы и живущей на чердаке. Но я боялась, что честный ответ вызовет ещё больше вопросов. Тридцать ликов на картины и рисунки с невозможными существами? Тем более я уже не была так уверена, что снова откажу Ферну, если он попросит меня отправиться в путешествие, так что почти не солгала отцу.

– Я пришлю тебе завтра. Обещай вернуться через два семиднева.

– Обещаю.

В тот день мы больше не разговаривали с отцом. Я быстро выбралась из толпы, когда поняла, что задыхаюсь. Грудь сдавливали горе, страх неизвестности и безграничная, невыносимая грусть по всему, чего я в одночасье лишилась. Один глупый выстрел – и у меня больше не было брата, любовника, уверенности в будущем, а у Царства не стало военачальника. Я выбежала на улицу, в торговый квартал, и от запахов пирогов и печёных яблок к горлу подкатила тошнота.

Я прислонилась спиной к каменной кладке дома. На лбу выступила испарина – быть может, у меня поднимался жар. Я не видела Лагре в святилище, не попрощалась с ним, не знала, жив ли ещё Аркел и когда его казнят… Сама не отдавая отчёт в своих действиях, я двинулась в сторону городской тюрьмы. Навстречу мне текли люди: возбуждённые, радостные и праздные, словно случилось что-то прекрасное. Я не вслушивалась в обрывки их разговоров, мои уши будто заложило ветошью, но чувствовала, что причина их радости не может так же обрадовать меня. Что любят простолюдины? Ярмарки, представления и казни.

Не помню, как добралась до крепости-тюрьмы. Конечно, никто не пустил бы меня к убийце, осуждённому на смерть. Я и не пыталась войти, остановилась перед каменной стеной.

У ворот стояла повозка-клетка для заключённых, вокруг выстроились стражи с мушкетами и копьями, их лица скрывали капюшоны и маски, натянутые до глаз, чуть поодаль стояли барабанщики, готовые отбивать каждый шаг процессии, когда она двинется. Здесь тоже собралась толпа: люди вопили, трясли кулаками и яростно плевались. Я пробилась в первые ряды, всматриваясь вперёд, хотя в душе уже знала, кого увижу в повозке.

В клетке сидели четверо. Не знаю, чем провинились трое из них, но Аркела я узнала, пусть и не сразу. Он сидел, забившись в угол, бледный, уставший и вовсе не такой, каким я привыкла его видеть. Светлые волосы свалялись и потемнели от грязи, узкое лицо вовсе не казалось привлекательным. Аркел был жалок.

Он не видел меня, а я не стала привлекать к себе внимание. Что бы нас ни связывало, какие бы чувства я ни испытывала к Аркелу, а всё же он убил моего брата, и это перевернуло всё, что было между нами. Я смотрела на Аркела и других приговорённых и ощущала, как пустота в груди разрастается, готовится поглотить меня целиком. Если бы я осталась дольше, я бы просто задохнулась.

Будто во сне. Не со мной и не я. Развернувшись, я протиснулась обратно через толпу, едва дыша. Грудь сдавило, и, только выбравшись на безлюдную улицу, я поняла, что по лицу текут слёзы.

Куда я могла пойти? Либо напиваться, либо к Ферну. Я выбрала второе, отчасти питая какую-то детскую веру в то, что святилище подарит мне облегчение.

Я бежала до колющей боли в боку, а в мыслях вертелось: Аркела повесят, конечно же, повесят, и его труп будет висеть на площади до тех пор, пока от него не останутся одни кости, обтёсанные ветром, обклёванные вороньём. Царь давно запретил четвертование из-за дикости этой казни, но я была уверена, что толпа хотела бы для убийцы военачальника именно такого исхода.

Ферн будто ждал меня. Я упала ему на грудь, едва дыша и совершенно не понимая, что со мной происходит. Рука Ферна опустилась мне на затылок, и только тогда я по-настоящему расплакалась.

– Тише, тише, – шептал Ферн. – Пошли ко мне.

Я просто позволила себя вести. Не помню, как мы прошли по залу святилища, как завернули в коридор и оказались в келье. Ферн усадил меня в кресло и сунул в руки чашку с горячим вином. Я пила, а он внимательно смотрел на меня, чуть склонив голову, как хищная птица в ожидании гибели раненого животного.

Это не мой город, больше не мой. Ходить по улицам и бояться завернуть за угол, нечаянно наткнуться взглядом на виселицу с телом Аркела – я бы не вынесла этого. Пусть я не могла сказать, что любила его со всей силой, на какую способна, но всё же такое зрелище не перенесла бы. Более того: всё, что связано с Аркелом, напомнило бы мне о нелепости смерти Лагре и моём пошатнувшемся положении.

– Я была у антиквара, – прохрипела я, крепче сжимая чашку, успокоительно-горячую и шершавую. Сказала и сама удивилась: мне показалось, будто после встречи со Штилем прошло много-много времени. Странно: даже смерть Лагре не выбила меня из колеи так, как погребение и вид приговорённого Аркела в клетке.

– И как он тебе?

Я пожала плечами. Мысли ворочались вяло, зато живо вспомнились нечистецы с картин.

– Странный. Молодой, но что-то скрывает. И эти картины… Я захотела их купить.

Ферн едва заметно улыбнулся.

– Я знал, что тебе понравится. Штиль был в Княжествах, и их корни теперь глубоко проросли в его юном сердце. Впрочем, именно для этого я и посылал тебя к нему. А что за картины?

– С нечистецами.

– Ах да, верно. – Ферн снова улыбнулся себе под нос, уже самодовольнее и подбросил полено в камин. – Теперь ты хотя бы представляешь, что за земли лежат на севере. Дикие, опасные, но колдовские, полные древней ворожбы, какая давно покинула Царство.

– Я готова ехать на Перешеек.

Ферн оторвался от камина и внимательно посмотрел на меня через плечо.

– Уверена?

Я кивнула.

– Мне нечего здесь ловить. Я хочу уехать из Зольмара как можно скорее. И…

– Научиться воскрешать, – промурлыкал Ферн.

– Если на то воля Милосердного, – согласилась я и не узнала свой голос.

Ферн снова обнял меня, прижал к груди, как ребёнка, и пробормотал:

– На всё воля Милосердного, моя милая падальщица. Ты поможешь мне убедить всех в справедливости и милости новой веры, и вместе мы изменим и Царство, и всё, что за пределами наших земель.

Я не могла согласиться: в мои планы не входили перевороты и религиозные распри, но я так устала и так захмелела, что не стала спорить.

* * *

Отец прислал деньги с посыльным. Без записки, чуть больше того, что я просила – отдавая мальчишке монетку, я подумала о том, что отец, может, пытался за что-то извиниться передо мной или уберечь от материнской энергии, непременно обратившейся бы против меня, как только уляжется скорбь по брату.

Отчего-то с деньгами на руках моя комнатушка на чердаке стала казаться мне нелепой и тесной. Я больше не ощущала связи с ней. Быстро собравшись, я заперла комнату, отдала ключ владельцу и побрела в антикварную лавочку Штиля.

Антиквар ждал меня и даже улыбнулся, когда я вошла – скупо, чопорно растянув губы. Улыбка появилась и быстро угасла, словно её не было.

– Вы такой молодой, а совсем разучились радоваться, – произнесла я вместо приветствия.

– Быть может, и не умел никогда, – буркнул он в ответ. – Вы пришли за картинами?

– Да. Я принесла деньги.

Кошель с ликами тяжело опустился на стол. Штиль указал на свёрток, приготовленный для меня. По форме я догадалась, что он отдельно упаковал картину и рисунки.

– Благодарю. – Я помедлила, разглядывая его молодое, но озабоченное лицо и странные руки, скрытые рукавами. – Могу я задать вопрос?

– Вы и так задаёте слишком много вопросов.

– Я еду на Перешеек. Скорее всего, оттуда – в Княжества. Вы были там. Ничего не скажете об этих землях?

Штиль снова посерел лицом и поджал губы. Сделал вид, что ему понадобилось срочно рассмотреть корешки своих книг. Я молчала, и он тоже. То, что он не гнал меня, уже о чём-то говорило. Наконец, антиквар повернулся ко мне и выдавил:

– Княжества не любят чужих. Они вообще никого не любят. Вот, глядите. Это их работа.

Штиль шагнул ко мне и засучил длинные рукава. Я впервые увидела его руки: вернее, не руки даже, иссохшие ветки, похожие на когтистые звериные лапы. Искорёженные кости, обтянутые сухой коричневой кожей. Штиль пошевелил ветками-пальцами, и это выглядело так жутко, что у меня ком встал в горле.

– Видите? Видите теперь? Это лишь то, что можно узреть. Но главное, что отняли у меня Княжества, – здесь.

Он положил иссохшую лапу на сердце. Его взгляд сделался полным боли, таким, что даже я не выдержала. Собрала свои свёртки и, сухо попрощавшись, выскочила прочь.

Глава 5. Тхен Алдар

Князь

Нилир отговаривал меня лично ехать на встречу с тхеном. Просил послать дружину и пару простых гонцов, чтобы записывали каждое слово степняка. Но я только ухмылялся: что это за князь, который не желает самолично явиться к тому, кто угрожает его землям? Сколько раз бывало такое, что ладный разговор пресекал войну? Не счесть. А я хорошо выучился вести любой разговор за то время, что был соколом у князя Страстогора.

Как Огарёк ни просился, я не мог взять его с собой. Юным, горячим и острым на язык не место на переговорах. Хоть я и назначил Огарька своим соколом, княжьим гонцом, а всё же понимал, что он ещё не готов в полной мере вести сокольи дела, пусть и доверял я ему безоговорочно. Конечно, мне хотелось бы надеяться, что пройдёт совсем немного времени, и Огарёк остепенится, перестанет щериться без повода, научится думать прежде, чем говорит, но пока я не мог ручаться, что в разговоре с тхеном он не выкинет чего-нибудь эдакого.

Я сделал так, чтобы Огарёк почувствовал себя незаменимым: велел ему помогать Нилиру обеспечивать крепость всем необходимым и следить за порядком. Огарёк расстроился немного, но пообещал, что всё будет хорошо.

Князь, у которого всё неправильно, уже не может бояться нарушить другие условности. Мне бы собрать если не войско, то хотя бы отряд приличный, но не стал – не хотел злить степняцкого тхена. Взял нескольких Нилировых дружинников, чтобы одному не ехать. Всадника на псе, конечно, легко узнать даже тому, кто никогда не видел его воочию, но издалека могли бы и достать стрелой, а так сразу ясно: едет не нарушитель границ, а отряд для переговоров по тхеновой просьбе.

Седостепье меня пугало. Пустые, серые земли – словно бесконечный дурной сон или завеса смерти. Я скакал и думал: сколько мужества должно быть у людей, готовых всю жизнь провести в этом бесцветном, ветреном и безмолвном мире? Удивительно становилось, как эта пустошь соседствует с Княжествами, полными богатств, что ларец купеческой дочки.

Стойбище степняков издалека встречало запахом дыма и конского навоза. Навозом они питали костры, из-за этого в Княжествах ходило множество прибауток. Я увидел приземистые шатры и палатки, вокруг них – лошадей и людские силуэты.

Надо отдать должное тхеновым дозорным: меня почти моментально окружили всадники, грозные, на холёных конях. Я остановил Рудо и вскинул голову, гордо встречая врагов.

– Я – князь Лерис Гарх! Мне нужно поговорить с тхеном Алдаром.

Дозорные пустили коней по кругу, хотели запугать топотом и гиканьем. Стояло бы лето – вокруг поднялась бы пыль столбом. Рудо скалил зубы, но не нападал.

– Проведём. Иди, – гаркнул старший из дозорных с таким степняцким выговором, что я с трудом разобрал эти два слова.

Ближе к стойбищу меня жестом попросили спешиться, а когда я послушался, один из дозорных (не без страха на лице всё же) взял Рудо за ошейник. Пёс упёрся четырьмя лапами и зарычал.

– Куда вы хотите его увести? – нахмурился я.

– Не беспокойся, князь. Так положено.

Я выхватил кинжал, но двое дозорных тут же скрутили меня и выбили оружие из рук. Рудо рванулся ко мне, я шикнул ему, чтобы не злил сильнее степняков.

– Клянитесь, что мой пёс будет в хороших руках и вернётся ко мне невредимым.

Тот, что держал Рудо, положил ладонь на грудь и склонил голову.

– Клянёмся.

Мне не оставалось ничего иного, кроме как поверить. Я выпрямился, досадливо стряхивая с себя степняка, что держал меня за локти. Кинжал мне, однако, не отдали: третий дозорный с суровым видом сунул его себе за пазуху. Тут же мой пленитель вытянул у меня из-за пояса ещё два ножа и передал их товарищу.

– Положено, – пробубнил он. – Обувь снимай. И это. – Степняк поддел ремешок, которым я собирал волосы в хвост.

– Разуваться? В холод? – Я расхохотался. – Не много ли просит ваш тхен?

– Не много. Давай.

Лица у степняков были до того суровые, что я с негодованием понял: не шутят. Проклиная сквозь зубы и себя, и степняков, я сел на землю и снял сапоги – тут же звякнул ещё один нож, спрятанный в голенище.

Убедившись, что я не опасен больше, меня повели в стойбище.

Люди замирали, когда видели, что дозорные ведут чужака. Я глядел на них гордо, не как преступник, а как чужой князь, пусть босой и растрёпанный. На первый взгляд все степняки показались мне похожими, но чем дольше меня вели по стойбищу, тем больше я проникался своеобразной красотой этих людей. Степные женщины были стройны, с маленькими руками и ступнями, мужчины – крепки и широки в плечах.

Я не видел, куда увели Рудо – пёс мой подчинился легко, но всем своим видом показывал уязвлённую гордость. Мне хотелось верить в честность степняков, но на всякий случай начал продумывать план мести.

Наконец, дозорные остановились перед самым большим шатром, украшенным жёлтыми орнаментами, – один вошёл внутрь, а двое продолжали держать меня. Когда он вернулся, меня провели внутрь.

В шатре тхена мог бы уместиться весь первый ярус княжьего терема. Меня ввели, держа за локти, безоружного, босого и простоволосого, словно я был не князем, а вором, пойманным у стада. Внутри я весь полыхал: от злости, от стыда, от унижения, но спину держал ровно, а лицу старался придать самое отстранённое выражение.

Тхен сидел в кресле, обитом дорогой парчой, под ногами у него лежали волчьи и медвежьи шкуры – где уж его люди в степяхнашли зверей, я не знал, но, может, купили меха у княжеских купцов. Тхена окружали воины с бердышами и выглядели так, словно в любой миг были готовы кинуться вперёд и изрубить меня на куски. Всюду горели факелы, в шатре было душно и жарко, а у тхена, обряженного в шубу, даже испарина на лбу не выступила.

Воин, что держал меня за левый локоть, проговорил что-то на незнакомом мне языке. Лицо тхена, остававшееся недвижимым, тронула пренебрежительная усмешка.

– Сиротский князь. Проходи. Я ждал тебя.

Я дёрнулся, высвобождаясь от хватки степняков, и в два шага приблизился к тхену. Воины по бокам от тхена качнули бердышами.

– Моё имя – Лерис Гарх, я верховный князь, властитель Холмолесского княжества и хозяин стольного Горвеня. А как твоё имя, я даже не знаю.

По правде говоря, я с трудом удержался от более явного проявления гнева. Клеймо «сиротского князя» возмутило и разозлило меня, но я понимал, что тхен может нарочно провоцировать меня на своей территории.

– Ты не знал, к кому шёл? – Тхен насмешливо изогнул тонкую, чёрную, будто женскую бровь. – Я тхен Алдар. Властитель племён и стад.

– Что тебе нужно от меня, Алдар?

Тхен долго изучал меня. Я тоже не стеснялся его разглядывать. Алдар был не стар, черноволос, безбород, но с длинными усами, умащёнными жиром. В облике тхена было что-то, объединяющее и Нилира, и скоморошьего князя Трегора, и меня самого: стать, твёрдость во взгляде, упрямство, которое ощущается без слов. Я поверил в то, что этот человек мог собрать вокруг себя племена Седостепья и сколотить своё кочевое княжество. Алдар погладил усы и жестом отослал своих стражей. Они удивились не меньше моего, но послушно покинули шатёр, обдав меня напоследок самыми недоверчивыми взглядами, на какие были способны. Мы с тхеном остались одни: он расстегнул шубу и показал, что тоже не носит на себе оружия. Мне пришлось по нраву, что он поставил нас в одинаковые условия. Почти одинаковые, если не считать, что я оставался бос и мало чем отличался от пленника.

– Так вот ты какой, – хмыкнул Алдар, не переставая меня разглядывать. – Знаешь, я ведь слышал о тебе больше, чем ты обо мне. Чего только не говорят… только я всегда знал, что за молвой прячется жалость. Ты жалок, сиротский князь, теперь я вижу это воочию.

Я хрипло рассмеялся.

– По-моему, жалость любит прятаться за шкурами и шелками. Я перед тобой – такой, какой есть. А ты надел маску похуже скоморошьей. Сдаётся мне, мы не равны. Я честен, а ты – нет. Ты приглашал меня как гостя, а взял пленником. Разве так поступают князья, тхен?

Говоря так, я рисковал не снести головы. И подозревал, что остальные князья были бы только благодарны тхену за избавление от обузы в виде моего лица. Но сколько я жил и сколько вёл разговоры с самыми разными людьми, столько убеждался, что порой самые неожиданные действия дают нужный результат. Если я сколько-нибудь разбирался в людях, то тхен был как раз из тех, кого разговоры о чести ранят больнее всего. Я-то свою растерял ещё несколько зим назад, так что не боялся показаться смешным и ничтожным, а вот Алдар готов был из кожи вылезти, лишь бы показать иноземцу своё величие.

И не прогадал.

Я не ожидал того, что сделает Алдар. Он поднялся с кресла, скинул шубу, снял с головы расшитую тесьму, кольца и браслеты – отбросил их, и они звякнули, ударяясь друг о друга. Затем он разулся, остался в штанах и длинной рубахе с вышитыми орнаментами из треугольников и ромбов. Тхен взял с трёхногого стола кувшин и два кубка. Он налил вина в один кубок, отхлебнул из него, показывая, что напиток не отравлен, и протянул мне, а себе налил в другой. Я принял угощение и чуть склонил голову, выказывая сдержанное почтение.

Алдар кивнул на пол и сам демонстративно сел на шкуру, скрестив босые ноги. Я сделал то же самое и пригубил вина, предварительно его понюхав. Откуда у степняков напиток царя? Виноград в степях не растёт, так же, как и в Княжествах. Вино оказалось недурным, я такое пил только раза два или три в жизни.

– Нравится? – спросил тхен.

– Неплохо. Но наша брага всё равно лучше.

Алдар хмыкнул, разглядывая меня цепкими чёрными глазами. Теперь я чувствовал себя чуть спокойнее: если бы меня хотели пленить, то вряд ли оставили бы наедине с тхеном, а сняв украшения и обувь, он встал на одну ступень со мной, показал хоть какое-то уважение. Но терять бдительность было нельзя, и вино я потягивал такими мелкими глотками, что его не становилось меньше.

– Если ты верховный князь, то имеешь власть над всеми остальными?

Я хмыкнул, припоминая все притязания князей и княгини и то, чего мне стоило день ото дня удерживать хотя бы Горвень, не говоря уж о власти над остальными княжествами.

– Ты же называл меня сиротским князем. Теперь возвысил до верховного?

– Ты любишь отвечать вопросом на вопрос. У нас так не принято. В степи говорят: «Скользкие языки только у воров и неверных жён». Так что будь добр, Лерис Гарх, отвечай, когда я того прошу.

Меня резануло замечание тхена, но я не подал вида. Он ждал ответа, но повторять ничего не собирался – я понял по окаменевшему строгому лицу. В шатре становилось жарко из-за факелов, и я даже не жалел, что лишился сапог. Странно, но шатёр тхена представлялся мне несколько иным. Исходя из того, что я знал о степняках, их предводители должны кичиться богатством и изобилием, в то время как простые люди – находиться под гнётом нищеты. Не считая шкур, вина и некоторых предметов обихода, явно дорогих, в шатре не имелось ничего и никого лишнего. Мне-то казалось, что вокруг кресла должны стоять жёны и наложницы: прекрасные, волоокие, в шелках и золоте. Не увидев ни одной красавицы, я даже немного разочаровался. Не было и вытканных вручную пёстрых ковров и сундуков, набитых богатствами. Я хмыкнул про себя: наверное, тхен и про меня думал что-то эдакое. Хотя о правде даже он не догадался бы.

– Я зову себя верховным, потому что долгие годы князья Холмолесского повелевали остальными. Теперь всё иначе. Но я буду отстаивать это звание, стану достойным его. Так я обещал себе и своим ближним.

Тхен кивнул, удовлетворившись моим ответом.

– Я мог бы помочь тебе обрести недостающее могущество.

Я едва удержался от смешка.

– Степняк поможет князю? Чем же это?

По недовольно дрогнувшим губам Алдара я понял, что перегнул, но не собирался стелиться перед дикарём. Он налил себе ещё вина, но пить не стал.

– Ты не видел моих войск, князь. Но отчего-то я уверен, что они сильнее и многочисленнее твоих. Я собрал сотню тысяч воинов, мои табуны поднимают столько пыли, что наше приближение нельзя увидеть, пока мы не снесём заставу: только топот и гиканье бойцов.

В голосе тхена прозвучала сталь, и по моему хребту пробежал холодок.

– Ты просишь Холмолесское стать воротами для твоих армий. Но я не желаю такой участи для своего княжества, тхен Алдар. Я благодарен тебе за предложенную помощь, но, боюсь, не могу её принять.

Я почтительно склонил голову, а сам холодел от ужаса и дурных предчувствий: сколько я слышал о мощи степняков, нарастающей где-то за границами Княжеств, а всё же не мог представить, насколько близка ко мне эта угроза. Я хорошо знал таких людей, как Алдар, слишком хорошо. И сам таким был, и все, кем я дорожил: упрямые, идущие к своей цели. Если тхен задумал ворваться в Княжества, я не мог ему помешать, даже отказав пропустить через свои земли. Но мог задержать.

– Другого ответа я не ожидал, сиротский князь. Позволь предложить другое решение наших общих проблем.

– Общих? Что же тебе нужно, если не новые земли и пастбища?

Тхен пригладил усы, всё так же не сводя с меня глаз. Наверное, я казался ему чудным – он-то привык видеть таких же, как сам, черноволосых и черноглазых, с мягкими округлыми лицами, тогда как я был рыжеволос, остролиц, сероглаз. Под его взглядом я ощущал себя птицей, в которую летит сразу дюжина стрел, а тхен, конечно, знал это и пользовался вовсю, стараясь принизить меня. И это звание – «сиротский князь» – тоже было призвано посеять во мне сомнения.

Только он не знал меня и не знал, что все свои сомнения и всю свою боль я уже давно исчерпал, сделался пустым и чёрствым, чтобы со временем вновь заполниться и отвердеть, стать тем, кем стал.

– Я люблю удобство и роскошь. – Тхен погладил медвежью шкуру, на которой сидел, пропустил между пальцами густую жёсткую шерсть. Невольно я вспомнил Шаньгу, ездового медведя Огарька, а вместе с ним и Рудо, по которому остро скучал в неведении. Мысли о псе я постарался отогнать: они помешали бы мне быть собранным и осторожным в разговоре с тхеном. – В Седых степях только ковыль, пыль и вереск, – продолжил Алдар. – Не очень-то роскошно. Совсем другое – земли Княжеств. Густые леса, полные дичи, полноводные реки и озёра. Ваши края богаты всем, что я люблю и чем хотел бы обладать. Но свобода мне дороже. Я не хочу владеть Княжествами, Лерис Гарх. Хочу только иметь то, что имеете вы. Меха, соль, ягоды, дичь, напитки, жемчуга, речных гадов и беловолосых женщин. И я возьму это всё, с твоей помощью или нет. Но я благородный человек, поэтому хочу, чтобы ты тоже получил свою выгоду. Я уговорю остальных князей тебя признать. Слышал ведь, ты мало что самонаречённый, так ещё и без наследника. Можешь взять в жёны мою сестру, и тогда моё покровительство навеки останется с Холмолесским княжеством, а ты станешь снабжать меня тем, что не могут подарить мне степи.

Всё-таки я допил вино одним долгим глотком, и мне в нос ударил пряный запах специй. В животе тянуло от голода, но никаких закусок я в шатре не увидел.

– Ты так говоришь, будто уже решил, что я соглашусь на всё, – хрипло бросил я. Тхен качнул головой.

– Я рассудил, что ты умный правитель и поймёшь, что моё предложение слишком хорошо, чтобы от него отказаться. Ты ведь не позволишь мне разочароваться в тебе?

– Стало быть, ты уже очарован?

– И снова отвечаешь вопросом на вопрос.

Тхен явно хотел обаять меня, надеялся, что я захмелею и приму любые условия. Хотел, но вряд ли правда думал, что будет так просто – иначе тхен Алдар оказался бы настоящим глупцом. Он слегка улыбался мне, и на округлых румяных щеках играли ямочки – будь он девицей, такой чертой можно было бы гордиться.

– Многовато князей на одну землю, – сказал я расплывчато. Пусть сам думает, что имел в виду.

Алдар не успел ничего ответить – полотно, закрывавшее вход в шатёр, встрепенулось, впуская третьего человека. Крепкий немолодой степняк с бельмом на левом глазу проковылял к тхену, мимоходом метнув в меня взгляд, каким запросто можно было снести голову. Я задумался: была ли его хромота следствием правосудия, как у Огарька? У нас ворам отрубали большой палец на ноге, отчего многие прихрамывали всю жизнь. Возможно, степняцкие законы отличались от княжеских: вряд ли тхен принял бы на высокую службу бывшего вора, хотя, с другой стороны, мне это не помешало назначить Огарька соколом.

Хромой степняк передал тхену бумагу и шепнул что-то на ухо. Мог бы и говорить в полный голос, я всё равно ни слова не понимал. Пока они говорили, я разглядывал шатёр, но и на степняков обращал внимание, стараясь, впрочем, делать вид, что не очень-то ими интересуюсь. В кожаных доспехах, мехах и шлеме незнакомец выглядел чудно рядом с Алдаром, который из благородных побуждений снял с себя почти всё. Именно это сравнение помогло мне острее понять, что тхен, в общем-то, не был обязан разуваться и снимать украшения в присутствии чужака. Может, им действительно двигало уважение ко мне, «сиротскому князю», как он меня назвал, а может, это была какая-то степняцкая хитрость.

Алдар сощурил на меня глаза и кивнул на выход.

– Ступай, князь. Подумай и возвращайся. Я буду тебя ждать. Тебе отдадут все вещи.

Я на миг склонил голову, вскочил на ноги и вышел из шатра. Конец разговора показался мне скомканным и странным, но, вероятно, мне действительно требовалось время, чтобы всё обдумать.

* * *

– Ты не глупец, Кречет, – довольно объявил Огарёк, отрезая мне ломоть от бараньей ноги. – Но всё же со мной тебе было бы легче говорить с тхеном.

– Дуешься, что не удалось поглазеть на степняка? – хмыкнул я. – Ты бы начал скандалить, ни к чему хорошему это привести не могло.

– Так уж и начал бы.

Мы сидели в крепости за накрытым столом, уютно потрескивал огонь в очаге, и я тихо радовался, что выбрался из лагеря степняков целым и невредимым. После разговора Алдар вернул мне и обувь, и оружие, и всё остальное. Ко мне вывели Рудо: степняцкие женщины расчесали его шерсть, как расчёсывали гривы местных лошадей, и пёс, казалось, перенёс разлуку легко, может, даже её и не заметил. Зато Огарёк и Нилир знатно нервничали, а мне приятно было, что меня ждали и волновались. Конечно, тревога после переговоров с тхеном никуда не ушла, я по-прежнему видел в степняках серьёзную угрозу и понимал, что Алдар не из тех, кто легко отступит.

– Между прочим, тут тебе принесли кое-что. Мальчишка-воробей. – Огарёк как бы невзначай протянул мне распечатанное письмо. – Уж к Пеплице-то ты обязан меня взять.

Я хмыкнул и выхватил бумагу быстрее, чем Огарёк успел поднять руку выше в дразнящем жесте. Мне бы злиться на него, что принял и распечатал прежде, чем я сам взглянул, да разве я мог? Обтерев руки, развернул и принялся читать.

Княгиня Средимирного просила о личной встрече в Коростельце, её стольном граде. Я перевёл взгляд на самодовольного Огарька.

– Будешь защищать меня от её назойливого сватовства?

Огарёк браво выхватил длинный нож из голенища и сверкнул жёлтыми глазами.

– А то!

Мы оба рассмеялись.

– Возьму, – произнёс я уже серьёзно. – Придётся Смарагделю ещё посидеть в тереме.

– Не узнаешь свои покои, всё мхом зарастёт.

– Зато никто не осмелится сунуться.

– Я люблю мох.

Рудо и Шаньга лежали у очага, их могучие косматые тела занимали почти всё свободное место, так что ни я, ни Огарёк не могли даже передвинуть кресла, чтобы не задеть зверей. От очага шёл крепкий жар, пахло можжевеловыми ветками и пряным сбитнем, который подогревался тут же. Я распустил волосы и снял кафтан: пусть это напоминало мне о разговоре с тхеном, но сейчас я точно не чувствовал себя ни пленённым, ни униженным, напротив. Я подвинул письмо Огарьку, тот взял его и стал внимательно изучать.

Пеплица писала расплывчато, как обычно, но в этом письме речь шла явно не о сватовстве. Она просила меня приехать, и я сделал вывод, что княгине известно что-то об опасности, исходящей от царя.

Огарёк сдвинул чёрные брови и вернул мне письмо.

– Не боишься, что это западня?

Я повёл плечом. От жары и сбитня я знатно разомлел, но ясность ума не растерял.

– Всё может быть. Только если бы меня хотели убить, сделали бы это несколько зим назад. Не думаю, что Пеплица столько ждала, чтоб задумать коварство.

– Но ты всё равно должен быть осторожен. Надень кольчугу.

– Ты ведь вызвался меня защищать. Так чего мне бояться?

Огарёк улыбнулся, сверкнув зубами.

– Если только ты сам будешь благоразумен. А вообще, Кречет, тебе не кажется, что в последнее время ты вдруг всем стал нужен?

– Князья всем нужны, так и есть. Хорошо, что у Холмолесского их несколько. Что Трегор? Ты виделся с ним?

– Виделся, как же, – проворчал Огарёк. – Наш скоморох всё так же легкомыслен. Он уже не променяет повозки и перевозные сцены на княжьи палаты, как его ни уговаривай.

Я тепло улыбнулся, подумав о Трегоре. Скомороший князь когда-то тоже наводил ужас на люд, говорили, будто у него три головы или горб, но он оказался самым обычным мужчиной, даже не тронутым страшной Морью, той жуткой хворью, которая унесла множество жизней, а выжившим подарила увечья и причудливые метки. Трегор тогда основал гильдию Шутов, собрав меченых по всем Княжествам. Представления скоморохов собирали толпы зрителей несмотря на страх, и за много зим Трегор так сроднился со своей гильдией и с выступлениями, что не мог отказаться от них, даже частично разделив со мной бремя правления Холмолесским княжеством.

– Я пошлю его в помощь Смарагделю. Лесовому невмоготу подолгу сидеть в четырёх стенах, человеку всяко проще.

– А Нилир?

Я задумался. Брать с собой командира дружины было опрометчиво. Пеплица могла бы счесть за оскорбление, приведи я в Коростелец Нилира, но идти без дружины мне казалось довольно опасным. Я не боялся быть убитым и пленённым, вовсе нет. Я боялся одного: оставить Холмолесское на растерзание воронью, которое тут же слетелось бы на Горвень.

Со мной, конечно, будет Огарёк, но что с того? Соколы – гонцы, а не воины. Он ловок, шустёр и горяч, но из-за увечной ноги он быстр только верхом на Шаньге, который, увы, зимой вынужден спать, как и все его сородичи. Я решил дать себе время подумать. Князю, провозглашённому чудовищем, нечего терять, так что я мог бы заявиться со свитой нечистецей, но всё же я уважал Пеплицу и не хотел унижать её таким появлением.

Холмолесское и Средимирное были ближайшими соседями, а кроме того, граничили с Перешейком, землями, что отделяли Княжества от Царства. Я не был удивлён, что Пеплица обратилась именно ко мне, а не к Мохоту или к Дубу. К тому же ни для кого не было секретом, что я из всех князей ближе всего к нечистецам, особенно к лесовым, которые могут помогать мне перемещаться по Великолесью, тянущемуся по всему моему княжеству. Меня не пришлось бы долго ждать. Конечно, и Огарёк был прав: никогда нельзя исключать возможность заговора, особенно если ты – бельмо на глазу всех соседей.

* * *

Лес подхватил нас, закружил тайными тропами, засвистел ветром в ушах и вытолкнул напротив Коростельца. Воздух звенел от мороза, кружили снежные пылинки в золотом утреннем свете, и равнина перед городом посеребрилась тонким слоем инея. Коростелец сверкал впереди, как драгоценный кокошник, виднелись купола и шпили святилищ, оконца и черепичные крыши высоких богатых теремов.

Нас заметили издалека и открыли ворота. Коростелец всегда нравился мне своей цельностью. Если при подъезде к Горвеню путник в первую очередь видел обширный посад, размазанный по подножью холма, как повидло по ломтю хлеба, а уже после посадских изб и дворов замечал городские ворота, то в Коростельце и посад, и детинец прятались за высоченными белокаменными стенами с башенками-бойницами и узорчатыми изразцами. Ажурные кованые ворота издали казались кружевными, тончайшими, но я-то знал, что это впечатление обманчиво и Коростелец так же неприступен и силён, как его княгиня.

Была бы Пеплицына воля, она бы устелила вместо брусчатки речной жемчуг, но и без того Коростелец ослеплял блеском так, что сперва мне пришлось щуриться. Но, к чести княгини, надо было сказать, что этот блеск был благородным, не пестрящим: каждая постройка казалась продолжением другой, и даже крестьянские избы выглядели чистыми, новыми, каждая – с резными наличниками и петушками у труб: загляденье.

Нас провели по главной улице через весь Коростелец, и чем ближе к терему мы подходили, тем больше зевак собирали вокруг. Нам кричали, но беззлобно, как старым друзьям. Несколько девушек даже осмелились подбежать к Огарьку, бледнея при взгляде на Шаньгу, и протянули моему соколу туесок с гостинцами: собрали леденцов, пряников и варенья. Огарёк вежливо принял угощение и поклонился девушкам, а они и рады были, только вот прыснули в стороны тут же, как Шаньга повернул к ним косматую голову, почуяв запах сладкого.

– Ты не ешь сейчас, Пеплица тоже любит сладкое на стол подавать, – посоветовал я, видя, как Огарёк вертит в руке пряник.

Пеплица была из тех женщин, что способны захватить все мысли и навсегда остаться в сердце: высокая, с безукоризненной осанкой и прекрасной фигурой, в свои сорок зим с небольшим она могла бы сойти за девицу на выданье. Наверное, я был глупцом, раз не единожды отвергал её предложение о женитьбе, но успокаивал себя тем, что эта женщина хотела отнять у меня Холмолесское, выставив меня незаконным князем, и занять терем в Горвене сама. Прошлого мужа, князя Легеда, она отравила – такие слухи ходили, но сама Пеплица утверждала, будто Легед тихо умер во сне от остановки сердца. Я подозревал, что такая же участь могла постичь и меня.

По правде сказать, мы с Пеплицей были похожи. Она – княгиня, единственная женщина из правителей Княжеств, однако ей удалось расположить к себе и армию, и народ, и других князей. Я же слыл самонаречённым, и пусть моё княжество меня признало, а всё же до доверия соседей мне было далеко.

Терем встретил нас тем же, что и весь Коростелец, только умноженным на дюжину: блеском, роскошью, богатством. Признаться, у меня уже болели глаза от блеска, а правильная красота зданий надоела так, что хотелось увидеть просевшую старенькую избу или терем недавно разбогатевшего купца: такой, чтобы нескладный, неладный, а с душой построенный.

Приём у княгини мог бы впечатлить царя, привыкшего к роскоши, или простолюдина, никогда не видевшего ничего кроме пашни и посеревшей избы. Я же едва сдерживался, чтобы не фыркнуть. В пиршественном зале накрыли стол, да так, что в глазах рябило от диковинных яств. Здесь не было ни пирогов, ни дичи, ни крепкой браги – по вытянувшемуся лицу Огарька я понял, что он разочарован. Пеплица выставила мочёные ягоды и клюкву в сахаре, пастилу, варенье, ватрушки на меду, орехи и сушёные фрукты из Царства, покрытые тонкой засахарившейся корочкой.

– Мы на приёме у пятизимней царской дочки? – спросил я вместо приветствия.

Пеплица гордо качнула головой, и жемчужные нити её кики, обрамляющие благородное лицо, сверкнули снежинками.

– Я тоже рада видеть тебя, Лерис, и твоего сокола.

Огарёк поклонился, положив руку на грудь: проявил всё почтение, какое положено соколу при встрече с чужим князем.

Подавальщики отодвинули стулья, приглашая нас сесть, а чашники налили брусничного киселя. Я сел и поднял кубок, кивнув княгине, и проворчал:

– Неужто в твоих погребах не нашлось браги для гостей?

Пеплица хитро улыбнулась, надменно глядя на нас со своего высокого кресла.

– Не люблю разговоры, при которых разумы затуманены хмелем. Пить будешь в своём тереме, бывший соколик, а у меня отведай киселя.

– Сперва ты отведай.

– Боишься, что отравлю? Ах, легковерный ты мальчишка! А ты дай сперва своему соколу.

Огарёк метнул на княгиню предостерегающий взгляд.

– Я берегу своего сокола, – покачал я головой.

– Некоторые считают, что уж слишком бережёшь.

Кровь прилила к моей шее, и я ответил колкостью на колкость:

– Не сильнее, чем ты своего.

Словесный поединок окончился ничьей: я понял это по тому, как Пеплица поджала накрашенные губы и послушно отпила киселя из чарки того же чашника, что наливал мне. Под столом я легонько наступил на ногу Огарька, благодаря за то, что не вмешивался и сидел молча.

– Так что там царь? – спросил я, пробуя сливовую сбивную пастилу. Сладости у Пеплицы были недурные, но с гораздо большим удовольствием я бы отведал перепелов и шанег с луком.

– Царь занят своими делами: он задумал перекроить веру. Опасная задумка, как я считаю, но об этом чуть позже. Мне гораздо больше нравится царица – потерянная женщина, оказавшаяся между слабоумным сыном-царевичем и самодуром-мужем. Ещё немного, и я слеплю из неё что-то занятное.

– Слепишь? – не понял я.

Пеплица обворожительно улыбнулась и с завидным изяществом отправила в рот ягоду.

– Мы ведём переписку. Большего пока сказать не могу, зато хочу представить тебе кое-кого.

Пеплица встала с кресла, отошла к дальнему выходу из залы и легко взмахнула длинным рукавом. Я ожидал, что в залу войдёт какой-нибудь мальчишка – так небрежно подзывают только посыльных и служанок, но скоро передо мной предстал мужчина зрелых лет, показавшийся мне смутно знакомым. Судя по наряду, он был далеко не беден: взять хотя бы сапоги из зелёной кожи и ножны с золотой окантовкой. Волнистые каштановые волосы были вымыты и гладко расчёсаны, лицо украшали тонкие щегольские усы.

– Мой гость, Норелет, – промурлыкала Пеплица, ожидая от меня какой-то необыкновенной реакции. – Лерис Гарх, самонаречённый князь Холмолесского.

Гость протянул руку для пожатия, но на последних словах Пеплицы его лицо свела еле заметная судорога.

Я пожал протянутую руку и вскинул бровь, посылая Пеплице безмолвный вопрос. Ох уж её бабьи хитрости, могла бы сразу сказать, что задумала и чего ей ещё от меня надо.

– Норелет – старший сын Ведедора. Того самого, что сын дяди почившего Страстогора.

В горле у меня мигом пересохло и стало кисло, несмотря на сладкий Пеплицын кисель. Ещё один самозванец, Страстогоров родич, только хитрый: решил чужими руками меня убрать, не стал сам в Горвень соваться.

– Рад знакомству, – сухо бросил я.

Норелет жал мою руку чуть дольше и чуть крепче, чем требовалось, а сам не стыдился разглядывать меня. Огарёк предупреждающе шагнул вперёд. Я видел его только краем глаза, но догадывался, что рука сокола уже лежит на рукояти ножа.

– Рад, несказанно рад, – так же сухо ответил Норелет.

Мы вновь сели за стол. Будь мы с Пеплицей одни, я бы не постеснялся отчитать её за дерзость, но теперь мне оставалось только восхищаться тем, как ловко она меня провела. Не отступилась за столько зим, всё равно решила занять Холмолесское или хотя бы накрыть его своими изящными ладонями. Не через меня, так через другого.

– Что же ты сам ко мне не приехал? – спросил я, пытаясь безоблачно улыбаться. Наверное, получилось плохо, потому что Норелет и не подумал ответить на улыбку.

– Княгиня сама отыскала меня и любезно предложила помощь, – ответил он.

– И ты принял её предложение, конечно. Как можно отказаться? Прекрасная жена и два княжества в придачу. Просто чудесно.

Норелет посерел лицом. Огарёк пересел так, чтобы оказаться напротив него, но Норелет нарочно не смотрел на моего сокола. Конечно, я понимал его: нелегко выдержать жёлтый взгляд зеленокожего юноши, до того странного, что не сразу веришь в его существование, особенно если видишь впервые.

Я перегнулся через стол и сделал вид, что обнимаю Норелета, похлопывая по спине, а сам приблизил лицо к его уху и шепнул так, чтобы Пеплица не слышала:

– Чудесно-то чудесно, только ты наверняка слышал, что своего прежнего мужа она отравила, чтобы единолично править.

Улыбнувшись, я отстранился и с удовольствием посмотрел на Норелета. Он, видать, не был приучен к хитрым разговорам, что обычно ведутся в княжеских теремах, и выглядел теперь до того жалко, что хотелось налить ему киселя послаще и положить на тарелку пастилы: слишком болезненный и несчастный сделался у него вид, хотя я допускал, что это может быть напускным.

– Что бы тебе ни сказал ушлый сокол, подумай хорошенько, верить ли ему или мне, – промурлыкала Пеплица. – Да-да, Лерис Гарх был соколом Страстогора, ты ведь не мог не слышать о Кречете.

– Я помню, – процедил Норелет. Я смотрел на него и гадал, жалеет ли он о том, что ввязался в Пеплицыну игру.

– Ты говорила о своих делах в Царстве, – бесцеремонно напомнил Огарёк. – Этот человек как-то связан с ними?

Пеплица обворожительно улыбнулась, глядя на Огарька, как мне показалось, с искренним женским интересом. Я ухмыльнулся себе под нос: кто-кто, а он тебе точно не дастся, не надейся даже.

– Все мы связаны, – ответила Пеплица. – Но ты прав, молодой сокол. Давайте скорее перейдём к делу.

Она жестом отослала чашников и подавальщиков, чем окончательно разрушила мою надежду на приемлемый ужин. Пришлось довольствоваться пирогом с мочёной брусникой.

– Меня навестили царские гонцы, – продолжила княгиня. – И я бы предпочла вовсе никогда с ними не встречаться.

– Какие они? – жадно спросил Огарёк.

Пеплица усмехнулась.

– Жаждешь рассказов о чужестранцах, юный сокол? Да ты и сам из дальних краёв, почему тебя они так волнуют?

– Я сокол, как ты сама сказала. Что с того, что нездешний? Разве не могу любопытствовать?

Огарёк недовольно дёрнул плечами.

– Можешь, можешь. Они были в железе, соколик.

– В железо для добрых дел не облачаются, – заметил я хмуро.

– Верно. Они и не предлагали хорошего – только то, что принесло бы моим людям страдания и потери.

– Так чего хотели? Не томи, – попросил я.

Пеплица сама налила себе киселя, с удовольствием глотнула и зажмурилась.

– Как я уже упоминала, царь выдумал новую веру. Его церковники сходят с ума и утверждают, будто Золотой Отец и Серебряная Мать – не прародители всем нам, а простые светила, и поклоняться им – удел дикарей. Как вам такое?

Я, сказать по правде, едва не потерял дар речи. Слова Пеплицы звучали настолько нелепо, что я понял: придумать такое просто невозможно, стало быть, царские гонцы именно с тем и пришли. Пеплица не выжила ещё из ума, чтобы до такого докумекать.

– Что сказали твои думские?

– Они пока не знают. Вы первые.

Мне хотелось рассмеяться. За дураков нас держит, что ли? Цену себе набивает? Какой же князь не расскажет всё сперва думе, а уже потом – гостям-соседям? Но, присмотревшись к Пеплице, с удивлением понял, что она не врёт. Это мне не то чтобы понравилось.

– Если так, то выкладывай, что задумала. Задумала ведь? И он, – я кивнул на Норелета, – тоже причастен, я прав?

– Глупец не удержал бы княжество, так что прав. Но сперва не о том. У Царства мощная армия и смекалистые командующие. Они воюют, закованные в железо, и их кони тоже носят доспехи – не лёгкие кожаные, как у нас, а такие, что сминают любой пеший строй. Ты не хуже меня знаешь, что, миновав Перешеек, они упрутся в границы Средимирного и Холмолесского, только мой Коростелец – на равнине, а твой Горвень – за тёмными лесами. Армия сначала возьмётся за Средимирное, а потом придёт ко всем остальным.

– Новая вера требует крови? – не понял я. – Гонцы так и сказали, что царь жаждет войны?

– Царь жаждет наших угодий, а вера и неверие – лишь прикрытие.

Я шумно выдохнул и откинулся на спинку стула. Пироги мне не понравились – слишком сладкие, как и всё на столе у Пеплицы, так что надежду насытиться я уже похоронил. Зайдём с Огарьком к псарям, там-то точно угостят ореховым хлебом и куском копчёного мяса.

– Чтоб ему провалиться.

– Согласна.

Норелет молчал каким-то хитрым гнетущим молчанием – словно артист, ожидающий своего часа на выступлении потешного балагана. Затаился, ожидал, когда Пеплица позволит ему выйти на передний план.

– Я знаю, что ты встречался с сахгальским тхеном. Чего он хотел?

Из моего горла вырвался смешок.

– Не поверишь, княгиня. Наших земель и их даров. Быть может, в иные времена он подружился бы с царём.

Пеплица склонилась над столом, жадно приоткрыв губы. Будь мы одни, я бы подумал, что она снова попытается меня соблазнить.

– Так может, дадим ему то, что он хочет?

Я не понял сперва, что она говорит серьёзно.

– Приведи степняков, Лерис. Царские войска всё равно нагрянут, а степняки помогут нам отстоять Княжества.

Я качнул головой.

– Тушить огонь маслом – плохая затея, Пеплица. То, что ты задумала, очень опасно. Ты не видела тхена Алдара и не говорила с ним, а он, уверяю, коварен и дик. Если в Царстве и считают нас дикарями, то степняки стократ необузданнее нас.

– Так воспользуемся этим. – Пеплица заговорила с таким жаром, что я понял: сейчас спорить с ней бесполезно, пускай поостынет, поверит ненадолго, что её речи имеют смысл. – Пообещаем степнякам и меха, и охотничьи угодья, и что они ещё пожелают, но лишь после того, как они помогут нам одолеть царские армии. Дикарям не тягаться с людьми в железе, многие полягут, а остатки тхеновых войск мы сами загоним обратно в степи. Соглашайся, Лерис. Поговори с тхеном ещё раз и будь учтив.

Я скрестил руки на груди.

– Позволь спросить, какое мне дело до твоих распрей с Царством? Если ты была неосторожна в своих письмах царице и они придут обращать Средимирное в новую веру, то я просто могу последовать твоему совету, но направить силы степняков только на защиту своего Холмолесского. Но могу обойтись и без помощи. Царь недаром выбрал Средимирное – Коростелец стоит на равнине, до Великолесья далеко, значит, можно не бояться нечистецей. Отчего-то я уверен, что царь побоится нечистецей больше, чем степняков.

По тому, как улыбнулась Пеплица, я понял, что она готовилась к этому вопросу.

– Ты слишком долго стоял особняком, самонаречённый князь. Пора доказать, что ты – один из нас. Я предвидела, что ты будешь упираться. Поэтому сейчас с нами Норелет. Дорогой, расскажи нашему самозванцу, почему ему стоит послушать нас.

Наконец Норелет хоть как-то оживился, а то я уж начал думать, будто он смущается нашего общества. Но нет, его лицо обрело такое мерзкое выражение, что стало ясно: просто выжидал своей очереди.

– Я слышал, к тебе много ходит самозванцев, но у меня куда больше прав на Горвень, чем у них или у тебя самого. Если я возьму княгиню Пеплицу в жёны, то она сможет заявить права на Холмолесское, и тогда тебе, Кречет, уж прости, не останется там места.

Не думая о том, как это выглядит, я крепко сжал руку Огарька, потому что чуял, мой сокол вот-вот сорвётся, едва Норелет замолчит.

– Стало быть, если я соглашусь плясать под твою, Пеплица, дудку, то вы не станете заключать союз и прекратите точить зуб на Горвень?

Норелет и Пеплица переглянулись. Мне не нравились их снисходительные полуулыбки, а Огарёк почти осязаемо скрипел зубами, нервируя меня сильнее прежнего.

– Норелет получит от меня город в наместничество. Скажем, Иврог.

Я хмыкнул.

– И что, его это устроит так же, как жена-княгиня и два княжества в придачу?

– А вот это, – Пеплица доверительно накрыла мою руку мягкой ладонью, – уже наше дело. Ты согласись, а мы дальше сами разберёмся.

– Вьёте сети за моей спиной, а я должен делать вид, будто не замечаю ничего? Хитрости твои, Пеплица, белыми нитками шиты, и если ты думаешь, будто я настолько глуп, что проглочу это, то ты тоже не так умна, какой хочешь казаться.

– Кречет, – шикнул Огарёк. Кажется, наступил его черёд меня усмирять.

– Решение за тобой, – примирительно мурлыкнула княгиня. – Буду ждать вести от тебя, соколик-князёк. Сам приходи или гонца присылай – без разницы.

Я сощурился, глядя то на Норелета, то на княгиню. Я понял что-то, что не было произнесено вслух. Стиснув руку Огарька, я сухо кивнул и поднялся из-за стола.

– Хорошо, Пеплица. Буду размышлять. Скажи, кабак к востоку от княжьего двора открыт ещё?

Пеплица задумчиво щипнула за бочок кусок пастилы, испачкав пальцы в сахарной пудре. Я смотрел на неё весомо и посылал мысленно то, о чём она сама должна была догадаться.

– Открыт, – ответила, наконец, Пеплица. – Провести тебя коротким путём через терем?

– Проводи, хозяйка.

Кивнув напоследок Норелету, я хлопнул Огарька по плечу. Мы вышли из залы и остановились, дожидаясь Пеплицу.

– Ты правда браги захотел? – недоверчиво спросил Огарёк.

– Захотел. Но не сейчас.

Мой сокол довольно хмыкнул.

– Так я и знал.

Разговор за сладким столом не смог сбить меня с толку. Это было представлением – сродни тем, что устраивает Трегор со своими скоморошьими ватагами. Пеплица вывела Норелета как дрессированного медведя. Но нужно ли медведю знать что-то о том, что творится в ватаге?

Мы дождались Пеплицу. Отослав вперёд себя стрельца, она повела нас вовсе не к выходу, а тёмными коридорами, да в другую часть терема. Этими путями вряд ли часто пользовались, очевидно, они предназначались для слуг, а не для княгини и её гостей, но даже тут стены украшала роскошная роспись, а крошечные вытянутые окошки закрывало цветное стекло.

Шли молча – вряд ли Норелет приехал один, а его люди не должны были услышать, как мы с княгиней обсуждаем что-то в переходах. На полпути княгиня махнула Огарьку, чтобы он оставил нас. Сокол хмуро зыркнул на меня, но повиновался и юркнул в боковой проход – оттуда тянуло прохладой, и я понял, что за поворотом скрывается выход во двор. Мы же с Пеплицей поднялись на верхний ярус и заперлись в светлице.

– Если твой сокол умён, он уже пьёт ту самую брагу, о которой ты мечтал, – улыбнулась Пеплица.

– Не сомневайся в нём.

Я опустился в кресло, обитое дорогой иноземной парчой. Здесь тоже сладко пахло – яблоками в меду, и у меня уже свербело в носу от этих излюбленных Пеплицей запахов.

Она приблизилась ко мне, наклонившись так, будто хотела одарить поцелуем.

– Ты должен знать, Кречет.

– Так говори.

Пеплица положила руку мне на плечо и шепнула:

– Я правда убила своего мужа-князя.

– Разве же это секрет? – хмыкнул я.

Пеплицу, наверное, мои слова обескуражили, но княгиня не теряла лица.

– Я отравила его. Да так, что никто не понял. Отравила, а сама стала княжить. Потому что я люблю Коростелец больше, чем любил он. И Средимирное со мною расцвело. Его отравила, а теперь никого не боюсь и скрываться не стану. Если ты откажешься мне помогать, то вышлю за тобой головорезов, и ни сокол твой, ни лесной князь, ни скоморох тебя не спасут. Они хороши, чтоб стращать народ: один зелёный, другой рогатый, третий в маске. Но я не боюсь ни иноземцев, ни нечистецей, ни ряженых, так и знай.

Дыхание Пеплицы скользнуло по моим губам. От неё самой пахло не сладостями, а терпкими ночными цветами. Длинные жемчужные нити, украшавшие кику, щекотали мне шею.

– Ты отвела меня сюда, чтобы мне угрожать? Могла бы сделать это при самозванце.

– Для него у меня тоже припасены подарки. – Пеплица хитро улыбнулась. – Ты ведь и сам подумал, что Иврог и два княжества – не равнозначный обмен. Он знает: я не позволю ему править наравне. Быть может, его постигнет участь моего первого мужа. Я дала это понять при нашей первой встрече. У него два истинных пути: постараться потягаться с тобой и отвоевать Холмолесское или согласиться на наместничество, которое я предлагаю. Вряд ли война лучше тёплого местечка, тем более для человека, никогда не воевавшего и не командовавшего. На его сторону могут встать Мохот и Дуб, могу и я к ним присоединиться, но зачем петлять по долгой и опасной тропе, когда есть прямая дорога? Так что Норелет ждёт твоего решения так же, как и я. Он боится тебя, но меня боится больше. Тебе повезло, что у Страстогора не нашлось родственников покрепче. Так что дело за малым. Соглашайся, соколик. Соглашайся, самонаречённый князь.

Пеплица присела мне на колени и обвила мою шею руками. В её глазах плескался яд – не тот ли самый, что сгубил мужа-князя? Его и ещё многих мужчин. Я обнял её за талию, привлекая к себе. Под платьем тело Пеплицы было сильным и упругим, словно у юной девчонки, хотя она была зим на десять старше меня. Я знал, что Огарёк ждёт меня и беспокоится, поэтому ответил на жаркий княгинин поцелуй, осторожно ссадил её с колен и поднялся.

– Я обдумаю твои слова и пришлю весть. Благодарю за честность, Пеплица.

Мне пришлось быстро выйти, пока гнев княгини не испепелил меня дочерна. Тогда же я подумал: «Как же ей подходит её имя!»

Письмо второе. Царевичу Велефорту от царя Сезаруса

Я твёрдо решил, что новое Царство очистится от шелухи и воспрянет сильным, гибким, таким, чтобы тебе было удобно и радостно им править. Лефер, Лефер, если бы ты понимал, если бы знал, каким я вижу его в мечтах… Прекрасным, омоложённым и сильным, а на троне – тебя: окрепшего, красивого, улыбающегося. Не беспокойся и не пугайся, сын мой, тебе не будет сложно. Я об этом позабочусь.

Я кое-что придумал, Лефер. И мне думается, что это лучшее, на что я способен.

По какой-то нелепой случайности наши святилища до сих пор славят Золотого Отца и Серебряную Мать, но эта вера ветха, слаба и вот-вот рассыплется. Особенно если её подтолкнуть.

Мне кажется диким и непонятным то, что и у нас, и в Княжествах святилища строят одним и тем же – древним небесным божествам, которые, может, предкам казались чем-то величественным, но нам сейчас ясно, что небесные светила вовсе никак не влияют на судьбы и остаются слепы и глухи, сколько их не моли.

Я говорил с умнейшими – приглашал к себе церковников, целителей и учёных мужей. Кто-то из них пытался спорить, но многие сошлись со мной в одном: вера стара, вера умирает, и пусть в диких Княжествах продолжают поклоняться небу, а нам, если я хочу встряхнуть людей и построить новое Царство, стоит придумать что-то иное.

Да, Лефер, придумать. Прости, если я разбиваю твою веру в светлое: увы, все верования мира когда-то были просто придуманы. Но оттого ты не станешь меньше верить, ведь правда?

И помни, прошу, это всё только для тебя. Если кто-то тебе скажет, что я развязал войну, не верь им. Я развязал мир. Большой мир, новое Царство с обширными княжескими землями. Ты видишь, я взял новый лист и новые чернила, потому что прервался в прошлый раз. У меня было собрание с военачальниками, и молодой Лариме загорелся моей идеей. Я уверен в нём, Лефер, и ты тоже сможешь ему доверять потом, после меня.

Это не будет войной. Мы пойдём с миром. Да, соберём армию, возьмём оружие и лучших бойцов, ведь никогда не знаешь, что встретишь в пути. Мы будем вооружены, но придём не для того, чтобы убивать, а чтобы убеждать. Лариме согласен со мной, нам не нужна война, нет, но нам нужны союзники.

Женщины – смешные существа. Твоя царица-мать пыталась отговорить меня, она считает, что Царство в его нынешних границах – и без того более чем достаточная территория. Но, Лефер, ты-то согласишься со мной, что Княжества – сладкие, сказочные места, и они должны если не стать нашими, то сблизиться с Царством по духу и вере. Представь, Лефер, как будет прекрасно, когда жители Княжеств и все шестеро князей присягнут тебе, будущему царю Велефорту, и поблагодарят за избавление от тёмных, изживших предрассудков. Мы откроем для Княжеств новый мир, полный любви и света, и Княжества будут нам признательны до конца веков.

Ты спросишь, как обстоят дела у нас, в Царстве. Конечно, я ведь ещё не рассказывал тебе о моих помощниках. Я нашёл в Зольмаре священника, который показался мне умнее иных. Его имя Дитус, он хитёр, тщеславен и жаден до золота – самое подходящее сочетание качеств для того, что я хочу. У священнослужителей свои связи, похожие на длиннющие паутины. Они все друг друга знают, и все, как выяснилось, уже давно недовольны числом прихожан и собираемыми подаяниями. У нас старая вера умирает, медленно и неуклонно гаснет, потому будет нетрудно убедить людей поверить в нечто новое. Мы с Дитусом всё продумали. Нам нужно то, что подарит надежду каждому: нам нужна вера не в небесное светило, а в человека: чудесного исцелителя и мудрого советника. В Милосердного.

Дитус уже работает с другими священниками. Многие готовы его поддержать и начать новые проповеди, особенно после того, как он пообещал им оплату из казны. Народ силён, когда крепка его вера, Лефер. Наша вера изжила себя, но скоро на её место придёт новая. Тебе достанется Царство, а вместе с ним – сильный народ, единый в своих убеждениях. Я надеюсь успеть создать новое Царство перед тем, как уйду.

Верь мне, Лефер, и не тоскуй, если тебе покажется, что я уделяю тебе меньше внимания, чем мог бы. Я стараюсь только для тебя. P.S. Снова меняю чернила, как видишь. Совершенно забыл упомянуть ещё кое-что занимательное. Как ты, вероятно, знаешь от своих учителей, Княжества кишат нечистыми тварями, которые так и названы – нечистецами. Это не наши домовые, которые до сих пор (мерзко думать) встречаются в крестьянских домах. Это хитрые и опасные существа, по нелепой случайности до сих пор живущие с людьми. Так вот, мне донесли люди, чьим словам у меня нет оснований не верить, о некоторых чудесных свойствах нечистецей. Говорят, они обладают какой-то своей ворожбой, исцеляющей хвори. То ли берут откуда-то диковинное снадобье, то ли их собственная кровь обладает чудодейственными свойствами, то ли они добывают и толкут какие-то странные камни – никто точно не знает. Я займусь этим вопросом и непременно всё вызнаю. Сдаётся мне, что есть надежда заполучить это чудодейственное лекарство, быть может, оно поможет тебе, Лефер. Нет, я вовсе не считаю тебя больным, всего лишь… своеобразным, но кто знает… ходят слухи, именно их ворожба каким-то образом помогла в прошлом обуздать эпидемию страшной хвори, так может, нечистецы окажутся полезны и для тебя.

Глава 6. Волей Милосердного

Падальщица

Осень в Царстве – мерзейшее время года. И люди становятся под стать: каждый норовит если не куснуть, то рыкнуть. Другое дело – лето. Все приветливы до тошноты, вежливы и улыбчивы, зазывают в свои таверны и крошечные винные кабачки.

«Проходите-проходите, мадам. Вам вина или медовухи? Ваш кавалер подойдёт позже?»

Ага, конечно, подойдёт позже. Главное – не признаваться, что пить я люблю в одиночестве, иначе тут же набежит толпа желающих убедить меня в том, что до сей поры я просто не находила приятного общества.

В путь я собралась быстро: много вещей не нажила, а из того, что нажила, не оказалось ничего настолько важного, чтобы без этого нельзя было обойтись. Для падальщика сборы – не испытание, а рутина. В этот раз я всё же испытывала что-то вроде мандража: я бежала, а не выходила на дело. Бежала от матери, от семейного долга, от своих смешанных чувств. Бежала навстречу чему-то, что могло бы изменить и мою жизнь, и жизни многих других.

Я взяла трость, несколько ножей, которые спрятала в самых укромных местах, толстую тетрадь и карандаш для ведения записей, а между страниц вложила один из рисунков, купленных у Штиля. Прихватить картину я не могла, поэтому оставила своё сокровище у Ферна, а он и не возражал.

Падальщики умеют приспосабливаться к трудностям и не страшатся долгих дорог. Главное – были бы деньги.

А деньги у меня водились. Ферн не поскупился, достал откуда-то несколько небольших мешочков, в которые разложил серебряные и золотые лики, а на вопрос, откуда богатство, только хитро улыбался. Стряс с прихожан или со своего могущественного покровителя, о котором предпочитал молчать. Паук он и есть паук, что с него взять.

Я устроилась в повозке у проезжего крестьянина и укуталась в плащ, нахохлившись недовольной вороной. Денег предлагать не стала – мало ли, какие траты мне предстоят, а крестьянин не настаивал. Я предчувствовала худшее: некоторые предпочитают оплате хороший разговор, а разговаривать с незнакомцем мне не хотелось.

– Помер кто? – спросил мужчина.

– Каждый день мрут, – буркнула я.

Мы ехали через жидкую рощицу из молодых берёз. На небе ворочались ленивые тучи, и я гадала, придётся сегодня вымокнуть или нет. Ветер кусал нос и щёки, срывал с берёз последние бурые листья, но мне нравилось это, как понравился бы и ледяной дождь: отрезвляющий и заставляющий сосредоточиться на теле, а не на мрачных мыслях.

– То-то ясно. Но ты к кому едешь? Интересное что?

– В смерти нет ничего интересного. И не стоит часто о ней думать, для пищеварения вредно.

Крестьянин хрюкнул и громко причмокнул губами, направляя лошадь влево по развилке. Впереди показалась деревенька со святилищем, в котором купола были разными: один округлый и жёлтый, второй – острый и голубой. Удобно, можно днём и вечером молиться в одном месте. Когда мы подъехали ближе, я заметила нечто странное: недалеко от святилища выстроили неказистую простецкую избу, её бревна ещё не успели посереть, инородно и неуместно светились масляно-жёлтым. У избы толпился люд, все хотели приблизиться к чему-то. И только когда наша повозка покатилась мимо, я рассмотрела, что у входа в избу стоял священник в невзрачном сером платье и впускал внутрь только тех, кто приложился к картине, написанной на доске: там был нарисован человек, поднявший руки над головой. Свет лился сзади, так, что вся фигура человека выглядела чёрной и ни лица, ни одежды его не было видно.

– У вас в Стезеле тоже такое творится? – спросил возница.

Я ошарашенно смотрела на прихожан, в истовом восторге толпящихся у картины. На входе в святилище же не было ни души.

– Что они делают?

Священник взмахивал руками над каждым, кто входил в избу, становясь на мгновение похожим на человека с картины. Этот жест благословления показался мне диким, слишком импульсивным для выражения веры. Не скромные круг и треугольник, которые нужно обрисовать щепотью на своей груди, поклоняясь Золотому Отцу или Серебряной Матери, а широкое, какое-то горячечное движение, полное не прилежной веры, а страсти. Я покачала головой, хотя знала, что возница меня не видит.

– Так новому господину молятся. Милосердному. Слыхала о таком?

– Как не слыхать. И что, быстро они забыли прежних господ?

Крестьянин снова хрюкнул. Я не стала задумываться о том, что это значит, просто продолжала во все глаза смотреть на прихожан, пока дорога не вильнула, оставляя и святилище, и избу Милосердного позади.

– Быстро, быстро. Старые не обещали ничего, только пыжились. А новый господин, говорят, такой же, как все мы, только ещё над самой смертью владычествует. Скоро не останется для тебя, падальщица, работы. Люди будут жить вечно и никогда не умирать.

Я не понимала, радует меня это или пугает. Оказывается, семена охотнее дают всходы на сельской земле, а в городе идеи Ферна раскачиваются медленно, не спеша увлекать. Картину с изображением Милосердного я видела впервые – честно признаться, раньше даже не задумывалась, как он выглядит и как ему поклоняются. Чёрная фигура, стоящая против солнца со вздетыми руками, и правда производила впечатление, а каждый прихожанин сам мог додумать, какого цвета волосы, глаза и кожа у загадочного Милосердного. Он становился ближе – вдруг простой прохожий и есть чудотворец, способный поднимать мёртвых? Он становился таким же, как все. Мысленно я поклонилась Ферну: он и правда продумал всё до мелочей. Сразу моя поездка обрела ещё больший смысл, я ощутила себя кусочком мозаики, торжественно сверкающей в закатных лучах.

Мы ехали весь день – мой новый знакомый вёз мешки с кукурузой в Вешку, захудалый городишко в самом начале Перешейка; на ночь остановились на постоялом дворе, а на другой день уже почти покинули Царство.

Я узнавала места. Мы бывали тут с Ферном – сколько же прошло? Кажется, года три. Точно, три – Морь уже стихла, остановившись на Перешейке, и Ферн повёз меня смотреть могилы больных. Вдоль Тракта тянулись деревни и города, некоторые из них прилично разрослись с тех пор, как я тут была, теперь дома подходили совсем близко к дороге. Я куталась в плащ, стараясь скрыть от возницы, что мне не по себе. Странное чувство – возвращаться. Словно вновь попадаешь в место, где был ребёнком и не слишком хорошо запомнил, как всё выглядело, а теперь возвращаешься и видишь, что всё совсем не такое, каким осталось в твоих воспоминаниях.

По обочинам росли рябины, их ветви склонялись под весом ягод – верная примета, что зима будет суровой. Рябину клевали стаи свиристелей, и земля под деревьями была усыпана алыми ягодными шкурками, словно окроплена кровью. Ветер дул с двух сторон и пах близким морем, но не ласковым, как летом в Зольмаре, а буйным, остро-солёным, ретивым. И здесь я тоже заметила пристройки у святилищ, выросшие, словно грибы-трутовики на деревьях. Как местные градоуправцы вообще допускали их появление? Вот уж загадка.

Далеко впереди на холме поблёскивал Любир – крупнейший город Перешейка, красивый и странный, сплошь сложенный из белого мрамора, который добывали тут же, в местных каменоломнях. Когда я обедала в харчевнях, то улавливала разговоры о царских армиях, которые вроде бы вышли из Стезеля и Зольмара, – я не слышала их тяжёлой поступи и пения рогов, но в любом кабаке меня нагоняли вести о том, что Сезарус выслал войска, и идут они в Княжества, через Перешеек, с благим делом: обратить неверных, отучить от дикарского поклонения небесным светилам. А ещё говорили, что в самом Царстве тем временем старые проповедники затеяли восстание против новых, и я волновалась за Ферна, который сразу был и на этой, и на другой стороне. Когда всё успело так перемениться? Будто все только и ждали моего отъезда, а я и не замечала, что готовилось у меня под носом.

В Вешке я простилась со своим попутчиком, одарила его золотым ликом и отправилась искать другого, того, кто подвезёт меня дальше. Всё же одежда падальщицы защищала в путешествии: подозреваю, одинокая девушка в любом другом наряде вызвала бы куда больше нездорового интереса. Надо мной хоть и грубо насмехались, а всё же не приставали в открытую. Может, один мой тяжёлый взгляд говорил о том, что под одеждой у меня не кружево, а ножи?..

В одном из сёл я заметила вереницу людей, бредущую к святилищу с синими шпилями. В руках каждый нёс подаяние, но не цветы и напитки, как любит Серебряная Мать, и не круглые караваи, какие дарили Золотому Отцу, а разную мелкую домашнюю утварь. Кто-то держал чашку, иные – книги, тарелки или наборы для игры в зернь, один мужчина даже тащил самовар. Мне это показалось странным.

– Куда идёте? – спросила я двух девушек, когда моя телега поравнялась с ними. Пусть я пыталась сделать свой голос как можно более приветливым, но на меня всё равно посмотрели с осторожностью.

– Так схоронять, – ответила младшая из девушек, с тонкими пушистыми прядями, выбивающимися из-под платка, и бледно-золотистыми веснушками, рассыпанными по щекам и носу. Старшая, бледная и тёмно-русая, предостерегающе дёрнула её за рукав.

– Кого? – снова спросила я.

– Гавесар сломал ногу.

Я подумала, что, может, неправильно истолковала слова девушки. «Схоронять» – точно означало погребение, уж падальщица это знала, но при чём тут сломанная нога?..

– Простите, боюсь, я вас не понимаю. А что у вас в руках?

Я указала на расписные блюдца и чашки, которые несли девушки. Телега катилась вперёд медленно, но девушки не могли обогнать меня и избавиться от навязчивых вопросов, а судя по лицам, им не очень нравилось то, что я спрашивала. Вереница тянулась неспешно, с особой меланхоличной торжественностью, и моя телега оказалась втянута в эту процессию.

– Подарки, – вздохнула младшая.

– Для Серебряной Матери? Интересно, у нас в Царстве она любит цветы.

Закинутая удочка помогла разговорить незнакомок. Старшая подняла на меня недоверчивый взгляд, но в нём не было враждебности, только плохо скрываемое любопытство и оценка.

– Для Милосердного, – ответила младшая, не дав старшей даже открыть рта.

– В Царстве ведь тоже стали в него верить крепче, чем в прежних покровителей? – спросила старшая.

Я смешалась, но кивнула.

– Да… да, конечно. Вера в Милосердного проклюнулась совсем недавно, но постепенно крепнет и находит своих подданных. Но… для чего нужны подаяния?

– Для чудес. Подарки нужны для чудес.

С этим, в общем-то, мне было трудно спорить.

– И какого чуда вы ждёте?

Щёки младшей девушки залились румянцем, а глаза распахнулись, как у ребёнка, ждущего сладостей.

– Чуда воскрешения!

Она верила. Это сразу становилось ясно. Мысленно я поаплодировала Ферну и его затее. Когда молодые тянутся в святилища и ждут праздника, это, безусловно, победа. Но, связав предыдущие слова девушки воедино, я поняла, что что-то не так.

– Вы говорили о мужчине со сломанной ногой. Так кого хоронят и кто должен воскреснуть?

– Его и хоронят, – произнесла старшая девушка. – Он сломал ногу. Сломал тяжело, так, что сама не срастётся. А Милосердный может помочь. Мы положим Гавесара в могилу, а потом он воскреснет, здоровый и сильный.

У меня встали дыбом волоски на руках. Хоронить живого человека?

– Разве у вас нет лекарей, кто может залечить его ногу?

Девушки недоумённо переглянулись.

– Зачем лекари, когда есть Милосердный?

– А если он задохнётся и не воскреснет? Погодите, у вас уже случалось что-то подобное? Неужели кто-то действительно… воскресал?

Произносить это было трудно и странно. Я знала, что новая вера – сказка, красивая и способная влюбить в себя множество людей. Но тут, кажется, она настолько въелась в головы уверовавших, что они готовы были заживо зарыть своего односельчанина, лишь бы самим стать свидетелями чуда.

Я спрыгнула с телеги и окликнула возницу, сообщая, что дальше с ним не еду. Мне пришлось вынуть из мешка свою флягу, чтобы она сошла за какое-никакое подаяние: я и так чересчур выделялась среди толпы, вся в чёрном, с длинной пепельной косой. На меня и так косо поглядывали – местные всё-таки все друг друга знали.

– Нужно верить и молиться, и тогда Милосердный услышит, придёт и воскресит всех мёртвых, – известила младшая девушка. Я пристроилась к ним, несмотря на молчаливое недовольство старшей.

– Но если люди не будут умирать, где им всем жить и чем кормиться?

Мои вопросы звучали для них кощунственно, но только так я могла прощупать глубину их веры и узнать, насколько прочно вросли в их мысли убеждения, навязанные людьми Ферна.

– Так они умирают. Но если за них будут просить, Милосердный воскресит, когда придёт время. Не всех сразу. И вообще не всех, а только достойных, – буркнула старшая.

Вот как. Значит, воскрешают только достойных. Мне было неуютно в этом траурном шествии, устроенном по живому. Слишком остро вспомнились пышные, неуместно красивые похороны Лагре, и у меня потяжелело в груди.

Мы прошли к святилищу – небольшому, но изысканному, как все святилища Серебряной Матери. Стремительно темнело, внутри горели свечи, и синие витражи в окнах казались то зеленоватыми, то фиалковыми. Но люди не стали входить в двери святилища, а поворачивали за угол, к очередной неказистой деревянной пристройке.

Я протиснулась вперёд, оставив своих невольных попутчиц. В числе первых вошла в пристройку и встала так, чтобы ничего не пропустить.

У дальней стены, на постаменте, находились двое: мужчина в сером и парень на носилках, бледный настолько, что его лицо белым пятном выделялось в полумраке. Я догадалась, что это и есть несчастный Гавесар.

Помещение наполнялось людьми. Они двигались по строгой траектории: входили друг за другом, шли вдоль правой стены, складывали подаяния у своеобразного алтаря в подножии постамента, возвращались по левой стороне и становились вдоль стен в несколько рядов. Проповедник взирал на прихожан с пугающим равнодушием, а Гавесар время от времени издавал сдавленные стоны. Я заметила, как на него смотрели: сочувствующе, тепло, будто на простуженного ребёнка. У меня под одеждой бегали мурашки. Я не знала, что будет дальше, но точно знала, что мне это не понравится.

– Если все поднесли подарки для Милосердного, мы можем начинать, – произнёс проповедник. Его голос звучал удивительно гулко, легко перекрывая ропот собравшихся селян.

Я поняла, что по-прежнему держу в руке флягу, и поспешила скрыть её складкой плаща. Мне в пути фляга явно нужнее, чем Милосердному: ему принесли множество кружек и прочей посуды.

– Будем молиться молча, но усердно. Помните: каждый из вас может помочь Гавесару умереть без боли и воскреснуть здоровым. Молите Милосердного, и он вас услышит.

Проповедник поднял руки, сомкнул ладони, а потом медленно развёл их в стороны. Люди разом закрыли глаза, лица стали сосредоточенными и напряжёнными, губы некоторых беззвучно зашевелились. Я поняла, что осталась единственной, кто не присоединился к молитве, когда встретилась взглядами с проповедником. Я склонила голову, изображая смирение, но не стала плотно смыкать веки, чтобы ничего не пропустить.

Люди молились. Некоторые слегка покачивались, одни лица морщились в усердии, другие, напротив, выглядели воодушевлёнными и просветлёнными. Я слегка повернула голову и нашла глазами своих знакомых девушек. Они тоже шептали какие-то слова-просьбы, и казалось, будто их лица светятся неподдельной надеждой. Всё проходило мирно, но мне становилось не по себе.

Проповедник махнул рукой, подзывая кого-то. К нему шагнули четверо мужчин, стоявших в первых рядах и, вероятно, не молящихся вместо со всеми, закрыв глаза. Мужчины подхватили раненого Гавесара и понесли к выходу. Он вскрикнул, но никто из молящихся даже не повернул головы. Я поняла, что дальнейшее не предназначено для прихожан, и бесшумно выскользнула из пристройки вслед за носильщиками.

Гавесара понесли за святилище Серебряной Матери. Я немного задержалась, пряча волосы под капюшон и глубже натягивая его на лицо, чтобы слиться с ночью, успевшей опуститься, пока в пристройке возлагали подаяния и начинали молитву.

Мужчины, вполголоса обмениваясь короткими фразами, прошли к пустырю, на котором зловеще возвышались обломки каких-то крупных камней. Впереди темнела яма, и я поняла, что это – стихийный могильник, устроенный вдали от привычного, того, что с каменными альковами и изящными надгробиями из мраморных плит. Серебряная Мать тонким серпом улыбалась сверху, прикрываясь дымной вуалью облаков, и в её свете я разглядела, что нога Гавесара и правда отогнута под неправильным углом, а штаны пропитаны кровью – открытый перелом, скверный, но всё же не смертельный.

Я не успела понять, как это произошло. Мужчины схватили раненого за руки и опустили в яму, а потом наспех, неглубоко, забросали землёй, оставив, по сути, задыхаться и истекать кровью. В родной деревне. Среди близких людей, которые даже не придут на помощь, потому что верят в то, что поступают правильно.

Я пряталась за углом святилища, а моё сердце отбивало гулкие удары. Закончив с «похоронами», мужчины хлопнули друг друга по плечам и удалились. До меня донёсся запах дыма фейдера.

В пристройке молитвы вышли на новый виток: перестали быть тихими, прихожане затянули песню. Я кинулась к свежей могиле, упала на колени и принялась остервенело копать, отбрасывая рыхлую землю прямо руками. Даже сквозь кожаные перчатки я ощущала сковывающий холод, а не будь их, быстро стесала бы ногти о мелкие камешки.

Наверняка селяне решили, что Гавесар и так не жилец, поэтому не стали копать глубоко. Я мысленно поблагодарила Серебряную Мать за это решение: уже скоро я наткнулась на плечо.

Раскопать рыхлую землю не составило труда. Я плеснула Гавесару в лицо водой из фляги, чтобы промыть глаза и нос, а заодно проверить, отреагирует он или нет. Гавесар застонал. Вытаскивать его из могилы было не лучшей затеей: никто не знает, насколько сильно я могла бы повредить и без того изувеченную ногу. Но оставить его здесь я не могла. Склонившись над могилой, я ухватила Гавесара под мышки и потянула на себя. Он вскрикнул, не открывая глаз: был без сознания. Я зашипела на него, прося быть потише, хотя понимала, что он ничего не соображает. Мои руки были сильными – годы работы падальщицей сделали моё тело крепким и гибким. С трудом, но всё-таки я вытащила Гавесара, стараясь не думать о том, что происходит с его переломом.

– Очнись! – прикрикнула я и наотмашь ударила его по щеке. – Ты же был в сознании там, пока они отдавали подарки. Просыпайся!

Гавесар медленно открыл глаза и непонимающе посмотрел на меня. Наверное, я испугала его: незнакомая женщина с бледным лицом, испачканным земляными полосами, с белыми волосами, выбившимися из-под чёрного капюшона…

– Милосерд…ная… – прошептал Гавесар и слабо улыбнулся. – Ты пришла, чтобы воскресить меня?

– Можно и так сказать, – буркнула я, одновременно вслушиваясь в звуки, доносившиеся из пристройки. Мне нужно было срочно придумать, как вытащить этого несчастного отсюда. Если его обнаружат рядом с могилой, то просто снова столкнут в яму и оставят умирать. Хоть я и падальщица, пусть привыкла иметь дело с мёртвыми, а всё-таки ценила жизнь и не собиралась отступать там, где могла бы помочь.

Я вскочила на ноги, расстегнула плащ и бросила на землю, а мешок снова закинула на плечо. Осмотревшись по сторонам, выбрала путь отхода: в противоположной стороне от Тракта темнел сад – судя по тому, что деревья были невысокими и кряжистыми – сливовый. Можно было скрыться там, слившись с тенями от деревьев, а потом вернуться к дороге.

Устроив Гавесара на плаще, я скрутила концы и поволокла плащ с раненым в сторону сада. Благо земля тут была ровная, чуть схваченная ночными заморозками, и волочь было не слишком тяжело.

– Хорошо ещё, что ты тощий. – Я попыталась приободрить и себя, и своего случайного знакомца. – Иначе кинула бы прямо у могилы.

Я постоянно оборачивалась. Если бы меня увидели, то, вероятно, закопали бы в соседней могиле, но уже не стали бы никого молить о моём воскрешении.

– С… старуха… старуха Мезге, – выдавил Гавесар.

– Кто такая? Где живёт?

Я говорила тихо и старалась двигаться от одного дерева к другому. Мне было страшно, и где-то в душе я уже жалела, что вмешалась, но умом понимала, что поступила правильно.

– Дальше на север. Самая окраина.

– Если она не убьёт нас обоих, то она мне уже почти нравится.

Гавесар хрипло хохотнул. То, что он стал реагировать на шутки, уже можно было назвать хорошим знаком.

Посыпал мелкий снег, и это меня настораживало: на белом покрове две чёрные фигуры тут же заметят, но мне, конечно же, хотелось верить, что все здравомыслящие люди уже спят и не выглядывают из окон.

– Левее, – прохрипел Гавесар, когда мы пересекли сливовый сад. Даже мои привыкшие к тяжестям руки уже ныли от напряжения, а плащ, насколько я могла разглядеть в лунном свете, промок от крови раненого. Мою голову пронзила дерзкая мысль: что, выходит, Ферн зря учил меня ворожбе? Почему я должна тащить на себе Гавесара, может, лучше сделать так, чтобы он сам пошёл?

Наверное, на меня накатила какая-то неестественная бравада, что настигает обычных людей во время хорошей попойки. Я не была пьяна, конечно же, но ощущения, захватившие меня, были очень похожими.

За садом обнаружился ветхий сарай, который мог бы надёжно укрыть нас от взглядов. Я остановилась там, бросила углы плаща и подышала на свои руки, согревая их.

– Кто ты? – спросил Гавесар. Удивительный человек: его могли бросить вдали от жилищ, раненого и беззащитного, а он захотел задать именно этот вопрос.

– Падальщица.

– Стало быть, я – падаль?

– Без пяти минут.

Гавесар следил за мной почти безучастно. Я корила себя за глупость, но утешалась тем, что не могла попробовать излечить его, пока рядом были те безумцы, готовые закопать его заживо. Я стянула перчатки, растёрла ладони и присела рядом с Гавесаром, разглядывая разорванную штанину, через которую виднелась рана с обломком кости.

– Ты заранее прости, – попросила я, стараясь говорить дружелюбно. – Скорее всего, будет больно, но я постараюсь помочь. Можешь не доверять мне, но выбора у тебя нет. Если только пнёшь меня здоровой ногой.

Глаза Гавесара расширились, когда он понял, что я собираюсь притронуться к раненой ноге. Не давая себе времени на раздумья, я положила ладони на рану и закрыла глаза, как можно ярче представляя, как кость срастается, заживают растерзанные ткани, как кровь снова бежит во восстановленным сосудам, а затем срастается кожа.

Гавесар закричал так, что перебудил, верно, половину деревни. Я шикнула на него, подняла мокрую от крови ладонь и постаралась что-то рассмотреть в темноте.

Конечно, рана осталась. Но кровь вроде бы перестала сочиться, а один фрагмент кости, кажется, даже придвинулся к другому.

– Что ты делаешь?! – тяжело дыша, спросил Гавесар.

– Пытаюсь облегчить свою ношу. И твою жизнь. Держи. – Я отломила от дерева ветку и сунула Гавесару в рот. – Я ещё не закончила.

Откуда у меня взялась уверенность в своих силах? Я не знала. Залечить ногу – вовсе не то же самое, что затянуть ссадину Аркела. У меня могло вообще ничего не получиться, но всё же я решила, что стоит попробовать. Если Ферн в меня верил, то я сама тоже должна в себя поверить.

Я снова обхватила ногу Гавесара. Небольшой успех прибавил мне уверенности. Что-то вроде водоворота, безумного потока захлестнуло меня так, что сердце застучало часто-часто, а руки налились жаром. Что это было? Сколько я потом ни задавалась вопросом, а никак не могла понять. Ворожба? Желание принести пользу и помочь? Необходимость доказать что-то себе? Горе по брату и любовнику, изливающиеся таким необыкновенным образом?

Гавесар рычал, вгрызаясь в ветку, а я стискивала руки всё сильнее, и перед глазами у меня мерцало алым.

Прошло, наверное, около минуты, хотя мне показалось, что гораздо, гораздо дольше. Гавесару, видимо, тоже. Я опустилась на землю, держа горящие, ноющие руки перед собой. В голове гудел шум, но ни одной мысли не осталось. По лицу текло что-то горячее, и только утеревшись тыльной стороной ладони, я поняла, что у меня пошла кровь из носа. Я медленно перевела взгляд на ногу Гавесара, с трудом привыкая к темноте после алых вспышек.

Штаны по-прежнему пропитывала кровь, но вместо открытого перелома виднелась только глубокая царапина, окружённая кровоподтёком.

Гавесар в изумлении ощупывал свою ногу, а я сидела на припорошенной снегом земле и думала только о том, как жутко устала.

– Кто ты? Ворожея? – спросил он снова.

– Говорю же, падальщица. – Горло саднило так, словно я не пила сутки. – И я сделала это только для того, чтобы ты смог идти сам и мне не пришлось больше тебя волочь. Ивель.

Лишь спустя несколько мгновений он понял, что я представилась, и пожал протянутую руку, мокрую от крови – моей и его.

– Гавесар.

– Знаю. Слышала, как тебя называли те, кто хотел закопать. Думали, ты воскреснешь свежим и здоровым, ну прямо как подснежник по весне.

– И я воскрес, – прошептал он, продолжая неверяще таращиться на разрыв штанины.

Я не слушала его горячечный бред, а прислушивалась к тому, что творилось в деревне, а в особенности – на том стихийном могильнике за святилищем. Мне трудно было представить, что сделают местные, если обнаружат разрытую могилу, но я подозревала, что кто-то непременно вспомнит чужачку в чёрном, которая так и не положила подаяние на алтарь.

– Вставай, воскресший.

Я поднялась на ноги и дёрнула Гавесара за плечо. Крови он потерял немало, но даже если он пойдёт, опираясь на меня, это будет лучше, чем тащить его волоком. Гавесар осторожно встал, перенося вес на здоровую ногу, а потом опустил на землю и больную. Я терпеливо ждала, не решаясь его подгонять. В самом деле, с каких пор я стала такой сердобольной? Могла бы отправиться по своим делам. Но что-то не давало мне бросить несчастного парня, я будто чувствовала свою ответственность за него. И боялась что он, слабый и измученный болью, замёрзнет здесь насмерть, и все мои труды пойдут насмарку. Будто бы я вытесала из деревяшки фигурку, а теперь у меня её могли отнять и бросить в печь.

– Веди к своей старухе, если она не враг. Я не прочь провести остаток ночи под крышей и выпить чего-нибудь горячительного.

* * *

Старуха Мезге оказалась, к моему облегчению, простой старухой и сразу вызвала во мне некоторое подобие симпатии – хотя в моём состоянии за симпатию могло сойти любое чувство кроме ненависти.

Гавесар лупил в дверь до тех пор, пока в оконце не мелькнула свеча. Мезге открыла рывком, и первым показался ухват, грозно выставленный вперёд. Ей понадобилось примерно с полминуты, чтобы понять, что мы – не ночные грабители.

Мезге не впустила нас в дом – внуки, мол, спят. Она узнала Гавесара, но не стала ничего слушать – отправила нас в хлев, а сама, удалившись ненадолго, вернулась с кашей, сбитнем и снадобьями. Мне до смерти хотелось вымыться, но Мезге проворчала, что не станет топить мыльню ради меня среди ночи. Пришлось ложиться как есть.

Гавесар так измучился за день, что заснул сразу же, прикончив свою порцию остывшей с ужина каши. Я же чувствовала странную опустошённость и до рассвета лежала, глядя на свои ладони и покусывая губы. Ночью у меня пошла горлом кровь, и, отплёвываясь, я успела не единожды пожалеть о том, что пошла на ворожбу ради незнакомца.

А утром нас догнали царские войска.

Я издалека услышала их тяжёлую поступь. Ночью небо затягивали облака, но при тусклом свете, выбравшись из хлева, я поняла, что двор Мезге, пусть и крайний, а всё же совсем близко к Тракту, огибающему деревню: перемахни через забор, пересеки пустырь, заросший горохом – и выскочишь прямо под ноги лошадям.

Не попрощавшись с Гавесаром, который продолжал спать, что-то бормоча во сне, я выскользнула из хлева, покинула двор и вышла к Тракту. Наверное, вид у меня был до того мрачный и неприглядный, что даже пешие рядовые не отпускали мерзких шуточек, просто бросали на меня равнодушные взгляды.

Вид армии впечатлял. Они ступали ровно, ладно, сперва конники – лошади все как на подбор, в блестящих доспехах. Затем – бесконечная вереница пеших. Где-то позади них должны катиться обозы, но чтобы их дождаться, нужно было стоять и смотреть до полудня.

Земля подрагивала от мерных шагов и лошадиной поступи, грозно бренчали доспехи и лязгало оружие. Местные тоже услыхали, и у оград крайних дворов, позёвывая, собирался любопытный люд.

Я собиралась переждать где-то, пока Тракт не освободится, но вдруг кто-то окликнул меня, и мне понадобилось несколько мгновений, чтобы понять, где я видела этого воина.

– Глазастый же ты, Раве, – буркнула я и подошла ближе. – Ты правда узнал меня отсюда?

Раве сидел на ладном серебристом коне и выглядел сонным, уставшим, но спину держал прямо. Конь перебирал ногами, ему не терпелось двинуться дальше.

– Золотой Отец меня иссуши, неужели это правда ты, Ивель?

Я фыркнула.

– Это правда я. А вот ты едешь обращать неверных, но по привычке упоминаешь старых покровителей. Вряд ли царю это понравится.

Раве рассмеялся, демонстрируя безупречно ровные белые зубы. Ему очень шли доспехи: в них он казался ещё стройнее, ещё шире в плечах, а серебристый металл красиво оттенял смуглое лицо и чёрные волосы.

– Ты ведь не побежишь жаловаться своему старому благодетелю?

Мимо нас проходили пешие воины и катились обозы. Я сощурилась, прикидывая, какие же силы царь бросил на Княжества.

– Не такой уж он и старый. Зато ума ему не занимать. Так уж и быть, Раве, я не стану писать жалобу Сезарусу, если ты согласишься подвезти меня.

Раве перестал улыбаться и посмотрел на меня так, словно впервые увидел: с головы до ног, не скрывая неодобрения.

– Подвезти? Да… Милосердный с тобой, Ивель! Расскажи сперва, что ты вообще тут забыла. Разве ты не должна быть с родителями в такой… трудный час?

– Я здесь по делу, очень похожему на твоё. Мы все теперь служим Милосердному и сеем мир, не так ли?

Конь под Раве заржал и попытался встать на дыбы, но всадник умело осадил его. Раве оглянулся на обозы и мотнул головой.

– Ладно, садись. Скажу, что я за тебя в ответе. Но по пути расскажешь, что ты затеяла, богатая дочка Лариме. Многие захотят послушать твои рассказы. И ещё. Ты ведь смыслишь в лекарстве?

– Я смыслю в мёртвых, Раве. В том, что делает живых таковыми. Но ты и правда можешь представить меня лекаршей.

Раве пустил своего нетерпеливого жеребца рысью и бросил мне через плечо:

– Не сомневайся, Ивель, представлю!

Я снова фыркнула и уже хотела пойти к обозу, как меня окликнули второй раз за утро. Ну конечно. Гавесар, чтоб его.

– Учти, у меня раскалывается голова и подкашиваются коленки. Всё из-за тебя. Если я не сяду и не съем что-нибудь, то могу и глаза тебе выцарапать со злости.

– Нет, стой, – прохрипел мой спасённый покойник, ковыляя ко мне по заснеженному пустырю. Я закусила губу, с интересом приглядываясь к его походке: он прихрамывал, но скорее так, как человек, отсидевший или ушибивший ногу, но вовсе не как тот, чья нога была переломана самым скверным образом. Гавесар был бледен, но вовсе не походил на умирающего. Наверное, у меня самой тоже были ввалившиеся щёки и синяки вокруг глаз от трудной ночи.

– Они убьют меня, если я вернусь, – прохрипел он, поравнявшись со мной.

Я скрестила руки на груди.

– Так не возвращайся.

Гавесар посмотрел на меня измученным взглядом. Какой-то глупой частью своего разума я отметила, что при свете бледного утра он весьма красив.

– Ты исцелила меня, пусть и какой-то неведомой ворожбой. Я благодарен тебе. Но я не уйду далеко – нога ещё плохо слушается меня. Они увидят разрытую могилу и всё поймут. – Гавесар быстро облизнул губы и воровато оглянулся. Я поняла, что он боится, будто по его следу уже рыщут сумасшедшие поклонники Милосердного. Ну и заварил же кашу Ферн… Я решила, что выскажу ему много интересного после того, как вернусь. И тут же мелочно-ехидный голос в голове поправил: «Если вернусь».

– Хорошо, – сдалась я. – Мне необходимо живое напоминание о том, что я чего-то стою, а не просто бегу куда глаза глядят. Только ты сам расскажешь командующему Раве, почему он должен терпеть обузу. И… постарайся быть полезным, договорились?

Гавесар просиял. Мы вместе влезли в обоз, а со стороны деревни уже послышались невнятные крики. Если они нашли пустую могилу, то Гавесару повезло проснуться в такую рань.

Внезапно мне на ум пришло кое-что.

– Ты не просил оставить тебя в могиле. Значит, ты не веришь в Милосердного?

Гавесар ответил, не поворачивая ко мне лица. Задумчивый взгляд был направлен на деревню, медленно остающуюся позади.

– Я просто очень боялся.

Я пожала плечами, не вполне удовлетворённая ответом. Постепенно слабость в ногах унималась, и я подумала, что научусь справляться с трудностями, возникающими после ворожбы. В конце концов, мне предстоит научиться не только сращивать кости, но и… поднимать настоящих мёртвых. Вернее, всего одного, но самого главного – того, кто образумит царя и не поведёт людей на войну. Я поёжилась, хотя где-то в груди зарделась тёплая радость.

* * *

Меня поселили в шатёр с лекарями и стряпчими, а Гавесара – к пешим солдатам. Мы с ним почти не пересекались, да и вообще я редко бывала рядом с войсками – едва мы приблизились к Любиру, я стала убегать на могильники, а под вечер нагоняла войска и ночевала в шатре, если ничего лучше не предлагалось. Раве извинялся передо мной и даже пригласил взглянуть на шатёр командующих, чтобы я убедилась, что сам он не живёт в хоромах, предлагая мне вовсе не царские ночёвки.

– Видишь, Ивель, у меня нет отдельного шатра для дочки Лариме, – говорил он.

– Я надеюсь, что ты пытаешься показать хорошее ко мне отношение из-за уважения к памяти Лагре, а не потому, что я «богатая дочка Лариме».

Раве успокоительно улыбнулся мне.

– Конечно, Ивель. Конечно.

* * *

К северо-западу от Любира находилось то, что меня особенно интересовало, – могильники с захоронениями погибших от Мори пять лет назад.

На могильники я ходила рано утром и поздно вечером – тогда, когда нет необходимости зажигать факелы, но и когда не встретишь скорбящих посетителей. Пару раз мне приходилось сворачиваться раньше времени из-за похоронных процессий, но обычно всё-таки удавалось сделать то, что я хотела. Я действовала предельно аккуратно, но всё же боялась, что кто-то может заметить следы разорения могил.

Сперва мне было тошно и мерзко. С Ферном всё проходило легче.

Мне приходилось надевать всю защиту, какая у меня была. Пусть Морь давно стихла, я не хотела становиться первой новой больной за пять лет, поэтому прятала каждую пядь кожи, и даже защитную маску ушила так, чтобы для глаз оставались совсем узкие прорези, через которые и смотреть-то можно было с трудом.

Я сдвигала надгробные плиты, используя трость как рычаг. Даже через перчатки руки покрывались мозолями, а после первого дня работы мышцы ныли всю ночь. С неприятной дрожью я представляла, что сделали бы со мной местные, если бы увидели, что я вскрываю могилы умерших от Мори, – уж точно ничего хорошего. Я и сама не хотела, чтобы болезнь вернулась, но думала, что от мёртвого хворь точно не передастся живому, тем более что я носила и маску, и перчатки, и полностью закрытую одежду.

Умерших от Мори хоронили в стороне, помечая надгробия треугольником Серебряной Матери. У нас, в Царстве, меньше следили за этим и к погребению подходили проще: умер при свете солнца – лежать тебе под кругом; вечером или ночью – на твоей могиле будет треугольник. На Перешейке и в Княжествах ещё и смотрели на причину смерти: считалось, что в чертоги Золотого Отца отходят только те, чья смерть была «чистой» – словом, те, кто умер в положенный момент, от старости. Если жизнь унесла болезнь, ранение или несчастный сам решил уйти, то его принимала Серебряная Мать. Мне хотелось верить, что ночная владычица справедлива, и её навий мир поворачивается к достойным людям своей прекрасной стороной, а к мерзавцам – неприглядной.

Многие тела и правда лежали в своих мраморных склепах почти нетленные, и сперва мне казалось, будто я просто тревожу спящих. Некоторые тела оказывались сильно обезображены, и я спешно сдвигала плиты на место – тех, кого сильно отметила Морь, я трогать не решалась. Зато с жадным интересом работала с теми, у кого метин было немного или они были слабыми.

Я пыталась ворожить. Умышленно выбирала тела под знаком треугольника; Ферн говорил о том, что ворожба и Морь – как две сестрицы, отзывчивы друг на друга, оттого и волхв Истод поднимал именно меченых. Проще ворожить над тем, что уже отмечено ворожбой, а потом уже переходить к обычным мертвецам. Я убирала совсем мелкие следы Мори: пёрышко, чешуйку, клочок шерсти, попутно думая о том, почему же эти бедолаги погибли, раз болезнь отметила их совсем легко? Некоторым стирала старые шрамы, но каждый раз после ворожбы мне становилось дурно.

А днём мне требовалась выпивка. Много выпивки. Иногда я пила с солдатами, делая вид, что не замечаю неодобрительных взглядов Раве. Но чаще шла – предварительно очистившись огнём – в местные кабаки, где подавали превосходные ягодные наливки и крепкую брагу, настоянную на еловых шишках.

Раве это не нравилось. Иногда мне казалось, что он с трудом меня терпит и вот-вот выгонит, даже не посмотрев, что я – сестра его лучшего друга и командира. Ах да. Умершего друга и командира.

Он был вежлив и мил со мной, когда представлял своим офицерам, а когда думал, что я не замечаю, кидал на меня презрительные взгляды. Его красивый рот кривился отвращением, если я садилась у костра, чтобы пропустить кружку-другую с солдатами, а лицо каменело, если возвращалась под ночь из кабака.

Ради собственного благополучия я избегала общества командующего, но ему всё равно всё обо мне становилось известно. Мне не хотелось терять место ночлега и еду, за которые не надо платить, но все свои вещи я держала собранными на тот случай, если меня попросят вон. Баба в армии, если она не предлагает за деньги своё тело, умение стряпать или лечить, – странный зверь. Непонятный и опасный, лучше его сразу прогонять. Но солдаты смотрели на меня с любопытством и охотно звали посидеть у вечерних костров, так что пока я могла заниматься чем хочу, на ночь возвращаясь в свой шатёр.

С каждым днём войска продвигались всё дальше по Перешейку, в сторону Княжеств, и с каждым днём становилось холоднее, а вечер опускался раньше и раньше. Войска шли по Тракту, мимо деревень и городков, и мне это было только на руку: у каждого поселения находились свои захоронения, и чем ближе к Княжествам, тем опаснее и интереснее были мои находки. Меня охватывал какой-то священный трепет, когда взору открывались отмеченные Морью тела, и голову наполнял чистейший восторг, когда ворожба могла хоть немного ослабить отметины, пусть мне и приходилось платить за это скверным самочувствием.

Однажды в сумерках, дождавшись, пока небо станет серо-сиреневым, но не потемнеет окончательно, я шмыгнула, как обычно, мимо солдатских шатров, поставленных на ночь. Солдаты чистили лошадей и проверяли их подковы, ждали горячей похлёбки к ужину и устраивались на ночлег. Поход всех веселил: я не слышала недовольных разговоров, только шутки о лесных женщинах и мечты о будущей оплате. Чтобы срезать путь, я решила обойти шатёр командующего, хоть и не любила ходить так: слишком больно сжималось в груди при мысли, что там должен был быть Лагре.

– …будем просить отправить новые отряды. Нам нужно оружие! Первые высланные отряды стрелков пишут, что князья противятся. Я не собираюсь мёрзнуть всю зиму в лесах. Не хотят по-хорошему, значит, будем воевать. Отсылай гонца Сезарусу.

Я замедлила шаг. Голос Раве звучал озлобленно, а услышанное совсем мне не понравилось. Мы не выходили на войну! Ферн говорил о том, что царь хочет мягко подтолкнуть Княжества к принятию общей с Царством веры. И Лагре всегда выступал против войны… По спине у меня пробежали мурашки, когда я представила, какие армии могут быть у Княжеств. Воюют ли нечистецы? Нет, лучше не знать.

Из шатра вышел капитан Хенге, он прошагал мимо так быстро, что не заметил меня. Зато Раве, кажется, успел увидеть мой чёрный силуэт через взметнувшееся полотно, прикрывающее вход.

– Ивель, зайди.

Я неохотно повиновалась.

– Раве, мне нужно спешить, иначе стемнеет.

– Тебе нужно спешить, но ты предпочитаешь подслушивать чужие разговоры. Сядь, мне нужно тебе кое-что сказать.

С тоской бросив последний взгляд на вечереющее небо, я задёрнула за собой полог и прошла вглубь шатра. Раве нетерпеливо махнул рукой на раскладной стул, обтянутый плотной гобеленовой тканью. Я села, не сводя с командующего взгляда. Сегодня он мне не нравился: неспокойный, растрёпанный и злой, это был вовсе не тот улыбчивый Раве, которого я знала. А может, он всегда только хотел казаться добродушным шутником?

– Местные говорят, что солдаты разоряют могилы в поисках драгоценностей. Многие боятся, что растревоженная Морь вспыхнет вновь. Чем ты думаешь, Ивель?

В его чёрных глазах плясали яростные искры.

– Скажи, что это не твои солдаты. И будешь прав.

– Как всё, по-твоему, просто. – Раве сложил руки за спиной и стал мерять шагами шатёр. Мягкий ковёр поглощал звуки, командующий ступал совсем бесшумно несмотря на тяжёлые ботинки с толстыми подошвами. – Я должен объяснять это каждой сплетничающей девке? Каждой старухе, проклинающей меня за спиной?

– Раве, ты командующий царской армии, ты не обязан ничего объяснять.

– Не обязан? Вот именно, Ивель. Я командующий. И если там, где прошла армия, находят разорённые могилы, то все обвинения сыплются только на меня. Поговаривают, что мы везём с собой ведьм, которые ворожат над мёртвыми. Не говори мне, что их россказни не беспочвенны. Чем ты занимаешься, Ивель? Зачем ходишь на могильники каждый вечер?

Он остановился напротив меня. Ноздри Раве раздувались, показывая, что его терпение на исходе. Таким он всегда был со своими солдатами – с ними, но не со мной. Во мне шевельнулась обида.

– Я изучаю мёртвых, это верно. Но не граблю могилы и не собираюсь возрождать Морь.

– И не ворожишь?

Я выдержала его жёсткий взгляд и покачала головой.

– Не ворожу.

Раве ударил ладонью о ладонь, а потом схватил со стола какие-то бумаги и сунул мне под нос. Я ахнула, узнав мои драгоценные рисунки нечистецей, купленные у антиквара Штиля.

– Это не твоё!

– Стало быть, твоё?

Я вскочила на ноги и требовательно протянула руку.

– Раве, отдай мне мои вещи.

Раве, облизав палец, пролистал рисунки, рассматривая каждый со смесью жадности и отвращения на лице.

– Голые нечистецкие девки. Спереди перси, сзади – кости. Думаю, лучше подарить эти рисунки солдатам, будет больше пользы.

Подойдя ближе, я различила запах хмельного. Теперь мне стало ясно: Раве был пьян.

– За эти рисунки я выложила немало ликов. Если ты испортишь их, я буду вынуждена просить компенсации. Что тебе скажет царь, если ты впишешь новую статью расходов в прошение?

На миг Раве будто растерялся, и я поняла, что попала в точку. Он опасался Сезаруса и хотел сделать всё, чтобы добиться его похвалы. Я подняла руку выше, показывая, что жду рисунки обратно. Раве замялся и неохотно вложил бумаги мне в ладонь. Я спешно спрятала своё сокровище за пазухой, мысленно содрогнувшись: что было бы, если бы он их повредил? Вряд ли я оставалась бы такой спокойной.

– Ты рылся в моих вещах. Зачем?

– Чтобы понять, кто ты, Ивель.

Я криво улыбнулась.

– Ты знаком со мной сотню лет. И не знаешь, кто я? Богатая дочка Лариме. Сестра Лагре. Падальщица.

При упоминании имени Лагре лицо Раве болезненно скривилось. Мне и самой стало труднее дышать. Я решила воспользоваться этим и напомнить то, что успела невольно услышать.

– Лагре не хотел войны, Раве. Мы идём не воевать, а нести мир. Доносить до людей, что можно жить иначе и забыть старые дикарские верования. Показать, что можно быть с нами заодно.

– Ты сама веришь в это?

Голос Раве стал хриплым, и командующий устало опустился на ковёр, придерживаясь за стол. Я встала со стула и села рядом.

– Не наломай дров. Я знаю, тебе непросто – Сезарус назначил тебя командующим после… – Я сглотнула вставший в горле ком. – После того как Лагре…

Раве понимающе кивнул и положил голову мне на плечо. Запах хмельного стал ещё сильнее.

– Не говори об этом, Ивель, – попросил он.

Замявшись, я провела рукой по его чёрным кудрям.

– Не руби сплеча. Будет ли Сезарус рад, если ты развяжешь войну? Да, ради правого дела, но Ферн мне говорил, что мы не станем навязывать веру силой. Никому и ничего. Будем искать мирные пути.

– И снова ты не веришь, во что говоришь. Вперёд пошли стрелки, Ивель. Они уже нападали на заставы. Чтобы застращать, показать мощь. Но разве мир можно принести с оружием и в железных латах? Что ты видишь, Ивель? Разве тех, кто ищет мирных путей?

Я не знала, что ему ответить.

– Царские советники и главы гильдий жаждут быстрой и кровавой войны, – продолжил Раве, облизнув губы. – Княжества для них – лакомый кусок. Обширные богатые земли, погрязшие во внутренних распрях. Сезарус, может, и наивно верит в мир, но все вокруг него хотят войны, только прикидываясь согласными с ним.

– И что ты будешь делать?

Он зашевелился, удобнее устраивая голову. Я скривилась: не хватало ещё, чтобы на мне уснула пьяная туша командующего.

– Я завоюю Княжества для царя. Что ещё мне остаётся? Миром или войной – но лесные земли станут нашими.

Мне хотелось утешить его, но я не могла. Из-за пазухи виднелся уголок рисунка – нечистецы, страшные недолюди. Как он собрался с ними воевать? А князь-чудовище? Кто знает, какие у него армии? Наше войско не было многочисленным, этого не хватит для масштабной войны. О чём думали советники Сезаруса, когда позволяли ему отправлять столько людей?

– Я буду осторожна, но не перестану изучать могильники. Если тебе это мешает, я могу уйти. Я… я ворожу, Раве, ты прав. Учусь исцелять и… Как же странно это говорить. Учусь поднимать мёртвых. Ферну это нужно, чтобы люди уверовали в Милосердного со всей истовостью верящих сердец. А мне… Если бы Лагре вернулся, Царство обрело бы командующего, которому всё по плечу. Который, уж извини, не станет напиваться из-за навалившихся трудностей. А я обрела бы свободу, которую у меня могут вот-вот отобрать. Так вот, Раве.

Раве поднял голову и посмотрел на меня долгим взглядом. В покрасневших глазах плескался страх.

– Лариме, что ты творишь?

Я передёрнула плечами.

– Вскрываю могилы и пытаюсь поднять мёртвых. Те, кто отмечен Морью, легче отзываются на ворожбу. Поэтому я здесь.

Раве вскочил на ноги, пошатнулся, но устоял, ухватившись за край стола. Пустая бутылка, звякнув об стол, упала на пол.

– Что ты о себе возомнила?! Поднять мёртвого? Воскресить Лагре? Ивель!

Я вдруг подумала: Раве – командующий царя. Если Лагре вернётся… конечно, это звучит маловероятно, но если мне удастся… Раве лишится своего новоприобретённого титула. Что, если как раз-таки воскрешения Лагре он боится больше всего? И… вдруг попытается избавиться от меня? Я покосилась на стол: там лежал длинный кинжал. Ещё один висел у Раве на поясе. Невольно я сделала шаг назад.

– Раве, я ведь даже не знаю, получится ли у меня.

– Но ты пытаешься! Этого достаточно, чтобы привести… Да будь оно проклято, я даже думать не хочу о том, к чему нас приведёт эта твоя ворожба! Не суйся к смерти, Ивель! Ты не Милосердный, не тебе исцелять и возвращать к жизни. Тебе правда лучше уйти. Прости.

Слова Раве задели меня, но всё же не так больно, как я ожидала. Что ж, командующий не обязан терпеть ту, кто навлекает на войско сомнительную славу.

– Мне следовало сразу сказать тебе. Ты прав.

Резко встав, я вышла из шатра, прошагала мимо ужинающих солдат, приветствующих меня по-доброму сальными шутками, и нырнула в свой стряпчий шатёр. Вещей у меня было немного, большинство и так находилось при мне. Забрав мешок, я побрела прочь, не обращая внимания на удивлённые оклики.

Пока я разговаривала с Раве, с севера успела найти тяжёлая туча. Потемнело настолько, что отправляться на могильники сейчас не было смысла. Нос кололо холодом, слякоть под ногами сковало морозной коркой, и единственный путь, который оставался для меня открыт, – это путь в старый добрый кабак.

Глава 7. Цена раздумий

Князь

Трудно поверить во что-то, пока сам этого не видишь. Наверное, я недооценил важность Пеплицыных слов и её соглашения, в которое она пыталась меня втянуть. Что за интересы у Царства могут быть в Княжествах? Понятное дело, обширные и дремучие земли способны соблазнить многих, тхен Алдар и сам показал, что имеет на них зуб, но по рассказу Пеплицы выходило, что не земли нужны царю Сезарусу, а наша вера. Чего ради заставлять народ верить в новое и чуждое? Мне всё это виделось непонятным и необоснованным, лишённым здравомыслия. Оттого я медлил, не давал сразу Пеплице ответа.

И навлёк беду.

Я ни разу не пожалел, что создал воробьиные стаи – раньше вести разносили соколы, простые гонцы и мальчишки, но я поступил хитрее. Теперь воробьём – вольным гонцом – мог стать любой, кто войдёт в особый трактир для соколов и скажет нужные слова трактирщику. Если соколы носили рисунки-крылья на руках от локтей до запястий и колдовские сокольи камушки, то воробьи обходились нашивками на плечах и яшмовыми кругляшками на шеях.

Для воробьёв я разбил множество перевалочных пунктов вдоль Трактов и остальных дорог – чтобы отдохнуть, пополнить запасы и снова двинуться в путь. Со временем у этих мальчишек даже выстроилась своя иерархия, не хуже воинской, а уж юношеская тяга к совершенству делала всё остальное: воробьиная честь оказалась почти что сокольей, и каждый воробей мог без сомнений передать своё письмо товарищу и быть уверенным, что оно дойдёт в сохранности.

Сперва воробьи принесли весть о том, что сгорела Еловица – застава между Княжествами и Перешейком. Потом мальчишка доставил другое письмо – о том, что напали на следующую заставу, уже на землях Холмолесского. И Пеплица писала: спрашивала, готов ли я послать ей степняков. Я сам опоясал своё княжество цепью застав, отправлял туда дружинников и следил, чтобы набирали парней из окрестных деревень, как в Дуберке, оттого новость о том, что царские воины осмелились замахнуться на звёнышко моей любовно выкованной цепи, воспринял как личное оскорбление. Ладно, если бы просто сгорела крепость, так там же люди, мои люди…

Получив письмо из рук взъерошенного запыхавшегося мальчишки, я наспех оделся – воробья пустили прямо в мою опочивальню, ещё не рассвело – собрал в дорогу ножи и послал за Огарьком.

Путями лесными, тайными и короткими мы примчались так быстро, как только смогли. Дороги нечистецей – для тех, в ком самом течёт нечистецкая кровь, лесная ли, водяная, но моими уговорами Смарагдель позволил пользоваться своими тропами и Огарьку тоже, однако для мальчишек-воробьёв наотрез отказался открывать пути. Негоже мелким птицам летать там, где владычествуют хищные. Они и без того неплохо справлялись, передавали по цепочке записки друг другу, но будь лесовой сговорчивее, я мог бы устроить в своём княжестве самый скорый порядок обмена вестями.

Издалека мы увидели зарево затухающего пожара. Оно окрашивало небо нежными, дивными цветами, и вовсе не казалось, что там – беда. Чем ближе мы подъезжали, тем явственнее пахло гарью. Я понимал, что поступаю глупо, подвергаю опасности и себя, и Огарька, ведь рядом могут оказаться враги, но не мог ничего поделать, не мог не примчаться.

То, что я увидел, ударило словно обухом по голове.

Горела не только крепость, но и город, выросший у её подножья. Местные лежали тут же – на них обрушили дождь стрел, пока они занимались простым и насущным, да так и остались лежать, пронзённые: кто около куриного корыта, кто у стога сена, кто на собственном крыльце.

Налёт был стремительным, таким, что даже воины крепости не успели достойно встретить врага. Не только мирные селяне полегли жертвами. Мальчишки-новобранцы тоже лежали на размякшей от дождя земле. Я спешился и присел рядом, узнав безбородое лицо псаря Макши. Его глаза удивлённо смотрели наверх, на тлеющую крепость, и моё сердце кольнуло болью и яростью.

– Кречет, – окликнул Огарёк. – Мы здесь уже не поможем, а враги могут быть рядом.

– Нилир, – прохрипел я, готовый вот-вот взорваться от гнева и дурных предчувствий. – Я должен его найти.

Я снова вскочил на Рудо, чья шерсть промокла и стала отчётливо пахнуть псиной. Оставлять его в конюшне или на псарне было слишком опасно, поэтому мы поскакали в полуразрушенную крепость прямо так, на псе да на медведе.

В моей голове тогда творилось страшное. Я не знал, что сделаю, если не найду воеводу Нилира живым. Наверное, отбросив все предосторожности, я бы на следующий день собрал войска и сам повёл бы их через Перешеек в Царство, убивая на пути всех, кто встретится.

От дождя дым стал густым и едким, резал глаза и мешал дышать. Рудо фыркал, но продолжал везти меня. Нам попадались раненые – наверное, укрылись в крепости в начале обстрела, получив свои раны. Ко мне тянулись окровавленные руки юнцов, ни разу не державшие настоящего оружия, и со всех сторон доносились хриплые стоны: «Князь, приехал князь».

Мы поднялись наверх, и тут ко мне бросился кто-то, едва не сбросив меня с пса.

– Лерис!

Я не сразу узнал Нилира – с залитым кровью лицом, но живого. Я спрыгнул и заключил воеводу в объятия, запоздало подумав, что он, может, ранен, а я сжимаю его. Но Нилир крепко обнял меня в ответ.

– Они взялись будто из ниоткуда. У них какие-то орудия, что мечут разом сотни стрел. Это моя вина, прости, князь.

– Замолчи, – попросил я. – Виноват только я. Я один.

По моему лицу текли злые слёзы, а в голову лезли непрошеные мысли о том, что сейчас участь Дуберка постигает и другие заставы.

* * *

Отряды Царства прошлись по моим границам, неуловимые, непредсказуемые и почти невидимые, как тени. Враг оказался коварным, подлым и стремительным. Признаться, такого от царя я не ожидал. Недооценил врага, зарылся в свои невзгоды, как последний спесивец, и жестоко поплатился.

– Кречет? – позвал Огарёк. Наверное, моё лицо стало слишком жёстким – страшным даже, и сокол мой забеспокоился. – Что ты задумал? Я ведь знаю, когда ты так стискиваешь зубы, добра не жди.

– Какое уж тут добро, – процедил я.

Сверху разрушенный город смотрелся ещё печальнее, и в горле у меня скребло – не то от дыма, не то от сдерживаемых слёз. Если бы никто не видел, я бы от злости на свою глупость сделал что-то с собой: разбил бы кулак о перекладины, проткнул бы ладонь ножом, но сзади стояли Нилир с частью своей дружины, а сбоку Огарёк, внимательно заглядывающий мне в лицо.

– Что делать будешь?

Я сверкнул зубами – не улыбка, оскал. Огарёк всё понял.

– Будь осторожнее с тхеном, Кречет. И знай: Пеплица – баба хитрая. Как бы не было в её просьбе тайного дна.

– Нилир, – обратился я к воеводе. – Я пришлю тебе Трегора, а если твои люди не испугаются, то и кое-кого из нечистецей. Хватит быть вежливыми, пора и зубы показать.

Дети нечистецей и сами нечистецы – мощная сила, но с вооружённой армией она, к сожалению, не может тягаться. Я и сам – нечистецкий сын, во мне течёт лесная кровь, а в Трегоре – водяная. Что мы можем? Повергнуть разом до дюжины врагов, если они подошли близко. Невесть что, вряд ли это спасло бы заставу от царских неуловимых стрельцов, но, по моим расчётам, могло бы сильно испугать. Раз про меня говорят, что я – князь-чудовище, так пускай же дальше идёт страшная молва обо мне и моих людях. Пусть нечистецы пугают изнеженных царских солдат, пусть становятся поводом для новых басен, и пусть катятся вести до самого Сезаруса, в Зольмар.

– Я с тобой, – тихо проговорил Огарёк, когда мы покидали крепостную стену.

Я не стал отчитывать его перед всеми – никто не должен видеть, как князь запрещает что-то своему соколу. Это не было правилом, но мне не хотелось, чтобы кто-то слышал. Только когда мы забрали наших «скакунов» и проехали через пепелище, я веско произнёс:

– Ты едешь к Пеплице. Передай ей, что я согласен на сделку.

Огарёк заскрежетал зубами. Я знал этот его стекленеющий взгляд: спорить с таким упрямцем невозможно.

– Повезло же мне выбрать в соколы такого строптивца. Не смей перечить мне, Огарёк. Я всё решил.

– Я тоже решил.

– Слово князя весомее сокольего клика.

– Даже моего?

Я кивнул, глядя на Огарька так, чтобы он, наконец, угомонился и перестал перечить мне.

– Я – князь. Ты – мой сокол. Разве что-то неясно?

– Мы не просто князь и сокол, – вспылил Огарёк. – Будто ты не знаешь. Мы – братья, соратники, самые близкие и навечно связанные. И к тхену мы едем вместе, хочешь ты того или нет. В первый раз я тебя отпустил, хоть и сходил с ума от беспокойства. Но второй раз я поеду с тобой.

Я вздохнул, сдерживая гнев. Ко мне возвращалась головная боль, мучающая меня уже давно, а с ней – странное скрежещущее чувство в груди.

– Огарёк, я был у Алдара, он ретивец, но у нас нет поводов не доверять ему.

– Доверять ему тоже нет поводов! Он измывался над тобой. Унижал. Что будет на этот раз?

– Алдар проверял, чего я стою. Ты меня не переубедишь. Щенки с волками не спорят.

– Так я больше не сокол, а щенок?!

В голосе Огарька было столько яда, что хватило бы на всех подосланных царских стрелков.

– Огарёк, не щерься. Если б я не дорожил тобой, то позволил бы ехать со мной к тхену. Но я берегу тебя, поэтому, будь добр, образумься и выполни другую мою просьбу. Съезди к Пеплице.

Я пытался его вразумить, но он меня не слышал.

Огарёк поторопил Шаньгу, а когда обогнал Рудо, обернулся, прожигая меня таким пламенным взглядом, что я уже тогда понял: быть беде.

– Спешу исполнить приказ! – выкрикнул он, вдавил пятки в медвежьи бока и поскакал в объезд Дуберка, в сторону Тракта, что вёл к Коростельцу.

Мне бы тогда догнать его, поговорить по-человечески, но я был слишком занят своими мыслями. Может, Огарёк был не прав: сокол обязан слушаться князя, а не создавать ему новые трудности, но я как старший и более мудрый обязан был предотвратить нашу ссору.

* * *

Во второй раз никто не стал меня разувать. Я сам отдал всё оружие юному безусому воину, дождался, когда тхена предупредят о моём прибытии, и вошёл в шатёр.

– Ты что-то надумал, князь? – спросил Алдар, лениво щурясь.

– Я принимаю твоё предложение, – без прелюдий сообщил я. – Но с одним условием.

– Тогда это называется иначе.

– Как же?

– Встречное предложение.

Я хмыкнул и сел на ковёр, скрестив ноги.

– Называй как хочешь.

Тхену моё поведение, вероятно, казалось дикарским, если не оскорбительным, и он запросто мог бы приказать срубить мне голову. Алдар смотрел на меня с загадочным прищуром и поглаживал бороду. Что было тогда в его голове, я и представить не мог, но, видно, мой диковатый облик его забавлял, раз тхен не приказал сразу высечь меня и обезглавить.

– Так с чем ты примчался так, что растрепал на ветру свои рыжие космы? – спросил он с лёгким пренебрежением. – Что предложишь мне такого, чтобы я не посмел отказаться?

– Земли свои, – с хриплой обречённостью выдохнул я. – Но не просто так. Помоги нам дать отпор Сезарусовым войскам. Они атаковали мою заставу для острастки, а сами, вероятно, двинулись на Коростелец, в Средимирное. Помоги нам их прогнать, а потом охоться в моих лесах сколько угодно.

Тхен продолжал гладить свою бороду. Лицо его вовсе не изменилось, если не считать тонкой складки, пролёгшей между бровей.

– Значит, царь напал на вас?

Я кивнул.

– Напал. Задумал отнять нашу веру и насадить новую.

– Вера – лишь предлог, – отмахнулся тхен. – Причина всё та же. Самозваный князь, чьи земли можно растащить себе.

– Но они угрожали не мне, а Пеплице.

Тхен улыбнулся мне как непонятливому мальцу.

– С кем бы ты сперва сразился: с князем-чудовищем или с княгиней-женщиной? Вы оба слабы, ваши княжества расположены рядом, а вместе вы – уже треть всех княжеских земель.

Я бы поспорил с тем утверждением, что мы с Пеплицей слабы, но пусть будет так, если тхен был убеждён в своих словах. Я сделал вид, что пропустил уничижительное замечание мимо ушей.

– Потому и прошу твоей помощи. Сила твоих бойцов пригодится нам с Пеплицей, а мы в долгу не останемся.

– Пустите на семиднев погонять ваших белок?

– Больше. Помоги изгнать войска Сезаруса, а я позволю тебе обосновать город у моих границ и пользоваться без ограничений моими охотничьими угодьями. Твоим будет и выход на Тракт – торгуй с другими княжествами чем хочешь, хоть девок своих степняцких продавай, я и глазом не моргну.

– А что мне даст княгиня?

С Пеплицей мы ни о чём не договаривались, но я не хотел терять заинтересованности тхена. Пусть Алдар не менялся лицом и голосом, а всё-таки я чувствовал: ему нравится то, что я говорю, поэтому решил дать пусть слабое, но хоть какое-то обещание.

– Княгиня овдовела несколько зим назад. При тебе жены не вижу, да и слышал, что даже две жены у вас – не преграда для появления третьей.

– Хорошо мыслишь, сиротский князь. Но всё же есть белые пятна в твоей сделке. Скажи, не лучше ли мне послать гонцов к Сезарусу, чтобы заключить с Царством союз? Мы повергнем ваши Княжества и поровну разделим ваши благодатные земли.

– Не лучше. – Я мотнул головой. – Если мы для царя – дикари, то твои люди, уж не обижайся, ещё хуже. Царь не станет считаться с дикарями, в лучшем случае казнит тебя сразу, в худшем – согласится, а потом обернёт свои армии против твоих, а тебя привяжет к вершинам двух сосен и разорвёт надвое. Я слышал, у вас ценится чистая смерть – та, при которой не пролито ни капли крови. Вряд ли четвертование можно назвать чистой смертью. При таком и от души ничего не остаётся, не взлетишь ты к священному небу.

Я говорил честно, от всего сердца, хотя сам таил не вполне честное против тхена. Тогда мне нужно было одно: чтобы Алдар встал на мою сторону и обещал помочь. Наверное, моя горячечная речь произвела на Алдара благоприятное впечатление. Он больше не насмехался и не пытался унизить меня. Тхен встал и взял со стола кувшин – сперва я подумал, что снова напоит вином, но нет, в кубки полилось что-то белое и густое.

– Ты говоришь нескладно, но красиво. В твоих словах бьётся жизнь, и мне это нравится. Ты нравишься мне, рыжий сиротский князь. Напоминаешь необъезженного жеребца, решившего покрыть сразу стадо кобыл. Я дам тебе испить крови степей.

Алдар протянул мне кубок, и я, не поднимаясь на ноги, принял его.

– Что это значит?

К моему удивлению, Алдар сел напротив меня, точно так же скрестив ноги. Быть может, сам того не зная, я почтил какую-то древнюю степняцкую традицию.

– Это значит, что наш уговор видит небо. Мы выпьем кислого кобыльего молока с соком фейдера и станем почти что братьями. Ты готов к этому, сиротский князь?

– Моё имя – Лерис Гарх, Алдар, – напомнил я, решив, что уже могу не бояться показаться нахальным – трудно было представить, что тхен посчитает меня ещё менее учтивым, чем уже считал. И тем не менее я умудрился заслужить хотя бы тень его доверия.

Алдар приподнял кубок, приглашая меня сделать то же самое, и повторил, не меняя тона:

– Ты готов к этому, Лерис Гарх?

Я смотрел в его скуластое лицо с аккуратными усами. Тёмные глаза горели решимостью, хитростью и каким-то неуловимым коварством, но и сам я, конечно, выглядел не более достойным доверия. Мы не были похожи друг на друга так, как не похожи замшелый камень и берёза. Оба ждали друг от друга подлости, но вели переговоры так открыто, как только могли: безоружные, беззащитные, без свидетелей, один на один.

От кубка несло кислятиной и какой-то сладкой травой. Я слышал о фейдере – траве с ароматными белыми цветами, собранными в гроздья. Если её поджечь, валит сладковатый жёлтый дым, которым хорошо окуривать цветущие сады во время весенних морозных ночей, наполненных соловьиными песнями. Я слышал, что в Царстве из фейдера готовили какое-то хитрое курево, дурманящее сильнее табака, а степняки, видимо, добавляли его в напитки. Нам же хватало хмеля и солода для пенного, пшеницы для браги и табака, что привозили корабли из Мостков. Говаривали, будто от дыма фейдера мозг становится вялым и мягким, словно каша, а мысли начинают плясать с одного на другое. Я не боялся, что потеряю способность мыслить, испив с тхеном кислого молока один-единственный раз, поэтому вскинул свой кубок навстречу, ударив одним узорчатым бочком о другой. Алдар улыбнулся – по-настоящему улыбнулся – и произнёс:

– За союз и братство.

– За союз и братство, – повторил я и глотнул.

Чуть тёплое, свернувшееся комками молоко скользнуло по горлу. Фейдер придал ему странный вкус, и в целом этот напиток показался мне далеко не самым вкусным из того, что я пил за свою жизнь. Я вытер рот рукавом и отставил кубок. Тхен не сводил с меня глаз.

– Думал, ты откажешься.

– Почему же? Я сам предложил договориться.

– Насчёт молока. Лесные люди не могут такого пить, вам подавай только дурманного да горячего, медовухи, например.

– Ты меня недооценивал, – сказал я и криво ухмыльнулся.

Алдар задумчиво закивал, снова поглаживая усы.

– Ты занятный человек, и ты меня удивляешь, сирот… Лерис Гарх.

Мне понравилось, как он запнулся, но всё же решил назвать меня истинным именем.

– Так пускай же я удивлю тебя ещё не раз, – произнёс я, снова поднял кубок и в порыве какого-то юношеского бахвальства допил молоко до капли. Тхен долго смеялся, почти до слёз, и всё качал головой.

* * *

Падальщица

В тот день я так и не увидела ни одного мёртвого, поэтому в кабак вошла с мнимой непринуждённостью, не пройдя очищения. Пусть маску я не надевала, но всё же ко мне разом повернулись лица всех присутствующих. Какой-то выпивший юнец успел даже присвистнуть, но я, опустив голову, прошагала в самый тёмный угол и окликнула подавальщика.

Моё новое положение мне совсем не нравилось. Но, с другой стороны, теперь я могла сколько угодно заниматься одним могильником, тем более что на местном нашлось множество надгробий, помеченных треугольником Серебряной Матери.

– Жареной рыбы, хлеба и… – Я пересчитала тяжёленькие лики в своём кошеле. – И пенного. Только потемнее и погорше, без ягод.

Юный кудрявый подавальщик кивнул так радостно, будто я объявила, что собираюсь выйти за него замуж и увезти в поместье Лариме. Я не исключала такого поворота событий: мальчик показался мне более чем привлекательным, а насколько крепки их напитки, только предстояло узнать.

Я вздохнула и положила подбородок на сцепленные руки. Мужчины беззастенчиво разглядывали моё одеяние падальщицы, и я натянула капюшон, чтобы спрятаться от любопытных глаз. Другой одежды я с собой не взяла: чёрный закрытый наряд защитит и от холода, и от ветра, и от хворей, не промокнет, а пропитанная особым составом ткань легко очистится, если запачкать. Меня плохо было видно в углу, и все быстро потеряли ко мне интерес. Я слушала.

– …уже всех курей успел забить, не шибко жирные в этом году.

– Так женись скорее на ней! Такие пышнотелые девки за редкость в наших краях!

– Ну что, продолжают там разорять могилы?

Я насторожила слух. Про могилы говорили двое мужчин – один постарше, с косматой бородой, второй – молодой, каштанововолосый, миловидный.

Бородатый покачал головой и хлебнул пенного.

– Да уж повадилась какая-то мразь, никак не успокоится. В прошлый раз прямо на наших могильниках шуровала. Не думаю, чтоб то был нечистец.

Я фыркнула под нос. Скажут тоже: нечистец. Кудрявый подавальщик с широкой улыбкой поставил передо мной тарелку и кружку. Я нетерпеливо махнула ему рукой, чтобы убирался. Кажется, мальчишку это обидело, но мне уже не было до него дела.

– Нечистец… – протянул молодой с мечтательной задумчивостью. – А я другое слышал. Будто к нам захаживает князь-волхв. Тянет его к мёртвым, потому что он сам мёртв.

Бородатый снова покачал головой.

– Ох уж болтун ты, Гарел, болтун. Как же князь к нам придёт? Ему далеко ведь. Так и бросит свой терем золотой?

Гарел ближе наклонился к собеседнику. Непослушные волосы падали ему на лицо, а он и не замечал, так увлёкся своими речами о князе. Я попробовала пенного, не сводя взгляда с беседующих. Хорошо, что они сидели близко ко мне, иначе за общим гулом не разобрала бы ни слова. Пенное оказалось что надо: горькое и крепкое до шипения в носу.

– Во-первых, терем у него не золотой, а сплошь сложён из зачарованных сокольих камней, что водяной со дна приносит. Во-вторых… Ох, Виле, ты что, не слыхал про его нечистецкую ворожбу? Он ведь умеет проходить в день по сто вёрст, что по лесу, что по полю, что напрямик через города. За миг весь Любир поперёк пройдёт и глазом не моргнёт! Не для него законы живых, ох, не для него.

Гарел повернулся так, что стала видна вторая сторона его лица. И тут я едва не поперхнулась пенным: глаз мужчины был сплошь чёрным, а вокруг глазницу обрамляли мелкие бурые пёрышки. Морь.

– Хуже базарной бабы, ну правда. Эй, Маблек, принеси-ка мне лукового пирога, да поживее!

Юркий подавальщик споро кинулся выполнять заказ, а меченый Виле продолжил:

– Князь – великий волхв, он исцелил всех от Мори. Зачем ему разорять могилы? Нет ничего тут интересного, руку даю. Какая-то нищая шваль пытается найти ценности, чтобы продать скупщикам. И перестань собирать слухи: я один раз видел того князя, которого прозвали мёртвым. Говорят, он правда умирал, но снова поднялся. Так вот: он хороший человек, пусть и тяжёл нравом. Он не станет тревожить меченых и терем у него вовсе не из камней, я уверен.

«Умирал, но снова поднялся» – от этих слов мурашки пробежали по моей спине. Я боялась того человека, которого называли мёртвым князем, князем-чудовищем, но отчего-то теперь я поняла, что мне нужно постараться узнать о нём больше.

Гарел разочарованно скривил губы. Я грызла чуть подостывшую жареную рыбу и гадала: если я подсяду к ним поговорить, поймут ли они, что это я разоряю могилы? И если поймут, сразу поднимут на ножи или я успею сбежать? Мне не пришлось долго раздумывать: Гарел сам посмотрел в мою сторону и поманил рукой.

– Эй, падальщица! Ты ведь падальщица?

Снова на меня уставились три дюжины глаз. Я вздохнула и неохотно встала, взяла свою тарелку с кружкой и присела к Гарелу с Виле, который снова неодобрительно покачал головой. Смотреть на его меченый глаз было жутко и любопытно одновременно. Я видела немало мёртвых меченых, но живые в здешних краях встречались крайне редко. Что-то завораживающее определённо было в том, что к человеческим телам прилипали не то звериные, не то нечистецкие черты.

– Да, я падальщица. У вас есть для меня работа?

Отпираться и врать было бессмысленно: все видели мой наряд, трость и окуриватель. Я старалась держаться вальяжно, но не терять бдительность.

– Н-нет… Но это так занятно: встретить…

– Бабу-падальщика, да. Ну, любуйся, пока можешь.

Гарел звонко, по-мальчишески расхохотался, а Виле по-прежнему молчал. Чёрный глаз его не моргал, в отличие от здорового.

Я продолжила есть свою рыбу, спиной чувствуя, как на меня продолжают пялиться некоторые посетители.

– Наши могильники кто-то разоряет, – прогудел Виле. – Ты давно в наших краях? Может, видела кого? Или слышала – падальщики и могильщики же обмениваются вестями.

– И правда, сперва в соседних деревнях разоряли, – подал голос тот, кто сетовал на худых кур.

«Началось», – подумала я и быстро оценила расстояние до выхода. Не так уж плохо, смогу убежать, если дело примет опасный оборот. Эх, Раве! Не мог прогнать меня в другой день. Был бы он трезв, ему бы не пришло в голову гнать сестру лучшего друга в осеннюю ночь.

– Я никого не видела. Я не бываю на могильниках, только передаю тела. Моя работа заключается в другом.

Мой голос звучал ровно и на редкость убедительно. Что ж, я почти не врала.

– Тут без тебя свои падальщики, – крикнул кто-то из дальнего угла. – Иди отсюда, пока они тебя не поимели. Или ты за тем и приехала?

Кабак взорвался хохотом, и даже подавальщик Маблек, появившийся из кухни с пирогом для Гарела и полдюжиной полных кружек, рассмеялся во весь рот. Я пожала плечами: к такому мне не привыкать.

– Может, за тем. Но только с тобой точно не лягу.

Дерзкий парень зло оскалился, и снова все засмеялись, теперь уже над ним.

– А со мной? – вдруг спросил Гарел.

Я сощурилась на него: молодой, красивый, с гладким лицом, не отмеченным ни Морью, ни оспой. Мысленно посчитав свои лики и траты на дальнейший путь, я усмехнулась:

– Всё может быть.

Виле вдруг завернул свой надкушенный пирог в тряпицу, которую выудил откуда-то из котомки, встал с места, положил на стол пару ликов и потрепал Гарела по плечу.

– Ну-ка идём. Чего к девке пристал? Идём-идём.

Он так настойчиво потащил несчастного, ничего не понимающего Гарела к выходу, что я поняла: они меня боятся. Плохо было то, что моё присутствие стало слишком очевидным во всех смыслах. Они заметили раскопки могил, да и сейчас я сидела словно ворона среди толстых гусей. Ещё мне кое-что показалось странным: никто не говорил о царской армии, словно и не шли войска Сезаруса по Тракту через деревни. Быть может, люди здесь, на Перешейке, были настолько поглощены своими делами, что не видели в намечающейся войне ничего особенного? Надеялись, что их это не коснётся? Может, причина была в чём-то другом или армию обсудили уже до того, как я вошла.

Быстро покончив с рыбой, я залпом допила пенное, расплатилась и тоже покинула кабак.

Князь

От Огарька не было вестей уже четыре дня, и я мучился тревогой, а ещё головными болями и непонятным свербением в груди. Словно что-то царапало, разрывало меня изнутри, а я никак не мог дать этому выход. Я разослал гонцов всюду, приказал скакать дни и ночи, искать везде, где можно, не исключая даже самые дешёвые торговые мыльни с самыми грязными девками. Это было опасно, я понимал, что не все из гонцов вернутся: всё же набеги на заставы продолжались, пусть наши воины и были впредь расторопнее, выслеживали царских лазутчиков прежде, чем те приносили беду.

Нилир и Смарагдель пытались меня успокоить, но мне не хватало Огарька так, как калеке не хватает отнятой части тела. Он был во мне, моей рукой, моим сердцем, моей душой, и в неведении мне было хуже, чем могло бы быть в смерти.

– Мой князь, совет ждёт.

Голос дружинника заставил злобу вскипеть во мне, но всё же я заставил себя оторваться от раздумий и вежливо кивнуть.

– Помню. Передай, что иду уже.

Я в последний раз взглянул с верхнего яруса на Горвень и виднеющийся посад, глупо надеясь увидеть наездника верхом на медведе. Никого не было. Я развернулся и пошёл в зал.

Мне бы собрать настоящий совет – созвать бы всех князей у себя, даром что Холмолесское было главным княжеством. Быть может, я малодушничал, но себе и всем говорил, что не могу сейчас срывать князей с мест и звать в Горвень, просить оставить стольные в опасные времена. Конечно, князья бы и не согласились идти у меня на поводу – разве что Пеплица выслушала бы. Вместо того я позвал тех, в ком был уверен: старших соколов Сапсана и Дербника, Пеплицыного Канюка, своего воеводу Нилира и Смарагделя. Последний, естественно, держался особняком: стоял в углу с мрачной задумчивостью на лице и изо всех сил делал вид, что людские дела его нисколько не заботят. Я был благодарен ему за то, что он принял наиболее человеческий облик из всех возможных: только зеленоватая кожа и слишком ярко сияющие глаза выдавали в нём лесового.

Они уже собрались за столом и ждали только меня – встретили вопрошающими взглядами, а я как увидел их вместе, так понял: мне опостылели стены терема, я не могу сидеть в духоте и темноте, ни минуты больше не вынесу, и чинные советы, где все говорят как по заученному, не для меня.

– Нам нужно выйти, – прохрипел я и широкими шагами пересёк зал, не дожидаясь вопросов или возражений.

На крыльце мне стало чуть легче. Унялось свербение в груди, холодный воздух освежил разум. Я вдохнул поглубже и спустился во двор, укрытый тонким снежным покрывалом. Спустя несколько мгновений из терема выбежал Нилир, после него – трое гонцов-соколов, а самым последним лениво вышагал лесовой.

– Кречет! – окликнул Сапсан. Он по-прежнему звал меня старым сокольим именем, наверное, недоумевая, как мне удалось из сокола стать князем.

Я бросил через плечо:

– Седлайте коней, нет мочи в четырёх стенах сидеть. Задохнусь в тереме скоро.

– Да уж, волк собакой не станет, – протянул Канюк не то восхищённо, не то насмешливо.

– Как же совет, князь? – Нилир нагнал меня и тронул за плечо. – Ты ведь для чего-то созвал нас.

– В пути поговорим.

Пусть думают обо мне как о взбалмошном, ветреном самозванце, пусть. Если уж все они так меня видят, что ж, значит, так оно и есть. Только я не был бы собой, если б из одних только приличий стал делать то, чему противится сердце. Обернувшись, я увидел, что все мои спутники недоумённо хмурятся, и только Смарагдель туманно улыбается.

Конюший удивился нам, но безропотно подготовил коней: Нилир взял своего, а вот соколам понадобились свежие, и я дал им лучших из своей конюшни. Рудо я оставил в тереме, отдыхать на кухне и нежиться под полными руками добрых стряпух: мой верный пёс мог бы не нагнать резвых молодых коней, нам с ним лучше будет прогуляться одним, когда гости уедут. Себе я взял крепкого серебристого коня, а Смарагдель, дождавшись нас, сам обернулся оленем: ни один скакун не понёс бы на себе лесового, если только тот, которого готовили ещё жеребёнком.

Нам открыли ворота, и мы стремительно промчались через весь Горвень, поднимая клубы колкого сухого снега. Я безжалостно подгонял жеребца, сильно оторвавшись от моих спутников. Подбитый мехом плащ бился за спиной, злой ветер трепал волосы и терзал лицо, а я радовался, наконец-то чувствовал, что не сижу взаперти, а хоть что-то делаю.

Только проскочив сквозь посад и выбравшись на простор, мы пустили коней рысью, а потом перешли на шаг. Славно было ощущать, как быстро кровь бежит по венам, и я даже позволил себе улыбнуться.

– Я благодарен вам, – крикнул я, оборачиваясь на своих товарищей. Олень-Смарагдель вышагивал гордо, а кони фыркали, не понимая, что с рогатым не так. – Вы явились на мой зов, оставив свои дела. Холмолесское не забудет вашу отзывчивость.

– Братья друг друга не бросают, – ответил Дербник. Сокол князя Мохота из Чудненского бывал резок и нетерпелив, но чтил соколье родство даже после того, как я вернул себе человеческое имя и занял княжий терем.

– Тем более, когда ходят слухи, что с твоим собственным соколом случилось что-то худое, – откликнулся Сапсан.

Я поджал губы. Вести о пропаже Огарька докатились до него – соколы обязаны вызнавать обо всём, что творится в Княжествах, но что, если это известно не только соколам, а уже всем любопытствующим?

– Многие знают? – спросил я.

Сапсан и Дербник переглянулись.

– Не тревожься, князь, – хмыкнул Канюк. На полы его тёмно-синего щегольского плаща налип снег, волосы растрепались от скачки и тонкими прядями свесились на лицо. – То – сокольи толки, простолюдины заняты иным. Кто станет переживать о зелёном пареньке, когда в любой момент в твою деревню могут войти степняки? Ещё и царская армия дышит в затылок. Доносили ведь, наверняка, и тебе тоже – идут Сезарусовы вояки.

– Это правда, – неохотно признал Нилир. – О твоём соколе никто не думает, головы заняты другим.

Я выдохнул. Быть может, князю не подобало так думать, но иначе я не мог: пропавший Огарёк выталкивал и степняков, и Царство на задворки мыслей. Волевым усилием я заставил себя перестать думать о соколе хоть ненадолго и обратился сразу ко всем:

– Чего от нас хочет Царство? Всё того же? Безмолвного принятия придуманной веры?

– Того же, – с готовностью ответил Канюк. – Снова засылали гонцов, на этот раз – без железных доспехов. Говорили ладно и красиво, хотели Пеплицу поразить красноречием, а она выставила их вон. Засели у сожжённой Еловицы, наставили там шатров и ждут неизвестно чего. То ли нашей милости, то ли нашей глупости. Может, измором возьмут, а может, готовят бойню.

Я ухмыльнулся самой гадкой из своих ухмылок.

– Так что же мы, позволим им сидеть у своих границ?

– Мохот благословил меня на совет, – откликнулся Дербник. – Князь немолод, но так же горяч, как в лето моего сокольего посвящения. Границы Чудненского далеки от царского становища, но вести о новой вере привели Мохота в истинную ярость. Он готов прислать пеших и конников, чтобы прогнать иноземцев.

– Изгод доверил это мне, – недовольно буркнул Сапсан. Многие знали, что князь Сырокаменского привык во всём полагаться на своего сокола, а Сапсан, между прочим, был уже не юноша, чтобы стрелой летать по княжеским поручениям, и лично я бы на месте князя подумал над тем, чтобы обзавестись молодым гонцом. – Если потребуется, я подниму дружину.

– Ну а Ягмор даже сокола не прислал, – фыркнул Канюк.

– Что ему тревожиться, сидит на дальних берегах, – проворчал я. – Будь я так же далеко от границ, тоже не шевельнулся бы, положившись на соседей.

Мы выстроились в один ряд, и наши кони спокойно шагали по полю, усыпанному снегом. Нечистецы заснули зимним сном – так всегда происходило, когда Серебряная Мать вступала в полные права на целую половину годового оборота. Я был уверен: все мои спутники думали об одном и том же: о помощи нечистецей.

– Ваше молчание громче любого спора, – произнёс Смарагдель, не меняя оленьего облика. Это было странно: видеть говорящего оленя, но не более странно, чем то, что мой друг и отец всегда оставался единственным из сородичей, кто не засыпал на зиму. – Я чую, о чём вы молчите. И скажу вам вот что. Я готов был бы поднять мелких лесовых и лешачат, собрать по всем владениям. Княжества – наш край, даже больше, чем людской. Мы – дети Серебряной Матери, вы – сыны Золотого Отца, а кое-кто из вас – сразу и то, и другое. Нам не навяжешь нового, наносного, как ни старайся и сколько ни тряси железом. Это невозможно. Но так же невозможно и другое: поднять лесную братию среди сна, надёжно охраняемого материнским светом. Здесь вам придётся надеяться самим на себя, чтобы защитить не только людей, но и нас. Не думал, что когда-либо наступит такое время. Вам не поднять нечистецей против врагов, мои лесовые спят среди таких глухих чащоб, куда не протиснуться ни одному лесному зверю. Бейтесь сами.

Никто, кроме меня, не посмел бы спорить с лесовым, но мне нечего было возразить Смарагделю. Он всегда говорил то, что думал, не лебезя и не заигрывая. Я кивнул ему, выражая почтение.

– Я понимаю тебя, Смарагдель, и не прошу помощи твоего народа, лишь позволения провести войска через Великолесье. Ты не станешь противиться?

Олень качнул рогатой головой.

– Не стану. Проходите и гоните тех, кто хочет лишить нас отца и матери. А если не получится прогнать – убивайте.

– А что с твоей силой? – спросил Дербник. – Мы с Сапсаном видали, как ловко вы со скоморошьим князем разделались с тварями, которых породил Истод в последнюю Морь. В вас проснулись силы нечистецких сынов, и все враги полегли прямо так, от одного вашего желания. Помнишь ведь, Сапсан?

– Как не помнить, – откликнулся старший сокол. – Видел, как враги оборачиваются прахом и мшистым кочкарником, – истинно бесценная мощь. И верно, Кречет, могли бы вы с Трегором повторить нечто подобное?

Я задумался. И раньше размышлял над этим, как же иначе. В былые времена случалось такое, что враги на самом деле превращались в нечто неживое, стоило мне этого возжелать до зубовного скрежета. Но это происходило только в тех случаях, когда мне грозила неминуемая смерть – что-то просыпалось во мне, какая-то сила, доставшаяся мне от отца-лесового. По правде, я вообще не должен был прожить среди людей двадцать девять зим – и Трегор тоже, он ведь сын верховного водяного Тиненя. Но что-то с нами вышло не так, как с большинством нечистецких детей, мы не сошли с ума и не иссохли от тоски, не ушли в леса и не обернулись чудовищами, зато прочувствовали свои силы и пользовались ими, когда возникала неодолимая нужда. Но тогда врагов было не так уж много – меньше дюжины, а вот против целого войска, я знал, ничего не выйдет.

– Нас всего двое, и мы не всесильны, – ответил я. – Я отыщу Трегора и поговорю с ним. Быть может, нам удастся что-то придумать. Но сдаётся, мы только разозлим царя, если, к примеру, обратим во мхи его послов. Без нечистецей и их ворожбы справимся, чистой силой людской и яростью княжеских воинов. Многие захотят отомстить за своих братьев и сынов, убитых на заставах. Многие взъярятся за священную веру, в которой нас заставляют усомниться. Мы будем биться. И я сам поведу наши войска к границам, если вы мне позволите.

– Позволим, – первым согласился Нилир. Я улыбнулся ему: не ожидал ничего иного от своего воеводы.

– Позволим, – согласился Сапсан.

– Я передам Пеплице, – неохотно вымолвил Канюк. – Но она неровно дышит к тебе, самонаречённый князь, пусть и пытается казаться холодной. Так что она тоже не будет против, сдаётся мне.

– Мохот недолюбливает тебя, скорее всего, наши войска поведут наши воеводы, – произнёс Дербник. – Но всегда похвально, когда князь сам решает идти во главе.

Я покивал им, безмолвно выражая признательность и благодарность. Несмотря на то, что я принял непростое решение, на душе у меня стало легче. Мы изгоним любого, кто покусится на наш уклад и наши земли.

* * *

Мальчишки-воробьи донесли мне, что Трегор со своей ватагой остановился во Млешике, маленьком городке у Тракта недалеко от границ Холмолесского и Средимирного. Я ругался всё время, пока собирался в путь: сколько раз я просил Трегора оставить своих скоморохов или ограничиться представлениями в одном только Горвене, так нет же, скомороший князь был упрямцем, под стать мне самому.

Конечно же, я решил срезать путь через Великолесье, а не чинно-мирно кататься по Тракту, привлекая внимание зевак из окрестных деревень. Я вскочил на Рудо и пустился лесными тропами, пустынными и тихими без шороха и перешёптываний нечистецей.

Скоморошье стойбище можно было увидеть и услышать издалека. Всё же я полагал, что Трегору успел поднадоесть кочевой образ жизни и он понемножку стал остепеняться, приземляться – подолгу останавливался на одном месте, не спешил бежать от села к селу, да и ватага его уже не стремилась найти ту деревню, где жажда диковин сильнее страха Мори.

Да, раньше так и было: тех, кто выжил после Мори и обзавёлся уродствами-метинами, прозывали мечеными и изгоняли из родных мест, боялись, что Морь перекинется от переболевшего к здоровым. Оттого и уходили изгнанные в скоморохи – что ещё делать, когда нельзя заниматься привычным делом в родной деревне? Люди охотно платили за то, чтобы посмотреть на уродства издали, под свет балаганных огней и музыку, а Трегор был тем, кто принял меченых скоморохов под своё крыло, хотя сам не был отмечен Морью. С тех пор гильдия Шутов, основанная Трегором, гремела по всем Княжествам, славилась невероятными представлениями и богатством, а ещё всё-таки внушала людям сладкий ужас запретного, оттого подогревая интерес к скоморошьим игрищам.

Сделав небольшой крюк по застывшему в предзимнем сне лесу, я пустил Рудо в сторону Тракта и издалека услышал музыку, какой обычно сопровождали свои выступления меченые скоморохи. Я ухмыльнулся: Трегор любил что-то эдакое, и музыканты его умели не просто пиликать незамысловатые песенки, а заставлять людей замирать в недвижимости, затаивать дыхание и плакать от нахлынувших чувств.

Темнело уже рано, и пока я пересекал лес, звонкие сумерки опустились на Княжества. Деревья расступились, и мы с Рудо выскочили на Тракт. На свободном пространстве ветер сильнее кололся, но нам обоим это нравилось: я вообще-то сомневался, что Рудо чувствует холод через свой густой и длинный мех, обнимающий его крепкое тело, точно броня.

Музыка сделалась громче, а ещё за поворотом показались огни фонарей, закреплённых на высоченных шестах: так Трегор всегда помечал места своих игрищ, чтобы люди знали, что здесь их ждёт поистине княжеское развлечение, и стекались сами и звали соседей.

Людей на представление собралось много, будто бы даже из нескольких деревень сразу. Хоть и стояла тут Трегорова ватага не первый семиднев, а всё же люди с радостью приходили и отдавали монеты. Трегор, к слову, не брал себе много золота и свою ватагу не осыпал: на главном стойбище, в шутовской деревне у берегов Русальего озера, жили те меченые, которые не могли участвовать в представлениях по тем или иным причинам, но и вернуться к привычным обязанностям тоже не могли – им-то и помогал Трегор, отсылая в деревню заработанное.

Я спешился, положил руку псу на холку. На нас даже не оглянулись – так были поглощены представлением. За много зим Трегор не менял почти ничего: так же музыканты стояли у подножия деревянной сцены, такой же тяжёлый занавес прятал шатёр, в котором готовились выступавшие, зато сами представления всегда были чуть ярче, чуть диковиннее и чуднее, чем в прошлый раз. Меченые скоморохи не просто демонстрировали свои странности, они придумывали такие сценки и представления, чтобы показать свои следы Мори в наиболее завораживающем свете.

Представление заканчивалось – кудрявый парнишка на козлиных ногах играл задорную песню, а музыканты под сценой искусно подыгрывали ему. Парень был в коротких штанах и без обуви, приплясывал, высоко задирая ноги и брыкаясь копытами на потеху толпе. Люди тянули шеи, смеялись и закрывали рты руками: поди ж ты, и правда козлиные! Мальчишка выдул из жалейки последнюю долгую ноту и перекувырнулся через голову.

Я захлопал вместе с толпой. Люди неистовствовали, молодёжь вопила от восторга, а дети даже забыли о своих сладостях, купленных у лоточников. Я подумал, что лоточники тоже должны бы, по-хорошему, отдавать Трегору часть прибыли: они, как мухи, следили за ватагой скоморошьего князя, выискивали его стойбище и готовились к представлениям. В дни игрищ пирогов, пряников, леденцов и сбитня продавалось в разы больше, даже чем на ярмарках в небольших городках.

Скоморохи вышли на сцену, взявшись за руки, и раскланялись. Ота, девушка с лицом совы, как обычно, побежала с шапкой по зрителям, собирая монеты и прочие ценности, которыми желали расплатиться за удовольствие. После того, как стало ясно, что меченые не разносят Морь и что Трегор помог погасить вспышку хвори, люди стали платить куда щедрее. Вместе с Отой по толпе пошёл и Жернох, стройный ладный парень с острым рогом посреди лба и перепончатыми руками.

Постепенно зрители стали расходиться, и многие понимали, кто присоединился к ним на сегодняшнем представлении. Проходя мимо нас с Рудо, мужчины почтительно снимали шапки, а женщины делали полупоклон. Я отмахивался: не стоит, мол, и пытался осторожно, чтобы не задеть никого, протиснуться в противоток. Нилир, наверняка, сказал бы, что я поступаю неосмотрительно: в такой толпе легко пырнуть князя ножом так, что и не заметит никто. Только я не был настолько глуп и всё-таки надел на нижнюю рубаху лёгкую, но прочную броню из дублёной кожи.

Я прошёл за сцену, и тут же скоморохи подняли сущий гвалт. Мне пришлось зажать уши: так громко грянули разом голоса, домры, бубны и жалейки. Улыбка сама собой расползлась по лицу.

– Ну что, смотрел? Как мы, хороши? – пробасил Берсек, меченый, похожий на медведя.

– Хороши, как же, – ответил я. – Как всегда, даже лучше.

– Куда уж лучше, – беззлобно проворчала Лаеда, гаерка-ящерица. Она куталась в лисью шубу и шмыгала носом: даже зимой рвалась на сцену, а выступала почти нагая, чтобы показать своё гибкое девичье тело, сплошь покрытое красивой перламутровой чешуёй.

– Иди, браги выпей, – посоветовал я ей.

– Кого я слышу? Уж не главного ли любителя браги во всех Княжествах?

Из шатра наконец-то вышел Трегор, широко разведя руки. Я шагнул к нему и заключил в крепкие объятия.

Раньше Трегор всегда носил маску и прятал каждую пядь тела. Боялся, что скоморохи перестанут признавать в нём шутовского князя, если поймут, что сам он не отмечен Морью. Но за последние пять зим все так или иначе узнали о его тайне, но никто не посмел и слова против сказать. Всё-таки никто не делал для меченых больше, чем Трегор, и никакой обман не мог этого обесценить.

– Какими ветрами, князь? – спросил Трегор, высвобождаясь из моей хватки.

– Злыми, князь, – невесело ответил я.

Трегор зорко осмотрел свою ватагу и, убедившись, что каждый знает своё дело и не испытывает ни в чём нужды, махнул мне рукой.

– Раз злыми, то пошли в шатёр. Негоже князя на морозе держать.

Мы с Рудо вошли и устроились: пёс – на полу у костра, разведённого почти как у тхена Алдара, прямо под отверстием в крыше, а я – на скамье, устланной шкурами. Над очагом у Трегора грелся ароматный сбитень, и шатёр полнился запахами трав, липового цвета, смородинового листа и крепкого хмеля.

– Голоден с дороги?

– Немного.

Трегор вышел ненадолго и вернулся.

– Сейчас принесут ужин. А пока говори, что за злые вести.

Трегор знал и о моей договорённости с тхеном Алдаром, и о том, что Царство засылало Пеплице гонцов. Трегор изначально обозначил, что пусть и зовётся скоморошьим князем, а всё же дела княжества его не волнуют, было бы хорошо в своей гильдии и своей ватаге, остальным пусть заправляют другие – в нашем случае я, Нилир и Смарагдель.

Трегор покрошил мне в сбитень свежей еловой хвои, и по шатру пополз колкий аромат. Я хмыкнул.

– Лучше бы плеснул туда чего крепче. За еловыми сбитнями разве поведёшь серьёзный разговор?

– Поведёшь, ещё как поведёшь, – твёрдо ответил Трегор. – Знаешь ведь, не люблю я, когда ты хмельной. Дурным сразу становишься.

– Ты как со своим князем разговариваешь? – хохотнул я и в шутку нахмурился.

– Так и я тоже князь. Или скоморох для тебя не имеет власти, а, самозванец?

Нашу несерьёзную перепалку прервали двое меченых: кудрявый мальчишка на козлиных ногах и девушка с серебристыми пятнами на лице принесли нам жареную дичь, горшок с кашей и мочёную клюкву.

– Псу тоже мясца подайте, – подсказал я юнцам. – Можно ведь? – это уже уточнил у Трегора.

Скомороший князь развёл руками.

– Не скомороху спорить с князем. Разумеется, накормим и Рудо.

Услышав своё имя, пёс пару раз ударил хвостом о землю.

– Мы с Нилиром и Смарагделем решили, что изгоним войско царя со своих границ. Если бы они хотели мирных договорённостей, не стали бы убивать наших парней на заставах. Такого мы не прощаем. Я созвал что-то вроде сокольего совета, всех соколов собрал, как раньше бывало. Мы поговорили и решили, что они попросят помощи у своих князей. Воробьи от Пеплицы и от Мохота уже принесли письма с согласием.

Я произнёс это нарочито небрежно, так, чтобы не пугать Трегора, но и не утаил ничего. Трегор задумчиво ворочал в пальцах крупную клюквину и в конце концов раздавил её.

– Ты решил объявить Царству войну?

Я вспыхнул.

– Это Сезарус объявил нам войну! Не я нападал на царя, а он отправил лазутчиков, которые напали втихаря, словно крысы! Уже тогда война была объявлена, Трегор, а я просто дам ответ на их действия.

– Мне не нравится это, Лерис. Скоморохи не воюют, ты знаешь. Я всегда был в стороне от волнений.

– Я не прошу тебя воевать. Просто хочу, чтобы ты знал всё то же, что знаю я.

Трегор помолчал немного, обдумывая мои слова, а потом неохотно кивнул.

– Ладно. Никто не переубедит тебя, знаю. Да ты и не сам решил, раз целый совет созвал. Хорошо, пускай князья соберут все силы и изгонят врага. Я буду молиться за вас Серебряной Матери.

– Лучше проси Владычицу Яви не скоро забирать наши жизни. – Я неумышленно поднял взгляд к отверстию в крыше, через которое в очаг сыпались редкие снежинки. – И за все Княжества помолись.

Мы сдвинули чашки с дымящимся сбитнем и одновременно запустили ложки в кашу.

Некоторое время мы ели молча, отдавая должное скоморошьим стряпчим. Я и правда был бы рад такой каше даже в тереме.

– Помнишь ли, Трегор, – начал я, – как мы с тобой побороли безликих тварей Истода?

Трегор укоризненно посмотрел на меня.

– Мог ли я забыть, Лерис? Ты правда так обо мне думаешь?

Я качнул головой.

– Нет, конечно, нет. Этот вопрос я задал как повод, чтобы вспомнить тот страшный вечер и то, к каким силам мы тогда обращались.

– Как нечистецкие сыны, обратились к силам нечистецким.

– Верно. Как думаешь, Трегор, выйдет ли у нас что-то подобное? Сможем мы в случае чего обратить царские войска в кочки и мшистые пни?

Трегор задумался. Он долго молчал, так тщательно обсасывая птичью ножку, что мне показалось, будто он хочет рассосать кость, как леденец. Рудо быстро умял оленью ногу, которую ему щедро поднесли из скоморошьих запасов (вероятно, шуты берегли её для какого-то празднества, но не пожалели княжескому псу), и теперь красноречиво смотрел на Трегора, гадая, достанется ему на сладкое косточка или нет.

Наконец, Трегор изрёк:

– Ты знаешь, Лерис, безликие не были людьми – твари, поднятые из могил и охваченные лишь жаждой отнимать у живых то, чего сами были лишены.

– Но ведь у меня выходило ещё тогда, когда я и думать не мог, будто сам – сын лесового. Моими врагами были люди.

– Но не войска, Лерис.

Настало моё время молчать и думать.

– Ты не хочешь воевать настолько, что не можешь даже помочь мне в моей затее? Одному тут не справиться, сам знаю. Но вдвоём могли бы попытаться.

– Лерис, я этого не говорил.

Между нами повисло напряжение. Я был обижен его упрямством и нежеланием идти хоть на какие-то жертвы во имя всех Княжеств. Сейчас Трегор напомнил мне заплывшего жиром крестьянина, некогда заводилу и завсегдатая деревенских танцев, а ныне – хозяина двора и мужа полногрудой красавицы. Такого, кто боится, что любой шаг в сторону отнимет у него мягкую постель и тёплые женины груди.

– Считай, что сказал.

Я поднялся, и Рудо тут же метнулся ко мне, едва не задев хлипкий походный стол своим грузным телом. Трегор окликнул меня, но я гордо прошествовал к выходу из шатра.

– Лерис, ты всеми силами хочешь сделать эту войну смертоубийственнее некуда! Пойми же, нам нельзя дразнить царя нечистецкими силами! Ты ведь не знаешь, какое у него войско и что за оружие он может использовать. Не зли врага больше, чем того требуется, прошу.

Я даже не обернулся. Мне были противны трусливые речи Трегора.

– Я пришёл к брату, – процедил я. – Но увидел робкого незнакомца.

– Лерис, мне нужно подумать, – сдался Трегор.

Я обернулся и улыбнулся ему уголком рта.

– Думай, но не слишком долго.

Я вышел из шатра ещё более растревоженный, раздосадованный и смятенный, чем до того. Скоморошье стойбище я прошёл быстро, не откликаясь на предложения шутов выпить с ними кружку пенного или попробовать сладких пирогов. Никогда ещё я не получал отказа от Трегора, и сейчас вновь вернулось жжение и скребущееся чувство в груди.

Меня настолько охватило разочарование, что лишь в пути я понял, что не спросил Трегора, не слышал ли он чего об Огарьке. Во мне заворочалась тоска, глухая и серая, словно предзимнее небо.

Сгустилась ночь, и ехать по лесной тропе было опасно: лик Серебряной Матери не показывался на небе, даже снег не делал лес светлее. Я пустил Рудо вдоль Тракта, в сторону деревеньки, где, знал, был приличный постоялый двор, хозяин которого варил отменное пенное. Там-то я и решил переночевать.

Рудо фыркал, рвался вперёд скорее, чем обычно, и я заподозрил, что пёс учуял впереди что-то приметное. Дичь? Или всадник? Мне не пришлось долго гадать. Мы проехали ещё совсем немного и увидели впереди, посреди дороги, медведя, а рядом – стройного юношу. Он улыбался во весь рот.

– Огарёк! – выдохнул я. – Глазам не верю! Что ты здесь делаешь? Где ты был, шельмец?

Рудо рванул к Шаньге, медведь тоже потянулся к псу, и звери принялись радостно обнюхиваться. Я спрыгнул на землю и прижал к себе Огарька крепче, чем обнимал Трегора.

– Только не говори, что ты тоже будешь со мной спорить, – тихо попросил я.

Огарёк шепнул, обнимая меня в ответ:

– Я всегда с тобой соглашаюсь, ты ведь знаешь.

Мы замерли посреди заснеженного Тракта, одни на много вёрст вокруг. Позёмка засыпала нас мелкой снежной крупой.

– Шаньга первый учуял, – пояснил Огарёк. – Учуял вас и отказался дальше бежать. Мы домой возвращались, в Горвень. Задержались, прости, так ведь дела были. Хотели переночевать в Млешике, а оттуда – сразу к тебе. Сам-то ты как тут очутился?

– По пути расскажу.

* * *

Мы заехали погреться в один из сокольих кабаков, в которые я частенько захаживал, когда сам ещё летал по княжьим поручениям. Огарёк ворчал, что я так и не изменил сокольих привычек, пусть и назвал себя князем, а я смеялся и отмахивался: хоть обрубил себе крылья, а сердце соколье не вырвешь.

– Неси-ка нам выпить покрепче да поесть погорячее! – распорядился Огарёк, врываясь в кабак.

Все переполошились, заметались – не узнать Огарька невозможно, особенно в сокольем-то кабаке. Оттого и подали нам всего да быстро. От тепла и еды я разомлел: в сокольих кабаках всегда ощущался какой-то особый добрый дух, а может, в том было лишь моё предубеждение.

В голове у меня мысли вставали на место. Теперь я понимал, что недостойно повёл себя с Трегором. Мне не хватило мудрости встать на его сторону, огненная натура частенько приносила неприятности, и я решил, что надо усерднее работать над своим характером.

– Ну, чего приуныл? – спросил Огарёк, заглядывая мне в лицо.

Я допил брагу и со стуком поставил чашку на стол.

– Да вот, Трегора обидел.

– Ты? Да ни в жизнь не поверю.

Огарёк сложил руки перед собой и сурово сжал губы, будто решил допытываться правды.

– Так и было. Повёл себя как девка капризная. Теперь думаю об этом, и тошно от себя становится.

Огарёк сжал мою руку.

– Не верю, что Трегор правда на тебя зол. Ты бываешь несносен, Кречет, это правда, но мы все уже слишком хорошо тебя знаем, чтобы таить обиды. Если тебе станет легче… Если хочешь, я съезжу к нему и скажу, что ты раскаиваешься и признаёшь, что был неправ. Съездить?

В жёлтых глазах Огарька я видел искреннее сочувствие. Моё сердце сжалось от нежности и благодарности. Я сжал его пальцы в ответ и накрыл сверху второй рукой.

– Разве Шаньге не пора в спячку ложиться?

Огарёк обернулся на медведя, грызущего огромную рыбину в углу, и улыбнулся.

– Быстренько съездим к Трегору и на покой отправлю. Пускай спит до весны. Мы туда и обратно за день обернёмся!

Я покачал головой.

– Лучше бы мне самому. Посчитает, что струсил, раз гонца посылаю.

– Не гонца! – фыркнул Огарёк. – Меня. Ты ведь должен готовиться к битве, когда тебе разъезжать? Письмо отправить – вот то было бы стыдно, а я – всё равно что рука твоя правая, это каждая собака в Княжествах знает.

В словах Огарька была правда. Я надеялся, что Трегор всё-таки умнее и великодушнее меня и уже простил мне мою жестокость, но всё же мне нужно было извиниться. Я мог бы попросить Смарагделя и переместиться к стойбищу быстро, но Трегор, вероятно, уже увёл ватагу из Млешика, новые поиски потребовали бы времени. В самом деле, было бы разумно послать Огарька с извинениями, а самому заняться подготовкой к нападению на войско царя, скребущееся ко мне через Перешеек. Огарёк терпеливо ждал, что я решу, и огненные блики чётко очерчивали его красивое лицо.

– Ладно. Ты прав. Езжай, только быстро, и, молю, будь осторожен.

– Я всегда осторожен, – ответил Огарёк и гордо приподнял подбородок.

Глава 8. Мёртвый князь

Падальщица

Чем ближе к Княжествам, тем чуднее выглядели люди. Мужчины тут носили кафтаны и меховые плащи, а многие женщины надевали на головы странные украшения, похожие на низкие, отделанные вышивкой и камнями гребни. И, конечно, тем страннее смотрелась я сама.

В Царстве, оказывается, всё было проще: много людей, кто в щегольском, кто в рубище, все со своими причудами, и женщина-падальщица удивляет только тех, кого вообще несложно удивить. Здесь же, в самом узком месте Перешейка, люди были совсем другие: любопытные, зоркие, настороженные, всё равно что мелкие лесные зверьки.

Любир остался далеко позади, впереди до самых Княжеств тянулись только мелкие деревеньки, между прочим, процветающие из-за близости Тракта. Здесь я даже впервые увидела блудных мужчин, увешанных жемчугами хуже баб и предлагающих плотские утехи богатым путницам и торговцам. В Царстве тоже можно было найти мужчину за деньги, но только в домах удовольствия, по улицам никто не ходил и не хватал за руки. Их вид напоминал мне Аркела, и я всегда старалась убраться подальше, едва завидев раскрашенное небритое лицо.

Пару раз меня, правда, приглашали для привычных для любого падальщика дел: проверить, почему скверно пахнет из избы, в которой жил одинокий старик; выудить утопленника из реки; или дотащить до могильника мертвяка, покрытого пугающими струпьями. Я старалась не навязывать свои услуги, мне не хотелось быть побитой местными падальщиками, но и не отказывалась, если хватали за рукав: лики имеют свойство заканчиваться, зато всегда хочется есть, выпивать и спать под крышей.

Перчатки и закрытый наряд уже плохо грели – холода стояли такие, каких я никогда не помнила в Царстве. Часть пути я проехала на дровнях у доброго крестьянина, который отказался брать с меня оплату, за что я безмолвно благословляла его. Мои волосы стали сухими и ломкими, как солома, а кожа на руках покрылась мелкими трещинками, которые неприятно зудели и щипали.

В деревнях становилось нечего делать. Впереди – Княжества, земли нечистецей и меченых, диких зверей и чудищ-людей. Деревни Перешейка тут мельчали, лишь изредка попадались богатые купеческие дворы с посадскими постройками. Мне казалось, что я весьма преуспеваю в ворожбе: кое-что у меня правда стало гораздо лучше получаться, пусть ценой головных болей и кровящего носа… Теперь я понимала, что не успокоюсь, пока не встречусь с нечистецами и с самим князем-чудовищем, умершим, но поднявшимся.

– Благодарю тебя, незнакомец! – крикнула я и спрыгнула на землю. – Пусть зима пройдёт для твоей семьи спокойно.

Мужчина махнул мне рукой, а я поплелась на очередной могильник.

Мне нужно было только одно: попытаться в последний раз, прежде чем Тракт выведет меня в княжеские земли. Отчего-то я была уверена, что сейчас произойдёт что-то важное, что-то такое, что приведёт меня к цели.

Я скучала по Ферну. И хотела написать ему хоть какое-то письмо, в котором расскажу, как у меня дела и что я маленькими шагами, но иду к цели.

Могильник был совсем маленький. Склепы здесь строили не из белого мрамора, а из какого-то пористого серого камня, между могил росли старые деревья, их голые ветки чёрными росчерками делили серо-синее вечернее небо. Недавно выпал мелкий снег, припорошив всё вокруг, словно мукой. Я придирчиво разглядывала серые камни, проверяла многие из них тростью: кажется, их будет намного труднее сдвинуть. Что делать? Копать?

Могильник тянулся в сторону моря, тут пахло солью и прелью. Если бы не деревья, меня продуло бы до костей.

Я прошла ещё дальше, чувствуя подступающие злобу и отчаяние. С такими могилами мне не справиться, это очевидно. Вдруг здесь вообще не хоронили, а сжигали тела, как в Княжествах? Вдруг я зря не осталась в окрестностях Любира ещё хотя бы на семиднев?

Быстро темнело, и я решила не тратить времени: сказала себе, что только загляну за разлапистую липу и поверну назад. Оказалось, всё не зря: за липой я увидела гробницы, похожие на маленькие деревянные избы или собачьи будки.

«В хорошем туесе и хлеб не черствеет, и ягоды не портятся» – я уже слышала такую пословицу на Перешейке. Туесы и короба для хлеба здесь срабатывали из древесины особых пород, и гробницы, по всей видимости, тоже: они белели в сумерках, словно недавно сложенные, но не пахли ни свежим деревом, ни землёй, что могло бы говорить об их возрасте.

Я приблизилась, испытывая смесь радости и возбуждения. На ближайшей гробнице виднелся треугольник – двойная удача!

Прощупав деревянную крышку и стыки пальцами, я попробовала поддеть её – сначала рукой, потом тростью. К моему удивлению, крышка достаточно легко поддалась, съехала вбок, слегка скрипнув.

По привычке я задержала дыхание. Тленом не пахло, только сухим деревом. В гробнице лежала девушка – совсем юная, хрупкая и бледная, иссушенная смертью, как бабочка у чердачного окна. Я тронула её тростью, мысленно извиняясь перед ней самой и всеми, кто любил её при жизни. Приподняла подол тяжёлого бархатного платья, расшитого листьями, и увидела жёсткую шерсть, которой обросли ноги. Стопы прикрывал расшитый рушник, и я догадалась, что там увижу, но всё-таки тронула его тоже. Так и есть. Копыта какого-то лесного зверя, то ли лани, то ли оленя. Я втянула воздух через нос. У меня никак не укладывалось в голове, что за хворь придумал и напустил на земли волхв из рассказов Ферна. Как такое может быть? За что она убивала и молодых, и старых, уродуя их тела и превращая во что-то не вполне человеческое?

Я осторожно спустилась к девушке, натянула маску на лицо, прикрыла волосы капюшоном так, чтобы ни единая прядь не оставалась снаружи, положила одну руку на мёртвую грудь, а вторую – на живот. Тело было таким хрупким, что я боялась, будто кожа вот-вот треснет, а кости рассыпятся.

– Прости меня, милая. Я не со зла. Я для того, чтобы можно было дать жизнь другим. Или… даже тебе.

В горле встал комок.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к своему учащённому сердцебиению. Ворожба – сокровенный процесс, сокровеннее даже ночи с новым мужчиной, её легко спугнуть, разбить, а потом трудно призвать назад, поэтому от меня требовалось стать только телом, только кровью, только душой. Я научилась отключаться от мира, подавлять все ощущения, кроме ощущения своих рук, лежащих на мёртвом теле, и сердцебиения.

Руки в перчатках быстро нагрелись, словно лежали не на мёртвой девушке, а на сковороде. Я что-то чувствовала, какое-то тёплое дуновение, но это был не ветер, а что-то внутреннее, незримое и не ощущаемое никем, только мной. Я подозревала, что происходит: звериные копыта обращаются иссохшими стопами, тусклая шерсть втягивается, и ноги несчастной снова становятся человеческими, покрытыми серой мёртвой кожей.

Но мне было мало этого.

Я вдохнула глубже и выдохнула толчками, усиливая свою отрешённость и изо всех сил сосредотачиваясь на ладонях и мёртвом теле. Вероятно, из носа у меня уже пошла кровь, но я не обращала внимания. Я хотела дотянуться до маленького мёртвого сердца, хотела влить в него своё тепло, а потом подогнать ударами своего сердца, ставшими слишком частыми и горячечными.

Что-то случалось. Что-то творилось.

Весь мой опыт сейчас готов был вылиться во что-то новое и невиданное, все мои накопленные силы сосредоточились на тельце маленькой меченой. Я вся была – как котёл, бурлящий и готовый вот-вот расплавиться от слишком сильного жара. По моим пальцам что-то текло, но не снаружи, а внутри, будто они превратились в ручьи, заточённые под кожей.

По ушам резанул крик, такой резкий и оглушительный, что даже моё отрешение не смогло с ним совладать. Что-то вцепилось в мои предплечья, а потом сорвало с лица маску. Я распахнула глаза и закричала сама: перед моим лицом сидела мёртвая девушка и истошно вопила. Её руки, похожие на ветки, обтянутые серой бумагой, хватали меня то за плечи, то за капюшон, то за запястья.

Меня сковал такой ужас, что я не могла даже пошевелиться. Мысли словно заморозились, тело отяжелело, а меченая всё продолжала заходиться в крике и хвататься, едва не срывая мою одежду. По моему лицу текло что-то горячее.

– Не щёлкай клювом, бей её тростью по горлу! – посоветовал чей-то голос.

Я не могла обернуться. Следом за тяжестью моё тело объяла такая слабость, что я обмякла, сидя на ногах меченой. Мне показалось, что ещё минута, и она разорвёт меня на куски.

Но тут что-то тяжёлое ударило девушку: сперва по горлу, потом по темечку и ещё раз – в грудь. С удивлением я узнала свою трость. После сильных чётких ударов меченая вновь упала на дно своей деревянной могилы, дёрнулась несколько раз и замерла. В считанные мгновения её кожа растрескалась, а тело развалилось на куски, похожие на серые угли. Я вытерла перчаткой кровь, заливающую нижнюю половину лица, и медленно обернулась.

Над могилой стояла худая старуха в чёрной одежде, похожей на мою, только более тёплой. В одной руке у неё была моя трость, а вторую она протянула мне, чтобы помочь выбраться.

– Вылезай, падальщица, вылезай. Померла бы уж, если б не я.

Едва не умирая от слабости, почти не различая голоса старухи за шумом, наполнившим голову, я ухватилась за протянутую руку и позволила перетащить себя за стенки деревянной могилы. Я упала животом на землю и поняла, что запах подмёрзшей земли действует на меня успокаивающе.

– Вся дрожишь, и-их. – Старуха цокнула языком и протянула мне какую-то бутыль. – Пей давай, вон кровища носом хлещет. О чём ты думала, девка?

Слабыми пальцами я взяла бутылку и поднесла к лицу. Из горлышка разило крепчайшей можжевеловой брагой. Я глотнула, закашлялась, из глаз брызнули слёзы.

– Вот, хорошо, хорошо. Давай садись теперь, лежать хуже. К земле примёрзнешь и не встанешь больше. А могильщикам и лучше: положат тебя к той девчонке, которую ты проклясть решила, всё работы меньше.

– П-проклясть?

Старуха кивнула со знанием дела.

– А то. Что это, если не проклятие?

С трудом я всё-таки села, привалившись спиной к деревянной стенке гробницы. Меня не волновало, что это может быть неуважением к меченой – главное, что никаких звуков оттуда не доносилось. Я посмотрела на старуху и хрипло рассмеялась, давясь мокротой и кровью.

– Я оживила её, старая. О-жи-ви-ла. Понятно тебе? Знаешь ещё таких, кто мог бы это сделать?

Старуха презрительно сплюнула и села рядом со мной, по-прежнему вертя в руках мою трость.

– Это не жизнь, а проклятие. Кому, как не падальщику, это знать?

После браги мысли в моей голове начали приобретать ясность. Я ещё раз окинула взглядом наряд старухи и спросила:

– Так вы тоже падальщица?

Она кивнула.

– Была.

Мне стало неловко.

– Простите. Я могла отнять у вас работу…

На этот раз настал черёд старухи смеяться.

– Куда там! Я уже зим восемь не работаю. Старая стала, силы не те. Пускай молодые мертвецов таскают, я своё оттаскала уже.

– Судя по тому, что я видела, силы у вас очень даже много.

Старуха хмыкнула и пожевала тонкие губы.

– Иногда возвращается. Не могла же я смотреть, как тебя нежичка душит.

– Нежичка?

– Девка неживая. Но ты больше не спрашивай. Такого у нас нет, а кто пробует ворожить, вот как ты, тот сразу под суд попадает. Нельзя так делать, понимаешь? Если не осудят, так Владычица Яви разгневается. А это куда хуже, уж поверь.

– Вот уж что, россказней я не боюсь.

Старуха покосилась на меня выцветшими глазами и неодобрительно покачала головой. Становилось темнее, и её седые волосы ярко выделялись в сумерках, зато чёрный наряд казался дверью в ночь.

– Не россказни. Не местная, раз не веришь. Ну конечно, откуда ты тут взялась? Молодая, красивая, у нас-то двое падальщиков на четыре деревни, и оба мужики. Тем более, раз не местная, то и не суйся. Вот не было бы меня тут – и что тогда?

Я промолчала. Думать об этом не хотелось. Потом я тихо пробормотала слова благодарности своей спасительнице, но та отмахнулась.

– Ты вот что, в деревню скорей иди. Я почему пришла? Попросили найти падальщицу. Там тебя зовёт мужчина.

– Кто?

– Да молодой какой-то, красивый.

«Молодой. Красивый» – при этих словах мне вспомнились двое: Лагре и Аркел. Но никто из них уже не мог меня позвать.

– Черноволосый?

– Вроде бы.

Значит, Раве. Что-то ему от меня нужно? Неужели армия остановилась где-то недалеко? И откуда он узнал, что я тоже близко? Наверное, моя слава бежала впереди меня.

Я с трудом поднялась на ноги. Моя маска так и осталась в могиле, я не стала её подбирать. По телу пробежала дрожь: лицо меченой было прямо перед моим, а я в это время была без своей защиты. Ещё никогда мне не хотелось так истово верить в могущество крохотной метки на моём плече.

– Иди, иди. Красивые мужики хуже девиц, не любят ждать и часто капризничают.

Выглядела я, вероятно, хуже некуда: лицо залито кровью, волосы растрёпаны, под глазами, скорей всего, залегли тени. Я пошатывалась от слабости и не прошедшего ещё испуга, и в голове у меня не укладывалось, что Раве мог вернуться и разыскать меня. Для чего? Собрался просить прощения? Я и сама виновата, навлекала на армию людской гнев.

Я обернулась, чтобы задать вопрос старухе-падальщице, да так и замерла с открытым ртом: незнакомки нигде не было. Немного покрутившись на месте, я пожала плечами, отряхнула одежду и поплелась к деревне.

* * *

Раве ждал меня у входа в кабак: догадался, что я не смогу войти внутрь сразу после посещения могильников. Рядом стояли трое его солдат с таким видом, словно они готовы вырвать хребет любому, кто косо посмотрит на командующего. Увидев меня, Раве округлил глаза и поспешил навстречу, на ходу снимая свой подбитый мехом плащ. Солдаты двинулись за ним следом.

– Ивель! Что с тобой стряслось?

Я сплюнула на землю кровяной сгусток: от ворожбы кровь шла не только носом, но и из горла, благо достаточно быстро останавливалась. Мои руки по-прежнему тряслись – то ли от холода, то ли от слабости.

– Поскользнулась и ударилась о надгробие. Не бери в голову.

Раве укутал меня в плащ и почти заботливым движением стёр кровь с моего лица. Я отстранилась.

– Не стоит. Лучше сразу скажи, зачем ты меня искал?

Раве сдвинул брови, и на миг я испугалась, что он прикажет солдатам что-то со мной сделать. Я пожалела о своей грубости, но ничего страшного со мной не случилось.

– Не здесь. Нам нужно в лагерь.

На нас глазели прохожие: быть может, думали, что я – преступница. Раве подвёл меня к кабаку, с заднего двора нам вывели лошадей. Я так ослабела, что не смогла сама забраться в седло, а от помощи Раве мне делалось стыдно.

Лагерь оказался совсем недалеко – уже через несколько минут я увидела костры, призывно горящие в темноте. Раве выбрал хорошее место: с двух сторон лагерь защищало море, а впереди простиралась равнина, где-то вдалеке переходящая в чёрный частокол леса.

С лошади я едва не упала, один из солдат успел подхватить меня и осторожно поставить на ноги. На кострах готовили ужин: пахло похлёбкой с куропатками. В животе у меня тянуло от голода, но я не подала виду, что хочу есть. Сначала нужно было понять, чего от меня хочет командующий.

Я мысленно возликовала, когда обнаружила в шатре Раве горячую пищу и вино.

– Разве мне не стоило сперва очиститься? Я ведь была на могильнике, – неуверенно буркнула я, присаживаясь на стул.

– Ты прошла мимо солдатских костров. Будем считать, уже очистилась.

Я кисло улыбнулась.

Раве мялся и, не зная его, можно было подумать, что он робеет, как мальчишка перед свиданием. Меня же его странное замешательство не могло провести: скорее всего, он получил нагоняй откуда-то сверху. Не церемонясь, я умылась из лохани, предварительно выловив оттуда все сухие цветы и ветки, брошенные в тёплую воду для аромата. Мне хотелось скинуть костюм падальщицы, но сделать это я могла, по понятным причинам, только оказавшись за перегородкой в шатре стряпух.

Раве наблюдал за мной с любопытством, но не возмущался. Наконец, когда я первая села за стол и положила себе половину перепела, он сел тоже.

– Ивель, я вынужден просить прощения.

– Вынужден или хочешь?

Раве опустил голову так, что чёрные кудри упали ему на лицо. Я не видела, правда ли он выглядит раскаявшимся или пытается спрятать злость.

– Я прошу у тебя прощения.

– Ты считаешь, что я больше не смогу испортить репутацию твоего войска? Что, солдаты по пути снасильничали немало девиц?

– Ивель!

Я прикусила язык: мне не хотелось, чтобы он выгнал меня снова на морозную ночь, тем более сейчас, когда меня колотило от недавней ворожбы.

– Тебя попросил кто-то из церковников, верно?

Раве налил нам обоим вина. Теперь я видела: он надел на себя маску безразличия и выглядел отстранённым, словно на важном приёме. Я, несмотря на слабость, выпрямила спину. Приём так приём.

– Царь упомянул в письме, что ты нужна нам.

Я поперхнулась вином. Бордовые капли упали на скатерть.

– Царь? Сезарус? Раве…

– Я не сошёл с ума и не держу тебя за дурочку, – выплюнул он. – Вы с этим твоим Ферном затеяли какие-то хитрые игры, а я только теперь узнал, что Сезарус потворствует им. Одно дело – мирно навязать людям новую, удобную для всех веру, но воплощать эту веру чьими-то руками… Ты хоть понимаешь, во что ввязалась, Ивель?

Я промолчала, продолжая ковырять ножку перепела. Я прекрасно понимала, во что и ради чего ввязалась. В борьбу за свою свободу и жизнь брата. В бой за себя и семью. А остальное мало меня волновало. Если по ходу действий это приведёт к налаживанию отношений с Княжествами – прекрасно. Если Раве развяжет войну – будет отвратительно. Но воскрешённый Лагре сможет всё исправить.

– Они хотят сделать из тебя того, о ком сами говорят. Хотят, чтобы ты стала Милосердным.

Я подняла на Раве глаза. Кусок уже не лез в горло.

– Я? Милосердным? Что ты говоришь? Милосердного нет, но мы должны заставить людей поверить в то, что он есть.

Раве улыбнулся так, словно жалел меня.

– Ты не видишь дальше своего носа. Вот же – Милосердный. Лечит сломанные ноги прикосновением. Поднимает мёртвых ворожбой. Ходит среди нас, закутанный в чёрное. Ни одна проповедь не сообщит тебе о том, мужчина он или женщина. Порой верить в то, что твоё божество – красивая женщина, куда приятнее, чем в то, что ты молишься могучему воину.

Если бы я не была такой уставшей, я бы расхохоталась, а потом высказала бы ему всё, не стесняясь в выражениях. Но что-то в тоне Раве, в его позе и словах заставляло меня поверить ему.

– Пусть я буду Милосердной для себя и Лагре. Если тебя это успокоит, пусть. Так что, я теперь, что-то вроде боевого знамени? Меня нужно беречь и показывать нищим? Или я по-прежнему вольна заниматься ворожбой на могильниках?

Раве устало отмахнулся и взлохматил волосы.

– Решим утром. Пока достаточно того, что я вернул тебя, а ты меня простила.

– Я этого не говорила!

Но Раве не слушал. В шатёр принесли перегородку, спальное место, ещё одну лоханку с горячей водой и ворох каких-то тряпок. Я уставилась на всё это добро, вопросительно приподняв бровь.

– Теперь ты живёшь в моём шатре. Царь ясно дал понять, что нам нужна ты – ворожея мёртвых. Умывайся и меняй наряд, я пойду проведаю солдат.

Я не знала, чему больше удивляться: переезду, «ворожее мёртвых» или тому, что Раве лично решил обойти своих подчинённых. Дождавшись, когда шатёр покинут посыльные, я скинула одежду, наспех вымылась, надела ночное платье и нырнула под одеяло, чтобы мгновенно заснуть и назавтра всё обдумать.

А под утро на нас напали.

Ни караульные, ни посланные вперёд лазутчики не успели ничего понять. Если есть в этом мире что-то настолько тёмное, потустороннее и необъяснимое, то это – княжеские войска.

Только потом я разобрала, что сперва лучники зашли сбоку по берегу и бесшумно сняли караульных. Затем пустили по шатрам и обозам огненные стрелы, и пока солдаты были заняты пожарами, со стороны равнины на лагерь напала конная армия. Они налетели так быстро, что их услышали только тогда, когда поздно было давать отпор: люди Раве едва успели поднять щиты и взяться за оружие.

В наш шатёр тоже попала стрела. Я проснулась и увидела над собой пламя, а потом обгоревшая ткань начала падать на меня. Тогда же Раве дёрнул меня за руку, поднимая.

– Скорее, Ивель! На нас напали. Обувайся!

Со сна я ничего не понимала. Наспех засунув стопы в сапоги, я кинулась к своим вещам, но ноги заплетались, словно я накануне перебрала с хмельным. Раве бросил мне одеяло, схватил за плечо и вытолкал из шатра, не дав захватить даже плащ.

Снаружи творилось невообразимое. Солдаты в спешке снаряжались, вскакивали на лошадей, бесцельно метались, тщетно пытаясь выстроиться в строй; лекари, конюхи и стряпчие старались потушить шатры и провиант. Раве остановил какого-то солдата, уже успевшего надеть доспехи и взять оружие, и впихнул меня в его руки.

– Стельден, береги ворожею! Она нам понадобится, это приказ Сезаруса!

Раве устремился в толпу, на ходу раздавая приказы. Завидев командующего, солдаты перестали походить на разбежавшихся кур, их действия стали более собранными и слаженными. Стельден грубовато схватил меня за локти и потащил куда-то прочь, за пылающий шатёр командующего, а оглянувшись, я увидела, что Раве собирает пеших и лучников в строй. У меня проскочила глупая и мелочная для моего положения мысль: «Жаль, что все мои вещи и рисунки антиквара бесславно сгорят».

– Куда мы идём? Куда? – спрашивала я как заведённая и ненавидела себя за эти глупые вопросы – наверняка Стельден уже успел решить, что я истеричная клуша.

– Я тебя спрячу, – буркнул солдат и больше не произнёс ни слова.

Мимо нас носились испуганные лошади, которых тщетно пытались поймать солдаты. Вокруг полыхало, мельтешило и сыпало пеплом на головы. Впереди я заметила самые большие обозы: с фуражом и водой и поняла, что Стельден не придумал ничего лучше, чем спрятать меня за ними. Я куталась в одеяло Раве, если б не оно, я бы окоченела от холода, едва выбравшись из шатра.

– Давай прячься! Мне пора к своим, в строй.

Стельден пихнул меня в спину по направлению к обозам. Лагерь наполнился жуткими звуками: визгами и воем, похожими на какой-то дикарский боевой клич. За этим шумом не было слышно свиста стрел, я поняла, что по нам стреляют, только когда увидела перед собой древко, торчащее из земли. Солдаты, выстроенные Раве, пятились к нам.

– Теснят нас к берегу, сволочи, – процедил Стельден.

Армия снова переполошилась, солдаты бросились кто куда. Между ними замелькали вражеские конники, неистовые и яростные, как пламя. От страха мне стало трудно дышать. Я кинулась к обозу, но в него попала горящая стрела: фураж мгновенно занялся, я бросилась прочь. Стельдена и Раве уже нигде не было видно, а из-за пелены дыма и свои, и вражеские воины казались одинаковыми.

На меня кто-то налетел, сбив с ног. Я упала на землю и закашлялась, вдохнув особо едкий дым. Мимо просвистело несколько стрел, кругом кричали. Рядом упал мужчина с рассечённой грудью, и по кожаному доспеху я поняла, что это не воин Царства.

Мне некуда было прятаться. Нам некуда было отступать. Нас окружили с трёх сторон и теснили к ледяной воде, где мы точно погибли бы: если не от руки врага, то утонув или замёрзнув насмерть.

Я поднялась на ноги и бросилась бежать, сама не зная куда. Меня обуял такой ужас, какого я не испытывала никогда в жизни. Не успела я пробежать и двадцати шагов, как что-то крепко ударило меня по голове. Я снова упала, на меня навалилось чьё-то тело, и мои мысли заволокло чёрным дымом беспамятства.

* * *

Я с трудом открыла глаза. Кровь заливала всю правую сторону лица, голова болела так, что я сомневалась, не пробит ли мой череп. Вокруг землю усеяли мёртвые. На мне лежала чья-то рука, я сбросила её и мельком взглянула на владельца: безбородый юнец взирал в небо пустыми распахнутыми глазами, из его шеи торчала стрела. С ужасом я узнала в нём Гавесара. Стоило ли спасать его из могилы? Не лучше бы ему было задохнуться под землёй? Наверное, нет. Стрела в шею – это быстро. Смерть под бескрайним серым небом приятнее смерти под землёй.

Кое-где ещё шевелились, но я была одной из немногих выживших. Армия Княжеств атаковала так свирепо и коварно, что у нас просто не было шанса. Я едва не задохнулась от нахлынувших чувств: к такому зрелищу невозможно подготовиться, даже если ты падальщик, привыкший видеть мёртвых чаще, чем живых. Берег залива и холм усеяли солдаты Царства, земля взмокла от их крови, и в небе уже начали кружить птицы – вороны, чайки или канюки, я не разбирала. Лишь чудом меня пощадили стрелы. Кто отвёл их? Неужто воля Милосердного?

С трудом приподнявшись, я переползла к юноше, который ещё хрипел. Его лицо побурело от крови, шлем валялся рядом, а в груди торчала стрела.

– Не дыши, – прохрипела я и положила ладони с двух сторон от раны. Солдат захлебнулся булькающим стоном. – Потерпи.

В глазах у меня стало сухо и горячо. Я не понимала, что делала – просто хотела хоть кому-то помочь. Хороша лекарша-ворожея, которая всю битву валялась в поле и не принимала раненых… Опомнившись, что рана со стрелой не заживёт, я раздосадованно всхлипнула. Где же все? Где лекари? Почему не спешат на помощь?

Я не сразу заметила отряд врагов. Они двигались медленно, едва ли не надменно вышагивали победителями, и кони с трудом находили, куда ставить ноги среди убитых. Воины Княжеств в кожаных доспехах и багровых плащах сами по себе выглядели устрашающе, но подлинный ужас вселял их предводитель. Сперва мне показалось, будто это помутнение измученного разума, но чем ближе подходил отряд, тем больше я убеждалась, что вижу всё наяву.

Первым в строю был вовсе не конь. Всадник сидел верхом на медведе – матёром, огромном чудище с лоснящейся бурой шкурой. При ходьбе на плечах и бёдрах медведя выступали бугры мышц, маленькие чёрные глаза щурились, почти по-человечески осознанно рассматривая поле боя. Медвежий всадник вселял не меньше ужаса: это был совсем молодой мужчина, длинноногий, стройный, с длинными чёрными волосами и… зелёной кожей, почти как нечистецы на картинах из лавки Штиля. Доспехов на нём не было – роскошный кафтан и тяжёлый отороченный мехом плащ, спадающий на медвежью спину. В ушах юноши блестели золотые серьги, а глаза под хмуро сдвинутыми бровями сверкали янтарём. Я даже позабыла о своей боли, о своём страхе и горе, настолько меня заворожил его взгляд и выражение странного, не то человеческого, не то нечистецкого лица…

Он тоже заметил меня. Я не сразу поняла, что медвежий всадник смотрит именно на меня, а не на мертвецов. Он остановил своего зверя, а потом направил прямо ко мне. Меня словно окатили холодной водой. Я перевернулась на бок и замерла, слишком уставшая и напуганная, чтобы пытаться бежать.

Медведь остановился напротив меня, втягивая воздух влажным носом. Зверь чуял кровь, но был слишком хорошо воспитан, чтобы броситься на падаль. Я подумала, что от меня самой крепко несёт кровью и страхом – не лучший запах для встречи с диким животным.

– Неужели женщина? – насмешливо спросил юноша. Его голос одновременно был и надменным, и мягким, с заметным иноземным выговором. – Ты сражалась за Царство?

– Я не воин, – шикнула я. – Не билась, но едва не попала под ваши стрелы.

Не знаю, как я могла говорить с ним, зеленокожим, янтарноглазым, ловя на себе дыхание ездового медведя. Воины приблизились к своему предводителю и встали полукругом, глядя на меня так же равнодушно, как на тех, кому уже не суждено было встать.

– Золотой Отец пощадил тебя. Я бы сказал иначе: приберёг для нас. – Юноша небрежно махнул рукой, указывая на меня. – Возьмите её, подарим князю.

Двое дружинников шагнули ко мне, один из них занёс руку в перчатке и наотмашь ударил меня по лицу. Меня вновь поглотила тьма, плотная и милосердная.

* * *

Князю меня не подарили. Я очнулась в каком-то подземелье: сырая почва вместо пола, промозглый, суровый холод и тусклый свет из крошечного окошка где-то под потолком. Мне было плохо. Знобило, всё тело болело, в голове гудело. Я ощупала затылок: волосы слиплись от крови, прикосновения отзывались ноющей болью. То, что я оказалась жива, виделось мне слабым утешением.

Глаза с трудом привыкали ко тьме, нестерпимо хотелось пить. Я слышала, что где-то капает вода, и ощупью двинулась на звук. Когда рука наткнулась на стену, я вздрогнула от отвращения – каменную кладку покрывал скользкий налёт, но жажда пересилила. Я отыскала место, где текла тонкая струйка и, срываясь с выпуклого камня, падала на пол.

Пила я долго, ловила каждую каплю, не брезговала слизывать влагу прямо со стены, но никак не могла напиться. Вода пахла илом и чем-то затхлым, но, впрочем, в моей темнице вообще не благоухало розами. Ноги коснулось что-то мягкое – наверное, крыса. В гудящую голову лезли безрадостные мысли, но на удивление они меня не трогали. Напившись, я облизнула губы и села на землю, подтянув колени к подбородку. Пальцы сами собой потянулись к сбившейся колтунами косе и стали разбирать пряди.

Что было у меня на тот момент? Что я точно знала? Я – фальшивая лекарша армии Царства, чудом уцелевшая во время атаки. Если б я не высовывалась, зеленокожий воевода не увидел бы меня. Теперь я, видимо, в плену у князя-чудовища… Что ему от меня нужно? Сведения о планах Царства? А может, он просто бросил меня в темницу и забыл, решил заморить голодом?

Умирать не хотелось. Я решила, что подожду ещё немного и начну шуметь. Добьюсь разговора хоть с кем-то. Меня могли бы начать пытать, и думать об этом было неприятно.

Вспомнился взгляд жёлтых глаз – недоверчивый, звериный. Мне казалось, что я сойду с ума, если крепче задумаюсь об этом человеке. Кто он? Отчего предпочитает медведя коню? Быть может, он и есть князь-чудовище?

Мои мысли прервал отдалённый скрип и звук приближающихся шагов. Я отпрыгнула от воды и инстинктивно сжалась в углу: что-то подсказывало мне, что пока лучше не привлекать лишнего внимания и вести себя потише.

– Пляши, прислали за тобой, – злорадно рявкнул кто-то, скрытый темнотой. – Подойди.

Поколебавшись, я шагнула на голос. Бессмысленно было делать вид, что меня нет или что я не слышу. Раз прислали, значит, помнят обо мне и никто не хочет, чтобы я умерла в темноте от голода. Если светит разговор, его всегда можно попытаться повернуть себе на пользу.

Громыхнула цепь, и дверь подземелья приоткрылась. Я увидела свет, на самом деле неяркий, но после темноты больно резанувший по глазам, а потом рассмотрела и своего тюремщика. Им был невысокий мужчина с густой каштановой бородой и шрамом через весь лоб. Несмотря на кинжал на поясе мужчина не выглядел так, словно собирался убить меня на месте, и это немного меня приободрило.

– Шевелись.

Едва я шагнула к двери, как кто-то – наверное, помощник тюремщика, набросил мне на голову мешок и грубо рванул за плечо. Дверь захлопнулась за моей спиной, но я ничего не видела: ни где я оказалась, ни своих сопровождающих. Только слышала их дыхание, шаги и чувствовала резкие запахи пота, крови и немытого тела. Впрочем, скоро я поняла, что кровью и немытым телом разит не от мужчин, а от меня самой.

Меня куда-то повели, и от ходьбы закружилась голова, но тот, кто шёл сзади, постоянно подталкивал в спину, не давая сбавить шаг. За пределами темницы было холоднее, откуда-то тянуло сквозняком и доносились чьи-то голоса: наверное, других пленников.

– Куда мы идём? – попыталась спросить я.

– Сама увидишь, – буркнул тот, что вёл меня за локоть.

По его интонации я не смогла узнать для себя ничего нового и даже не поняла, ведут меня на переговоры, на свободу или на казнь.

Чтобы не потерять сознание от слабости, я попыталась сосредоточиться на других ощущениях: на том, как ноги ступают по земляному полу, на том, как ветер холодит кожу, как мой локоть крепко сжимают чужие пальцы и как озлобленно тычут чем-то в спину. С горечью мне подумалось, что вряд ли так стали бы обращаться с ценной пленницей. Скорее всего, меня отведут на допрос, а потом либо вернут в темницу, либо отправят на лобное место.

Мы шли довольно долго, и я устала так, словно оббежала половину города. По звукам и запахам я поняла, что мы вышли наружу. Грубая ткань мешка натирала кожу на лице, неприятно тёрлась о синяки и ссадины. Мы где-то остановились, и я успела понадеяться, что не придётся идти дальше, превозмогая головокружение и тошноту, но оказалось, что тюремщики просто передали меня дружине.

– Это точно она? – с сомнением спросил незнакомый голос.

– Да она, она, – заверил тот, что выпустил меня из темницы и всю дорогу пихал в спину. – Дохловата, понимаю.

Широкая ладонь стиснулась на моём бедре и задержалась чуть дольше, чем требовалось для простого шлепка. Будь я в другом положении, наглец непременно получил бы удар в челюсть, но пришлось стерпеть. Раздался хохот.

– Ладно, какая есть. Если приспичило князю тощую бабу пощупать, кто мы такие, чтоб судить?

Видимо, всё-таки меня ждала встреча с князем. Я немного приободрилась: значит, не сразу на плаху…

Меня вели невыносимо долго, но не пинали и не подгоняли, уже за это я могла бы быть благодарна дружине, хотя скользкие шуточки они всё-таки отпускали, и с раздражением я отметила, что и в Царстве, и в Княжествах смешным считается одно и то же. Мне по-прежнему было тяжело, но свежий воздух прояснил мысли, головная боль чуть унялась. Со всех сторон нас окружали звуки вечернего города: колесили телеги, фыркали лошади, кричали лоточники и кузнецы, лаяли псы, переговаривались редкие прохожие, завывал в вышине ветер, раскачивая ветки деревьев и играя в замерших перезвонцах на святилищах. Пахло осенней прелью и первыми морозами, хлебом и мясом, дымом и конским навозом – в Царстве так пахнут деревни, а никак не стольный город.

– Что князю от меня нужно? – набравшись смелости, спросила я, повернув голову туда, где, по моим расчётам, шёл ближайший от меня дружинник. Я слышала его шаги и дыхание, но не могла понять, в каком он настроении и можно ли вызнать у него хоть что-то.

– То, что может быть нужно от вражеского воина, – холодно ответил дружинник.

Это не внесло ни капли ясности. Остаток пути я прошла, думая лишь о том, как бы остаться в живых после этой встречи, не умереть по пути от усталости и не попасть на казнь после беседы с князем. Меня провели по каким-то ступеням, впихнули в дверь, а мешок с головы сняли лишь в мыльне. Ещё по запахам я догадалась, где мы: пахло влажной сосновой древесиной и травами, воздух был густым и тёплым.

Дружинники быстро передали меня в руки хорошенькой золотоволосой служанки, а самих моих провожатых я даже не успела толком разглядеть, они быстро развернулись и ушли. Вид деревянной купели, до краёв наполненной горячей водой, против воли вызвал на моём лице улыбку.

– Вы позволите? – спросила девушка, протягивая руку к ране на голове.

Не в силах больше стоять на слабых ногах, я уселась прямо на пол и покорно кивнула.

Служанка споро обработала мою рану, нанесла каких-то пахучих мазей, нежно и невесомо дотрагиваясь пальцами до воспалённой кожи. Глядя на эту девушку, я невольно задумывалась о том, могла ли она приходиться князю кем-то кроме прислуги. Дружине она, скорее всего, нравилась: судя по тому, что меня назвали дохлой, маленькая и пышногрудая девушка больше отвечала представлениям местных о женской красоте.

– Как твоё имя? – спросила я, подумав, что из неё смогу хоть что-то вытянуть.

– Солона, – ответила та.

– Ивель, – кисло представилась я.

Снова подняться на ноги оказалось труднее, чем я себе представляла. Солона помогла мне – для своего роста она оказалась неожиданно сильной, а может, это я ослабела до степени варёного капустного листа. Я стянула заскорузлую от грязи одежду, ничуть не стесняясь взглядов служанки, и с её помощью залезла в купель. Всё тело сразу защипало: я и не подозревала, сколько у меня синяков, ссадин и мелких ран. В горячей воде плавали целые пучки трав, и я узнала некоторые – их использовали в Царстве, чтобы снять воспаление и боль. Солона принялась намыливать мои волосы мягким пахучим мылом, а я закрыла глаза и откинула голову на деревянный борт.

– Ты служишь князю-чудовищу? – спросила я. В груди откликнулось слабым трепетом – будь я не такой уставшей, это могло бы оказаться сильным волнением.

– Князю Лерису, – поправила меня Солона.

Значит, местные не считают его чудовищем. Уже хорошо.

– Ты моешь меня, чтобы представить ему?

– Я тебя мою, потому что ты ужасно пахнешь. А ещё ты ранена.

Я вяло улыбнулась и приоткрыла глаза. Солона сосредоточенно натирала мою руку мочалкой, и это было до мурашек приятно.

– Князь казнит меня?

Солона на миг перестала тереть и взглянула на меня испуганными небесно-голубыми глазами. Она была чудесно хороша: как пастила, присыпанная сахарной пудрой. Наверное, я была слишком голодна, оттого и сравнения приходили на ум соответствующие.

– Лерис милосердный. Он не казнит безвинных.

– Милосердный всего один, – сказала я до того, как поняла, что повторяю слова Ферна.

– Тот самый, в которого вы хотите заставить верить?

Солона спросила ядовито и обиженно, так, что я поверила: будь у неё в руке нож, она смогла бы вонзить его мне в горло. Мягкая, маленькая, а зуб на Царство имеет.

От тёплой воды меня разморило, и больше всего хотелось просто заснуть, но нельзя было терять бдительность рядом со служанкой.

– Я никого не заставляю, – примирительно сказала я, не желая распалять девчонку, которая пока не успела стать моим врагом в чужих землях.

Солона промолчала, хлопнула меня по плечу, велев сесть, и принялась тереть мою спину чуть с большим усердием, чем требовалось, чтобы просто смыть грязь. Я подтянула коленки к подбородку и уткнулась в них лбом.

– Твой князь, – пробормотала я. – Какой он?

– А что говорят? – с любопытством спросила Солона.

Я перебрала в уме всё, что слышала о князе-чудовище. Нужно быть осторожной и не злить больше Солону – кто знает, что у неё спрятано под платьем.

– Говорят, будто он мёртвый, – тихо произнесла я, тщательно подбирая слова. – Мёртвый, но всё равно живой. Как такое может быть?

По моей коже пробежали мурашки, когда я говорила это, несмотря на тёплую ванну. Я обернулась на Солону и увидела, что она ухмыляется.

– У нас тоже про него болтают разное. Например, будто он сын нечистецей. Все ведь знают, что нечистецкие дети не живут среди людей, чахнут и мрут, но про князя всё равно такие толки ходят. Кто-то верит, кто-то нет, но только один из главных лесовых и правда частенько в терем ходит. Говорят, это княжий отец и есть. Иные верят, что он уже умирал – он и сам так говорил кому-то. Но на самом деле князь… хороший человек. Он заботится о людях и войске, а нечистецы перестали нас трогать после того, как он занял Горвень. Ещё и Морь победил вместе с князем-скоморохом.

– Что за князь-скоморох?

Солона вылила мне на голову ковш воды, смывая мыло с волос. Её пальцы приятно перебирали мокрые пряди, распутывая колтуны и вычищая засохшую кровь.

– Так почти что брат нашему князю. Ближайший соратник. Его зовут князем, но вольным: не оставляет свою ватагу, так и продолжает колесить с представлениями, хоть давно всё изменилось.

Меня это мало успокоило. Князь-мертвец, князь-нечистец – всё одно, ясно, что человек он непростой. Но кое-что всё-таки радовало: Солона обращалась со мной не как с пленницей, а как с гостьей.

– Ты спишь с ним? – спросила я, сама удивляясь вопросу.

– С кем? – не поняла Солона.

– С князем-мертвецом. Делила ложе?

Я обернулась на служанку, чтобы видеть её лицо. Щёки Солоны румянились, не неясно, от горячего пара или от стыда.

– Нет у князя княгини, да и мне ею не быть, – расплывчато ответила она. – Держи полотенце, Ивель. Оботрись и одевайся.

* * *

Волнение перед встречей с князем-чудовищем накалилось до предела. Я старалась не думать о том, кого встречу, иначе могла бы довести себя до обморока. Я сидела за столом, наперекор боли выпрямив спину, и слушала, как в висках стучит кровь.

Когда он вошёл, я сперва не поверила, что это он, а потом облегчённо выдохнула.

Князь не был чудовищем. В светлицу вошёл высокий молодой мужчина, хорошо сложённый, жилистый, но не худой, с длинными рыжими волосами, собранными в хвост. Он был красив, и это удивило меня. На его лице не было ни оспин, ни других изъянов, только озабоченная складка на лбу и несколько тонких, почти незаметных шрамов. Князь сел напротив меня и наполнил кружку пенным.

– Ешь. – Он кивнул на блюда и демонстративно откусил кусок пирога.

Больше не заботясь о приличиях, я принялась за еду. Какая разница, как меня убьют? Пусть лучше отравят, чем повесят. Пища успокоила меня, а пенное придало уверенности. С трудом заставив себя не взяться за очередной кусок дичи, я откинулась на спинку стула и с вызовом взглянула на князя.

Он всё это время внимательно разглядывал меня. На его лице застыло напряжённое выражение, словно он пытался понять, знаю ли я что-то, интересующее его самого. Я поняла, что он из упрямцев и убедить его в своей невиновности или неосведомлённости будет невероятно сложно. Что ж, я хотя бы подкрепилась перед словесной битвой, от исхода которой, вероятно, будет зависеть моя жизнь.

– Что ты делала в армии Царства? – спросил он. – Тебя нашли не в доспехах. Ты не воительница. Целитель?

– Лекарша, – хмуро ответила я. Полуправда, а иного князю и не скажешь. – В прошлом – падальщица, если тебе это о чём-то говорит.

Князь подался вперёд, впиваясь зрачками в моё лицо. Возможно, иную девушку этот взгляд смутил бы, но не меня.

– Вы пришли, чтобы насадить нам чуждые мысли. Я правильно говорю?

Я пожала плечами.

– Тот, кто сам не верит, не пошёл в этот поход. Мы не желаем вам зла.

Князь ухмыльнулся.

– Так уж и не пошёл? Неужто ваших воинов нельзя купить даже за монеты?

Я помедлила и глотнула ещё пенного. В кабаках Царства такого не подавали.

– Купить можно всё и всех, князь. Лучше скажи, я пленница или гостья? Из темницы в руки хорошенькой Солоны, да в новое платье, да за стол…

Князь предостерегающе вздел руку, и я поняла, что зашла далековато.

– Не дерзи. Ты пленница, пусть тебя не обольщают угощение и слуги. Я приказал вымыть и переодеть тебя, потому что мне неприятно было бы сидеть за столом с той, от кого разит. Первый разговор я предпочитаю проводить на равных, а дальше будет зависеть всецело от тебя.

Он красноречиво замолчал, и воцарилась тяжёлая, угрожающая тишина. Меня снова охватил страх, отступивший было тогда, когда я увидела перед собой не чудовище, а молодого мужчину.

– Я тебя услышала.

Князь равнодушно кивнул.

– Ты знаешь, где мой сокол?

– Что?

Лишь потом я вспомнила, что соколами в Княжествах называют особых гонцов, которые окутаны не меньшей тайной, чем мой сегодняшний собеседник. Князь вздохнул, и морщина на его лбу углубилась, выдавая крайнюю озабоченность.

– Он вёл отряд, который подобрал тебя. Ты должна была его видеть. Он исчез, едва доставил тебя, и если вокруг были ещё царские войска или если вы планировали новое нападение…

Князь закрыл глаза ладонью.

– Не знаю, для чего я это тебе говорю. Вряд ли тебе что-то известно, но знай: если чего утаишь, твоя смерть не будет лёгкой. Нечистецы любят играть с людьми, и я позабочусь, чтобы тобой занялись самые жадные до человеческой крови. Так что рассказывай, падальщица, всё, что знаешь. Пока я терпелив и прошу по-хорошему. Говори.

Он сам налил мне пенного, не зовя чашников, а я не сводила с него глаз. Напряжённо сжатые губы, сдвинутые брови и погасший взгляд – он был человечнее, чем я могла ожидать. Передо мной сидел человек: совершенно точно живой человек, не мертвец, не нечистец и не чудовище. И этот человек вызывал сочувствие, несмотря на то, что однозначно был опасен.

Я судорожно вспоминала, кого успела увидеть после битвы. Зелёный юноша на медведе – тот ли?

– Я видела странного человека. С янтарными глазами и серьгами в ушах.

Князь встрепенулся, и я поняла: точно, тот человек – и есть его сокол.

– Видела его лишь однажды. Потом твой командир ударил меня, а очнулась уже в подземелье. Я ничего не знаю о том, что планировали наши командующие. Могла бы придумать, чтоб угодить тебе, но хочу, чтоб ты, князь, видел: я честна перед тобой. Вернулась в лагерь как раз перед тем, как твои люди напали на нас.

Пальцы князя сжались в кулаки, костяшки побелели. Мне показалось, что он сейчас ударит меня за то, что я оказалась бесполезной, но он взял себя в руки и будничным тоном задал новый вопрос:

– Ходят слухи о том, что у армии Царства имеется ворожея. Ты слышала о ней? Чего она хочет?

Я сглотнула. Теперь наш разговор стал больше походить на допрос. Глаза князя погасли, хоть в них продолжала тлеть тревога, смешанная с усталостью. Я по-прежнему представляла для него интерес как член вражеского войска, но не смогла ответить на единственный вопрос, по-настоящему его волновавший.

И тут что-то будто кольнуло меня. Вот же он: князь-волхв. Восставший из мёртвых. Что, если понадеяться на удачу? Вряд ли мне станет хуже от того, что заикнусь о ворожбе.

– Я падальщица, князь. Но некоторые называют меня ворожеей. Это не совсем правда. Я работаю не с живыми, а с мёртвыми. Докапываюсь до сути смерти. И пытаюсь повернуть жизнь вспять.

– Как?

Меня передёрнуло от воспоминаний. Раскопанные могильники Перешейка, тела, осквернённые неведомой рукотворной хворью. Тела, что снова становятся тёплыми от моих прикосновений.

– Я много работала. Много видела – и живых, и мёртвых. Видела, наверное, всё, от чего может умереть человек. И вашу Морь видела на Перешейке.

Князь не сводил с меня подозрительного взгляда.

– Это неправильно.

– Что?

– Твои игры со смертью. Ты перечишь Господину Дорог и Владычице Яви. Может, в Царстве они за тобой не следили, но здесь таким лучше не заниматься, если сама хочешь остаться в живых.

Он говорил так серьёзно, что по моему хребту прошла дрожь. Я что-то слышала о Господине Дорог – на Перешейке о нём упоминали, но как-то вскользь, так, словно он был не более чем легендой. Зато о Княжествах я слышала что-то совершенно невообразимое: будто этот самый Господин Дорог раз в год зажигает огонёк над кроватью у некоторых людей, и те, у кого тот огонёк загорелся, обязаны уходить в леса, служить нечистецам. О нечистецах у нас говорили так же – снисходительно, словно они недостойны упоминания в серьёзных разговорах, словно они не более, чем ненужный сервиз, пылящийся в дальнем шкафу. Покидая Царство, я дала себе обещание ничему не удивляться, поэтому слова князя приняла так, как правила новой, пока не ведомой мне игры.

– Вы же верите в Золотого Отца и Серебряную Мать. На что тогда Господин Дорог и Владычица Яви?

– Вот именно, – отчеканил князь. – Верим. Тогда как Господин Дорог не нуждается в нашей вере. Он сам по себе – плетёт людские судьбы, путает дороги и тропы. Всё случается только так, как он задумывает. Будешь ему перечить – разозлишь. Будешь надеяться только на его волю и бездействовать – тоже впадёшь в немилость.

– Как же ему тогда угодить?

– Поступать по совести.

Я слишком устала, чтобы вдумываться в запутанные верования Княжеств. Им точно нужен был порядок: один Милосердный, такой же человек, как все, и редкие чудеса воскрешения достойнейших.

– Ты меня услышала? – спросил князь.

Я не стала допытываться, с чего его так волнует моё неповиновение этому Господину Дорог.

– Услышала. Не уверена, что всё поняла, но точно знаю: в ближайшее время – никаких игр с судьбами. Трудно заниматься этим, когда сидишь в темнице, а ты ведь меня не отпустишь.

– Может, и отпущу. Но точно не после первого разговора.

Между нами повисло молчание, тягучее, как смола, и чем дольше оно тянулось, тем жутче мне становилось. Я давно не испытывала такого – давящее чувство неизвестности, когда даже не можешь понять, как себя вести, куда смотреть и что говорить. Мне до смерти хотелось лечь – без разницы, на кровать или на земляной пол, лишь бы одной, подальше от странного рыжего мужчины, оказавшегося вовсе не чудовищем, а простым человеком, от которого я не знала, чего ожидать. Лучше бы у него оказалась пёсья голова…

Но хуже всего было то, что я не могла понять намерения князя насчёт себя. Он не мог быть мне другом, это точно, но был ли врагом? Я не хотела показаться слабой и уставшей, но грубить князю тоже не смела, не в том положении. Тем не менее в памяти всплыло ещё одно прозвище и ещё одна байка об этом человеке, и я дерзнула спросить. Вернее, слова сами сорвались с языка, быстрее, чем оформились мысли.

– Тебя зовут князем-волхвом. Великим волхвом. Стало быть, тебе тоже не чужда ворожба? Что же на это говорит Господин Дорог?

Князь недобро усмехнулся.

– Пленники обычно не задают вопросов. Мало где любят любопытных баб, и то, что ты падальщица, не даёт тебе прав быть назойливой. Меня много как называют, и много слухов про меня ходит. Каждый сам решает, в какие небылицы верить, и я предоставлю тебе право решить для себя, кем меня считать.

Он ясно дал понять, что не собирается больше ничего сообщать о себе.

* * *

Дальнейшее моё пребывание в тереме нельзя было назвать неприятным. Ко мне приставили белокурую Солону – она приносила мне еду тогда, когда по каким-то причинам мне не позволяли обедать в зале, стелила постель и иногда даже заплетала мне косы по княжеской моде, но только тогда, когда я была в настроении и дозволяла дотрагиваться до своих волос. Признаться, Солона завораживала меня – своей мягкой звериной грацией, глубоким голосом, спокойным взглядом из-под густых коричневых ресниц.

Сперва я пыталась вызнать больше о князе, но Солона смолкала, будто кто-то дал ей наказ не говорить больше того, чем сам князь пожелает мне рассказать. Зато обо всём другом с радостью болтала, и я решила выжать из своего заточения всё, что возможно.

Солона искренне пыталась меня развлечь: рассказывала о прошлом князе, Страстогоре, его несчастных погибших жене и сыне, о милых мелочах, которые делали Княжества Княжествами: о праздниках, о традиционных блюдах, танцах и песнях, о скоморошьем княжестве, образовавшемся из людей, отмеченных Морью и не годящихся больше ни на что, кроме шутовства… Я слушала, как заворожённая. У Солоны явно был дар рассказчицы: её голос обволакивал и очаровывал, да так, что я даже забывала о том, что нахожусь в тереме пленницей, а не дорогой гостьей, и о том, что сама я – из оставшегося далеко позади Царства, совсем иного края с другими привычками и людьми.

– Бледная ты такая, – мурлыкала Солона, разбирая пальцами мои пряди и сплетая причудливым образом. – По воздуху соскучилась, верно?

Я допила вино, плескавшееся на дне кубка. Узнав, что я предпочитаю вино сбитню, Солона-таки достала мне бутылку ягодного.

– Немного. Но больно у вас холодно. Не хочется умереть на морозе.

Солона рассмеялась.

– Разве ж это холодно? Ещё зима в полную силу не вошла, вот схватит покрепче, пойдём с тобой в прорубь купаться – водяные не побеспокоят, спят сладко.

Я в ужасе отшатнулась.

– В прорубь?

Мне хотелось верить, что она шутит, но Солона только пожала круглыми плечами.

– Конечно. Чем ещё зимой заниматься? Из жаркой мыльни да под лёд. Парни и девки – все вместе. Вот веселье!

Я хмыкнула себе под нос, представив это зрелище. Кажется, недаром жителей Княжеств часто звали в Царстве дикарями – у нас такое «развлечение» точно не прижилось бы.

– Что, ты правда никогда-никогда в прорубь не ныряла? И по снегу босиком не бегала? – Солона отвлеклась от моей причёски и заглянула мне в лицо. Её глаза отражали свет свечей и казались ещё больше, чем обычно.

– Нет, – сухо ответила я и поджала губы. От восторженно-неверящего тона Солоны я почувствовала себя какой-то неполноценной из-за того, что не предавалась дикарским забавам. – У нас в Царстве и снег-то редко выпадает, – добавила я.

Настала очередь Солоны поджимать губы – но не чопорно, а так, словно она крепко над чем-то задумалась. Она бросила мои недоплетённые косы, и волосы рассыпались прядями, как были. С беличьей проворностью она подскочила к оконцу, протёрла его рукавом и заглянула наружу.

– Пойдём прогуляемся, – объявила Солона.

Я округлила глаза. Лёгкий винный хмель как рукой сняло.

– Я ведь пленница князя, забыла?

– Помню, как же. Но ничего, мы быстренько и тихонько. Одевайся, выведу тебя во двор. Негоже без воздуха молодой девке сидеть, зазеленишься хуже лесавки.

– Лесавки… – заворожённо повторила я. – Это что же, жена лесового?

Солона кивнула и набросила мне на плечи меховую накидку.

– И жена, и дочь, и сестра. Лесная девка, если так говорится. – Она хихикнула в кулак. – Но ты не мечтай, нечистецей не увидим – спят они, кроме одного, княжьего друга. Да если б не спали, всё равно я б в лес тебя не повела. Приличные люди к нечистецам не ходят, лучше с ними не связываться, если нет каких тёмных дел.

Солона поёжилась, а я насторожилась, нащупав ниточку, которая наконец-то могла привести меня к тому, что мне нужно. Я решила не противиться безумным идеям Солоны и послушно застегнула накидку.

– Постой, но разве у моей двери не стоит всю ночь караульный?

Солона щёлкнула языком, надевая поверх платья тёплый полушубок и убирая волосы под расшитый платок.

– Всю ночь? Много чести. Твоя дверь запирается снаружи на засов. Твой караульный стоит днём, это правда. Точнее, их двое – Мирил, такой молоденький и беленький, совсем безусый и Анрока – чернявый и кудрявый, широкоплечий. Оба красавцы, даже зависть берёт. Но ночью они просто запирают засов и уходят к себе, а с рассветом возвращаются. Сегодня я попросила Мирила не закрывать, сказала, сама закрою, когда обратно пойду. Уже не первый раз так делаю – ну а что парня мучить? Мы же с тобой, бывает, допоздна болтаем, а он стоит столбом у двери и ничего больше не делает. Весь костенеет за день, небось.

– То есть ты хочешь сказать, что я напрасно мучаю себя мыслями о том, что целыми ночами с меня не спускают глаз?

– Конечно напрасно. Сдалась ты, уж прости. Князь-то, видать, и так понял, что ты не стремишься сбежать. Так вот, сейчас дверь открыта – можем идти куда пожелаем. Выйдем и закроем: если вдруг даже кто-то мимо пройдёт, увидит, что заперто. Погуляем немножко, вернёмся, а я тебя потом снаружи закрою. Вот так.

Солона улыбнулась, и я улыбнулась тоже: глупая, милая Солона, доверчивая и болтливая, настоящее сокровище. Я обняла её от избытка чувств, и макушка Солоны оказалась у меня под носом.

– Что бы я без тебя делала, солнышко? Ладно, свобода так сладка, что даже лютый мороз её не испортит. Как мы из терема выберемся?

– Очень просто, ходами для прислуги. Терем нехитро устроен, но пара тёмных проходов всё же есть, чтобы чернавки с князем не пересекались. Да ты не бойся, никто тебя не поймает. Даже если встретим кого, я скажу, что веду тебя на кухню, поможешь опару для хлеба поставить. Давай, не такой уж там лютый мороз – так, слегка прихватило, и всё.

Я всунула ноги в сапоги, и Солона потащила меня за руку, едва не подпрыгивая от радости. Мне всё же было тревожно вот так сбегать, пусть и под надзором. Даже если отбросить глупые россказни о мёртвом князе-чудовище, всё равно останется правда: Лерис Гарх – властный и прямой человек, не знающий жалости к виновным. Поймает беглую пленницу, и не избежать дыбы ни мне самой, ни Солоне.

Но глупость хмельным духом кружила мне голову – наверное, и правда засиделась в четырёх стенах, раз не спорила со служанкой и позволила утащить себя по тёмным коридорам, где ходить можно было лишь ведя пальцами по каменной кладке стены.

Уличный воздух обжёг мне горло, но это было восхитительно. Я замерла на пороге чёрного хода, ослеплённая великолепием заснеженного княжьего двора, и едва не рассмеялась в полный голос, но вовремя опомнилась и закрыла рот ладонями. Солона сияла, наблюдая за мной.

– Ну как тебе?

Пушистый снег укутывал небольшую площадку за теремом, на белом полотне виднелись следы от полозьев саней: наверное, сюда привозили продукты для кухни. Крыши строений тоже укрывал белый платок, из-за света луны всё переливалось и сверкало, как днём. Над двором возвышалось святилище сразу с двумя башнями: с золотыми луковками и синими конусами. Я пожалела, что Ферн этого не видит, потому как святилище выглядело поистине великолепным.

Дышалось легче, чем я себе представляла, а после долгих дней в тереме я поняла, как истосковалась по свежему воздуху. Стояла такая тишина, что даже шёпот казался громким.

– Это восхитительно, – вымолвила я.

– Тогда идём.

Солона схватила меня за локоть и потащила со двора.

– А как же стража? – опомнилась я. – Ворота ведь точно охраняются.

– Ну да, – небрежно повела плечами Солона. Она даже не застегнула полушубок и не сменила кожаные башмачки на тёплые сапоги, но совсем не ёжилась на морозе, хотя нос её покраснел. – Тебя сейчас не узнать, Ивель. Скажу, что водила сегодня свою сестру в терем, в то время, когда дежурили другие дружинники. Не переживай так, что ж ты такая сложная девка-то?

Мне стало не по себе. Солона сказала, что меня не узнать – наверное, это было правдой. В княжий двор я входила в изодранном нижнем платье, грязная и окровавленная, а сейчас приоделась по княжеским привычкам, отъелась и разрумянилась. Наверное, не худшее преображение для пленницы. И всё же я только сейчас поняла, что без облачения падальщицы чувствую себя не вполне собой: словно актриса, примерившая другой образ на время спектакля.

– Как-то боязно…

Солона не послушала моих возражений и поволокла меня со двора.

– Ты просто засиделась в четырёх стенах. Мы быстренько, погуляем только и обратно. Ты ведь не думаешь сбежать?

Я горько хмыкнула.

– Куда мне бежать? Здесь я не знаю ни людей, ни обычаев. Только тебя.

Это было правдой. В первые дни я на самом деле помышляла о побеге, но, поразмыслив, решила, что либо замёрзну насмерть, либо попаду в другую беду. Что я знала о Княжествах? Лишь сказки, которые у нас в Царстве выдавались за быль. По сути же я не знала почти ничего.

Солона внимательно посмотрела на меня, будто оценивая, лукавлю я или нет.

– Ты давай только не дури, девка. Я тебе услугу оказываю и надеюсь, что ты в ответ если не окажешь мне свою, то хотя бы не доставишь мне неприятностей. Если сбежишь – князь меня повесит. Тебя тоже повесит, когда поймает. Так что делай то, что я велю. Останемся обе целы.

– Не лучше ли тогда сидеть в тереме?

– Глупая. Говорю же: слушай меня – и всё хорошо будет.

Мимо стражи у ворот мы и правда прошли легко, просто не верилось: Солона так бесстыдно строила глазки дружинникам, что они даже не смотрели на меня, только подкручивали усы и поправляли ремни с кинжалами. Наверное, к тем, кто выходит со двора, они проявляли меньше бдительности, чем к тем, кто пытается проникнуть извне.

Горвень очаровал меня. Мы с Солоной, держась за руки и хохоча, неслись вниз по широкой заснеженной улице, и навстречу нам попадались лишь такие же поздние гуляки, как мы (впрочем, явно выпившие), да брехливые псы с хвостами-баранками. В окнах богатых купеческих и боярских теремов горело множество свечей, и дворы заливал рыжий весёлый свет. В небе висели крупные, с блюдце, звёзды, у кромки догорала ало-сиреневая заря. Пахло свежестью, дымком печных труб и чем-то сладким: не то хмельным мёдом, не то пряниками с глазурью – чем-то, что охотно продают лоточники, а народ охотно покупает.

Щёки и нос Солоны раскраснелись, соломенная коса рассыпалась волнистыми прядями, и вся она была чудо как хороша – я втайне завидовала её красоте, простоватой мягкой грации и тому, насколько хорошо она смотрелась среди чудных деревянных домов, богато украшенных резьбой.

– Как у вас хоронят людей? – спросила я, едва мы остановились перевести дух. Дыхание выходило из наших ртов курчавыми облачками, носы и руки у обеих были красными, но, к моему удивлению, мороз вовсе не пытался меня убить, напротив, заставлял кровь резвее бежать под кожей.

Солона округлила глаза.

– О чём ты? Мы ведь веселились…

Я рассмеялась.

– Такая у меня работа. Смотрю на всю вашу красоту, на избушки и терема, а сама думаю не о том, как люди живут, а о том, что с ними бывает после смерти. Правда, что некоторых отдают на съедение нечистецам? А тех, кто сам на себя руки наложил, хранят в погребах до лета, даже если они зимой умерли?

Солона облокотилась о низкий забор, увитый завядшими плетьми – наверное, летом здесь пышно цвёл вьюн.

– Кого сжигают, кого закапывают. По-разному бывает. Нечистецам мёртвые не нужны, им живых подавай. А самоубийц… Да, многие ждут особого дня. Но тут как родня пожелает. А знаешь что? Пойдём на могильник, сама посмотришь.

Я опасливо оглянулась на холм, туда, где виднелись стены княжьего двора. Из-за стен выглядывали башенки терема и купола святилища, отражающие лунный свет. Вдруг князь хватится?

– Да не бойся ты, мы туда и обратно.

Не успела я привести разумные доводы, как Солона резво увлекла меня в соседнюю слободу и со скоростью, удивительной для такой округлой и вальяжной с виду девицы, понеслась с холма вниз, к посаду, приветливо мигающему редкими огоньками.

Мне ничего не оставалось делать, кроме как бежать за Солоной. Мы с немыслимой скоростью неслись с горки, взбивая ногами пушистый снег и – удивительно – смеялись, словно закадычные подружки, выбравшиеся на гуляния. Только подружками мы не были – пленница да служанка, а спешили мы не на весёлый торг с игрищами, а на могильник. Забавно.

Бежали мы не так уж долго – с горки в посад, мимо аккуратных изб с двориками и направо, на пустошь с какими-то скворечниками на палках.

– Вот, гляди, падальщица.

Солона тяжело дышала, от неё шёл пар, словно от чайника. Сперва я ничего не поняла – мы ведь хотели взглянуть на местные могилы, а тут какие-то птичьи дома. Но после сопоставления всего, что я слышала об обычаях Княжеств, меня осенило.

– В этих домиках – прах людей?

Солона неспешно переплела растрепавшуюся косу и убрала под платок.

– Не в домиках, а под насыпными курганами. Где прах, а где кости. Чем выше курган, тем важнее был человек. А домовины для подаяний.

Я подошла ближе к одной из домовин и заглянула – внутри и правда лежали драгоценности, деньги и леденцы. На столбе висел увядший, запорошённый снегом венок. Я тронула сухие ветки, и листья осыпались мне под ноги. Внизу из-под снега торчали стебли чабреца и, потревоженные моими шагами, источали слабый пряный аромат.

Вокруг высилось множество столбов с домовинами – высоких и низких, старых, покосившихся и совсем новых. Рядом со мной я увидела свежий курган – очень маленький, но домовина была такой новой, что от неё пахло свежей древесиной. Вокруг столба под снегом виднелась целая горка даров – даже сани, гружённые мешками с чем-то. Меня охватило странное чувство: вроде бы я находилась на могильнике, но не под каждым холмом лежали мёртвые, кое-где только пепел. Ни костей, ни хорошо сохранившихся тел, как на Перешейке – только пепел, всё равно что в печке. Почему-то для меня это было гораздо жутче.

– Удивительно… – прошептала я.

– Что, нравится? – спросила Солона.

Наверное, странно было задавать такой вопрос на могильнике, но мы и без того занимались не вполне обычным: сбежали от князя, чтобы посмотреть, как в Княжествах хоронят людей. Но Солона была права, мне и правда здесь нравилось, пусть по спине бегали мурашки.

– Да. Пожалуй, да.

– А пойдём ещё на Великолесье глянешь!

Только я открыла рот, чтобы возразить, как Солона в который раз за вечер ухватила меня за руку и повлекла куда-то прочь. Сперва я захотела воспротивиться: что я, в самом деле, ребёнок, которого можно тащить куда вздумается? Но тут же что-то щёлкнуло в голове: пускай тащит, пускай хотя бы сегодня я почувствую себя свободной девушкой, чужестранкой, исследующей незнакомые земли.

Я начинала замерзать – нос и уши уже сводило и кололо, но на небе звёзды сияли сладкой свободой, а Солона заражала меня каким-то безумным весёлым возбуждением, и я решила: взглянуть на Великолесье – и правда любопытная затея. Под ложечкой засосало от ощущения опасности, несмотря на то, что все нечистецы Великолесья должны спать крепким сном, раз на Княжества опустилась зима.

– А далеко идти? – спросила я, задыхаясь от бега.

– Да Великолесье тут всюду, – отозвалась Солона, отрывисто дыша. – Горвень-то прямо в сердечке его стоит, вокруг города – поля, но если на карту глянуть, то так и выйдет, что мы с тобой уже в Великолесье. Долго бежать не будем, вот после могильников немножко и остановимся.

– А степняки нас не схватят? – снова поинтересовалась я.

– Так далеко они от Горвеня. Сюда не полезут, князя побоятся. Хотя… я была бы не прочь попробовать степняцкого мужчину.

Солона рассмеялась. Мы бежали по заснеженному полю, оставив позади и Горвень с теремами, и могильник с домовинами на столбах. Я бежала и думала: как легко было бы сейчас толкнуть Солону в снег, а самой рвануть прочь и никогда больше не знать княжьего плена. Но я понимала, что так только скорее погибла бы: от холода ли, от посланных ли по следу дружинников. Но чем ближе вырастала чёрная гряда леса, тем быстрее тянула меня Солона и тем ярче мерцала в моей голове новая мысль: что, если она неспроста ведёт меня в самый страшный, самый дремучий лес? Что, если весёлая служанка выполняет поручение князя? Завести в чащу в морозную ночь и бросить на растерзание – если не нечистецам, то диким зверям.

Я остановилась, вырывая руку. Солона пробежала ещё несколько шагов, но вернулась ко мне. В ночном сумраке я почти не разбирала, что выражает её лицо, и от этого незнания мне стало не по себе.

– Что такое?

– Я больше не пойду. Нам нужно вернуться.

– Ивель, да брось.

Солона попыталась снова взять меня за руку, но я сделала шаг назад и притянула озябшие руки ко рту.

– Нет. Пошли обратно в терем.

– Да вот же – чащи Великолесья начинаются. Хоть одним глазком посмотри, вдруг нескоро из терема выпустят.

– И так не выпускают, но я ведь как-то вышла.

Я ступала назад, медленно, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом. Поворачиваться спиной и бежать не хотелось – вдруг у Солоны было спрятано какое оружие? Мне показалось, что в чёрной чаще перед нами мигают чьи-то голодные глаза. Трусихой я никогда себя не считала и представить не могла, что так сильно испугаюсь у кромки леса в компании пухлой служанки. «Мельчаешь, падальщица» – пропищал мерзкий голосок в голове.

– Ивель, ну ты что? – Солона вроде бы искренне удивилась. – Да они спят все, не выскочит на тебя никто. Летом – другое дело, а сейчас – всё равно что идти на псарню, когда все собаки на охоте. Но если ты не хочешь, не будем смотреть, обратно пойдём.

Не смотреть не получалось. Мне казалось, что от леса исходит едва слышимый – скорее, осязаемый гул, и взгляд сам тянулся туда.

Из чёрной громады леса отделилась какая-то тень и шагнула в нашу сторону. Меня словно приковало страхом к земле, я таращила глаза, стараясь что-то разобрать в темноте. К нам медленно вышагивало нечто – не то лось, не то зубр, не то тур, но гораздо крупнее, чем положено быть лесному зверю. Конечно, я мало что смыслила в лесных зверях и в Царстве встречала разве что белок да лис, но что-то мне подсказывало: лось вряд ли будет намного больше лошади, тогда как это существо доросло едва ли не до размеров избы.

Проследив за моим взглядом, Солона тоже отступила и ободряюще стиснула мою руку.

– Вот ты и наткнулась на того единственного, кто на зиму не засыпает.

Существо заметило нас, мигнуло зелёными углями глаз и будто сжалось, приняв облик простого оленя. Я открыла рот. Олень медленно прошествовал мимо нас, а потом прибавил скорости и поскакал в Горвень.

– Что это? – спросила я. В горле было сухо.

– Лесной князь, – будничным тоном ответила Солона. – Отец нашего Лериса. Но ты не бойся, он меня знает, надеюсь. Людей не трогает.

– Он отправился…

– В терем, наверняка.

Мне ничуть не стало легче.

– Он меня видел! Он расскажет всё князю! Нам нужно его опередить!

Солона хихикнула.

– Не догонит смертный нечистеца, не надейся. Да и… По правде сказать, Ивель, князь сам поручил мне вывести тебя на прогулку. Но учти, я тебе этого не рассказывала. Идём?

Мне уже не хотелось возвращаться, зная, что в тереме могу столкнуться с лесовым. Я и раньше видела его из окна, но тогда он был во вполне человеческом облике – статный мужчина, пусть с зеленоватой кожей. Я разглядывала его украдкой с любопытством, но не находила ничего пугающего в его облике, разве что он двигался то слишком медленно, то слишком стремительно, будто никак не мог приноровиться к человеческому темпу.

– Зачем тогда всё это представление со стражей и чёрными ходами? – Голос мой прозвучал холоднее поднимающегося ветра.

Солона пожала плечами с таким видом, будто я спросила сущий пустяк.

– Веселее же. Что, скажешь, не так? Ну не дуйся, Ивель. Идём обратно, а то совсем замёрзнешь с непривычки.

Письмо третье. Царевичу Велефорту от царя Сезаруса

Сегодня мы долго беседовали с твоей матерью, Лефер. По правде сказать, я думаю, что оказал ей величайшую милость, позволив так долго высказывать свою странную точку зрения. Естественно, я с ней не согласен и всё равно поступлю по-своему.

Иногда я благодарю небеса за то, что ты из-за своих особенностей можешь не понимать, что происходит, и не вспомнишь этого потом. Сейчас страшно, Лефер, истинно страшно. Я выхожу на балкон и вижу, как братья убивают братьев. Это безумие, Лефер. Впрочем, моё письмо началось несколько сумбурно, мне следует быть более последовательным. Но ведь знаешь как: последовательность утомляет, когда целыми днями только и делаешь что выслушиваешь докладчиков, советчиков и командующих, так что в письмах к своему сыну я позволю себе эту роскошь.

Может такое быть, чтобы я просчитался? Как ты думаешь, Лефер, твой отец может ошибиться? Или за моей спиной всё это время плелось нечто, мне неведомое? Сам запутался и не берусь судить. Мой лекарь уже не ограничивается травами, как я раньше просил, и теперь смешивает мне какие-то сильные успокаивающие порошки – не знаю, как справился бы без них. Наверное, страдал бы бессонницей – это в лучшем случае, а в худшем – открыл бы огонь по своей столице.

Наш народ разделился, Лефер. Никогда бы не подумал, что наши люди будут так рьяно отстаивать старую, изжившую себя веру. Теперь те, кто не может расстаться с верой в Золотого Отца и Серебряную Мать, называют себя и друг друга староверцами, а новых, кто принял Милосердного, – нововерцами. Это удивительно. Страшно, конечно, но и поразительно одновременно.

Я надеюсь, Лефер, что тебя не слишком побеспокоят мои письма. Не знаю даже, читаешь ли ты их, а если читаешь, то понимаешь ли, что я пытаюсь тебе донести? В любом случае я не перестану писать и питать надежду, что хотя бы так могу разговаривать с тобой.

Но я хочу быть с тобой честен. Я мечтаю, что ты поправишься и вырастешь достойным царём, а от царя нельзя таить того, что творится в его стране. Поэтому назову вещи так, как должно.

На улицах льётся кровь, Лефер. Надеюсь, тебя не испугало это слово и ты продолжаешь читать (или слушать того, кто тебе читает?). Люди не просто разделились, люди пошли войной друг против друга. Не обычной войной, а самой страшной из войн – братоубийственной. Будто нам мало того, что наше войско разгромили одни дикари, вступившие в союз с другими! Я бросаю все силы на то, чтобы устранить беспорядки, отправляю на улицы отряды, но… Люди словно сорвались с цепей. Я не могу поверить, но им будто бы нравится убивать друг друга и вешать проповедников, громить старые святилища и поджигать новые молельни Милосердного. Будто бы им наскучила безмятежная и сытая жизнь, какую я всегда стремился наладить!

Ну ничего. Ничего, Лефер. Я всё улажу, иначе что за царь из твоего отца? Для тебя Царство выстоит и будет ещё более прекрасным, чем прежде. Прекрасным, сильным и обширным, с новыми землями и людьми, верящими в одно и то же.

Я не развязываю войну, мне важно сказать это, чтобы ты верил мне, а не тому, что тебе будут говорить другие. Если бы я хотел крови, я послал бы флот – ты знаешь, Лефер, какой красивый у нас военный флот? Мы бы подошли к Коростельцу или Солограду и за день захватили бы стольные города. Разве стал я это делать? Нет, я не позволил советникам и командующим, охочим до крови, готовить корабли. Я отправил пешие войска и стрельцов – это ведь не то же самое.

Согласен ли ты со мною, Лефер?..

Глава 9. Проповеди, письма и княжий гнев

Падальщица

После ночной вылазки с Солоной во мне мешались самые разные чувства, и понадобилась пара дней, чтобы разобраться в себе. Я была напугана, восхищена и чуточку влюблена – в Княжества, в терема, в зиму, в ночь, в домовины и в нечистецей. Мне бы злиться на Солону и на князя, да не выходило – оба они виделись мне кем-то вроде неприрученных диких зверей, которые могут укусить и поступают так, как сами хотят.

Зверей нужно прикармливать, иначе не миновать беды. Но на прикормленных тоже можно охотиться.

Я не полюбила Княжества, оказавшись в плену и побывав на единственной прогулке, вовсе нет. Лёгкая влюблённость не имеет ничего общего с крепким, выдержанным чувством. Я любила Царство, любила Стезель, любила Лагре и всю свою семью – всех по-разному, но всё же крепко и твёрдо.

Иногда я видела в тереме мальчишек – они пробегали по двору, пока я стояла у окна, протискивались по лестницам и коридорам, когда меня провожали в обеденный зал. Мы смотрели друг на друга с интересом: они, вероятно, редко видели в тереме пленников, а я думала о том, какую пользу смогу извлечь, если каким-то чудом останусь с кем-то из посыльных наедине.

Несмотря на то, что Солона меня, в общем-то, не бросала и развлекала, я мучилась безвестностью: я ничего не знала о том, что происходит в – Царстве и выжил ли кто-то из войска Раве после нападения. Мне снились мучительные, тягучие сны, в которых Раве умирал, царь выбирал командующего, ещё более жаждущего крови… Я боялась, что с Ферном может случиться что-то неладное, что люди пойдут против его проповедей и что в самом Царстве произойдёт разлад.

Чтобы крепче спать, я стала каждый вечер просить вина или даже браги. Вина в Княжествах не водилось много, и я понимала, что стоит оно здесь довольно дорого. Мне не хотелось злить князя, но, с другой стороны, досаждать ему хотя бы в таких мелочах было приятно. К местным напиткам я тоже привыкла: морошковая или брусничная брага была очень даже хороша, а сон после неё приходил крепкий и спокойный, как раз то, что мне было нужно, чтобы не беспокоиться и не сходить с ума в бесконечно похожих днях своего заточения.

По утрам, правда, наступали часы расплаты: порой из-за отяжелевшей головы я до полудня маялась в кровати, лениво щурясь на окно. Мне нравилось наблюдать отсюда за небом: оно то ослепляло синевой, то хмурилось снеговыми тучами, то растекалось в золотистой дымке от солнца, пытавшегося пробиться сквозь пелену облаков.

Я привыкла, что по утрам мне приносят еду в светлицу, редко приглашая спуститься в зал, но в тот день ко мне зашла не робкая чернавка, чьего имени я так и не узнала, и даже не Солона, а сам Мёртвый Князь.

От удивления я не нашлась что сказать.

Он остановился у двери, обводя светлицу придирчивым взглядом. Сощурился неодобрительно, заметив пустую бутылку на столике, и скрестил руки на груди. На нём была рубаха с закатанными рукавами, и я увидела, что его предплечья покрыты шрамами от ожогов.

– Вижу, ты проснулась. Собирайся, пойдём вниз.

– Мне казалось, манеры не позволяют князьям вламываться по утрам к неодетым девушкам, – пробормотала я.

Князь усмехнулся в рыжую бороду.

– Не забывай, я – князь-чудовище. Мои манеры далеки от совершенства.

Он вышел и закрыл за собой дверь, и я поняла, что сейчас мне не стоит пытаться его разозлить. Движения князя подсказывали: он что-то задумал на мой счёт, и мне лучше не испытывать его терпение.

Я поспешила одеться, невзирая на тяжесть, пульсирующую в голове. У меня постепенно появлялось всё больше местной одежды: простые льняные и шерстяные платья, накидки и пуховые платки, плотные верхние платья с причудливой вышивкой… Будь я по-девичьи падкой на наряды, визжала бы от радости, примеряя всю эту иноземную роскошь, но я была странной девушкой и всё ещё тосковала по удобному чёрному облачению, трости и маске. Без них я не ощущала себя в полной мере Ивель Лариме, и мне казалось, что князь своими подачками пытается вылепить из меня кого-то другого.

На дне бутылки ещё оставался глоток браги, я убедилась в этом, заглянув в горлышко. Я допила брагу и вышла из светлицы, на ходу оправляя наряд.

Князь ждал меня, прислонившись спиной к стене. Я настороженно взглянула на него, но по его лицу ничего нельзя было понять. Я немного расслабилась, не уловив в его взгляде злости или раздражения. Он шагнул ко мне и бесцеремонно ощупал талию, руки и бёдра. Я задохнулась от возмущения, но князь лишь повёл плечом.

– Ты могла бы спрятать оружие под платьем. Не хочу думать, что ты можешь напасть на меня. Пошли, будешь трапезничать со мной. Мне нужно больше узнать о той, кого я впустил в свой терем.

Князь пропустил меня вперёд. Я почти была уверена в том, что где-то у него есть оружие, раз он забрал меня сам, без дружины – просто так пленников не водят по своим домам, особенно когда ты далеко не простой крестьянин.

Нам накрыли простой стол: кашу с яблоками и мёдом, свежий хлеб и сбитень. Князь не притронулся к каше, отломил только кусок хлеба и спешно его съел, но я решила не пренебрегать гостеприимством. Гигантский княжий пёс лежал у очага и не сводил с меня пристального взгляда, от которого мне делалось не по себе.

– Ты больше не пленница, – бросил князь, утирая рот рукой.

– Кто же я?

– Гостья.

Я прожевала кусок яблока и не стала доедать свою порцию. Слова князя походили на плохую шутку.

– Что же, теперь ты отпустишь меня домой?

К моему удивлению, он кивнул.

– Поезжай, если хочешь. Но сперва я желаю поговорить с тобой.

– Говори сейчас.

В зал вбежал мальчишка-посыльный, сунул князю в руку записку и зашептал что-то на ухо, искоса поглядывая на меня. Князь нахмурился, кивнул и протянул мальчишке монету. Посыльный радостно улыбнулся и убежал так быстро, будто его и не было в зале. Я задумчиво проводила его взглядом до самых дверей.

Князь отвлёкся, разглядывая записку, поворачивая её так и эдак – словно антиквар, проверяющий товар на подлинность.

– Что-то случилось? – отважилась спросить я.

– Каждый день случается. Едем со мной, поговорим в пути.

Князь поднялся, пёс ударил по полу хвостом и вскочил на ноги, но князь осадил его, указав рукой на очаг:

– Потерпи, Рудо. Оставайся.

Пёс сник, разочарованно положил морду между передних лап. Я прониклась к нему жалостью.

– Почему ты не берёшь пса?

Князь обернулся с таким видом, будто успел забыть обо мне.

– На конях лучше. С псом опасно.

Я не стала спорить. В Княжествах, насколько я знала, медведеподобные псы-монфы не были редкостью, но князь всё равно осторожничал и, вероятно, был прав.

Мы вышли через главный вход – для меня это было странно и непривычно. Под солнцем снег подтаивал, и белое покрывало на княжьем дворе шло проплешинами. Во дворе не было людно: несколько девушек, нарядившись и взяв друг друга под руки, с важным видом прогуливались под окнами терема – наверное, мечтали, что князь обратит на них внимание, а пара лоточников вяло нахваливала свой товар: у одного – меховые рукавицы, у второго – гусиный жир для лица и волос. Мы быстро свернули в проулок, к конюшням.

Князь сел на гнедого жеребца, жилистого, с белой звездой на груди – он громко фыркал и мастью напоминал самого князя, а мне вывели вороного, тонконогого. Я нечасто ездила верхом, всё больше пешком да на телегах, но конюший помог мне сесть в седло и успокоил жеребца. Тощий парнишка поднёс князю два невзрачных серых плаща, и один из них князь бросил мне. Я поймала плащ и неуклюже накинула на одно плечо, второй рукой удерживая поводья.

– Ты даже не спросил, умею ли я ездить верхом, – упрекнула я князя, который уже гарцевал во дворе.

– Бойкая девка, ясное дело, умеешь, – пожал он плечами и пришпорил гнедого.

Солнечным днём Горвень был не менее очарователен, чем ночью. На крышах снег растаял, и они влажно блестели. Купола святилищ ослепляли, дороги развезло, но вечером наверняка снова скуёт морозом.

Народ гулял, радуясь погожему дню. Лоточники звонко расхваливали товар, пахло горячим пряным сбитнем, пирогами и пряниками, но мы с князем скакали так быстро, что я не могла любоваться городом так, как хотела.

– Расскажи о своей семье, – бросил князь на скаку. Рыжие волосы он спрятал под капюшон, и наверняка никто не узнавал его.

– Ты и сам всё знаешь, – крикнула я против ветра. – Лариме – богатые купцы. Мой брат погиб, у родителей осталась только я. Если хочешь выкуп – проси, но я не ручаюсь за то, что они тебе заплатят. Наверное, им стало даже легче от того, что я сбежала в Княжества.

Князь издал короткий смешок.

– Мне не нужны деньги от них. А что царь? Ваша семья на короткой ноге с царём?

Этот вопрос мне совсем не понравился, особенно если учитывать, что, по словам князя, деньги ему не были нужны.

– Я не обязана тебе отвечать, я ведь не пленница.

– Хочешь – соври. Всё равно вызнаю.

– Выпытаешь?

Князь обогнал меня, поднимая брызги слякоти из-под конских копыт.

Той же дорогой мы бежали с Солоной ночью, но сейчас на резвых конях пересекли Горвень гораздо быстрее. Лицо обдувал ветер, и я могла бы даже насладиться этой нежданной свободой, если бы не постоянное напряжение от близости князя. Я чувствовала себя как заяц, которого рысь вдруг взяла с собой на охоту.

– А если я сбегу прямо сейчас? – выкрикнула я, пришпоривая своего вороного жеребца. Мы уже скакали через посад, и князь направлял коня на северо-восток, туда, где я ещё не бывала.

– Беги, ты свободная женщина. Но не протянешь и трёх дней.

Его уверенность меня оскорбила. Он совсем меня не знал – ни меня саму, ни то, чем я занималась и как проводила многие годы жизни. Но князь снова был прав – я и сама неоднократно об этом думала. Княжества – далеко не Царство. Оставаться одной мне пока что точно не следовало.

– Я разрешил тебе врать, но не разрешил молчать. Я хочу услышать ответ, когда спрашиваю. Говори, Ивель Лариме.

– Мой брат был его командующим. Главным командующим царской армии, – неохотно ответила я. – Между Стезелем и Зольмаром размещаются войска. Ты ведь знаешь это. Так что да, моя семья стоит довольно близко к царю. И это правда. Раз уж говорим, то я скажу правду, князь. И хочу, чтобы ты тоже говорил мне правду.

Мы сперва скакали по Тракту, а затем свернули на дорогу поуже, окружённую лесом. Я слегка осадила коня, после прогулки с Солоной мне было неуютно приближаться к Великолесью: казалось, вот-вот выйдет странное существо. И снова меня объял суеверный страх: вдруг князь оставит меня в чаще? Привяжет к дереву и отдаст на растерзание морозу и диким зверям…

Конь всхрапнул, едва не поднялся на дыбы. Я ахнула, стараясь не упасть – всё-таки у меня не было большого опыта в верховой езде. Жеребец явно рвался вперёд, вслед за гнедым, и не собирался уступать мне. Князь немного сбавил ход, я смогла нагнать его и поехать бок о бок – благо ширина дороги позволяла.

– Какой правды ты от меня ждёшь? – спросил князь. Он повернул ко мне голову, и капюшон сполз с его волос.

– Скажи, что с войском Царства. Вы напали на них, беззащитных. Сколько людей выжило? Цел ли командующий Раве?

Князь снова отвернулся, глядя прямо на дорогу.

– Беззащитных? Не мы задумывали нападение. Это вы пришли с войной. Вы убивали наших людей на заставах. Моё дело – защищать свои земли. И я защитил.

– Это не ответ!

Я почти выкрикнула, и мне тут же стало стыдно. По макушкам елей пробежал сердитый ветер, и с веток закапал талый снег.

– Кто-то выжил, но я не считал. Мне доложили, что остатки войск отошли назад на Перешеек, залечивать раны. Но я неспроста взял тебя сейчас с собой. Я хочу, чтобы ты увидела кое-что любопытное. Командующий Раве… Кажется, жив.

Я вздохнула. Мне стало легче – всё же Раве был мне другом. Но в то же время я знала: Раве разъярён и не оставит нападение Княжеств безнаказанным. На что он уговорит Сезаруса? Страшно представить.

– Зря ты их разозлил, – сказала я. – Раве – вспыльчивый человек, к тому же имеющий прямое влияние на царя. Он уговорит Сезаруса собрать огромное войско, и тогда всем князьям придётся туго.

– Но если твоё имя что-то значит для этого Раве и для Сезаруса, может, они побоятся нападать на Горвень, зная, что ты у меня?

Ах вот оно что. Князь не хотел получить выкуп – он хотел, чтобы я стала его живым щитом.

– Понятия не имею. Может, они посчитают, что жизнь одной падальщицы – ничто по сравнению с завоёванными землями.

– Но ты не просто падальщица. Ты нужна царю для укрепления новой веры. Ведь так?

Я не ожидала, что князю известно и это – его слова меня неприятно поразили, до зловещих мурашек.

– С чего ты взял? – моя попытка возразить прозвучала крайне вяло.

– Сперва сопоставил то, что видел и знал. Затем попросил воробьёв разведать и сделал выводы. Ты рыскала по могильникам, но не для того, чтобы сбыть мёртвых. Ты ворожила, а ворожба над мёртвыми быстро становится известна и ещё быстрее обрастает бронёй из баек.

Мне бы хотелось думать так же, как он: будто я настолько ценна, что смогу предотвратить кровопролитие. Но на самом деле мне казалось, что Ферну и другим проще воспитать нового Милосердного, чем вытаскивать меня из княжьих лап. Или вообще не делать ничего – вера не предполагает физического воплощения. Никто не видел Золотого Отца таким, каким его изображали на фресках в святилищах, но продолжали верить в него долгие столетия.

– Мне приятно, что ты считаешь меня такой ценной… гостьей. Но не думаю, что ты прав, князь. Всё гораздо сложнее, чем тебе видится. Незыблемо только одно: и царь, и командующий разозлены. Теперь ты не отделаешься мирным обращением людей в новую веру, как хотелось Сезарусу. Народ Царства потребует мести за погибших, и даже если бы царь был против, ему не удалось бы избежать войны.

Князь надолго замолчал. Я не могла догадаться, о чём он думал и было ли в моих словах что-то новое и неожиданное для него. Я не предала Царство, рассказав ему об этом. Просто предупредила, чтобы он не недооценивал царскую мощь.

– Что ты скажешь, если я соберу войско первым и сам направлю его в Царство? Вместе со степняцкими головорезами. Им понравится мысль, что можно проникнуть ещё и в Царство: попробовать ваши вина и ваших женщин.

Он повернулся ко мне, и меня поразила его жестокая улыбка. Я сдавленно охнула, быстро уговаривая себя, что не сделала ничего непоправимого.

– Не уподобляйся своим врагам, – произнесла я фразу, когда-то слышанную от Ферна.

– Слова истинной Милосердной, – бросил князь и пришпорил коня.

Я прикусила язык и почти готова была поклясться себе, что больше не заговорю с ним даже под пытками – раз любое моё слово может навредить Царству, то лучше мне зашить себе рот. Но, с другой стороны, я не могла упустить возможности хоть как-то повлиять на князя: кому из Царства ещё представится такой случай? Если у меня была хоть малейшая возможность уговорить его не воевать, то я не могла её упустить.

Лес вдоль дороги расступился шире, больше не давил и не нависал над головой еловыми лапами, так что я смогла выдохнуть, напряжение чуть отступило, хотя вместо него навалилось много других неприятных чувств. Впереди слышались голоса, и для меня это уже было хорошим знаком. Значит, не оставит меня князь в лесу.

Мы выехали к какому-то поселению – не то большой деревне, не то маленькому городку. Нас встретили брехливые небольшие собаки и пара молчаливых монфов, ростом чуть уступавших нашим коням. Князь снова прикрыл волосы капюшоном, и никто из местных даже не смотрел на нас: подумаешь, простые путники в дорожной одежде. На улицах было людно: судя по обрывкам фраз и весёлым лицам, на площади недавно отгремело представление. Я слышала о скоморохах в Княжествах – вроде бы у них была своя гильдия и свой таинственный князь. Мне было любопытно хоть одним глазком взглянуть на знаменитых меченых шутов – на людей, не стыдящихся метин, не погибших от той хвори, а сделавших это своим достоинством.

Князь вывел коня к центральной площади. Там сворачивали балаган, и его вид меня разочаровал: штопаное полотнище, видавшее виды. Вряд ли он принадлежал гильдии, которая славилась богатством и незабываемыми представлениями. Зато чуть поодаль, у приказной избы, вокруг двух мужчин собралась небольшая толпа.

– Прям так уж поднимет из могилы? – громко спросил пожилой мужчина с жидкой седой бородой.

– Поднимет, – жарко заверил один из тех, вокруг которого собрались зеваки. – Если ваши близкие не перестанут верить и молиться.

– У нас-то частенько сжигают, – недоверчиво протянула старуха. – Как пепел-то подымешь? Никак, ясное дело.

В толпе захохотали, а говорившие явно смутились. Я натянула глубже капюшон: судя по выговору, мужчины были из Царства. И заводили разговоры о Милосердном прямо в деревне, стоящей посреди Великолесья. Я не знала, что мне делать: удивляться, восхищаться их безрассудной отвагой или бояться за дураков.

Мы с князем спешились и подошли ближе.

– А сам-то ты видел, как мёртвые встают?

– У нас было кое-что похожее, только мёртвые становились не живыми, а безликими тварями.

Князь медленно сложил руки на груди, и я испугалась за «проповедников». Они выглядели жалко: одежда явно не годилась для суровой зимы, а если присмотреться, можно было заметить раны, перевязанные ветошью. Я ухватила князя за локоть. Подумать только, как глупо! Конечно, он был волен решить убить бывших солдат прямо сейчас. Он даже не повернул ко мне головы, будто и не заметил мой порыв.

Постепенно людей собиралось всё больше, и это собрание уже не походило на проповедь, а превратилось в какой-то нелепый разговор, в котором было слишком много участников. Люди спорили, ахали, соглашались, возмущались, но по живым лицам и блестящим глазам делалось ясно: мысль о том, что человек может ожить после смерти, заняла их умы.

Затаив дыхание, я наблюдала за князем. При свете я рассмотрела, что его лицо расчерчивают тонкие, почти незаметные шрамы, которые вовсе его не портят. Он хмурился и задумчиво пожёвывал губу, но не спешил хвататься за оружие – а в том, что оно было при нём, я нисколько не сомневалась: на поясе выглядывала рукоять кинжала, спрятанная под плащом, и наверняка имелось что-то ещё.

Послушав ещё немного, князь резко развернулся и вновь вскочил на коня. Некоторые обернулись на него, маленький мальчик засмеялся, показывая на красивого жеребца и статного всадника, но никто вроде бы и не понял, кто слушал неуклюжую проповедь. Я тоже поспешила забраться в седло и пришпорила своего вороного, догоняя князя.

– Почему ты не вмешался? – крикнула я ему вслед.

Князь обернулся. Лицо его по-прежнему оставалось суровым и холодным.

– Не видел смысла. Мне нужно было самому послушать и самому увидеть, как на них смотрят мои люди. Если бы я хотел, отправил бы полдюжины бойцов, и они устроили бы такое представление, после которого ваши воины не смели бы соваться в мои деревни поодиночке.

– Зачем ты взял меня с собой? Я не понимаю.

Я правда ничего не понимала и ощущала себя ещё более потерянной, чем тогда, когда не могла выйти из светлицы. В положении пленницы, оказывается, было больше определённости, чем в положении гостьи.

Он мне не ответил – не счёл нужным. Во мне росла злая обида на этого человека, но вместе с тем крепнул и мой страх. Я не могла разгадать его – ни его помыслов, ни его настроения, и это пугало хуже всего.

* * *

Я-то надеялась, что мы взглянем на проповедников и поедем обратно в Горвень, но у князя были другие планы, которыми, впрочем, он не собирался со мной делиться. Я давно не сидела в седле, а в тереме и вовсе двигалась непривычно мало, так что скоро спина у меня начала ныть, а руки и лицо стыли от холода. Небо затянуло тонкой пеленой, сквозь которую по-прежнему пробивалось солнце, но начал сыпаться мелкий снег, тут же тающий на одежде. Под копытами лошадей хлюпала липкая грязь.

Видимо, заметив мою усталость, князь вдруг развернулся и сунул мне в руку сморщенный синеватый гриб.

– Что это? – спросила я и поднесла гриб к носу. Пах он прескверно – немытыми ногами и землёй.

– Лисьедух. – Князь пожал плечами, словно удивился, что я могу не знать названия этого странного гриба. – Каждый путник берёт его с собой. Придаёт сил и помогает преодолеть дорогу. Вижу, тебе трудно с непривычки, хоть и в пути мы совсем мало. Отломи кусочек, он не такой противный, как ты думаешь.

В голове у меня мигом пронеслось много всякого: я вспомнила и россказни о пирогах с ядовитыми грибами, которыми в Княжествах запросто угощают врагов; и о порошках из грибов, которые используют волхвы, чтобы достичь исступления; и о грибных отварах, которые девушки подливают парням, чтобы любили их дольше и крепче. О лисьедухах, помогающих путникам, я не слышала ничего.

– Оставь себе, – выдавила я и протянула гриб обратно князю. – Ты прав, едем мало. Я давно не разминалась, но не развалюсь, не такая уж и неженка.

Вероятно, мой отказ от вонючего гриба оскорбил князя, но виду он не подал, просто замолчал почти на всю дорогу.

Мы ездили по деревням, просто проходили шагом по главным слободам, прислушивались к разговорам и присматривались к людям. Я наблюдала за князем, как он внимательно и зорко следит за жизнью в своих землях. Он был спокоен и уверен, но иногда украдкой трогал рукоять кинжала на поясе.

В одной из деревень нам встретились иноземцы: они говорили на незнакомом языке, да и выглядели не так, как местные, – носили чудные полушубки из чьего-то короткого серого меха с кожаными вставками, волосы украшали деревянными бусинами, все были жилистые и невысокие. Лицо князя мрачнело, когда мы натыкались на иноземцев, шумящих у кабаков и торгующихся на ярмарках.

Я боялась задавать вопросы – таким угрюмым выглядел князь. Иноземцы вроде бы не делали ничего, что могло бы его разозлить, но я догадывалась, что князя заботит само их присутствие. Мы повернули на Тракт, лишь когда начало темнеть. Моя спина и плечи совершенно задеревенели, и о тереме я думала почти как о доме. С удивлением я осознала, что почти весь день провела в Великолесье, но рядом с князем и не вспоминала о нечистецах, спящих где-то в зимних чащах.

– Это были степняки, – неожиданно подал голос князь. Впереди уже виднелся Горвень, мигали огни на холме. – Ты могла видеть их в битве на Перешейке.

– Зачем ты впустил их в своё княжество?

Мне показалось, что спина князя чуть сгорбилась. В темноте уже не разобрать было его лицо.

– Это не нужно знать иноземной гостье. Знай только, что две наши армии сломят все войска, которые соберёт Сезарус.

Его слова прозвучали гулко и грозно. Я давно замёрзла и привыкла к мурашкам, бегающим под одеждой, но сейчас меня пробила крупная дрожь.

Он показал мне свои земли: дикие, заросшие чёрными лесами, летом – кишащие нечеловеческими тварями. Показал степняков, дикарей, бродящим по деревням. Холмолесское и его мёртвый князь открылись мне во всей свирепости, дикости и коварстве. Я услышала и увидела достаточно, чтобы понять: война с этим человеком будет самой кровавой и жестокой. Сезарус и Раве просто ещё не поняли это.

– Ты напишешь письмо своему другу-командующему. Как там его? Раве? Напишешь что я попрошу. Мне нужно, чтобы и он, и царь оставили нас в покое. Я не хочу убивать людей, но видит Серебряная Мать, мне придётся, если мои земли захотят растерзать. Ты поняла меня, Лариме?

Я кивнула, не заботясь о том, увидел князь мой жест или нет. Я поняла ещё и другое: чтобы змея перестала плеваться ядом, её нужно обезглавить. Ясно как день.

Князь

Сложно сказать, что в тот день разозлило меня больше: нахальные проповедники царя или степняки, чувствующие себя в моих деревнях как дома. Хуже всего было то, что я ничего не мог сделать: если проповедников уничтожить, отправить дружину, чтобы разобрались с ними, то не возвеличу ли я их? Не вспомнят ли люди всю ту чепуху, какой пытались забить им головы? Не станут ли судачить ещё больше и ждать, что Милосердный воскресит проповедников?

Мы с Рудо скакали по снежному полю. Я испытывал вину от того, что стал реже брать пса с собой, делая выбор в пользу коня, потому и старался в свободную минуту выгулять монфа. И ведь не объяснишь ему, что не нарочно обижаю, а всего лишь хочу оградить от беды. Не человек, не поймёт.

В лицо мне сыпал снег: злой, колючий, отрезвляющий. «У нас частенько сжигают» – сказала какая-то старуха тогда, когда мы с вражьей девкой катались по деревням. И ведь правда.

Убить и сжечь показательно, чтоб неповадно было лазить к нам. Они же ещё и после скоморохов выступали – вряд ли Трегору понравится такое соседство. Станут люди связывать скоморошьи выступления с чужеземными проповедями и будут ждать: спели, сплясали на игрищах, значит, потом небылицы про восставших из мёртвых расскажут.

Убить, сжечь, прах развеять по ветру, а кости размолоть в порошок – чтоб ничего от наглецов не осталось. Размолоть и отправить с гонцом царю – пусть смотрит и думает. Будь ты тысячу раз Милосердным, а сожжённого не соберёшь и лей хоть целую реку живой нечистецкой воды – не поможет уже ничего.

Рудо подо мной понёсся ещё быстрее, будто почувствовал мою радостную злость, а мне вдруг показалось, будто мои руки, хватающиеся за пёсью шею, – зелёные, будто у лесового, но наваждение быстро прошло.

Впереди горели огни. Не городские и не деревенские, какие-то дикие и высокие, словно гуляли там какой-то праздник, хотя до зимнего долгого дня Серебряной Матери было ещё далеко. Я пустился туда, хоть уже догадался, кого там встречу.

Степняки громко пели свои чудные песни и играли на больших, в мой рост, бубнах из конской кожи. Костры полыхали до небес, и невольно мне подумалось: сколько же моих деревьев пошло на них? Позволяли ли степняки себе такую роскошь, когда ещё не пришли в Княжества? Вероятно, нет.

Меня встретили так, будто давно дожидались. Налетели вихрем весёлые степняцкие парни, подбежали девки в полушубках, с лентами в волосах, красиво заплясали вокруг. Я залюбовался ими, раньше ведь почти не видел их женщин, а тут сразу стайкой закружили, да такие все ладные и улыбчивые, что всякий бы залюбовался. Степняцкий праздник чем-то напоминал скоморошье игрище: тут тоже плясали, пели и играли на инструментах, жгли дымные злые костры и делали всё с такой истовостью, будто новый день никогда не наступит, сольётся в вечную морозную ночь.

Я спрыгнул со спины Рудо, и тут же две девки схватили меня за руку, потянули куда-то, к самому высокому костру. Вокруг меня мелькали весёлые хмельные лица, сильно пахло фейдером, жареным мясом и горелым жиром, и как я ни старался, не мог разглядеть оружия ни у кого из степняков. Всё же я догадывался, что полностью безоружным этот народ не станет ходить, и бдительности не терял.

– Старый друг, князь!

Мне навстречу шагнул Алдар с широко распахнутыми, будто для объятий, руками. Я сперва не признал его против огня, увидел лишь силуэт, но красные блики упали на его лицо, и я увидел, что тхен широко улыбается. Он не стал называть меня при всех сиротским князем, но и по имени не назвал.

– Что за игрища у тебя на новом месте? – с ходу спросил я. – Старая стоянка уже не нравится? Зачем так близко к Горвеню подобрался?

Из-за боя бубнов я плохо слышал свой голос, но Алдар великодушно подошёл ближе. Красивая девка выплясывала передо мной, положив руки мне на плечи, и я злился, что она мельтешит и мешает мне видеть тхена.

– Ты ведь сам позволил мне свободно перемещаться по Холмолесскому, князь. Неужто забыл?

В груди царапнуло, словно веткой. Я задохнулся на миг, отпихнул девку и шагнул вплотную к Алдару.

– Не забыл. Но ты всё равно в гостях. В чужой избе сразу полез бы в хозяйскую опочивальню? Там недалеко и под юбку хозяйской дочке заглянуть.

Алдар рассмеялся и погрозил мне пальцем, словно мальчишке.

– Эх ты, князь! Мы ведь помогли тебе разбить царёво войско. Ты обещал приплатить ещё мехами и чудесными камнями, но я до сих пор не увидел ни того, ни другого. Что ж мне теперь, нельзя сыну свадьбу справить? Да не в твоём же тереме, право. Это пустой луг – не твоя опочивальня. Зачем злишься?

Этот луг летом пестрел, как женский платок: маками, васильками, чабрецом и седыми травами. Здесь водились полевики – самые робкие и тихие из нечистецей, редко попадались они на людские глаза. В самые яростные летние дни тут бродили полудницы – посмотришь на такую издали, так увидишь писаную красавицу, а подойдёшь ближе или разозлишь чем – обернётся высохшей старухой и метнёт чистым пламенем из побелевших глаз. Этот луг был нашим, моим, нечистецким, княжеским. Принадлежал Холмолесскому, его нечистецам и его людям. Но не хитроглазым степнякам с их протяжными песнями, не черноволосым девкам, танцующим в коротких шубах, и не лихим парням, пляшущим на конских спинах.

Я стиснул зубы и исподлобья посмотрел на тхена. Алдар был пьян – иначе точно сказал бы мне что-то резкое.

Прав, прав был тхен, но как же горько порой признавать чужую правду. Что я хотел? Сам ведь позволил ему войти в Холмолесское, и, по правде сказать, тхен и его люди вели себя вовсе не так, как могли бы. Они оставались собой – кочевниками, но не переходили границ дозволенного и не становились захватчиками или смутьянами.

– Выпей с нами, станешь добрее, – предложил тхен. – Пойдём, князь, познакомлю с сыном и его женой. У вас пользуются правом первой ночи? Бери его жену, если хочешь. Сочтём за честь.

Я скривился.

– У нас нет такого обычая. Мне хватит чарки вина и куска жареного мяса. Благодарю.

– Как скажешь.

У большого пёстрого шатра люди сидели прямо на снегу, подстелив шкуры или еловые ветки. Здесь ещё гуще становились запахи, ещё громче тянули песни, а танцующие девки были то ли сильно пьяны, то ли одурманены фейдером – разделись почти догола и бесстыдно плясали, но не так, как нечистецы в свои праздники, а томно и жарко, будто умышленно хотели завлечь в свои сети. Мужики глазели на них, лица лоснились от жара костров и хмеля, переговаривались, довольно ухмылялись в бороды и кивали на ту или иную девицу, словно купцы на торгах. Мне было противно на это смотреть.

Перед самым входом в шатёр сидели двое – совсем юный парень и девочка зим тринадцати. На них были одежды из шкур белых лисиц, обитающих в Северном Холмогорье, и я понял, что это и есть старший Алдаров сын и его невеста.

– Не рановато свадьбу-то играть? – спросил я у тхена.

Тот задумчиво огладил усы.

– Селару шестнадцать. Пора ему плодить крепких детей, которые завоют ещё больше земель для сахгальского племени.

– С этой девочкой? Она слишком юна.

– Не учи нас покрывать кобыл, сиротский князь, – шикнул Алдар. И добавил уже громче: – Проходи, князь, угостись, коли уж зашёл.

Меня подвели к жениху с невестой и усадили на почётное место. Рудо тоже разрешили остаться тут, несмотря на то что многие лошади тревожно дёргали ушами и всхрапывали, не понимая, что за зверь к ним пожаловал. Зато степняцкие дети радостно визжали и смеялись, показывая на монфа пальцами. Какой-то особо дерзкий малец подобрался к Рудо вплотную и протянул ему кусочек мяса.

Довольно молодая женщина поднесла мне угощения, используя вместо подноса перевёрнутый щит. Эта женщина была одета богаче других, её голову венчали украшения из ниспадающих золотых цепочек.

– Угостись за моих будущих внуков, – улыбнулась женщина. Я отщипнул кусок хлеба и учтиво поклонился степнячке.

– Это мать Селара, Ганхита, – представил Алдар. – Ганхита, сегодня тебе выпала честь принимать самого князя Лериса Гарха.

Ганхита раскланялась, не выпуская из рук подноса-щита. Цепочки в её волосах мелодично звенели.

– Оставляй еду и иди дальше, – приказал тхен.

– Почему не позволил ей остаться с нами? – спросил я, проводив Ганхиту взглядом. Она вроде бы нисколько не обиделась на невежливого мужа.

– Знаю, у вас даже одним из княжеств женщина правит, – цокнул языком тхен. – Вы дали слабину, потому и терзает вас царь. Один из князей – самозванец, другой – не князь вовсе, а баба. У нас такое немыслимо, зато всегда будет порядок.

– Жизнь в порядке – несбыточная мечта, – возразил я. – Да и скучная к тому же.

– Разве наш праздник скучен? – Алдар обвёл руками празднество, ставшее ещё более шумным и суматошным. Мы с трудом могли вести разговор – так громко пели и играли. – Что-то я не слышал, чтобы Княжества завоёвывали себе новые земли, тогда как наши племена идут вперёд, расширяют границы и готовят лучшее будущее для своих детей.

– Княжествам не нужны новые земли. Счастье наших детей – в том, чтобы возделывать свои сады и приумножать богатство своих домов, а не отнимать чужие. Если несчастлив в родном доме, на родной земле, разве будешь счастлив где-то ещё?

Тхен сощурился и отвернулся, сделав вид, что срочно решил пообщаться с молодожёнами. Мой последний вопрос – не требующий, впрочем, ответа, – оказался ему неприятен. «Пусть, – подумал я. – Пусть видит и слышит, какие мы разные. Может, поймёт, что не место ему здесь, и уберётся обратно в Седостепье».

– Посмотри, разве не красив мой старший сын? – спросил Алдар, указывая на розового от вина Селара. – У меня их ещё четверо, но Селар старше всех. Ему я отдам то, что заполучу и приумножу. А что приумножишь ты? И главное – кому отдашь?

Последовав примеру тхена, я сел слева от жениха. Красавицы подносили нам угощения: жареную конину, тушёные корнеплоды, хлеб с травами, маленькие мясные пироги из жёсткого теста, сладкие шарики из орехов, ягод и мёда… Они подливали вино и предлагали другие напитки: кислое молоко и терпкий травяной отвар. Пусть мне не нравились намерения тхена относительно Княжеств, мне было приятно, что мы с ним сидим и празднуем вместе со всеми, не на тронах и без венцов.

– Почему тебя так это заботит? – удивился я. – Иногда бывают люди ближе и дороже родных детей. Есть братья, с которыми вы не общей крови. Да и то: я не стар, всегда смогу нажить детей, если буду уверен, что именно это нужно Холмолесскому.

– Холмолесскому, – повторил тхен, откусывая хрустящий пирог. По подбородку потёк мясной сок, и тхен утёр его рукавом. – Ты князь. Сам назвал себя князем, так и делай то, что нужно тебе. Только тебе, и никому другому.

Я покачал головой.

– Так не пойдёт. Мы не одни во всём свете. Ты ведь тоже не только о себе заботишься, а думаешь обо всём племени.

– Мы разные с тобой. Потому и посоветовал так, как сказал бы не себе и не своему сыну, а иноземцу.

Рудо настороженно принюхивался и вертел головой. Сперва я думал, что он радуется запаху жареного мяса, но нет, пёс не смотрел в сторону вертелов, но вёл себя так, словно учуял что-то – или кого-то – и никак не мог понять, мерещится ему или нет.

– Что-то твоя зверюга беспокоится, – заметил Алдар. – Может, лошади ему мои не нравятся? Или фейдер?

– Да… – протянул я. – Быть может, правда фейдер. А скажи-ка, тхен, не залетал к тебе сокол мой? Он приметный, ты б его сразу узнал. Такой…

– Зеленокожий, с длинными чёрными волосами. Красивый парень, – закончил за меня Алдар.

– Именно, – обрадовался я. В груди перестало скрести и в кои-то веки потеплело. – Что? Видал? Был он у тебя?

Тхен помолчал, и ожидание его ответа было мучительным. Я едва сдержался, чтобы не поторопить его.

– Нет, князь, не залетал.

Тхен покачал головой. Слова его прозвучали отрывисто и сухо, казалось, будто сама мысль о гонцах-соколах ему неприятна. Вокруг шатров шумно гуляли подвыпившие степняки, и в самих шатрах продолжались развлечения. Я внимательно присматривался, прислушивался и принюхивался, так же, как Рудо, но ничего подозрительного заметить не смог. Пёс тоже скоро успокоился, решив, видимо, что ему почудилось. А может, привык к шуму и местным запахам.

– Скоро поеду к себе, – сказал я Алдару. – Хорош твой праздник, но дольше сидеть не могу, извини. Напоследок просить хотел.

– О чём?

– Твои воины хорошо помогли моим. Царское войско – вернее, те, кто выжил после нашего удара – отошло обратно на Перешеек. И я подумал: хорошо бы погнать их дальше, до самого их вонючего Царства. Они кичатся своим краем, но я как-то раз бывал там, и знаешь что, Алдар? Если отхожее место украсить цветами, оно не перестанет быть отхожим местом.

Тхен удивлённо посмотрел на меня, а потом громко расхохотался. Я посчитал это хорошим знаком: если собеседник смеётся, значит, ты сможешь добиться от него того, что тебе нужно.

– Что, правда хочешь снова воспользоваться моими всадниками? – спросил он, отсмеявшись и пощипав пальцами глаза, на которых выступили слёзы. Костры рисовали на лице Алдара резкими красными мазками, и я чётко видел оспины на левой щеке. Быть может, его тоже тронула Морь? Добралась ли она до степей?

– Хочу, – ответил я и отставил пустую миску, в которой мне подавали терпкий травяной взвар. – Изгоним царских тварей раз и навсегда, так, чтоб неповадно было даже смотреть в сторону Княжеств, и поставим условия: для торговли и прочих мирных целей приезжайте сколько угодно, только оружия с собой не берите. Если закуётесь в железо или поскребётесь к нам со своими сказками о Милосердном и живых мертвецах – сами станете мертвецами, да такими, каких ни один Милосердный не поднимет.

Кулаки мои сами собой сжались. Я думал о том, что царь, быть может, в эту самую минуту совещается со своими командующими и снаряжает новые войска, гораздо более многочисленные, чем тот отряд, который возглавлял Раве, друг Ивель.

Невольно я вспомнил о вражьей девке-ворожее, оставшейся в тереме. Наверное, я был слишком мягок – не пленил больше никого, кроме неё, хотя следовало бы. Следовало бы и гнать этого Раве по ледяной воде до тех пор, пока доспехи не утащат его на дно, но тогда я посчитал, что позорнее ему вернуться живым, когда почти весь отряд перебит. А Ивель… Нежданно-негаданно я наткнулся на престранную девицу, невесть как оказавшуюся в армии. Мне явственно казалось, что она ещё принесёт мне пользу. Может, это Господин Дорог толкнул её на одну со мной тропу?

Алдар задумчиво жевал.

– Ты обещал оплатить эту услугу моим воинам. Обещал меха, жемчуга и женщин. Пока что ничего из этого мои люди не получили. Но жаждут всеми телами и душами. Видишь, как они танцуют? Видишь, сколько в них страсти и жажды жизни? – Алдар махнул рукой в сторону, где вокруг костра, обнявшись, танцевали поджарые степняцкие воины, хмельные до того, что путались в ногах друг друга и выкрикивали что-то нечленораздельное. Если бы я был так же пьян, как они, принял бы их за нечистецей, вдруг очнувшихся от сна раньше времени.

Я хмыкнул.

– Ты хочешь взять всю тушу быка, позарившись на его золотые рога. Не всё сразу, Алдар. Ты получишь плату, едва мы разберёмся с царскими. «Разберёмся» – значит навсегда. Чтобы ни один воин в железе не смел ступать на княжеские земли и ни один проповедник не смел заикнуться о новой вере. Тогда-то твои воины получат и шкуры, и камни, и тех женщин, которые сами захотят с ними лечь.

– Помнится, договор был немного иной. – Тхен сдвинул брови, но я не боялся его. На свадьбе мне ничего не сделают, иначе брак, по степняцким поверьям, будет бездетным. – Мы не хотим подачек. Мы всё возьмём сами. Притом – вдвое больше обещанного, раз ты просишь решить твои беды во второй раз. Но сейчас уже правда поздно. Раз ты спешишь – мчись под крышу своего терема, князь. Мчись.

Я посидел ещё немного, нарочито медленно доедая кусок хлеба, чтобы не выглядело так, будто тхен меня прогнал, а я струсил и убежал по первому слову. Лишь когда от лепёшки осталась одна горелая корка, я демонстративно кинул её себе под ноги, свистнул разомлевшего Рудо, вскочил ему на спину и кинулся прочь под восхищённое гиканье степняцких мальчишек.

* * *

Мне не спалось, опочивальня казалась слишком холодной, слишком тёмной, слишком пустой… Мне то хотелось лечь и замереть, то сорваться, вскочить на пса и мчаться во весь опор, сам не зная куда. Голова наливалась невыносимой тяжестью, в груди снова что-то царапало, и в кончиках пальцев иногда зудело так, словно вместо ногтей хотели проклюнуться звериные когти.

На рассвете в дверь постучали – сперва осторожно, будто проверяя, сплю я или нет, а заслышав мои шаги, заколотили громче.

– Извини за беспокойство, князь, – послышался голос Нилира.

Я отпер затвор и распахнул дверь, не потрудившись даже набросить что-то поверх нижней рубахи и подвязать волосы. Раз воевода ломится прямо в опочивальню в такой час, значит, ничего доброго услышать не придётся.

– Говори.

Лицо у Нилира было бледное и неуверенное, веснушки яркой россыпью выделялись на щеках.

– Мне думается, ты сам захочешь взглянуть, раз не спишь. Пойдём, князь.

Ругнувшись, я наспех натянул штаны, сапоги, набросил плащ и перехватил волосы ремешком. Рудо вопрошающе поднял косматую голову, а я успокоил его, махнув рукой: мол, лежи, вернусь скоро. Нилир переминался с ноги на ногу, как юнец на пороге девичьей светлицы, а всё же не говорил ничего, шельмец. Во мне закипала ярость, и я сжимал челюсти до зубного скрежета, чтобы не наброситься на своего воеводу.

Сквозь оконца в терем просачивался мутно-молочный свет студёного утра, и в нетопленых коридорах гулял сырой сквозняк. Мы с Нилиром быстро прошагали через весь терем и вышли во двор. Я нахмурился, когда услышал заливистый лай с псарни, и удивился, когда Нилир повёл меня именно туда.

– Да будь ты проклят, если промолчишь ещё хотя бы минуту! – рыкнул я.

Нилир обернулся и сдвинул брови.

– Ну вот же, смотри сам, князь. Лучше увидеть, чем рассказать.

Я оттолкнул воеводу и ворвался на псарню. Лай стал оглушительным, но громче загромыхала кровь у меня в ушах, когда я увидел Шаньгу, Огарькова медведя.

Шаньга лежал на полу, устланном соломой. Он был жив, но выглядел потрёпанным: шкура свалялась и поредела, на плече коркой схватилась кровь. Собаки заливались от близости дикого зверя, бросались на свои оградки.

– Пришёл вот под утро прямо ко двору. Мы ворота ему открыли, – произнёс Нилир, растерянно почёсывая бороду.

Я опустился к Шаньге, сперва погладил его по широкому лбу, а медведь доверчиво ткнулся мне носом в руку. Злые слёзы выступили у меня на глазах.

– Где же хозяин твой, милый?

Я принялся ощупывать зверя, проверяя, нет ли где ран или переломов. Шаньга лизал мне шею.

– Приготовь горячую воду, травы и что-нибудь поесть. Я отведу его к себе.

– Зверя в княжью светлицу? – усомнился Нилир, но я наградил его таким взглядом, что воевода тут же кинулся отдавать приказы.

Рудо встретил Шаньгу так, как полагается встречать старого друга. Вылизал морду и усталые глаза, проводил к своей подстилке и великодушно уступил место. Я отпихнул пса, суетливо обмахивающегося хвостом, и принялся методично ощупывать каждую пядь медвежьего тела. Щупал шкуру, мышцы и кости под ней. Проверил когти, подушечки лап, зубы, язык и глаза. Вытащил терновую колючку, застрявшую между пальцев. Шаньга благодарно лизал мне руки, а я смаргивал слёзы и, стиснув зубы, думал.

– Где же твой хозяин? – спросил я вновь. Конечно, медведь мне ничего не ответил.

Служанки принесли то, что я просил. Вместе с ними вернулся Нилир и недовольно цокнул языком, увидев, что огромный пёс и медведь заняли большую часть опочивальни. Я забрал у любопытных девок воду и снадобья, а Нилиру бросил через плечо:

– Собери мне вещи в дорогу.

– Ты уезжаешь? Один?

Я вытолкал девок и захлопнул дверь.

– Больше не могу тянуть. Видишь его? – Я махнул на Шаньгу, и сердце у меня кольнуло: медведь свернулся на подстилке и выглядел осунувшимся, хотя сейчас, перед зимой, быть бы ему жирным и лоснящимся. Огарёк брал его в последний раз перед спячкой, а я боялся, что вообще в последний раз. – Он никогда не возвращался один. Понимаешь? Никогда.

Я сглотнул, не в силах больше сказать ничего. Горло сдавило, я помотал головой.

Тяжёлая рука Нилира легла мне на плечо, и я тихо порадовался этому простому проявлению поддержки.

– Не беспокойся, князь. Твой сокол ушлый, видишь сам. Выжил один в Мостках, неизвестно как пробрался в Княжества на чужом корабле, в самую Морь примкнул к скоморохам и даже не кашлянул ни разу. Выберется и теперь, даже если схватило его какое-то лихо.

– Хотелось бы верить, – шепнул я.

Нилир похлопал меня по спине и ушёл выполнять поручение. Я дал Шаньге напиться, кинул ему толстую рыбину, а пока он ел, промыл раны и наложил мази. Рудо зорко следил за каждым моим движением, волновался, что ненароком сделаю больно его младшему другу. Расправившись с рыбиной, Шаньга уткнул морду в лапу и заснул. Рудо тоже лёг, прислонившись к медвежьему боку, а я отставил плошку с травяным снадобьем, прижался щекой к косматой шее и горько вздохнул:

– Умел бы ты говорить, милый. Умел бы ты говорить…

Рука моя скользнула по шее в густой мех и наткнулась на кожаный ошейник. Шаньга всегда носил такой, поэтому я сперва не удивился и не заметил ничего необычного. Только присмотревшись, я обнаружил лубяной коробок, прикреплённый к ошейнику. Брови сошлись на переносице, а пальцы спешно отцепили короб. Я почти знал, что не обнаружу там ничего доброго. Так и оказалось.

Внутри коробка я нашёл письмо, сложенное множество раз. Ни печати, ни подписи на нём не было, но едва увидев по-чудному выведенные буквы, я понял: для писавшего наш язык и наши письмена – не родные. Голову сжало привычной болью, сердце загрохотало тяжело и громко. Вслед за письмом из коробка вывалился алый камешек на ремешке: Огарьков соколий камень. Я выровнял дыхание, постарался привести мысли в порядок и начал читать.

Письмо четвёртое

Велика Седая степь, сиротский князь. Больше стократ, чем все ваши Княжества. Многие племена правят в степях, но главным станет тот, кто дойдёт до края земли. И я пока что дошёл дальше остальных тхенов, так что останавливаться мне нельзя.

Издревле у тхенов был занятный обычай: враги, заключавшие зыбкое перемирие, обменивались своими сыновьями. Если тхен задумывал напасть на лагерь другого, то знал, что в битве может погибнуть и его родной сын. Мальчики, воспитанные во вражеских шатрах как родные, вырастали верными обоим семьям и никогда не забывали о своей связи с двумя племенами разом: родным и приёмным.

Да, тебе это может показаться странным, но я рассудил, что вам, княженцам, такой обычай просто необходим. Жаль, сына у тебя не нашлось, не нажил, и сам, наверное, сейчас жалеешь. А может, и радуешься после моего письма.

Обычно мальчишек передавали сами тхены, но частенько их пленяли против воли. Это достаточно действенный способ, особенно когда между тхенами нет доверия. Враг задумывает нападение, выстраивает войска, выбирает лучшее время… И вдруг обнаруживает, что его сын и наследник куда-то пропал. Чуть позже ему доносят, что соседний тхен, тот самый, против которого должно было выдвинуться войско, взял себе наследника на воспитание. Начнётся ли тогда война? О нет, сиротский князь. Конечно же нет.

Господин Дорог – или как вы называете того, кто заправляет путями и судьбами? – сплёл тропки. Мою и твоего гонца. Вернее, никак не воспрепятствовал тому, чтобы мои люди его нашли. Станешь ты теперь так же почитать Господина Дорог, как прежде?

Огарёк тебе не сын, ясное дело – слишком взрослый, да и кровь в нём, очевидно, не твоя. Но связь между вами, очевидно, самая крепкая, какая может быть между двумя людьми. Он цел, не беспокойся. Пока что цел. Не пойми меня неправильно, я не стал доверять тебе меньше, просто хочу увериться, что ты сдержишь своё обещание. Я ведь сдержал своё и помог тебе изгнать войско Царства.

Советую тебе подготовить другого гонца. С Огарьком всё будет хорошо, если ты будешь делать всё то, о чём мы договаривались. Я не питаю надежд воспитать его преданным себе – он уже в том возрасте, в каком юноши не перевоспитываются, только крепнут и становятся сильными мужчинами. Я делаю это только для мира между нами. Стоит ли отмечать, что любая твоя попытка выкрасть пленника обернётся для него большими неприятностями?..

Теперь ты можешь разослать гонцов другим князьям и предупредить, что не стоит противиться моим людям в Княжествах. Потому что у тебя больше нет выбора, мой друг сиротский князь. Я зло скомкал письмо. Если до того я хотел только, чтоб Огарёк вновь был со мной, то сейчас добавилось новое желание: убить тхена Алдара.

Я оставил Рудо с Шаньгой, накинул плащ и стрелой вылетел во двор, на ходу крикнув, чтобы седлали коня. И в груди, и в горле терзало, горело, отдаваясь солёным привкусом во рту и боем в голове.

– В моей опочивальне медведь. Позаботься о нём, – попросил я веснушчатого сына псаря. Мальчишка кивнул и со всех ног кинулся в терем.

Я вскочил на коня и помчался через Горвень. Казалось, разорвусь от ярости, если останусь на месте, воспламенюсь и сам себя изгрызу. Ярость моя была острой, больной, пылающей – такой, что хватило бы на целое войско. И конь подо мной понимал мой настрой: мне не приходилось стегать его, он сам скакал так резво, что весь город мы проскочили в считанные минуты.

Что я хотел? Куда гнал жеребца? Сам не знал. Пока мчался по морозу, понял сразу несколько вещей. Самым мерзким было то, что я ничего не мог сделать для Огарька – ровным счётом ничего. Нельзя было прискакать к тхену и потребовать выдать пленного: степняки тотчас схватили бы меня самого, а для Княжеств это означало бы войну. Я не мог убить Алдара, как бы мне ни хотелось – не сейчас, по крайней мере. Хитрый степняк выводил меня из себя, бил по самому больному, кусал и отпрыгивал в сторону, смотрел, как я отвечу. Меня осенило: вот почему Рудо так волновался на свадьбе тхенова сынка! Чуял Огарька и Шаньгу, а я, дурак, не заподозрил ничего.

Даже если отправить стрелецкий отряд, степняки заметят и убьют бойцов или, что ещё хуже – могут что-то сделать с Огарьком, чтобы проучить меня. Разговоры тоже были бы впустую: я не смог бы спокойно беседовать с Алдаром, раскроил бы ему горло в первый момент встречи. Выдержкой и хладнокровием я похвастаться никогда не мог.

Снег из-под копыт коня колючей взвесью летел перед нами, кидался в глаза и попадал за шиворот. Постепенно пожар гнева в моём сердце начал успокаиваться, превращаясь в тлеющие угли. Шаньга жив, тхен сам его отпустил. И Огарёк тоже. В письме не было прямых угроз, напротив, Алдар писал об обычае обмена пленными для сохранения мира. Вероятно, он желал для своего племени лучшего и боялся войны с Княжествами. Быть может, он правда думал, что это – хороший способ держать в узде мой вспыльчивый нрав. Никто не хочет войны с князем-чудовищем, князем-волхвом, а в глазах степняков пленение может выглядеть вполне уместным и подходящим способом поддержания мира.

Конечно, тут могло быть и другое: тхен мог связать меня по рукам и ногам, зная, что я сделаю всё, лишь бы с Огарьком ничего плохого не случилось. Мог связать меня, стреножить, а сам – делать в Холмолесском всё, что ему заблагорассудится.

Нет, я должен был найти такое решение, которое позволило бы освободить Огарька и не развязать войну между моим княжеством и степняками.

И тут же пришла другая мысль: «Почему я, собственно, должен избегать войны? Да, жаль людей, которые погибли бы из-за нашей ссоры, но разве это я приблизился к чужим землям и потребовал для себя особых условий? Судя по тому, что ответил тхен, когда я предложил ему объединиться против Царства, он запросто мог сменить союзника, когда ему покажется выгодно».

Я погнал коня к Топоричку – маленькому городку к востоку от Горвеня. Пять зим назад именно в Топоричке я впервые встретил Огарька: тот был совсем ещё мальчишкой, промышлял воровством и попался. Местные тогда взъярились настолько, что из-за несчастной украденной курицы были готовы заживо сжечь мальчишку, но в итоге сделали только то, что и принято делать с ворами: отрубили ему большой палец на левой ноге, по неосторожности отхватив два пальца и часть стопы. С тех пор Огарёк хромал, пусть со временем и научился скрывать своё увечье, но всё равно предпочитал передвигаться верхом. Его, вероятно, оскорблял этот изъян, который каждому незнакомцу мог рассказать об ошибках его юности, но я находил в хромоте Огарька своё очарование. В ту первую встречу я спас его от смерти, но даже не предполагал, как прочно зеленокожий мальчишка войдёт в мою жизнь.

На что я надеялся? Что вновь найду его в Топоричке – здоровым и невредимым? Что ему каким-то чудом удалось сбежать от тхена и он ждёт меня в трактире? Глупо, но надежда сама по себе – величайшая глупость, какую мы можем себе позволить в жизни.

Не доезжая до Топоричка, я спешился, набрал полные пригоршни снега и растёр по лицу. Топоричек окружало Великолесье, каждый год местные платили живой душой моему отцу и другу Смарагделю, чтоб охота была удачной, а лесные тропы выводили к родным дворам, но сейчас чёрные ели стояли стеной, и под их сенью всё было тихо.

Я продолжил тереть снегом шею и руки, до боли царапая кожу. Это помогло мне освежиться, но буря в мыслях и сердце не угомонилась. Я хохотнул, задрав голову: хорош князь! Чуть что – бросает терем, скачет верхом в глухие края и втихаря мечтает о том, чтобы залиться хмельным и проспать дня три. Куда проще быть соколом или обычным гонцом, одна забота – верно послужить князю, а об остальном можно и не думать.

В Топоричке привычно заливались брёхом собаки. Я взял коня за поводья, и мы пошли дальше, к улице с кабаком. Залиться брагой теперь казалось мне привлекательной мыслью, я действительно тосковал по сокольим временам, беззаботным по сравнению с княжьими, но всё же я не мог позволить себе такое легкомыслие.

У кабака я услышал шум и – что меня удивило и разозлило – иноземную речь. Приблизившись, я увидел какую-то потасовку: четверо степняков пытались вынести из кабака бочку с пенным, а мой знакомый усатый кабатчик, его сын и несколько завсегдатаев мешали им. Я остановился в стороне и стал наблюдать; с каждой минутой происходящее всё меньше мне нравилось.

– Зовите старосту! – крикнула какая-то женщина.

Вокруг кабака собирался народ, но никто не спешил схватить степняков и расправиться с ними как с ворами. Мне стало горько за Огарька, который поплатился за украденную курицу, будучи ещё ребёнком. Что же они, на мальце злость сорвали, а на иноземцах боятся? Много ли чего изменилось за пять зим? И тут же ответил сам себе: много. Так много, что жители Топоричка спокойно смотрели, как чужаки выносили бочку из местного трактира.

В тот раз я выкрикнул: «Именем князя Страстогора, остановитесь!». Сейчас же сам был князем.

К кабаку на крики прибежали дозорные – я уже понадеялся, что сейчас-то воров точно скрутят и если не бросят в острог, то приведут прямиком старосте на суд, но не тут-то было. Дозорные встали, не доходя до кабака, и стали просто смотреть, как обычные зеваки. Брови сами собой сошлись у меня на переносице. Неужели такое поведение степняков стало тут привычным? Или, что хуже – вдруг местные боятся перечить иноземцам?

Я привязал коня и тихо приблизился к дозорным, не сводя взгляда со степняков. Кабатчик пытался отстоять свою бочку, но один из степняков толкнул его так, что мужик не устоял на ногах.

– Орлы, своего князя в лицо-то знаете? – шепнул я дозорным. Они обернулись недоверчиво, тот, что старше, недовольно скривил рот, но тут же глаза его округлились, а спина выпрямилась. Значит, всё-таки знал.

В Княжествах редко меняются правители, всегда старший сын правит после отца, а брат бывшего князя и младшие дети довольствуются высоким положением в гильдиях или наместничеством в городах поменьше стольных. Войны за власть у нас были крайне редки, с самозванцами расправлялись споро и безжалостно, а с посягнувшими на терем в стольном любой князь мог сделать всё, что посчитал бы нужным. В лицо князя знали многие – по крайней мере, те, кому это было нужно. Дружина, старосты деревень, городские наместники, стрельцы, стражи, думские – все приходили на приёмы хотя бы раз за оборот Золотого Отца. Эти молодцы тоже наверняка меня видели в Горвене – старший уж точно, вот и всполошился. Узнал.

– Что прикажете, княже? – выпалил он.

Я прижал палец к губам.

– Тише. Никто не знает, что я здесь. Да и сам не знал, куда занесёт. Часто тут у вас такое?

Я кивнул в сторону кабака. Степняки уже открыто глумились над хозяином, дёргали за полы одежды и толкали в бока. Ярость во мне вздымалась с новой силой.

– Ну… Бывает. Ты ведь, княже, сам со степняками мир заключил. Вот они и ходят к нам, берут, что понравится.

Вот как, значит, это теперь называется. Огарёк тоже взял, что ему понравилось, – чтобы выжить, не потехи ради, и до конца жизни остался хромым.

Нет, не на такие порядки я договаривался с Алдаром. Охотиться, если лесовые позволят, – пожалуйста, торговать на Трактах – извольте, но грабить моих людей, которые к тому же думают, что я сам то разрешил…

– Зовите подмогу. Схватите их.

Старший стрелец вопросительно вскинул бровь, зато младший загорелся восторгом и кинулся дальше по слободе, к острогу.

– Схватите, я сказал. Я не позволял людям тхена грабить. Скажи, а девок наших они трогают?

Дозорный помялся с ноги на ногу. Потасовка у кабака грозила перерасти в драку, но всё же местные мужчины не спешили бить иноземцев, робели будто, хотя раньше такого я за ними не замечал.

– Ну так иные девки сами рады с иноземцами лечь. Любопытно им. И безделушки какие-нибудь дарят.

Я втянул воздух ноздрями, успокаивая бешеную, лютую злость. Ах, какие же глупые бабы порой бывают! Что им, княжеские мужчины уже неугодны?

Младший дозорный быстро вернулся с подмогой: привёл пятерых, те недоверчиво всматривались, выискивали князя верхом, нарядного и заметного, а я стоял с растрёпанными волосами, с инеем на бороде и в простом дорожном плаще. Старший вскинул руку, привлекая их внимание, и тут же стрельцы приметили меня. Было бы забавно наблюдать, как менялись их лица, если бы меня не распирало от ярости.

– Я, Лерис Гарх, признанный князь Холмолесского, приказываю схватить иноземных воров! – зычно гаркнул я.

Разом половина собравшихся у кабака обернулась на меня, а вторая половина поняла, что в Топоричек пожаловал князь, только когда стрельцы кинулись к степнякам. Бочка пенного упала на землю, чудом не раскололась, только треснула с одного боку. Поплыл горьковатый хмельной запах, и кабатчик кинулся к своему добру, обнимая бочку так, словно одной своей любовью мог залатать брешь.

Народ заголосил удивлённо, стрельцы скрутили степняков и подвели ко мне.

Я смотрел в лица степняков: дерзкие, нисколько не раскаивающиеся. Один в открытую ухмылялся белыми зубами, и кто-то из стрельцов пнул его рукоятью в хребет.

– Хватит лыбиться, князь на тебя гневается!

– Нам этот сиротский князь позволил ходить по его землям, – осклабился другой.

– Я не позволял воровать и обижать моих людей, – ответил я как можно более холодно. Несмотря на бушевавшую внутри меня бурю, я старался сохранять княжеское достоинство. Было бы худо выйти из себя прилюдно – сейчас, казалось, весь Топоричек собрался поглазеть, и нипочём им была начинающаяся метель. – Скажи, степной боец, как твоё имя?

– Велар, – ответил он уже без усмешки.

– Скажи-ка, Велар, – я приблизился к степняку так, что мог чуять запах морошкового вина из его рта, – что у вас делают с ворами?

Тот побледнел, но не отвёл дерзкого взгляда.

– У нас выкалывают оба глаза. Но у вас-то иные обычаи, слыхал.

Я хмыкнул, обдав его облачком пара от своего дыхания.

– У нас иные, ты прав. Но видишь ли… Если тхен Алдар считает, что его людям дозволено делать на моих землях всё что угодно, то я могу посчитать, что мне дозволено делать с его людьми на своих землях всё, что мне угодно. Это ведь справедливо?

Задав вопрос, я обернулся на зевак. Люди загудели – не то соглашаясь, не то просто радуясь и удивляясь, что к ним пожаловал сам князь. Их поддержка придала мне сил.

Степняки уже не выглядели дерзкими и довольными собой, они будто сдулись и украдкой переглядывались, гадая, что же сделает с ними князь-чудовище. Сиротский князь.

Мне бы судить их так, как обычно поступают у нас с ворами: отрубить каждому по пальцу на ноге, пусть хромают. Но в тот раз что-то острое буквально разрывало мою грудь изнутри, и ярость застилала разум настолько, что даже дышать было больно. Стрельцы крепко держали степняков и внимательно меня слушали, всё равно что гончие псы на охоте. Мне нравилось это. Мне нравилось знать, что я имею неограниченную власть над четырьмя людьми Алдара – прямо сейчас, когда Огарёк томится у него в плену.

– Выколоть им глаза, – громко возвестил я. – А затем – повесить у Тракта. И не снимать тела до самой весны. Пусть каждый степняк видит своих товарищей и думает, прежде чем обокрасть кабатчика или снасильничать над девушкой.

Народ загудел громче – кто-то восхищался, кто-то неуверенно возражал. Старший дозорный уставился на меня с недоумением.

– Княже, но у нас ведь пальцы отрубают…

– Если так хочешь, можешь ещё и отрубить им пальцы, – согласился я. – Выполнять! Приеду через три дня, тела должны висеть на виду.

Степняки начали вырываться и что-то кричать на своём языке, но стрельцы заломили им руки и потащили к острогу. Я проводил их взглядом, с мрачным удовлетворением отмечая, что большинство местных согласно кивали головами.

Только вскочив на коня, я увидел, что ко мне бежит запыхавшийся староста в распахнутом кафтане.

– Князь, государь, мне тут сообщили, что ты пожаловал… Прости, что так… Что… Что же?

Одышка мешала ему говорить, да и вообще он выглядел жалко. Я снисходительно улыбнулся ему и сказал:

– Следи лучше, чтоб твоих людей не обижали. Остальное стрельцы расскажут.

Я пришпорил коня, и тот сорвался с места, вздымая облака снега. Мы повернули обратно на Горвень, и за спиной я слышал страшные крики, приглушённые расстоянием.

Удивительно, но на душе мне стало легче.

Глава 10. Пустая оправа

Князь

Упрямство отличало меня от всех остальных князей. Упрямство и своеволие. Я всегда поступал не так, как было принято, а так, как хотел сам. Князь-самодур – так стоило называть меня. Если другие князья не брезговали собирать думский совет, то я ещё не разу его не созывал, полагаясь только на самого себя и на своих верных помощников, тех, кому доверял как самому себе.

Быть может, и стоило созвать совет, чтобы не одному решать, как теперь говорить с тхеном и что сделать для Огарька, да только Нилир всё решил за меня.

После Топоричка я залетел в «Золотого сокола» – трактир старого Арокоса, где я любил пропустить кружку, будучи ещё не князем, но княжьим гонцом. Разумеется, я попросил налить мне браги, да покрепче – выпил стоя, залпом, не садясь за стол.

После «Золотого сокола» вернулся в терем и, едва войдя в зал, понял: меня ждут.

За столом сидел Нилир с частью дружины. Я запнулся на нетвёрдых ногах, нахмурился и грузно опустился в своё кресло во главе стола. Сперва сложил перед собой руки, но мне спьяну показалось, будто кожа приобрела странный цвет, смотреть на это было неприятно, и я поспешил убрать руки на колени.

– Что, всем разболтал? – мрачно спросил я Нилира и жестом призвал чашника. – Налей-ка мне выпить, малец.

– Не довольно ли хмельного? – Нилир покосился на удаляющегося чашника. – А насчёт твоей колкости – сделаю вид, что не заметил. Не разбалтывал ничего, князь. Думаешь, никто не понял, что произошло? Медведь-то такой один. Весь двор обсуждает.

Я выругался.

– И чего ты собрал своих орлов? Задумали чего?

– Собрал, чтоб ты ничего глупого не задумал. Уж извини, князь. Я тебя в терем посадил, мне теперь и отвечать за тебя.

Это уже было открытым укором. Нилир и правда был тем, кто уговаривал именно меня, бывшего сокола, занять терем. Я-то полагал, что лучше будет ему, командующему княжьей дружиной, но Нилир настаивал на том, что народ, дескать, знает меня и любит, я для них – свой, соколик шустрый, что на рослом псе скачет туда-сюда и с лесовыми знается. Я оказался более удобным князем, близким народу, знающим простую жизнь изнутри и пользующимся покровительством нечистецей. Вокняжение воеводы выглядело бы военным захватом и испугало бы хуже смерти старого князя. Тогда я согласился – а Нилир, быть может, не раз пожалел, глядя на мои выверты.

Это немного отрезвило меня. Я выдохнул и хмуро обвёл взглядом дружинников – Нилир собрал всех как один крепких, широкоплечих, ладных. Большинство из них не брили бород, носили короткие, как у меня самого, явно подражая своему князю, а иные брились гладко и носили длинные волосы, под стать Огарьку.

– Свяжете меня, что ли?

Наконец-то к нам вернулся чашник с чаркой вина и кубками и стал спешно, но аккуратно разливать ароматный напиток.

– Не свяжу, не посмею на князя руку поднять. Но не забывай, Лерис, ты не один. Не сокол больше, а князь. У тебя есть люди, которые готовы помочь тебе и в твоём лице – всему Холмолесскому. Ты не обязан всё решать единолично. Давай хоть сейчас проведём совет: вот ты, вот я, вот моя дружина. Пленение сокола – открытый вызов всем нам, но тхен думает, что ты будешь всё решать один. Давай покажем ему, что он не прав. Княжества тем и сильнее степняцких племён, что наш князь – не самодур, как их тхен.

Я мрачно повертел кубок. После браги вино только прибавило тяжести в голове.

– Что ты предлагаешь, Нилир?

– Мы пойдём на переговоры с тхеном. Недалеко от его стоянки. Разъясним, что у нас пленение не является залогом ровных отношений, скорее, наоборот. Потребуем сокола назад. Я знаю, Лерис! – Нилир вдруг заговорил необычайно горячо. – Мы все знаем, как он тебе дорог, и нам он дорог тоже. Если князь – голова, то его сокол – сердце. Тхен не мог этого не понимать. Он нарочно направил свой удар на Огарька, думал выбить тебя из седла. Он нахален и дерзок, но мы не позволим так поступать с собой. Мы должны показать, что если он хочет поиметь свои выгоды, то обязан уважать нас. Не считать за соперников, а строить отношения как с союзниками. Мы с тобой, Лерис. Ты не один.

Нилир говорил уверенно, а дружинники согласно кивали на каждой его фразе, и я против воли преисполнился благодарностью к нему. Я и сам не подозревал, что так нуждаюсь в поддержке кого-то близкого и весомого, кого-то, кто так же желает Холмолесскому благополучия, как я сам. После горячей речи мне хотелось встать и обнять его, но отчего-то я не хотел проявлять чувства перед дружиной.

– Нилир, – прохрипел я. – Спасибо тебе. За все слова. Мне этого не хватало.

Нилир взлохматил пятернёй кудри и пожал плечами, явно смущённый моей благодарностью.

Наплевав на свои предрассудки, я поднялся, шагнул к Нилиру и заключил воеводу в крепкие объятия. Он опешил, но спохватился и обнял меня в ответ, неловко похлопывая по спине. Через его плечо я видел дружинников и радовался, отметив на их лицах не насмешки, а тихую решимость делать всё, что велим им мы с Нилиром.

Падальщица

Князь сам попросил меня отправить письмо Раве. И я отправила. Даже два.

Первое написала так, как понравилось бы князю, если бы он решил проверить гонца. Зато второе отдала мальчишке-воробью, которого подловила в тереме, и приплатила сверху, чтобы он не рассказывал о письме. В одной из деревень я учуяла знакомый запах – степняки курили фейдер. Помимо письма я попросила мальчишку раздобыть мне этой травы.

Мне подвернулась восхитительная возможность, которую я не могла упустить.

Князь

Мы поставили переговорный шатёр между Дуберком и Горвенем. Нилир сам составлял письмо для Алдара, побоявшись, что я напишу слишком резко и злобно, что тхен почувствует, как больно ранил меня, и воспользуется слабостью, уколов ещё сильнее. Я не знал, что написал Нилир: доверился воеводе полностью. Знал только, что Нилир не спрашивал, а утверждал: назначил переговоры в определённый день и в определённом месте, а если бы тхен не явился, мы могли бы посчитать это объявлением войны.

С самого утра я был на взводе. Нилир настоял на том, чтобы я надел под кафтан кольчугу и не пренебрегал оружием. Он сам отобрал нам в свиту лучших бойцов из дружины и снял часть стрельцов с застав. Я сходил с ума от тревоги, дико тосковал по Огарьку и мучился от своих царапающих болей в груди. Что-то рвалось из меня, стремилось прорасти наружу, и это что-то, я подозревал, было связано с моей нечистецкой кровью.

Наконец, мы прибыли на место. Я порадовался, как ловко Нилир его выбрал – шатёр стоял на холме, и мы издалека бы увидели приближающихся степняков. А стрельцы, в свою очередь, могли бы запросто снять их стрелами, если бы что-то пошло не так.

– Он придёт, – успокоил меня Нилир. Мы стояли на вершине холма: я – на Рудо, Нилир – на тонконогом коне. К полудню мороз смягчился, снег влажно мерцал на солнце, и наши плащи трепал сырой ветер.

– Пусть только посмеет не явиться, – процедил я сквозь зубы, с трудом справляясь с волнением.

И Нилир оказался прав. Мы прождали не так уж долго, прежде чем вдали показался отряд. Степняки скакали верхом и катили телегу – зачем? Что в ней? Я терпеливо ждал, но знал, что вот-вот могу взорваться. Если б не Нилир, я бы понёсся им навстречу, лишь бы ускорить переговоры.

Наконец, степняки приблизились, и я различил впереди Алдара. За ним скакал его старший сын. Алдар натянул поводья, и его палевый конь встал на дыбы, резко останавливаясь. Тхен улыбнулся, глядя на меня.

– Здравствуй, князь. Вижу, ты получил моё послание. Что за шатёр? Неужели ты думаешь, что я стану заседать под душным пологом в такой погожий день? Мне надоели шатры, князь. Если хочешь говорить – говори так.

Нилир встрепенулся и не дал мне ответить первым:

– Нет уж, тхен. Тут никто не станет плясать под твою дудку. Ты пойдёшь в шатёр и переговоришь с князем Лерисом Гархом, как он того хочет. Пока что ты на его землях, не забывай.

Я вскинул руку, предостерегая Нилира. Ноздри Алдара гневно раздувались.

– Что же, твой князь так разобижен, что даже не может сам говорить?

– Может, – рыкнул я. – Не ёрзай ужом. Ты нас ужалил ни за что, так что будь добр, пройди в шатёр. Поговорим на равных, забыв обиды и хитрости. Если тебя не устроило что-то в нашем уговоре, ты мог бы сказать это прямо, а не отбирать у меня сокола.

– Сокола или любовника? – нагло спросил Алдар.

Если бы не рука Нилира, тут же стиснувшая моё плечо, я бы кинулся на Алдара. Гнев застлал мой разум, и я готов был отдать стрельцам приказ спустить тетивы.

– Меня очень не устроило, как ты говоришь, кое-что, – продолжил Алдар, не скрывая удовольствия от того, какое действие возымели на меня его дерзкие слова. – Нападение на моих людей.

Сперва я не понял, о каком нападении он толкует, но быстро вспомнил грабителей-степняков в Топоричке. Я не бывал в городке с тех пор, но слышал, что тела воров действительно висят у Тракта с провалами вместо глаз.

– Твои люди грабили моих людей. У нас не принято так. Хочешь привилегий и выгоды – научи своих солдат вести себя подобающе.

– Поздно учить тех несчастных. Ты уже научил их. Ну а я… приготовил тебе подарок, князь.

Алдар свистнул степнякам, что сидели в телеге. Они быстро подскочили, схватили какой-то куль и спустили на землю. Я настороженно наблюдал.

Они поставили куль – я понял, что это был человек, спрятанный в мешок. В груди у меня заворочалось нехорошее предчувствие.

– Пусть опустят луки, – попросил Алдар. – Если я не вернусь с этой встречи, мои люди отправят весть царю, и тогда Царство получит союзников в виде моих войск. Княжествам придёт конец.

Под его холодные слова степняки содрали мешок с головы человека. У меня потемнело перед глазами, а сердце обратилось ледяной глыбой.

Перед телегой стоял Огарёк. Но вместо глаз у него были страшные раны с оплавленными краями. Его глаза выжгли, оставив пустые оправы глазниц.

Алдар развернул коня и дал своим людям знак возвращаться. Рудо хватило двух прыжков, чтобы подлететь к Огарьку, я спешился и стиснул сокола в объятиях. Огарёк бессильно обмяк в моих руках. Моим глазам стало горячо, а во рту – сухо. Я не мог смотреть в его обезображенное лицо, просто не мог.

– Стрельцы! – крикнул я. – Спускайте!

Со свистом полетели стрелы, но Алдар и его степняки были уже слишком далеко. Копыта их коней расчерчивали снег слякотными бороздами.

Ко мне подбежал Нилир с дружиной, но я не слышал, что они говорили. Я слушал только сбивчивое дыхание Огарька, а разум мой пылал, варясь в одном яростном желании: не просто убить Алдара, а уничтожить весь его род.

Падальщица

Дверь в мою светлицу открылась во время, слишком раннее для ужина. На пороге стоял коренастый мужчина с кудрявой рыжей шевелюрой. Из-за цвета волос и багряного кафтана мне сперва показалось, что ко мне заглянуло пламя.

– Прошу прощения, госпожа… – Дружинник, казалось, смущался, и выглядел при этом нелепо. Я готова была расцеловать его за то, что он прервал моё одиночество.

– Князь приказал вести меня на казнь?

Рыжеволосый смутился ещё сильнее. Я не могла понять, был ли он всегда таким бледным или что-то заставило его побледнеть.

– Нет, что вы. Не на казнь. Князю нужны ваши умения. Собирайтесь и пройдёмте со мной.

– Мы пойдём наружу?

Я кинула красноречивый взгляд на окно, украшенное морозными узорами.

– Нет-нет. В тереме.

Я кивнула и стала туже переплетать косу, гадая, какие умения могли понадобиться тому, кто сам, по слухам, восстал из мёртвых. Дружинник нетерпеливо вздыхал и шаркал ногой, совсем как конь, рвущийся из стойла. Набросив накидку, я распрямила плечи и вздёрнула подбородок.

– Идём.

Дружинник задержал на мне взгляд и произнёс:

– Да уж, вам бы кику и ожерелье жемчужное, были бы любому князю под стать.

Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться, но неуклюжий комплимент этого странного мужчины был мне приятен.

В тереме что-то случилось.

Это чувствовалось сразу: напряжение застыло в воздухе, я слышала взволнованные голоса и спешащий топот. Дружинник провёл меня в западную часть терема и остановился перед приоткрытой дверью.

– Тут, госпожа.

Затем он толкнул дверь плечом, прочистил горло и провозгласил:

– Привёл ворожею, княже.

Войдя, я в первую очередь увидела князя: он склонился над чьей-то постелью, его длинные рыжие с проседью волосы растрепались по спине. В помещении пахло травяными отварами, потом и палёной тканью. Я осторожно подошла ближе, но князь, казалось, не замечал меня.

– Лерис?

Дружинник тронул его за плечо, и князь обернулся. Лицо его было совершенно безумно и страшно. Он сощурился на меня, и я невольно попятилась.

– Иди сюда, – прохрипел он звериным голосом.

Князь отступил, и я увидела, что на постели лежит юноша. Его лицо закрыли тканью, оставив только рот, но по слабо вздымающейся груди я поняла, что он жив. Руки юноши сложили поверх одеяла, кожа на его кистях была зелёной. Наконец, я поняла: то был княжий гонец, тот самый, которого я видела после битвы, когда он ехал верхом на медведе, красивый и властный.

– Ты сможешь ему помочь?

Я беспомощно оглянулась на дружинника в багряном, но тот даже не посмотрел на меня в ответ – вероятно, так же сильно беспокоился о юноше, как и князь.

– Я не лекарша в полной мере. Я – падальщица. Но…

– Ты ворожея, забери тебя лесовой! – рыкнул князь. – Ты сама говорила, что учишься воскрешать! Если тебе под силу вернуть жизнь, то верни ему хотя бы глаза.

Князь сдёрнул ткань с лица юноши, и тот тихо застонал в забытьи.

Вместо глаз у сокола были подзатянувшиеся раны с оплавленными краями. Меня невольно передёрнуло: хоть я и видела множество мертвецов, умерших не своей смертью, но всё же смотреть на живого, над которым так зверски надругались, было невыразимо тяжелее.

– Вернёшь? – повторил князь почти умоляюще. – Вернёшь ведь?

Я заметила, что он смотрел куда угодно, но только не в лицо соколу.

Мне вдруг стало невыразимо жаль их обоих. Разом жёсткие, пугающие меня люди превратились в растерянных, беспомощных и надеющихся на меня. Эта перемена была такой неожиданной и странной, что я поняла: ещё немного, и поверю в того самого Господина, что плетёт пути судеб в единое полотно.

Я шагнула к постели, князь уступил мне место. Смотреть в лицо сокола и правда было тяжело, поэтому я сперва взяла его за руку и тут же ощутила жар.

– К… Кр… – прохрипели спёкшиеся губы.

Князь тут же ринулся к больному.

– Всё хорошо, слышишь? Всё хорошо. Здесь Ивель. Она… ворожея из Царства. Она тебе поможет.

Усилием воли я заставила себя склониться над лицом юноши и рассмотреть его раны. Глаза не выкалывали, а выжигали – удивительно, что он не умер от боли. Меня передёрнуло, и князь это заметил.

– Не смей отказываться или уходить. Это будет последнее, что ты сделаешь в жизни.

– Разумеется, я не оставлю его. Вылечу, но вряд ли справлюсь лучше, чем твои лекари, князь. И не знаю, сумею ли вернуть ему зрение…

Я решила говорить честно, как есть. Я по-прежнему не понимала, для чего князь позвал именно меня, а не волхвов и не нечистецей, которые вроде бы обладали каким-то своим чудодейственным эликсиром. Неужто он надеялся, что мне под силу наколдовать мальчишке новые глаза?

– Уж сумей, – прошептал князь. В его голосе не слышалось угрозы, только мольба.

Быстро облизнув сухие губы, я вновь посмотрела на него. Сердце предательски колотилось, но я уже решила: выторгую у него всё, что он знает о ворожбе, в обмен на обещание вернуть соколу зрение.

* * *

Мне было страшно ворожить над Огарьком-соколом в первый раз. Князь так и стоял, маячил мрачно за спиной, а я не могла как следует сосредоточиться – оттого мне потребовалось гораздо больше времени и сил, чем могло бы, чтобы залечить его ожоги.

Я слышала о волхвах и лекарях Княжеств – многие точно были куда более умелыми, чем я, но к соколу князь подпускал только меня и немую лекарку Нешу – не хотел, наверное, чтобы слухи об ослеплении сокола расползлись по Холмолесскому и дальше.

День за днём я приходила в опочивальню и клала ладони на лицо Огарька, а он оставался безмолвным и неподвижным, только иногда вздрагивал в своих тяжёлых снах. Казалось, прошло не так много времени с тех пор, как я увидела его впервые, верхом на медведе. Он был грозен, страшен в своём необычном облике, величествен, с гордым взглядом. Прохаживался по полю битвы победителем, медвежьи лапы ступали по пропитанной кровью земле. Теперь же всё было по-другому.

Он больше не вызывал ни страха, ни опасения – стал жалким, беззащитным, словно ребёнок. Без золота в ушах, без дорогого кафтана, на кровати, а не на медведе, он выглядел совсем юным, хрупким, и я понимала, что на самом деле он гораздо младше, чем показался мне вначале. Гордого взгляда не осталось вовсе.

Почти все дни я проводила у Огарька, иногда оставалась и на ночь. Мне не хотелось думать о том, что с ним делали в плену, я только благодарила все высшие силы за то, что меня саму князь просто бросил в темницу, и то ненадолго.

Огарёк спал, а я гладила его по руке. Его глаза были перевязаны, чтобы ни князь, ни я, ни кто-либо ещё не видел ожогов. Я слышала, воевода Нилир даже предлагал заказать у вышивальщиц повязку, украшенную жемчугами и золотом, плотную и красивую, такую, чтобы не стыдно было с ней появиться на людях, но князь упрямо вязал Огарьку льняную тряпицу, такую, какими перевязывали раны бойцам. Будто старался кому-то доказать: это временно, заживут раны, снимем перевязь, а сокол станет ещё здоровее, чем был.

Я осторожно отодвинула повязку. Огарёк даже не шевельнулся, когда мои пальцы скользнули по коже, покрытой шрамами. Увы, моя ворожба мало ему помогала. Я смогла залечить раны, ссадины и кровоподтёки, а первый день его исцеления вспоминала с содроганием – тогда я чувствовала себя ужасно потерянной и бесполезной, это чувство нагнетал и князь, разрывающийся от ярости и горя. Раны Огарька быстро затянулись, шрамы на месте глаз перестали выглядеть такими страшными, но это было всё, что я могла сделать, не более. Не в моих силах было вернуть ему глаза. Этого никто бы не смог, да только князь не желал этого понять.

– Кречет, это ты? – прошептал Огарёк сонно.

Я грустно улыбнулась.

– Нет, не он. Я Ивель. Падальщица из Царства. Но князь зовёт меня ворожеей. Я присматриваю за тобой.

– Из Царства… Не та ли пленная, что мы подобрали после битвы?

– Та, – неохотно признала я.

Губы Огарька тронула усмешка.

– Тогда я хотя бы помню, как ты выглядишь. Ты высокая, с белыми волосами, да?

Он протянул руку и стал шарить в воздухе. Я поймала его пальцы, слегка пожала и положила руку поверх одеяла.

– Ты верно меня описал. Позвать князя?

Огарёк приподнял голову над подушкой, будто всматривался в темноту. Его движения были неуклюжими, мечущимися, и мне было даже неловко на него смотреть.

– Ночь сейчас? Или день? – спросил он так, будто извинялся за глупый вопрос.

– Ночь. Уже ночь. Слышишь, как тихо кругом?

– Да… слышу.

Он опустил голову обратно и вздохнул.

– Тогда пусть отдыхает. Не будем тревожить. А ты чего сидишь? Не хочешь спать?

– Так князь велел. Я не хочу обратно в темницу.

Огарёк хмыкнул.

– Значит, боишься его. И правильно. В груди Кречета – огонь, и горе тому, кого он задумает опалить.

Я встала, плеснула в чашку травяного отвара, замешанного с лесной водой, которую принёс Смарагдель. Князь приказал поить Огарька каждый раз, когда он просыпается, – надеялся, что соколу ещё что-то может помочь. Да, пленение навредило не только его телу, но и духу: поначалу Огарёк метался во сне, кричал и не допускал к себе никого, кроме князя, но теперь поуспокоился немного и уже третью ночь спал без снов. Я сомневалась, что ему может стать лучше – глаза не вернуть, остальные раны на теле затянулись, а ранам душевным помогут не снадобья, а только время.

– Почему ты зовёшь его Кречетом? – спросила я и сунула в руку Огарьку чашку. – Выпей, он хочет, чтобы ты чаще это пил.

Я помогла Огарьку сесть и проследила, чтобы он не пролил на себя отвар. Огарёк глотнул и сморщил нос.

– Если ты попытаешься меня отравить, Кречет тебе этого не простит. Да, я зову его Кречетом, но для тебя он останется князем Лерисом Гархом.

Он сказал это ядовито, будто думал, что я тоже начну так называть князя. Ну уж нет, для меня он всегда будет мёртвым князем и князем-чудовищем. Сближаться с ним я никак не хотела, разве что разузнать о нечистецкой ворожбе.

– Разумеется, останется, – холодно ответила я. – Ложись, я попробую ворожить над тобой.

– Лишь волосок с моей головы упадёт – он не простит, – буркнул Огарёк, но всё же послушался и лёг. – Что делать будешь?

Я осторожно сняла его повязку и поджала губы, глядя на лицо, кажущееся пустым. Ожоги выглядели гораздо лучше – что уж там говорить, зажили полностью: кожа там была бледно-зелёной, глянцевой, похожей на юную листву. Мне не хотелось говорить ему о том, что князь заставляет меня не прекращать попыток, никак не поверит, что глаза не вернёт ни моя ворожба, ни сила нечистецей. Я боялась дать Огарьку ложную надежду, боялась, что ему станет только хуже.

– Что там трогать, – буркнул он. Я шикнула, велев замолчать. Мне нужно было сосредоточиться.

Ворожба откликалась, но совсем слабо – покалывала кончики пальцев и замирала, будто никак не могла выбраться из моего тела. Над чем тут ворожить? Ран нет, пустые глазницы затянулись тонкой молодой кожей, и я знала, что всё впустую, но хотела честно ответить князю, что пыталась.

– Тебе уже лучше, – сказала я, подбадривая сразу и Огарька, и себя. – Но тебе стоит поспать.

– Только и делаю, что сплю. Уже и не различишь, где сон, а где явь.

Мне нечего было ему ответить. Наверное, это правда ужасно – не знать, день сейчас или ночь, пребывать в вечной темноте и стать зависимым от других. Я вернула повязку на лицо Огарька и подумала, что расшитая жемчугом и правда подошла бы ему лучше льняной тряпицы.

– Он держит тебя как диковинку.

– Что, прости?

– Как зверушку. Ворожея из Царства – это даже звучит вычурно, так, что не стыдно и перед другими князьями похвастаться. Он освободил из темницы не девушку Ивель. Он освободил ворожею из Царства.

Огарёк пытался задеть меня, но не знал, что меня его колкости никак не тронут.

– Пусть. От этого не меняется суть: я не пленница, я здесь по своей воле.

– И что у тебя за интерес? Уж не вынюхиваешь ли чего для царя? Или метишь в княгини? Ох. – Он хрипло хохотнул, и сухая губа треснула в уголке. – Сколько уже было таких наивных девок, представить не можешь. Никто не приблизился к Кречету ни на шаг.

Огарёк сказал это со злым, мстительным наслаждением. Знал бы он, что ещё совсем недавно мне снились кошмары после одних только слов Лагре о князе-чудовище! Я вздохнула, сдерживая раздражение.

– Ты прав. У меня есть свой интерес. Но в княгини не мечу, не беспокойся. Я в Княжествах, чтобы познакомиться с вашей ворожбой. Говорят, твой князь умирал и возвращался из мёртвых. Что скажешь? Было с ним такое?

Огарёк облизнул кровь с губы – алую, несмотря на зелёный оттенок кожи.

– Было. Я сам ему помог вернуться. Вернее, не помог, только отнёс к тем, кто помог. Господин Дорог упросил Владычицу Яви не забирать его и сплёл ему новый путь.

Я покачала головой. Огарёк явно не хотел ничего рассказывать иноземке, и был прав.

– Что там степняцкие крысы? Напали на нас? Кречет молчит… Боится, что меня ранит одно упоминание о них. Но я не таков! Так и скажи ему. Не таков! Вот встану снова и всем покажу… всем…

Огарёк метнулся, стиснул костлявыми пальцами простынь и расслабленно затих: разговор утомил его, а отвар нагнал сон. Я поправила покрывало и усмехнулась про себя: ох уж и норовистый юноша, раз даже плен его не сломил, а лишь ожесточил.

Глава 11. Наследная кровь

Падальщица

Для меня это стало своего рода вызовом, проверкой: справлюсь ли? Вдруг правда удастся вернуть глаза несчастному? Тогда это могло бы означать, что и Лагре смогу воскресить. Хотя по этому поводу я питала всё меньше иллюзий. Во-первых, князь хоть и позволил мне выходить из терема, но всё же прекрасно понимал, что я не могла никуда деться, да и сама я это осознавала. Во-вторых, возвращение в Царство в разгар войны виделось вовсе невозможным. В-третьих… Быть может, раньше воодушевление Ферна влекло меня, затягивало разум сладким туманом и думалось, будто я и правда смогу вернуть брату жизнь, и уж тогда-то всё точно наладится.

Не наладится – поняла теперь.

То, что мне удавалось излечивать раны ворожбой, ещё не означало, что я смогу воскрешать мёртвых, тем более тех, кто погиб уже много семидневов назад. Я часто вспоминала меченую девушку с Перешейка. Что тогда произошло? Неужели я почти сумела вернуть ей жизнь? И что это было бы: жизнь или бессмысленное, фальшивое существование?

Мне правда хотелось помочь Огарьку. Хотелось вернуть его лицу правильный облик, такой, какой у всех людей. Но я не была уверена, что в моих силах сделать хоть что-то, кроме как подлатать шрамы, чтобы они стали не такими заметными.

Ворожба давалась мне нелегко. После каждой попытки я чувствовала себя раздавленной, выжатой, у меня нередко шла кровь из носа или из горла, а пару раз даже казалось, что вот-вот откроется рана на голове, полученная в сражении. Ночами я часто страдала бессонницей и оттого предпочитала оставаться на ночь у кровати больного: так мне казалось, что князь скорее сжалится и позволит мне вернуться в Царство, когда я того захочу.

Меня ждало большое разочарование. Я поняла, что раз князь никак не может помочь своему соколу, то, значит, в самом деле не владеет той ворожбой, которой я мечтала у него научиться. Князь-волхв и князь-чудовище растворялись в этом мужчине: яростном, гордом, упрямом. Он был хорошим правителем для своего стольного города и интересным собеседником, но ни настоящим волхвом-кудесником, ни чудовищем я не могла его назвать.

Было ли мне от этого обидно? Пожалуй, да. Но совсем немного. Я начинала верить: раз меня занесло именно сюда, то я сделаю всё, что нужно мне самой и Царству.

Кое-что меня по-настоящему расстраивало: отныне мне не наливали ничего крепче пенного. Князь распорядился, чтобы чашники не подавали мне браги, ведь ворожея, по его мнению, должна ворожить только на трезвую голову. Жаль, я бы с радостью попробовала ворожить во хмелю. Может, лучше получилось бы.

Я сидела в зале в компании Солоны – отдыхала после очередной бесплодной попытки над Огарьком. К носу я прижимала платок, пропитанный кровоостанавливающим отваром, а от головной боли пила травяной чай. Солона приволокла откуда-то сладких пирогов со смородиной и соблазняла меня ими, но меня тошнило после попытки ворожбы.

– Скажи уже князю, что не сможешь вернуть глаза соколу. Не обнадёживай Лериса, он ведь верит тебе.

Я отставила чашку с недопитым чаем и шмыгнула носом, проверяя, не идёт ли больше кровь.

– Будто я уверяла, что у меня что-то получится.

– Значит, тебе самой нравится сидеть около него.

– Мне нравится испытывать свои силы и изучать границы своей ворожбы. Можно сказать, я здесь ради этого. Жаль только, с нечистецами прогадала.

Солона усмехнулась и откусила пирожок. На её носу осталось пятнышко смородинового повидла.

– Ты хотела танцевать с нечистецами? Правда?

– Ну, не танцевать… – Отчего-то я немного смутилась. – Мне просто интересна природа их чар. Они ведь могут влиять на людей, верно?

– Ещё как. Закружат в танце, заморочат голову так, что путь домой забудешь. Водяные девы увлекают в свои объятия мужчин, красавцы лесовые – женщин. Иные возвращаются с лесных плясок брюхатыми. Такой гостинчик хочешь привезти богатым родителям в Царство?

Я кашлянула.

– Вообще-то, я правда имела в виду ворожбу, а не то, о чём ты подумала. Спать с нелюдьми – мерзко, знаешь ли.

– А ты пробовала? – Солона подмигнула. – Многие так увлекаются, что перестают даже смотреть на людских мужчин. Лесовые хороши, говорят, очень хороши. Приезжай летом или хотя бы дождись весны. В день Пробуждения Золотого Отца в Великолесье жгут костры высотой с ели.

Солона произнесла это со сладкой задумчивостью, так, будто сама бывала на празднике нечистецей и ей это более чем понравилось. Для меня известие о том, что люди в Княжествах совокупляются с нечистью, стало очередным поводом увериться в дикости и распущенности местных. Наверняка и князь Лерис Гарх развлекался с водяными девами…

Я представила его на лесной прогалине у шумящего ручья: окружённого обнажёнными мавками и русалками с картины антиквара Штиля, рыжие волосы распущены, лежат на плечах и лопатках, на лице безмятежная улыбка. Сам князь виделся мне тоже обнажённым, сухим и гибким, но с сильными мышцами на руках и груди…

Я встряхнула головой, прогоняя фантазии. Что это со мной?

Нас с Солоной прервал кудрявый воевода, стремительно и внезапно появившийся в зале. Он шёл прямо к столу, сурово и решительно глядя из-под тёмно-рыжих бровей. Солона отложила пирожок и выпрямилась, чинно сложив перед собой руки. Очевидно, она была так же обескуражена, как и я.

– Ивель, – произнёс воевода басовитым голосом. Теперь-то не осталось сомнений в том, что он пришёл по мою душу. – Ты нужна мне. Сей же час.

Я покосилась на Солону, но та сделалась тише воды ниже травы – порозовела щеками и даже не поднимала взгляда.

– Что-то с Огарьком? Или я нужна воеводе для обсуждения действий Царства? Я не стану сдавать планы командующего, да и не знаю их, говорила уже.

Мне было боязно дерзить воеводе, но тот, казалось, даже не думал ставить меня на место. Нилир был встревожен, и мне стало не по себе, когда я поняла это.

– Нет. Ничего из того. Просто идём.

Он отвесил извиняющийся поклон зардевшейся Солоне и дал мне знак следовать за ним. Ничего не оставалось делать, кроме как отставить чашку и идти, куда зовёт воевода. Едва я встала, коленки подкосились и голову повело, но я быстро справилась с головокружением и надеялась, что Нилир ничего не заметил. Мне не хотелось показывать ему свою слабость.

Нилир повёл меня по лестнице на второй ярус, к опочивальням. В коридоре мы остановились. По тяжёлому дыханию я поняла, что воевода отчего-то сильно волнуется, и это напугало меня. Я первая нарушила гнетущее молчание.

– Нилир, я должна знать, куда ты меня ведёшь и что произошло.

Он обернулся так, будто успел забыть о моём существовании. Быстро облизнув губы, Нилир скользнул рукой в мешок у себя на поясе и достал деревянную шкатулку, покрытую инеем. От шкатулки шёл пар.

– Там лёд? – недоверчиво спросила я.

Нилир мотнул головой и осторожно протянул мне шкатулку.

– Я добыл глаза для Огарька.

Сперва мне показалось, что Нилир глупо и неуместно шутит, но воевода так настойчиво протягивал мне шкатулку и выглядел таким разволновавшимся, что я с ужасом поняла: нет, он даже не думал шутить. Я поднесла ладонь ко рту. Даже опытную падальщицу такое могло выбить из колеи.

– Милостивая Серебряная Мать, да что же это такое?! Неужели там правда глаза? Но… чьи?

Нилир молча повернул крохотный ключик, и крышка шкатулки откинулась с глухим щелчком. Я заглянула внутрь и сглотнула ком, вставший поперёк горла.

– Веришь теперь? Идём. Лерис не должен знать.

Нилир захлопнул шкатулку, не давая снегу внутри подтаять. Я догадывалась, что он не сам отнимал глаза у живого существа (кому они принадлежали? Человеку или крупному зверю? Судя по виду, всё-таки живому человеку), а приказал кому-то из дружины. Думать об этом было отвратительно.

– Почему ты не хочешь, чтобы князь знал?

– Ему не понравится эта затея. Выставим так, словно ты правда смогла наворожить ему новые глаза.

Я тихо шикнула.

– Ты так говоришь, будто уверен, что мне удастся… Милосердный, даже не знаю, какое слово выбрать. Вживить? Подсадить? В общем, врастить в Огарька это… эти глаза. Я не могу ничего обещать, Нилир, понимаешь?

Нилир вскинул голову, властно глядя на меня сверху вниз. Мне показалось, будто рука его дёрнулась, готовая вот-вот схватить меня за плечо или за горло. Он сглотнул и жёстко проговорил:

– Ты должна это сделать. Ради князя, сохранившего тебе жизнь. Ради Горвеня, давшего тебе приют. Всему Холмолесскому нужен спокойный и здоровый князь Лерис Гарх, думающий о благополучии Княжеств, а не о том, что его верный сокол слеп и беспомощен. Если Огарёк останется таким, я не знаю, что станет с князем. И со всеми нами. Иначе нас всех растерзают, Ивель. И тебя в том числе. Даже твоё хвалёное Царство не сдюжит войны сразу и с Княжествами, и со степняками, а те точно не остановятся на одних только Княжествах. Сама почаще выглядывай в окно или выходи в посад: отовсюду видны пожарища, все говорят если не о чудесах Милосердного, то о грабежах.

Тут я могла спорить: царю наверняка было бы выгодно, если бы степняки и княжьи армии занимались друг другом и не думали об армиях Царства, заходящих с тыла. Но кое в чём я была согласна с Нилиром. Князь-чудовище – что бочка с порохом. Я видела, как он мечется, страдая от переживаний за сокола. Что придёт в его воспалённую голову? Ему ничего не будет стоить спалить свой терем со злости, собрать воинов по всем Княжествам и ринуться воевать. Конечно, его гнев будет направлен на степняков, пленивших сокола, но кто вообще может предугадать, что придёт в голову безумца? В конце концов, он запросто может повесить ворожею-неудачницу, так и не вернувшую зрение соколу. Князь так боялся показать свою слабость, что даже не приглашал в терем знахарей – чтобы не видели Огарька беспомощным и увечным. Мне не хотелось умирать, да и никому не хочется.

– Я постараюсь, – процедила я сквозь зубы. Рука Нилира безвольно опустилась.

– Спасибо, Ивель. Лучше бы тебе справиться.

«Лучше бы мне справиться». В самом деле. Точнее и не скажешь.

Мы поспешили дальше по полутёмным коридорам, двигаясь быстро, но бесшумно. Нилир первым вошёл в опочивальню и отослал дружинника, охранявшего вход, и Нешу, немую травницу.

Всё ещё чувствуя себя недостаточно хорошо после вечерней порции ворожбы, я присела на кровать Огарька и осторожно приняла шкатулку со страшным содержимым из рук Нилира. Глубоко вдохнув, я начала.

Мне бы очень хотелось забыть весь этот кошмар – как опоила сокола снотворным, как вскрыла кожу тонким ножичком… Всё время меня не отпускало ощущение неправильности происходящего. Это уже была не ворожба – вернее, не совсем ворожба, но подкреплённое ею надругательство над двумя телами разом.

Закончив, я положила обе ладони на лицо Огарьку и направила всю свою силу в подрагивающие пальцы – мне определённо стоило бы выпить прежде, чем начинать, но я решила, что наверстаю и спрошу с Нилира столько браги, сколько он сможет для меня раздобыть.

Помещение выглядело зловеще: неровный свет в лихорадке плясал по стенам, рыжими бликами высвечивал лицо сокола, а за окнами завывала метель, пробиралась сквозняком в опочивальню и разбавляла густой, пропахший травами и кровью дух. Пальцы и ладони кололо, жгло, во рту сделалось солоно, под носом привычно растёкся влажный жар – силы покидали моё тело, переходили в чужое.

Сколько ворожбы нужно для того, чтобы слить живое с неживым? Не воскрешение, но и не латание раны… Мне казалось, будто прошла целая вечность, и чем ярче я чувствовала ворожбу, тем слабее становилась сама.

Дверь распахнулась, и поток воздуха едва не погасил свечи. Тут же покалывание в моих ладонях исчезло, я испуганно обернулась, когда моё плечо стиснула чья-то рука.

– Лерис, не стоит отвлекать… – предупредил Нилир князя, который так внезапно ворвался к нам.

Я отняла руки, будто обжёгшись, – ворожба иссякла, испуганно затаилась. Но князю не было до меня никакого дела, он оттолкнул меня, кинулся к Огарьку и заглянул в его лицо. Кинув мимолётный взгляд, я ахнула: у него снова были веки и даже ресницы, выходит, хоть что-то у меня получилось?

Князь осторожно, будто боясь разбудить, приподнял затёкшее Огарьково веко и жутко переменился в лице.

– Не жёлтые, – страшно прохрипел князь и отшатнулся от спящего сокола. – Не жёлтые! Они должны быть жёлтыми!

Князь взревел, и я вся сжалась, едва не врастая в стену. Мне было плохо, очень плохо, на губах пекло и солоно пузырилось от крови, из ушей текло что-то тёплое, и я знала, что увижу на своих пальцах, если дотронусь до кожи.

– Не всё ли равно? – прошептала я, но он меня услышал. Лучше бы мне в самом начале вырвали язык…

Рука князя больно сжала меня за плечо и встряхнула. Моя голова безвольно мотнулась, волосы рассыпались по лицу.

– Что ты сказала? Не всё ли… – Князь замер с рукой, занесённой для удара. Лицо его было страшно, и мне хотелось по-детски зажмуриться, лишь бы не видеть его бешеных глаз и кулака, готового вот-вот пробить мне висок. Всё мигом куда-то делось: вся моя спесь и бравада растворились, стоило этому человеку разъяриться. От него исходила какая-то пугающая мощь, а может, мне так просто казалось из-за того, что я сама ослабела.

– Не-ет, – протянул князь. – Нет, блудница. Мне не всё равно. Слышишь? Не всё равно! Его глаза должны быть жёлтыми! Слышишь меня, тварь? Жёл-ты-ми!

Он снова схватил меня, я, кажется, даже вскрикнула. Ноги совсем не держали меня, ворожба испила все мои силы, и гнев князя пугал до дрожи, но утешало меня одно: письмо, отправленное с мальчишкой-воробьём. Князь тряхнул меня, перед глазами закружилось, замелькало, а потом я потеряла сознание.

* * *

Кто-то принёс меня в опочивальню, в которой я ещё ни разу не была. Одна из стен была покрыта мхом и ростками папоротников, скрученными, как сахарные рогалики у лоточника. Здесь пахло лесом: терпко, свежо и дико.

Я отёрла краешек рта и посмотрела на свою руку. Крови не было. Меня переодели в чистое платье, красивое и свободное, волосы расчесали и вновь заплели в косу. Я нахмурилась: такая забота меня насторожила, особенно после того, как князь… что сделал князь? Избил меня? Я ничего не помнила, но сейчас мне на удивление было гораздо лучше.

Дотянувшись до столика, я налила себе сладкого липового настоя из кувшина. Под тряпицей нашлись и калачи, посыпанные сушёной клюквой. Я отломила кусочек и задумалась.

Тело ещё было слабым после ворожбы. Определённо, ворожба отнимала у меня много сил, откусывала меня по кусочку, и после каждого нового раза я чувствовала себя хуже, чем после предыдущего. Что будет со мной, если я продолжу? Быть может, я делала что-то неправильно, черпала из себя больше, чем могло дать моё тело. Но у меня не было наставника, не было учителя, а Ферн только подталкивал меня к чему-то, о чём сам знал мало, и смотрел, пройду ли я по тонкой доске или свалюсь в бурлящую реку. Наверное, скоро я оступлюсь.

Осторожно поднявшись и потянувшись, я подошла к оконцу, закрытому золотистыми стёклышками в частом переплёте. Солнце садилось: круглое, красное, пожаром плясало на луковках святилища Золотого Отца.

Дверь скрипнула, я отпрыгнула от окна и запоздало поняла: меня нарядили в красивое платье, но ничего, чем я могла бы защититься, у меня не было. Единственное, чем я могла бы постоять за себя в опасности, это ослабевшие после ворожбы руки.

Князь вошёл в опочивальню, и моё сердце опасливо сжалось, но я немного успокоилась, когда увидела, что он ступает осторожно, словно входит в клетку к пугливому зверю. Я сжала ладонью кружку с недопитым настоем – хотя бы смогу ударить в голову, если придётся.

Князь молча сел в кресло. Я могла ошибаться, но мне казалось, что вид у него был виноватый.

– Пришёл посмотреть, жива я или нет? – шикнула я.

Князь медленно качнул рыжей головой.

– Пришёл извиниться.

– Что ж, я жду.

– Я виноват перед тобой, Ивель. Прости, что был зол. Не представляю, что было бы, если не ты.

Глубокий голос князя дрогнул, это я точно могла сказать. И моё глупое бабье сердце тоже если не оттаяло, то стукнуло лишний раз. Я поставила кружку на место, но ближе подходить не стала.

– Что там твой сокол?

– Очнулся, узнал меня. – Князь улыбнулся, так тепло и устало, что я, наконец, начала понимать, насколько ему важен был зеленокожий сокол. Огарёк. – Пусть не жёлтые глаза, а видит ими. Это главное. Благодарю тебя, Ивель.

– Тогда отблагодари свободой.

Князь хмыкнул и повёл рукой.

– Ты в моей опочивальне. Здесь пленникам не место, только гостям.

Меня кинуло в жар, на миг во рту снова стало солоно. Вот как, значит. Отчего-то мне подумалось, что княжеская опочивальня – всё равно что темница. Владения этого жестокого, яростного человека. Здесь я могла забыть о безопасности – и ох, как же мне не хватало доброго тонкого ножа! Одно грело душу: пусть даже он задушит меня, а всё же сам ненадолго переживёт.

Увидев моё смятение, он смягчился.

– Что ты, Ивель. Не думай, что я запер тебя здесь. Просто решил, что предоставить тебе собственные покои будет первым шагом к примирению. Я велел отнести тебя к себе и оставил надолго одну – разве не показал, что каюсь и доверяю тебе? Не дичись. И не думай обо мне дурного.

– Не стану.

«Потому что уже передумала о тебе всё дурное, что только может прийти в голову. И сделала всё, что могла».

Князь снова улыбнулся – кривоватой, пусть и искренней улыбкой. И тут я поняла: он пьян.

– Вот и славно. Славная Ивель.

Мои ноги ещё были слабы, и я присела на кровать. Мы с князем замерли в неловком молчании, глядя друг на друга: я – с опаской, он – с интересом.

Дверь снова отворилась, нам принесли перепелов, пирогов и вина. Это было очень кстати, потому что я чувствовала, что после ворожбы мне просто необходимо хорошо поесть и выпить чего-то крепче липового отвара. Как и положено, князь первым откусил и отпил, демонстрируя, что угощение не отравлено. Я пересела на другой край кровати, с которого было удобнее дотянуться до стола.

– Мы говорили об этом… Но скажи ещё раз, насколько твоя семья дорога Сезарусу? – спросил князь.

Я неопределённо пожала плечами и отломила перепелиную ножку, украдкой глядя, как ест князь: без приборов, отщипывает куски мяса и прямо пальцами кладёт в рот. Мне тоже было не привыкать к простым бесцеремонным трапезам, а всё же до последнего думала, что в тереме нужно следовать хоть каким-то приличиям.

– Сама не знаю. Он ценил Лагре, это правда. А обо мне, вероятно, и не знал. – Я горько хмыкнула. – Дочь-падальщица – не то, чем можно гордиться.

– Я бы гордился, – ответил князь.

– У тебя нет детей?

Отчего-то я захотела, чтобы у каждого моего ответа была соответствующая цена. Всё равно князю скоро придёт конец, а так хоть узнаю о нём что-то любопытное.

– Нет. Ни жены, ни детей. Ты и сама, верно, слышала. Оттого и не любят меня соседи – князь, да не князь. Не понимают и злятся. Но я на них не злюсь в ответ. Люди глупые, а на глупых нельзя держать зла.

– Так отчего не женишься? Разом часть бед отвадишь.

Князь снова улыбнулся, на этот раз – грустно.

– Не нашлась ещё та девка, что мой терем к рукам сможет прибрать.

– Может, тебе нужна та, которая не приберёт к рукам, а вдохнёт свет и тепло? Вон мхом стенки поросли – сюда бы чернавок согнать, а к ним – добрую хозяйку.

Князь хохотнул. Я тоже издала смешок, отпив ягодного вина. Мне подумалось, что этот странный разговор может даже стать приятным.

За окном смеркалось, и князь сам зажёг свечи. Он двигался быстро и бесшумно, как тень, и я невольно засмотрелась на него, на этого странного красивого иноземца. Опочивальня наполнилась мягким рыжим светом, и сразу возникло ощущение защищённости. Я по-прежнему была настороже, но вино чуть притупило чувство опасности, и мне это не нравилось.

– Как ты видишь, я сам вдыхаю в свой терем свет и тепло.

Он повернулся ко мне, и в моей груди что-то сжалось, словно подействовала неведомая ворожба. Вблизи князь, как ни странно это признавать, меньше походил на простого человека. Было в нём что-то, не поддающееся разгадке.

– Ивель?

Наверное, я слишком долго молчала и просто разглядывала его. Оклик князя вернул меня к действительности, и я поспешила отвести взгляд.

– Если ты хочешь отдохнуть, я снова погашу все свечи и оставлю тебя.

Ещё до того, как я поняла, чего на самом деле хочу, я мотнула головой.

– Нет, не нужно. Останься.

Глупо, как же глупо! Это его терем, его опочивальня, и не в моей власти позволять ему остаться. Князь тоже это понял и усмехнулся уголком рта, но не злорадно и без издёвки.

– А я ведь останусь, – сказал он тихо и весомо.

Мне было бы проще себя оправдать, если б я знала, что что-то подмешали в вино. Но вино было самым обычным, пусть и невероятно ароматным, и то, что я сделала после, совершенно никак нельзя было извинить.

Князю конец – если не пришёл, то очень скоро придёт. Я понимала это так же ясно, как и то, что передо мной стоял красивый, сильный молодой мужчина, искренне желающий извиниться. Быть может, он замышлял против меня что-то дурное и страшное, но в тот момент смотрел на меня с лаской и жаром. Я давно не получала таких взглядов от мужчин: после того, как не стало моего Аркела, я предпочитала отворачиваться, заранее зная, с какими мерзкими улыбками на меня смотрит мужичьё. Но князь был вовсе не таким. И на какое-то время я даже пожалела, что отправила того мальчишку с письмом.

Я сама потянулась к нему: подошла ближе, осторожно тронула щёку, покрытую рыжей щетиной. Только сейчас я, наконец, разглядела, какими были его глаза: серыми, без болотного или голубоватого оттенка, без коричневых крапинок вокруг зрачков – глухо-серыми, как камень или плотная завеса дождя.

Князь развязал ленту, которая держала кончик моей косы, и пропустил между пальцами локоны, рассыпавшиеся по плечам и груди. Ничего не спрашивая, потянулся к шнуровке у шеи и занялся моим платьем. Я прильнула к нему и шепнула на ухо:

– Если я гостья, то ты отпустишь меня?

– Ты этого просишь?

– Прошу.

Руки князя обхватили мою талию, я ахнула от неожиданности, а через миг уже оказалась на кровати. Дохнуло мхом и чем-то тёплым, а от князя – вином и лесом.

– Отпущу. Но не сейчас.

Князь

Что-то тёмное, лихое вселилось тогда в моё сердце, не иначе. Я просто озверел, что-то дрогнуло во мне и сломилось, когда увидал, что девка натворила с Огарьком. Эти чужие глаза неправильного цвета… Да чего я, собственно, ожидал? Знал ведь в глубине души, что не будет, как прежде. Ушедшего не воротишь, и будь она хоть стократ ворожеей, хоть искуснейшей из чужеземных лекарок, а всё же никому не под силу вернуть выжженные глаза. Когда я проговаривал это даже в уме, меня передёргивало.

Но потом, когда Огарёк узнал меня, пусть и чужими глазами, разлепил спёкшиеся, иссушенные губы и протянул ко мне руку, невыносимое тепло заполнило мою грудь, а после, запив крепкой брагой первую радость, я и вовсе был готов целовать руки иноземке, спасшей моего иноземца.

Мы лежали с ней бок о бок, и я дивился, какой белой и гладкой была кожа её крепкого и мускулистого тела. На плече мерцала крошечная перламутровая чешуйка. Я тронул её ногтем – сперва мне показалось, что пристала рыбья, невесть откуда взявшаяся, но нет, чешуйка росла прямо из тела.

Ивель зашевелилась и повернулась ко мне. Она сдвинула брови, чтобы казаться грозной, но выглядела заспанной, растерянной и беспомощной. Быть может, она сперва не поняла, где находится, и испугалась, увидев меня рядом. Я улыбнулся – надеюсь, дружелюбно – и спросил:

– Что это у тебя?

Она растерянно взглянула на своё плечо и сморщила нос.

– А, это… Оберег. Да, считай, что так.

– Считать?

Я наблюдал, как она натянула покрывало выше и отодвинулась от меня. Её длинные волосы красиво рассыпались по плечам и груди, а сама она напоминала птицу, спустившуюся на землю и готовую вот-вот вспорхнуть, едва что-то её напугает. Соколицу… Ей было страшно и неловко рядом со мной, и оттого я сам чувствовал себя неуютно. И стыдно становилось от того, как тряс её тогда: худую, беспомощную, с кровью у рта. Толчками возвращалась головная боль, усиленная похмельем.

– Это делает меня неуязвимой к Мори.

– У нас для того достаточно быть просто ребёнком нечистецей.

Она встрепенулась, будто хотела приблизиться ко мне. В глазах вспыхнуло недоверие.

– Что ты имеешь в виду?

В затылке всё сильнее громыхало, и я отмахнулся от любопытной девки.

– Что сказал, то и имею. Я ведь не допытываюсь, как чешуйка защищает от Мори. От хвори, которая, к слову, и не вернётся никогда.

Я видел, что её слова меня задели.

– Так и не вернётся?

– Не вернётся. Я сам его убил, своими руками. Веришь?

Она быстро глянула на мои плечи, потом – на ладони и кивнула.

– Верю.

Мы немного помолчали, и она потихоньку оттаивала, уже не дичилась и не сжималась, ожидая от меня угрозы. Наконец, Ивель произнесла:

– Это мне поставил Ферн. Мой учитель. Мы тогда были на Перешейке и смотрели могильники с умершими от Мори. Ферн считал, что маленькая частичка умершего защитит от болезни. Я поверила ему и позволила вживить себе чешуйку с тела какого-то несчастного. Это странно, князь, сама знаю. Но Ферн – самый умный человек из всех, кого я встречала. И не верить ему у меня нет причин.

Из-за головной боли я, кажется, совсем позабыл о приличиях и спросил то, что пришло на ум:

– Ты делила постель с этим Ферном?

Глаза Ивель мигнули, но не зло. Она прищурилась, словно прикидывала, можно ли открывать мне свои тайны. Я хмыкнул про себя: ещё недавно она свечой полыхала в моих руках, а теперь натягивала одеяло и подбирала слова для разговора.

– Не думала даже. Ну а ты? – спросила она с нетерпением.

– Что я?

– Вы с Огарьком – не просто князь и сокол.

Кровь прилила к моей шее, так, словно я был юнцом на деревенских танцах. Да уж, прозорливую девку подкинул мне Господин Дорог! И что-то щёлкнуло: нет уж, нет смысла скрывать, пускай знает всё как есть. Я откинулся на подушку и проговорил, глядя в расписной потолок:

– Впервые он пришёл ко мне две зимы назад. Заявился вечером прямо в покои: настырный, взъерошенный, полный какой-то истовой решимости. Кафтан его сбился набок, и уже по этому я заподозрил, что Огарёк пьян. От волнения он сильнее обычного припадал на увечную ногу, а когда приблизился и меня коснулось его тяжёлое хмельное дыхание, я разозлился. Не хотел, чтобы было так. Не желал Огарьку пьяных ошибок.

Я прогнал его из покоев, вытолкал из терема в морозную ночь, в высоченные сугробы, и под гогот подвыпившей дружины погнал вокруг терема, две дюжины кругов, чтобы выветрился хмель из дурной головы. Понимал тогда, что, может, обижаю его, унижаю прилюдно, но знал, что ему всё пойдёт на пользу. Надеялся, что он передумает, что уйдёт из головы глупая, несусветная блажь, но в сердце стучало: нет, не передумает, хоть хмельной, хоть трезвый, а придёт ко мне снова, с тем же.

Так и вышло.

Огарёк шипел и дулся ещё с семиднев, почти не разговаривал со мной, да я и не настаивал, давал время остыть. И когда почти перестал ждать, он вернулся. Пришёл позднее, почти под утро, держа в руках свечу. Серебряная Мать заглядывала в окно, и я видел Огарька ясно как днём: сжатые в нитку бескровные губы, бледное лицо и горящие звериные глаза. Он был трезв. Я тоже. Я щипнул свечу, гася огонёк, и между нами остался только холодный серебряный свет, нездешний и отстранённый, навий, да и сам Огарёк тогда походил на нечистеца…

Воспоминания заставили мой голос сорваться на сип. Я замолчал, а Ивель, приподнявшись на локте, с интересом и жадностью следила за мной.

– Ты красиво говоришь о нём. Значит, никакое ты не чудовище, пусть и нечистецкий сын.

Девка – отчего-то мне было странно называть её по имени, как-то не вязались у меня нежные, словно первые весенние лучи, звуки с языкастой и жилистой бабой – дотянулась до платья и повернулась ко мне спиной, сидя на кровати. Я смотрел на неё, на белую кожу и волосы, красивой волной распущенные по спине, и ждал, когда она велит мне отвернуться. Так и вышло.

– Не глазей, князь.

Вот так. Хоть пугалась, это было ясно, а всё же не лебезила и запросто приказывала, даже господином не называла. Я хмыкнул и послушно отвернулся – так уж мне захотелось, послушаться в этот раз.

Она возилась, шуршала тканью, а я рассматривал стену опочивальни, которую густо покрыли мхи и папоротники, расплетаясь причудливым узором. Просил ведь Смарагделя не превращать терем в лес, но после его владычества нет-нет да проскакивали наворожённые лесные мотивы.

– Ты не боишься смотреть в окна? – вдруг спросила она.

Против воли я обернулся на неё: она стояла, зашнуровывая платье на груди, и мне снова захотелось раздеть её, хотелось попросить, чтобы не прятала белую кожу под тряпками.

– Вряд ли меня способно напугать собственное княжество.

– Даже после того, как ты сам впустил в него степняков?

Я медленно поднялся и шагнул к окну. В голове пронеслись страшные картины разграбленного, наполовину выжженного Горвеня, хотя умом я понимал, что не мог бы не знать о нападении Алдара. Степняки не двигаются тихо, они поднимают столбы пыли и убивают с криками, от которых можно испустить дух прежде, чем твоё горло расчертит палаш.

– Всё в порядке, князь, не надо так рваться. Сам на себя не похож стал.

Голос Ивель дразнил, но вместе с тем звучал удивительно нежно, успокаивающе. Горвень в окне сонно ворочался в холодных осенних лучах Золотого Отца, брехали псы где-то на востоке, а над посадом поднималась прозрачная дымка от затопленных на ночь печей. Я выдохнул.

Ивель разглядывала меня, покусывая ноготь. Хитрая баба, себе на уме, ей быть бы княгиней, а не собирать мертвяков по оврагам… Я провёл рукой по лицу и плеснул в кружку вина, оставшегося с вечера.

– Ты права. Сам на себя не похож. Да как быть спокойным, когда рвут со всех сторон? Как, скажи мне?

Она села на кровать рядом со мной, чуть сгорбившись, без всякого кокетства и даже без улыбки. Другая девка присела бы мне на колени, обвила бы шею руками и шепнула какую-нибудь глупость, но эта даже не старалась выглядеть красавицей, а всё же притягивала взгляд. Ивель повела плечом.

– Стать сильнее. Сделать то, чего от тебя хотят. Ты непрост, князь, я знаю. Но ведь можно хотя бы прикинуться обычным, чтобы добиться всего, что хочешь.

– Ты мне в этом поможешь?

Никогда бы не подумал, что буду волноваться, задавая такой простой вопрос. Я не любил просить помощи, но мне всегда кто-то помогал: Смарагдель, Трегор, Огарёк, Нилир… От Ивель же мне требовалось совсем другое, и она уже помогла мне, повернув разговор в нужную сторону.

Она была умной девкой и сразу всё поняла.

– За жену-иноземку тебя могут вздёрнуть князья-соседи.

– Зато княгиня-иноземка, да ещё и сестра царского военачальника, пусть и покойного, может выпрясть ниточку между Княжествами и Царством. Положить конец войне. За это соседи не то что не вздёрнут, ещё и одарят меня золотом.

– Ты ведь обещал отпустить меня, – напомнила Ивель. Её рука медленно подвинулась к моей, так, что наши пальцы теперь соприкасались. Странная нежность после пламенной ночи – словно глоток сладкого киселя после кружки браги. В серых глазах я прочитал тоску и спешку. Я знал, что Ивель прижилась бы в тереме, если б я попросил, и даже Огарёк, окончательно оправившись, смог бы обуздать ревность ради благополучия Холмолесского. У нас бы появился наследник – я питал надежду, что, вероятно, он мог бы родиться уже к концу лета, и тогда уже никто не смог бы и слова сказать против моего княжения. Я стал бы настоящим, не самонаречённым князем, и все лающие пасти разом захлопнулись бы.

В моих измышлениях было слишком много «бы».

– И ты бы так легко ушла?

Ивель замялась, и это уже было хорошим знаком. Я не надеялся, что сумел понравиться ей настолько, что она согласилась бы выйти за меня и родить мне наследника: она явно была не из тех девок, какие вешались мне на шею и сами прыгали в постель. С ней я бывал зол, груб, яростен даже – едва не позволил себе поднять на неё руку после того, как она помогла Огарьку, и презирал себя за ту минутную вспышку. Но всё же… всё же мне хотелось, чтобы она проявила мудрость и согласилась, спасая сразу все земли: Холмолесское – от гнева соседей, все Княжества и Царство – от глупой войны за новую веру и от жадных степняков. Я видел в Ивель спасение, которого так давно жаждал. Ивель не ответила, и я спросил иначе:

– Ты ведь держала путь в Княжества. И ты здесь. Разве тебе так нужно скорее вернуться? Разве ты хочешь домой?

Но вместо ответа Ивель прибегла к бабьей хитрости, работающей безотказно, – поцеловала меня.

– Я сама не знаю, чего хочу. Но именно сейчас – хочу целовать тебя, князь, и прогонять с твоего лица хмурое выражение.

Конечно, я поддался. Быть может, зря, потому что второй раз оторваться от неё было сложнее, чем в первый.

Письмо пятое. Княгине Пеплице от царицы Азарии

Право, уже думаю, что начинаю привыкать писать тебе, княгиня. Удивительно же, как в лице иноземки я нашла собеседницу и… не побоюсь того слова, друга – тех, кого в Зольмаре и не надеялась найти.

Раньше я и думать не могла, что можно поставить под сомнения действия мужа, коронованного царя, однако всего два твоих письма убедили меня, что стоит почаще составлять ему компанию в ночных бдениях и внимательнее слушать то, что и как он говорит.

Недавно я обнаружила стопку его писем, адресованных нашему сыну Велефорту. То, что Велефорт болен и слаб умом, знают все во дворце. Даже я давно потеряла надежду, что однажды он сможет стать обычным юношей, таким, как все – хотя для матери такое неверие в собственное дитя и постыдно. Велефорт не получал тех писем – Сезарус просто складывал их в резной ларец, присланный много лет назад его отцу из Солограда. Сомневаюсь, что он вообще однажды передал бы их Велефорту, а если бы и передал, то вряд ли Лефер понял хотя бы малую часть.

О, Пеплица, пишу тебе не как царица княгине, а как женщина женщине. Ты ведь была замужем и, я слышала, избавилась от мужа, как только поняла, что он не принесёт твоему княжеству ничего доброго. У меня мурашки бегали по коже, когда я впервые об этом узнала – как же так, жена убивает мужа, остаётся одна, да ещё и начинает править самовластно! Тогда ты стала моей героиней, и я представить не могла, что однажды ты лично напишешь мне письмо. Мне, бледной Азарии, пустому украшению на шее царя.

Я верю, что ты не раскроешь никому тайну нашей переписки и не воспользуешься слабостью нашей семьи. Если такое произойдёт… нет, я не стану писать того, что хотела. Знай: угрожать тебе не имею ни права, ни смелости, но сердце моё заходится при мысли о том, что ты можешь меня предать.

И всё же пишу тебе, рассказывая без утайки. Кто я? Глупая женщина? Предательница своего государства? Неверная жена? Пусть меня судят те, кто, быть может, однажды узнают обо всём. Сама судить себя не берусь.

Прочитав письма, я поняла нечто очень важное. Мой супруг безумен, Пеплица. Не знаю, почувствовала ли ты то же, когда осознала, что твой князь – не правитель для Средимирного, но меня обуял жесточайший страх. Самое ужасное, что Сезарус и правда думает, что творит добро, но на деле он обращает наше некогда цветущее Царство в мёртвое… Это всё его советники, я уверена в том – некий Дитус, проповедник, убеждает его, что только вера объединит людей и подарит мир и Царству, и Княжествам. На словах это звучит красиво и складно, но стоит выглянуть на улицу, как сразу становится ясно, что до благополучия тут очень, очень далеко.

Мне страшно, Пеплица, повторюсь. Мы с Лефером не выходим из своей башни, лишь смотрим вниз с содроганием: ночами почти не спим, глядя на всполохи пожаров, пляшущие на стенах, а ранним утром вздрагиваем от выстрелов и криков.

Брат пошёл против брата, кто-то противится новому, а кто-то мечтает свергнуть старое. Заварилась такая густая каша, что Сезарусу её точно не расхлебать. Я уже слышала крики «Долой царя!» и боюсь, что со дня на день разъярённая толпа просто ворвётся во дворец, убивая без разбора. Уж поверь, семье царя при таких настроениях не светит лёгкая смерть…

Дорогая, мудрая моя подруга Пеплица, я истово боюсь за свою жизнь, но ещё сильнее страшусь за жизнь сына. Велефорту не быть царём, это ясно: после Сезаруса на трон взойдёт его младший брат, а не сын. Мой Лефер – добрый и нежный юноша, он не должен платить жизнью за ошибки отца.

Прошу тебя, милая, только ты можешь помочь мне – действием или советом. Мы способны положить конец кровопролитию, только вместе способны. Сезаруса уже не убедить – он тихо сходит с ума от своих странных идей, он не отступится, да и поздно ему отступать. Одна я не смогу ничего сделать, но будь ты рядом – телом или хотя бы мыслями, смелости во мне бы заметно прибавилось.

Прости за сумбур моих мыслей, я так сбита с толку и напугана, что едва не схожу с ума. Успокой меня, умоляю. Знаю, что не могу такого просить, но всё же прошу: приезжай ко мне, я приму тебя во дворце и смогу сделать так, чтобы в пути тебе ничего не грозило. Помоги вернуть мир в наше мёртвое Царство и знай: я не останусь в долгу.

Жду твоего скорейшего ответа,

царица Азария

Глава 12. Одиннадцать ударов

– Мне пора идти, – сонно проговорил разомлевший князь. – Подумать только, снилась какая-то жуть: восставшие мертвецы… к чему бы?

Я погладила его по груди и улыбнулась – так, чтобы не выдать своего напряжения. Накануне меня подозвал мальчишка-воробей – я прогуливалась с Солоной по двору – и шепнул нечто, поднявшее мой дух. Если всё сложится, то уже скоро моя затея претворится в жизнь, а я стану истинной спасительницей Царства. Осталось лишь недолго побыть лукавой искусительницей.

– Побудь со мной ещё немного, Лерис.

Он улыбнулся мне в ответ и намотал на палец прядь моих волос.

– Хитрая ты ворожея-чужеземка. Тянет к тебе, как к ручью в жару. Околдовала, что ли?

– Может, и околдовала. – Я безмятежно улыбнулась. – Ты не захотел делиться со мной нечистецкой ворожбой, так я сама как сумела, так и наворожила.

Мысленно я считала мгновения и прислушивалась так, что в голове начинало гудеть. Я гадала, смогут ли люди Раве пробраться на княжий двор, а затем и в терем? Остановят ли их по дороге? Найдутся ли они, что сказать в ответ? Смогут ли дать отпор? Моя безрассудная затея висела на волоске, но Раве поддержал бы её, я знала. Кто, как не он. Был бы командующим Лагре, он бы всеми силами постарался отговорить меня от кровопролития, но Раве – нет. Как странно вышло: я сама истово не желала войны, но что делать, если для этого всё равно нужно кого-то убить? Лучше смерть того, кто опасен и алчен, чем гибель многих невинных.

Я поднялась с постели, потянулась с напускной вальяжностью и подошла к креслу, на котором валялось моё скомканное платье. В одну из складок я предусмотрительно вшила кармашек с заготовленными папиросами с фейдером. Мои руки чуть дрогнули, когда я взяла одну из папирос и раскурила от очага. По опочивальне поплыл знакомый запах, который я ненавидела, когда была с Аркелом.

– Чем ты там занята? – лениво спросил князь. Я обернулась на него с улыбкой. – Мне правда нужно проведать Огарька. Он обидится, если я не приду.

– Но ты ведь придёшь. Только чуть позже. Самую малость позже.

Я набрала в рот жёлтого дыма и выдохнула в сторону князя. Он замахал рукой.

– Что ты задумала, женщина?

Я снова забралась на кровать и склонилась над князем, стараясь держать папиросу перед его лицом. Князь улыбался расслабленной, доверчивой улыбкой, и мне дорогого стоило улыбаться ему в ответ.

– Это фейдер. Ты ни разу его не курил?

– Ни разу. Но видел у степняков и чуял его едкий запах. Говорят, он расслабляет и делает мужчину ни на что не годным.

Я рассмеялась.

– Чтобы сделать тебя негодным, потребуется целая телега фейдера. Расслабляет, это правда. Ты много тревожишься, Лерис. Фейдер очистит твой разум от волнений.

Я поводила папиросой в воздухе, и лицо князя почти скрыл жёлтый дым. Князь отмахнулся.

– Но это мои тревоги и мои волнения, Ивель. Я не хочу о них забывать. Я хочу их проживать.

– Фейдер не отнимет их. Но тебе нужно отдохнуть.

Я видела, как веки князя смыкаются, а он пытается бороться с наваливающимся тяжёлым сном и улыбается уголками губ. Я взяла в руки его запястье – вроде бы ласково, но на самом деле считая, сколько ударов делает его сердце. Жилка билась лениво и медленно.

Мне самой нужно было скорее выбраться из опочивальни, заполненной дымом, потому что мои мысли тоже становились вялыми и неповоротливыми. Мне нельзя было забываться сном.

– Я пойду принесу нам что-нибудь. Медовухи или пенного. Может, морса, если хочешь.

– Брусничного пенного принеси, – попросил князь. Я поцеловала его в лоб, встала и быстро надела платье. Протянутая в мою сторону рука князя безвольно упала на кровать, глаза закрылись.

Я спешно выскользнула в коридор и закрыла за собой дверь. Здесь было темно, прохладно и, самое главное, не пахло фейдером. Какое-то время я стояла, прижавшись спиной к двери, и глубоко дышала, очищая свою грудь от дыма. Постепенно голова прояснялась, сердце начало стучать быстрее, сонливость если не покинула меня, то стала слабее.

В несколько шагов я подошла к окошку и взглянула на двор, залитый серебром луны. Сердце колотилось так сильно, словно хотело пробить грудную клетку и убежать от меня – от подлой и вероломной. У ворот я заметила какое-то движение и побежала вниз, молясь Серебряной Матери, чтобы воевода Нилир не проснулся, а людям Раве удалось проскочить мимо дозорных и не поднять много шума.

Князь

К несчастью, я не сразу понял, что эта сука сделала со мной что-то не то. Я сам виноват: размяк, наслушался бабьих речей, повёлся на серые глаза иноземки и позволил себе большее, чем просто выбрать утробу для будущего наследника Холмолесского.

Клятый дым творил с моим разумом что-то невообразимое. Я подозревал, что это всё с непривычки и от усталости: девка-то бойко убежала из опочивальни, тогда как я даже рукой мог с трудом пошевелить. В груди исчезло ощущение скребущихся когтей, но голова налилась чернотой, в которую я то проваливался, то выныривал. С каждым вдохом сладковатый дым всё крепче врастал в моё тело и мысли, всё тяжелее становились веки, а перед глазами проносились бессвязные обрывки воспоминаний, все как одно острые, словно вражья стрела.

Огарёк с выжженными пятнами вместо глаз.

Огарёк выжигает мои сокольи татуировки на руках.

Руки Ивель обвивают мою шею, сама она: гладкая, белая, обнажённая, её тело – мускулистое, стройное.

Другие женщины – мягкие румяные простолюдинки, поджарые лесавки, серокожие мавки, черноволосая княгиня – все передо мной, весёлые и нагие.

Огарёк, в предутреннем мраке шепчущий что-то мне на ухо.

Огарёк-мальчишка с отрубленной частью стопы, Смарагдель лечит его лесной водицей.

Смарагдель, превращающийся из человекообразного существа в бизона, в тура, в лося и обратно.

Мальчишка Штиль, приехавший однажды в Княжества на учёбу и случайно спасший мне жизнь, когда Господин Дорог свёл наши пути.

Рыжеволосая женщина, танцующая со Смарагделем и касающаяся его с вожделением. Странно, но я никогда её не видел.

Я – мальчишка, первую зиму учащийся быть настоящим соколом.

Снова та женщина. Я тяну к ней руки, она смеётся и зовёт меня по имени.

«Мама…»

Я бы так и заснул на всю ночь и даже дольше, если бы дверь не распахнулась. Раздались крики, и я сразу понял, что это не Ивель.

Ко мне вбежали пятеро мужчин, и всех их я видел впервые. Сопротивляясь дурману фейдера, прочно окутавшему мой разум, я перевернулся на бок и выхватил нож из голенища сапога, который стоял тут же, у кровати. Я кинул нож, но промахнулся. Вот уж что точно редко со мной случалось.

Зато мои соперники не были одурманены или хмельны. Моё плечо пронзило болью: быстро взглянув, я увидел торчащий из плоти маленький клинок.

Мою кровать окружили. Каждый был вооружён, лица их пылали яростью, ни дать ни взять псы, обступившие дичь. Я лихорадочно соображал. Оружия у меня больше не было – пояс с кинжалом лежали на скамье, так что единственной моей надеждой был тот самый нож, который я по старой привычке носил в голенище и который так неуклюже метнул. Отсюда нельзя было выбраться через окно: высоко, да и переплёт слишком частый, не протиснешься, даже если отворишь створки.

Я перекатился с кровати на пол – быстро, как только мог. Фейдер здорово мешал думать и двигаться, но я ещё мог попытаться использовать другое своё оружие.

Мы с Трегором действительно раскидывали врагов, используя нечистецкие силы, которые давала нам наша кровь. И сам я тоже несколько раз так делал, когда враги подбирались близко и их было столько, что по-честному никак не удалось бы совладать. Нечистецкая сила бурлила мгновенно, вспыхивала в груди и рвалась наружу неукротимым, но невидимым потоком, обращая живых в лесную прель.

Мне нужно было всего мгновение – колкое, ясное, как снежинка. Обычно всё возникало само собой, даже неожиданно для меня самого, но в этот раз, когда я отчаянно звал силы, они вдруг отказали мне. «Фейдер, снова клятый фейдер», – подумал я.

Второй удар пришёлся под лопатку. Я развернулся, взревел и впечатал кулак нападавшему в лицо. Его шея хрустнула, и мужчина упал на кровать, заливая её кровью из сломанного носа. Ко мне кинулись остальные, на меня посыпались удары. Я чувствовал, как ножи колют моё тело: под рёбра, в спину, в плечи. Я отбивался из последних сил, рычал и плевался, но сам видел, сколько моей крови уже натекло на пол. Их было четверо, каждый – с кинжалом или ножом, я – один, даже не одет толком.

«Ивель, проклятая же ты сука», – только и стучало в одурманенной голове.

Крики стали громче, и краем глаза я увидел багряные кафтаны Нилира и его дружины. Мне показалось, что с ними вбежала и Ивель, в том же платье, в котором уходила от меня, но это, конечно же, было видением. Чей-то нож вошёл мне в грудь ниже ключицы, взгляд заволокло чернотой, и больше я ничего не видел и ничего не слышал.

Падальщица

Они все были мертвы. Все до единого. Я стояла, тяжело дыша, привалившись к двери, а Нилир и его люди хлопотали вокруг Лериса.

«Он тоже мёртв, оставьте!» – хотелось мне крикнуть, но слова комом застревали в горле вместе со слезами.

Я старалась не смотреть на то, сколько крови вытекло из Лериса. Я всматривалась в мёртвые лица солдат, но едва ли это было лучше.

Они все были мне незнакомы. Ели бы я знала кого-то из них, если бы Раве выбрал других, то я бы просто сбежала со двора, забилась бы в угол в каком-нибудь кабаке, напилась бы, а потом стала бы думать, как добраться до Перешейка, не замёрзнув насмерть и не пав жертвой воров или насильников.

Но пусть запоздало, а всё-таки в последний момент я выбрала князя, подписав себе, вероятно, тем самым приговор. Интересно, как меня казнят за предательство? Повесят? Отрубят голову? Разорвут лошадьми? Сожгут? Неважно. Уже неважно.

– Чего стоишь столбом, девка! – крикнул мне Нилир. – Готовь свои травы да отвары, даром ты ворожея, что ли?

Дружинники скинули с кровати двух мёртвых солдат, стащили покрывало и положили на него Лериса. Я не могла смотреть в его побледневшее красивое лицо, но когда увидела его раны, мне стало ещё хуже. Мне показалось, что вокруг ран расползаются зеленоватые пятна, а в самих ранах что-то шевелится. Меня замутило.

– У меня ничего нет, – только и смогла выдавить я. Судя по поведению Нилира, он не понял, что это я привела солдат. Не знал, а может, сейчас для него это не имело никакого значения.

Они с дружинниками взвалили раненого на плечи и двинулись к двери. Я отступила, сдавленно всхлипнув. В тот момент я разрывалась от двойной ненависти: к князю и к себе самой. В опочивальне пахло кровью и фейдером.

Лериса отнесли в соседнюю светлицу, но не ту, где жила я. Здесь стоял широкий стол, а на полках громоздились книги в драгоценных переплётах, шкатулки и бутылки. Сквозь большие окна в светлицу заглядывала Серебряная Мать. Нилир приказал положить князя на стол и зажечь свечи.

– Я пошлю за лекарем, – прохрипел воевода, глядя на меня. – А ты делай всё, на что способна, девка. Иначе терем снова станет твоей тюрьмой.

Мне хотелось сказать ему, что не в его власти решать, чем станет для меня терем, но вовремя осеклась: Огарёк болен и слаб, Лерис на краю гибели, так что, скорей всего, именно Нилир остался за главного.

– Сам-то куда? Не уходи, – попросила я, заметив, что и воевода двинулся к выходу.

– За Смарагделем, – бросил он через плечо и ушёл, оставив меня с Лерисом и четырьмя дружинниками.

– Зажми чем-нибудь рану! Вон ту, на груди! – истошно выкрикнул младший дружинник, безбородый, с пшеничными волосами.

Его старший товарищ оторвал кусок рубахи князя и принялся прижимать к ране, но кровь моментально пропитала ткань.

– Он умрёт раньше, чем Нилир приведёт Смарагделя, – прохрипел третий дружинник. Его слова будто отрезвили меня. Я стряхнула оцепенение и кинулась к князю. Едва я дотронулась до него, моё тело проняла необъяснимая дрожь, чем-то напоминающая странное чувство, которое возникало, когда я пыталась ворожить над умершими от Мори. Что-то во мне откликнулось на неслышный зов и потянулось навстречу. Я твёрдым движением отвела руку дружинника и убрала ткань. Тут же кровь хлынула сильнее, но меня поразило другое: внутри раны действительно что-то шевелилось, что-то, чего не могло быть у человека. Ветки. Стебли. Переплетались, взбухая почками, алые от крови.

Мне бы закричать, испугаться и не трогать его до прихода лесового – того требовал разум, но моё сердце, моя душа потянулись к нему – к раненому князю, к князю-чудовищу. Теперь я видела: он не человек, не вполне человек, что-то странное, чуждое живёт под его кожей и рвётся наружу.

Я глубоко вдохнула и наложила обе руки на рану. Тут же ветки забились, извиваясь по-змеиному, зацарапали мне ладони. Кровь толчками текла по груди князя, кожа казалась то зелёной, то обычной, и я не могла понять, действительно ли это происходит или так кажется из-за лунных бликов, падающих из окна.

Дружинники отступили, но недалеко, так, чтобы помочь мне, если потребуется. Двое ушли вниз за помощью, двое остались со мной, но скорее мешали своим присутствием.

Я пыталась отстраниться от тёплой крови, струящейся между моих пальцев, от ощущения уходящего времени. Ворожба зарождалась в моей груди и текла по рукам, к ране Лериса.

Зачем я вернулась? Почему не сбежала, едва привела в терем солдат? Я ведь до последнего момента правда хотела, чтобы князь Лерис Гарх был мёртв. И сейчас, наверное, часть меня хотела этого: умри он, всё стало бы куда проще. Остальные князья набросились бы на обезглавленное Холмолесское княжество, и думать забыв о Царстве. Я хотела отомстить за пленение, за ту пощёчину, за резкие слова, но прежде всего – спасти своё родное Царство. Я знала, Лагре хотел бы того же – чтобы не было грозного мёртвого князя, чтобы Княжества покорились воле царя и не готовили ответного вторжения. Да, я понимала, что не все действия Сезаруса достойны восхищения, Княжества могли бы дать отпор и без самозваного князя Лериса Гарха, но именно его напор и сговор со степняками обернулись угрозой для Царства.

Лерис Гарх был неудобным, непокорным, неправильным, и я до сих пор искренне считала, что лучше бы ему умереть.

Моё лицо стало мокрым: от слёз и крови, привычно хлынувшей из носа от ворожбы. Кто-то – наверное, младший дружинник – сунул мне платок, но я не могла отнять ладоней от раны Лериса. Ветки внутри его груди неистовствовали, стремились наружу, раздирая мою кожу в кровь, но я не убирала рук.

Ворожба кипела во мне. То, чему я долго училась, стало вдруг восприниматься как естественная часть меня, и эта часть откликалась на кровь князя, на то страшное и нечеловеческое, что рвалось из его груди. Раньше я подозревала, что ворожба тянется к мёртвым от Мори из-за того, что Морь тоже была в своём роде ворожбой, но тут связь была ещё сильнее. Ворожба откликалась на живую нечистецкую кровь.

Плоть под моими руками начала затягиваться. Кровь уже не лилась так сильно, сочилась тонкой струйкой. Ветки перестали скрестись, забились глубже, будто поняли, что им не удастся выйти наружу. Лерис был бледен, очень бледен, но кожа больше не отливала зеленцой.

Мои ноги подгибались от слабости, голова раскалывалась от боли, а из носа продолжала течь кровь. Я размазала её по лицу, едва не падая на пол. Светловолосый дружинник подхватил меня под мышками, а старший неверяще прошептал:

– Чудеса! Почти затянулись…

Князь вскинул руку, не открывая глаз, и схватил меня за плечо. Хватка была совсем слабой, но вовсе не походила на дружеское похлопывание или объятие любовника. Он догадался.

В тот же миг вернулся Нилир. За ним спешно влетел Смарагдель – я впервые видела его так близко в человеческом обличии. Нечистеца выдавали только горящие изумруды глаз да странный оттенок кожи.

Смарагдель удостоил меня беглым взглядом и озабоченно склонился над князем. Нилир остался в дверях, хмурый и встревоженный.

Пальцы лесового пробежали по закрывшимся ранам Лериса. Теперь я заметила, что заострённые ногти Смарагделя были тёмными, почти чёрными.

– Это ты сделала? – проскрипел он, указывая на раны, которые теперь выглядели так, словно с момента ранения прошёл по меньшей мере не один день. Я кивнула, ещё сильнее обмякая в руках дружинника. Он перехватил меня поудобнее, но будь я бодрее, пнула бы его локтем под дых, чтобы не стискивал так двусмысленно мою талию.

– Всё она сделала, – вдруг разлепил губы князь. Он открыл глаза и сощурился, показывая на меня. – Она привела солдат.

Воцарилось гнетущее молчание. Я открывала и закрывала рот, не в силах произнести ни звука. Да и что я могла сказать? Глупо оправдываться? Врать?

– Но и спасла тебя, – выдавила я.

Князь произнёс то, что я и ожидала. Не ожидала только, насколько больно будет слышать это от него. Наверное, не больнее, чем получить одиннадцать ударов ножом.

– Вон из терема.

– Князь, прикажете отправить в острог? – с едва скрываемым восторгом спросил белобрысый, прижимая меня ещё крепче и почти с вожделением.

– Нет, – мотнул головой Лерис и глотнул какого-то пахучего зелья из чарки, предложенной лесовым. Проглотив, он поморщился, но стал выглядеть немного лучше. Я смотрела, как на его лицо возвращается румянец, и понимала: я рада, что моя затея не удалась, что он жив. – Гоните суку прочь.

Тут же мне заломили руки и грубо вытолкали в коридор. Перед глазами темнело, в голове взрывались шутихи, и от второго толчка я просто неуклюже повалилась на колени, а потом и вовсе осела на пол. Нилир подхватил меня на руки – грубовато, но всё же я была ему благодарна, что решил не тащить волоком.

– Я предупреждал его, чтобы не доверял вражьей девке, – буркнул воевода, обращаясь не то к дружине, не то ко мне. – Но ты спасла его. Зачем?

Я промолчала. Мне было стыдно признаваться в том, что мёртвый князь, князь-чудовище стал мне дорог.

Наверное, я надолго потеряла сознание, потому что очнулась уже даже не на княжьем дворе, а где-то на улицах посада. Меня накрыли кафтаном, но ноги и руки замёрзли до синевы. Кое-как я поднялась и побрела к первой попавшейся избе, со злым наслаждением думая, что заслужила что-то хуже.

Глава 13. Нечистецкие сыны

Князь

Это было странно: так быстро прийти в себя после одиннадцати ударов ножом. Моё тело будто бы удивлялось вместе со мной и никак не могло взять в толк, как раны в одночасье превратились в затянувшиеся шрамы, одни из многих, что рассекали мою кожу белыми линиями.

Ворожба Ивель была чем-то сродни лесной нечистецкой воде, которую зимой, понятное дело, нельзя было достать: не спал Смарагдель, зато ручьи сковало льдом.

Жалел ли я о том, что изгнал ворожею? О нет, нисколько. Врагам не место под моей крышей, но злиться я мог только на себя и свою глупую доверчивость: неужто жизнь ничему меня не научила? Мне хотелось верить, что эта ошибка была последней.

Нилир и Огарёк берегли меня так, будто я по-прежнему был ранен, но я шипел в ответ на их опеку: не время строить из себя болезную барышню. Я много думал – обо всём, что происходило вокруг, и чаще всего думал, гуляя на рассвете по двору. Бок ленивого солнца уже показался над верхушками леса, позолотив купола святилищ, как вдруг в ворота въехал всадник.

– Снова ты, Канюк! – расхохотался я, мигом узнав сокола. – Зачастил! Или считаешь Горвень своим домом?

Канюк спрыгнул со своего роскошного коня и коротко поклонился мне – чтя традиции, а не выказывая уважение. Чешуйки на его щеке загадочно мерцали в утреннем свете, да и наряд переливался: даже морозы не заставили его надеть что-то более скромное.

– Мой дом куда изящнее твоего, да и хозяйка красивее рыжего мужлана в шрамах.

Мимо нас прошёл псарь, сонно почёсываясь, и бросил на Канюка неодобрительный взгляд.

– Полагаю, ты выплеснул яд. С чем прилетел ни свет ни заря? Вряд ли ты так же пристрастился к утренним прогулкам, как я.

Конюшие уже спешили к Канюку, взяли коня под уздцы и повели в княжеское стойло.

– Он любит груши! – напомнил Канюк и, лишь убедившись, что его конь получит лучший уход, снова повернулся ко мне. Я повёл рукой, приглашая сокола прогуляться вокруг терема. Стоять на холоде было не слишком приятно.

– Пеплица, увы, не смогла приехать лично, она слишком занята перед отплытием. Но она просила передать тебе кое-что.

Канюк вытащил из-за пазухи что-то – я сперва подумал, что это его соколий камешек, но нет, на тонкой цепочке висела маленькая фигурка коростеля – птички, чьё имя носил стольный Средимирного, величественный Коростелец.

Про себя я ахнул, но виду не подал и молча взял подвеску. Если филин был знаком прежнего князя Страстогора и, значит, Горвеня, то коростель обозначал принадлежность к роду князей Средимирного. С такой подвеской можно было запросто войти в Пеплицын терем. Я повертел коростеля в руках, играя им и так, и так: птичка была безупречно вырезана из какого-то багряного камня с коричневыми прожилками.

– Отплытие? – Я надел цепочку на шею и спрятал под одежду. – Но куда она собралась?

Канюк хитро улыбнулся.

– О, князь, всё равно ты не поверишь… Тебя не удивил её подарок? Отныне ты вхож в терем Коростельца – я мог бы спорить с Пеплицей, но она непреклонна. Что же в тебе такого, князь? Отчего она млеет? Ума не приложу.

– Не виляй. Куда плывёт? В Солоград?

Золотой свет разливался по двору, и всё вокруг просыпалось: я почуял запах свежего хлеба и каши, а в святилище начали бряцать перезвонцы.

– Что она забыла в этой дыре? – Канюк сморщил тонкий нос. – Нет. Пеплица направляется в Царство. И я с ней.

Я не поверил своим ушам.

– В Царство?! Канюк, ты, право, застудил разум, пока скакал по морозу.

– Вот и носи тебе вести. Надо было разыскать твоего сокола, а не тебя самого. В Царство, князь Лерис, в Царство. И снова ты виноват: моя госпожа загорелась мыслью помочь тебе. Она хочет взять в свои руки кое-что… И уже, признаться, взяла.

Меня эта новость насторожила. Что задумала эта женщина? Пеплица выглядела обманчиво мягкой и соблазнительной, но я-то знал, какой опасной и коварной она может быть. Канюк явно хотел подразнить меня, потомить. Я вынул из-за пояса нож и как бы невзначай поиграл им.

– Хватит ходить вокруг да около. Говори, зачем прислала.

Канюк не подал виду, что смутился, лишь поджал губы.

– Пеплица затеяла переписку с женой царя. Ни ты, ни кто другой из князей до этого не додумался. Царица может повлиять на Сезаруса, если правильно на неё воздействовать. Кажется, у Пеплицы получилось. Пожелай нам удачи, Лерис, а сам ты отныне можешь приезжать в Коростелец и пользоваться его благами – в разумных пределах, разумеется, а не то Пеплица найдёт яд и для тебя.

Я хохотнул, поражённый: ах да княгиня! И правда ведь, неужели простые письма смогут изменить то, что не в силах изменить войска?

– Не беспокойся, Коростелец к рукам не приберу, но присмотрю. Передай мой поклон и благодарность за доверие. Пусть вас хранит Золотой Отец.

Канюк склонил голову, принимая моё благословение.

Мы молча вышли со двора в детинец, уже начинающий галдеть привычным дневным шумом. Я ещё пораспрашивал Канюка о путешествии Пеплицы, но он либо отмалчивался, либо напускал такого туману, что мне хотелось отвесить ему крепкий подзатыльник, который собьёт с него спесь. В конце концов я рассудил, что если бы Пеплица хотела раскрыть подробности, то написала бы мне обо всех замыслах, а вообще, князь не может влезать в дела другого князя: хорошо хоть, что хотя бы она решила действовать, а не смотреть, как я один стану барахтаться во вражьих пастях.

Речку Горлицу почти сковало льдом, но в мыльнях на её берегу топили: шёл дымок из труб, чернели проруби для купания. Мой город показался мне вдруг самым живым и самым красивым, даже гордость взяла: какие ладные терема, какие чистые избы и стройные торговые ряды!

Впереди замаячила вывеска «Золотого сокола», кабака для гонцов. Мне подумалось, что Канюк нарочно вывел меня сюда, а язвил и юлил он от усталости – и верно, сокол мотнул головой, обозначая свои намерения. Я повёл рукой в приглашающем жесте.

– И вот ещё что, – бросил Канюк, уже направляясь к сокольему кабаку. – Пока я скакал, слышал нечто занятное. Говорят, будто в твоих краях объявились нави. Люди напуганы, Лерис. С этим нужно что-то делать.

Навями называли тварей, что наполняли Нижний мир – мир Серебряной Матери. Навями становились те души, которым не было места в чертогах Золотого Отца. Одно было плохо: никто из живущих не мог бы припомнить появление навей – они остались лишь в преданиях да рассказах выживших из ума старух. Раз Канюк говорит правду, значит, кто-то в Холмолесском заигрался с опасной ворожбой…

Я хотел спросить ещё, но Канюк улыбнулся и скрылся за дверями «Золотого сокола». Я постоял ещё немного, а потом повернул назад, озадаченный и хмурый.

* * *

А вечером мы с Огарьком допоздна засиделись в зале.

Разговор с Канюком будто подтолкнул меня к решению: раз Пеплица смогла взять в свои руки часть забот, то разве должен я, самонаречённый князь Лерис Гарх, отсиживаться в тёплом тереме?!

Со сводчатого потолка свешивались лохмотья мха, оставленные Смарагделем, а я и не противился, не приказывал убрать следы присутствия лесового. Лес был и во мне. Нилир говорил, внутри моих ран шевелились ветки – вот что скреблось и царапало в груди. Я предчувствовал: моё время среди людей истекает. Мне хотелось заливать свой испуг, свою растерянность и свой гнев брагой: чем больше, тем лучше, до беспамятства, но не мог. Это значило бы, что хмель ударил в голову всему Холмолесскому, а этого я допустить не мог. Княжество нужно сохранить – хотя бы ради памяти прошлого князя, Страстогора, и ради памяти его сына Видогоста, которого я любил как младшего брата.

Потому мы с Огарьком пили разбавленное вино.

Я не смотрел в глаза Огарьку – не мог видеть карие вместо жёлтых. Что-то оборвалось во мне, когда я увидел его таким, и никак не могло срастись вновь. Я любил его так же, как прежде, по крайней мере, убеждал себя в этом, но без жёлтых звериных глаз жизнь казалась мне до смерти тоскливой.

– Что бы ты ни задумал, я с тобой, слышишь? – тихо произнёс Огарёк. – Слышишь меня, Кречет? С тобой.

Наверное, думы слишком явно отражались на моём лице. Я был благодарен Огарьку за чуткость, за то, что он сам понял: я принял решение.

– Я знаю, – ответил я тихо.

– Мы с тобой оба – перекати-поле. Ни родов, ни домов, сидим в чужом тереме. Только мы друг у друга и есть. Так и останемся до конца…

– Ты пьян, – перебил я Огарька. – Сильнее разбавляй вино, а лучше иди-ка ложись. Не мели ерунды.

Огарёк ухмыльнулся и назло мне плеснул себе неразбавленного вина. По залу поплыл кислый ягодный аромат.

– Я пьян, но словами не бросаюсь. Вижу ведь, ты думаешь о чём-то таком, что ещё не предлагал вслух. И заранее согласен с тобой. Даже если ты захочешь сжечь все Княжества вместе с Царством и степняками. Уедем в Мостки, слышишь? Там никто нас не достанет.

– Я не стану бежать. В том-то и дело, Огарёк. – Я отставил свою чашку и откинулся на стуле. Мои волосы рассыпались по плечам, не сдерживаемые привычным ремешком. – Что делает олень, когда его преследуют гончие? Он бежит, но если ты ранен, далеко тебе не убежать. Нагонят и разорвут. Волк не бежит. Волк разворачивается лицом к врагам и скалит зубы до самой смерти. Я не олень, Огарёк. Я волк.

– Ты сокол, – пьяно хохотнул Огарёк. – Как и я. Соколы пикируют камнем на голову. У соколов нет врагов и друзей, они вольные птицы.

Огарёк раскинул руки и изобразил полёт. Я хмыкнул под нос, радуясь, что он настолько отошёл от пленения. Конечно, пьяным он становился веселее, но ночами мог вскакивать и таращиться в темноту, не понимая, где находится. Однажды ночью он проснулся со словами: «На рассвете же уйду в леса», а потом никак не мог вспомнить, что имел в виду, или просто не желал признаваться. Ярость на Алдара не утихала во мне ни на минуту, но я старался не давать ей волю. Я не простил и не забыл – нет, я ничего не забываю. Просто его время ещё не пришло.

– Ты прав. Вольные. Так разве станет сокол прятаться? Ты сам не хуже меня знаешь, что нет. Я тоже решил развернуться лицом. Ко всему и ко всем. Хватит юлить и прятаться. Я докажу, что Горвень по праву мой. Докажу, что я не сиротский князь, а князь-чудовище. Пусть прозвище станет истиной.

Огарёк сложил руки перед собой и склонился ко мне, озабоченно заглядывая в лицо.

– Князь-чудовище? Золотой Отец, Кречет, что же у тебя в голове? Ты ведь не чудовище, вовсе нет.

– Для тебя – нет. Но для всех… Да что ты, признаться, мне это даже нравится. И я подумал: что, если поступить так, как велит прозвище? Стать чудовищем, всё равно уж так называют.

– И ты ещё говоришь, будто я выпил лишнего.

– Не бурчи. Выслушай меня, прежде чем говорить, что поддержишь во всём. – Я прочистил горло и откинул волосы назад, собираясь с мыслями. Перед глазами мелькали чёрные хмельные мушки, и я понял, что мне действительно важно, чтобы Огарёк несмотря ни на что остался на моей стороне. – Раз Господин Дорог вывернул так, что Холмолесское стало моим, то я докажу, что оно – моё по праву. Что я не сиротский князь, не самозванец. Что я могу править княжеством без наследника. Что не потерплю никого, кто покусится на Горвень, если не буду точно знать, что этот человек желает Холмолесскому процветания больше, чем желаю я. Сделаю так, что это поймут и все князья, и царь, и Алдар. С последним у меня особые счёты, но ни одно больше степняцкое племя не сунется к моим границам. Я разберусь со всем сам – и с иноверцами, и с захватчиками.

Огарёк склонил голову, всё так же внимательно глядя на меня.

– Но ты ведь сам позволил Алдару ступить на свои земли. У вас был уговор. Теперь ты зовёшь его захватчиком. Это честно?

– После того, что он сделал с тобой, честным будет отсечь его голову и сделать из черепа чашу для браги! – рыкнул я. – Он первый перешёл границы честности. Уговор был не таким. Но я никогда не собирался идти у него на поводу. Да, его войска были мне полезны – только глуп тот, кто ожидал бы другого от князя-чудовища.

– Один ты не справишься. Тебя разорвут, Кречет. Разве возможно такое, чтоб один, да против всего мира? Даже если со мной, даже если с Нилиром, с Трегором, со Смарагделем – не справишься, смотри правде в лицо.

– Приятно знать, что в тебя верят, – пробурчал я. – Но я бы не говорил тебе этого, если бы уже не решил всё для себя. Я всё продумал. И справлюсь. Сначала нужно узнать, что за лихо нападает на деревни. Однажды мы уже видели что-то похожее, но тогда орудовал Истод. Истода больше нет, но я догадываюсь, чьих рук может быть дело.

– Девка-падальщица. – Огарёк сморщил нос.

– Кривись не кривись, а где бы ты был без неё? – осадил я сокола. – С ней-то проще будет разобраться. Быть может, она вовсе не хотела творить такое и сама сейчас напугана. Я найду её и помогу.

– Ты говоришь так, будто жалеешь, что выгнал её.

– А ты говоришь так, будто ревнуешь.

Мне не хотелось ссориться с Огарьком, особенно сейчас, поэтому я тронул его за руку и через силу заглянул в глаза – карие, неправильные. Огарёк отдёрнул руку, но взгляда не отвёл.

– Ивель привела царских бойцов, которые едва меня не убили, это верно. За это я выгнал её из терема – одну, на морозную ночь. Но она вернула тебе глаза. Залечила мои раны, хотя могла бы добить. Я ошибся несколько раз: не поставил дружину у каждой двери, даже когда стало опасно. Привёл в терем врага и не подумал о том, чем это может обернуться. Я поплатился за свои ошибки, но и Ивель сослужила службу.

Я не стал говорить о том, что всерьёз думал, будто совместный с Ивель ребёнок сможет удержать царя от войны. Теперь я понимал, что эта мысль была глупой, но тогда мне казалось, будто я всё делаю правильно. Может, глаза мне застилала простая похоть?

– Допустим, ты убедишь Ивель бросить её ворожбу и не тревожить навий мир, – нехотя согласился Огарёк. – Но что ты сделаешь с Царством и степняками? И главное – как оставишь Горвень? Налетят ведь, как мухи на навоз.

– Со всеми разделаюсь последовательно, не волнуйся. Мне понадобится несколько человек в помощь, я попрошу Нилира отобрать хороших бойцов, но столько, чтоб заставы не пострадали. Но сперва мне нужно созвать к себе князей. Я хочу предложить им сделку.

– Какую? – Огарёк насторожился. Серьги в его ушах качнулись, поблёскивая.

С довольным видом я ухмыльнулся.

– Они оставят меня в покое и не станут оспаривать моё правление. Не будут настаивать на наследнике и бросят искать отпрысков Страстогора. Я избавлю Княжества от напастей в обмен на свой покой.

Ветки в моей груди вновь заскреблись, напоминая, что времени у меня осталось немного. Я понятия не имел, что станет со мной после – останусь я человеком или обернусь лесовым и забуду всю свою жизнь? Я хотел напоследок хоть немного побыть истинным князем, а не тем, у кого шепчутся за спиной.

– Звучит неплохо, но ты не потянешь. Уж прости, Кречет, но пока что все волнения грозят только Холмолесскому, ну разве что Царство – ещё и Средимирному. Мохот, Изгод и Ягмор оставят вас с Пеплицей вдвоём разбираться.

– Но если мы с ней не станем ничего делать, куда пойдут царские и степняки? Верно, дальше, в Чудненское и Солоноводное. Этого никто не захочет.

– Попроси хотя бы привести по войску, – предложил Огарёк. – Нужно дать бой сразу всем врагам. Стравим Царство и степняков на Перешейке. Пускай грызутся.

Я думал, что ему ответить, но тут моё внимание привлёк гул, доносящийся снаружи: будто во дворе надрывались десятки глоток разом. Огарёк тоже насторожился и кивнул:

– Идём.

Мы вышли на площадку второго яруса. Я не сразу понял, что происходит: княжий двор был похож на рынок в базарный день, только в разы шумнее и буйнее. Ворота оказались открытыми настежь, одна створка висела на петле; стрельцы и дружина сновали багровыми пятнами и пытались мирно угомонить людей, но народ безумствовал.

Людское море гудело, кричало, выло, трясло кулаками и вилами, вскидывало руки, сложенные в мольбе, прижимало к груди детей и узлы с пожитками. Лица были искажены яростью, отчаянием, страхом, перепачканы сажей и даже кровью. Они выкрикивали моё имя – оба имени, и соколье, и княжеское, а сливаясь в один бесконечный вой, имена переливались отчаянием, надеждой, мольбой и требованием.

– Что они от тебя хотят? – прошептал Огарёк за моим плечом.

– Чего бы ни хотели, я дам им это, – пообещал я и вскинул руки над головой. Постепенно шум стих, будто унялся ветер, угаснув до едва слышного ропота.

– Если нужда пригнала вас на мой двор, к моим окнам, значит, дело действительно серьёзно. Я вижу горе и злость, так говорите же, что вас привело. Я вас слушаю.

Я говорил чётко и громко, так, чтобы услышали даже у ворот. Люди притихли, стали передавать друг другу мои слова и кивали подбородками, ждали, что скажу дальше. Я воспрял, выпятил грудь: слушают, значит, не выгонять меня пришли и не сжигать терем, а разговаривать и просить.

Огарёк тронул меня за локоть и указал в сторону западной окраины Горвеня. Там что-то горело, расстилая чёрный дым по лиловому небу.

– Измучили нас твои друзья-степняки, князь! – выкрикнул дородный мужик с бородой до пояса – староста городка Чернёнки. В прошлую Морь Истод выжег Чернёнки дотла, выставив всё так, будто виноват был Трегор и его скоморошья ватага. За пять зим городок вновь вырос из пепла, как упрямый гриб из-под листвы.

– Чем же измучили? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

Поднялся ужасный гвалт: каждый хотел высказаться, верил, что его беда страшнее и весомее, но как бы я ни хотел выслушать каждого, а всё-таки не мог. Пришлось мне снова поднять руки и трижды гулко ударить ладонью о ладонь.

– Продолжай ты один, – велел я старосте Чернёнок, когда народ недовольно поутих.

– Благодарю, князь, – бросил он резко и сложил руки на могучей груди. – Спрашиваешь, чем измучили? А ты сам выйди из терема да пройдись вокруг. Давно ли из Горвеня выезжал?

Огарёк позади меня издал шипящий звук. Таким нетерпеливым, как он, не бывать князьями, это уж точно. Я тревожно сглотнул, уголком глаза продолжая наблюдать за столпом чёрного дыма. Запах постепенно доползал и до терема.

«Кавелир, – вспомнилось мне очень вовремя. – Его зовут Кавелир».

– Я нередко выезжаю со двора и даже езжу по Холмолесскому. Я видел и казнил степняцких воинов, которые возомнили себя выше и свободнее наших людей. Мне жаль, что вам приходится терпеть лишения и горе, но я обещаю, что это не продлится долго.

Поднялся такой шум, что своё последнее слово не слышал даже я сам. Кто-то даже метнул нож: клинок вонзился в деревянный карниз терема чуть ниже наших с Огарьком ног и застрял там. Я заметил багряные кафтаны дружинников, ломанувшиеся через толпу в сторону метавшего, но люди не просто шумели: поднялась такая буча, что я боялся, как бы они не раздавили друг друга. Сквозь крики послышался лязг железа, отчаянные вопли и даже хруст. Уже никто никого не слышал, под стенами терема творилась настоящая свалка.

Дружинники и стрельцы бесцеремонно скручивали людей, те сопротивлялись, и стоило мне всего на пару мгновений закрыть глаза, как свара во дворе превратилась в страшное побоище. Меня сковало ледяными цепями: я вдруг понял, что не могу сдвинуться с места. Я сжимал поручни ограды так, что побелели костяшки, а вены вспучились верёвками. Огарёк тряс меня за плечо и что-то кричал мне на ухо, а я стоял, стиснув челюсти, и слушал, как кровь шумит у меня в ушах.

Мои люди боролись против моих людей у стен моего терема. В Горвене – в моём Горвене степняки жгли дома и амбары. В моём Горвене чужестранные проповедники рассказывали моим людям о своём выдуманном Милосердном. В моём княжестве свирепствовали нави, невесть как и кем вытащенные из Нижнего мира. Как я мог всё это допустить? Где я ошибся? Слишком много думал о себе, об Огарьке и о том, как самому удержаться на престоле? Что из меня за князь? Разве такого Лериса Гарха они просили княжить над ними? Разве хотели, чтобы их давили в толпе и скручивали руки под стенами терема?

На меня обрушилось понимание: я не тот, кого они просили княжить. Я не то, что они желали своим семьям. Я – князь-чудовище, а чудовищам не место в теремах, их место – на цепи, в остроге, в канаве или глухом лесу. Они просили княжить Лериса Гарха, а кто я такой, с этими ветками, раздирающими грудь? Во что я превратился? И что мне сделать… с собой?

На какой-то миг мне захотелось разжать руки, ступить на ограждение и спрыгнуть вниз, прямо в бушующую толпу. Пусть судят меня сами за сожжённые дома, за угнанную скотину, за обесчещенных женщин. Пусть судят, пусть рвут и колют, поделом князю-чудовищу, превратившему своё княжество невесть во что.

И я почти сделал это, разжал руки и едва не перекинул ногу за ограждение, но тут Огарёк изо всех сил рванул меня назад, и я упал спиной к его ногам. Из ушей словно вынули что-то мешающее, и я едва не оглох от звуков, волной обрушившихся на меня.

– Ты, безумец! Что ты творишь?!

Огарёк тряс меня за плечи и, я уверен, с радостью отхлестал бы по щекам. Я вдруг понял, как перепугал его: голос сокола срывался, вытаращенные глаза блестели от слёз. Мне стало стыдно. Я поднялся, отряхнул одежду и крепко, до хруста обнял Огарька. Он опешил на миг, но тут же стиснул меня в ответ, прижался всем телом.

– Не пугай больше так, Кречет, – прошептал он и всхлипнул. – У тебя сделался такой взгляд… Будто ты сейчас разорвёшь их всех до единого или сам себя разорвёшь. Не делай так больше, слышишь? Не делай, прошу.

– Не буду, – пообещал я и мягко отстранился. Решение пришло само собой – такое простое, что казалось невероятным, что я мог думать о чём-то ином.

Я сунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. Не сразу, но свара угомонилась: дружинники держали особо буйных, заведя руки им за спины. Некоторые лежали на земле: растоптанные или поверженные тяжёлой рукой. Я старался не смотреть на них, чтобы вновь не погрузиться в пугающий ступор.

– Я – Лерис Гарх, князь Холмолесского, владелец Горвеня, – крикнул я зычно, так, что самые упрямые голоса затихли. Десятки глаз обратились на меня, и я немного ободрился. – Я признаю, что допустил ужасное. Не подобает князю так обращаться со своими людьми. Я был не прав и исправлю это. Сам. Дайте мне два семиднева: не останется в Холмолесском ни навей, ни степняков, ни проповедников.

Повисла вопрошающая тишина. Наверняка каждый хотел узнать, как именно я собираюсь выполнять своё обещание, но больше ничего я не мог им сказать.

– Вам остаётся поверить мне, как вы однажды уже поверили, – добавил я уже мягче, не повелительным тоном князя, а голосом простого человека, который просит об услуге.

– Я очень надеюсь, что ты всё-таки знаешь, что делаешь, – простонал Огарёк.

Перегнувшись через перекладину, я вглядывался в каждое лицо, обращённое ко мне. Меня могла достать стрела или нож, пущенные из толпы, и я хотел показать: вот я, ваш князь, стреляйте, если хотите. Но никто не стрелял.

Медленно, сперва едва слышно, потом громче и громе, как гул далёкого дождя, накатывал звук: они повторяли одно-единственное слово.

Я выпрямился, прислушиваясь. Шум нарастал с каждым мгновением, и вот уже вся толпа ревела моё имя:

– Лерис!

– Лерис!

– Лерис!

Я благодарно улыбнулся им и осенил собравшихся треугольником Серебряной Матери.

Падальщица

Ещё никогда я не чувствовала себя настолько колеблющейся. Между Царством и Княжествами, между своими и чужими, между самой собой и Лерисом Гархом. Да, я заслужила худшей доли – я едва не убила его. Едва не убила мужчину, которого успела полюбить. Одна моя часть жалела меня, а другая жаждала более сурового наказания.

Скажи мне раньше, что я окажусь зимой в Княжествах, без тёплой одежды и без крыши над головой, я бы подумала, что таким образом встречу свою смерть – замёрзну в сугробе, а весной крестьяне найдут то, что оставят от меня лисы и собаки. Но жажда жизни оказалась сильнее, я разжилась сапогами (по правде сказать, стащила их в одном дворе), меховым плащом (попал ко мне тем же способом, что и сапоги), купила шапку и нож на торгу, сбив цену почти в два раза, и, в общем-то, неплохо перебивалась.

Я занялась тем, что у меня получалось: падальщичеством и целительством. В первом случае мне платили деньги, во втором – кормили и пускали переночевать в тёплые избы или на скотные дворы. И то и то было неплохо, если соблюдать осторожность.

Я лечила детей от кашля, стариков от язв, крестьян от ран и переломов. Однажды я даже вернула зрение слепому – глаза его заволокли бельма, но я не чуралась своей ворожбы, потому что чувствовала: после того, как я исцелила странные раны Лериса, сил во мне стало больше, пусть и плата за их использование оказывалась жёстче. За слепого я взялась по простой причине: скучала по Огарьку. После ворожбы у меня не просто шла кровь носом: бывало, накатывало такое болезненное и гнетущее оцепенение, что мне казалось, будто сердце вот-вот остановится и меня саму уж точно никто не исцелит ворожбой. Я отдавалась этому занятию со злым неистовством, ныряла, как в прорубь, навстречу обжигающе-ледяной воде. Мне хотелось приносить пользу, раз уж я застряла в чужих землях. Приносить пользу и учиться ворожить так, как не умел никто другой.

Я могла бы вернуться на Перешеек, к своим. Могла. Но боялась.

Боялась, что меня назовут предательницей, раз могла убить князя, но не сделала этого. А ещё царь сам благословил меня сеять веру в Милосердного – как ещё её сеять, как не ворожбой?..

В один из вечеров я легла в амбаре. Меня мутило, вдобавок от холода ломило кости. Со мной что-то было не так. Засыпая, я слышала скрежет и чей-то далёкий вой, ощущала противный затхлый ветер и болотистый запах. Я редко плачу – не проронила ни слезинки по Аркелу, лишь Лагре удостоился нескольких минут яркой скорби и многих дней – глубокой, но теперь я часто замечала, как глаза становятся мокрыми. Это Княжества ломали меня – понимала я. Вгрызались в сердце и пускали тонкие белые корешки, и иногда в кошмарах мне виделось, будто внутри у меня такие же мерзкие шевелящиеся ветви, как у Лериса. Теперь, когда я осталась совсем одна, мной оказалось гораздо проще овладеть.

Я ворочалась с боку на бок. Сено пахло сыростью, по моему лицу ползали мелкие пауки, спрятавшиеся в амбар на зиму. Одно утешало: я не зря моталась по крошечным деревням, мой кошель всё-таки делался всё тяжелее. Я рассчитывала, что весной обстановка станет поспокойнее, я смогу увидеть проснувшихся нечистецей, набраться у них ворожбы, а затем благополучно отправиться домой. Только вот сосало под ложечкой: «А что ты называешь домом, Ивель? Каморку под крышей? Или отчий особняк, где тебя поспешат выдать замуж за богатого старика, лишь бы все скорее забыли о твоём взбалмошном нраве?» Стоило вспомнить лица родителей, как стало ещё хуже. Я скучала по ним – каждый день своего пребывания в Княжествах, но старалась загнать свою тоску куда-то вглубь. Отец точно не захочет меня видеть – если бы я не провела Аркела на маскарад, Лагре остался бы жив. А мама… мама была бы рада, если бы я когда-нибудь вернулась. Мне хотелось бы в это верить, но сейчас я снова запретила себе думать об этом. Сейчас главное – не замёрзнуть тут насмерть, а ведь зима только началась. Да и нечистецы уже волновали меня немного меньше, на первый план вышла забота о самой себе.

Я почти решила, что больше не стану тянуть и отправлюсь в Царство сразу же, как только станет слышно о новых войсках Сезаруса, стянутых к границам. Так я смогу скорее отыскать Раве и оказаться среди своих.

Иногда мне встречались проповедники из Царства. В моей груди становилось теплее, когда я слышала, как они рассказывают о Милосердном – будто Ферн передавал мне привет. С каждым разом они собирали всё больше зевак, да и слушали их внимательнее, уже без недоверия, а с интересом и детской радостью в глазах. Проповеди о Милосердном стали для людей чем-то вроде сказок – не на ночь, а среди морозного дня, но оттого не менее желанных.

Мне бы очень хотелось подойти к проповедникам, сказать, что я своя, из Царства, но Княжества сделали меня трусливой и малодушной, хотя я уверяла себя, что это всего лишь здравая осторожность. Я боялась, что моё признание вызовет вопросы и подозрения. Никто ведь и не подозревал, что Милосердным может оказаться живая, настоящая женщина. Думалось, они сами не догадывались, что Милосердный и правда может существовать – ну или что кто-то попытается «вылепить» его из простого человека и ворожбы. Потому я стояла в стороне, наблюдая сразу и за проповедниками – не очень, впрочем, увлечёнными, и за местными – увлечёнными настолько, что лоточники успевали сбыть целую гору петушков на палочках.

Я радовалась, что дело Ферна и правда пришло туда, куда стремилось. Когда я видела блестящие глаза взрослых и детей, поглощённых рассказами о Милосердном, я начинала верить, что затея царя захватить Княжества почти без войны не так уж неосуществима.

– А мы правда видели Милосердного, – однажды услышала я голос из толпы. – Он был в сером рубище, залечил рану на ноге Седуша. Росомаха порвала.

Люди стали поддакивать, вспоминать какие-то детали, и я поспешила убраться, пока меня не заметили.

Я и правда недавно лечила мальчика с прокушенной ногой. Если слава о лекарше-ворожее пошла сама собой, без распускания ложных слухов, то это как раз то, чего хотел царь. Ферн мог бы мною гордиться.

Перевернувшись на бок, я открыла глаза. У окошка бился светляк – должно быть, пригрелся, так же как пауки. Тут я вспомнила, что и раньше видела светлячков на своём пути, и это показалось мне забавной деталью. Вероятно, рассказы местных о Господине Дорог и сопровождающих его светляках появились именно из-за особенности здешних насекомых.

Руки дрожали от холода и слабости. Я взглянула на них: под ногтями чернели полоски грязи, различимые даже в темноте.

Снаружи что-то шумело. Сперва я думала, что это воет ветер и ветка старого вяза скребёт по стене амбара, но звук настойчиво повторялся: то ближе к двери, то под окном, то в углу. Мне это не нравилось. Я встала, отперла засов и осторожно приоткрыла дверь. В амбар снопом крохотных снежинок и злым ночным ветром хлынула вьюга. Я незаметно вынула нож и шагнула за порог.

Здесь шумело сильнее, и шумело странно, необъяснимо: будто ходил кто-то кругами, вздыхал и топал, а на глаза не показывался. Я сощурилась, всматриваясь во мглу. Метель колола глаза, холодный воздух обжигал нос и горло. Впереди мигали окошки деревенских изб, чернели силуэты деревьев, но снаружи не было видно ни души.

Стук и скрежет повторились, будто кто-то вёл по стене амбара когтём или серпом. Я шагнула вперёд, прикрыла за собой дверь, чтобы не выпускать скудное тепло, и выставила руку с ножом. Если пожаловали степняцкие воры, я была готова встретить их со всей гостеприимностью, какой научили меня холодные и дикие Княжества. Может, хозяева амбара даже заплатят мне, если спугну недоброжелателей.

Звук повторился за углом амбара. Я скользнула туда, всматриваясь до рези в глазах и не понимая, что может создавать шум. Вяз рос чуть дальше, его ветки склонялись низко, но всё же не доставали ни до стен амбара, ни до крыши. Завернув за угол, я замерла в тени, прислушиваясь и принюхиваясь. На улице будто топало и свистело, как целый отряд, но лишь изредка мелькали невнятные тени, вовсе не похожие ни на что живое.

Снова стукнуло и скрежетнуло, совсем близко от меня. Я дёрнулась.

– Кто здесь?

Быть может, мне стоило помалкивать и не выдавать своего присутствия, но раз я вышла из амбара и кралась вдоль стен, меня могли уже не единожды заметить. Разумеется, мне никто не ответил.

А в следующий миг я увидела его.

У стены стоял мальчишка – тот самый, которого я лечила от укуса росомахи. Только он больше не выглядел живым. Уж я-то хорошо знала, как выглядят мертвецы.

Я на мгновение замешкалась, но этого хватило для нападения. Мальчишка наклонил голову и кинулся на меня, как бык. Одним ударом он сбил меня с ног. Я упала в снег, но тут же вскочила, выставив нож перед собой. Мальчишка развернулся и стоял, угрюмо глядя на меня мутными глазами. Он дышал прерывисто и, судя по всему, обдумывал следующее нападение.

– Седуш! – выкрикнула я его имя, порывшись в памяти. – Седуш, я лечила тебя после укуса росомахи! Ты меня забыл?

Мальчик повернул голову, будто задумался. Он стоял так, что закрывал мне путь к двери амбара. Я подумала, что могла бы отступить за угол и обойти амбар кругом, но поворачиваться спиной к мальчишке не хотелось. Я всё всматривалась в его лицо, покрытое синюшными пятнами: да что с ним такое? Он… умер? Но почему? Меня кольнула ущемлённая гордость: я же вылечила его ногу, да не просто так, а ворожбой! Какого лешего он умудрился умереть? И что сейчас от меня хочет?

– Седуш, ты помнишь меня? – просипела я, не надеясь на успех. – Седуш, ты мог считать меня Милосердным… Милосердной, я вылечила тебя. Что с тобой случилось? Почему ты стал таким? И зачем ко мне пришёл?

Вокруг нас по-прежнему странно шумело, топало и вскрикивало. Седуш подозрительно косился на нож в моей руке, и мне пришлось опустить оружие.

– Я умер после твоей ворожбы, – вымолвил он таким печальным голосом, от которого моё сердце защемило. – Всё ты сделала, всё ты.

Я сглотнула ком в горле.

– Что ты такое говоришь? При чём здесь я? Я залечила твою рану, ты выглядел здоровым! Седуш, что случилось, расскажи!

Он покачал головой и повторил:

– Мы все умерли из-за тебя. Все умерли. Кого ты касалась, те мертвы. Владычица Яви зла на тебя, Милосердная. Княжества не терпят милосердия, они ждут справедливости.

В голове у меня стучало от непонимания. Умерли все, кого я лечила ворожбой? Что, неужели и князь? И Огарёк? Я выкинула эту мысль из головы: думать о том, что я могла навредить Лерису, было невыносимо. Хотя у меня оставалась надежда на то, что нечистецкая кровь сделала его не таким уязвимым.

– Что это шумит? Ты знаешь, Седуш?

Мальчишка зловеще улыбнулся, обнажив нездоровые серые зубы. Он готовил новый бросок: я поняла это по тому, как он скособочился и замер. Я снова подняла нож.

– Нави пришли, Милосердная. Нави пришли за тобой.

Он прыгнул, но я успела среагировать и увильнула в сторону. Мне не хотелось пускать в ход нож, я вытащила его скорее для устрашения и на тот случай, если бы шумевшим оказался не мальчишка, а крупный зверь или грабитель. Я метнулась к двери, распахнула её, юркнула в амбар и заперлась так быстро, как только могла. Снаружи послышался возмущённый быстрый стук, ветер донёс участившийся топот.

Переведя дух, я развернулась, прислоняясь спиной к двери. Вздох так и застрял у меня в груди, когда я поняла, что в амбаре не одна.

В помещении стояла женщина в белых тонких одеждах. Казалось, будто от неё идёт свечение: от платья, от волос, от глаз. В других обстоятельствах она бы показалась мне прекрасной, но сейчас я испугалась.

– Здравствуй, ворожея, – произнесла женщина с прохладцей.

Я раздумывала над тем, не стоит ли мне вернуться на улицу, но страх перед холодом и невидимыми существами оказался всё же сильнее. Я осторожно двинулась вдоль стены, не сводя глаз с женщины.

– Чем обязана? – ответила я, не заботясь о вежливости тона.

– Ты обязана уйти, – просто и бескомпромиссно ответила женщина. Я-то думала, что буду самой хамской собеседницей в этом диалоге. Оказалось, со мной можно поспорить.

– Мне некуда идти. Я заплатила хозяевам за ночь в этой халупе и, между прочим, ещё не спала. Будьте так добры, покиньте амбар, вы и ваш наряд явно не созданы для чего-то кроме боярских палат. А не то… – Я красноречиво поиграла ножом, стараясь, чтобы свет из оконца отразился на лезвии.

Незнакомка улыбнулась: холодно и отрывисто, словно теряла терпение.

– Ты не понимаешь, Ивель. Со мной не спорят. Меня слушают.

– Тогда, может, представитесь, чтобы я понимала, с какой высокопоставленной особой имею честь беседовать?

Я уже подозревала, кем может оказаться незваная гостья, но разум отчаянно противился догадке. Меня медленно охватывал страх, и впервые всерьёз захотелось, чтобы Лерис был сейчас со мной.

– Я – Владычица Яви, – произнесла женщина, и моё сердце ухнуло вниз: худшие догадки подтвердились. Я опустила нож, против такого врага он явно был бесполезен. – И мне не нравится, что ты призвала навей своей ворожбой.

Мне хотелось буркнуть, что никого я не призывала, но тут же вспомнила Седуша – явно неживого, в серых пятнах и с мутными глазами. Седуша, а вместе с ним – странные звуки снаружи. Нельзя было позволить, чтобы эта Владычица Яви видела, насколько я растеряна, поэтому пришлось опустить голову. Пусть лучше думает, будто раскаиваюсь.

– Здесь нет моей вины, – произнесла я. – Я лечила людей. Разве это запрещено?

– Ты лечила их ворожбой. Но не той, что используют волхвы, чтобы заговорить отвар или сделать мазь сильнее. Ты брала свои силы и вселяла в других людей. Это неправильная ворожба, Ивель. Можно попроситься в попутчики на телегу, а можно убить возницу и забрать себе сразу и лошадь, и телегу, и всё добро. Ты пошла по второму пути.

– Я не знала ваших обычаев. Если так не принято, я больше не буду ворожить.

Владычица Яви раздражённо дёрнула плечами. Вокруг её фигуры всё сильнее разливалось сияние, и я стала различать небольшие силуэты, держащие её подол. Всё это вместе с завываниями и топотом снаружи нагоняло такой жути, что у меня волосы зашевелились на затылке.

– Всё равно ты виновата, Ивель, что ни говори. Ты отнимала у меня те жизни, которые я должна была получить. Должна – потому что мой муж так сплёл узоры их судеб. Нас не переигрывают, Ивель, и не отбирают у нас положенного.

– И князя Лериса я тоже зря вылечила? – с вызовом спросила я. Мне отчаянно хотелось узнать хоть что-то о нём, услышать, пусть даже из уст этой странной женщины, что он не превратился, как Седуш, в ходячий труп.

– Его ты зря предала. – Слова Владычицы Яви будто бы сделали воздух в амбаре ещё холоднее. – Его предавали уже слишком много раз. Но именно в его случае твоя ворожба оказалась необходимой. Те, кто обещан Господину Дорог, не становятся навями. Ты не безнадёжна и не глупа, потому я и пришла к тебе сама. Могла бы, – она небрежно махнула рукой, будто разгоняла неприятный запах, – просто забрать твою жизнь, как неугодную. Но я не забираю по две жизни разом.

– Благодарю, – буркнула я. – Так что вам от меня нужно?

«Те, кто обещан Господину Дорог, не становятся навями», – я не вполне поняла эти слова, но они меня немного обнадёжили. Быть может, это означало, что Лериса обошла участь стать поднявшимся мертвецом.

Владычица Яви подошла ко мне, шелестя платьем. От неё дохнуло дивным ароматом: весенней свежестью и земляникой. Она приподняла мой подбородок и заглянула в лицо. Я старательно отводила взгляд – в её светящемся лице мне чудилось что-то жуткое.

– Ты призвала навей, – повторила она. – Тварей Нижнего мира. Они почуяли брешь, проделанную твоей ворожбой. Это они сейчас терзают страхом невинных деревенских жителей, топочут и завывают на разные голоса. Они принесут немало хлопот, если их не остановить.

– Я должна их остановить?

Владычица Яви улыбнулась уголками красиво очерченных губ.

– Маленькая ворожея, тебе такое недоступно. Я знаю, как ты страдаешь даже от несложной ворожбы. Всё потому, что ты черпаешь не извне, а из себя самой. Твоя чаша не бездонна, а её стенки хрупки. Нави уйдут сами, Ивель. Но только вместе с тобой. Они будут перебираться из деревни в деревню, следуя по пятам за той, кто их призвала. Раз за разом, ночь за ночью будут кружить у того места, которое ты выберешь своим ночлегом. Все, кого ты лечила, теперь мертвы. Мертвы, но ночами возвращаются к тебе. Ты нарушила заведённый порядок, и я уже говорила, что это мне не нравится. Ты всё исправишь, когда умрёшь.

У меня в груди резко закончился воздух. Исправлю, когда умру?! Что это значит? Что нави будут беспокоить простых людей всю мою жизнь? Или… что моя жизнь оборвётся уже очень скоро?

– Ты молода, поэтому твоя жизнь для меня ценна. Я хочу предложить тебе кое-что. – Владычица Яви улыбнулась почти мягко, хотя от её слов по-прежнему веяло холодом. – Я знаю, что ты училась ворожить, чтобы воскресить своего брата. Я готова вернуть ему жизнь в обмен на твою.

– П-прямо сейчас? – глупо заикнувшись, выдавила я.

– Всему своё время, – расплывчато ответила Владычица Яви. – Так ты согласна?

Согласна ли я вот так продать свою жизнь, пусть и в обмен на Лагре? Согласна ли я предать себя? Согласна ли исправить то, что натворила по незнанию? В моей голове творился настоящий вихрь, и отчего-то мне казалось, что Владычица Яви многого недоговаривает. Я не могла принять такое решение с наскока, да и никто бы не смог.

– Мне нужно подумать.

– Ты даже не узнала, позволю ли я тебе это.

Я незаметно тронула ручку двери. Соблазн убежать был велик, но здравый смысл подсказывал, что из этого не выйдет ничего хорошего. Чего я добьюсь? Там одичавший мёртвый Седуш и невидимые нави, здесь – эта странная женщина, безоружная, но едва ли менее грозная, чем воины с мечами. Я вдруг разозлилась.

– Вы требуете немедленно ответить, готова ли я умереть за брата, но разве возможно решить это без раздумий?

Владычица Яви скучающе передёрнула плечами. Силуэты вокруг её ног проступали то ярче, то блекли во тьме.

– Мне не нравятся нави. Приказывать им может только призвавший, так что собери я всех волхвов, толку не будет. Я могла бы вовсе не предлагать тебе ничего, а просто забрать тебя в свою свиту, но Господин Дорог велел мне навестить тебя.

– Господин Дорог? Так пусть же он совьёт мой путь так, чтобы угодить вам.

Я решила довериться безрассудству. Закрыла глаза, глубоко вдохнула, прислушиваясь к шуму за стеной. Неужели так и будут завывать всю ночь? Что же думают бедные люди, запершись в своих домах? Меня захлестнуло стыдом. По моей вине деревню терзает неведомое лихо, но я не могла согласиться на их благополучие ценой собственной жизни.

Владычица Яви серебристо рассмеялась.

– У моего супруга были большие планы на твой путь, но даже он не мог предугадать того, что ты призовёшь навей.

Вдруг мне показалось, что Владычица Яви напугана – если о ней вообще можно было так сказать. Я задумалась, вжалась спиной в дверь, чувствуя холод, тянущийся из щелей и особенно – по полу.

– Вам нужно, чтобы я своими руками разобралась с ними, – произнесла я. – Но Господин Дорог не желает моей смерти… – Я облизнула губы, внимательно всматриваясь в лицо Владычицы Яви, но мне никак не удавалось прочитать, что оно выражает.

– Два семиднева, – ответила она. – Думай, я приду за твоим решением.

Не успела я моргнуть, как снова осталась в амбаре одна, лишь лёгкая серебристая дымка повисла на минуту и рассеялась. Я села на пол, обхватив колени и подтянув к подбородку. Стены амбара подрагивали, от воев и топота волосы шевелились на затылке, и мне стало яснее ясного, что в эту ночь я не усну, а если нави будут являться снова и снова, то вообще лишусь сна.

Князь

Князья отказались приезжать ко мне на совет: боялись, верно, что я отравлю их всех и займу все терема разом. Что же, это только обозлило меня сильнее и вскормило уверенность в том, что я и без них стану биться до самого конца.

Зато никто не запрещал мне созвать свой совет. Я собрал в зале уже привычную компанию: Нилира, Смарагделя и Огарька. Воробьи донесли мне весть, что к терему спешит скомороший князь, и я ждал Трегора с затаённым трепетом: что-то ему нужно? Ссоры или мира ждать?

Когда он прибыл, я пригласил его за стол как ни в чём не бывало, но вёл себя так церемонно, словно мы никогда не были близки.

– Кречет, – не выдержав, хрипло позвал Трегор, обратившись ко мне по старому сокольему имени. Я обернулся и увидел решимость на лице скоморошьего князя.

– Я тебя слушаю.

Как ни старался, я не мог отделаться от прохладцы по отношению к нему. Мне самому было горько от того, что между нами порос терновник.

– Мы можем поговорить?

Я окинул глазами Нилира, Смарагделя и Огарька и пожал плечами.

– Говори здесь, Трегор. Здесь я доверяю каждому как себе.

Трегор сумел меня удивить. Он схватил меня за плечо – гораздо крепче, чем мог бы, и буквально вырвал меня из-за стола. Нилир вскочил, вытаскивая нож, но я махнул ему рукой. Сам разберусь с Трегором.

Мы вышли в проход: в отличие от красиво убранного зала, здесь были голые каменные стены и узкие оконца, света из которых едва хватало, чтобы видеть лица друг друга.

– Ты переходишь грань, Трегор, – предупредил я.

Тот разжал пальцы и отпустил моё плечо.

– Извини. – Трегор устало провёл ладонью по бороде и помотал головой. – Извини, Лерис. Ты был прав, я не могу оставаться в стороне. Моё шутовское княжество не может существовать отдельно от всех.

– Ты понял это только тогда, когда праведные ублюдки стали собирать больше зрителей, чем твои выдрессированные меченые?

Трегор нахмурился.

– Лерис, не нужно так…

– Как? Тебе было все равно, что я подумаю о тебе, когда ты отказывал мне в помощи. Ты зовёшь себя князем, но где же твоё княжество? Помещается в двух телегах? Где твои люди? Прячутся у Русальего озера, пока остальные сражаются и погибают?

Трегор метнулся ко мне и прижал к стене. Я сильно ударился спиной, сбив дыхание.

– Не нужно принижать моих людей, Лерис. Мы не воины, но мы поднимаем дух, никого не убивая.

Я изловчился, схватил Трегора за грудки, и вмиг мы поменялись местами.

– Так что ты от меня хочешь? Защиты? Просишь приютить твоих шутов в Горвене? Что ж, приводи.

Трегор вырвался и встал посреди прохода, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Всем своим видом он показывал: довольно стычек, князья не имеют права возиться, как дворовые мальцы. Умные люди решают дела разговором. Хотя мне по-прежнему казалось, что иногда кулаки и оружие могут оставить в отношениях меньше двусмысленности, чем самый честный разговор.

– Не мериться силами я пришёл, Кречет. А соединить силы. Не злись, остынь и послушай, что я скажу.

Я ударил кулаком в стену и упёрся ладонями в колени, усмиряя свою злость. Не время меряться силами, Трегор прав. А мне нужно становиться терпимее, особенно к друзьям.

– Так говори.

Трегор снова удивил меня: сел на холодный пол и прислонился спиной к стене. Я сделал то же самое.

– Мы с тобой – нечистецкие сыны, Лерис, – произнёс Трегор. Я едва удержался, чтобы не фыркнуть.

– Тоже мне весть.

– Я не про то.

Трегор смотрел в потолок, на своды и балки. Я тоже поднял взгляд и отметил про себя, что нужно бы попросить смахнуть паутину в углах.

– Про что же тогда?

– Мы сильны, Лерис. Но каждый по-своему. Что, если нам не стать сильными вместе?

– К чему ты клонишь?

Трегор усмехнулся и снова провёл рукой по лицу.

– Не знаю, чего и ожидать от тебя. Что-то ты мне ответишь, когда я предложу тебе то, что придумал? Но в любом случае скажу, за тем и пришёл. Нет, конечно, извиниться тоже. Но, Лерис, я говорил осенью с Тиненем, и верховный водяной подал мне кое-какую мысль. Тогда я не задумался о ней всерьёз, а потом, после той ссоры с тобой, вспомнил и решил, что предложу тебе это.

– Давай уж, не томи, а то ходишь кругами, как девка на выданье.

Трегор усмехнулся и повернул голову ко мне.

– Вот этой колкости от тебя точно можно было ждать.

Настала моя очередь засмеяться. Удивительно, как редко я стал улыбаться, и теперь короткий смешок будто растопил что-то в моей груди. Ветки царапнулись, напоминая о себе, и смех закончился кашлем.

– Давай станем кровными братьями, Лерис. Смешаем кровь. А вместе с ней – наши силы. Когда мы одни, наших сил недостаточно, но вместе мы избавили Княжества от Истода и его мёртвых тварей. Думается, если смешаем силы, да и дальше станем держаться вместе, что-то путное да выйдет.

Я изумлённо посмотрел на него. Как мне самому не пришло это в голову? Ай да Трегор! В какое-то время я будто бы забыл, что не один: поссорился с Трегором, лишился Огарька, и всё, что видел вокруг, это угрозы от врагов и смерть своих людей. Я закрылся, а теперь вдруг снова прозрел, осознал, что один ничего не добьюсь, так и сгину вместе с Холмолесским, затоптанным степняками и обращённым в новую веру.

– Глупость говорю? – смутился Трегор.

Я порывисто и слишком крепко обнял его, будто испугался, что он вдруг встанет и уйдёт из терема и больше никогда не предложит мне стать ему братом.

– Не глупость, что ты. Это лучшее, что я слышал за долгое время. Извини меня, Трегор, извини. Я глупец и гордец, на редкость мерзкий. Истинно чудовище.

– Не говори так. Не говори, Лерис.

Трегор мягко отстранился, высвобождаясь из моих объятий, вытянул из-за пояса кривой нож с богато украшенной рукоятью и протянул мне. Я взял оружие и по привычке взвесил в руке: лёгкое, с отличным балансом. Наверняка Трегор выложил за нож целое состояние, но гильдия Шутов могла себе позволить траты: люди готовы щедро платить за зрелища.

Я без раздумий порезал себе ладонь. Лезвие было таким острым, что сперва я даже не почувствовал боли, лишь потом, когда полилась кровь. Смотреть на рану не хотелось: заметить ветки или зелёную кровь было бы неприятно. Я сжал кулак и передал нож Трегору. Он едва заметно кивнул мне и вспорол свою ладонь.

Мы крепко сцепили руки, позволяя крови стекать по запястьям, пачкать рукава и капать на пол. Ветки шевельнулись в груди и замерли, словно удивлённые. Не знаю, что чувствовал Трегор, но меня постепенно будто бы наполняло тепло, расползаясь от порезанной руки, заполняя все трещины и пустоты в моей душе. Это было упоительное, прекрасное чувство. Словно бы тучи разрезал солнечный луч после долгих дней темноты и холода. Я впервые настолько полно ощутил себя живым – слишком живым, готовым действовать, любить, спасать, радоваться не ради кого-то, ради себя.

В полутьме мне казалось, что наши руки становятся то зелёными, то серо-синими – как кожа нечистецей, лесовых и водяных. Даже воздух стал иным, повеяло свежестью, землистыми и речными запахами, будто в прохладную летнюю ночь.

– Теперь мы точно отвоюем Княжества, – произнёс Трегор с придыханием.

– Точно отвоюем, нечистецкий брат, – ответил я с улыбкой.

Мы вернулись с Трегором в зал. Я и забыл о порезе и о крови, которую вытер об одежду, вспомнил только тогда, когда заметил испуг на лице Огарька.

– Мы не дрались, – успокоил я. – Ну, почти. Смарагдель! – Я повернулся к лесовому, который с самым отстранённым видом стучал когтем по чаше. Услышав своё имя, он медленно поднял голову и мигнул.

– Теперь мне нужна твоя помощь, – продолжил я. – Ты готов присмотреть за теремом, пока я улаживаю дела?

– А Нилир не справится?

Нилир с готовностью выпятил грудь, но я махнул рукой.

– Нет, Нилир нужен мне для другого. Так согласен? Всё равно в Великолесье делать нечего, все спят, даже в зернь не с кем играть. Если согласишься – буду невыразимо тебе признателен.

– Признательнее, чем сын отцу?

Я кивнул.

– Гораздо. Двадцать четыре зимы прожил, не подозревая, что ты не просто друг мне, а ещё и кровный отец.

Смарагдель помолчал, подумал, а я старался не выглядеть так, словно умоляю его и пропаду без его помощи. Глядя на его рога-ветки, на скулы, покрытые мхом, на сверкающие зеленью глаза, я думал: «Что станет с нами, с Трегором?» Я дожил без малого до тридцати зим, Трегор больше, для подменных нечистецких детей это славный срок. Мы не сошли с ума, не истосковались, не иссохли – ну, разве что каждый из нас сходил с ума по-своему, в своём собственном княжестве. Но что станет дальше? Я думал, что мне самому осталось не так долго: не просто так ветки начали скрестись в груди, царапать рёбра. Я менялся. Становился вспыльчивее, несговорчивее, яростнее. Чувствовал ли Трегор что-то схожее? Мы так увлеклись ссорами и своими делами, что даже не думали обсуждать наши общие странности. Теперь, после смешения крови, мне казалось, что со мной происходят какие-то перемены. Были ли они на самом деле или являлись лишь выдумкой, самоубеждением, я не знал.

– Раз ты просишь, я согласен, – ответил Смарагдель.

Из моей груди вырвался выдох облегчения.

– Благодарю тебя! Но… – Я сел за стол напротив Смарагделя, упершись локтями и сцепив руки перед собой. От движения ладонь вновь засаднило, и краем глаза мне пригрезилось, будто капли крови стали зелёными. Меня это встревожило, но и воодушевило. – Дерзну попросить ещё кое о чём. Скажи, ты ведь можешь сделать меня непохожим на прежнего Лериса Гарха? Сделать так, чтоб никто не узнал князя. Скажем, волосы мои рыжие затемнить, нос сделать короче и шире…

Я провёл здоровой рукой по лицу, будто боялся, что Смарагдель может не смекнуть, о чём я. Меня самого это рассмешило и смутило – что, в самом деле, лесовой так глуп? Я поспешил снова сложить руки и принялся ждать ответа отца. На этот раз он не думал долго, наклонился ко мне и улыбнулся хитрой нечистецкой улыбкой.

– Ты просишь об этом меня, Лерис? Но ты ведь сам – кровь от моей крови. Не желаешь испробовать силы в мирных целях? То, как ты расправляешься с врагами, мы уже видели. Но попробуй справиться сам с собой.

– К чему ты клонишь?

Я оглянулся на Трегора, а тот задумчиво тёр подбородок, будто и сам помышлял о чём-то подобном.

– Смарагдель прав, – вымолвил скомороший князь. – Как-то раз мне удалось сделать свои ногти синими – слишком пристально разглядывал руки, а они отплатили мне неожиданной переменой. Сначала мне показалось, что это из-за долгого и плотного общения с мечеными, но и нечистецкая кровь вполне могла быть причиной. Как-то не думал об этом больше, но тут вспомнил и, полагаю, правда можно устроить что-то эдакое.

Я снова повернулся к Смарагделю.

– Ты останешься в тереме и примешь облик, более всего походящий на мой, тогда как сам я стану похож на кого-то другого и отправлюсь спасать Холмолесское.

– С каждым разом вскрывается всё больше подробностей, – пожурил лесовой. – Что не сделаешь ради сына? Посижу в тереме, и даже отращу рыжую бороду. А дальше попробуй сам.

Не успел Смарагдель договорить, как его облик начал меняться. Рога втянулись в голову, тёмные волосы стали длиннее и порыжели, лицо вытянулось, вместо мха появилась коротко остриженная борода. Несколько мгновений – и передо мной сидел мой двойник, лишь глаза вместо серых мерцали листвяной зеленцой. Я радостно рассмеялся и ударил ладонью о ладонь – порез снова закровоточил и отозвался болью.

– Ах да Смарагдель! Хорош, хорош!

Лесовой самодовольно ухмылялся моей ухмылкой в мою бороду. Смотреть на это было диковинно и жутковато, но я радовался.

Глава 14. Навьи твари

В пути нам довелось повидать разного. И степняков, которые вели себя не как гости, а как хозяева, и места, где мои люди казнили царских проповедников – последнее удивило меня больше всего, потому как места их гибели осаждали последователи: наши, местные, княжеские люди верили, что мучеников однажды поднимет их Милосердный.

– И этих тоже будешь казнить? – спросил Трегор, когда мы проезжали мимо стихийно выросшего святилища под дубом вдоль дороги – на низкой узловатой ветви виднелся обрубок верёвки висельника.

Я смотрел и глазам своим не верил: к избушке с картинкой человека, стоящего против солнца, несли подаяния.

– Нет уж, – буркнул и мотнул головой, отворачиваясь от странного зрелища. – Не думал, что казни лишь упрочат присутствие этого выдуманного покровителя на моих землях. Пусть остаётся как есть.

Мы приехали в деревню ещё засветло. Я зорко смотрел по сторонам, силясь подметить хоть что-то зловещее, необычное, но ничего такого не находил: лаяли цепные псы, люди занимались своими делами, фыркал скот в тёплых денниках да шумел на соседней улице кабак. Небо окрасилось прозрачной синеватой зеленцой, и чёрные силуэты деревьев, украшенные бахромчатым инеем, казались нарисованными чьей-то уверенной рукой.

Спешившись, мы повели коней под уздцы. Я встретился взглядом со старухой, разглядывающей нас из-за ограды. Мне показалось, будто она видит наши истинные, не наворожённые обличия – так пристально смотрела.

– Дня доброго, матушка, – поздоровался я. Огарёк и Трегор кивнули. – Не видали ли чего диковинного в последнее время?

Старуха пожевала губу и вышла к нам, скрипнув калиткой.

– Сами-то вы кто такие? – осторожно спросила, щурясь на нашу одежду: искала, должно быть, какие-то признаки нашей принадлежности к дружине или какой гильдии, но мы озаботились тем, чтобы выглядеть, как простые путники.

– Охотимся, матушка, – ответил Трегор. – Вот, говорят, где-то звери невиданные ходят, воют ночами. Слышала, нет?

– Слыхала, – согласилась она и остановила взгляд на Огарьке. Сокол беспокойно переминался с ноги на ногу, и я боялся, что от волнения его морок спадёт… что-то будет со старухой, если заезжий молодец на её глазах станет зелёным кожей? Ох, пойдут же слухи о проснувшихся раньше времени нечистецах! Назовут дурным знамением, не иначе.

– Не расскажешь ли? – поторопил я её.

– Погань ходит одна, – выплюнула старуха с неожиданной яростью. – Замирает всё ночью. Одни пьяницы в трактире сидят допоздна, а добрый люд закрывает и двери, и ставни да сидит тихо, пока петух не запоёт.

Мы с Трегором и Огарьком переглянулись.

– Что за погань? Давно это у вас?

Старуха облокотилась на забор и задумалась.

– Да не. Недавно. Дней несколько, точнее не скажу.

– Это звери? Может, медведи-шатуны? – спросил Огарёк.

Старуху этот вопрос, видимо, возмутил:

– Какие тебе шатуны! Что я, медведей за всю жизнь не видала? У Великолесья как-никак живём! Не-е, это не звери, не люди и не нечистецы, уж я знаю. Это навь. Жуть. Встали мёртвые, те, кто давно уже мёртв, да взялись пугать живых.

– Нави? – Огарёк шагнул вперёд. – Почему вы так уверены?

– То-то ж. Ещё моя бабка-ворожея говорила: если кто захочет волхвовать, так пусть волхвует травами и словами, да только не смеет играть с жизнью и смертью, иначе Владычица Яви разгневается. Видать, кто-то волхвовал не так, как положено.

Я стиснул зубы. Конечно, была у меня на примете одна такая незадачливая ворожея – её ли рук это дело?

– Благодарю. – Я положил руку на грудь и поклонился старухе. Она цокнула языком, но явно была польщена. – Идём.

– Что ты собираешься делать? – спросил Огарёк, поравнявшись со мной.

– Снимем комнату в трактире. Дальше – увидим.

– Думаешь, навей убьёт ваша с Трегором сила?

– Нави и так мертвы. Говорю же тебе, увидим. Сперва я хочу узнать, насколько правдивы слухи, и встретиться с навями лицом к лицу. Что будет дальше… не имею понятия.

* * *

Я стоял у окна, затаив дыхание, чтобы не замутняло стекло. Давно стемнело, а значит, вот-вот должна была начаться та «жуть», о которой так много говорили в последнее время.

– Ну что? – шёпотом спросил Огарёк. Я дал ему знак замолчать.

– Слушаю.

Я весь напрягся струной, казалось: вот-вот, вот сейчас что-то произойдёт. Но Серебряная Мать равнодушно лила сизое молоко сверху, деревня спала, только доносилось снизу пьяное пение двух мужиков, не отказавшихся от браги даже под страхом навей.

Я уже думал: не привиделось ли чего местным? Может, добавили в брагу слишком много полыни, вот и мерещится всякое? Но нет, всё же я верил своим людям, верил тем, кто пять зим назад поверил мне самому и признал меня князем.

Наконец, мои уши уловили звуки. Сначала они воспринимались как неясный гул, вроде ветра в вершинах деревьев или эха далёкого грома, но постепенно становились явственнее. Что-то гудело и выло, тоскливым плачем обращалось к небу, словно нанятые на похороны старухи-плакальщицы. Я поднял палец, привлекая внимание Огарька. Он прижался ухом к стеклу и приоткрыл рот, а я продолжал всматриваться в мрак до боли в глазах.

– Будто бежит и топочет что-то, – прошептал Огарёк.

– Идём, – уверенно произнёс я и повязал на лицо заготовленный платок – раз местные боялись, что вернулись безликие, нельзя исключать того, что тут могла завестись какая-то новая неведомая хворь. Трегор молча надел маску и натянул капюшон до самых прорезей для глаз.

– Куда? С ума сошёл? – всполошился Огарёк.

– Хочешь – оставайся, – пожал я плечами и кинул ему тоже платок – знал, не останется. Так и вышло.

Мы спустились, миновали поющих пьяниц и незаметно выскользнули наружу, плотно заперев за собой дверь. Я вытащил кинжал из ножен и напрягся, вслушиваясь и всматриваясь. Огарёк и Трегор встали по бокам от меня, тоже держа наготове оружие.

Вои и стоны становились громче, но звучали будто где-то вдалеке. Я дал знак, чтобы Огарёк с Трегором шли за мной, и стремительно, но осторожно двинулся навстречу шуму.

До нас доносились хриплое конское ржание, топот копыт и ног, плач и визги, но мы не видели ничего, что могло бы издавать эти звуки. Я никогда не встречал ничего настолько странного: даже Истод с его безликими были понятнее, потому что тогда я хотя бы видел, с кем борюсь, а тут – ничего. Наваждение, вражья шутка, насмешка – что угодно, но только не истинный враг. Хотя излишняя бравада могла бы стоить нам жизней, если бы мы недооценивали эту невидимую и неведомую «жуть».

Ночь стояла морозная – деревья замерли, покрытые инеем, от крыш изб шёл пар. Под ногами слегка подрагивало – так, будто где-то далеко или даже под землёй шёл бой. В груди у меня снова зацарапало, словно нечистецкая кровь услышала чей-то далёкий зов и решила откликнуться.

В деревне стало безлюдно – попрятались все, разогнанные навью, «жутью». Права была старуха, когда говорила, что с наступлением темноты тут теперь замирает вся жизнь, если, конечно, не считать тех пьяниц из трактира. Все двери и оконные ставни были наглухо закрыты, заперты скотные дворы и птичники, даже псы на цепях не брехали: то ли затаились в страхе, то ли их тоже заперли.

Мы двигались быстро и тихо, перебегали от ограды к ограде, прятались за углами изб. Когда Огарёк или Трегор нечаянно касались плечом моего плеча, во мне поднималось тёплое, бодрящее чувство единства. Я боялся за них, но за себя с ними не было страшно.

– Аж мороз по коже, – хмыкнул Трегор, осторожно заглядывая за угол.

Я молча с ним согласился.

По ощущениям мы были в самой гуще битвы, если происходящее можно было так назвать. Я даже чувствовал ветер от движения и чьё-то дыхание – совсем близко, вот-вот и заденут, но не видел никого. Вои и крики стали отчётливее, оглушали своей близостью, но в них нельзя было разобрать ни слова, и только всхрапывания и ржание невидимых лошадей на всех языках звучали одинаково.

Огарёк дёрнулся в сторону, и я подхватил его за локоть.

– Задели?

– Н-нет, – буркнул он, вертя головой по сторонам. – Но что-то пронеслось так близко, что меня едва не сбило с ног. Как сильный ветер, знаешь.

– Живых никого, – сообщил Трегор, закончив осматривать дворы. – Все по домам забились, навей не видно.

– Зато слышно, – ответил Огарёк. – Вон там особенно шумят.

Он махнул рукой в сторону крайнего двора. И правда, там шумело сильнее всего, даже снег вздымался с земли, будто потревоженный копытами. Я кинулся туда, держа кинжал перед собой, хотя уже понимал, что от навей он не спасёт. Но вроде бы невидимые твари и не думали нападать на нас…

Наклонив голову, надвинув капюшон на самые глаза, я зашагал к амбару, которого почти не было видно за вьюжными вихрями. Тут же меня окружило, будто мешая идти, стало хватать за одежду, но я не обращал внимания, не слушал воплей и не всматривался в метель, принимающую причудливые очертания.

Я добрался до двора, ударил амбарную дверь ногой и вошёл внутрь. На первый взгляд амбар был пуст – не считая тюков с сеном, но, присмотревшись, я заметил чью-то фигуру.

– Выходи, колдун! – прикрикнул я. – Довольно пугать народ. Угомони своих тварей.

– Если бы я только знала, как это сделать, – ответил мне знакомый голос.

Фигура зашевелилась и шагнула в полосу лунного света.

– Ивель! – Я одновременно ожидал и не ожидал её здесь увидеть, но какая-то часть меня обрадовалась, узнав, что с ней не случилось ничего плохого – если не считать нашествия навей, конечно же. – Так это ты смутьянишь?

Не успел я шагнуть к ней, как вперёд меня метнулся Огарёк и приставил нож к горлу Ивель. Я прикрикнул:

– Отпусти её! Слышишь меня?

Огарёк только фыркнул и сильнее прижал к себе Ивель. Она силилась пнуть его в колено и укусить за руку одновременно, но он держал так, что двигаться ей было очень трудно.

– Из-за неё тебя едва не убили! Я не спущу ей это с рук.

– И благодаря её помощи я не истёк кровью в ту же минуту, – напомнил я. – Отпусти, Огарёк. Она нам понадобится.

Только сейчас я понял, что Ивель, скорее всего, не узнаёт меня с новой внешностью, ещё и в платке. Она безуспешно пыталась освободиться от хватки Огарька и злобно зыркала на нас с Трегором: наверняка раздумывала, как бы сбежать и не попасться своим же наколдованным тварям.

– Я – князь Лерис Гарх, – представился я. – Не смотри, что не похож. Голос, по крайней мере, точно остался прежним. Я умышленно изменил себя, но ты не бойся. Я не хочу тебя убивать. Однако тебе придётся ответить перед народом во всем княжестве, а то он переполошился из-за твоей неумелой ворожбы.

Огарёк разжал руки, и Ивель упала на одно колено, но быстро вскочила и тоже выдернула из-за пояса нож. Её волосы растрепались и падали на лицо, она где-то раздобыла новую одежду: чёрную и тёмно-серую, а её лицо во мраке казалось совсем белым.

В моём сердце творилось что-то странное. Мне хотелось обнять Ивель, успокоить, убрать пряди со лба – я был доволен, что с ней всё в порядке, и рад, что снова встретил её. Но я только однажды в своей жизни простил предательство и не собирался вводить это в привычку.

– Сама догадалась, кто ты, – произнесла Ивель и гордо выпрямилась. – Только ты умеешь выплёвывать каждое слово так, будто оно обжигает тебе горло. Лучше тебе не приближаться. Никому из вас. Я неплохо обращаюсь с ножом, один взмах – и твой сокол снова лишится глаз.

Огарёк дико хохотнул и лязгнул зубами. Ивель сделала выпад в его сторону – короткий и стремительный, метясь в ногу. Я готов был поклясться, что она ранила бы его, не моргнув.

– Довольно! – Я встал между ними, как между драчливыми псами. Снаружи продолжало выть, и Трегор на всякий случай придерживал дрожащую дверь. – Что ты натворила, Ивель? Так ты мстишь за изгнание? Злых ворожей раньше топили в Русальем озере, такой судьбы ты хочешь для себя?

– Если бы хотела мстить, мстила бы тебе лично, князь, – ответила она.

– Справедливо.

Конский топот звучал за стенами амбара, словно невидимые кони скакали, сужая круг. От воев навей волосы шевелились на голове, и дверь сильно тряслась, так, что мне пришлось прийти на помощь Трегору и привалиться плечом.

– Угомони их, ворожея! – крикнул я.

Ивель так и осталась стоять напротив Огарька, а у того был такой вид, будто он бросится на неё, стоит ей пошевелиться.

– Сами успокоятся с петушиными криками.

В её голосе не было уверенности, и я понял: она сама не знает, как с этим совладать. Что ж, я князь, мне и разбираться, сам ведь обещал.

– Но я прав? Твоих рук дело?

– Моих.

Со злости я ударил кулаком о стену. Огарёк шагнул ко мне ближе, но я остановил его жестом. Ивель продолжала стоять прямо и с вызовом глядеть на меня.

– Наворотила ты, девка. Ладно бы, если себе навредила, так все шишки на кого? На князя, конечно же. Что прикажешь делать с тобой? Вести на плаху?

Выражение лица Ивель не изменилось, она лишь выше вздёрнула подбородок. Мне понравилась её твёрдость, но простить то, что она сделала, я не мог.

– Как считаешь нужным, так и поступай, князь. Не стану противиться. Но было бы лучше, если бы ты отвёз меня к своим.

Я рассмеялся, словно вороны раскаркались.

– К своим? Посадил на коня перед собой и вот так поскакал к вражьему войску? Считаешь меня за глупца, девка?

– Не слушай, эта женщина – чёрная ворожея, каких поискать, – оскалился Огарёк. – Может, нарочно заманила нас сюда, в навье логово.

Я вскинул руку, прося его замолчать. Мы с Ивель смотрели друг на друга: пристально, жадно, с вызовом. Ни один не желал уступать. Я уважал её как сильного соперника – но ещё и ощущал что-то иное, горячее, граничащее с яростью. Я бы хотел обнять её, притянуть к себе, и пусть снаружи нави визжат до хрипоты.

Её губы разомкнулись, она подалась ко мне, будто хотела того же, что и я сам. Серые глаза блуждали по мне, в них горела тоска, страх и надежда.

– Нет, Лерис. Я не держу тебя за глупца. И, – она повернулась к Огарьку, – не желала вам зла, поверь мне. Я никому не желала зла, только хотела помочь. Но обернулось тем, чем обернулось.

– Может, и знаешь, как убрать этих тварей? – Огарёк скривился.

Ивель собиралась ответить, но я не дал.

– Я обещал, что сам наведу порядок в своих землях. Трегор?

Трегор с готовностью подошёл ближе, но Ивель не отступила ни на шаг.

– Владычица Яви сказала, что только я могу с ними совладать. Нави уйдут… со смертью призвавшего. Она предложила обменять мою жизнь на жизнь Лагре. И это… принесёт мир сразу всем. И Княжествам, и Царству. Я готова, Лерис. Ты не должен страдать из-за моей глупости.

Мне понадобилось время, чтобы понять, о чём она говорит.

– Ты решила за меня? За князя? Что, если я тебе не позволю?

– Не тебе спорить с Владычицей Яви, Лерис, – произнесла она гораздо мягче, с печальной обречённостью. Я с удивлением посмотрел на неё: неужели готова так просто сдаться?

– Что, если я уже с ней спорил?

На лице Ивель отразилось удивление, неверие и радость. Я не стал ничего ей объяснять – и так слышала ведь не раз о том, что я восставал из мёртвых. Могла бы уже ничему не удивляться.

– Огарёк, Ивель, вы останетесь здесь. Мы с Трегором пойдём наружу. Я буду счастлив, если вы поладите и не станете пытаться убить друг друга.

Они переглянулись и кивнули. Я был благодарен им за то, что оба побороли свой крутой нрав и не стали ни спорить, ни лезть на рожон вместе со мной.

Я и Трегор вышли в ночь, заперев дверь. Стало ещё холоднее, морозный воздух обжёг мне горло, а иней осел в бороде. Я повёл плечами, словно воин, разминающийся перед схваткой. Трегор хмурился, глядя в вихри, поднимаемые невидимыми копытами.

– Жуть такая, что мурашки от неё крупнее, чем от мороза, – буркнул он.

– Это точно. Ну что, нечистецкий брат, давай мне руку.

Мы ухватились друг за друга, крепко стиснув ладони. С Трегором мне было надёжно, никакой страх не пёк изнутри, только зудело желание поскорее расправиться с навью, да и заниматься другими делами, разбираться с остальными напастями. Я глубоко вдохнул и вдруг понял, что невидимое стало видимым.

Мимо нас по кругу проносились всадники и пешие, только все они, включая лошадей, были давно мертвы и изъедены смертью – ещё хуже, чем твари Истода, кости да редкие клочья серой плоти. После того, как мы с Трегором взялись за руки, они стали ещё быстрее носиться и ещё истошнее вопить. Но хуже всего было то, что их вопли врывались мне прямо в голову, и я теперь понимал их речь. Мёртвый князь!

Мёртвый князь!

Совсем мёртвый.

Иди к нам, Мёртвый князь!

У нас хорошо, Мёртвый князь!

Иди, иди… Я сглотнул и мельком посмотрел на Трегора. Судя по сосредоточенному лицу, он по-прежнему не видел и не слышал навей, тогда как у меня в груди засаднило неистовой болью, будто ветки были готовы вот-вот прорвать кожу и высунуться сквозь рёбра, словно вьюн, проросший из костей павшего. Вот видишь, уже мёртвый!

Давай иди к нам.

Просим, просим князя! Нас закружило ледяным вихрем, таким стремительным, что мои волосы растрепались и закрыли взор. Нави сновали очень близко, их глумливо оскаленные пасти мелькали прямо перед лицом, челюсти щёлкали, дразнясь и запугивая, но мне было не до того.

От невыносимой боли я сложился пополам и упал коленями в снег. Трегор не выпускал мою руку, но никакой сильной ворожбы не происходило – от нас исходили лишь слабые толчки, которые только вздымали снежинки с земли да отталкивали самых наглых мертвецов, однако ни о каком поражении навей не могло идти и речи. В глазах у меня потемнело, дышать стало так трудно, что каждый вдох я буквально выцарапывал, с силой втягивая в себя воздух сквозь крепко сжатые зубы.

Трегор что-то кричал мне, но я не слышал его голоса, только отвратительный скрежет: Мёртвый князь, иди к нам!

Уже мёртвый, а хочешь казаться живым! Скрежет перерос в смех, и я провалился в вязкую черноту.

* * *

Отходил я тяжело, будто после серьёзной раны или отравления. Просыпался, не понимая, где нахожусь и что происходит вокруг, и тут же проваливался вновь, не успев ничего разглядеть или услышать. Наконец, когда смог разомкнуть глаза более чем на мгновение, рассмотрел: меня положили в том же кабаке, где останавливались мы с Трегором и Огарьком. Чья-то рука прикладывала мне ко лбу тряпицу, смоченную в пахучей травяной воде. Скосив глаза, я различил светлые волосы Ивель. Не заботясь о том, что голову у меня, скорее всего, поведёт, я резко дёрнулся и сел на постели. Ивель вздрогнула и отпрянула, а Огарёк и Трегор, наоборот, кинулись ко мне.

– Что вы устроили? – рыкнул я. Горло у меня пересохло, и голос звучал как треск падающего дерева. – Похоронить меня решили?

– Что ты, Кречет! – выпалил Огарёк радостно. – Напротив, ждём не дождёмся, пока ты в себя придёшь.

Я выхватил тряпку из рук Ивель и закинул в дальний угол. Перед глазами плясали огненные цветы, голову и грудь простреливала острая боль.

– Сделали из меня больного. Свет хоть зажгите! Рано по мне огни гасить, я так просто не дамся даже нави.

Трегор зажёг лампу, свет резанул по глазам, и я приставил ладонь к бровям.

– Сколько дней прошло?

– Всего один. Ночью ты… упал, пролежал утро и день, а теперь настал вечер, – ответил Огарёк.

Эта весть меня обнадёжила. Хорошо хоть не успело произойти ничего страшного. Я прислушался: вновь шумели нави.

– Так ничего и не вышло? – спросил я, обернувшись к Трегору.

Скомороший князь качнул головой.

– Ничего. Не думаю, что тебе стоит пытаться снова… Лерис!

Не дослушав его, я опустил ноги на пол и осторожно встал с постели. Голова закружилась, ударила новая порция боли, но я выпрямился и хмуро оглядел своих товарищей.

Огарёк и Трегор тут же подскочили ко мне, схватили за локти, только Огарёк попытался снова усадить меня, а Трегор просто держал, чтобы не упал. Ивель с недовольным видом жевала губу – то, что я выбил тряпку у неё из рук, явно её оскорбило. Стряхнув руки Огарька и Трегора, я на нетвёрдых ногах приблизился к окну и выглянул наружу.

Мела метель, и трудно было понять, что за вихри кружат по улицам: от навей или вьюжит злой морозный ветер. Я всматривался в темноту, разрезанную рыжим оконным светом, и, кажется, несколько раз углядел костяных всадников на мёртвых конях, но на этом всё.

– Я хочу поговорить с ворожеей, – произнёс я и обернулся. Трегор согласно кивнул, Огарёк пощерился немного, но всё же уступил. Они покинули помещение, и мы с Ивель остались одни. Она продолжала сидеть на самом краешке кровати и взирала на меня то с тревогой, то с вызовом. Я усмехнулся.

– Жалеешь, что не удалось меня убить?

– Не говори ерунды. Я испугалась, что нави сделали с тобой что-то непоправимое.

– Стало быть, ты рада, что жив?

– Рада.

Я сел рядом с ней. Кровать скрипнула, когда я потянулся, чтобы дотронуться до бледной щеки Ивель.

– Я тебе верю.

Она быстро улыбнулась и положила ладонь мне на грудь.

– Это из-за того… из-за тех веток, верно?

– Может быть.

Я не стал говорить о том, что мы с Трегором смешали кровь, удвоив свои нечистецкие силы, и что после того ветки стали скрестись вдвое больнее. Я сжал ладонь Ивель и убрал со своей груди.

– Нави ходят за тобой. Значит, сейчас вокруг кабака – самая страшная буря?

Она посмотрела мне в лицо и кивнула.

– Ты прав. Я знаю, как их убрать, но мне на то не хватит мужества.

– Говоришь, сама Владычица Яви приходила к тебе?

Ивель вздрогнула, будто я повысил голос. Закусила губу и выдохнула:

– Да. Приходила и просила отдать жизнь в обмен на покой Княжеств. Ты возненавидишь меня, Лерис, но я понимаю, что не готова умирать, пусть даже из-за целой страны. И… ради Лагре тоже.

Она выглядела такой смущённой и виноватой, что мне стало её жаль. Я погладил её по волосам и привлёк к себе.

– Ты смелая девушка. Сильная ворожея. Нет ничего постыдного в том, чтобы не хотеть умирать ради чужого края. Ты не обязана это делать. Ты и не сделаешь. Я не допущу.

Ивель уткнулась носом в мою рубашку и затихла, а я продолжил:

– Нави только пугают. Они не убивают людей, верно? Да и не бродят по всем Княжествам, а только идут за тобой. Как утята за матерью. Они беспокоят, это так, и испуганные люди ждут, что князь защитит их – кто ещё, как не князь? Потому я разозлился на тебя сперва, но теперь хочу извиниться за то, что был резок. Ты сама не понимала, что творила, и я не должен был спускать на тебя собак.

– Я виновата, так что заслужила твой гнев, – глухо пробормотала Ивель, пряча лицо.

Я обнял её за плечи: она была жилистой, но вовсе не хрупкой. Под одеждой чувствовалось сильное крепкое тело.

– С Владычицей Яви можно договориться, – вздохнул я. – Она совершенно невыносима порой, да и любой монете предпочитает человеческую жизнь, но можно попробовать сторговаться. Не верю, будто нави навечно к тебе привязаны. Должно быть иное решение. И я найду его, Ивель. Сделай только кое-что для меня.

Ивель подняла лицо, глядя на меня снизу вверх, но без всякого раболепия, напротив, с неверием и вызовом.

– Что же я должна сделать? И ты правда оставишь меня в живых?

– Оставлю, – пообещал я. – Но ты должна отвести навей в Царство.

Ивель отстранилась, выпутываясь из моих объятий, нарочно ощутимо царапнула ногтями по рукам.

– В Царство? Навей? Ты хочешь моими руками убрать врага в лице царёва войска?

– Мы только что говорили о том, что нави не убивают, а только пугают.

– Нави-то, может, не убивают! – вспыхнула Ивель. – Но с ними ходят те, кого я лечила ворожбой! Они умерли, Лерис! Не знаю, от чего, но умерли и восстали! Если бы ты только видел их, то согласился бы со мной, что они ужасны. И они могут быть опасны, куда опаснее навей.

Я попытался взять её за руку, чтобы успокоить, но она резко развернулась, взметнув косой, и отвернулась, глядя в окно. Что она видела? Вьюжные вихри или тварей Нижнего мира?

– Ты призвала это лихо в Княжества, так уведи их прочь, – сказал я мягко, но решительно. – Это будет справедливо. Я не стану судить тебя ни за что: ни за навей, ни за врагов в моём тереме и одиннадцать ударов в моё тело. Просто иди домой, Ивель. В Царство.

Она молчала какое-то время, но потом я заметил, что её плечи странно вздрагивают. Лишь расслышав глухие всхлипы, я понял, что Ивель плачет. Я тут же приблизился к ней и обнял со спины. Она трепыхнулась, словно птица в силке, но потом напряжённо замерла, спрятав нос в сгибе локтя.

– Так для этого ты меня отыскал? Чтобы вновь прогнать? Хотя что я несу, ты меня и не искал, так, наткнулся по чистой случайности.

– Ивель…

Я был потрясён злобой и жестокостью, сквозившими в её словах. Она произнесла это с ненавистью, но ненависть была направлена не на меня, а на неё саму.

– Молчи! Что ты скажешь нового? Я услышала тебя. Ты хочешь одного: чтобы я убралась из твоих земель и твоей жизни. – Ивель зло шмыгнула носом, вытерла глаза и повернулась ко мне лицом. – Сделка так сделка. Я убираюсь, увожу с собой навей, но в Царство, извини, их не поведу. Если потребуется – обоснуюсь где-нибудь на границе с Перешейком и стану царицей навей в глухом безлюдном углу. А ты, будь добр, договорись с Владычицей Яви, чтобы мне не приходилось делать выбор не в пользу собственной жизни.

Она говорила с такой горячей злобой, была так полна жизни – среди вихря смерти, кружившего снаружи, рядом со мной, не человеком, не нечистецом, не живым и не мёртвым, – что мою кожу буквально закололо от жара. Я притянул её к себе и жадно поцеловал. Ивель не отпрянула, напротив, вся подалась мне навстречу, открыла губы и впилась ногтями мне в затылок. Порывистым движением я усадил её на подоконник и задрал ей подол, стискивая ладонями бёдра. Ивель крепко обхватила мой пояс ногами, вжимаясь в меня всем телом. Кровь зашумела в ушах, меня бросило в жар, зато боль и слабость разом исчезли.

– Наверное, я – самая глупая женщина в Княжествах, – прошептала Ивель. – Но если ты не лукавишь, а правда просишь – так, как просят не чудовища, а живые люди, то я постараюсь их увести. Но не уговаривай меня вредить царю и его людям. Тут я бессильна.

Она расшнуровала платье, и лунный свет, смешанный с рыжим светом лампы, очертил белую грудь. Я жадно припал к ней, упиваясь запахом её кожи: пряным, дымным, травяным. От неё пахло летней ночью, костром и снадобьями, душно и жарко, так, что даже не верилось, что за окном – зима.

– А я клянусь, что Владычица Яви не тронет тебя, – прохрипел я, двигаясь ей навстречу. Ивель ахнула и крепче обхватила мою шею, притягивая к себе. – Ни она, ни кто-либо другой. Ты моя, Ивель.

– Даже после одиннадцати ударов?

Её рука скользнула мне под рубашку и стала блуждать по телу, останавливаясь на шрамах, быстро заживших благодаря ворожбе.

– Не ты их нанесла. Ты спасла меня.

Говорить становилось всё труднее, да и не нужно было. Мы слились в едином порыве, целовали друг друга жадно, ненасытно, двигались резко и быстро, словно хотели поглотить друг друга без остатка. Мне отдавались многие девушки, но сейчас я сам хотел отдаться Ивель, словно она была моей княгиней, а я – ключником или чашником, случайно забредшим в опочивальню. Я впивался в её шею, ключицы, грудь, она тяжело дышала и всхлипывала мне на ухо, и от звуков её голоса по моей спине бегали мурашки размером с крупный град.

Наконец, Ивель задрожала всем телом, вскрикнула, и мгновениями позже я обмяк поверх неё. С минуту мы продолжали прижиматься друг к другу, переводя дух. Мне снова пришла мысль о наследнике – от неё, от женщины из чужих краёв, но не только ради того, чтобы выгрызть долгий мир с Царством.

– Ты нечестный человек, князь, – прохрипела Ивель, обратно зашнуровывая платье. – Прогоняешь меня дважды, а потом пользуешься, да ещё и приняв чужой облик.

Я цокнул языком, но потом заметил, что мои растрепавшиеся волосы вновь стали рыжими. Ивель смотрела на меня с хитрецой, но я бы соврал, если бы сказал, что в её взгляде не было тепла.

– Тебе гораздо лучше быть тобой. – Она погладила меня по виску и пропустила сквозь пальцы рыжие пряди. – Будь таким хотя бы, когда мы вдвоём.

Мы замолчали, понимая, что теперь нам долго не удастся встретиться. Сосредоточившись, я вновь изменил свой облик на тот, что принял перед отъездом: чужое лицо, каштановые волосы. Ивель разочарованно сдвинула брови.

– Пока не забылся, – объяснил я извиняющимся тоном. – Я не гоню тебя, Ивель. Просто не могу иначе. Я не волен сам над собой, пойми. Я – князь. Просто помоги мне, и всё станет намного легче.

– Разумеется, – ответила она. Я так и не понял, означало ли это согласие или покорность от безысходности.

В дверь забарабанили. Я выругался и крикнул:

– Что такое, Трегор?

Ивель быстро проверяла, в порядке ли её одежда и причёска, а я в пару шагов подскочил к выходу и отворил дверь. По лицу Трегора мне сразу стало ясно, что за короткое время, что мы с ворожеей провели наедине, произошло что-то скверное.

– Степняки в городе, Лерис.

Мы с Ивель обменялись быстрыми взглядами, и будто в подтверждение Трегоровых слов снаружи раздался клич, совсем не похожий на завывания навей. Я кинулся к окну, грубо оттолкнул Ивель и замер, вглядываясь.

Моё дыхание оставляло на стекле мутные разводы, и мне почти ничего не удавалось разглядеть. Ругнувшись, я бросился к выходу.

– Что ты задумал? – крикнул мне Трегор.

– Своими глазами хочу увидеть, – ответил я и сбежал вниз по лестнице, на ходу чуть не столкнувшись с Огарьком.

Мы оказались на пороге кабака все вчетвером: Огарёк тут же пошёл за мной следом, а скоро Ивель с Трегором спустились к нам. Наверное, мы были единственными, кто хотел оказаться на улице в тот вечер.

Вокруг кабака кружились вихри от навей, зато дальше мелькали силуэты, совершенно точно принадлежащие живым. Степняки на своих быстрых приземистых конях сновали между дворов, уводили скот и с зычным смехом бросали факелы в сараи с сеном. Деревня быстро превращалась едва ли не в самое страшное место во всех Княжествах.

– Что же, и нави их не берут? – Ивель с недовольным видом скрестила руки на груди.

– И правда, – нахмурился Огарёк. – Не видят? Не боятся?

– Проклятые сволочи, – прорычал я. К воям навей и кличам степняков прибавились крики и плач – это страдали мои люди, поверившие в своего князя, а князь стоял в чужом облике у кабака и ничем не мог им помочь.

Всё же степняки не приближались к кабаку – я подумал, что, быть может, они наблюдали за навями и поняли, что те бродят только в определённом месте. А может, они вовсе ничего о них не знали и теперь просто избегали улицы, на которой что-то выло и вьюжило.

– Ты не можешь сделать так, чтобы нави кинулись на степняков? – спросил я Ивель, не поворачиваясь.

– Сперва на Царство, теперь на степняков, – прошипела она. – Нет, князь, к твоему сведению, я вообще не хозяйка им. Это не охотничьи псы. И даже не твой ездовой монф. Но…

Она осеклась, словно задумалась о чём-то. Я пересёк улицу: трое степняков уводили козу с ближнего двора, за ними женщина ползла на коленях, умоляя не грабить, но иноземцы только скалились и грозили ей зажжённым факелом.

Нави мешали мне смотреть, мелькали перед глазами, снова затянули свой тягучий вой: Давай к нам, Мёртвый князь!

Совсем мёртвый, а ходит! В колени вернулась дрожь, и неимоверным усилием воли я сумел её подавить. Краем глаза я увидел, что Трегор побежал за мной, а Огарёк так и остался стоять у кабака – я не мог винить его за то, что он не хотел приближаться к степнякам.

Внутри меня всё вскипело. Вновь проснулись мои мучители-ветки, заскреблись в груди с неистовой яростью, и я до боли стиснул зубы, едва сдерживаясь, чтобы не ринуться в одиночку на чужаков.

Ещё несколько степняков на конях промчались мимо нас, и в одном из них я с удивлением узнал Алдара. Сперва я не поверил даже своим глазам, но это точно был он – крепкий, но стройный, с гладкими щеками и тонкими усами. В моей голове быстро созрела мысль, но не успел я её додумать, как Ивель кинулась прямо к степнякам.

Глава 15. Вражьи головы

Падальщица

Наверное, я ещё ни разу не совершала настолько безрассудного поступка, хотя тут можно было поспорить: последние месяцы слились в один сплошной безрассудный поступок.

Я сорвалась с места так, словно моя обувь вдруг раскалилась – помчалась в самую гущу, в самое пекло. Умом я совершенно не понимала, что и зачем собираюсь делать, но что-то упрямо гнало меня вперёд, к степнякам.

Мне хотелось услышать голос князя за спиной, хотелось, чтобы Лерис окликнул меня или бросился догонять, но он не сделал ни того, ни другого. Я утешила себе мыслью, что он кричал, но за общим шумом я не услышала его голоса.

Нави кинулись за мной воющим хороводом, а мне это и было нужно.

Я побежала к углу избы, которую разграбляли степняки, и прижалась спиной к покрытым инеем брёвнам. Изба начинала гореть с дальнего угла, но степняки продолжали выносить из дома всё, на что упал их взгляд. Я слышала крики и женский плач, лай собак и смех иноземцев. Мне стало страшно: я впервые задумалась о том, что может произойти, если меня тоже схватят. Тут же вспомнились выжженные раны на месте глаз Огарька, и зубы сами собой отбили дробь.

Среди навей я увидела их – фигуры мёртвых из плоти сновали среди духов: Седуш, а вместе с ним – все те, кого я успела исцелить во время моих скитаний. Мне даже показалось, будто я узнала Гавесара, но он проскочил так быстро, что в темноте я не успела как следует его разглядеть.

Я зажмурилась и стиснула зубы, вместе с ними до боли сжала кулаки. Ветер хлестал по лицу, оставляя болезненные морозные пощёчины. Я слушала навей. Постаралась открыться им, так, как верующие открывались Золотому Отцу, а после – Милосердному. Мне вспомнилось лицо Ферна: с его вечным хитрым прищуром, но мудрое и доброжелательное, его каштановые с проседью волосы и тонкий нос с резко очерченными крыльями. Ферн хотел от меня слишком многого – так мне казалось, – но не хотел ничего такого, на что я не была бы способна.

– Прогоните чужаков, – шепнула я, не раскрывая глаз. – Скачите прочь. Я… я позволяю вам.

Приказывать и позволять что-то навьим тварям было странно. Я произнесла это без особой надежды на успех.

Наверное, мне следовало бы желать, чтобы степняки вовсе растерзали Княжества – тогда царю было бы проще укрепиться в землях, разорённых войной. Но всё же моё сердце хотело иного. Я не желала для Царства, чтобы наши люди, привыкшие к покою и удобствам, познали ужас этих жестоких земель. Лагре бы не хотел зла княжеским людям.

Вокруг меня завьюжило так страшно, что я испугалась, что кожу вот-вот стащит с моего лица морозным ветром. Я изо всех сил вжалась спиной в брёвна и едва не задохнулась, но уже через миг центр вихря сместился, и нави кинулись мимо меня во двор.

Переведя дух, я выглянула за угол и тут же услышала дикие, нечеловеческие вопли.

Двор заволокло метелью, там мелькали нави – так быстро, что глаз не мог выхватить отдельные фигуры в водовороте серебристых тел.

Степняцкие кони опрокидывались навзничь, вставали на дыбы, сбрасывая своих всадников. Сахгальцы заметались по улице, бросив всё награбленное добро – навьи вихри окружили все окрестные дворы, и если местные, более-менее привыкшие к такому, быстро закрылись в своих домах, то налётчиков это застало врасплох.

Нави покинули меня, на эту ночь я перестала быть сердцем их бури. Ощущение было такое, будто я расшнуровала слишком туго затянутый корсет. Я запрокинула голову и рассмеялась, обжигая холодом горло.

Князь

– Она сумасшедшая, – фыркнул Огарёк вслед убегающей Ивель. Он сам всё-таки переборол себя и присоединился к нам с Трегором.

Я всматривался в вихрящуюся, визжащую муть, но не мог разглядеть фигуру падальщицы.

– Она может дать нам то, что мы сами не сможем, – ответил я. – Вы видите?

Нави вдруг сорвались и кинулись в сторону, словно подчиняясь какому-то приказу. К их воям примешались испуганные вопли степняков, и по лицу у меня сама собой расползлась довольная усмешка.

– Видите теперь? Полезная девка.

Когда нави отдалились, я испытал облегчение. Словно проснулся после крепкого здорового сна свежим, полным сил. Мимо нас пронеслось трое степняцких всадников, на ходу сбрасывая награбленную посуду. На лицах у всех застыл такой ужас, что я понял: им теперь надолго расхочется грабить мои деревни.

– Трегор, – окликнул я скоморошьего князя. – Вот теперь можем попытаться.

Нави были слишком заняты захватчиками и даже забыли тянуть свои мерзкие зовы для мёртвого князя.

Мне не пришлось повторять дважды. Трегор развернулся ко мне, встал плечом к плечу и вцепился в моё запястье. Я воззвал к силе, дремлющей в груди, и она отозвалась с охотой и яростью, будто бы только и ждала моего зова.

Мы с Трегором переглянулись, кивнули друг другу, и в следующую минуту воздух сотрясла мощная волна, рождённая нашей силой. Огарёк не устоял на длинных ногах и осел наземь, даже мы сами отпрянули, будто нас толкнула рука невидимого богатыря.

Нави завыли тоскливо, тонко, заливисто. В их крике мне почудилась боль – не знаю, навредили ли им нечистецкие силы, но хоровод навей заметно сузился, сжался до размеров небольшого двора. Степняки продолжали нестись прочь, некоторых сбила наша с Трегором мощь, и они барахтались в снегу вместе с конями.

В самом сердце навьего вихря виднелась фигура. Сперва я подумал, что это Ивель и что ей нужна помощь, но, приглядевшись, понял: это мужчина, невысокий и плотный. Ещё спустя некоторое время я узнал Алдара – тхен размахивал тонкой саблей, кружился и выкрикивал что-то злобное, сражаясь с навьими тварями, как медведь. Приспешники покинули его, разбежались в страхе, остался лишь тхен да какой-то незнакомый мне паренёк, нелепо кружащийся вокруг навей и наугад взмахивающий кинжалом.

Я обернулся на Огарька и испугался оттого, каким жестоким сделалось его лицо.

– Мы не упустим его, – пообещал я. – Трегор, займись юнцом.

Скомороший князь кивнул и бесшумно двинулся в сторону навей. Я замешкался, но ненадолго. Честно ли было нападать на тхена, окружённого лихом, которого он не мог понять? Но тут же я подумал иначе: честно ли было пленять и калечить Огарька? Честно ли требовать свободы на моих землях? Честно ли забавляться, грабя дома мирных жителей?

Я хотел, чтобы он видел моё лицо, поэтому, прежде чем идти к нему, напрягся и сменил облик на собственный. В третий раз это вышло уже легче, и я понемногу начинал понимать, как чувствует себя Смарагдель, прикидываясь то пнём, то лосем, то красивым мужчиной.

Стоило мне приблизиться, как нави снова затянули: Пожаловал к нам Мёртвый князь!

Твой терем живой, а сам ты мёртвый!

Место тебе на могильниках, князь Лерис Гарх. Я отмахивался от них, не позволяя голосам вгрызаться в мой разум. Моей целью стал Алдар, отбивающийся так самозабвенно, что не заметил даже, как упал его сообщник, сражённый Трегоровым ножом.

Сбоку от ближайшего дома проскользнула тень, и я увидел Ивель, с любопытством следящую за нами. Я поднёс палец к губам, прося молчать, и она быстро закивала. Мне было радостно увидеть её целой.

Мы с Огарьком зашли с боков от Алдара. Навей стало гораздо меньше, их словно растрепало, они стали не такими страшными, будто истончились. Мне было некогда думать о том, повлияла ли на них наша ворожба или это Ивель что-то смогла сделать с ними.

На лице Алдара блестел пот, застывая инеем в волосах и на воротнике. Серебряная Мать высвечивала его так, что я мог без труда разглядеть, что он предпочёл простую солдатскую одежду, и даже оружие взял такое, на какое никто не позарился бы в пути, даже если бы ему встретились разбойники, мои люди или воины Царства. Он тяжело поднимал и опускал саблю, утомлённый бессмысленным боем. Нави визгливо хохотали, глумясь над ним, и по безумно выпученным глазам тхена я догадывался, что они и ему, вероятно, шепчут что-то мерзкое.

– Вот мы и встретились вновь, тхен Алдар, – произнёс я и перехватил со спины его руку, занесённую для нового удара.

Алдар обернулся, изумлённо приоткрыв рот, и яростно дёрнулся, но Огарёк уже успел схватить его за горло.

– Ты… – прохрипел тхен.

Я стиснул его запястье так, что пальцы разжались, и сабля выпала под ноги. Огарёк наступил на клинок с такой силой, будто хотел раскрошить сталь на кусочки. Я дивился, как меняется и искажается непривычной злобой его красивое лицо: зная его, можно было подумать, что плен переломит его, тонкого, как тростинку, но произошло обратное.

– Не так принято здороваться с князем. Обещаю, что научу тебя учтивости, – сказал я и сразил тхена крепким ударом в висок.

Нави пришли в восторг, когда тело Алдара безвольно обмякло. Они взмыли выше, захохотали лающим смехом, потянулись к той избе, где стояла Ивель, словно хотели поделиться радостью со своей ворожеей. Но тут воздух прорезал сонный клич петуха, темнота ночи из чёрной медленно начала превращаться в дымчато-синюю, и навьи твари рассеялись, погрузив деревню в уже ставшую непривычной тишину.

– Что это за человек? – спросила Ивель, подбежав к нам.

Я отметил про себя, что она, скорее всего, замёрзла до полусмерти.

– Важный человек, – бросил я. – Давайте вернёмся в кабацкую комнату. А ты, Трегор, отыщи воробья и напиши Нилиру. Пускай пришлёт нам пару крепких молодчиков на конях.

* * *

Мы раздели Алдара, оставив лишь нижнюю рубаху и холщовые штаны. Я лично обыскал его и нашёл несколько ножей – коротких и длинных, размером с добрый кинжал. Удар мой оказался крепким, тхен так и не приходил в себя, пока мы несли его наверх (сказав кабатчику, что это наш перебравший с хмельным друг), укладывали и раздевали.

Я велел Ивель проверить, не слишком ли сильно приложил степняка. Она с осторожностью послушала его дыхание, приложилась ухом к груди и заверила, что жизни Алдара ничего не угрожает.

– Что ты будешь с ним делать? – с беспокойством спросил Трегор.

Я стоял над тхеном, склонившись низко и жадно всматриваясь в его черты, безмятежные, словно во сне. Огарёк стоял у окна, отвернувшись, и меня гложила вина перед ним за то, что я заставляю его находиться в одном помещении с его мучителем. Утро разгоралось: золотое, румяное, припекало и капало с крыш, и сейчас казалось, что нави – не более чем выдумка.

– Я убью его, – просто ответил я. Огарёк встрепенулся и кинул на меня недоверчивый взгляд. Я кивнул ему. – Убью, но не сейчас.

– Неужели это степняцкий тхен? – воскликнула Ивель.

– Он самый.

– Тхена будут искать его люди, – заметил Трегор. – Они расскажут, что видели его здесь.

– Те, кто бежал ночью, расскажут, что тхена схватили нави. – Я ухмыльнулся против воли. – Не лучшая ли это молва для того, чтобы посеять среди степняков страх перед Княжествами?

Трегор задумчиво улыбнулся.

– Да, если уж их не испугали нечистецы, то нави нас самих заставили нервничать. Должно быть, вчерашние налётчики в ужасе.

Алдар застонал и открыл глаза. Я наблюдал за ним с хищным интересом: смаковал каждый измученный вдох, почти с лаской рассматривал рассечённую бровь и заплывший глаз. Взгляд Алдара заметался по помещению и застыл, узнав меня. Я верил в то, что такой хитроумный человек, как тхен, сразу поймёт, что к чему. Не просчитался.

Тхен хрипло и отрывисто засмеялся. К своей чести, он не стал делать глупостей, даже не дёрнулся в попытке скрыть неприглядное одеяние или выхватить оружие.

– Ну, здравствуй, сиротский князь, – прохрипел он и утёр кровь, выступившую на губах. Я снисходительно кивнул.

– Раздел меня, чтобы я тоже ощутил себя нищим? Чтобы мы, наконец, стали ровней? – продолжил тхен.

– На твоём месте я бы придержал остроты. Ты не в том положении, Алдар.

– Это лишь на короткое время, – хмыкнул он.

Огарёк медленно отошёл от окна и шагнул к постели. Я наблюдал за ним, за его плавными, осторожными движениями – так зверь крадётся к поверженному врагу и вынюхивает, ушла ли опасность.

Алдар, несомненно, сразу узнал Огарька. На лице тхена изумление смешалось с чистым, истовым страхом, и я испытал прилив гордости: за Огарька, который проявил недюжинное самообладание и мужество, и за Ивель, которая смогла наворожить глаза моему соколу.

– Превеликое небо, что это ещё такое?!

– Удивлён? – оскалился Огарёк.

Я отодвинул его, чтобы он не сделал ничего тхену раньше времени. За моей спиной Ивель фыркнула: так, как не подобает благовоспитанной девушке.

Тхен пришёл в ужасающее состояние: быть может, удар по голове и сражение с навями без того пошатнули его душевный покой, а Огарёк со своими невесть откуда взявшимися глазами ещё усугубил.

– Но я ведь… своими руками… своими глазами…

Алдар заметался, сминая простынь и бесцельно мельтеша руками. В тот момент он был таким жалким, каким я ни разу его не видел, и мне, с одной стороны, нравилось смотреть на Алдара таким, а с другой – было неприятно думать, что я едва не уступил свои земли этому человеку.

– Это Княжества, не лысая степь. Ты сам хотел сюда войти, так смотри же, на что мы способны, – выплюнул я, сжимая запястья Алдара. Он перестал брыкаться и замер, тяжело дыша. Из разбитой брови снова начала сочиться кровь.

– Мои люди придут за мной, – проговорил он, уверяя не то меня, не то себя самого. – Найдут и прирежут тебя спящим, сиротский князь. Потом поимеют твою женщину столько раз, сколько посчитают нужным, а твоего любовника вновь ослепят, да так…

Я ударил Алдара в лицо. Тхен обмяк, на миг потеряв сознание, но я с силой встряхнул его и прорычал прямо на ухо:

– Никто тебя не найдёт. Твои подпевалы умчались, поджав хвосты: нави перепугали их до седых висков. Что они видели? Воющие вихри, которые окружили их тхена. Злые силы забрали Алдара – вот что будут говорить! Забрали за то, что он позволил себе слишком многое. За то, что возомнил Холмолесское княжество своим, а Лериса Гарха прозвал сиротским князем!

Я вновь занёс руку для удара, но Огарёк меня остановил.

– Не стоит, Кречет. Пусть он запомнит твоё великодушие.

– И не проси меня лечить его, если ты сейчас его искалечишь, – поддакнула Ивель.

Я хмыкнул и оглянулся на Трегора.

– Ты тоже скажешь, что я не прав?

Скомороший князь повёл плечами и широко зевнул.

– Я скажу, что нам нужно отдохнуть, Лерис. Нам повезло, что мы можем сразу решить два вопроса: мы нашли причину появления нави и захватили тхена. Скоро здесь будут дружинники Нилира, а пока мы можем немного поспать.

Я провёл рукой по лицу. Они все были правы, мне не стоило срывать гнев на пленном тхене. Смарагдель, мой отец, был хладнокровным, иногда даже казался заторможенным, тогда как я, нечистецкий сын, обладал куда более горячим нравом. Ветки в груди отозвались новым скрежетом, переходящим в острую боль.

– Ладно. Трегор прав. – Я спешно обвёл взглядом комнату, решая, как лучше поступить с тхеном. Была бы моя воля, я бы запер его в сундуке и сбросил в Русалье озеро, но этого не следовало делать хотя бы до новой договорённости со степняками.

– Я схожу вниз, – предложил Огарёк. – Попрошу подержать его где-нибудь на псарне, пока не приедут люди Нилира.

– Будь осторожен, – попросил я его.

– И ты. Она всё-таки тоже враг.

Не оглядываясь на Алдара, Огарёк вышел и закрыл за собой дверь.

* * *

– Твой сокол – удивительный человек, – покачал головой Трегор.

– А то.

Мы вышли на улицу, под зимнее холодное солнце. Огарёк пожелал остаться с Алдаром – уж не знаю, что за мстительное удовольствие он испытывал, находясь с пленённым тхеном, но мне хотелось верить, что это было именно удовольствие.

Нам с Трегором удалось недолго поспать, а вот Ивель провалилась в глубокий сон – мы уступили ей комнату, а сами заняли сени, тёплые от близости печи. В избу проситься не стали, люди после нашествий нави и степняков сделались слишком недоверчивыми, да и напуганы были изрядно.

Я обернулся на псарню – Алдара мы представили как грабителя, пойманного ночью, и местные мужики с радостью сковали его цепями, мне пришлось даже убеждать их не чинить самосуд, хотя сделать это было непросто: для них я был чудным незнакомцем, слушать которого хотели далеко не все.

– Так что, ты правда думаешь, что после всех неурядиц люди пойдут слушать проповедников? – спросил я Трегора, хмуро вышагивающего вперёд.

– Именно после неурядиц и пойдут. Даже те, кто раньше не ходил.

Я хмыкнул.

– И проповедники не испугаются того, что было ночью?

Трегор пожал плечами, но шага не сбавил. Я, признаться, был далеко не так бодр, как скомороший князь. Появилась бы возможность, прилёг бы ещё на пару часов.

– Не знаю. Но ночь есть ночь, а день есть день. Слухи о навях пошли далеко, и все говорят, что твари являются только по ночам, а днём их нечего бояться.

– Потому что царица навей спит без задних ног, – хохотнул я. При мысли об Ивель в груди потеплело, хотя я всё ещё злился за то, что она по глупости прибавила мне неприятностей.

– Ты простишь её?

Вопрос Трегора застал меня врасплох. Я правда не знал, что и ответить.

– Я попрошу её сделать кое-что для Княжеств. Вернее, уже попросил. Она согласилась, но если всё удастся так, как я думаю, то Ивель точно заслужит не только прощение, но и почести. Сам посуди, она уже помогла нам схватить Алдара.

– По чистой случайности. Никто не знал, что Господин Дорог так переплетёт пути: и девкин, и Алдаров, и наши с тобой.

– И то верно. Но если так уж сложилось, то значит, так должно было быть.

Мы помолчали, шагая в ногу и даже одновременно делая вдохи. Снег скрипел под нашими сапогами, дорога блестела на свету, слепя глаза. Люди как ни в чём не бывало занимались своими делами: то ли степняцкий набег не испугал их, то ли подобное стало для них привычным делом… При мысли о том, что мои люди и правда могли привыкнуть к чужеземцам-разбойникам, мне стало горько.

Великолесье за дальними дворами едва слышно гудело – так, словно могучие ели заснули и видели сны, но не спокойные, а тревожные, и во сне подрагивали, постанывали тихими голосами.

– Что-то мне кажется… – промолвил Трегор, вглядываясь вдаль.

– И мне, – согласился я. – Манит?

Мы переглянулись и поняли друг друга без слов: наши нечистецкие сердца учуяли что-то такое, чему нельзя было противиться.

Простой человек бы не понял нас. Ветки в моей груди потянулись, словно развернулись на солнце, к свету, и всё моё сердце тянулось туда, в чащу, будто я бы погиб, не окажись там. Уверен, Трегор чувствовал то же самое.

Едва мы прибавили шаг, как навстречу нам вышел господин в нарядном чёрно-синем кафтане. Его лицо было мне незнакомо, но в облике сквозило что-то такое, отчего я подозревал, что мы уже встречались раньше.

– Не человек… – выдохнул Трегор позади меня.

Я и сам понял. Господин приветственно кивнул и мигнул зелёными глазами. Черты лица его словно подёрнулись рябью, а потом сложились во что-то очень знакомое.

– Ольшайка! – воскликнул я радостно, узнав своего братца-лесового. – Да что же это такое? Зима в разгаре, тебе бы нежиться под мшистым одеялом, под снежным покрывалом, а ты по деревням разгуливаешь! Что такого случилось?

Я хлопнул Ольшайку по плечу, он рассмеялся и обнял меня. Трегор стоял в замешательстве, я и сам удивился донельзя, но радость от встречи оказалась сильнее.

– Это ещё что, – ответил Ольшайка. – Отец всех на уши поднял. Помогите, говорит, моему человечьему сынку. Перлива на него едва с кулаками не набросился, а уж Гранадуб… – Ольшайка многозначительно кашлянул в кулак.

– Погоди-ка! – воскликнул я и беспомощно перевёл взгляд на Трегора. – Что же получается, Смарагдель оставил терем? Я же просил его присмотреть!

Ольшайка пожал плечами. Я заметил, что на его кафтане поблёскивают крошечные осколки хрусталя и переливаются мелкие пёстрые перья – став настоящим лесовым, он полюбил богатые наряды, как и отец. Когда был простым лешачонком, носил мшистые одеяния, как все лешачата в чаще.

– Ты ведь знаешь, для него перейти из одного места в другое – всё равно что человеку глазом моргнуть. Наверняка наложил на твой терем какие-то чары, вроде тех, что заставляют путников блуждать в лесу и ходить кругами. Не бойся, Кречет, отец тебя любит – уж не знаю, за что. Не подвёл бы.

– Да, – согласился я. – Ты прав. На Смарагделя можно положиться, да я и не имел в виду ничего иного. Просто удивился, что это он задумал и как поднял лесовых среди зимы. Они ему попомнят, уж будь уверен!

– Уже ставят условия, торгуются, – хмыкнул Ольшайка. – И твой отец тоже там.

– Тинень?! – воскликнул Трегор. – И его со дна озёрного подняли?

Наши с Трегором отцы – Смарагдель и Тинень – враждовали много лет. Отец как-то обмолвился, что его проклятие – бессонница – наслано именно Тиненем. Уж чего и когда они не поделили, я не знал, не допытывался. Быть может, они и сами уже забыли по прошествии лет, но только вражду бросать не хотели.

– Куда как без него, – ответил Ольшайка.

Он махнул рукой, и мы с Трегором послушно двинулись за лесовым, думая, наверное, об одном и том же: как же вышло так, что нечистецы решили пробудиться среди зимы? Эта новость будоражила, пугала, но и внушала некоторую надежду.

Едва мы вошли в чащу, под полог заснеженных еловых лап, как Ольшайка свернул на едва заметную тончайшую тропку – заснеженную, подзабытую за начало зимы. Такие нечистецкие тропы способны на самые настоящие чудеса: если ты простой человек, то нечистец может подшутить над тобой, закружить да завести так далеко, что будешь с семиднев искать обратный путь. Будь ты сокол, княжий гонец, помеченный рисунками-крыльями и носящий колдовской соколий камушек со дна Русальего озера, то тебе позволят проскочить тропами всё Великолесье насквозь и выйти там, где тебе нужно. Но если есть в тебе капля нечистецкой крови – принятая, прочувствованная тобой, то тайные тропы проведут тебя так быстро, что Великолесье покажется жидкой рощицей. Мы с Трегором были вхожи в самые тёмные чащи: я – ещё будучи соколом, а Трегор давно знал о том, что его отец – верховный водяной, и пользовался нечистецкими тропами так, как любой из нечистецей. Мне непросто было привыкнуть к тому, что нехитрая ворожба, завязанная на крови, может помочь пересечь Великолесье не за многие дни, а самое долгое за час.

Ольшайка свернул и почти растворился среди стволов – он двигался так плавно, словно не шёл, а плыл по воздуху, и было непросто не потерять его из виду. Не прошло и нескольких минут, как Ольшайка вывел нас на широкую опушку, на которой горел костёр – я хмыкнул про себя, представив Смарагделя, разводящего огонь из сырых щеп и веток.

Вокруг костра начали проступать фигуры – кто-то словно отделился от елового ствола, иной тенью поднялся от гнилого пня, и скоро все четверо Великолесских лесовых предстали перед нами, а с ними – несколько лесовых пониже рангом, верховный водяной Тинень, водяной из Сырокаменского и трое речных – все те, кто наравне с людьми делили Княжества. Полевики, полудницы и домовые, конечно же, не пришли – низшие нечистецы никогда не волновались о том, что происходит в землях.

– Я просил тебя приглядеть за Горвенем! – укорил я Смарагделя, но он только снисходительно улыбнулся.

– Мне пришло в голову кое-что получше. Успокойся, Лерис, да послушай нас всех.

Я растрепал волосы одним нетерпеливым движением: ну что за внезапные советы посреди чащи, когда Огарёк один на один с пленным Алдаром, да и Ивель вот-вот проснётся – кто знает, что она подумает и не решит ли, что я вновь её отталкиваю?

– Мы не для того прервали зимний сон, – пророкотал Гранадуб, самый грозный из Великолесских лесовых, – чтобы ждать, пока ты, получеловек, уяснишь что-то для себя. Смарагдель отчего-то выделяет тебя из всех своих детей, да настолько, что не побоялся навлечь на себя наш гнев.

Смарагдель отвесил полупоклон, положив когтистую руку на грудь. Если бы всё это не было так странно, я бы даже рассмеялся: и правда, как это ему удалось? Как остальные лесовые не разорвали его на куски от злости? И главное: неужто зимнее пробуждение обойдётся и нечистецам, и Княжествам в дорогую цену? Как до этого допустил Господин Дорог?

Тинень – как обычно, в облике крепкого чернобородого мужчины в синем кафтане – держался поодаль от лесовых, бросая на них редкие хмурые взгляды. Моё внимание привлёк водяной из озёр Сырокаменского: я никогда прежде его не видел, только слышал, что он скромен, печален, но весьма силён. Говорили что-то о городе, затонувшем и теперь покоившемся на дне озера, и о том, что водяной устраивает там настоящие празднества, даже роскошнее, чем у лесовых в день Пробуждения Золотого Отца. Глядя на него, нельзя было заподозрить в нём любовь к веселью. Водяной и правда казался тихим, будто разочарованным во всём на свете. Его синеватая кожа слегка мерцала в свете костра, а большие синие глаза смотрели отрешённо. Был бы он человеком, я бы не дал ему больше тридцати зим.

– Просим прощения, – вступился Трегор. – Если Смарагдель так поступил, то не ради того, чтобы досадить всем вам. Стало быть, у него правда есть что нам сказать.

– Гляди-ка, Тинень, твой сын умнее тебя самого, – довольно проскрежетал Смарагдель и сцепил длинные пальцы в замок.

Воздух вокруг костра заискрился, и я всерьёз подумал, что всё может перерасти в перепалку, а потом – и в долгую ссору между всеми лесовыми и водяными, которая никак не поможет Княжествам в тяжкие времена.

– Говори, отец, что ты задумал! – попросил я, постаравшись вложить в голос как можно больше властности. Я сам не ожидал, что мои слова прогремят так зычно над зимним лесом: все нечистецы вдруг повернули головы в мою сторону.

– Вот теперь я понимаю, почему люди Холмолесского доверились тебе, – промурлыкал Смарагдель. – Не стану скрывать: меня тревожит то, что происходит вокруг, и не только потому, что ты – мой сын и друг. Великолесские лесовые, мои братья, тоже согласны с тем, что происходит что-то нежелательное, оттого и явились, когда я их позвал.

– Когда разбудил, как оголтелый, в самый сладкий сон! – прорычал Гранадуб. Перлива и Среброльх, другие Великолесские, согласно закивали.

– Разбудил, – повторил Смарагдель с нажимом, – и вы не слишком противились. Значит, даже сквозь сон чувствовали, что мы не должны оставаться в стороне. Правду я говорю?

Лесовые молчали. Смарагдель медленно обвёл их взглядом и продолжил как ни в чём не бывало:

– Сила и кровь Княжеств – не в людях, а в нас и наших детях. Люди слабы и глупы, и даже мой сын от человеческой женщины тоже глуп, пусть и зовётся князем. Но я не могу смотреть на то, как он мечется, будто петух с отрубленной головой.

От слов лесового я вспыхнул со злости.

– Ты для того собрал здесь всех, чтобы публично меня оскорблять?!

– Этого недостаточно для того, чтобы оскорбиться, – хмыкнул хитроглазый Перлива, более всех Великолесских лесовых похожий на человека.

Тинень и Среброльх присоединились к смешкам Перливы.

– Чем дольше вы смеётесь и веселитесь, тем дольше я не смогу вернуться ко сну! – прогремел Гранадуб. – Веселиться будете весной, а сейчас дайте договорить брату, глупцы!

Смарагдель учтиво, но без лишней любезности кивнул Гранадубу и дождался, пока на поляне вновь воцарится тишина.

Я прочистил горло и осмелился встрять. Всё-таки мы с Трегором не были случайно заблудившимися путниками, которые набрели на совет лесовых у костра, мы – князья и нечистецкие дети, и точно так же могли подавать голоса.

– Если ты, отец, гнёшь к тому, что нечистецы должны вступиться за Княжества, то я бы предостерёг тебя от того. Ты поднял от сна всего нескольких, и я чувствую искры недовольства, которые летят от каждого. Это неправильно, Смарагдель. Так не должно быть.

– Ты не позволил мне договорить.

Смарагдель распрямил плечи, сверкнул глазами-самоцветами, и над поляной пронёсся ледяной ветер, от которого костёр всколыхнулся, сыпанул искрами, а нечистецы сделали шаг назад, под еловые лапы, зябко ёжась. Я и сам отпрянул, и Трегор тоже – гнев Смарагделя оказался ощутимым, осязаемым, как приливная волна.

– Мы не будем спрашивать, что ты думаешь. Ты уже думал столько, что едва не отдал свои земли чужакам.

– Что же ты в тереме мне этого не говорил? – ощерился я. – Для чего тянул до совета? Чтобы при всех меня принизить?

– Давай ближе к делу, Смарагдель, – неожиданно вступился за меня Тинень, Трегоров отец. – Будешь наказывать непослушного отпрыска наедине – ты всё равно не ложишься на зимний сон.

Я украдкой кивнул водяному, без слов благодаря. Тот лишь сурово сдвинул брови, делая вид, что вовсе не замечает меня. Трегор стоял ближе к нему, но они никак не показывали, что их связывает кровь. Если не знать, то и не догадаешься.

– В общем-то, Лерис высказал вкратце то, что я хотел, – признал Смарагдель. – Я считаю, что мы должны пробудить всех своих подданных, чтобы изгнать из земель Княжеств тех, кто на них посягает. Нечистецы сильнее людей, наша ворожба разит точнее армий, мы быстро управимся и вновь уйдём на покой, на этот раз – уже до самой весны. Все враги ещё много лет будут рассказывать своим детям о том, какой приём приготовили им Княжества, и долго не решатся соваться к нам.

– Как ты это видишь, лесовой? – спросил Тинень. – Мои русалки сильны только в начале лета, когда Золотой Отец нагревает реки. Они могут соблазнить человека и уволочь на дно, но какой от них прок в бою? Я не подставлю свой народ.

– Лешачата тоже горазды только плясать, – буркнул Гранадуб, поглаживая чёрную бороду. Сквозь шапку густых волос у него пробивались туго скрученные бурые рога. – Самое страшное, что они могут сделать, – это заманить в чащу и свести с ума человека. Но заведёшь ли целое войско? Не-ет, Смарагдель, твоя затея никуда не годится, ты и сам понимаешь.

– Я не предлагаю младшим нечистецам сражаться и убивать, – произнёс Смарагдель вкрадчиво, но всё равно я различил раскаты далёкого грома в его голосе. – Я дорожу своими лесами и детьми. Нечистецы не сражаются, не держат в руках железа и не скачут верхом на боевых конях. Это всё людские дела и людские забавы. Но нас боятся. – Он шагнул к костру, и блики заиграли на кафтане, украшенном самоцветами. Смарагдель стал центром поляны, и даже Гранадуб перестал возмущаться, только зевал изредка, прикрывая рот кулаком. – Нас боятся и местные, что уж говорить о пришлых. А уж если мы явимся среди зимы, тогда, когда о нас и думать забыли, то ужас может стать тем, что погонит дальше меча.

– Ты предлагаешь просто показаться из чащи? – уточнил Среброльх. Из всех Великолесских он казался мне самым рассудительным и спокойным, я никогда не видел его в гневе. Внешность он выбрал под стать характеру: длинные седые волосы, аккуратная борода и никаких вычурных примет лесовых вроде рогов, мхов, длинных когтей или чудаковатых нарядов.

Тинень громко фыркнул, а водяной из Сырокаменского впервые проявил интерес: подошёл ближе к костру, скрестил руки на груди и с прищуром смотрел на Смарагделя, склонив голову вбок – ни дать ни взять ворона на ветке.

Я зажмурился: зная отца, можно было предположить, что сейчас грянет буря, но Смарагдель вёл себя на удивление сдержанно.

– Я предлагаю отстоять наши земли. Мы просто покажемся, как ты говоришь, Среброльх, но не забывай: нечистецы – это не только пляски и соблазнение людей. Мы не воины, но мы сильны ворожбой – даже наши дети могут ворожить и сражать врагов. Мы покажем, что нечистецкая ворожба бьёт крепче меча. Выйдем из лесов, когда князья приведут свои армии к Перешейку, для начала покажемся, а потом начнём разить чужеземцев. Обращать в ничто.

По его лицу расползлась жуткая острозубая улыбка. На миг Смарагдель потерял самообладание и показал свой истинный облик – нечто, сплошь из переплетённых ветвей и шипов. Пусть я уже видел его таким, а всё равно содрогнулся. Меня поразила догадка: неужто внутри меня тоже растёт это? Я встряхнул головой. Не время сейчас думать о себе, Смарагдель прав: чем быстрее мы разберёмся с чужаками, тем лучше будет для Княжеств.

– Скажите всем князьям, Лерис, чтоб выбрали общий день для наступления. Чем скорее, тем лучше. Никто из нас не хочет, чтобы нечистецы ослабли из-за прерванного сна.

Я едва не захохотал: князья совсем недавно отвергли моё приглашение на совет, испугались, что я их отравлю, а сам завладею всеми теремами разом, а тут Смарагдель хочет, чтобы я снова к ним пристал со своими просьбами! Да тут проще разгневать Дуба и Мохота, навлечь на себя ещё и их войска. Но вслух я сказал:

– Буду пробовать, отец. Но вряд ли князья меня послушают. Хоть по сути я и прав: враги грозят не только мне, но послушать меня может только Пеплица как мудрая женщина. Остальные же горды и тщеславны, мне вряд ли удастся скоро с ними договориться.

– Мы толкуем о множестве смертей, – вдруг впервые произнёс водяной из Сырокаменского. Голос у него был низкий и тягучий, как омут или стоячая болотная вода. – Что скажут на это Владычица Яви и Господин Дорог?

– Владычица Яви уже обеспокоена навью, гуляющей по ночам, – признался я. – Вряд ли ей нравятся войны. Хотя, с другой стороны, ничто не происходит без ведома Господина Дорог и никто не умирает без позволения Владычицы Яви. Быть может, они как раз продумали так, чтобы битва неминуемо произошла?

– Нави тоже могут напугать не хуже нечистецей. – Перлива подкинул в костёр хворостину. Из-за такого количества Великолесских лесовых поляна постепенно просыпалась, так, словно вдруг наступала весна. – Ты не думал, князь, воспользоваться этой силой?

– Думал, как же. – Устав стоять, я присел на оттаявшую землю. Воздух у костра настолько прогрелся, что мне хотелось расстегнуть кафтан у горла. – И о нашей с Трегором нечистецкой ворожбе, и о нави. Обо всём уже думал, да так, что голова распухла. Я пообещал своим людям, что разберусь в одиночку, да только справиться одному будет очень сложно. Навей призвала Ивель – ворожея из Царства. Она неопытна, но горяча нравом, вот и вышло так… как вышло. Не мне её судить, но я попытаюсь извлечь выгоду даже из нашествия тварей Нижнего мира. Я уже попросил её отвести навей к Перешейку, но, боюсь, ей будет трудно вести их к своим. Несмотря ни на что, она остаётся чужачкой.

Мне было больно говорить так об Ивель, но я решил, что лучше говорит и принимать правду, чем застилать себе глаза рассветным туманом, а потом платить за глупость чужими жизнями. При всём, что между нами было, Ивель останется подданной Царства, даже если родит мне наследника, который обеспечит хоть какой-то мир с царём и упрочит моё положение в Горвене.

– Почему мы думаем о том, как князю-получеловеку прогнать врагов? – возмутился Гранадуб. – Это не наше дело, Смарагдель! С меня довольно!

Гранадуб махнул рукой, и вокруг него завьюжил такой сильный ветер, что языки костра пригнулись к земле, ощерились искрами. Поднялся страшный гвалт: Перлива тут же поддержал Гранадуба, стал громко и властно выкрикивать согласия, Тинень, бросив на Трегора будто бы извиняющийся взгляд, тоже выразил недовольство. Смарагдель, к моему удивлению, молчал, недобро сверкая изумрудами глаз из-под чёрных бровей. Я-то ждал, что он будет отстаивать свой замысел, что пойдёт наперекор братьям-лесовым, но он просто ждал, когда буря стихнет. Ольшайка смущался совсем как человек: жевал губу и вскидывал брови, явно переживая из-за того, что отцовское предложение не встретило должного воодушевления. Я устало подмигнул ему, чтобы не терялся так.

Мне хотелось встать и уйти отсюда – бессмысленной и страшной виделась мне ссора нечистецей. Я ощущал себя так, как ребёнок, стравивший вдруг своих родителей – беспомощным и виноватым, хотя умом понимал: моей вины нет в том, что Смарагдель задумал пойти против всех. С чего он взял, что его поддержат? Да, Княжества принадлежат лесовым даже больше, чем людям, но разве должен князь убирать помои, разлитые чернавкой? Не-ет, я во всеуслышание заявил, что справлюсь сам, чего бы мне то ни стоило.

Я не сразу заметил, как на моё плечо опустился светлячок.

Нечистецы резко замолчали, стоило на кромке поляны появиться невысокой фигуре в сверкающем кафтане. Я медленно поднялся на ноги, отряхнул одежду и поклонился Господину Дорог. Тот пока молчал, осматривая собравшихся с выражением величайшего разочарования на лице, казавшемся то старым, то молодым. Трегор тоже отвесил поклон, положив руку на грудь, но ни лесовые, ни водяные не удостоили Господина Дорог почтением. Нелюдские судьбы не свяжешь золотой ниткой, не сплетёшь из них кружево, значит, нечистецам нет смысла лебезить перед властителем земных путей.

– Очень хочется думать, что вы просто забыли меня пригласить, – печально произнёс Господин Дорог. – Не могу поверить, будто вы пытались решить что-то важное без моей помощи.

Первым ухмыльнулся Смарагдель – где-где, а тут нечистецы сходились: Господин Дорог виделся им не соратником, не врагом, а соперником, которого каждому хотелось, да не моглось перехитрить.

– Что тебя приглашать? Ты сам явишься, – произнёс мой отец. – Наверняка уже выплел свои кренделя, да такие, что мы не сможем ничего изменить, сколько не будем тут ссориться и голосить.

Господин Дорог медленно обошёл вокруг костра. Я всё смотрел на него, словно заворожённый: видел его всего-то пару раз в жизни, и сейчас никак не мог отвести взгляда. Маленький, неказистый, с этим его странным переменчивым лицом, а всё-таки он завораживал. Блики костра плясали на кафтане, щедро отделанном золотым кружевом и неровными речными жемчужинками. Седые пряди в волосах серебрились, словно и правда были выкованы из металла, а в походке сквозила такая непринуждённая лёгкость, словно Господин Дорог не шагал, а просто… плыл? парил? Я потряс головой.

Он сунул ладони прямо в костёр и даже не поморщился, только удовлетворённо улыбнулся.

– Вы играете в важные решения. Вам нравится чувствовать себя властными, умелыми, всемогущими. Но мир не повернётся по воле нечистецей и их смертных сыновей. Вы ничего не меняете, как бы громко ни спорили – только блуждаете по своим тропкам, а приходите всё равно только туда, куда я приведу.

– Ты не властен над нечистецами, – заявил Гранадуб, складывая руки на груди. Его голова из человеческой сделалась бычьей, а глаза засверкали пуще прежнего. – Хватит чесать языком, Дорожник. Ты уже свил какой-то гадкий путь для всех Княжеств, верно?

– Тебя же не слишком волновала судьба Княжеств, только своя собственная, – шикнул Смарагдель.

Господин Дорог вскинул обе руки вверх, и в воздух взмыла целая стайка светляков вместе с искрами костра.

– Я плету судьбы не по своей прихоти. Мне нельзя иначе. Золотой Отец и Серебряная Мать поручили мне заботиться о судьбах живых – и в Княжествах, и в Царстве. Поэтому… – он склонил голову набок, с любопытством оглядывая собравшихся, – я забочусь, но так, как считаю нужным. Люди способны учиться – в этом их лучшая особенность. Вы пытаетесь помешать им учиться, и это меня огорчает.

– Смерть – не обучение! – возмутился я. – Чего ты хочешь? Чтобы нас растерзали с разных сторон? Чему обучатся мёртвые?

– Лерис… – предостерегающе буркнул Трегор, но я только отмахнулся и продолжил с вызовом смотреть на Господина Дорог.

– Мёртвые ничему не обучатся. Зато обучатся те, кто будет жить после них. Я готовлю почву для будущих всходов. И, повторюсь, вы пытаетесь сделать то, чего не должно быть. Вы со всем справитесь. Княжества со всем справятся. И Милосердная поможет сразу и вам, и Царству.

Я заскрежетал зубами.

– Это ты надоумил царя напасть на нас?

Господин Дорог беззаботно улыбнулся. Светляки сели ему на голову и плечи, бросая на лицо резкие жёлтые блики, совсем не похожие на отсветы костра. Я заметил, что нечистецы держались от него на расстоянии и старались не поворачивать головы в его сторону, зато водяной из Сырокаменского буквально пожирал Господина Дорог взглядом.

– Да, Лерис Гарх, это я нашептал Сезарусу такие мысли. Вернее, не нашептал, а сказал прямо: уж не сочтите за грубость, но я принимаю облик других людей гораздо проще и чище, чем Великолесские лесовые. Но даже в Царстве кое-кто знает моё настоящее лицо…

Он подошёл к нам с Трегором, вглядываясь снизу вверх сначала в скоморошьего князя, а потом в меня. Я ощутил, как воздух вдруг напрягся и задрожал, словно слишком туго натянутая тетива. Так должно было быть.

– Не трогай моего сына, – предостерёг Тинень, на что Господин Дорог ухмыльнулся не оборачиваясь.

– Я не трону ни его, ни вас, ни кого-либо ещё. Всё произойдёт само, хотите вы того или нет. Вас слишком много. – Он достал прямо из воздуха целую кудель искрящихся золотых нитей и поднял так, чтобы их было видно с любого угла поляны. – И всё давно уже решено.

Господин Дорог связал все нити в один тугой узел, а потом дёрнул сильнее, и нити развалились у него в руках. Я ахнул; Гранадуб сердито взревел; мой отец бросился к Господину Дорог, словно хотел поймать его, но тот отступил в тень и исчез, оставив вместо себя лишь пару светляков.

Падальщица

Я проснулась со странными мыслями. Непривычно было видеть вокруг обставленную комнату – непривычно и радостно. Я потянулась в постели, наслаждаясь теплом и удобством. Ни Лериса, ни Огарька, ни Трегора не было. Сперва мне стало неприятно от вернувшегося одиночества, но я быстро поняла, что так даже лучше. Я села, прислонившись спиной к стене, и стала задумчиво заплетать косу.

Ночью мне удалось повести навей за собой. Они послушались меня – а может, просто оставались привязанными ко мне и потянулись, как нитка за иголкой. Я прислушалась к себе: где та сила, что спит сейчас, днём? Почему она просыпается? Моё тело было таким же, как всегда: те же напряжённые плечи, жилистые руки, пальцы с коротко остриженными ногтями. Во мне ничего не переменилось – или незримо переменилось слишком многое, стоило ступить на княжеские земли?

Одно я знала точно: я правда опасна. То, что казалось мне простым видением, пугающим шумом, теперь виделось как нечто убийственное.

В глазах у меня защипало, словно песку насыпали. Когда я последний раз плакала? Давно, очень давно. Даже думала, что зачерствела, стала твёрдой, как дубовая доска, не в пример другим дочерям знатных родов, которые не прочь использовать слёзы для достижения своих целей. Я зло шмыгнула носом. Что же вышло? Хотела помочь, но навредила. Должна была стать Милосердной, но призвала что-то неверное. Может, и права была Владычица Яви, когда говорила, что мне лучше не жить?

Лерис просил меня отвести навей к Перешейку, туда, где могут оставаться царские армии. Сезарус, конечно, не мог бросить всё как есть и, я была уверена, уже отправил новые войска – царь не из тех, кто отступит после первого поражения. Я понятия не имела, что с Раве и остальными, но надеялась, что совсем скоро к ним прибудет подмога. Быть может, уже пришла.

Нави не убивали людей – по крайней мере, я такого не видела. Но, как успела убедиться сегодня ночью, отлично отвлекали и помогали нападающим. Если я приду к Перешейку, воины Царства будут в замешательстве, когда ночь наполнится страшным навьим гомоном. Это поможет войскам Княжеств нанести удар. Лерис не просил меня убивать, да и, по сути, вообще не просил ничего, что мне сложно было бы выполнить – от меня требовалось просто прийти. Прийти и привести.

Как я могла заманить навей к своим людям? К тем, кто так же, как я, был рождён в цветущем и шумном Царстве? К тем, кто клялся служить моему брату, командующему Лагре Лариме? Я предала князя – выходит, предам ещё и Царство. Хорошая же из меня Милосердная, ничего не скажешь…

Но, кажется, и правда могла. Князь Лерис Гарх зачаровал меня – иначе не скажешь. Похлеще нечистецей – а может, и так же, как они – воспользовался своей нелюдской кровью и окутал ворожбой мой разум. Он предложил мне выгодную сделку – предательство в обмен на жизнь. Сложно ли предавать во второй раз? Кажется, должно быть легче, чем в первый. Но в первый раз я предавала одного человека, а сейчас – целую страну. Свою страну. И я не могла понять, что в моём решении сыграет главную роль: сделка, чары князя или моя увлечённость им.

Я зажмурилась. Я не стану никого убивать. И нави тоже не будут. Разве это настолько чудовищный поступок? Разве я стану… падальщицей-чудовищем?

Мне было жутковато находиться в Княжествах, я страдала от холодов, но возвращаться в Царство не очень-то хотелось. Что там меня ждёт? Лишь то, от чего я бежала на Перешеек по совету Ферна. Мне хотелось бы остаться в Княжествах хотя бы до весны – хотелось увидеть нечистецей кроме Смарагделя, хотелось узнать ближе их ворожбу – истинную, а не то, что я пыталась вытаскивать из себя, раз за разом получая всё более скверное самочувствие.

– Прости меня, Раве, – шепнула я, опуская ноги на пол. – Лучше тебе не тягаться с мёртвыми.

Я быстро оделась и выскользнула за дверь. Мне не хотелось пересекаться с Лерисом, но в то же время до смерти хотелось поцеловать его на прощание. Я боялась, что если увижу его снова, то уже не смогу никуда уйти.

Князь

Ветер едва не сшиб нас с ног; костёр моментально погас, лес потемнел, вокруг стало холоднее, а потом нас с Трегором словно выплюнуло на окраину деревни.

– Ах ты ж… – выругался Трегор, поднимаясь и отряхивая колени от снега.

Я рассеянно провёл рукой по волосам и развернулся лицом к лесу. Ни Ольшайки, ни Смарагделя, ни других нечистецей не было видно. Ветер продолжал дуть, поднимать с земли снег и вьюжить. Так же вьюжило и в моём сердце: выходка Господина Дорог волновала теперь сильнее, чем всё, что происходило в Княжествах.

– Что всё это значит?! – выкрикнул я в пустоту. – Чего ты хочешь от нас?

– Не мечтай, что он тебе ответит. Полагаю, теперь нам остаётся одно: идти куда глаза глядят.

Голос Трегора прозвучал глухо и, я бы сказал, безнадёжно. Я хохотнул, но мой хохот перерос в рык.

– Предлагаешь опустить руки? Просто смотреть, что будет? Я никогда не шёл таким путём!

Во мне вновь заклокотало лесное и дикое, вздыбилось злостью и прострелило грудь болью так, что я зашёлся кашлем. Трегор приблизился и обхватил меня за плечи – не то утешая, не то желая сдержать от глупостей.

– Лерис, что ты говоришь? Всю твою жизнь, как и мою и все другие жизни, выткал и переплёл Господин Дорог. Просто верь ему! – Трегор встряхнул меня. – Слышишь? Верь.

Я замер, разглядывая своего нечистецкого брата. Он сдвинул брови, сжал губы в нитку и выглядел таким суровым, непоколебимым и уверенным в своих словах, что моя тревога немного успокоилась. Я полагался на этого человека. Доверял скоморошьему князю как себе.

– Трегор… – прохрипел я, а он кивнул мне за спину.

– Гляди, кто это там?

Я обернулся на дорогу. К нам сломя голову кто-то нёсся – какой-то парнишка, ростом едва ли мне по плечо. Он спотыкался и казалось, будто ветер постоянно сносит его куда-то в сторону от дороги. Не сговариваясь, мы с Трегором кинулись к нему, и вовремя: парнишка споткнулся в очередной раз и упал, пропахав носом снег.

– Помощь нужна? – спросил Трегор, переворачивая мальчишку. Тот разом подобрался и вскочил, словно застыдился своего падения. Он тяжело дышал, нос и щёки горели от мороза.

– Кто такие? – Парнишка стрельнул сощуренными глазами. – Мне нужно в Горвень.

Я насторожился.

– Для чего?

Парнишка подозрительно напоминал воробья – маленький, юркий, бежал он, судя по всему, уже очень долго. Что за дело у него в Горвене? Уж не для меня ли послание? Или… против меня.

Он быстро облизнул губы, будто раздумывал, стоит ли нам доверять. Уж не знаю, что он понял по нашим с Трегором лицам – а может, просто испугался двоих рослых мужчин, но всё же признался:

– У меня письмецо князю. Поможете доехать – отдам вам половину ликов, которые с князя стрясу, так и быть.

Я расхохотался. Неужто мы были так похожи на бродяг, которым каждая монета – за счастье? Парнишка засмущался и предусмотрительно сделал шаг в сторону – понял, наверное, что сморозил глупость: за такую ценность его могли бы и убить.

– Тебе повезло, малец, – улыбнулся Трегор.

– Почему это? – нахмурился мальчишка.

Несмотря на всю браваду, убежать далеко он бы не смог: я заметил, как он держался за бок и с хрипами втягивал в себя воздух, хотя изо всех сил старался казаться не уставшим. Если так мчался, значит, дело и правда важное…

– Князь перед тобой, – просто ответил Трегор, сунул руку под кафтан и вынул брошь гильдии Шутов – в виде шутовского колпака. Только брошь скоморошьего князя украшали самоцветы, тогда как остальные меченые носили простые металлические.

Мальчишка недоверчиво уставился на брошь. Снежинки падали в раскрытую ладонь Трегора и тут же таяли, оседали на броши жемчужинками влаги, отчего самоцветы искрили ярче.

– Ты, что ли, скомороший князь? – Он указал подбородком на меня и сделал ещё один осторожный шаг в сторону. – А это…

– Лерис Гарх, признанный князь Холмолесского, – представился я.

Страшиться мне было нечего: сейчас я стоял перед мальчишкой такой, какой я есть. Даже если бы он запомнил наши с Трегором лица и захотел продать нас врагам, то потом не нашёл бы никого похожего – нечистецкая кровь, как оказалось, здорово помогла нам прятаться. Всего-то пара штрихов: горбатый нос, другой цвет волос – и никто уже не признает в чернобородом детине рыжего князя Гарха. Зато получить письмо мне страсть как хотелось, и ради этого стоило решиться на безрассудство.

– Чем докажешь? – спросил мальчишка.

Я ухмыльнулся и протянул ему руку.

– Я накормлю тебя горячим обедом. И покажу кое-что, после чего ты точно мне поверишь. Это ли не княжеское великодушие?

Парнишка сдался – я был уверен, что именно обещание обеда склонило его на нашу сторону. Он кивнул будто бы с неохотой, но алчный блеск в глазах говорил сам за себя.

– Ладно. Раз уж это точно скомороший князь… то и ты не прост, даже если врёшь.

Я засмеялся.

– Встреться тебе Мохот, он бы снёс тебе голову за такие слова.

Мы свернули на улицу, ведущую к кабаку. Дома защищали её от ветра и метели, и здесь было ощутимо теплее. Дворовые псы крутились у кабака, размахивая хвостами и доверчиво заглядывая в лица каждому, кто выходил: я с тоской вспомнил о Рудо и решил, что надо будет прихватить что-то съестное для мохнатых попрошаек.

Огарёк ждал нас напротив входа, прислонившись спиной к ограде. Сперва я без узнавания мазнул по нему взглядом – непривычно было видеть его с белой кожей и карими глазами, – но он сам выступил нам навстречу, и я, вздохнув с облегчением, обнял его.

– Как Алдар?

– Сидит. Я попросил старосту прислать нескольких местных стрельцов.

Огарёк злорадно ощерился и указал подбородком на мальчишку-воробья.

– А это кто?

– Ягмор-воробей. Воробьиный князь.

Сперва я подумал, что ослышался, но когда до меня дошёл смысл его слов, смех сам собой вырвался из горла.

– У нас нет воробьиных князей. Стольких Холмолесское не выдержит.

Ягмор надулся.

– Если ты – тот, за кого себя выдаёшь, то после моего письма точно позволишь зваться воробьиным князем. Воробьи давно того хотят.

– Ладно, Лерис, ты же помнишь, что обещал ему горячую еду. Князья держат обещания, в особенности данные друг другу. – Трегор мягко взял Ягмора под локоть и повёл в кабак. Мы с Огарьком пошли следом.

* * *

Мальчишка ел жадно, с истинно зверским аппетитом: и заячье рагу, и шаньги с пшеном и луком исчезали в его рту так быстро, словно он боялся, что кто-то отнимет у него еду. В тёплом зале кабака Ягмор снял шапку и рукавицы, и мы увидели, что он меченый: уши парня заострялись, как у волка, и были покрыты серой короткой шерстью, так же как пальцы, заканчивающиеся крепкими чёрными когтями.

Мы, наверное, занятно смотрелись вместе: трое мужчин окружили жующего паренька и с мрачным вниманием ловили каждое его движение. Я не торопил Ягмора – он и так спешил, но и не требовал немедленно отдать мне письмо. Между делом я поглядывал на лестницу: не спустится ли Ивель, но её не было видно, и когда я решил спросить кабатчика, он ответил, что госпожа оделась и ушла уже давно. Меня это не слишком удивило, но, признаться, огорчило. Неужто Ивель так быстро кинулась исполнять мою просьбу? На неё это не было бы похоже, но кто знает, не разорвал ли и её нить Господин Дорог? И тут же другая, горькая мысль пришла мне в голову: «Свидимся ли снова?»

От мрачных мыслей меня отвлёк Ягмор. Громко прихлюпнув и шмыгнув носом, он поставил пустую кружку на стол и настороженно огляделся, будто только сейчас по-настоящему понял, где и с кем находится.

– Письмо, – потребовал я и протянул руку.

– Ты думаешь, я отдам его прямо при всех? Князь воробьёв так никогда не поступит.

– А он хорош, – заметил Огарёк.

– Ладно, – согласился я. – Встань.

Ягмор вылез из-за лавки, а я ощупал его, выискивая ножи и прочее оружие. Убедившись, что у мальчишки нет с собой ничего опасного, я ещё раз пристально изучил его взглядом: вдруг это кто-то, сокрытый мороком? Хоть опыта ворожбы у меня было не много – я умел лишь то, что позволяла мне моя половина нечистецкой крови, – но всё же попытался уловить в облике мальчишки что-то странное, разумеется, кроме его метин Мори. Ягмор с достоинством выдержал мой взгляд – не отвёл глаз даже, истинно маленький меченый князь. Я прислушался к своим ощущениям – и к той силе, что царапалась в груди. Всё молчало, и лицо Ягмора – худое, чумазое, с несколькими незажившими царапинами на щеках – показалось мне простым и понятным, не таящим в себе никакого подвоха.

– Пойдём. – Я кивнул в сторону лестницы.

Трегор и Огарёк тут же подхватили Ягмора с двух сторон под локти и повели за мной.

Войдя первым, я поспешил осмотреть комнату: постель была смята, но Ивель и правда ушла, не оставив ничего, что напомнило бы о ней. Меня кольнуло разочарование, но я быстро взял себя в руки: сам же просил её вести навей на Перешеек, к тому же письмо мальчишки-воробья может быть ещё важнее.

– Давай что нёс. И берегись, если письмо окажется безделицей.

Ягмор обиженно скривил рот, воровато огляделся и осторожно поинтересовался:

– А деньги?

– Давай, пока князь-чудовище не вернул твою Морь! – прикрикнул Огарёк и грубо толкнул Ягмора в бок.

– Я заплачу, как и обещал, – нетерпеливо выдохнул я, решив сейчас не выговаривать Огарьку за грубость. – Письмо.

Ягмор покопался за пазухой и неохотно протянул мне письмо, тёплое от его тела. Я едва сдержался, чтобы не выхватить бумагу, но сохранил самообладание. Печать была сломана, и, спешно развернув послание и пробежавшись глазами по первым строкам, я понял: скоро полетят вражьи головы.

Письмо шестое. Царю Сезарусу от командующего Раве Рейгердо

Мой царь, мне стыдно и боязно писать это письмо, я страшусь показать свою слабость и, правда же, пойму, если вы сочтёте меня недостойным звания командующего.

Я очень надеюсь, мой царь, что вы уже выслали армии нам в подмогу, потому что долго нам не протянуть. Суровые морозы донимают сильнее врагов – а их, признаюсь, немало. Мои люди измождены и телом и духом. Порой мне кажется, что это никогда не закончится: ожидание подмоги среди холода и темноты. Мы не можем отступить, потому что вы, мой царь, приказывали нам биться и нести свет в дикие земли. Мы пытаемся держаться, мой царь, но это письмо – мой крик отчаяния.

Не за себя прошу, а за людей, которые гибнут от холода, страдают от голода и ран. На нас охотятся степняки – просто забавы ради, а некоторых, кто ходил в деревни вести проповеди, наверное, поймали люди князя, потому что от них уже давно нет никаких вестей.

Мы не можем вернуться назад без приказа, но не можем и наступать, потому что после поражения наши силы на исходе. Я пишу, а руки мои дрожат; я получил ранение в плечо, и от холода мне постоянно хочется спать. Раны плохо заживают, припасы подходят к концу, а дичи здесь почти нет.

Прошу, мой царь, отправьте войска нам в подмогу. Письмо будет идти долго, войска – ещё дольше, и, боюсь, если вы не поторопитесь, мы все сгинем на границе своей родины и княжьих земель.

Я посылаю это письмо с проверенным человеком и молюсь Милосердному, чтобы оно дошло как можно скорее.

На том заканчиваю свой унизительный крик о помощи. Да хранит Милосердный вас и вашу семью, да поможет нам вернуться домой живыми.

Глава 16. Рвётся кружево золотое

Князь

– Откуда у тебя это? – спросил я, передавая письмо Огарьку и Трегору.

– Не боись, письмо настоящее, – оскорбился Ягмор. – Знал бы, как мы его добыли, не сомневался бы.

– Я спросил, откуда оно. И жду ответа.

Ягмор выпятил грудь, даже вытянулся, будто хотел казаться больше и значительнее.

– Воробьи стараются, князь. Все знают, что это ты созвал воробьиные стаи. Мы хотим доказать, что можем не просто бегать с бумажками от деревни к деревне. Мы все хотим уважения.

– Воробьям не стать соколами, – заметил Огарёк с плохо скрываемой ревностью.

– Нам этого и не нужно! – воскликнул Ягмор. – Мы шустрее соколов и нас больше, зато стая дружна как один. Думаете, письмо сразу ко мне попало? Нет уж, с десяток воробьёв сменило.

– И только тебе хватило тщеславия назваться воробьиным князем, – подытожил Трегор.

Он закончил читать письмо, свернул его и передал обратно мне. Ягмор стушевался, но продолжал следить за мной с алчным любопытством. Я вспомнил об оплате.

– Коли письмо настоящее, то эти деньги принесут тебе счастье. А если нет – Золотой Отец испепелит тебя в первый день своего пробуждения.

Я отсчитал дюжину золотых ликов – этого было бы достаточно, чтобы купить небольшое подворье где-нибудь в Чернёнках или Топоричке. Ягмор вытаращился и приоткрыл рот, будто не верил своим глазам. Его руки сграбастали мешочек с ликами так быстро и ловко, что я даже не заметил, куда он его пристроил – за пазуху, скорей всего, где и хранил письмо.

– Да настоящее оно, клянусь, – просипел он.

– Весна покажет, – хмыкнул Огарёк.

– Ты вскрыл письмо, – сказал Трегор. – Так не поступают ни соколы, ни тем более воробьи.

– Как бы тогда мы узнали, что оно стоящее? – возмутился парнишка. – Тем более не моих это рук дело! До меня человек десять его перетаскивало, тебя, князь, искали.

– И переписали, стало быть, не раз?

Ягмор отступил к двери. Вид у него был жалкий и растерянный, но я не собирался жалеть мальчишку: и так уже накормил и заплатил, даже если письмо окажется подделкой.

– Не переписывали мы, клянусь! Почитали, правда то, но не рассказывали никому. У воробьёв тоже есть честь своя, воробьиная, и мы ею дорожим, князь. Ты сам погляди да посуди: письмо засаленное, уголочки истрёпаны. И бумага дорогущая, белая, как девкина грудь.

– Откуда про грудь-то знаешь? – хохотнул Огарёк.

Ягмор тяжело сглотнул и продолжил торопливо и обиженно оправдываться:

– Передавали знаешь как бережно? Прятали в самых укромных закоулочках и носились так быстро, что сапог не жалели. Всё для тебя, князь.

Последние слова он произнёс тихо и с какой-то обречённостью. Я вдруг увидел его совсем в другом свете: щуплый меченый мальчишка, худой и усталый до полусмерти, в изношенной одежде, он искал меня по всему Холмолесскому, чтобы отдать письмо, из-за которого его запросто могли бы убить в пути. Видать, берёг его Господин Дорог, смотрела за ним сверху Серебряная Мать. Я шагнул к нему и протянул руку. Ягмор сперва испугался, но, увидев улыбку на моём лице, выдохнул и стиснул мою ладонь. Я почувствовал мягкую волчью шерсть на его пальцах и крепкие, истинно звериные когти. Что-то во мне откликнулось, потянулось навстречу ему, и я понял: воробей не сказал мне ни слова лжи.

– Нарекаю тебя воробьиным князем, Ягмор. Не забывай свою честь и будь осторожнее дикого зверя.

– Пусть я лопну, если скажу о тебе дурное слово! – выпалил он.

Ягмор долго кланялся, прежде чем сбежать по лестнице. Я запер за ним дверь и обернулся к Трегору с Огарьком.

– Я ему верю, – сказал я, предупреждая вопросы. – Но мы найдём себе новое место. Трегор, ты сможешь написать письмо так, чтоб все думали, будто оно от этого Раве Рейгердо?

Трегор взял у меня письмо и задумчиво повертел в пальцах.

– Смогу, наверное. А тебе для чего?

Я злобно ухмыльнулся.

– Сын Алдара будет рад получить весточку о судьбе отца. Но необязательно весть должна быть от нас.

Падальщица

С каждым шагом мне всё яснее казалось, будто Владычица Яви решила не дожидаться истечения двух отпущенных ею самой же семидневов и старается меня убить. Холода достигли такой силы, что даже дышать становилось больно, а уж пальцев на ногах я давно не чувствовала.

Днём я шла по Тракту, когда становилось совсем невмоготу – просила укрытия в избах. Меня пускали неохотно, но я никогда не задерживалась дольше, чем нужно было для того, чтобы моё тело пришло в себя от долгого пути по холоду.

Ночами же всё было иначе.

Я разводила костры – сходила с Трактов, но недалеко. Будь лето, ни в жизнь не осмелилась бы жечь огни во владениях нечистецей, пока не узнала бы их поближе и не снискала милости. Сейчас же, среди снегов и буранов, сходить с дорог под лесные пологи казалось не так страшно. Я мало спала – земля вокруг костра делалась влажной от растаявшего снега, а чтобы согреться, нужно было ложиться так близко к огню, что одежда могла заняться в любой момент. К тому же на мои костры приходили гости – то волчьи глаза мигали хищно среди стволов, то лихих людей заносило в мою сторону. Но жутче всего мне делалось, когда на ветках появлялись светляки.

Казалось бы, чего уж жуткого? Но нет, видеть насекомое среди зимы было сродни… Всё равно что видеть рыбу в полёте. Ребёнка в битве. Неуместно и неправильно настолько, что дрожь берёт.

Ночевать в избах я больше не могла. Если поначалу нави просто пугали, то сейчас я понимала, какую опасность они несут. Мне не хотелось приводить к людям зло.

Зато пару раз моё проклятие даже выручило меня. Нави брались из ниоткуда, но всегда лишь тогда, когда чернила сумерек из жидко-серых сгущались до непроглядной темени. Нездешние выплывали туманами, ткались из ничего, сперва бледные и немощные, наливались соками прямо на глазах и начинали выть. У меня самой до сих пор мурашки бегали по коже от их воев, никак не могла привыкнуть. Что уж творилось в душах у тех, кто слышал эти звуки впервые, мне трудно вообразить.

Зато меня ни разу не тронули разбойники, а могли: одинокая женщина в лесу, ещё и ночью – положение моё всё-таки можно было назвать трудным.

Вот и теперь я сидела, хмуро разламывая и подбрасывая ветки в жадный костёр. Огниво я берегла так, как ничто другое: без него бы замёрзла насмерть. Я прошла уже половину пути, по Тракту идти оказалось легко, да и подвозили меня охотно. С минуты на минуту должны были явиться нави и кинуться в свой неистовый хоровод.

Уже несколько дней я чувствовала себя как-то не так. Быстрее уставала, сильнее мёрзла, а когда в животе стало тянуть как-то совсем непохоже на голод, я призадумалась: что же, вдруг всё-таки будет у князя Гарха наследник?

Мне бы злиться на него за то, что он сделал с моим телом и моей жизнью, но отчего-то я не могла.

Бросив взгляд на лес, чёрной стеной высившийся передо мной, я сдвинула брови. Снова. Снова клятые светляки закружились, заставляя мурашки бегать по хребту.

– Убирайтесь, – шикнула я и кинула в насекомых шишкой. – Не ваше время.

Но жёлтые пятна света лишь заплясали быстрее. Я попыталась сосредоточиться на костре и представить, будто это не светляки, а лишь отблески пламени. Почти получилось, как вдруг справа от меня хрустнула ветка.

Я стремительно обернулась и выхватила нож. Нави пока не пришли, а значит, мне нужно было полагаться только на себя.

– Кто здесь?

Теперь я различала одинокую фигуру. Сперва я глупо понадеялась, что это Лерис, но быстро поняла: не он. Незнакомец был куда ниже и уже в плечах. Я испытала укол разочарования, но и зло обрадовалась: такого доходягу уж наверняка одолею.

Мужчина шагнул к костру.

– Ещё один шаг, и мой нож прилетит тебе в глаз, – предупредила я, стараясь, чтобы в моём тоне не слышалась усталость.

– Не стоит, – вымолвил слишком знакомый голос.

Нож едва не выпал из моей руки, когда к костру вышел… Ферн. Я не могла ошибиться, не могла грезить от усталости и вечного страха. Это точно был он: его тонкий крючковатый нос, поджатые губы, чуть волнистые волосы с проседью… На Ферне был камзол с золотыми кружевами, какого я ни разу не видела у него.

– Ферн! – выдохнула я. – Что…

– Здравствуй, моя девочка, – проговорил он так тепло, что я не выдержала, вскочила и кинулась навстречу наставнику, умом понимая, что что-то здесь не так. Он заключил меня в объятия, и на меня обрушился такой поток чувств, что я зарыдала, нисколько не стыдясь.

– Поплачь, поплачь, – приговаривал он, поглаживая меня по волосам и прикасаясь губами к вискам. – Ты долго страдала, милая. Прости меня.

– Ох, Ферн… – прошептала я. Кружево на камзоле было удивительно мягким, несмотря на то, что казалось действительно отлитым из золота. – Как дела в Царстве? Как мама? Что ты здесь делаешь? Это и правда ты?

Я отстранилась, заглядывая Ферну в лицо. Даже провела пальцем по морщинкам, тянущимся вниз от крыльев носа до губ. Он выглядел как Ферн. Он пах как Ферн. На ощупь он тоже был как Ферн.

– И да и нет. Прости меня, Ивель Лариме.

– За что? За то, что тебя тоже занесло в Княжества? – Я подавила смешок.

– За то, что я сделал с тобой. За всё прости.

Он говорил так грустно, что я даже задумалась. Он сделал из меня ту, кого хотел – Милосердную, насадил новые верования и заставил людей поклоняться иному божеству. Этот поступок, несомненно, возмущал меня: никто не вправе так свободно распоряжаться чужой жизнью! Но я не злилась на Ферна. Так же, как не злилась на Лериса. Наверное, всё-таки я была к ним чересчур мягка.

– Всё в порядке. Это ведь… на благо Царства, верно?

Ферн печально улыбнулся мне, отстранился и сел к костру. Я по-прежнему ничего не понимала, но радость встречи глушила вопросы, крутящиеся в голове. Светляки, которые так пугали меня, вдруг послушно опустились Ферну на плечи.

Я замерла как вкопанная. Резко вспомнилось всё и сложилось кусочек к кусочку, как витраж в святилище: все небылицы и суеверия, рассказы местных и слова Лериса… Владычица Яви, которая приходила и гневалась на меня… В голове у меня потемнело, и я едва не упала.

– Ты не Ферн! – зашипела я. – Ты – Господин Дорог! Для чего ты морочишь мне голову? Для чего надел лицо Ферна?!

Он обернулся, и вновь моё сердце сжалось. Разве можно его не узнать? Это же мой наставник. Мудрый и честный. Тот, кто напоит вином и угостит диковинной земляникой с Перешейка. Никто не может так точно перенять облик другого человека, даже невероятное полусказочное существо.

– Потому я и прошу у тебя прощения, Ивель, – произнёс Господин Дорог голосом Ферна. – Сейчас я не морочу тебе голову. Но раньше и правда это делал. Я всегда был Ферном, Ивель. Твоим наставником. Твоим другом.

– Зачем ты мне лжёшь?

В горле снова заклокотало от слёз, только теперь это были злые слёзы.

– Я не лгу тебе. Не сейчас.

– Значит, лгал! Ты лгал мне, Ферн!

Я неуклюже попятилась, взрыхляя пятками снег, едва не упала и разозлилась ещё сильнее – на этот раз на себя. Ферн – или Господин Дорог – как его теперь называть? – тянул ко мне руки, и проклятые светляки вились над его плечами. Лес накрыла полная тьма, и я уже чувствовала странную дрожь воздуха, предшествующую появлению нави.

– Послушай меня, Ивель! Послушай. Между нами всё по-прежнему. Я – твой наставник, проповедник Ферн. Ты – моя Милосердная. Моё творение. Если ты злишься, прости меня. Но я не мог иначе. Так должно быть, ты меня понимаешь?

– Должно быть, потому что ты так решил? – Я с отвращением оттолкнула его руки. Дрожь вокруг усилилась, будто сгустилась, и раздались первые вои – приглушённо, словно издалека. Ферн послушно остановился, поняв, что я не хочу его прикосновений.

– Я знаю о сделке с Владычицей Яви, – произнёс он и многозначительно склонил голову. – В моих силах помочь тебе.

– Лерис Гарх обещал выторговать меня, – гордо ответила я.

Ферн грустно улыбнулся.

– Кружево Лериса Гарха занятно плести. Он интересный человек. Пламенный. Но не всесильный. Кто он таков, чтобы спорить с Владычицей Яви? Для того мало быть князем и сыном лесового. Извини, Ивель, но ты слишком им очарована. Позволь же мне.

Крики навей кружили около нас, и я уже видела их – мёртвых, вставших из своих могил, бестелесных и жутких, бледные кости да лохмотья, бывшие когда-то одеждой. Я зажмурилась, чтобы не видеть их боле – ладно уж, Владычица Яви, я усвоила урок: нельзя поднимать людей ворожбой, не стоит даже пытаться, не быть такому.

Ферн схватил меня за руку, сжал ладонь, и всё вдруг переменилось. Такого никогда не бывало прежде, когда мы дотрагивались друг до друга – быть может, в том были виновны нави, может – та глубинная, непостижимая ворожба этого существа, прикидывавшегося простым проповедником из Стезеля.

Вокруг нас словно рассыпались золотые искры: колкие, сверкающие, ослепительно-прекрасные, как сама любовь. Я будто бы искупалась и согрелась в них, и всё это – за какие-то мгновения. Ферн сжимал мои пальцы, и мне сделалось так хорошо и уютно, что даже вся злость и обида на наставника куда-то делись, словно тоже рассыпались.

– Что ты…

– А ты больше не пытаешься от меня убежать, – улыбнулся он. – Смотри.

Я послушно обернулась. Сперва и не заметила, что вои навей стихли, звучали теперь далеко-далеко, но теперь поняла это: и сами мертвецы будто истончились, как истёртое от старости полотно. Мне стало так легко, как давно уже не было.

– Ты прогнал их?

Ферн качнул головой.

– Ты прогнала их. Сама. Я всего лишь показал, что это возможно. Ты понимаешь меня, Ивель? Всё возможно. Если простая взбалмошная девица превратилась в Милосердную, то чего ей стоит исправить последствия своих ошибок?

Лошадиный топот и ржание всё стихали и стихали, зато золотые искры сыпали гуще, заключая нас с Ферном в какое-то странное подобие кокона. Выходит, это всё – всё – его рук дело?

– Ты знал, когда посылал меня на Перешеек. Знал всё до самого конца. Даже это. Я права?

– Права как никогда. – Он продолжал мягко, по-отечески улыбаться, как почти никогда не улыбался дома, в Стезеле. Эти золотые искры что-то делали со мной – я размякала, делалась непривычно расслабленной и уверенной в том, что всё будет хорошо, что мне удастся даже обойти соглашение с Владычицей Яви. – Я сплёл всё сам. Твой путь до Княжеств и твои неуклюжие попытки ворожить. Я посеял зёрна в твою голову и расстелил дорожку под ногами. Зёрна дали всходы, и ты сама поверила, что можешь возвращать жизни. Я послал царю проповедника, которому навязал идеи о новой вере. Идеи о том, что может встряхнуть, но затем – сплотить разобщённый народ Царства.

Мне бы злиться на него, но я не могла – всё из-за проклятых искр. Я дёрнула руку, но Ферн держал слишком крепко – словно приковал незримыми цепями.

– Ты жестоко поступил со мной, – упрекнула я. – Ты меня использовал. Разыграл и заставил заблудиться. Я думала, что хозяйка сама себе, что борюсь за себя и свою свободу, а оказалось, пляшу под твою дудку, как цирковая собачка на площади. Ты даже не извинишься, Ферн?

– Я просил прощения, Ивель. И снова прошу. Хотя не должен.

– Не должен? – Сквозь волшебную негу во мне пробилась ярость. – В самом деле ты так думаешь?

– Я ни перед кем не виноват. Я служу Золотому Отцу и Серебряной Матери. Я плету пути так, как просят Мать и Отец. Иначе воцарится хаос. Везде, Ивель, да такой, что твои навьи полчища покажутся высшим благом. За такое не извиняются. Это… выше любых извинений и важнее судеб отдельно взятых людей. Я ни с кем не разговаривал так честно, Ивель, и тебе стоит это ценить.

Я хотела ответить резко, уколоть больнее – хотя как можно уколоть не человека, а странное существо, прикидывавшееся твоим другом и лгавшее много лет? – но заглянула в его глаза: глубокие, печальные, неопределённого серо-болотного цвета. Только сейчас я поняла, что это никогда не были глаза человека. На миг я увидела там что-то такое, что не мог увидеть человек – я увидела вечность, начало и конец, свет и тьму, и меня накрыло страшным ощущением собственной беспомощности, незначительности. Я будто бы зависла между всем и ничем – песчинка в толще озёрной воды, слишком далёкая от дна и поверхности, слишком лёгкая, чтобы утонуть, но слишком тяжёлая, чтобы всплыть. Это было ужасно.

– Я так долго их плёл, – прошептал Господин Дорог почти сокрушённо. – Так старался, чтобы вышло ладно и красиво. Но теперь всё пошло крахом. Мне поведали, что нужно менять всё. Всё менять, Ивель. Всё не так. И я разорвал целую стопку кружев. Там было и твоё.

– Что мне теперь делать?

Я спросила это не у Господина Дорог, неведомого пастыря судеб, а у Ферна, у своего давнего друга. У человека, на которого всегда могла положиться. Мне было страшно, но я старалась изо всех сил: вглядывалась в тьму за плечами Ферна до боли в глазах, вслушивалась в ночную тишину, вдыхала так глубоко, что морозный воздух обжигал горло и грудь. Я цеплялась за всё, что было кругом настоящего – настоящего, без ворожбы и иллюзий.

– Иди, Ивель, – ответил он. Его голос прозвучал искренне и просто, так, как я привыкла. – Ступай, девочка моя. Ты сильная. У тебя всё получится, я тебе обещаю.

Против воли я всхлипнула. Мне не хотелось верить, что всё это происходит взаправду. Мне хотелось закрыть глаза здесь и открыть в своей комнате под скошенной крышей – не знать ни князя-волхва, заколдовавшего моё сердце и тело, ни навей, ни церкви Милосердного, ни своей неправильной воскрешающей ворожбы… И главное – чтобы Ферн был Ферном, а не Господином Дорог.

Он обнял меня. Искры разом погасли, оставив нас в колкой, обескураживающей темноте.

– Ты сама можешь их отгонять, – шепнул он мне. – Ты всё можешь сама. Но сейчас просто иди на Перешеек. Ты нужна там.

– Я увижу тебя ещё раз? Тебя, Ферна? И… Лерис. Мы с ним увидимся? И что с Раве… Как же Лагре? И мои родители?

Я прокляла себя за то, как жалко и моляще прозвучал мой голос. В ту минуту я была слабой – вероятно, в последний раз.

Ферн отстранился от меня, но в темноте я не могла разглядеть, что выражают его черты. Блики от светляков падали на его шею и скулы, подсвечивали одежду, но не лицо. Он молчал – слишком долго, чтобы ответ мог быть обнадёживающим.

– Иди, – повторил он. – И тогда всё будет так, как должно быть.

Ферн исчез. Оставил меня одну посреди зимнего леса. За моей спиной в обе стороны простирался Тракт: хочешь – иди вперёд, хочешь – поверни назад. Вновь пробивались крики и топот навей, а мой костерок захлёбывался талым снегом. Я обхватила себя за плечи и стиснула до боли, встряхнула головой и пошла собирать новые ветки для костра.

* * *

Князь

Время моё истекало.

Я знал это так же твёрдо, как знал, что после заката Княжества укроются тёмной шалью, но не затихнут, нет – вспыхнут то тут, то там степняцкие костры, вскрикнут беспомощно люди и ухнет сыч.

Что станет со мной? Кем я стану? Я не думал о том. Знал, что ничего нельзя переменить, что единственное моё дело – обеспечить теперь порядок и оставить Холмолесское чистым, умытым, спокойным.

Огарёк и Трегор чувствовали, что со мной что-то не так. Трегор, вероятно, и сам ощущал что-то подобное – в нём тоже вскипала нечистецкая кровь. Зато Огарёк злился, обижался и никак не мог взять в толк, отчего я сделался замкнутым и осторожным на слова.

Иногда мне самому казалось, будто он что-то от меня скрывает, но я не решался ничего спрашивать. Не сейчас. Сейчас другое нужно было решать.

Мы не возвращались в Горвень. Люди Нилира перевезли Алдара в Еловицу, и мы приехали следом. На заставе меня ждала приятная неожиданность: Нилир явился сам, да не один, а с моим Рудо. Встреча с псом прибавила мне сил, да столько, что я сам диву дался.

Занималось тусклое лиловое утро, по-злому морозное. Я вышел на стену, подышать и унять боль во всём теле и удивился, обнаружив там Огарька.

– Я знал, что ты придёшь, – бросил он, не оборачиваясь.

Я вздохнул, скрывая раздражение.

– Если у тебя есть разговор, мог бы не сидеть полночи в засаде.

– Я и не сидел. Знал, что ты встанешь рано.

В груди кольнуло, а в глазах потемнело, когда я сделал шаг к ограде. В нос будто ударили все запахи разом: я чуял и снег, и древесину, и даже шерсть, из которой был соткан мой плащ.

Огарёк развернулся ко мне лицом. Он снова был зелен, но бледен, под непривычно карими глазами залегли тени. Что-то терзало его, и я почувствовал свою вину за то, что вовсе не интересовался его делами.

– Что у тебя стряслось?

Огарёк медленно обвёл меня взглядом – так, словно хотел запомнить надолго. Поправил на мне плащ, будто тот сбился набок, и закусил губу.

– Вижу, и тебе есть что сказать. Кто из нас первый начнёт?

Я смотрел на него и понимал: не хочу ничего слышать, пусть молчит подольше, пусть молчит и слушает, а я выговорюсь, расскажу всё, о чём подозреваю, и вместе мы решим, что делать, а там и Огарькову беду разрешим.

– Первый скажу. Только ты не жалей меня и не пугайся. Выпутывались из всего и всегда, вот и в этот раз выпутаемся.

– Тогда не томи, – буркнул Огарёк.

Я набрал побольше воздуха. Тут же грудь ответила мне кашлем – как я ни отрицал своей боли, а всё же она не покидала, будто бы злилась на меня и в отместку терзала сильнее. С заставной стены виднелось Седостепье, укрытое мглистым туманом, тонкими струйками вился дым от костров. Я перебирал в уме всё, что знал о лесовых, – а знал я о них немало, с ранней юности плясал с ними в чащах, но никак не мог понять, что уготовано мне и сохраню ли я себя или стану беспамятным, глупым и счастливым.

– Во мне кипит нечистецкая кровь, – вымолвил я, не глядя Огарьку в лицо. Мне не хотелось видеть неверие и страх, которые, несомненно, охватят его. – Я уже не человек. Вернее, никогда не был им, ведь мой отец – Смарагдель. Но теперь я чувствую, что моё людское время подходит к концу. Я обращаюсь в лесового, Огарёк. Уже давно, но сейчас всё яснее понимаю, что осталось совсем немного.

Я ожидал чего угодно – неверия, гнева, даже слёз, но Огарёк, посмотрев на меня ещё с минуту, лишь ухмыльнулся.

– Как занятно. И здесь мы с тобой не расстанемся.

– О чём ты говоришь?

Огарёк продолжал ухмыляться, даже как-то неуместно-задорно, чем злил меня сильнее.

– Надо мной зажёгся огонёк.

Я опешил, не сразу поняв, о каком огоньке он толкует.

– Неужели тот самый?

Огарёк кивнул.

– Тот самый, какой же ещё. Господин Дорог выбрал меня, чтоб следующим шёл от Горвеня в леса. Задабривать твоего отца для блага простого люда. И я думал: вот, прогоним степняков и царских крыс, настанет весна, я дождусь, пока ты не добьёшься признания князей, и тогда уйду в Великолесье, обращаться в лесного сына. Но раз так, выходит, с тобой вместе уйдём.

Весть ударила меня под дых, но с изумлением я понял, что веткам в моей груди это понравилось, боль унялась, и даже перед глазами прояснилось. Слова Огарька позволили мне поверить: хоть Господин Дорог и разорвал стопку кружев, а всё же есть у него задумка для нас и, что важнее всего, для нас двоих.

Мы помолчали. Я думал о том, что станется с Холмолесским. И Огарёк, вероятно, думал о том же.

– Шаньгу и Рудо заберём. Они в лесу всё равно свои. Но тебе надо было бы пораньше думать о наследнике. Кто в тереме останется?

– Найдутся желающие.

– Вроде того последнего самозванца? Как бишь его звали?

Я хмыкнул: как же, Огарёк сам не бывал в тереме, когда мальчишка пришёл филином трясти, а всё вызнал.

– Изгень Ганеальн. Нет, – я мотнул головой. – Тому не бывать. Но мы поступим иначе. Кто сказал, что лесовой не может быть человеческим князем? От того, что во мне ярче проявляется лесная кровь, я не перестану быть наполовину человеческим сыном. Смарагдель вхож в терем, и его сын тоже сможет удержать Горвень.

– Тебя всё равно будет манить Великолесье.

– Будет, как же. И я стану поддаваться. Иногда.

Огарёк недоверчиво сощурился. Рассвет полнился, наливался жизнью, и небо впереди становилось нежно-зелёным, свежим, будто весенняя листва.

– Скажу по правде, я говорил со Смарагделем о тех, кто приходит в леса, чтобы служить и становиться лешачонком. И он сказал мне примерно то же. Мол, прислужников у него пруд пруди, а раз Господин Дорог так решил на мой счёт, то я, если и стану лесовым, то буду волен сам распоряжаться своей жизнью. Стало быть, не так уж всё плохо, как я себе мыслил?

Я задумался. Огарёк светился надеждой, и я не хотел эту надежду у него отнимать. Нам могло казаться, что всё будет почти как прежде, но где-то запросто мог таиться подвох. Кроме того, это всё произойдёт скоро, но уже после того, как мы отвоюем своё княжество обратно и докажем, что Холмолесское – наше по праву.

Снова кольнуло мерзким сомнением: докажем, а дальше что? Уйдём в леса, станем бороться с новыми своими сущностями, может, даже забудем прежние. Что станет со мной, если Огарёк превратится в беспечного лешачонка, не помнящего ни меня, ни прошлой жизни? Что, если и сам я не смогу вспомнить ни минуты из того, что было со мной за двадцать восемь зим?

– Мы непременно узнаем это, но позже. Спасибо, что открылся мне, Огарёк. Вдвоём-то справимся. Но сперва – другое.

– Сперва ты разберёшься с Алдаром, – понимающе кивнул он.

– О да. – На моём лице расползлась злая улыбка. – Какой казни ты бы хотел для него?

Огарёк вновь удивил меня, когда покачал головой и ответил:

– Он и так получил достаточно. Его пленили на глазах у своих воинов, он напуган навьими тварями, каких в степях не видели никогда. Вряд ли от его запала останется хоть малая часть. Прояви великодушие и отпусти его восвояси, Кречет.

Я ушам своим не поверил. Неужто Огарёк не горит жаждой мщения?

– Прости его. Я простил, – тихо сказал он, подтверждая мои нелепые догадки.

– Зато я не простил. И тхен получит сполна. Чтоб ни его дети, ни внуки, ни правнуки даже не смотрели в сторону Княжеств.

Огарёк хмыкнул.

– Не зря говорят, что лесовые – мстительные существа.

– Ты хотел сказать, чудовища?

– Может быть, – уклончиво ответил Огарёк и неожиданно рассмеялся.

* * *

Алдара разместили в темнице – там, где ему было и место. Когда я спускался к нему, уже знал, что с ним сделаю: пусть Господин Дорог поступает как хочет, так же и я теперь стану действовать без оглядки. Разорвалось кружево, а что делать с обрывками – каждый решает сам.

Огарёк был прав, когда назвал меня мстительным. Увидев Алдара осунувшимся, грязным, загнанным в сырую темницу, я испытал истинное наслаждение. Сердце моё воспылало радостью.

У тхена не осталось ни капли былой спеси и вальяжного величия. Когда я спустился, он уныло громыхал цепями, безуспешно пытаясь переменить положение затёкших рук. Из горла Алдара вырвался жуткий смех – не смех даже, хрип с подвыванием.

– Ты долго не шёл ко мне, сиротский князь. Я успел соскучиться.

– Привязанности – плохие союзники на войне. – Я покачал головой, делая вид, будто меня ранили его слова. – Ну вот, возрадуйся: я перед тобой.

Алдар медленно облизал сухие губы, мучительно вглядываясь в меня. Ждал, что я принесу воды? А может, избавления? Впрочем, он был прав: у меня не было цели извести тхена жаждой. Я снял с пояса мех и кинул ему. Алдар дёрнулся, загремев цепями, неуклюже выставил вперёд коленку, и мех упал на землю рядом с его правой ногой. Тхен завозился, зарычал злобно: близко, да не схватишь.

– Неудобно быть связанным, – спокойно произнёс я и, одёрнув штанины, присел на корточки. – Когда и руки, и ноги скованы, ты будто и не человек вовсе. Правду я говорю?

– П-правду… – прохрипел Алдар. Я видел, как он мучился и как гордость мешала ему просто попросить.

– Ну вот. Теперь ты понимаешь меня. В этой темнице давно извели всех крыс, а жаль. Представь: руки и ноги скованы, а на груди сидит такая здоровая тварь и грызёт на тебе одежду. Ещё одно движение – и её зубы вопьются в твою плоть. Знаешь, сколько заразы переносят крысы?

Алдар пыхтел, пытаясь придвинуть мех к себе согнутым коленом, но тот лишь откатывался дальше. Я медленно поднял мех, откупорил пробку и так же медленно поднёс к тхеновым губам. Вода закапала Алдару на лицо, и он принялся слизывать её с лихорадочной жадностью.

– Это не вино и даже не твоё кислое молоко. Но ты не потрудился спросить, отравлю я тебя или нет.

Алдар издал пару коротких смешков.

– Не отравишь. Такие, как ты, не травят людей. Тебе ближе добрая сталь и битва с глазу на глаз, чем чистая смерть, подаренная врагу.

Его голос ещё звучал надтреснуто, но больше не напоминал хруст старого иссохшегося пергамента.

– Чистая смерть? – переспросил я.

– Смерть, при которой не проливается кровь. Обещай, что подаришь мне такую.

Я знал о том, что степняцкие представления о чистоте и чести разнятся с нашими, но до сих пор отчего-то не думал о том, какую смерть подарю Алдару и что он сам ответит на мой выбор.

– Ты считаешь, что быть отравленным намного лучше, чем пасть в бою?

– Лучше оставить всю свою кровь при себе. Не ронять в грязь и не показывать ни врагам, ни братьям. Так у нас принято. Ты ведь не отпустишь меня теперь, князь?

Как он ни пытался придать небрежности своему голосу, а всё же последние слова прозвучали как отчаянная мольба. Страшно, наверное, быть пленённым тем, кого ты сам мечтал растоптать. Но Огарьку было в разы страшнее.

– Я мщу тем, кто причинил боль моим близким. А близких у меня немного, так что месть моя безжалостна. Не мечтай о чистой смерти, Алдар. Прости меня, потому что я уважаю тебя как соперника. Но не мечтай.

Чёрные глаза тхена расширились от ужаса. Быть может, в тот момент он увидел не сиротского князя, а князя-чудовище: в полумраке я замечал, что на кончиках позеленевших пальцев у меня вытянулись звериные когти, а в волосах что-то засвербело, будто проклюнулись рога. Что ж. Чудовища жестоки, а их князья – и подавно.

– Пощади хотя бы младшего сына, – просипел Алдар.

– В наших сказках выжившие младшие сыновья вырастают и вырезают целые города в отместку за братьев и отцов.

Алдар страшно дёрнулся, словно его тело скрутила судорога. Его крики теперь звучали под лающий аккомпанемент цепей.

– Молю! Если нет в тебе ни капли человечности, то даруй хотя бы сыновьям чистую смерть! Лерис! Молю!

– Вот как ты запел. Я решу это позже. Сейчас мне просто хотелось посмотреть на тебя. Я рад, что нави тебе не навредили.

Не слушая больше воплей тхена, я развернулся и зашагал прочь, ухмыляясь в бороду. Пусть последние дни он проведёт, мучаясь мыслями о смерти своих сыновей. У меня ничего не болело, в груди разливалась окрыляющая лёгкость, а когда я протянул руку к двери, то увидел зелёную кожу, чёрные когти и мох, выбивающийся из-под рукава.

* * *

Падальщица

Последние дни я благодарила своё упрямство. Без него упала бы где-нибудь в снегу, а местные падальщики нашли бы меня весной. Как это я умудрилась не спросить ни у кого о княжеских падальщиках?

Предательство Ферна больно уязвило меня. Так больно, что я старалась о нём не вспоминать, чтобы не бередить рану. Но вместе с тем придало каких-то новых сил, о которых я и не подозревала: теперь меня будто толкали в спину, подгоняя, а когда я падала, подавали невидимую руку.

Можно сказать, мне везло. Иногда мне предоставляли пищу бесплатно, иногда давали монет за несложную помощь, предлагали и ночлег, но я, конечно, не оставалась на ночь в деревнях, шла через них лишь днём, чтобы держаться Тракта.

Чем ближе я подходила к Перешейку, тем чаще встречала стихийные святилища – некоторые походили на шалаши, иные вырастали на месте старых сараев и брошенных изб. Пару раз уличные проповедники едва ли не за локти пытались затащить меня на службу, но оба раза я отбивалась: и без того было странно проходить мимо и слышать проповеди о себе самой. В глазах прихожан порой светилась такая неразумная вера, что по спине у меня пробегали мурашки, и вовсе не холод был тому виной.

На десятый день пути я вплотную подобралась к городишке Вронку, стоящему у дальних границ Холмолесского – ещё немного, и покажется застава, отделяющая Княжества от Перешейка. Солнце слепило глаза, улицы кишели людьми, радующимися погожему дню. Мне нравились людные места: я могла слиться с толпой и не ощущать себя потерянной чужачкой, которая бредёт и не знает, к друзьям идёт или врагам. На торговой слободе я прикупила себе пирожок в виде толстой рыбины и кружку горячего клюквенного взвара и позволила себе постоять немного, разглядывая городок и прохожих.

Девки здесь охотнее носили кики и красивые роскошные гребни, чем в Горвене, а иные даже так причудливо красили лица, что казалось, будто сбежали из балагана. Мне бы радоваться, разглядывая их, чудных, да только щемило в груди: вспоминался Аркел.

Однако дышалось тут гораздо легче, и я только сейчас поняла, почему: обведя глазами город я не увидела чёрные чащи Великолесья, ставшие привычными. Деревья тут росли редкие, но свободные, приземистые и раскидистые, вовсе не походящие на плотные стены мохнатых елей, чьи лапы вечно гнутся к земле под собственным весом.

Я наслаждалась городской суматохой, жуя свой рыбный пирог, как вдруг кто-то тронул меня за локоть.

– Госпожа, позвольте спросить, – заговорщически затараторил мальчишка.

Со вздохом я потянулась к мешку, чтобы достать попрошайке потёртый лик, но мальчишка обескуражил меня вопросом:

– Вы ведь иноземка, не так ли? Ворожея из Царства.

Я вытаращила глаза и шикнула на него. Не хватало ещё привлечь внимание местных. Что-то мне подсказывало, что слухи обо мне ходят не самые лестные: я ведь слышала пару раз в толпе разговоры о злобной ведьме, призвавшей мёртвых, чтобы погубить Княжества. Меня это даже забавляло: знали бы они, что Милосердный и ведьма – один и тот же человек.

– Тише. Что тебе нужно?

Мальчишка радостно сверкнул глазами и ещё крепче вцепился в меня – так, словно под рукавицами у него были не пальцы, а острые когти.

– Князь Лерис просил передать вам кое-что.

Сердце моё забилось, как у глупой девчонки на выданье. Я быстро допила взвар, облизала губы и жадно спросила:

– Что передать? Отдавай.

Мальчишка зацокал языком.

– Но-но, князю некогда было писать письма. И подарочков не прислал. Всё послание вот тут. – Он постучал себя по лбу и лучезарно улыбнулся. Одного зуба у мальчишки не хватало.

Я со вздохом нетерпения осмотрелась и кивнула в сторону харчевни с калачом на вывеске.

– Пойдём туда. Поговорим хотя бы в тепле.

– Идёт.

– Нет. Постой. – Я не дала мальчишке тут же утянуть себя к харчевне. – Откуда мне знать, что ты не от врагов, а от Лериса? Что ты не желаешь мне зла?

Мальчишка обиженно надулся, но сделал мне знак наклониться. Я послушно подставила ухо.

– Князь хочет, чтобы вы родили ему наследника.

Мои щёки и шея заалели.

– Хотел или хочет?

Я едва не прикусила язык за свой глупый, неуместный вопрос, но отчего-то мне до смерти захотелось узнать, не переменил ли Лерис своих желаний.

– Хочет, – уверенно кивнул мальчишка и окинул меня оценивающим взглядом, будто решал, достойна ли я выносить наследника Холмолесского. – Так что, идём?

– Идём, – сдалась я.

В блаженном тепле харчевни меня разморило – я и не понимала, насколько замёрзла, пока не вошла внутрь. От запахов еды меня мутило – может, виной тому был недавно съеденный пирожок, но всё же я склонялась к другому. Мальчишка выпросил у меня тарелку ухи с чесночным хлебом и медовый сбитень, а я старалась не смотреть на то, как он ест.

– Ягмор, – представился он и стянул рукавицы. Я вздрогнула, когда увидела когтистые пальцы, поросшие серой шерстью. Мне приходилось уже встречать меченых, но каждый раз по коже пробегал мороз: сколько ни смотри, а привыкнуть к такому трудно, ведь у каждого какое-то своё увечье-метина, и нельзя заранее подготовить себя к тому, что увидишь.

– Ивель, – представилась я в ответ, хотя нужды в этом, скорей всего, не было.

– Воробьиный князь, – весомо добавил Ягмор и схватился за ложку.

Я подавила смешок.

– У воробьёв нет князей!

На нас обернулись двое мужчин, увлечённо поедающих калачи и кашу.

– Теперь я есть. Князь сам меня назначил.

Ягмор произнёс это с такой гордостью, что я невольно ему поверила. За Лерисом станется назвать князем меченого юнца, принесшего ему добрую весть.

– И за какие такие заслуги?

– Принёс князю важное письмецо. Но вас, ворожея из Царства, это, увы, не касается.

Если бы его рот тут же не оказался занят хлебом, он бы точно расплылся в самой горделивой улыбке, какую видели стены этой харчевни. Несмотря на нахальность, мальчишка чем-то мне понравился: он был из тех людей, которые вызывают доверие. Я подождала, пока он прожуёт, и спросила:

– Так что хотел мне передать Лерис?

Ягмор обтёр жирные руки об одежду и посмотрел на меня с неожиданной серьёзностью. Он мгновенно преобразился, став из голодного мальчишки гонцом-воробьём на важном задании.

– Он просил вас быть осторожной и держаться подальше от командующего Раве. Это может быть опаснее, чем вы думаете.

– Раве грозит что-то новое? И… Раве точно жив?

– Жив. Но больше я вам ничего о нём не скажу, потому что у меня нет такого поручения.

Злиться на Ягмора было нельзя: любой другой ответил бы так же.

– Что-то ещё он говорил? Ты ведь искал меня не только для того, чтобы попросить быть осторожной.

– Он говорил, что это – самое важное. Но ещё ему важно было увериться, что с вами всё в порядке и вы продолжаете идти в нужном направлении.

Я горько фыркнула.

– Всё, что ему нужно, это знать, что я выполняю его просьбу и по-прежнему собираюсь предать своих, натравив на них навей.

– Нет, что вы! – Ягмор быстро замотал головой, будто правда испугался моих слов. – Князь Лерис правда огорчился, когда не нашёл вас там, где оставил в последний раз.

– Сам же отослал меня. С чего огорчаться. – Я тут же поспешила перевести тему. – Князь – странный человек. Но он искренне желает своим землям и людям лучшего. Может, и царю стоило бы у него поучиться.

Ягмору сказанное мной понравилось. Он довольно причмокнул и вытаращился на выход.

В харчевню влетели – иначе и не скажешь – трое мальчишек примерно одного с Ягмором возраста, зим двенадцати-тринадцати. Один был таким долговязым, что намеренно сутулился и втягивал голову в плечи до самых ушей. Я поняла, что они тоже были воробьями – Ягмор сразу приосанился, даже снял шапку, стоило им войти. Тут же обнаружились новые метины Мори: у моего собеседника оказались острые волчьи уши.

– Привет, князь, – пропыхтел невысокий русоволосый воробей, первым подходя к столу. – И тебе, госпожа, дня доброго.

Воробьи беззастенчиво разглядывали меня, шушукаясь и иногда пихая друг друга в бока. Я улыбнулась.

– Что прибежали? – прикрикнул Ягмор, недовольный, что прервали нашу с ним беседу. – Важное что?

– Ещё б, – подал голос долговязый воробей и покосился на меня.

– Можете говорить, – великодушно позволил Ягмор. – Госпожа Лариме знает не меньше нашего.

Я подозвала подавальщицу и попросила принести воробьям калачей. Мальчишки расселись по бокам от стола, и тот, что до этого времени молчал, – самый серьёзный, черноволосый и кудрявый, – заявил:

– Княгиня Пеплица вместе со своим соколом покинула Коростелец. Наши говорят, что княгиня отплыла по морю в Зольмар, чтобы поговорить с самой царицей. Средимирное осталось почти без присмотра, но иные воробьи щебечут, будто Пеплица просила Лериса приглядеть за Коростельцем.

– Ого! – Ягмор оживился, мигом забыв своё недовольство. – Как же он станет и там, и там княжествовать?

– У Лериса хватает помощников, – усмехнулась я. Мне вдруг стало теплее, и вовсе не из-за того, что в харчевне было натоплено. – Если он что-то решил, то у него были на то причины.

До моих ушей донёсся неприятный разговор: мужчины за соседним столом громко возмущались иноземными проповедниками, грозились сжечь святилища Милосердного и клялись, что мёртвые твари наводнили деревни из-за гнева преданных Золотого Отца и Серебряной Матери. Я поморщилась и вновь повернулась к мальчишкам.

– Может, вы хотите что-то передать Лерису в ответ? – поинтересовался Ягмор.

– Хочу. – Я отодвинула пустую кружку. – Скажи, что я ношу его наследника.

Мальчишки переглянулись, едва сдерживая восторг. Я пожала плечами и опустила глаза, скрывая неловкость и смущение.

Наконец, воробьи собрались уходить – каждый почтительно поклонился мне, а я смеялась и шикала, не хотела привлекать ещё больше внимания.

Внезапно в харчевне стало гораздо темнее, чем было. Подавальщица упала и вдребезги разбила глиняные кружки, которые несла к столу, раздались изумлённые крики. Я сама вскочила и сжала кулаки – за окном стало совсем темно, словно вдруг опустилась ночь. Дверь отворилась, и в харчевню хлынули перепуганные люди.

– Золотой Отец проклял нас!

– Это всё клятые проповедники!

– Ворожея мёртвых где-то рядом!

Во рту у меня пересохло. Снаружи правда творилось что-то невероятное, а от того, что произошло дальше, у меня кровь застыла в жилах.

Послышались вопли – сперва далёкие, потом, словно закружившись, переросли в близкий вой. Я слишком много раз его слышала и не могла ошибиться: это нави вернулись не вовремя.

Злость вперемешку со страхом обожгла меня. Я кинулась к выходу, опрокинув по пути два стула и расталкивая людей, ломившихся в харчевню, как в укрытие. Нельзя, нельзя, чтобы нави приходили сюда!

На ходу закутываясь в плащ, я вылетела за дверь. Снаружи царила кромешная тьма, и если бы не снег, совсем ничего не было бы видно. Люди метались испуганно по улице, стучались во все лавки и дворы, а к почерневшему небу взлетали тоскливые навьи вои.

– Когда же вы уберётесь восвояси, – прошипела я сквозь зубы. И тут же вспомнила слова Владычицы Яви: «Уйдут только со смертью призвавшей их». Неужто пришло моё время?

Я кинулась вниз по улице не разбирая дороги. Поднявшаяся вьюга кидала мне в лицо колкий снег, который царапал кожу и залеплял глаза. Навстречу мне попадались люди, и я без зазрения совести расталкивала их, если появлялась в том нужда. Где-то с боков и позади себя я уже слышала ненавистное цоканье копыт и опостылевшие визги.

– Не дождётесь! – выкрикнула я в холодную ночь, сама себе удивившись. – Довести меня пришли? А я так просто не дамся! Слышишь, ты, женщина в кружеве?

Меня охватила дикая ярость на Владычицу Яви: обманщица, она отняла у меня Ферна, а теперь пытается отнять разом и всё оставшееся: Лериса, ребёнка и мою собственную жизнь. Нет, тому не бывать!

Я мчалась по Тракту так, что немели замёрзшие сбитые ноги. Всё, что мне было нужно, это отвести навей от Вронка, не позволить терзать невинных так, как терзали они степняков-грабителей. В темноте было трудно понять, куда бежать, но ноги сами несли, да так скоро, что я не успевала дышать, хватала морозный воздух и кашляла не останавливаясь.

Они мелькали вокруг, уже ставшие видимыми. Бестелесные, седые, истончённые, в оборванных одеждах. Не люди. Не призраки. Страшные твари, которым и сочувствовать-то не получится, сколько ни пытайся. Некоторые из них казались более весомыми, плотными, будто ближе были к живым, чем к гостям иного мира. Мне думалось, что как раз такие твари могут навредить людям, если столкнутся нос к носу. Поперёк дороги выскочил всадник на мёртвом коне. Я резко остановилась, едва не рухнув в снег. Мимо с воплями ужаса пронеслись три девушки, но нави, на счастье, не кинулись их преследовать.

Конь встал на дыбы и заржал – это был страшный, неживой звук, похожий на стон. Силуэты навей были будто подсвечены мглисто-серебряным, так светятся иногда грибы да трухлявые пни, словно и они – не из нашего мира. Сквозь кожу коня просвечивали рёбра. Пересилив себя, я поднырнула под брюхо коню и бросилась вперёд с новой силой. Несколько раз я оборачивалась на бегу, чтобы убедиться, что навьи твари идут за мной, за призвавшей их, а не бросились бесчинствовать в городе.

Я остановилась только тогда, когда выбежала в чистое поле. На вёрсты кругом стелилась снежная гладь, только сзади мелькали огоньки Вронка, а впереди, если присмотреться до боли в глазах, темнело далёкое Великолесье. Только теперь я поняла, как устала – упала в снег, силясь унять бешено стучащее сердце. Воздух с хрипами выходил у меня изо рта, ноги и ладони не чувствовали холода, только ныли. Волосы растрепались, почти застелив мне глаза.

Нави кружили голодными волками, рыскали вокруг да около, воя так, что становилось больно ушам. Я села на снегу и раскинула руки в стороны.

– Чего вам нужно? Чего ради явились среди дня, обратив его в ночь? Служите призвавшей вас? Я не просила вас приходить! Убирайтесь!

Мой крик погряз в издевательском хохоте – скрежеща, заливались смехом не то мертвецы, не то бесплотные духи. Сквозь рёбра я видела их прогнившие внутренности, мерцающие серебром, но я так привыкла смотреть на них каждую ночь, что даже не поморщилась.

– Смешно вам, как же! Только вот мне не до смеха. Никому не до смеха, кроме вас. Отвечайте, кто вас прислал? Владычица Яви? Серебряная Мать? Кто?! Отвечайте или убирайтесь прочь!

Я кричала с таким жаром и отчаянием, что эхо вторило мне, разнося голос по округе. Наверное, это было глупо, но что ещё я могла делать? Лишь надеяться, что та неосторожная сила, что призвала их, способна убедить их вернуться обратно. Я подозревала, что они не подчинятся, но не могла просто так увести их и ничего не попробовать.

Вдруг нави занервничали, стали сбиваться стаями и уже не кружили, а двигались хаотично, будто испугались чего-то. Я заозиралась, и страх сковал меня крепче железных цепей. Что, что же такое? Чего они могли испугаться? Глаза различили что-то на дороге, приближающееся к нам. Силуэт стремительно увеличивался, и скоро я различила фигуру наездника на огромном псе.

* * *

Письмо седьмое. Царице Азарии от княгини Пеплицы

Дорогая Азария!

Как я тебя понимаю, милая, бедная! Я уже в пути – пишу тебе и приказываю снарядить корабль. Буду так быстро, как только смогу, а пока скажу тебе вот что: пусть ты слабая жена и царица, всё же ты – мать. А гнев матери может испепелять армии, если то потребуется.

Разозлись, моя хорошая, и поймёшь, что в гневе твоя сила. Защити Велефорта от безумца-отца – защитишь и всё Царство. Царица – она не только мать царевича, она мать всех земель. Помни это.

Тороплюсь и шлю тебе всю поддержку, на какую способна.

Пеплица

Глава 17. Гнев матери

Князь

Едва я вышел из темницы Алдара на свет, как ветки вновь заскреблись, раздирая грудь. Я сложился пополам и сплюнул на снег бордовый сгусток. Ко мне тут же кинулась дружина, но я остановил их жестом и уставился как заворожённый. Новый приступ боли скрутил меня, я кашлянул, закрывая ладонью рот и почувствовал на руке горячую липкую кровь. Она пока была алой, но стоило повернуть ладонь под другим углом, как капли сменили цвет на зелёный.

– Мой князь! – воскликнул молодой дружинник.

– Молчи. – Я зло зыркнул на него и распрямился, превозмогая боль. – Приведите мне Рудо.

– Послать за соколом, князь? – прогудел дружинник Гобар, присланный ко мне из личного отряда Нилира.

– Нет! Пусть Огарёк остаётся на заставе. И Трегор тоже. Готовьте войска, но пока никуда не выводите. Ждите вести от меня. Пишите на другие заставы: пусть будут готовы.

Завидев, как ко мне ведут Рудо, я отмахнулся от дружинников и кинулся к псу. Рудо благодушно облизал мне лицо, и боль на удивление унялась. Я вскочил на пёсью спину и сжал пятками его бока. Мы развернулись, взрыхлив снег, и бросились к воротам. Нам обоим, кажется, стало свободнее дышаться на воле, среди заснеженных полей.

Неспроста я вот так сорвался с места – порвал кружева Господин Дорог, и стало всё не так, как должно было быть. Мало того, что моё личное время утекало, исторгалось кровавыми брызгами из горла, так ещё и трещало всё вокруг: я почти кожей ощущал, как меняется пространство и время. Всё стало вдруг неправильным, не тем, чем нужно, и сам я был не там, где мне следовало. Меня тянуло – безудержно, горячо и страшно, будто что-то невидимое подхватило под оба локтя и потащило, да так, что сопротивляться не было никаких сил.

Мы промчались нечистецкими тропами через поля, нырнули в лес, и в этот раз тропа проносилась мимо ещё стремительнее, чем раньше, – будто стали пути сговорчивее, приняли меня не как сына лесового, а как самого лесового, и под лапами моего пса расстелились, приглашая к себе.

Кругом творилось что-то неописуемое, такое, чего я не видел никогда – солнце мигало, светило неровно, будто спящий Золотой Отец метался в лихорадке по своей постели из облаков. Не к добру такое, не к добру. А стоило нам вырваться из лесов и выскочить на Тракт, в сторону Вронка, как вовсе наступила кромешная тьма, обрушилась на голову и завыла сотнями надорванных глоток. Рудо взрыкнул, рванул в сторону, испугавшись, но я зашептал ему в мягкое ухо, успокаивая, и пёс послушно замер, лизнул меня в руку и снова вернулся на дорогу, но мчал уже не так резво, осторожно вымеривая каждый шаг.

Я слышал навей – Ивель была где-то рядом, но что произошло? Почему они пришли днём – вернее, обратив день ночью? Такого не бывало никогда и явно не сулило ничего хорошего.

Мы мчались, пригнув головы, навстречу метели, а кругом сгущалась такая тьма, что я не был уверен, не сбились ли мы с пути. Лишь когда глаза достаточно привыкли к темноте, я различил её впереди – маленькую чёрную фигурку на снежном полотне. Вокруг носились серебристые вихри, то тут, то там из вихря выныривал силуэт – человеческий или лошадиный, и навей было так много, что почти все поля вокруг городка заполнились призраками.

Внутри меня всколыхнулось разом лесное и людское: радость от встречи, но ещё – дикое, бурлящее, неуёмное. Будто там, на заставе, я находился не на своём месте, а теперь, близко к Ивель и навям, наконец нашёл, где мне нужно быть. Так мне и думалось: когда вышел из тхеновой темницы, щёлкнуло, что не девка-иноземка должна вести мёртвых тварей на Перешеек, а я сам, сам Мёртвый князь. Удивительно, как мне раньше не приходило это в голову. Решил ведь, что справлюсь сам, а потом вышло, что отправляю несчастную Ивель одну. Мне стало жаль её.

Нави встретили нас с Рудо как старых знакомых – окружили, оглушили воплями, но не подбирались слишком близко, будто приглашали пройти за ними. Мы пробирались сквозь мельтешащие прозрачные тела, мерцающие во тьме, а когда я понял, что Ивель тоже увидела нас, спрыгнул с Рудо и кинулся к ней.

– Лерис! Уходи! – крикнула Ивель.

Я протянул ей руку и помог встать – одежда Ивель была запорошена снегом. Мы обнялись, и я стряс снег с её плеч и волос.

– Мне нужно быть здесь. С тобой.

– Неужели ты хочешь извиниться?

Я улыбнулся и поцеловал её в краешек губ.

– Прости меня. Я ошибся. Ты не должна делать это одна.

Ивель отстранилась. В её глазах отражался блеск навей, а лицо казалось белым, как снежная равнина. Рудо ткнулся ей в плечо и заскулил – ему совсем не нравилось общество мертвецов. Одно хорошо: кружили, выли, но не трогали ни нас с псом, ни ворожею.

Я вновь вскочил на спину Рудо и подал Ивель руку, помогая и ей забраться тоже. Мы поскакали так быстро как только могли, напрямик через городишко по Тракту. Я был уверен: если моя нечистецкая кровь поможет нестись нечеловечески быстро, то нави проскочат через Вронок, не успев никому навредить.

Ветер свистел в ушах и злобно кусал за лицо. От завываний и стонов гудело в голове, но я гнал от себя всё, сосредоточившись лишь на ощущении скорости и на руках Ивель, крепко держащих меня за пояс.

– Ты настолько тщеславен, что не мог позволить мне справиться самой? – крикнула она мне на ухо, перекрикивая навей.

Я ухмыльнулся, не оборачиваясь.

– Думай как хочешь. Но ты действительно не обязана справляться одна.

Ивель замолчала, а я жалел, что не могу обернуться и посмотреть, какое у неё сейчас лицо: задумчивое, злое или благодарное.

Мы стрелой промчались сквозь город – огни изб, дворы и слободы сплелись одним полотном, тусклым в ночном мороке. Нави будто дразнили нас и Рудо, выскакивали прямо поперёк пути, бросались псу под лапы, а он прогонял их громовым лаем, таким зычным, какого я никогда не слышал от него за все наши двадцать зим крепкой дружбы.

Нави затянули свою мерзкую песню про мёртвого князя.

– Прикажи им расступиться, – попросил я Ивель. – Я должен видеть, что же впереди.

– Можно подумать, они меня слушают, – огрызнулась она.

– Ты даже не пробовала. Попроси!

Ивель замолчала, и я не знал, буравит ли она мой затылок злющим взглядом или смиренно пытается зачаровать навей.

Чудо это было или нет, но оно свершилось: спустя несколько минут нави вдруг расширили круг, отбежали дальше, продолжая всё так же носиться и сотрясать землю топотом. Ветер вроде бы даже поунялся, посветлело мутное молоко метели, и я смог наконец разглядеть, где мы оказались.

За какую-то четверть часа Рудо вынес нас к Перешейку, прямо туда, где виднелись истрёпанные палатки царской армии. Путь, что смертный человек преодолевал бы несколько дней, нечистецкому сыну поддался за считанные минуты. Мне стало жгуче стыдно за то, что я так поступил с Ивель: отправил одну сквозь пургу и мороз, хотя мог бы помочь.

Словно озвучивая мои постыдные мысли, она упрекнула:

– Раньше бы так.

– Прости, – только и смог бросить я.

В самом деле, эту ошибку я совершил не со зла: только сегодня мне остро стало ясно, что больше нельзя медлить ни минуты. Что тому было виной? Порванное кружево путей? Или зелёная кровь, вытесняющая из моих жил красную, человеческую? Я боялся не успеть, боялся, что стану безразличным и забуду себя, едва обзаведусь изумрудными глазами и рогами-ветками. Но за Ивель мне не было страшно, лишь крепла уверенность в том, что она и без меня бы справилась.

Я осадил Рудо, останавливаясь на вершине холма. Отсюда открывался прекрасный обзор: внизу виднелись палатки и перемигивались костерки, если бы не навьи вихри, я бы смог даже сосчитать, сколько солдат и лошадей осталось.

Зато подальше, со стороны равнин, двигалось что-то тёмное, и со злой радостью я понял: предчувствия не обманули, я успел как раз тогда, когда должен был – привёл Господин Дорог, все ниточки в разорванной стопке соединились так, как он пожелал.

– Что там? – напряжённо спросила Ивель. Она спрыгнула с Рудо и теперь вглядывалась вдаль, прикрывая глаза от вьюги.

– Работает мой замысел, – оскалился я и злобно захохотал. – Подождём немного, и тогда ты пошлёшь навей к подножию холма.

– Скажи только, жив ли Раве и его отряд? Смогут они целыми вернуться домой?

Я обозлился.

– Что тебе твой Раве? Осколок прошлой жизни? Он не смог защитить тебя, а ты о нём так печёшься. Уж не связывает ли вас…

Ивель развернулась и ударила меня по щеке. От неожиданности я даже отпрянул и снова расхохотался. Наверное, в глазах Ивель я выглядел жестоким безумцем – как только она терпела меня? Не из страха ли?

Меня захлестнул азарт, сродни охотничьему: вот-вот два моих врага вцепятся друг другу в глотки и перегрызутся, забыв обо мне. Я видел, как степняцкие войска, двигающиеся хаотично, будто стая диких зверей, приближаются к палаткам. Я уже слышал гиканье и ржание лошадей – жестока будет месть за пленённого тхена, да только тюрьмой Алдара стала вовсе не палатка командующего Раве. Я хищно всматривался, подавшись вперёд, и злился на навей, которые мешали мне видеть и слышать, мелькали, вопили, кидали в лицо пригоршни снега, а самые смелые хватали за полы одежды и дёргали за волосы.

– Уйми своих тварей! – крикнул я.

– Как?

– Как призвала, так и уйми. Конец твоему Раве, если не сможешь сейчас с ними совладать.

Я говорил жестко, но знал: только так, только пробудив в ней злость и ненависть, я смогу добиться желаемого. Мы сможем. «Прости, Ивель, знай: я тебя защищу» – хотелось сказать ей, но сейчас было не время для нежностей.

Она посмотрела на меня так, словно готова была испепелить на месте.

– Скорей! – поторопил я.

Ивель сжала кулаки, снова обернулась на меня: вихри навей трепали её волосы и кидали на лицо мертвецкие серебряные блики. Небо рябилось оттенками черноты: от глухо-матовой до иссиня-сиреневой, будто озарённой изнутри молниями. Ворчал гром, гудел ветер, и казалось, будто наступил самый последний день, будто гнев Золотого Отца и Серебряной Матери стал таким нестерпимым, что был готов стереть всех людей до единого за то, что некоторые из них уверовали в вымышленного Милосердного.

– Лерис! – крикнула Ивель. – Я обещала, что сделаю это. Но сперва скажу. – Ветер относил её голос, нави перебивали её воплями, тоже дёргали за плащ костяными пальцами, мне приходилось напрягать слух, чтобы не пропустить её слова. – Лерис, просто знай: Милосердная – это я. И я ношу твоего наследника.

Мне стало ещё холоднее, словно мороза было мало и меня окунули в ледяную прорубь. Я рванулся вперёд, чтобы схватить её за руку, остановить и переспросить, но Ивель, кинув на меня последний взгляд, понеслась вниз с холма. Я смотрел во все глаза и не мог поверить: нави подхватили её на руки, тут же их несвязные вопли выстроились в единую песнь, жуткую, но по-своему прекрасную.

– Ивель! – окрикнул я, но она уже не могла меня слышать.

Рудо завыл – густо, басовито, как будто оплакивая кого-то. Я обхватил его за шею – от звериного тела шло спасительное тепло. Я и не замечал, как окоченели мои пальцы: когтистые, зелёные, нечеловеческие. Нави помчались следом за своей хозяйкой, за Милосердной – оставив нас с Рудо одних. Сразу стало лучше видно, но зрелище с каждым мгновением делалось только страшнее, хотелось отвернуться, но я не мог.

Степняцкие армии с жутким гиканьем кинулись к палаточному городку царских воинов. Одну из палаток уже брали в замок – наверное, полагали, что там держат тхена. Я понимал, что стоит степнякам догадаться, что их обманули, как они направят свой неуёмный гнев на Княжества, и первой на пути их гнева станет Еловица – с Огарьком и всеми другими, находящимися там. Я всецело положился на Ивель, на ворожею-чужеземку, которой я причинил больше зла, чем добра. Казался ли я себе безумцем? О да, и ещё каким. Но не на безумствах ли держится мир?..

* * *

Падальщица

Я расправила руки, как крылья, и нави с готовностью подхватили меня, подняли над землёй. Их крики стали песней, а резкий холод обернулся вдруг чем-то почти родным. Мне больше не было страшно: едва я позволила им быть моими, призванными и желанными, как они ответили мне с жаром и отдачей, которых не ждёшь от нежити.

Меня подхватили за локти – почти бережно, стиснули мёртвыми руками крепко, но не больно. Волосы и одежда колыхались на ветру, но я больше не мёрзла. Лерис вновь обидел меня жестокостью своих слов – обидел, но я не таила на него зла. Милосердная должна уметь прощать.

Степняцкие войска стремительно приближались к крошечному палаточному городку, и сердце моё сжалось. Их было много, слишком много, ещё чуть-чуть, и у воинов Царства не осталось бы и малейшей возможности выстоять. Меня наполнил гнев: поднялся от кончиков пальца до самого горла и вырвался яростным криком.

Нави опустили меня на землю, а потом, перестав беспорядочно кружиться, собрались в ровный строй. Меня пробрало жутью: серебристое войско мерцало под чёрным небом, мерцало и выло так, что кровь стыла в жилах. Они чего-то ждали, и мне потребовалось время, чтобы понять, чего.

– Убейте их, – выдохнула я и почувствовала небывалое мстительное облегчение. – Всех, кто верхом.

С воплями, от которых закладывало уши, нави кинулись на степняков. В считанные минуты серебристая волна захлестнула войско. Мне хотелось отвернуться, но я не могла и смотрела, как мёртвые убивают живых. Без крови, холодно, стремительно и пугающе точно – такого мне не доводилось видеть ещё никогда и, я надеялась, не придётся видеть после. Нави равнялись со всадниками, взмывали снежные вихри – и поверженные люди падали на землю, открыв рты и вытаращив глаза, словно замерзали насмерть всего за один миг. Те, кто был в дальних рядах, быстро сообразили, что с таким врагом бесполезно биться, и обратились в бегство.

Ворожба бурлила в моей груди, сдавливала голову, и я чувствовала тёплую кровь, струящуюся по лицу. Нави послушались, но это отняло у меня столько сил, что я упала на колени и опустила ладони в снег. За короткий миг я оказалась выпита – до дна, досуха, как муха, попавшая к пауку. Кашель сотряс меня, и на снег упали капли крови.

Силы таяли – так быстро, что мне уже было трудно дышать. Я захрипела, не понимая, что течёт из моих глаз – слёзы или тоже кровь. Живот скрутило жаром и болью, жуткое ощущение неизбежности заполнило всё моё существо.

Умирать было страшно.

Я вскинула голову к небу – угольно-чёрное, оно вдруг озарилось светом, пробивающимся сквозь клубы туч. Я увидела сразу солнце и полумесяц луны, золотые и серебряные. Их свет резанул по глазам, и я поняла: Золотой Отец и Серебряная Мать гневаются на меня, Милосердную, и желают мне смерти.

– Простите, – прохрипела я так тихо, что сама себя не слышала за шумом битвы. – Я была неправа.

Эпилог. В спящий лес

Князь

Всё закончилось быстрее, чем я мог предположить. Нави стройными рядами захлестнули степняков – серебряное с чёрным, мёртвое с живым. Страшно, шумно, кроваво… жутко. В ушах всё стояли их голоса: «Мёртвый князь, совсем мёртвый…» Я взял и расхохотался хохотом безумца.

– Дважды мёртвый! Да не ваш. Злитесь, что не пляшу в вашей вьюге?

Мой голос потонул в шуме ветра, да только мне не было до того никакого дела.

Я вглядывался в снежную равнину, силясь разглядеть фигуру Ивель, но вьюга скрывала её от моих глаз. Я боялся, что с ней произошло что-то худое.

«Я Милосердная. И я ношу твоего наследника» – не обезумела ли она? И если всё это – правда, то что мне делать с этой правдой?

Додумать мне не дало небо. Солнце и луна разом вышли из-за туч и разрезали тьму. Белый снег ослепил меня, и я отвернулся, тут же столкнувшись с женщиной, невесть как оказавшейся на вершине холма.

Я видел её всего однажды, но узнал: длинные просвечивающие одежды, отрешённое белое лицо и прозрачные фигурки, держащие подол.

– Владычица Яви? – удивился я. – Что привело тебя ко мне, госпожа?

Она плавно повела рукой в сторону равнины. Её прозрачные, не по погоде лёгкие одежды колыхались на ветру, а едва различимые фигуры, поддерживающие подол, мерцали и рябились. Я слышал, что Владычица Яви отбирает души в своё услужение и особо отличившимся позволяет носить за ней одеяние.

– Твоя ворожея. Милосердная. Она обещала мне свою жизнь.

– Там не одна жизнь, – возразил я.

Владычица Яви равнодушно улыбнулась.

– Ты борешься за своего сына. Да, он живёт в её теле. Но ты знаешь правило: сколько убыло, столько прибыло. Она умрёт, когда даст ему жизнь.

Я сложил руки на груди. Мне жадно хотелось всматриваться вниз, вновь искать Ивель и видеть, что происходит с моими врагами, но по утихшему вою я понимал: нави исчезли. Их прогнал солнечный свет. Надолго ли сгинули? Вернутся ли вновь?

– Отважусь торговаться с тобой, госпожа. Я ухожу в леса. Не человек я больше – ещё немного, и пересилит лесная кровь. Сойдёт ли моя людская жизнь за её?

Владычица Яви сощурилась, медленно осматривая меня. Рудо отошёл, ощетинился, но не ворчал – понимал, что с этой женщиной шутки плохи.

– Обмануть меня хочешь, Лерис Гарх? Тебя ждёт не смерть, а перерождение. Это неравноценно. Ты слишком хитёр – тебя самого выпросили у Господина Дорог, купили, словно пирог на торгу. И вся жизнь твоя такая: кручёная, хитрая, выменянная. Ты меня забавляешь, и мой муж любит возиться с твоим кружевом, хоть и порвал всё в приступе ярости. Ты ведь задавался вопросом: отчего сам не умер и не восстал навью после неверной ворожбы? Всё потому, что твоя жизнь и правда обещана Господину Дорог, Великолесью и лесовым. – Она склонила голову, рассматривая меня почти с нежностью. – Я подумаю. Твоя женщина всё равно пока будет жить, а твой сын займёт Горвень, не забудь только собрать совет князей и объявить об этом.

Она хитро улыбнулась и растаяла, оставив в воздухе лёгкое золотистое свечение. Мне стало, наконец, ясно, отчего Огарёк тоже не умер после ворожбы Ивель: он ведь, как и я, был обещан лесу. Я запрыгнул на спину Рудо и кинулся вниз с холма.

После исчезновения навей равнина оказалась усеяна телами степняков. Снег не окропила ни одна капля крови – все мёртвые были целы, без малейших ран, зато на лицах у каждого застыл такой ужас, что даже смотреть на них было страшно.

Я увидел Ивель – она лежала на боку, подтянув колени к груди. Сердце моё трепыхнулось, и это так не походило на царапанье веток под сердцем, что я удивился. Соскочив с Рудо, я кинулся к ней – лицо ворожеи было залито кровью, и я принялся оттирать её своим рукавом.

– Ивель! – позвал я. – Ивель, прости меня!

Она приоткрыла глаза – если бы не кровь, казалась бы сонной.

– Я больше не хочу, – прошептала она. – Не хочу навей и ворожбы. Не хочу… воскрешать Лагре. Не хочу, чтобы он был таким, как они.

Я улыбнулся, отвёл прядь с её лица и закачал Ивель на руках, как ребёнка.

– Не будет, раз ты не хочешь. Милосердная сама способна решать, какой жизни она себе желает. Ты простишь меня?

Рудо лизнул Ивель в лицо, и она слабо улыбнулась. Я сжал её крепче, не решаясь поцеловать – пусть отойдёт сначала, а потом решит, хочет она меня видеть или нет.

Со стороны холма послышались окрики: Трегор провёл нечистецкими тропами Огарька, Нилира и даже часть войска. Я махнул им рукой: спускайтесь, мол, бояться тут нечего.

На небе так и светили оба: Золотой Отец и Серебряная Мать.

* * *

Алдаровых сыновей я нашёл мёртвыми. Они вели степняков, и нави кинулись на них первыми. Я лично закрыл им глаза – а своим воинам поручил рыть могилы. Зато командующий Раве нашёлся живым, а Ивель уговорила взять его в Горвень, безоружного, выходить и отправить потом домой, в Царство, снарядив в дорогу как славного гостя.

Пусть гибель степняцкой армии от навей удовлетворила моё злое сердце, а всё же я не мог не свершить месть Алдару – он сам ослепил Огарька, значит, я сам должен был убить его: за боль, за страх, за унижение – и мои, и моего сокола.

Ни о какой «чистой» смерти для врага я и не думал – тхена вывели ко мне бледного, измождённого, а я привязал его за ноги к двум наклонённым берёзам и велел отпустить деревья вверх.

Воробьи доносили мне чудные вести: будто Пеплица прибыла в Зольмар, столицу Царства, к царице. Я правда дважды наведывался в Коростелец, приглядеть, как там дела, но узнал, что и Мохоту Пеплица тоже подарила подвеску, и больше навещать Средимирное не решался: Мохот не слишком меня жаловал и был так суров, что мог бы истолковать мои посещения превратно.

Говорили, будто новые царские армии развернулись на половине пути и вернулись к себе, а среди других степняцких племён пошли страшные россказни о гневе Княжеств, о Мёртвом князе и его ворожее, повелительнице навей.

Нави между тем угомонились – вкусили достаточно смертей, научились слушать свою призывательницу и убрались восвояси. Надолго ли? Пока мне не хотелось об этом думать. Совладали однажды, совладаем и снова, если придётся.

На совете князей я объявил: Горвень – мой по праву, родится у меня наследник и станет княжествовать, когда войдёт в возраст. А пока же – пробуйте откусить кусок, моя женщина может вызывать мёртвых.

Церковки Милосердного остались в Княжествах, как остались и те, кто пожелал верить в новое, не отвергая, впрочем, старого. За зиму всё как-то успокоилось – то, что терзало меня и всех вокруг, само собой улеглось, прижилось и стерпелось.

И я учился терпеть самого себя. Всё чаще и дольше кожа моя делалась зелёной, всё легче я мог менять облик, а однажды меня осенило: раз могу менять себя, значит, и других смогу?.. В тот же вечер я попросил Огарька попробовать – положил ладони на его лицо, дохнул пряной зеленью, направил все мысли на него… и сделались чужие карие глаза родными, жёлтыми.

Нас обоих звал лес: нежно, настойчиво, так, что противиться было нельзя. Ивель, наверное, понимала меня – или делала вид, что понимает. Я был благодарен Господину Дорог за то, что он послал мне её: сильную, бойкую, милосердную. Мы говорили с ней долго и много: о том, что я не оставлю ни её, ни нерождённого сына, что всё равно буду княжить в тереме, что людское во мне не уйдёт – не сразу, по крайней мере.

Мы с Огарьком приходили к кромке Великолесья – спящего и величественного даже в своём зимнем сне. Приходили и знали: там – наш общий дом. Я – рождённый и не справившийся с лесной сущностью, он – обещанный. Так должно быть, а кто мы такие, чтобы противиться?

Весной из Царства вернулась Пеплица. Она не говорила, что случилось с Сезарусом, но править за него стала царица Азария. Царство пережило непродолжительную братоубийственную войну и из мёртвого, утонувшего в собственных распрях, постепенно оживало. Меня это радовало: пусть царская земля здравствует и занимается своим благополучием, а у нас, в Княжествах, всё будет по-своему.

Однажды я набрался смелости и спросил у Смарагделя про свою мать. Как бы невероятно это ни звучало, но я избегал разговоров о ней, да только рыжеволосая женщина, привидевшаяся мне в бреду, стала часто являться во снах. Спросил всего однажды и узнал от Смарагделя, что звали её Нивья, что это в неё я рослый и рыжеволосый, что она из купеческого рода Телёрхов. Что растила меня до пяти зим, а потом продала князю: был у неё уговор с Господином Дорог, а князь желал сокола-полукровку, непременно нечистецкого сына, чтобы летал по лесным тропам и мог, если потребуется, ворожить. Больше я ничего не хотел узнавать о матери. И видеть её не хотел.

Моё имя, Ле-рис, по всей видимости, сложилось из имён её родителей: Лебен и Рисья. Я считал, этих знаний достаточно, чтобы уважать и не ненавидеть.

* * *

Звонкая весна всё постепенно расставляла по местам, как неизменно расставляло неумолимое время.

– Снова ты всех перехитрил, – сказал мне Огарёк, когда мы в очередной раз ступили под сень Великолесья – сонного, но уже постепенно просыпающегося. – Не только людские земли станут твоими, но и нечистецкие тоже.

– Не говори это Смарагделю, – хмыкнул я. – Я не стану претендовать на его часть Великолесья.

– Но сможешь со временем, как самый сильный сын. Так же как Трегор может просить у Тиненя власти над озёрами.

– Он тоже двойной князь, выходит: скомороший и водяной.

Мы рассмеялись.

Капель падала нам на плечи, заставляя ёжиться. Лес звал меня запахами, звуками и чем-то незримым, что успокаивало боль в груди и делало меня не резким и злым, а плавным, задумчивым даже. Там был мой дом.

Но другой дом тоже манил – там меня ждали очаги, горячая еда и любимая женщина, ворожея, что связала Княжества и Царство прочной нитью – по крайней мере, для меня.

Я обхватил Огарька за плечи и кивнул в сторону терема. Сегодня нас ждали там, а что будет завтра – увидим сами.

Глоссарий

Мир Княжеств уже знаком моим читателям по роману «Пути волхвов». Для тех, кто впервые пускается в путешествия по Княжествам, я подготовила небольшой словарь с теми понятиями, которые часто встречаются в тексте.

Безликие

Во вторую эпидемию Мори безликими становились те, кто умер от болезни, но был воскрешён волхвом Истодом. Став не людьми, а поднявшимися мертвецами, они мечтали вновь обрести хоть что-то человеческое и нередко нападали на живых и срывали кожу с их лиц.

Великолесские лесовые

Четверо главных лесовых, делящих Великолесье. Их имена: Смарагдель, Перлива, Гранадуб и Среброльх.

Великолесье

Обширный непроходимый лес, тянущийся через Холмолесское, Средимирное и Чудненское княжества. В Великолесье обитают нечистецы: в лесах – лесовые, в реках и озёрах – водяные.

Владычица Яви

Полубожество, отвечающее за жизнь и смерть. Жена Господина Дорог. Является людям в образе красивой молодой женщины в полупрозрачном платье, подол которого держат её слуги-души.

Водяницы

Низшие водные нечистецы. Не умеют менять облик и чаще всего немы. Внешне напоминают полурыб-полулюдей.

Водяные

Самые могущественные из водных нечистецей. Умеют менять облик, покровительствуют рыбакам, морякам и пасечникам. Свой водяной есть почти в каждой реке, каждом озере, каждом пруду и каждом ручье, текущем через Великолесье, но верховный водяной обитает в Русальем озере.

Воробьи

Гонцы – как правило, мальчики и юноши. Разносят письма и послания, передавая друг другу по цепочке. Гильдия Воробьёв создана князем Холмолесского княжества и чтит его больше других князей.

Господин Дорог

Полубожество, которому поклоняются преимущественно в Княжествах. Плетёт кружева из золотых нитей, сплетая людские судьбы. Лицо Господина Дорог меняется от молодого до старого, его вечные спутники – светляки.

Золотой Отец

Божество Солнца, которому поклоняются в Княжествах и Царстве. Считается, что Золотой Отец правит летом, а зимой засыпает, лишь на несколько часов показываясь из-за горизонта. Золотому Отцу строят святилища, а его пробуждение празднуют с большим размахом. Истод Сильный волхв, наславший Морь на Княжества.

Княжества

Союз шести княжеств, занимающий почти весь северный материк: Холмолесское, Средимирное, Чудненское, Солоноводное, Сырокаменское, Окраинное. Земли Княжеств богаты природными ресурсами и торгуют как с Царством, так и с Мостками.

Лесавки

Жёны и дочери лесовых, менее могущественные лесные нечистецы. Могут менять облик, но чаще прикидываются девушками с зелёной кожей.

Лесная вода

Кровь леса, зачарованный эликсир, способный залечивать людские раны. Можно добыть только с помощью одного из Великолесских лесовых.

Лесовые

Лесные нечистецы. Могут менять облик: прикидываться зверями, тенями, деревьями, но людям чаще показываются в облике мужчин с зеленоватой кожей.

Лешачата

Дети лесовых, которым ещё не выделены собственные лесные угодья для правления. Лешачатами могут также становиться люди, которых лесовые пожелают обратить в своих подданных.

Мавки

Водные нечистецы, рангом стоящие ниже водяных и русалок, но выше водяниц. Являются людям в облике красивых девушек со спинами, лишёнными кожи.

Морской Хозяин

Полумифическое существо, заведующее морями – в него верят преимущественно в Мостках. В отличие от нечистецей Княжеств, Морского Хозяина не видел почти никто из людей, и вряд ли кто может ответить, существует ли он на самом деле.

Морь

Хворь, дважды бушевавшая в Княжествах. Больные покрывались язвами и часто сходили с ума, а выжившие обзаводились уродствами, так называемыми метками.

Мостки

Островное государство на юго-востоке. Примечательно тем, что местные жители рождаются с разным цветом кожи, от синего до зелёного, что зависит от времени года.

Нечистецы

Существа, делящие Княжества с людьми – дети Серебряной Матери. Делятся на лесовых, водяных, полевых, домовых и некоторых других. Могущественные нечистецы могут менять облик и зачаровывать людей, чтобы использовать в своих целях.

Падальщики

Люди, зарабатывающие на том, что готовят мёртвых к погребению и доставляют до кладбищ.

Перешеек

Узкая полоса земли, соединяющая полуостров Царства с материком. Через Перешеек проходят торговые пути, поэтому его города богаты и обладают относительной автономностью.

Подменыши

Дети людей и нечистецей. Встречаются крайне редко и только в Княжествах. Чаще всего подменный ребёнок не доживает до зрелости, тоскуя и по лесам, и по человеческой жизни. Поскольку дети-полукровки не выживают ни в лесу, ни среди людей, матери часто подкидывают их другим женщинам, недавно разрешившимся от бремени, а чужих детей относят нечистецам – Великолесье живёт по закону «Сколько прибыло, столько убыло».

Русалки

Водные нечистецы, дочери и жёны водяных. Выглядят как привлекательные длинноволосые девушки с бледной кожей.

Русалье озеро

Большое озеро на границе Холмолесского и Чудненского княжеств. Его хозяин – верховный водяной Тинень. На дне Русальего озера добывают сокольи камни.

Серебряная Мать

Божество Луны, которому поклоняются в Княжествах и Царстве так же, как Золотому Отцу. Покровительница нечистецей.

Соколы

Гонцы, служащие князьям. Соколов воспитывают с раннего возраста, учат не только доставлять послания и посылки, но и защищать князя. После посвящения они забывают имена, данные при рождении, и получают новые, сокольи. Сокола отличают татуировки на руках, изображающие крылья, и сокольи камни, полученные от верховного водяного.

Сокольи камни

Самоцветы красноватых или розовых оттенков, добываемые водяными на дне Русальего озера. Сокольи камни лечат болезни, но почти не используются для этой цели из-за своей редкости. Соколий камень – непременный атрибут гонца-сокола, пропуск на нечистецкие тропы, позволяющие пересекать Великолесье, минуя Тракты.

Страстогор

Бывший князь Холмолесского княжества, умерший от Мори. Не оставил живых наследников, поэтому власть в Холмолесском перешла к его бывшему соколу, Кречету, при рождении названному Лерисом Гархом.

Тракты

Широкие торговые пути, проложенные через Царство, Перешеек и Княжества. В Княжествах лесовые и другие нечистецы не выходят на Тракты, позволяя людям чувствовать себя в безопасности.

Царство

Государство на полуострове к югу от Княжеств.

Content

Анастасия Андрианова
Мертвое царство

Карта

Глава 1. Земляника с Перешейка

Глава 2. После маскарада

Глава 3. Самозваные, лесной и признанный

Глава 4. Антиквар Штиль

Глава 5. Тхен Алдар

Глава 6. Волей Милосердного

Глава 7. Цена раздумий

Глава 8. Мёртвый князь

Глава 9. Проповеди, письма и княжий гнев

Глава 10. Пустая оправа

Глава 11. Наследная кровь

Глава 12. Одиннадцать ударов

Глава 13. Нечистецкие сыны

Глава 14. Навьи твари

Глава 15. Вражьи головы

Глава 16. Рвётся кружево золотое

Глава 17. Гнев матери

Эпилог. В спящий лес

Глоссарий