Евгения Дербоглав

Доктор гад

«А вдруг всё то, что ищем, обретается при вскрытии телесного родного дорогого себя?»

Е. Летов. «Вселенская Большая Любовь»

© Дербоглав Е., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

1. Бракованный

Исследовательская группа «Чистка-1008» засела под одним из куполов красивого Дворца Прогресса в самом центре Кампусного Циркуляра. В лучшее время купольные залы занимали те, кому нужно было много света, но теперь, с этим туманом, блёклый день только мешал, и купол закрыли изнутри тканью и зажгли люстры.

Люди в чёрном мельтешили у досок, столов с папками и банками проб с туманом. В Конфедерации любили символику цвета, и поэтому всемирщики, как и полагается интеллектуалам, носили чёрное. Серый – другое дело. Это цвет пустоты, а пустота – это начало, она же – конец. Серый носили мелкие чиновники и солдаты, новорождённых пеленали в серое, прежде чем отдать матерям, новобрачных наряжали в серые рубахи, прежде чем проколоть им уши, трупы заворачивали в серое полотно, прежде чем отправить на кремацию. Эдта Андеца, чиновница одного из самых мелких рангов, носила мундир с серым лацканом. Она ненавидела серый цвет.

Шеф исследовательской группы, ол-масторл Сафл Лереэ, жаловался на непогоду, потирая моложавый учёный лоб холёной ладонью.

– Какова глушь! – он кивнул на купол, за которым клубился туман, такой густой, что его можно было принять за дым от пожара. – А ведь мы на третьем этаже и речка далеко! Но, сдаётся мне, природные, телесные правила, по которым живёт обычный туман, не действуют на этот.

– Так и есть, масторл, – проговорила дама, отвечающая за исследование географии тумана. – Коллеги из агломераций пишут, что он собирается в тех местах, где обычно сухо. Близость воды или низина тут никак не влияют. Есть лишь одна закономерность – туман там, где живут люди. Где людей нет – нет и тумана.

– А он преследует людей? Перемещается? – поинтересовалась Эдта.

– Мы выслали группу коллег на пустыри в Окружних землях, – кивнула учёная. – И оставили на старой водонапорной башне на границе городка ещё одного человека с подзорной трубой. Он наблюдал, как по пустырю, почти свободному от тумана, люди двигались в облаке тумана.

Оно перемещалось вместе с ними, пока они шли. Потом эксперимент повторили с изменениями – люди шли не группой, а по одиночке на расстоянии друг от друга, и…

– Спасибо, масторла, – прервал коллегу Сафл. – Надеюсь на ваш подробный отчёт в письменном виде и доклад в конце квинера. Отличная работа была проделана, благодарю.

Дама, слишком уставшая, чтобы раздражаться, уткнулась обратно в свои карты и бумаги, а Сафл повёл Эдту к временной ленте. Чтобы уместились все материалы, пришлось сдвинуть в ряд несколько столов, на которые постелили ткань с нанесёнными отметками по годам, – от окончания войны до нынешнего года. Каждый год, как водится, случалось что-то плохое, и из всего плохого нужно было найти события, повлиявшие на концентрацию негативного одушевления во всемире, которое теперь выливалось на них масштабной бедственной чисткой в форме тумана. Здесь были катастрофы, шпионские, коррупционные и репутационные скандалы, маньяки, банды. Ол-масторл распорядился также добавить материалы по «сомнительным изобретениям и открытиям», и поэтому они лежали здесь же – номера «Ремонтника» и других газет, освещающие изобретение душескопа, а ещё – недавний успех лобби всемирных контрактов о доброкончании. Эдте совершенно не нравилось, что сюда вмешивают деятельность её бывшего мужа.

Она была всего лишь консультантом от Министерства ценностей, и её задачей было высчитывать траты на уменьшение разрушительных последствий тумана на благосостояние Конфедерации в соответствии с выводами учёных. Но Сафл посвящал её практически во всё. Эдта полагала, что он просто хочет с ней переспать.

– Я не думаю, что этому здесь место, – заявила она, кивнув на стопку с табличкой «Вс. к-т о доброконч., год тысяча семь».

Сафл поглядел на неё снисходительно, как стареющий богач на молоденькую содержанку, которая опять завела свою песню, чтобы он развёлся с женой. Но вместо того чтобы заявить, что её думать об этом не просили, сказал:

– Милая госпожа Андеца, видите ли, я собираю здесь все события, имеющие всемирный отголосок. А что, как не прямой диалог группы учёных со всемиром, вылившийся в принятие телесного закона, повлияет на текущее одушевление? У данного лобби были последствия…

– Моя сестра рассказала мне, какие там были последствия. Она как-никак шеф-глашатай полиции и напрямую за это отвечала. Да, первое время действительно были те случаи – когда врачи за взятку устраняли неудобных наследников, младенцев и стариков под видом доброкончания. Но Леара сочла нужным очень ярко осветить это в прессе, что бывает, если нарушить контракт. Таких случаев было всего двадцать пять до информационной кампании и четыре после. Глашатаи отбили у людей желание заработать гнилым способом. Врачи-убийцы, без сомнения, растворились подлостью и жаждой стяжательства, однако этого недостаточно, чтобы изувечить всемир так, чтобы он ответил туманом. Поэтому я не считаю, что этому здесь место.

Сафл ещё несколько секунд ухмылялся, а потом повернулся к коллегам:

– Господа, уберите, пожалуйста, всё, связанное с контрактами о доброкончании.

Всемирщики смерили Эдту презрительными взглядами, но приказ шефа исполнили.

– А взрыв на площади…

– Туман после него усилился, госпожа, – сказал один из ассистентов.

Эдта не возражала. Она просила сестру показать ей человека, взорвавшего площадь, та отказалась, дала лишь словесный портрет и то, чего не освещали публично, а лишь в деле и на процессе – его условное имя, некий Дитр Парцес. У Эдты это в голове не укладывалось. Площадь должен был взорвать совершенно другой человек.

Она же ясно видела.

Случай с площадью отдельно не разбирали, приобщив его к катастрофе. Пока что группа «Чистка-1008» мало чего добилась. Они копали не в том месте, исследовали не те события. Гадюшник, в который сейчас превратилась Администрация, – вот что травит всемир, а не какие-то единичные маньяки, пойманные десять лет назад. Бандиты имеют своих людей в полиции, Префект готовит себе вечный пост, сговорившись с группой министров, страна жертвует государственными интересами ради выгоды нескольких человек.

Эдта видела, во что это всё выльется, – Эдта видела наперёд, далеко и ясно. Но сказать ничего не могла, потому что признаться во врождённой прорицательской дальнозоркости означало нажить кучу проблем себе и своей семье. Если б не Эдта, не была бы Леара шеф-глашатаем полиции и её муж не стал бы важной шишкой в Министерстве границ. Лирна Сироса не умерла бы богатой дамой, не был бы запатентован душескоп, прославивший её сына. И страна не была бы готовой к туману.

Но туман скрывал видимость, путал временные узоры, делал их какими-то рваными. После недавнего события – взрыва на площади Розового неба – всемир будто бы вовсе сошёл с ума, разобраться было невозможно. Эдта жила старыми видениями, которые сумела распутать ещё до тумана, и примерно представляла себе, что будет дальше. Знала она лишь конец, но не хотела такого конца.

– Дорогая, вам нехорошо? – ол-масторл дотронулся до её руки, которую Эдта тотчас же поспешила спрятать в складках юбки. – Я бы посоветовал вам выйти на улицу, но там сейчас… – он снова кивнул на окно.

– Я выйду покурю, – сказала Эдта. Она не курила.

Кампусный Циркуляр, где располагались все центры исследований, сейчас казался глухим и пустым, хотя студенческому району положено быть самым шумным во всей Конфедерации. Поэтому никто не смотрел на женщину, прислонившуюся к одной из кариатид входной группы Центра исследований в Кампусном Циркуляре. Некому было смотреть – туман разогнал обитателей по общежитиям. Не было слышно пьяного пения и смеха, никто не нёсся гурьбой к реке, чтобы посмотреть, как по воде пускают бумажные кораблики со свечками в честь открытия сезона парусных гонок. Стоял давний и сплошной штиль, и паруса были такими же хмурыми, как и лица студентов. Обычно в это время Аграрный департамент объявлял о начале лета, но лето так и не наступило, и столица уже терц судорожно дышала вечной весной, словно больной в одиночной палате. – Вам явно не по себе, – на улицу следом за ней выскользнул шеф исследовательской группы. – Это ваша семья, да? – ошибочно предположил он.

– Да, – соврала Эдта. Эдта умела врать. Она долгое время была женой душевника и умела врать даже доктору Рофомму Ребусу.

– Я очень вам соболезную, дорогая. Если вы хотите… – начал Лереэ, и тут Эдта не выдержала и впилась взглядом в его зрачки.

Нельзя было этого делать. Лереэ всемирщик и знает, что происходит. Прикосновение прорицательской сущности он отличит без ошибок.

Золотые нити сплетали на шее Сафла Лереэ его собственные ладони, он душил сам себя. Во тьме позади него, что ещё не наступила, ощущался кто-то до боли знакомый, только в тысячу раз хуже – точно так же, как и недавно на площади. Кусок тьмы. Тот, кто придёт убить.

– Эдта, это вы делаете?! – Лереэ отмахнулся от её взора, и теперь они снова оба находились на радиусе Кампусного Циркуляра.

– Что именно? – Эдта нахмурилась и повела краем рта. Эдта Андеца умела врать.

– Неужто показалось? – пробормотал всемирщик, потирая лоб широким рукавом тальмы. Ему не показалось. Он почувствовал то, что чувствуют все они, – пульсирующую пустоту в зрачках и стук нездешнего сердца. – Нет, конечно. Показалось. Я тоже устал, надо бы домой. Я останусь ещё на час, смогу вас довезти на своём экипаже, хотите?

Эдта вежливо отказалась. Лереэ довезёт её – к себе домой, а она пока не была готова к новым мужчинам. Едва она начинала думать о других, дырка в ухе, оставшаяся после развода, начинала ныть.

Но хуже всего было телу, скрытому одеждой, подумала она уже дома, стоя голая перед зеркалом. Она была в своей комнатке доходного дома дамского общества, где жила после развода. Здесь было пусто – лишь пара книг да сменный мундир, больше ничего она себе не оставила. Хотела ещё забрать кота, но Рофомм вцепился в зверя клещами и орал, что за кота будет с ней судиться, и Эдта махнула рукой. Она и так отняла у него всё тепло, забрать Паука было бы совсем жестоко даже по отношению к такому чудовищу.

Телу было хуже всего. Эдта провела руками по животу в мелких царапинах, встала спиной и, извернувшись, стала изучать в зеркале следы от ремня. Их было гораздо меньше, чем Эдта заслужила. Она очень многое видела и знала – и при этом ничего не делала. Ибо как жалкая мелкая чиновница может остановить грядущее зло? Она может только от него сбежать – и то недалеко, всего-то из Технического в Циркуляр Артистов.

Она даже сбежать не смогла, поняла она, стегая себя по спине. Она никуда не сбегала, осознала она с особенно сильным ударом. Было совершенно не больно, но Эдта плакала под свист ремня. Пусть ремень раздерёт спину в мясо. Тело несло наказания за всё, о чём молчала Эдта Андеца, о чём она говорила кому не надо, действуя из одной своей глупой, никчёмной любви. Всё было впустую.

Она отбросила ремень, упала на колени и, утопив лицо в ладонях, беззвучно разрыдалась.

* * *

– Давно я не видел такой тёплой и светлой упорядоченности, – признался шеф-душевник и прикоснулся губами к его лбу. Целовал в лоб он только здоровых при выписке. Человек, которого полиция передала им под обозначением «условный Дитр Парцес», вдруг дёрнулся и вскрикнул, и Рофомм отпрянул – на миг ему показалось, что глаза у человека почернели, но, скорее всего, то была игра света газового ночника. – С вами всё хорошо? Разумеется, странный вопрос, – он через силу осклабился, – тому, кто находится в душевном приюте по решению суда. – Нет, омм, не всё хорошо, – Дитр Парцес улыбнулся почти так же, словно насмешливое зеркало. – Который сейчас час?

– Где-то около полуночи, – Рофомм достал часы из кармана. – Без четверти полночь, – ответил он и увидел, что Парцес заинтересованно глядит на его часы. Южане при виде механизмов, даже таких обыденных, как часы, сразу отвлекались, лица у них светлели. Парцес, судя по говору, явно вырос в Гоге и исключением не был. – Хорошие часы.

– Друг подарил, – Рофомм протянул ему часы, и Парцес стал изучать хронометр и крышку с гравировкой «Эллигэр, будь человеком. Джер Т., год тысяча четыре». Джера больше не было, зато часы и не думали ломаться. На День Начала Времён южане останавливали часы за пять минут до начала очередного года, чтобы в торжественный момент под вопли «Вперёд, прогресс!» завести часы снова. После того, как Джер погиб при крушении «Безмятежного», Рофомм повадился останавливать часы в праздничный день, правда, о прогрессе не кричал. Тому, кто отважился бы назвать его сентиментальной гралейской башкой, он отгрыз бы лицо. Терять друзей в двадцать семь лет – такое он пожелает только врагу. Но врагов у него не было.

– Эллигэр? – спросил Парцес, возвращая часы.

– Глагол «эллиг» означает «любить» безотносительно телесности, – тихо объяснил Рофомм. – На варкский он переводится скорее как «дружить», но «эллигэр» означает любимого, друга, того, кто дорог. Корректно обращаться так к супругам, родственникам, лучшим друзьям – ну и к кошкам, если вы любите кошек, конечно. Странно, что к вам так не обращалась жена. Откуда была ваша жена? Простите, мы с коллегами осмотрели ваши вещи и обнаружили вышитый платок. Нам невесты перед свадьбой вышивают кушаки, но вы кафтанов не носите и кушаков тоже, поэтому в ход идут платки. Я заключил, что ваша жена была моей соплеменницей. Платок вернул на место. Простите.

Парцес спокойно кивнул, давая понять, что прощает.

– С юга Акка. Но она была довольно ассимилированная да и вообще только наполовину гралейка, а наполовину – варка. Поэтому меня она так не называла.

Рофомм по-змеиному наклонил голову, разглядывая вдовью серьгу в ухе Дитра Парцеса. Где-то под давно не стриженными волосами его собственное ухо, которое он порвал после развода, вместо того чтобы аккуратно вытащить оттуда серьгу, заныло душевной болью. Ухо ему тогда зашивал Шорл Дирлис, ругая его на чём свет телесный стоит идиотом, который развестись по-человечески не может.

– У вас – друг, – внезапно заявил Парцес, на миг показавшись удивлённым.

– Был. Погиб два года назад. А у вас была жена, – Рофомм притронулся к его уху, отчего Парцес отпрянул, подозрительно сверля его серыми, как туман, глазами. – Жена-гралейка с нежным лицом, которое вы наверняка могли гладить и целовать часами. Я видел, – он провёл пальцем по своему лбу, – как вы её любили. В вас много нерастраченной нежности, господин Парцес.

– Как видели? – резко спросил он. – Через этот душескоп?

– Нет же, я не видел вашу суть через душескоп. Через ваши ночные кошмары, – Рофомм болезненно нахмурился. – Я же сказал, что избавляю вас от ночных кошмаров…

– И потом смотрите их сами? – догадался Парцес, вдруг скривившись. Он быстро понял, в отличие от других. Кошмары не девались никуда, не растворялись во всемире, когда он вытаскивал их из бессознания пациентов. Кошмары он пожирал своей грохочущей душой и затем видел сам – каждой страшной ночью. – Вы не боитесь… – Парцес запнулся, покосившись на коробок спичек, который Рофомм всё ещё сжимал в руке, – сойти с ума?

Шеф-душевник тихо и шипяще рассмеялся, следом за ним захмыкал и Парцес.

– Господин условный, – Рофомм перестал улыбаться. – Я обесчеловечиваюсь змеиной формой, я уже ничего не боюсь. Однажды я просто не вернусь в человечий облик и уползу в небытие – с этим я уже смирился. Иногда, – он поднёс коробок к глазам Парцеса, – я чувствую, что я больше не здесь, что я больше не ощущаю своего разума, и тогда… – он грохнул спичками. – Но иногда и это не помогает. И я обесчеловечиваюсь. Но это мой выбор. Не будь я проклят, я бы не смог изобрести душескопа…

– Вы изобрели душескоп, – сказал Парцес тем же тоном, каким недавно говорил о том, что у Рофомма был друг.

– Не понимаю, чему вы удивляетесь…

– Я нисколько не удивляюсь, что вы изобрели душескоп, омм Ребус.

– Я бы не изобрёл душескопа, с помощью которого Равила сможет избавить вас от мрака, – продолжил он. – Я проклят по своей воле – в отличие от вас. Как умерла ваша жена? – вдруг спросил он, сбив Парцеса с толку. Тот растерянно моргнул, но тут же собрался и ответил:

– Давняя болезнь. Хроническая, наверное. Не хочу об этом…

– Люди нашей национальности не доживают до половозрелого возраста, если у них наличествуют хронические заболевания, уж не спрашивайте почему, – Рофомм грустно дёрнул ртом. – Вы сейчас наврали, потому что ваша пусть даже тысячекратно ассимилированная жена гралейского происхождения умерла менее принятым образом, нежели от болезни. Будь там самокончание, я бы почувствовал вину – о, я всегда хорошо чувствую вину у вдовцов! – но в вас нет никакой вины, лишь нечто глухое, колючее… – он говорил всё тише, наслаждаясь тем, как Парцес, которого вывели на чистую воду, вжимается в подушку. А потому что нечего было запускать свои полицейские щупальца в его душу, нечего было корчить из себя всемирщика и лезть в его прошлое время, как то сделал Парцес несколько минут назад. От доктора Рофомма Ребуса ещё никто не уходил, не сознавшись в своей боли. – Это же ненависть, да? Вы созданы для ненависти, недаром вас так назвали, Дитр.

– Я не верю в то, что имена влияют на мировоззрение человека, омм, – бесцветно ответил Парцес. – И моё имя означает не «ненависть», а «ненастье». Шторм, если хотите.

– Это на вашем наречии оно означает шторм. Соседи-церлейцы переводят слово «дитере» как ненависть – природную или людскую, неважно. Пришлось выучить церлейский, – объяснил он, – когда готовился к поступлению на медицинский. По исследованиям их учёных палачей. Мне помогал отцовский военнопленный, которого он привёл в год… – он улыбнулся, по привычке наркомана ущипнув себя за носовую перегородку, а Парцес молчал и хмурился. – А впрочем, какая разница?

Доктор спокойно встал с края его кровати и прошёлся к шкафу. Она висела там – та самая кожаная куртка, на каждый ноготь напичканная сталью. Сталь-то и остановила пулю, и лишь дырка от неё уродовала кожу и ткань в области сердца. Так эту куртку мать и описывала. А ещё она говорила, что тому человеку из ниоткуда было тяжело кашлять, чихать и смеяться – явные признаки травмы груди, которую мать не видела. А травма, гигантская гематома, между тем была – она фиолетово темнела под золотистыми волосами на груди условного господина Парцеса.

– Я изучаю проклятия всемирного свойства, Дитр, – он провёл длинным пальцем по дыре на куртке, – по понятным причинам мне это близко. Помимо хорошо знакомого мне проклятия обесчеловечивания есть ещё много всякой запредельной дряни – семейные проклятия, изводящие поколение за поколением, проклятые места, в которых уродуется все живое, ну а ещё – так называемый «вдовий бред», как его прозвали на моей исторической родине. Как правило, страдают им люди, потерявшие близких, – озлобленное от горя одушевление покойного отказывается растворяться и преследует живого супруга, иногда вредит его новым возлюбленным, может даже убить. Но это же ерунда, которая не может разрушить площадь. Да и к тому же ваша красивая жена разве на такое способна после своей смерти?

– Нет, – отрезал Парцес, раздражённо прищурившись.

– Конечно, нет, – успокоил его Рофомм. – Женщины вообще – даже гралейки… из моей практики… неспособны на столь масштабную всемирную злобу. Поэтому-то они мне и нравятся больше нас. Нет-нет, ваша жена лишь нежностью вас одушевила, растворившись во всемире, это не её посмертие разрушило площадь. Я изучаю проклятия – я знаю, что не только вдовцов преследует паразитическое одушевление. Множество случаев было после трибунала Войны Высоты – казнённые гралейские офицеры мстили своим палачам за расстрел, в армии началась настоящая мясорубка. Они просили повесить их, а не расстреливать в голову, чтобы не портить черепа, но по всем правилам просвещённой бюрократии их расстреляли. А наши соплеменники упрямы даже после смерти. Вы читали о разрушении Высотной Марки, где проходил трибунал? Всемирщики до сих пор спорят, что там стряслось, но есть довольно крепкая теория, что это сделали неупокоенные дезертиры гралейского происхождения. И я вот что заключил, уважаемый, – Рофомм потряс курткой. – Некто очень сильный, крайне упрямый и бесконечно злобный убил вашу жену, а вы решили с ним поквитаться. Он попытался вас пристрелить, но… – Рофомм постучал по куртке, явственно ощущая металлическую пластину под плотной серой кожей, – вы успели первым. И теперь он от вас не отстанет. Он вас ненавидит, а вы отвечаете ему полнейшей взаимностью, ведь вы так хорошо умеете ненавидеть. Вы двое будете цапаться, рушить площади и жизни, пока кто-нибудь вас не убьёт. Вас обоих. Так ведь? – он триумфально скривился. – Дитр, отвечайте честно. Я и мои коллеги – единственные люди во всей Конфедерации, которые могут вам помочь. Так?

– Так, – Дитр Парцес спокойно выдохнул, но Рофомм ему не верил.

– Точно так или примерно так? – не отставал шеф-душевник. – Шеф-следователь по делу разрушения Площади Розового неба охарактеризовал вас как замкнутого и крайне хитрого типа. Поэтому я склонен думать, что половину вы не говорите, а половине того, что вы говорите, верить не стоит. Кто вы такой, условный господин Парцес? – Рофомм положил куртку на стул около кровати и навис над бывшим заключённым. – И почему за тридцать лет, с тех пор как вас в последний раз видела некая госпожа Сироса, вы не постарели ни на год?

Ему в силу профессии доводилось видеть множество ошарашенных лиц – такой коллекцией не могли похвастаться ни журналисты, ни полицейские. Больше всего ему сейчас хотелось видеть, как бессильно поглупеет вдумчивая физиономия Дитра Парцеса, ох, срань всемирная, как же ему этого хотелось. Но Дитр Парцес произнёс:

– Вы же сами видели, как я вторгаюсь в ваше время. Я могу схватиться за одну из нитей, из которых соткано время, и переместиться назад или в будущее. Это довольно неприятно, но я уже привык. Если вы подискутируете со всемирщиками, думаю, они додумаются до того, что подобное в теории возможно и даже на прак…

– Зачем? – перебил его Рофомм, с трудом превозмогая желание грохнуть кулаком по матрасу. Парцес был настоящим масторлом лжи, похлеще сегодняшних политиканов из Администрации.

– Что зачем? Зачем я перемещаюсь по времени?

– Да.

– А зачем вы всасываете в себя чужие ночные кошмары, доктор? Зачем изобрели душескоп? И зачем вы пьёте и нюхаете эритру? Верно, потому что можете. Как и я. Чего? – он ухмыльнулся, когда Рофомм рассерженно зашипел и отпрянул. – А это ещё что? Что у вас с ухом? – Парцес определённо пошёл в атаку. Рофомм вдруг почувствовал себя морально побитым – и побил его человек на больничной койке. Шеф-душевник не выдержал и загромыхал коробком. Парцес приподнялся и, изловчившись, схватил его за край нагрудного кармана на кафтане, одним рывком притянув к себе. Его цепкая суть ищейки нагло вгрызлась в измученное нутро шеф-душевника. – Ты мне нравишься, доктор. Правда, нравишься. Но ты развалина. Что ты с собой натворил?

– Я… – он от страха выронил коробок и теперь мог лишь судорожно дышать. – Я прок…

– Это я проклят. А ты просто пьянь. Тебя поэтому жена бросила? – серые глаза стрельнули куда-то в сторону его уха. – Нет? Ты спился, потому что тебя бросила жена? Ты такой нормальный, что даже грустно, – Парцес потрепал его по плечу. – Повелитель звёзд.

У шеф-душевника осталось множество вопросов, которые он так больше и не сможет задать, поставив Парцеса в тупик – тот теперь-то точно найдёт, как увильнуть или ударить в ответ. Самое нелепое, что Парцесу он и впрямь нравился – Рофомм Ребус редко кому нравился, но если такое случалось, он отчётливо это чувствовал. Чужая симпатия обволакивала его тёплой паутиной, и это было самое мучительное чувство для человека, которому все остоблудело.

Вдруг, к его счастью, за дверью послышался топот двух пар ботинок, и в палату без стука вломился старший фельдшер Клес Цанцес. За его плечом сопел младший заместитель по имени Ерл Лунеэ. Клес, увидев, что его держит за карман странный человек, которого они с Равилой уже успели изучить через душескоп, ловко подскочил и, схватив шефа под мышки, поднял на ноги.

– Держись подальше от него, – шепнул фельдшер, но Парцес, видимо, услышал и спокойно улыбнулся, блеснув зубами. Улыбаться ему шло, Эдта ценила в мужчинах красивую улыбку. Жаль только, что теперь ни одного такого он ей в подарок не притащит.

– Это его нужно держать отсюда подальше, он здоров, – резко ответил ему Рофомм, оправляя кафтан. – Чего вы припёрлись? Полночь на дворе, – если с пациентами он говорил мягко, то среди коллег заслужил звание почётного гада медицинских наук.

– Вонцес, шеф… – начал было Лунеэ, но фельдшер Клес, который в клинике неофициально был третьей фигурой после Рофомма и Равилы, его перебил:

– У Вонцеса обострение, положили под иглы. Мы всё равно дежурим и…

– А я здесь при чём? Я-то выходной сегодня, – он демонстративно зевнул и полез за портсигаром.

– Выходной – не выходной, но ты здесь поселился, шеф, – едко проронил Ерл. Ерл недавно уволился после стычки с шефом, заявив, что не хочет терпеть «всю эту проблудь от сраного гралейца», а Равила заставила его вернуться в тот же день, посоветовав избегать оскорблений на национальной почве и ограничиться обычными. – Давай, шеф, подсоби, раз уж у тебя все конечности на месте. – На уда срамного я тебе плачу, если ты сам не можешь справиться? – рявкнул шеф-душевник.

– Шеф, мы тебе заварим бодрящей настойки, если ты поможешь, – лживо проворковал своим басом старший фельдшер.

Ничего они ему не заварят. После того, как сестра, прибывшая из Кампуса, выбросила все запасы его порошка, эритру в облегчённой форме – сырьё для бодрящей настойки – коллеги вдруг попрятали, и все как один клялись, будто эритра у них закончилась. Равила врала, что всему виной поставщики – сейчас из-за тумана такой спрос на эритру, что запаздывают их закупки, вероятно, вышлют только в следующем терце. Это был хорошо спланированный заговор. Коллеги знали, что всех и разом он их уволить не может. Рофомм еле держался без эритры, спасал заполненный алкоголем буфет в кабинете. Благодаря гоночной и вину кошмар окончания действия бодрящего порошка сменился вялостью, но вернуть ясность поможет только эритра, которой больше не было.

– Ничего мы ему не заварим, – заявил Ерл, – не из чего заваривать. Так что когда ты нам поможешь, мы уложим тебя спать в твоём кабинете. Ты хорошо выспишься и завтра, когда придут с завещанием, будешь почти адекватен. Хочешь, я тебя побрею, шеф?

– Да пошёл ты, – отмахнулся от него Рофомм, и Ерл, изображая обиду, покачал головой. Ерлу было плевать на гралейские традиции проявления лояльности, но он делал вид, что нет. В стрелковых полках Серебряной Черты, состоящих из гралейцев, солдата или офицера, которому светит повышение, полковник вызывает к себе и даёт в руки бритву, подставляя беззащитную шею. Шею подставляет сыну отец, жене – муж, подчинённым – шеф-душевник, которому лень бриться самому. – Не подмазывайся. Сам справляйся с Вонцесом, ты его ведущий врач.

– Тебе интересно будет, – голосом сказочника проговорил Клес. Клес умел говорить так, что даже самые несговорчивые начинали глотать таблетки и подставляли руки для уколов. Клесу нужно было работать с детьми, но он выбрал работать с душевнобольными – что, впрочем, было почти тем же самым.

– Мне Равила обещала, что будет интересно вот с ним, – он кивнул на Дитра Парцеса, который улёгся на бок, опёршись на локоть, и насмешливо взирал на грубияна шеф-душевника, с которого при появлении коллег мигом слетел весь его упаднический лоск. – А он нормальный.

– Без тебя не справимся, – Клес пошёл с другой, правильной стороны. – Плохо всё. Туман, Рофомм, туман. Мы тащим, а оно обратно… Кто, как не ты? Поможешь? – борода Клеса, казалось, распушилась как шерсть кота, который просит пожрать.

– Ага, – бросил Рофомм и, резко развернувшись, вышел из палаты. Клес с Ерлом припустили за ним.

Дитр Парцес так и остался полулежать на локте, глядя им вслед, но поняв, что теперь больше не заснёт, ловко встал и принялся одеваться. Он пошёл по едва освещённому коридору в душескопную. Дверь была приоткрыта, и оттуда падал яркий свет и доносились чьи-то стоны – судя по всему, другого врача, Ерла.

– …оно придёт, я спиной повернусь, и оно придёт! – гудел Ерл. – Все, всем скопом – меня раздавит, а ты меня вышвырнешь. Клес, помоги, Клес! Он знает, знает о ней! Он её убьёт!

– О ком знаю? Клес, что за глупости? Он бабу себе завёл? – произнёс голос Ребуса.

– Шеф, давай ты выйдешь. Он не справится с этой дрянью, пока ты рядом, – ответил Клес.

– Не выпускай его! Он запрет нас здесь навсегда!

Вместо того, чтобы съязвить, Ребус вышел прочь и закрыл за собой дверь, оставив Клеса наедине с обезумевшим коллегой.

– Ты напоминаешь мне моего кота, которому нужно непременно смотреть, что я делаю, и он преследует меня по всему дому, – заявил он, увидев Дитра.

– Что там такое? – он кивнул на дверь.

– Там… – Ребус потёр лоб. – Я ещё сам не разобрался, но, похоже, проклятия, которые можно подцепить в тумане, заразны. Туман, он, понимаешь, всемирный. Очень неприятная дрянь. Администрация отписала целую группу всемирщиков его изучать за наши налоги – бестолково. А у меня тут почти здоровые пациенты плохеют, да ещё и заражают коллег, – он покачал головой, и, словно в подтверждение его словам, из-за двери Ерл проорал:

– А эти глазастые бабы?! Что Лорца, что Реца, что Макста – я тебе говорю, они сколотили шайку и скоро захватят тут всё! Сначала тут, а потом доберутся до Больничной дуги, а то и вообще до Министерства…

– Ну началось, – прошипел шеф-душевник. – Ни один приступ проклятия преследования не обходится без женщин ирмитской национальности.

– Ерл, убери это у себя из груди, – спокойно басил Клес. – Тебе от этого больно. Убери это, Ерл.

– Не могу! – взвизгнул он.

– Вот проблудь, он мне тут сейчас половину народу перебудит! – Ребус постучал по двери. – Ерл, справляйся с этой дрянью. Если ты этого не сделаешь, я уволю тебя и убью твою бабу!

– Заткнись, шеф! – рявкнул из-за двери Клес, а Ребус беззвучно рассмеялся. – Давай, Ерл, ты справишься. Задави это, задави это силами душевными. Так, вот так, молодец.

Ерл перестал стонать и уже тихо всхлипывал, и через минуту Клес распахнул дверь. Врач сидел на полу, схватившись руками за покрасневшее лицо, а в душескопной было немыслимо туманно, хотя все окна были закрыты.

– Я это перетёр – как зубами, – глухо сообщил Ерл начальнику. – И выплюнул обратно. Теперь оно всего лишь туман.

– Ты хорош, – похвалил Ребус. – Только давай-ка в следующий раз будешь поосторожнее, чтобы не нахвататься от него новой дряни, – он кивнул на человека, распятого иглами душескопа в лежачем кресле. Дитр плохо понимал, что происходит, но не смог не заметить, что у груди механика Вонцеса, проклятого преследованием, туман клубится особо густо и словно бы живёт своей жизнью. Он шёл какими-то путами, те шевелились и поблёскивали в свете газовых ламп. – Я бы его до утра так оставил – Равила будет в восторге. Она о таких только читала, а тут – настоящий одержимый, живьём. Как из пустыни неведомым экспрессом.

– Что-то мне говорит, что он не последний, – Клес пригладил бороду. – Надо как-то от этой всей гадости избавиться, прежде чем мы снова возьмёмся за окуляры. – Ага, – Ребус с внезапной для такого болезненного человека ловкостью подскочил к Вонцесу и сгрёб туман в охапку длинной рукой. – Окно открой, живо!

Клес побежал открывать окно, а Ребус, которого уже начал опутывать туманный ком, выругался и вышвырнул проклятие на тёмный радиус. Фельдшер быстро захлопнул окно и выдохнул в унисон с Ерлом. Ребус вытер ладони о кафтан и полез за портисигаром.

– Так легко? – удивился Ерл.

– Ну да, – шеф-душевник пожал плечами, закуривая. – Сомневаюсь, что смогу съехать дальше, чем уже, терять мне нечего, и… Кстати о потерях – твоя дама знает, что тебе осталось лет двадцать?

– Пятнадцать, – пробормотал Ерл, на вид абсолютно здоровый, даже после недавнего приступа. – Да, знает. Она готова. Лучше уж пятнадцать счастливых лет вместе, чем одиночество из-за моей всемирной жертвы. Я собрался на ней жениться.

– Ну и дурак, – бросил Ребус, приложив ладонь к своему порванному уху, скрытому отросшими спутанными волосами. – Ладно, пошли к окулярам.

Дитр, прислонившись к дверному косяку, наблюдал, как врачи и фельдшер занимают свои места у окуляров. Ерл, как ведущий врач механика Вонцеса, встал у окуляра, который иглой утопал где-то в ноздре у бессознательного человека, Клес встал в ногах, Ребус примостился у левой руки – потому что там стояла тумба с пепельницей. Ерл и Клес Дитра так и не заметили, Ребусу было определённо плевать, что в душескопную забрёл посторонний, а быть может, он решил покрасоваться.

И тут Дитр понял, что дышать стало как-то невмоготу – но не из-за воздуха, а на каком-то всемирном уровне. Что-то происходило там, куда смотрели Ребус, Ерл и Клес, что-то было внутри механика Вонцеса, страдающего проклятием преследования. У Ерла подрагивали руки, лоб Клеса покрылся испариной, а шеф-душевник, уже вовсю пыхтя папиросой, грохотал коробком над ухом. Кругом словно кто-то перекрикивался, тревожно и надрывно, но Дитр не мог ушами своего тела услышать ни слова. Один из окуляров пустовал, и Дитр, не привыкший сопротивляться любопытству, впервые склонился над странным прибором.

Склонился – и ничего не увидел. В душескоп надо уметь смотреть. Надо уметь искать суть. Дитр Парцес умел искать правду, он умел спрашивать. Он спросил и открыл глаз, нависший над окуляром.

Он держал внутри себя гнилую тень маньяка, он перемещался во времени и знал, что удивить его почти невозможно. Но когда он увидел чужую душу, у него перехватило дыхание – и где-то далеко у границы его рассудка удивилась тень.

Он был далеко, но никогда не был так близко. Это было вокруг, это было нигде. Его взор нависал над затуманенным лабиринтом, по которому двигались три человеческие фигурки, о чем-то перекрикиваясь. Кривые стены щетинились бойницами, на каждом углу стояло по столбу с рупором, рупоры наполняли нутро Вонцеса шепотами. У рупоров были железные рты, они бормотали слова безумия. Редкие фонари прямыми и яркими лучами прорезали ожившую серость, которая двигалась сама по себе.

– …и если не трогать, они не тронут тебя! – кричал коллегам Ребус. – Глядите! – Он вскочил на выступ в призрачной стене и схватился за фонарь, напоминающий гигантский глаз. Фонарь повернулся к нему и угрожающе заскрипел, из его основания полезли какие-то иглы, протыкая ладони доктора.

– Шеф, силы теряешь! – предупредил Клес, но Ребус, проигнорировав его, принялся молотить кулаком по стеклу фонаря. Стекло дало трещину, и вместо газа оттуда потёк болезненный чёрный дым. Ребус отпустил потухший фонарь и прыгнул на землю, вытирая окровавленные руки о кафтан.

– Сейчас, гляди, сейчас, – просвистел он, и тут же в его направлении ринулась живая мглистая серость, обратившаяся тысячей летучих червей. Ребус раскинул руки, криво ухмыляясь. Он подставил грудь, дёргаясь всякий раз, когда в него вонзалась очередная тварь, – вонзалась, чтобы уже не выкарабкаться обратно. Тысячи тварей застряли в его груди, они беспомощно молотили сотканными из тумана тушами, истязая принявшего их на себя человека. Ребус грохнулся на колени и скорчился от боли, и Дитр – а вместе с ним и тень – вздрогнули. Что-то крикнул Ерл, но Ребус сделал предостерегающий жест рукой и согнулся ещё больше, сворачиваясь над землёй, словно снова решил стать рептилией.

«Бездоказательно, но смертно», – отчётливо прошептал рупор, а Ребус едва заметно дрожал на земле.

«Поделишь тьму, иначе придут», – шуршал другой. Ерл и Клес переглянулись. Ерл покачал головой, Клес молча сложил руки на груди, гадая, жив ли шеф – он обратился тёмной грудой и будто бы больше не дышал.

«Заспинные острия. Видно всё».

– За спиной ничего нет, – прохрипел Ребус, поднимая голову. Клес и Ерл бросились к нему на помощь. – Господин Вонцес, за спиной ничего нет, никто не видит.

Они подняли его, а под ним растекалась лужа крови. Туманные твари куда-то делись, зато живот шеф-душевника превратился в кровавое пятно.

– Ещё будут – хватайте руками, – сказал он подчинённым, и те кивнули.

Они двигались дальше. Ребус шёл сам, хоть и опирался на стены, а Дитр навис своим взором над лабиринтом, страстно желая опуститься в туманную глушь, но не зная, что и как он может сделать. Он лишь беспомощно наблюдал, как все трое, теряя силы, расправляются с тварями, которыми обращался туман в душе Вонцеса, как они крушат фонари и рупоры, пробираясь в сердце лабиринта, где стояла клетка с запертым в ней человеком.

– Откройте, господин Вонцес, – Ребус, марая железо кровью, опёрся на прутья и просунул между ними руку, силясь дотянуться до Вонцеса. – Сыграем в «лепестки-и-бокалы». А потом сыграю вам марш на пианино – самый ровный, безупречно просчитанный марш.

– Зачем? – прошептал Вонцес.

Ребус повернулся к коллегам, бледный как холст.

– Ломать? – спросил Клес.

– Ерл его ведёт, пусть он и решает.

Ерл приободрился и, поджав губы, вымолвил:

– Ломать.

Двое навалились на прутья клетки, а в центр лабиринта с устрашающим свистом устремился туман – словно лабиринт вдохнул, не желая задыхаться под чужим напором. Безумие не хотело отступать, оно сопротивлялось. Ерл хватал руками хищные сполохи, но рук не хватало, тварей было слишком много. Одна увернулась от его хватки и вцепилась Клесу в загривок. Ерл отодрал её и яростно втоптал в землю, но на него тут же налетели новые. Ребус с рептильной ловкостью юркнул в открывшийся проём и пошёл к механику. Того словно опутал туман, густой как желе и такой же трепещущий. Но, почуяв чужака, туман ожил. Серые шеи приподнялись и разверзли пасти, готовясь к броску.

– Клес, – сказал Ребус, – выйди и проверь пациента. Я боюсь за сосуды в мозге. Сможешь его посадить? – Рофомм, мы тебе тут оба нужны, – возразил фельдшер.

– Будь добр, – скрипнул шеф-душевник, слишком напряжённый, чтобы хамить.

Клес, судя по всему, подчинился – он мгновенно исчез, словно его стёрли, и Дитр недоуменно моргнул над окуляром. И в следующий же миг его схватили за плечи и потащили прочь от душескопа и распятого под ним механика.

– Вам сюда нельзя, – спокойно сказал Клес. Выглядел он ужасно – борода взмокла, на лбу вздулась жилка, зато светлые, как у всех южан, радужки глаз потемнели так, что почти слились со зрачками. – Я понимаю вашу любознательность, это явно профессиональное, но вам нельзя. Все наши операции проходят во всемирно-конфиденциальной обстановке.

Дитр не имел ничего против фельдшера и против правил, по которым работали душевники, но проблема была в том, что Дитр Парцес был не один – и любопытно было не одному ему. Клес вдруг охнул и сжал кулаки, но тут же пришёл в себя, прежде чем Дитр успел сообразить, что случилось.

– Хорошо, смотрите, только внутрь не лезьте, – глухо вымолвил он и занялся креслом, на котором лежал механик. Клес ловко обращался с креслом и приборами, по-стервятничьи нависшими над пациентом, и даже после изменения положения тела иглы не слетели и приборы остались на своих местах.

И он увидел саму операцию – само удаление проклятия из души. Проклятие сопротивлялось, и, чтобы вытащить его, Ребус терял силы. «Неудивительно, что он пьёт и употребляет», – подумал Дитр, наблюдая, как шеф-душевник, незнамо каким скальпелем раскроивший грудь человека в клетке, отбивается от облепивших его туманных червей.

– Зачем? – переспросил он больного. – Знай я зачем, не жил бы как живу, – он горько хохотнул, хватаясь за тушу твари, обвившей его грудь. – Ерл, что это за проблудь? Раньше таких не было, насколько я тебя понял?

– Я тебе уже сказал, шеф, – отвечал ему подчинённый, еле удерживая хищный ворох. – Тут были только проекции страхов в форме шпионов, солдат, диверсантов и прочих – в человеческой форме. Вонцес, можно сказать, застудил душу в тум… – он вдруг осёкся, отшатнувшись от больного.

У того из груди взметнулся серый столб. Он ринулся в несуществующее небо и разверз пасть над жертвами. Ерл отскочил куда подальше, Ребус стоял, задрав голову, и с кривой ухмылкой смотрел на него. Пасть вдохнула невоздух, забирая его у тех, кто был сейчас в душе Вонцеса, словно бы пустота устремилась промеж стен лабиринта, и они содрогнулись.

– Сейчас оно попытается меня сожрать, – спокойно прокомментировал Ребус. – Пока будет пытаться, ты отпилишь его от Вонцеса.

– Понял, – кивнул Ерл.

И тварь набросилась на самую простую жертву, а Ерл ринулся к телу механика. Пасть гигантской твари поглотила фигурку в кафтане, и её бесконечная глотка пошла спазмами, силясь протолкнуть жертву в страшную глубь. На Ерла, который рвал её у основания, тварь не обращала внимания. И лишь когда полетели туманные ошмётки, четырехстворчатая пасть развернулась к нему, но тут же дёрнулась кверху – что-то творилось у неё внутри. Пасть разверзлась и заорала, а Дитр Парцес где-то в кабинете зажал уши. Тварь кричала тысячами голосов, хныкала, свистела, пищала и ревела на все лады – тысячами мёртвых голосов, которые когда-то раздавались в мире телесном, но ныне отошли во всемир. Глотку прорвало изнутри, и оттуда высунулась рука со скальпелем, а затем появился и сам Ребус, кромсающий тварь вдоль и поперёк.

– Порядок, шеф? – крикнул ему Ерл.

– Ага, – Ребус ловко прыгнул на землю. Или то, что было вместо неё в личной недействительности механика Вонцеса. – Гляди, растворяется, – он кивнул на тлеющую тварь. Обычный туман так не исчезает, но этот как будто сгорал и испарялся. – Хотелось бы добить проклятие сегодня и выписать его поскорее. Справишься? Потому что я – всё, – он провёл ладонями по окровавленному животу.

– Справлюсь, – Ерл поскрёб прут клетки, который мигом начал ржаветь и осыпаться. – Спасибо, шеф.

Дитр оторвался от окуляра и повернулся к шеф-душевнику, который, пошатываясь, поплёлся в другой конец комнаты. Он чуть не упал и опёрся на стену, а поняв, очевидно, что дальше идти не может, сполз на пол и снова закурил, задрав к потолку небритый подбородок. У душескопа его сменил Клес, который увидел, что пациент в нормальном бессознании.

Ребус выпустил струю дыма и с хрустом повернул голову к Дитру.

– Я впечатлен, – сразу же сказал он, едва Ребус успел открыть рот. – Потрясающе.

Ребус хмыкнул и продолжил пыхтеть папиросой, стряхивая пепел прямо на пол. С Вонцесом закончили минут через пять, и Клес принялся возиться с приборами, отсоединяя нос и конечности, а затем с капельницей с питательным раствором. Ерл вытирал лоб рукавом, а затем нюхал ткань, словно боясь учуять на себе чужое безумие. – Помогите встать, – слабым голосом попросил Ребус, у которого сил, казалось, только и хватало на то, чтобы курить.

Дитр бросился к нему, но Клес его опередил, загородив своей тушей. Дитр про себя усмехнулся, представив себе армию, состоящую из солдат-клесов, которые так же будут относиться к своим офицерам. Такая армия стала бы непобедимой. Фельдшер, ростом почти с Ребуса, но ширококостный и потому казавшийся даже крупнее исхудавшего шеф-душевника, перекинул его руку себе через плечо и потащил прочь, пока Ерл занимался пациентом, даже и не думая требовать помощи у фельдшера. Клес притащил его в кабинет, а под конец уже почти нёс его на себе – тот обмяк, и ноги его волочились по полу.

– Ложись, так, – приговаривал он, укладывая Ребуса на заваленный какими-то газетами диван. – Спи.

Прибежал Ерл и, увидев, что шеф уже храпит, без зазрения совести включил свет. Дитр вдруг понял, что в жизни не видел более грязного и захламлённого кабинета. Переполненные пепельницы стояли на каждой плоской поверхности, на полу развалилась стопка бумаг, подоконник был заставлен пустыми бутылками, одна из чернильниц упала на пол – видимо, уже давно, потому что пятно чернил больше не блестело, глухо въевшись в паркет. На письменном столе около печатной машинки с торчащим из неё листом сидел котёнок охранной эцесской породы и угрожающе желтел глазами на незваных гостей.

– Укрой его газетами, – сказал Ерл.

– Его лучше не трогать лишний раз, – он покосился на котёнка. – Ревнивая тварь мне как-то руку чуть не отгрызла, когда я слишком близко подошёл к хозяину. Господин Парцес, – Клес повернулся к Дитру, который не счёл нужным прятать гримасу отвращения, – если вас так пугает интерьер, то, может, вернётесь, наконец, в палату?

– Что с ним такое? – осведомился Дитр, лелея слабую надежду, что коллеги, которым Ребус хамил на все лады, не преминут посплетничать о шефе. – Почему он такой? Давно?

– Слишком много вопросов относительно дела, которое вас не касается, – отрезал Ерл. – Идите-ка к себе, пока мы вас силком не потащили…

– Ерл, не трогай его, никакой силы, – предупредил Клес, опасливо дёрнувшись.

Внутри Дитра словно бы что-то злорадно ухмыльнулось. Тень тоже ничего не имела против фельдшера Клеса – но какой-то фельдшер не смеет перечить посмертию Звёздного Помазанника. Дитр поднял с пола одну из газет – «Схрон», как выяснилось. Издание, специализировавшееся на новостях касательно исследований тёмных сторон человеческой натуры, где публиковали свои труды криминалисты всех мастей – всемирщики, душевники и даже экзекуторы. Номер был свежий, всего лишь с прошлого терца. «Лучшая смерть, – гласил один из заголовков на первом листке. – Закон о доброкончаниях внесён в телесное законодательство». Инфоповод, судя по всему, был ключевым в номере и имел какое-то отношение к Ребусу, ведь в качестве иллюстрации взяли его портрет, правда, не вполне актуальный.

– Да, так он когда-то и выглядел, – горько усмехнулся Ерл, увидев, что Дитр разглядывает изображение красивого мужчины с аккуратно уложенными локонами. Прихорашивался для жены. – Может, мне и впрямь не стоит жениться, а, Клес?

– Чушь, женись, – отрезал фельдшер. – У меня оно забрало возможность влюбиться, и теперь… – он махнул рукой. – Если кому-то что-то не удалось, это не значит… Чушь.

– Спасибо, Клес, – вздохнул Ерл, переведя взгляд с газетного портрета на храпящего на диване человека. – Пошли? Господин Парцес, не могли бы вы…

– Я тут, пожалуй, почитаю, – не согласился Дитр.

Ерл с Клесом настаивать не стали, но, когда за ними закрылась дверь, Дитр отчётливо услышал, как Клес говорит что-то про опасность и про пистолет. Звучало это неглупо, но от тени их это все равно не спасёт. Их не спасёт, даже если они навалятся на него всей клиникой. Единственный, кого боится тень, – это шеф-душевник.

«Что, ублюдок, боишься алкоголика? – злорадно думал Дитр, зная, что тень слушает каждое слово. – Он сожрёт тебя через душескоп и точно так же завалится спать. Ну же, ответь мне, рожа!» Дитр даже подошёл к грязному зеркалу, понимая, что там увидит, – и оттуда тотчас же вынырнуло сгоревшее лицо цвета сырого мяса. Губы у тени шевелились, и, хоть слуху телесному не было доступно ни звука, Дитр явственно слышал голос в своей голове. – Ты изувечил время, ты изувечил мир телесный, Парцес. Это ты всемирный вредитель, а не я. Я был зачат для великой миссии, но ты приложился своими грязными шахтёрскими лапами к моей всемирной чистоте – и погляди, погляди, что ты со мной сделал! Погляди за окно, погляди вокруг – мир рушится.

– Будто ты его не рушил, – Дитр зевнул. – Ты, видимо, сильно расстроился, что я не дал тебе воплотиться в душе политикана, – попробуй справиться с доктором!

Тень шипела и таяла, и отражение в зеркале снова принимало черты Дитра Парцеса. Бывший шеф-следователь по делу всемирного и массового убийцы Рофомма Ребуса, который так и не стал им в другой своей жизни, направился к захламлённому письменному столу. Что лучше расскажет о человеке, чем хороший беспорядок на столе? Котёнок, увидев, что к нему идёт чужак, встопорщил шерсть и оскалил пасть.

– Кыш, – потребовал Дитр, поняв вдруг, что кот не закодирован.

Держать охранных котов и прочих опасных тварей без кода во все времена квалифицировалось как преступное бездействие. Ребус рисковал потерять питомца и пару терцийных доходов в качестве штрафа (или сколько в этом времени составлял штраф за содержание опасного животного без кода) – по меньшей мере. Шеф-душевник, который сейчас смотрел чужие ночные кошмары, застонал во сне. Зверь спрыгнул со стола, побежал к хозяину и улёгся, как полагается коту, на больное место – на голову. Дитр принялся изучать освободившийся стол.

Первом делом ему бросились в глаза две распечатанные капсулы с пометкой пустоты – две смерти. «Уважаемый омм Рофомм Ребус, с прискорбием уведомляем вас о кончине вашей матери, госпожи Лирны Ребусы (дев. Сиросы)…», «…о кончине вашего отца, омма Урномма Ребуса…». А в печатной машинке так и осталось начатое письмо, которое пришлось оборвать с получением капсулы с пометкой пустоты.

Уважаемая мама,

По решению суда к нам привезли человека – нарушителя по делу Площади Розового неба.

Может ли тут быть совпадение? На площади, где игорный дом дяди Эрца, обнаружился тот самый человек. Ты говорила, что он так и не вернулся к тебе, а он здесь – приезжай первым рейсом из Акка и увидишь сама.

Тот ли это человек? Эцес: я с ним пока что не разговаривал, но коллеги говорят, что акцент у него южный. Глаза серые, волосы седые, но лицо не старое – на вид тридцать пять – тридцать семь лет, выглядит уставшим, поэтому, наверное, моложе. Точного возраста не знаем – при нем поддельный личник с некорректной датой рождения. А ещё та самая серая кожаная куртка с дырой от пули в области груди. Он должен быть гораздо старше, но

И на этом письмо обрывалось. Лирна Сироса, согласно информации в уведомлении, после долгой мучительной болезни прошла через доброкончание – была умерщвлена всемирным милосердием сертифицированного хирурга Ш. Дирлиса. Она так и не узнала, что Дитр Парцес прибыл спросить у неё, как дела. Чем растворилась Лирна Сироса? Этого ему никогда не узнать. Одушевила ли она сына? Навряд ли – ведь она умерла в Акке, а он тут, в столице.

«А может, сходить назад на год или два – когда она ещё была жива? Когда этот мешок с горем был женат и не пил как проклятый? Когда не было тумана?» – думал Дитр, но вдруг понял, что тень, которая угрожающе заскреблась внутри, точно не позволит ему этого сделать. Тут тени было где развернуться, тут был хаос. В здоровой обстановке террорист действовать не любил.

«Впрочем, не больно-то и хотелось», – Дитр бросил взгляд на спящего с котом на голове врача. Лирна Сироса вырастила не нравственного урода, не всемирного вредителя, а всего лишь несчастного человека – скорее всего, тут её вины не было. У Рофомма Ребуса не было ни единого шанса стать счастливым. Хотя он явно пытался, понял Дитр, обнаружив в столе эскизные портреты обнажённой женщины. Листки с рисунками были подписаны неким Д. Таттцесом, очевидно, тем же, что подарил ему часы. «Надо будет похвалить ноги его жены, когда проснётся. Гралейцы такое любят». У Ребуса была красивая жена, даже чересчур – или Таттцес из симпатии к другу такой её изобразил.

Номер «Схрона» подробно описывал новый «закон о доброкончании», согласно которому врачи могли обрывать жизнь неизлечимо больных пациентов по просьбе последних. Дитр удивлённо приподнял бровь – время, к которому он привык, часто сотрясалось дискуссиями по поводу убийства милосердия, которое прощалось только военным и только в условиях чрезвычайного положения. Боясь произвола, государство запрещало такое даже полицейским под страхом расстрела. Но всякий раз, когда подобное случалось, полиция прикрывала своих – вспомнить хотя бы Ралда, застрелившего женщину, которую тень маньяка заставила проглотить битое стекло и обрекла на мучительную смерть.

Но и в этом времени принятие закона сопровождалось скандалами. Саму личность инициатора лобби, доктора Рофомма Ребуса, журналист определил как «скандальную». Ребус, по его словам, лишь искал способ заставить душескоп заработать в полную силу, превратить его из диагностического прибора в систему, с помощью которой можно оперировать душу. Для этого требовалось заключить со всемирным посмертием контракт наподобие тех, что заключали целители древнего государства ирмитов, ныне затерянного в песках и населённого демонами. На вопрос, нет ли у него опасений, что Конфедерация повторит путь ирмитов, Ребус ответил отрицательно, добавив, что ему по большей части плевать и свой выбор он уже сделал и принёс должную жертву («Прим. ред.: что бы это ни значило»). Отступление от контракта влекло за собой всемирные санкции, силу которых определяло совершённое нарушение, – то был первый закон, за исполнением которого не нужно было следить полиции и чиновникам.

– Натворил ты тут дел, доктор, – Дитр присел рядом с ним на диван и погладил спящего по плечу. Котёнок тут же проснулся и, зашипев, предостерегающе поднял лапу с выпущенными когтями. Зверюга мало чем отличалась от его коллег.

Место, наверное, тоже пронизано золотыми нитями времени – ведь как-то же работают сейсмологи и метеопредсказатели, не опираясь на человеческую суть. Дитр, рискуя опять подхватить головокружение и тошноту, раскинул текущее, нащупывая прошлое, и стал медленно смотреть.

Трое человек ползали по полу между разложенных бумаг и свитков – Ребус, Равила Лорца и какой-то худой мужчина в очках в форме врача Больничной дуги.

– Получается сущая чушь, если переводить дословно, – сказал мужчина в очках. – Укрепить… слияние… руки исцеляющей и мёртвого?

– Посмертия, – предположила Равила.

– Укрепить слияние руки исцеляющей и посмертия чистотой гласа отвечающего, вот что получилось. – Рука исцеляющая – это мы с вами, – проговорил Ребус, тряся спичками над ухом. Он выглядел ещё не так жалко, но уже превращался в нечто неопрятное и небритое. – Чистота гласа отвечающего – имеется в виду искренность и добрые намерения при заключении контракта со всемиром, если я не ошибаюсь.

– Как с ним говорить? Что ему отвечать? – третий человек снял очки. – Там миллионы голосов, я сегодня на операции…

– Что? – резко вскинулась Равила. – Что на операции, Шорл?

– Я чуть не сошёл с ума, клянусь, – молодой и страшно испуганный Шорл Дирлис принялся протирать очки шейным платком. – А может, и сошёл. «Кто ты?» – оно меня спрашивало, орало, шипело, пищало, плакало, рычало… а ещё дёргало за скальпель. Я, как идиот, стоял с трясущейся рукой, пока ассистент меня не окликнул. Я ничего не ответил. Мне страшно, коллеги.

Ребус поднял голову, словно хотел что-то съязвить, но вдруг передумал и лишь сказал:

– Дальше давай работать. Надо дальше.

Дитр отвёл взгляд назад, и кабинет изменился. Кабинет был чистым, как и кафтан человека, который, перегнувшись через стол, шептал что-то охающей под ним женщине. Ногу женщина закинула ему на поясницу, а огромные зелёные глаза смотрели через его плечо в никуда. Женщина, в которой Дитр узнал даму с портрета в столе шеф-душевника, накручивала на палец блестящие кудри на затылке мужа, а тот целовал её шею и называл своей радостью. И прежде, чем Дитр, смутившись, отвёл взгляд от слишком личной временной картины, женщина вдруг дёрнулась и, оттолкнув мужа, ловко вынырнула из-под него, оправила юбку и принялась застёгивать чиновничий мундир с серым лацканом низшего ранга.

– Прости, я не очень хорошо себя чувствую, – с каким-то надрывом проговорила она.

– Ничего, ничего, радость, – Ребус выпрямился и принялся возиться с пуговицами на брюках. – Тебе чем-нибудь помочь? – ласково осведомился он, проведя пальцем по щеке женщины. Видеть простые проявления нежности от этого человека было сравнимо с первым взглядом в окуляр душескопа. – Нет? Ну что же, – он поцеловал её ладонь с внутренней стороны, – вечером увидимся, иди, радость. Радость моя, которая всегда будет со мной.

Женщина отняла руку и развернулась к выходу.

– Нет, не буду, – прошептала она, но Ребус, похоже, не расслышал:

– Что, Эдта? Ты что-то сказала?

– Мне надо делать отчёт по грядущему туману. Очень много работы, – отчётливо и звеняще сказала она, не повернувшись к мужу. – Буду поздно, ложись без меня, Рофомм.

Дитр отвернулся от ничего не понимающего доктора, которого жена только что решила бросить одного в тумане, и заглянул ещё дальше, где Ребус хохотал вместе с белокурым молодым человеком, задравшим ноги на его письменный стол.

– …отстегал плёткой, представляешь, – рассказывал Рофомм, потрясая какой-то газетой. – Заявил, что нельзя спать на карауле, и сбежал, захватив все их пушки!

– А зачем Эрлю пушки? – блондин хихикнул, и пепел посыпался с его папиросы на щегольской сюртук.

– Очень надо, – Ребус карикатурно отсалютовал кулаком, как доминионский солдат. – Не спрашивай.

– Эрль – твой клиент, – заявил светловолосый, весело прищурившись. – Он ненормальный даже по меркам доминионской военщины. Вот гляди – война кончается, уже без четверти капитуляция: что сделает нормальный церлеец? Что сделал лейтенант Барль, когда твой батя велел ему сдаться в плен?

– Вообще-то попросил его убить, потому что ему офицерская честь не позволяла сдаться в плен простому солдату, – Рофомм закатил глаза. – Папа страшно обиделся, что его, тысяча какого-то по счёту на гралейский престол, назвали простым, и, истекая кровью из живота, распоротого Барлем же, потащил его за шкирку с собой. Вот бы и мы с тобой так дружить начали.

– Нет, твой батя тоже ненормальный, но иначе, чем ты. А Барль в порядке. Знаешь, Рофомм, я тут читал, что доминионцы никогда – никогда не бегут из плена. Их ни связывать не надо, ни клейма ставить – сидят и ждут выкупа или пока там дипломаты договорятся. И тем более не дезертируют – уж генералы точно. А этот, вместо того чтобы сдаться, устроил самый грандиозный побег с поля боя. Помнишь, помнишь ведь?

– Просто возглавил массовое дезертирство. Он обычный трусливый урод, Джер, – Ребус скривился, обмахиваясь газетой.

– Не-не, не трусливый. Мой дядька там был – это который сейчас рюмочную держит, а не тот, что кочегар, ну ты понял, – видел, как Эрль бежит с плёткой, а вместе с ним солдаты и офицеры, кто на лошадях, кто пешие. Он что-то орал и стегал их плёткой, чтобы бежали быстрее. А про халат помнишь?

– Да всё это враки от глашатаев с дубовым чувством юмора. Как может офицер выйти на поле боя в халате?

– На нём была не шинель – это все видели, а какая-то развевающаяся тряпка, которую сперва приняли за кафтан, но откуда у доминионца кафтан? Поняли, что это был халат. И он орал что-то… тут не знаю, врут ли глашатаи или правда – орал: «Не ломаться!» На церлейском языке это не совсем так переводится, а как «самоуничтожаться через всемирный надлом», вот как. И сейчас эта тварь в пустыне. Теперь, после случая с кражей пушек из гралейского форта, я точно верю, что это его головорезы нападали на кактусовые фермы на севере. До последнего не верил, что Эрль там за десять с хвостом лет организовал своё государство, но теперь, когда уже Принципат подтвердил, что да, на форт около пустыни напал Эрль и спёр у них пушки, я охотно… охотно признаю Эрля твоим пациентом.

– Спасибо, не надо, – хмыкнул Ребус.

– Ты видел его глаза? Видел?! Разверни газету! – Джер Таттцес замахал руками.

– Тут просто газетный портрет, сам знаешь, что их рисуют на отблудись.

– Я тебе как художник говорю, что портрет хороший! Посмотри, какие у него глаза – каменные. Словно пустотой исполненные, словно…

– Ну, предположим, он душевнобольной, – протянул Ребус, изучая усатую офицерскую физиономию на газетном листе. – Но его сюда к нам нельзя. Равила, наплевав на врачебную этику, в первый же день вколет ему смертельную дозу дурмана – за то, что полез в её родную пустыню. Джер, – он поднял голову и внимательно посмотрел на друга, с лица которого не сходило выражение странного восторга, какой бывает у гогского подростка, впервые увидевшего массовую поножовщину на улице. – Ты влюбился, придурок? Ты на корабль садишься ради того, чтобы помалевать море и дальние берега – или чтобы увидеть Эрля, когда будете проплывать мимо пустыни? Я тебя огорчу – вы будете так далеко, что, окажись Эрль на берегу, ты его каменных глаз не…

Дитр моргнул, возвращая зрению настоящее время. Кругом все двоилось, глаза словно слезились, но, протерев веки, Дитр увидел, что на кончиках пальцев кровь.

Однажды его всемирная мощь в сочетании с полнейшим дилетантизмом его убьёт.

Он вспомнил Джера Таттцеса. Сам он его не знал – Ралд знал, познакомился с ним уже после уничтожения террориста. Таттцес был художником-неудачником – совершенно незаслуженно, ведь он, по словам Ребуса, мог «схватить суть». В этом времени карьера Джера Таттцеса пошла иначе – сборники его репродукций Дитр обнаружил в палате, Таттцеса оценивали как очень прогрессивного и при этом уважающего эстетические каноны артиста. Но Джера Таттцеса всегда тянуло к тёмным, извращённым сущностям – как бы ни сплелись нити времени, его это всякий раз губило. Джер Таттцес, который мог бы не добиться ничего, уплыл на север, чтобы с моря увидеть самодельное государство безумного генерала, и пошёл ко дну вместе с кораблём, разбив странное сердце человека со спичечным коробком.

Единственное, что в кабинете содержалось в порядке, – это алкогольный буфет. Ребус, явно небедный человек, был уже на той стадии, когда плевать на качество пойла, и поэтому пил какую-то дрянь. С утра он точно решит опрокинуть в себя полбутылки чего-нибудь, а Дитр Парцес не любил испытывать симпатию к алкоголикам. Кривясь от отвращения, он выливал дешёвую гоночную и вино за окно.

Позже у себя на кровати он долго хмурился над сборником репродукций этого бойкого талантливого Таттцеса. Того приглашали оформлять фресками административные здания, как-то раз он даже работал на гралейское посольство, расписав им атриум фресками. Условный правитель в центре апофеозной композиции имел знакомые точёные черты лица и чёрные кудри – Таттцес не слишком заморачивался с натурщиками и просто вписал туда физиономию лучшего друга. Также Ребус обнаружился на этюде, который составители сборника репродукций назвали «Портрет друга», – мрачноватый и серьёзный, без лживой ухмылки, совсем юный, лет двадцати, при униформенном мундире с черепом на груди и с неухоженной бородой отличника-неряхи. А ещё – на выпускной работе Таттцеса под названием «Диптих о поиске». Правую часть занял портрет Равилы Лорцы, которая сгорбилась над микроскопом как изувеченная пружина, левую – Ребуса в профиль, строчившего что-то на печатной машинке с папиросой в зубах. И хотя работа представляла собой две отдельные части, Дитр понял, что сидели они друг напротив друга, за одним и тем же захламлённым, грязным столом, где вперемешку с окурками и скомканными промокашками валялись стёкла для проб, какие-то иглы и лупы. Двое учёных на диптихе искали способ увидеть душу.

Равилу Таттцес тоже рисовал, она даже позировала ему обнажённой. Они, похоже, дружили втроём. А когда Таттцес погиб, оба так и не смогли оклематься. Правда, Равила держалась куда лучше, но она во все времена, как бы те ни сложились, оставалась крепкой. Ребус же дурел от одиночества.

Дитр понял, что больше не заснёт – слишком много случилось за несколько часов после его пробуждения. Он нашёл человека, за которым прибыл в это время, он видел чужую душу, он видел прошлое время. И соображал он без капли сонливости, быстро читая книгу по истории войны, которую по его просьбе накануне принёс Клес.

Война в этом времени и впрямь пошла иначе, Конфедерация вышвырнула Доминион со своей территории за один неполный год. Дитр припоминал историю своего времени – за несколько дней до битвы за столицу диверсанты убили всемирно сильного командующего Улдиса, Конфедерация осталась без офицера, на которого возлагали надежды по спасению столицы. Столицу деморализованная конфедератская армия чуть не потеряла – доминионцы дошли до Технического Циркуляра, а вернее, доехали на бронированном составе. Но наступление провалилось, и началась затяжная кампания по вытравливанию Церлоса за пределы страны. Армию Церлейского Доминиона возглавил Эрль, которого убили заговорщики под предводительством знаменитого шефа разведки Зенерля, того самого, что в своё время благополучно прикончил и Улдиса. Заговорщики винили Эрля в агонии своей страны, но их действия окончательно погубили Доминион – и началась Наступательная Война.

Здесь же Улдиса не убили. Книга была совсем новенькой и в сносках описывала Улдиса как ныне Министра границ. Не доехал бронепоезд и до столицы – железную дорогу удалось подорвать патриотической группе женщин. При попытке покушения на Улдиса убили того офицера разведки, а вернее – случайно взорвали всемирной силой ярости и страха, и сделал это Джер Таттцес, которому на тот момент было всего четырнадцать лет. Что там делал будущий художник, Дитру оставалось только догадываться, но его куда больше заинтересовал Эрль. Тот действительно организовал массовое дезертирство, увидев, что его армия проигрывает в решающей битве уже на территории Доминиона. Подгоняя солдат плёткой, он умчался на север – за горы, в пустыню, и отныне находится там, напоминая о своём присутствии периодическими поджогами кактусовых ферм, вылазками на гралейскую границу и пальбой из пушек по кораблям.

Здесь и сейчас организация Песчаного Освобождения стала бы логичнее, чем в родном временном узоре Дитра, ведь пустыню теперь было от кого освобождать. Но Конфедерация даже не смотрела на север, видимо, Эрль был не таким уж призрачным пугалом, на него сил уже не хватало.

Он читал, когда ему принесли завтрак. Сотрудник клиники, которому уже невесть что наплёл Клес, опасливо на него косился и боялся коснуться его рукой, когда Дитр принимал у него поднос с едой. Он перечитывал об операции «Разрез», в результате которой уничтожили отрезок железной дороги за двести сотнешагов от столицы, и наткнулся на имя Лирны Сиросы, что была в той группе женщин, – как вдруг его прервали.

Бледная темноволосая дама в униформенном мундире мелкой чиновницы после короткого стука просочилась в палату и молча шла к его койке. Сперва Дитр подумал, что это кто-то из Министерства общественного благополучия, потом вдруг понял, что это за женщина. Без разрешения бывшая жена шеф-душевника уселась на край кровати и нависла над ним, немигающе глядя на него своими зелёными глазами. Дитр спокойно отложил книгу. Женщина была молодая и хорошенькая, но что-то в ней казалось отталкивающим. Не ему, понял Дитр, не ему она казалась отталкивающей – не его нутро бесилось от одного присутствия женщины. Тень сжимала оплавленные кулаки в бессильной ярости, но ничего не предпринимала, затаившись злобным паразитом на дне души Дитра Парцеса.

– Это не вы взорвали площадь, – заявила женщина.

Она занесла руку, словно хотела его ударить, но вдруг схватила его за затылок и притянула к себе. Дитр почувствовал вонь сгнивших цветов, а внутри него клокотала беснующаяся тень. – Нет, не вы, – прошептала она ему на ухо, коснувшись губами вдовьей серьги. – В вас столько нежности. Откуда? Покажете?

Она прильнула к его лбу своим и снова вперилась в его зрачки, но теперь совершенно иначе. Её сущность, острая, словно часовая отвёртка, нагло вторгалась в его время, руками женщина обвила его за шею и впилась своим всемирным нутром в самое сокровенное, похлеще душескопа. И сердце застучало куда-то в обратную сторону, и вдох стал как выдох, и перед его мысленным взором завертелось ближайшее прошлое.

Ребус сползает по стене после битвы за чужую душу, Лорца разговаривает со змеёй с папиросой в пасти, его везут в душевный приют прямиком с процесса, камера одиночного заключения, суд присяжных, следователь Бонеэ выспрашивает его о площади, мелкие капли облепили лицо, пока его волокут с площади двое полицейских. И тут женщина вскрикнула и отшатнулась, потирая веки над густыми чёрными ресницами. Тень угрожающе вздыбилась подобно испуганному животному, которое ещё не понимает, может ли оно убить противника или сейчас убьют его. – Что, Эдта, понравился он тебе?

К дверному косяку прислонился шеф-душевник и, не отрываясь, смотрел на бывшую жену запавшими, покрасневшими глазами.

– Я пыталась изучить его ретроспективу, – она отвернулась от Дитра, словно его тут не было, и, поднявшись с кровати, направилась к двери.

– Не надо оправдываться, – Ребус улыбнулся. – Но тебе его отдать, к сожалению, я не могу. Больше не те у нас отношения, – он протянул руку к даме, когда та поравнялась с ним.

Эдта отшатнулась, но врач умудрился схватить её кисть и, притянув к себе, прижался лицом к внутренней стороне ладони, некрасиво сгорбившись перед ней в какой-то побитой позе. Дама резко выдернула руку и, шаркнув юбкой по дверному косяку, ушла, а Ребус так и остался стоять, жалко склонившись над своей опустевшей ладонью. Он медленно повернул голову к Дитру, и на того снова резко пахнуло болотом, а радужки чёрных глаз гралейца начали светлеть, буквально желтеть.

– Будь здесь! – Дитр вскочил с кровати, поняв, что сейчас произойдёт. Ему было бы любопытно посмотреть на процесс обесчеловечивания, но отчего-то ещё больше ему хотелось, чтобы Ребус пришёл в себя. – Здесь, ты здесь, Рофомм, – он схватил его за плечи и встряхнул. – Коробок дать? Дать тебе твои спички? – Дитр слегка притянул его к себе, как Андру, когда та начинала ехать душой от карьерных и всемирных перипетий. Не лежи он в дурке, да ещё и в чужом времени, вытащил бы его погулять в Окружние земли к мельницам. Сейчас с этим туманом, конечно, гулять не тянет, но разве какая-то всемирная непогода помеха душевному теплу? Выпили бы травяной отвар из термоса и рассказали бы друг другу о самых странных случаях из практики – наверняка бывшему следователю из отдела Особой бдительности и душевнику есть что рассказать друг другу. Одного бы Дитр ему не рассказал – о том, каким было его главное дело. Нет, о том, кем был Ребус в своей изначальной, прошлой жизни, он никогда не расскажет этому хрупкому, пронизанному тусклым серебряным светом человеку. Никогда.

Шеф-душевник почувствовал, как тёплые руки тянут его обратно в разум. Он схватился за них, вцепился, прилип – и ухнул туда, где пока что находился. Молодой мужчина с седыми волосами и красными, как Эдта любит губами, спокойно держал его за плечи, чуть улыбаясь, – как ему никто уже давно не улыбался, как ему было нужно.

– Лучше б я тоже овдовел, – буркнул он, дёрнув плечами.

– Чушь не неси, – Парцес убрал руки, перестав улыбаться. – Иди, тебя законник твой ждёт.

– Ага, – коротко шепнул Рофомм и умчался.

Он бы тут всю жизнь торчал, но так рассуждая, можно и из материнской утробы никогда не выбраться. Собственно, он и не выбирался – его вырезали, чтобы мать не померла родами. Хотя бы лучше вырезали на пару терцев раньше и выбросили в канализацию – чтобы ему не приходилось сейчас пережёвывать её смерть, терпеть законника с этим завещанием, с этой передачей черепов и ревущей сестрой, с этим всем.

Сестре он до последнего не рассказывал, зачем вызвал её из Кампуса. Пусть хотя бы лишние два дня побудет не сиротой, а счастливой девочкой. В горе она выглядела ужасно – лицо пошло пятнами, она не стеснялась плакать навзрыд над черепами родителей, поникшие кудри тряслись над широкими острыми плечами. У собравшихся хватило ума не пытаться её успокоить, даже у Эдты, которую первые восемь лет жизни растила мать-южанка, воспитав дуру жрать свою боль и пережёвывать всемирными челюстями. Бывшая жена отца Тейла, законник, и тьма знает зачем взявшийся здесь хирург Дирлис были с севера, а варки считают, что боль по ушедшим во всемир близким должна выходить слезами. Иначе что ты за гражданин, раз не умеешь плакать о тех, кто был рядом? Так Рофомма учила и мать, хотя сама плакать не умела. Не умел и он – потому что был «рал зэрен», бракованным.

– Пожалуйста, – он подошёл к сестре, – отдай мне черепа. Давай уложим их в ларец.

Зиромма послушно отдала ему черепа. Материнский был целёхонький, зато отец, вопреки гралейским традициям касательно самоубийства, застрелился, испортив селекционный череп. У Рофомма тоже был револьвер, ему на свадьбу прислал его Барль из Церлоса – у доминионцев было принято дарить мужчинам на свадьбу оружие. Раз отцу можно, то чем Рофомм хуже? Сестра поутихла, когда черепа оказались в деревянном ларце с узорными инкрустациями из серебра. Чмокнув девочку в лоб, он уселся к себе за стол, где за стульчиком для посетителей уже примостился законник, кое-как разложивший бумаги на захламлённой поверхности. Паук, котёнок эцесского охранного, выскочил из-под стола и улёгся на хозяйские колени, по-дружески заурчав.

Мать перед смертью оформила дарственную на отца, и тот уже распределял ценности исключительно от своего имени. Отец был отличным законником по наследственному праву, его завещания ещё ни разу не удавалось оспорить в суде. Но так как благородному господину пошло и подло думать о деньгах, завещания он писал за бутылку вина или за какую-нибудь услугу. Тейла в годы их брака безрезультатно с этим боролась, матери же удалось с ним справиться и заставить открыть нормальную практику, контролируя его гонорары.

Госпоже Тейле Пелее, «бывшей жене и хорошей подруге», была завещана шкатулка золота (с перечислением украшений), которое она так любит, сто тысяч союзных и водосвинка по кличке Шкот. Верру Нодору Барлю, подданному Церлейского Доминиона, ближайшему другу, – брачный кушак с вышивкой «в память о том, как мы оба его любили, и за то, что отдали ему нечто очень дорогое», семь пар запонок из драгоценных металлов с самоцветами и охотничье ружьё. «Нечто очень дорогое», видимо, предполагало, что Урномм Ребус пускал его в кровать к собственной жене, а сам ложился с другой стороны, заключил Рофомм.

– Господин Барль не выходит на связь, – признался законник. – Я писал, но пока что ответа не получил. Быть может, цензура, – ведь вы знаете, как у них проверяют почту… Но ваши родители сказали, что он не отвечает на их письма уже год, быть может, это связано с тяжёлой политической обстановкой в Доминионе, я не знаю…

В Доминионе настали странные времена. Сбежал Эцдомин, анонимный по традиции наследник Домина, как радостно доложили шпионы журналистам «Границы» и «Далеко», а армейские верхи сцепились с тайной милицией и личной гвардией Гебля, Первого Гласа, Министра Репутации, шефа над шеф-глашатаями всей страны. Гебль, получивший влияние, расплодил собственных гвардейцев, и в Доминионе началось нездоровое брожение, грозящее гражданской войной. Казалось, бегство наследника в неизвестном направлении могло бы стать катализатором катастрофы, но всё замерло, словно Доминион тоже накрыл туман. Впрочем, Конфедерации и своих проблем хватало. Рофомм беспокоился только о Барле, ведь он был членом их семьи – спал с его матерью, любил её и его отца. А Барль не отвечал на их письма. Быть может, и его затронула эта политическая дрянь, которую заварили силовики? Как-никак, Барль был армейским офицером.

Господину доктору Шорлу Дирлису, «помимо гонорара за последнюю услугу», завещалось десять тысяч союзных. – Я больше не твой должник, – сухо бросил Дирлис. Рофомм кивнул, покосившись на его руки. Вид у хирурга был неважный, как и у всех из-за этого тумана. Но руки – с теми было что-то особенно не так. Уж как-то слишком судорожно он сжимал свою дорогую трость, и ногти у него были слишком светлыми. С руками знаменитого хирурга, о которых писали «Ремонтник», «Горный свет» и даже «Союзный гранит», приключилось нечто совсем смертельное, но Рофомма он о помощи просить не хотел. В столицу из Акка Дирлис притащился, скорее всего, не столько за завещанием, которое ему, богатому доктору, погоды не делало, а к Равиле.

Все ценности в виде долей в предприятиях и недвижимости на территории Конфедерации переходили омме Зиромме Ребусе, несовершеннолетней дочери, под патронажем госпожи Эдты Ребусы, в девичестве Андецы, невестки.

– Судя по всему, раз госпожа Андеца указана в завещании под вашей фамилией, вы так и не рассказали родителям о разводе? – осторожно осведомился законник. – Судя по всему, – не оборачиваясь, бросила через плечо Эдта, едва Рофомм успел открыть рот.

– Она – моя опекунша? – сипло сквозь молчаливые слёзы спросила Зиромма. – А он?

– Госпожа Эдта… Андеца, – вежливо сцедил законник, – по завещанию – ваша опекунша и распоряжается вашим наследством. Разъяснений в документе ваш отец не дал…

Шеф-душевник чиркнул спичкой перед лицом. Омму Рофомму Ребусу, единственному сыну, отказали саблю с фамильным гербом и револьвер, который испортил отцовский благородный череп. Больше ничего ему отец, как и грозился, не оставил. Рофомм однажды заявил, что «плодиться не будет», отец хватался за голову и вопил о всемирном преступлении против многих поколений предков, что трудились над его телесным совершенством, ну а раз так, то из наследства ему полагается лишь фамильное оружие. А также он является правопреемником репатриационного процесса со всеми вытекающими правами и обязанностями.

– Чего? – Рофомм кашлянул дымом. Новая родина ему нужна была не больше, чем сабля.

– Обратиться вам следует к омме Барлусе из посольства, я ничего не знаю, – опасливо отстрекотал законник. – Знаете вы всё прекрасно, вы же у него в конторе пять лет работали, – возмутился Рофомм. – Он затеял репатриацию, а мне ничего не сказал? Да и вообще, при чём здесь я? Я никуда не уеду, мне и здесь достаточно паршиво.

Законник заотмахивался, ссылаясь на омму Барлусу, которая всё знает и всё скажет, его дело лишь огласить завещание.

Все ушли, кроме Тейлы, у которой был слишком озабоченный вид. Дирлис напоследок спросил, нужна ли ему отцовская сабля.

– Нет, но на ней герб.

– А револьвер?

– Он-то тебе зачем? Ты же слепой как аксолотль, куда тебе стрелять?

– Коллекционирую оружие, – Дирлис лживо дёрнул одной ноздрёй. – Я бы неофициально отказался от союзных за саблю или револьвер…

– Не отказывайтесь и купите себе несколько игрушек, в чём проблема? – Тейла тонко улыбнулась, не скрывая, что видит Дирлиса насквозь. – Револьвер моего бывшего мужа тоже гербованный, пусть принадлежит наследнику линии. Не отдавай, Рофомм.

– Не отдам, – прошелестел он. «Зачем тощему хлыщу оружие? Застрелиться решил?» – думал Рофомм, сверля всемирным взором руки бывшего однокурсника. От Дирлиса ему в своё время было много неприятностей – но всё же он не хотел, чтобы хирург застрелился. Ему нельзя, не имеет нравственного права. Рофомм имеет, а Дирлис – нет.

– Ну что же, – обхватив трость проклятой рукой, хирург поднялся, – пойду к Равиле. Надо… – он замялся, Рофомм снисходительно кивнул.

Дирлис удалился, постукивая тростью по панелям на стене коридора. Трость нужна лишь в горах, в равнинной, без единого холмика столице она ни к чему, но как иначе показать, что ты богатый господин с севера?

Рофомм и Тейла остались наедине. Тейла была пригожей дамочкой, даже в её годы и в скорби об утерянных друзьях сохраняла стать и свежесть. Тейлу отцу в своё время подбирали по всем правилам – с телесной проверкой и замерами рулеткой и штангенциркулем, исследованием родословной и прочей гралейской сватовской дрянью – чтобы в результате Тейла и Урномм ни разу не переспали. Тейла была счастлива, когда развелась. Рофомм ей нравился, потому что, по словам Тейлы, был похож на мать.

– Тебе нужно было больше общаться с родителями в последние годы. Я удивлена – как так вышло, что ты не знал о репатриации, а они – о вашем разводе? – Тейла укоризненно посмотрела на него. Рофомм лишь прошипел что-то неразборчивое, стараясь скрыть стыд. Ему и без того плохо, что он не был рядом с умирающей матерью, даже не интересовался её болезнью, потому что ему было больно с ней об этом говорить, зачем Тейла бросает порох в огонь? Тейла, которая слишком хорошо его понимала, предупреждающе выставила пятерню:

– Не корчись, снова спать я с тобой не буду.

Рофомм лишь вздохнул. В постель к бывшей жене отца его тянула не похоть, а беззащитность. После развода он пьяный объявился на пороге у Тейлы, та уложила его спать, а утром, когда он протрезвел и посвежел, позвала к себе поговорить – под одеяло. Легче не стало, но ему понравилось. Ей тоже, не зря же он учился на медицинском. – Довольно паршиво, что теперь надо будет по всем вопросам касательно аптек обращаться к Эдте, – она сменила тему. – Эдта, конечно, хороша в счётных и правовых вопросах, но сейчас такая ситуация, что нужен мужчина. Выпить у тебя, разумеется, есть?

– А то как же, – прогудел он сквозь папиросный фильтр, поворачиваясь к буфету. – Постой-ка… Пусто, пусто, тут тоже пусто… Ах, срань! Нет, ты представляешь?!

– Ты всё выпил? – презрительно ухмыльнулась дама.

– Они всё вылили! Я… я не знаю кто. Не знаю, кого уволить.

– Мне кажется, что тот, кто это сделал, тебя очень любит, – она пожала плечами и принялась рыться в складках юбки. – Я тут… с чего я начала… вот, – она протянула ему простой листок бумаги.

– Ну нет, – выдохнул он, разглядывая простой печатный рисунок в виде женского ботинка на каблуке.

– Лирна, да растворится она цепкостью и порядком, умерла, и они полезли из всех щелей.

– Нет, нет, – повторял он, запуская пальцы в спутанные волосы.

С туманом в Конфедерацию пришёл второй упадок, особенно страдали от этого коммерческие предприятия. Бандиты сбивались в стаи по национальностям или даже по профессиям, в полицию стало обращаться бесполезно, и коммерсанты шли к частникам, которые от бандитов отличались только тем, что их деятельность была легализована.

– А что Нерс? – Рофомм поднял глаза.

– Нам надо… – Тейла сглотнула. – Надо искать новую охранную контору.

У человека нет жены, семьи, теперь ещё и родина уплывает из-под ног, семейное дело утекает в лапы алчных головорезов, ну и душа съезжает во тьму – впрочем, это было наименьшей из бед, к этому Рофомм привык. А вот к тому, что жить теперь вообще не хочется, привыкнуть было невозможно.

* * *

С каждым днём суеты всё прибывало. Клес отчитывал младшего коллегу за то, что тот перепутал подносы с пилюлями, и требовал нюхом определить, где какие, – выглядели они одинаково. Шли рабочие с марлями, нитки и целые куски падали на пол, присоединяясь к прочей пыли – Ерл после вчерашнего распорядился заткнуть все щели в оконных рамах. Тяжёлые пациенты поплохели, и это было очень странно. Словно кто-то вдохнул в них новую дозу безумия.

Один лишь он был туманоустойчив, решила Равила, увидев, что Парцес спокойно читает книгу по истории войны.

– Доброе утро, господин Парцес, – она без стука вторглась в палату и нависла над мужчиной, опираясь пятернёй на письменный стол, за которым он читал о патриотическом движении граждан Гога во время войны с Доминионом. – А мне на вас нажаловались, – заявила она, прежде чем он успел что-то сказать. – Господину Цанцесу, нашему главному фельдшеру, ваше проклятие пообещало прожечь дыры в ладонях, у него теперь фантомные боли. Это крайне неприятно для южан, ведь пробитые ладони – клеймо на репутации. А Клес Цанцес этого явно не заслужил.

– Мне очень жаль, что оно такое невежливое, – Парцес, отыскав закладку, закрыл книгу и с улыбкой повернулся к Равиле. – Одному человеку оно выжгло глаз. – Старшая жена нашей семьи – шеф-глашатай полиции, уж о чьем-то глазе я бы точно слышала, не рассказывайте мне сказки, Парцес, – Равила принялась чиркать одной спичкой за другой. Те за ночь отсырели, и ей лишь с десятого раза удалось закурить. – Есть такая разновидность гнильцов – абсолютно очаровательные твари, в которых все влюбляются. Они кажутся приятными и обходительными и очень долго скрывают свою истинную сущность даже от таких, как я или наш шеф-душевник, которого вам удалось обаять, по словам Клеса, несколько часов назад. Но проблема в том, что вы явно не из них. А вот то, что в вас, – да.

Парцес больше не улыбался. Взгляд у него стал усталым, и Равила поняла, что тьма внутри терзает его уже давно. Не знала она лишь того, что это происходит уже многие жизни.

– Что в вас такое, ещё раз вас спрашиваю? – она не сбавляла тона. – Невооружённым глазом вашей лжи не видно, но штука в том, что у нас он очень даже хорошо вооружён. Знаете, чем полезен душескоп? Помимо того, что мы видим, какие изъяны и пороки у души и общего одушевления, мы можем говорить с обнажённой сущностью человека. В этом-то и есть всемирный ужас, поэтому душескоп в своё время не хотели даже патентовать. Когда я в следующий раз уложу вас под иглы, Парцес, – она чуть наклонилась, прищурившись, – я спрошу у вашей души, у вашей светлой уставшей души. А она ответит. Вы, конечно же, не помните, что творилось в вашей душе под дурманом – этого никто не помнит. А мне, между тем, удалось с кое-кем поговорить. Но не с вами. С кем я говорила, Парцес?

– Он не удержался от вашего общества? В этом весь он, – Парцес отвёл глаза и покачал головой. – Он обожает ваш интеллект, госпожа Лорца. Вы ровня ему.

– Кому, Парцес, кому?! – вскричала Равила, взмахнув рукой. С папиросы слетел пепел и закружился в воздухе, оседая в декоративных выемках панелей и на раме пейзажа на стене. – Парцес, кто он такой? Кто в вас стрелял? Кто вы такой?!

– Вы сами знаете.

– Нет, не знаю, – отчеканила она по слогам, как делала всегда, когда орать было недостаточно. Она прекрасно знала голос, что говорил с ней из чужого посмертия: этот голос отменно годился для песен, пока не охрип от алкоголя. Она прекрасно чувствовала сущность, что вышла к ней, окутанная тьмой. Равила привыкла к этой сдержанной ярости, да только тьму видела впервые. Но голос и сущность принадлежат другому человеку и живут в его теле, они не могут находиться одновременно в её лучшем друге и в странном условном господине Дитре Парцесе.

– Это тот, кого вы хорошо знаете. Это тот, кого вы никогда не знали, – Парцес встал со стула и подошёл к Равиле, не обращая внимания на дым, которым она пыхтела прямо ему в лицо. – Это очень странная история, доктор. Настолько странная, что и вся прочая история теперь тоже пошла наперекосяк, – вдруг его голос донёсся из другого конца палаты. Равила моргнула – Парцеса рядом не было. Он стоял у двери, продолжая говорить. – А меня тут никогда не было – до недавнего случая на площади. Потому что меня тут никогда не рождалось. И не родится. – Почему? – тупо произнесла Равила, чувствуя себя словно в каком-то абсурдном сне.

– Патриотическое движение возглавил старший сортировщик угля Багл Парцес, за что его и казнили доминионцы, – сказал голос уже рядом с ней. Мужчина снова сидел за столом, книга у него в руках была открыта на главе о патриотическом движении. – Отличную книгу мне дали, с картинками. Видите? – он постучал по портрету, где была изображена такая же скуластая физиономия, как у него. Но для Равилы все белобрысые были на одно лицо. – Забавно, учитывая, что где-то и когда-то не было никакого патриотического движения, Багл Парцес спокойно дожил до конца войны, женился на пленной санитарке, которая отказалась возвращаться в Доминион, и от него родился мой отец. А так не родится. И я, соответственно, тоже.

– Парцес, вам тридцать пять лет, что вы несёте? – начала было она, как вдруг увидела, что Парцес снова в другом конце комнаты. – Да прекратите это делать! Как вы это делаете? Вы с ума решили меня свести? Не пытайтесь даже, у меня профессиональный иммунитет.

– Я просто решил показать вам, как работает время, – он развёл руками и снова ухмыльнулся. – Пару раз я уже успел ответить вам по-другому, и разговор пошёл совсем не туда. Решил не бить вам в лоб ответом, а сперва подготовить…

– Время, – она кивнула с папиросой в зубах. – Подготовить. Парцес, со мной из вашего посмертия разговаривала тьма с голосом моего лучшего друга и местного шеф-душевника, я уже ко всему готова.

– Начну с того, что именно благодаря мне ваш лучший друг превратился в скорбную пьянь…

– Не берите на себя много, – фыркнула Равила. – В скорбную пьянь он превратился благодаря своей бывшей жене, это он её так наказывает.

– Когда я с ним познакомился, никакой жены у него не было. Как, собственно, и друзей. Я действительно родился в день и год, указанные в личнике, который полиция сочла странным и поддельным, потому что я, благодаря дряни внутри меня, умею перемещаться во времени назад и вперёд, меняя узоры. Вы сейчас сами это увидели. Дрянь внутри меня была очень талантливым учёным, который помимо этого умел многое другое. Например, закодировать человека как какого-нибудь голубя, изувечив, правда, его личность. Или разжечь пожар в нескольких зданиях сразу, не используя керосина и спичек. Или разрушить площадь без динамита. Прицепиться, даже будучи мёртвым, к своему убийце – чтобы никогда от него не отставать. И, паразитируя на нём, увечить неугодных людей – выжигать им глаза, например.

– То, что это всемирное проклятие преследования, я уже разобралась, – Равила кивнула. – От преследования мёртвым одушевлением больной может отделаться сам, договорившись с ним. Но вы, очевидно, не можете договориться с… с каким-то…

– С самым всемирно опасным массовым и серийным убийцей, – уточнил Дитр. – Нет, не могу. И я искал его живого – в другом времени, в других жизнях. Я менял его судьбу, чтобы она стала больше похожей на судьбу нормального человека. Я искал Рофомма Ребуса, который не будет пытаться сжечь мне лицо. Или стрелять в меня. – Он, – Равила кивнула на куртку на крючке.

– Он, – ответил Парцес. – Пытался меня пристрелить. Полиция спросила, кто в меня стрелял, и я ответил – Кир Лнес. Так он себя называл в одной из жизней. Следователь не почувствовал лжи, ведь я не врал – просто сказал правду на другом языке. Нелепо бы звучало, если бы я обвинил спившегося докторишку в том, что он в меня стрелял, верно? Это, – Парцес потрогал вдовью серьгу, – тоже он. – И это, – он провёл рукой по седой шевелюре, – последствия общения с ним. Крайне неприятный человек.

– У него для этого хороший потенциал, – Равила нервно дёрнула ртом. – Но мы все равно его любим, хоть и зовём гадом. Стало быть, если в личнике правда, вы были полицейским? Вели его дело? Пытались поймать?

– Пытался убить. Успешно – правда, лишь отчасти, – Парцес, подобно самому странному зеркалу в мире телесном, изобразил такую же, как у Равилы, кривую гримасу.

* * *

Паровая площадь будто нарочно опустела. Угольщики и механики, чуя крадущееся зло, сбежали туда, где было безопасно. И пусть они лучше погибнут под завалами или от чьей-то шальной пули, чем сгорят или сварятся живьём. Котлы остывали, потому что никто больше не крутился вокруг них, и целый квартал Гога леденел в ожидании.

– Я видел его здесь, господин, – прошептал рабочий. – В чёрном весь. Говорю вашим, а они мне – да не неси трухню, пол-Гога чёрный носит. А я-то знаю. Рожи горелой не видал, но чуял – вот прям как щас вас, чуял, что он. И не один я, господин. Видите, как у нас тут пусто? Это не забастовка, они все умотали – кто по одному, а кто целыми бригадами. Чего ему нужно тут?

– Тут огонь и кипяток, – спокойно ответил Дитр. – Очевидно же, что это его стихия. Проверить, здесь он или нет, очень легко. Я его позову, и он выйдет. Он всегда выходит.

– Не хочу, чтоб он выходил, – рабочий сглотнул. – Пусть грохнется куда-нибудь и сварится. А если он вас прибьёт? Он одним щелчком может.

– Если вы так боитесь, что он понаставит мне щелчков, то зачем прибежали за мной на Линию Стали? – урезонил его шеф-следователь. – Идите домой, а я побуду здесь.

Дважды повторять не пришлось, и рабочего как ветром сдуло. Дитр поправил стальные щитки в куртке и вышел на площадь.

– Ребус! – крикнул он. – Ты же не чувствуешь холода, с чего б тебе ошиваться около паровых котлов?

Ответом ему было гулкое молчание. Дитр сложил руки на груди и принялся ждать. В последние пару лет он не выпускал на вызовы по террористу более двух человек, понимая, что маньяк любит массовость и зрителей. Убивать кого-то по одиночке, да ещё и в пустынных местах было не по нему. В этом была какая-то извращённая доблесть: Ребус целился в большие скопления людей, он не нападал исподтишка даже на Дитра. «Ты же понимаешь, Парцес, – как-то заявил он ему, – что если я тебя просто так прикончу, это будет очередная ликвидация очередного шеф-следователя». Разумеется, он хочет убить его как-то по-особенному, чтобы все видели. А здесь не видит никто. – Ты решил пустить вместо пара какую-то дрянь, чтобы в домах взорвались радиаторы? – предположил он. – Твои развлечения с газом куда действенней, Рофомм.

Ребус болтлив, говорили ему глашатаи. Он всегда стремится сумничать первым. «Так не давай ему повода для красноречия, пусть у него язык узлом завяжется». Дитр не любил болтать, но ещё меньше ему нравилось слушать разглагольствования безумного убийцы. И поэтому Дитр Парцес говорил.

– Едва тебе надоест здесь сидеть, сюда сразу же прибудут инженеры с проверками котлов, приведут их в прежнее состояние. Результатом твоих стараний станет потерянный трудовой день у жалкой сотни человек, а я уверен, что у них даже из жалования не вычтут. И не жалко тебе своего времени, Ребус?

И ему наконец-то ответили. Высокая фигура в тальме показалась из-за барабана ближайшего к нему парового котла, балансируя на кирпичной стене над топкой. Бесконечно изуродованное лицо не имело выражения, как не может смерть иметь запаха и вкуса, но чёрные глаза раздражённо поблёскивали, разглядывая шеф-следователя.

– У меня много времени, я умею с ним обращаться, – спокойно проговорил он. – А ты?

Дитр не ответил, прикидывая, что с ним можно сделать. Сбросить на угли – бесполезно, тварь больше не горит в огне. Наверняка и кипяток ему нипочём, как и горячий пар. Ребус взмахнул рукавом и отскочил, а стена топки под ним треснула. Дитр понял, что сейчас будет, и отпрыгнул в сторону, прежде чем в него полетели угли.

– Мне вот интересно, – продолжал откуда-то сверху его мягкий баритон, – а разведётся ли с тобой жена, если ты станешь таким же, как я? Гралейка скорее удавится, чем станет жить с тем, на кого ей не нравится смотреть.

– Почти грустно, когда такой, как ты, начинает рассуждать о женщинах, – выкрикнул ему Дитр из-за стены другой топки, отдышавшись после прыжка. – Ты даже матери родной в глаза не видел.

И тут же его суть поняла, что надо делать – раньше, чем понял ум, раньше, чем рядом треснула труба, грозя обварить паром его лицо. Пар мгновенно тяжелел и опадал холодными каплями, которые тут же превращались в снежинки. Ребус не любил, когда говорили что-то про его мать. И теперь он абсолютно точно вознамерился изуродовать шеф-следователя, потому что тому будет по меньшей мере один потрясённый зритель – его жена-гралейка.

– Ты решил сделать меня таким же, как ты? – прокричал Дитр, не обращая внимания на пар, который продолжал вылетать снежинками из трубы. – А ведь в этом нет никакого толку, мы с тобой и так похожи.

Наверху что-то заскреблось: маньяк, похоже, решил спуститься на брусчатку. Дитр нащупал пистолет – слишком близкую пулю тварь не остановит, пусть подойдёт поближе. – Мы бы могли даже подружиться, не будь ты таким пустым, – продолжал он, чувствуя приближение чужой ненависти. – Ты, верно, это понимаешь – понимаешь собственную пустоту, – иначе бы не торчал вечно у всех на виду, ища внимания у толпы.

Тёмная фигура спрыгнула с лестницы, приземлившись рядом с ним. Пятнистая ладонь вертела какую-то белую палку, и Дитр понял, что это раскалённый добела прут, которому всемирщик не даёт терять теплоединицы. Прут не опалял его руки, не обжигал безвозвратно изуродованную кожу, и Ребус всякий раз кичился своей неуязвимостью, проверяя жертв на хрупкость. Повеяло жаром, и Дитр отпрыгнул от раскалённого прута, промелькнувшего прямо перед его лицом. Он сосредоточился, думая, как бы ему охладить железо, но тяжело было одновременно отбиваться и быть не-здесь.

Треснула другая труба, а за ней и стена очередной топки. Дитр выбежал на открытое пространство, где ни пар, ни угли не могли его достать. Лишь маньяк надвигался на него с зажатым в руке раскалённым прутом.

– Я не стану уродом, если меня обезобразить, Рофомм, – Дитр напряжённо ухмыльнулся, в очередной раз уклоняясь от обжигающего удара. – Как и ты не был красив даже с красивым лицом. Ты всегда был уродлив. Само твоё рождение было уродливо, – добавил он, подбираясь к болезненной точке.

И тут маньяк решил ответить:

– Всякое рождение уродливо, Парцес. Посмотрим же, что родится от тебя. Если родится.

Дитр на мгновение замер, чуть не пропустив очередной взмах прутом. Виалле в последнее время нездоровилось, неужто она… Неужто он знает?

И ему стало страшно. Ему стало ненавистней всей прежней его ненависти. «Если родится». Поэтому он не трогал Виаллу: он выжидал. И теперь Дитр знал, чего он выжидал, и ненавидел за троих – и за себя, и за жену, и за то, что растёт внутри неё.

Воздух всколыхнулся от ненависти тысячами холодных потоков. Вода в котлах обратилась в лёд, угли рассыпались от холода и даже звуки замерли в его немой ярости. Прут в руке Ребуса хрустнул как ветка и упал на землю, крошась остывшими осколками. Что-то телесное, чужое – то, что с хлюпаньем стучало ранее, вдруг замерло – и на площади стало одним дыханием меньше.

Труп упал на булыжник кулём из чёрного тряпья и длинных конечностей. Дитр потёр руки, которые почему-то замёрзли, плохо понимая, что произошло. Над губой защекотало, и он вытащил платок, вытирая кожу под носом. Платок окрасился кровью – и то была, как он думал, последняя капля крови в деле массового и серийного убийцы Рофомма Ребуса.

* * *

– Я думал, что так резко седею из-за всплеска всемирной силы, которая остановила сердце твари, – задумчиво произнёс он. – Но, похоже, это потому, что оно сидит во мне. Оно спало – долго, но однажды проснулось. И с тех пор я вижу сны, которые оно посылает мне. С тех пор у меня кошмар наяву.

Равиле было странно осознавать, как все могло бы быть. Наверное, ужасно жить в мире, который десятилетиями терроризирует всемирно сильный гнилец. Если он убивал людей пачками, наверное, и сама Равила недолго прожила в том времени, откуда взялся Парцес.

– А я? Я там была? – каким-то высоким голосом произнесла она.

– Недаром же тень начала с вами общаться. Были, и вы прекрасно себя чувствовали. У вас была отличная интеллектуальная связь с этим чудовищем. Правда, вы были военным врачом, а не душевником.

– Да уж, душевником я как раз решила стать из-за Рофомма, – протянула она. Ей много чего надо спросить у Парцеса о самой себе. Похоже, она многого о себе не знает – кем могла бы стать, как могла бы жить. Она, верно, та ещё паучиха, раз с ней на равных разговаривал террорист.

– Вам идёт, поверьте, – Парцес снова заулыбался как приятный человек.

– Да, мне тут неплохо, – хмыкнула она. – А вы будете ещё раз менять всё это? Время, судьбы, историю? И я вас не смогу остановить, даже если свяжу, верно?

– Нет, не сможете. Нет, не буду. Я встретил здесь человека, с которым можно договориться. Но я не рассказал ему, – Парцес кивнул на дверь, – всего. Сказал, что однажды помог его матери, спас её беременную от нищеты. Но не сказал зачем. А сделал я это затем, чтобы омм Ребус не вырос хронически озлобленным, ведь человеку его всемирной силы очень опасно быть озлобленным. Я не сказал, кем он мог бы стать и откуда я пришёл. Он думает, что я был тридцатипятилетним в годы упадка – знаете, дребежаз, бандиты в ярких костюмах, короткие платья, безумные танцы, нелепая живопись – а потом перескочил сразу сюда. И я не хочу, чтобы он что-то узнал, потому что он явно… не очень крепок душевно.

– А как вы тогда планируете с ним договориться? – Равила скептически поскребла под нижней губой.

– У вас есть душескоп, – просто ответил он.

* * *

Он, вообще-то, собирался идти домой один. Дома оставались запасы бодрящего порошка и вроде бы даже кулинарное вино, в котором Эдта раньше тушила ему жаб. Он не знал, что будет делать дома, так он себе говорил. Но Равила, что-то учуяв своим профессиональным нюхом, объявилась в дверях кабинета и велела взять с собой Парцеса.

– Если бы он хотел сбежать, он давно бы это сделал, – заявила она, без разрешения шарясь в его шкафу. – Пусть накинет кафтан вместо своей куртки, она уж очень приметная.

– Его узнают на улице, – вяло ответил Рофомм.

– Его не узнают на улице – ты сам видел, какие портреты давала пресса.

Когда журналистам давали инструкцию «размытого лица», иллюстраторы писали очень безликие портреты – так случалось, когда полиция не знала, что делать с определённой персоной, и не была уверена, что нужно, чтобы нарушителя узнавали на улице. Поэтому характерная – скуластая, красногубая и прямоносая – физиономия Парцеса превратилась в какое-то усреднённое эцесское лицо из антропологического руководства для полицейских курсантов.

– Узнает полиция, им-то точно дали нормальный портрет.

– Надень на него кафтан – примут за какого-нибудь типа с Серебряной Черты. Люди не видят лиц, они видят одежду. Помнишь, как ты надел сюртук, и к тебе все обращались «господин», а не «омм»? Пусть только на голову что-нибудь возьмёт, слишком странно контрастируют его волосы и лицо.

Равила пытается его контролировать, это и собаке понятно. Не вполне понятно, при чём тут Парцес, который был уже тут же – в дверях, ждал, когда ему дадут кафтан. – Не забудь чудовище, его здесь никто не будет кормить. И ларец с черепами.

– Я понесу, – сказал Парцес, завязывая кушак от кафтана. Парцес ростом был гораздо ниже Рофомма, но почти так же широк в плечах, поэтому можно было подумать, что он носит не мещанский кафтан, а более длинный, как любят богатые бездельники.

– Ну что ж, пошли, – Рофомм вздохнул и, запихнув Паука под одежду, поплёлся прочь, еле переставляя ноги от слабости и трезвости.

– Уверен, что не хочешь взять экипаж? – спросил Парцес, когда шеф-душевник чуть не грохнулся, споткнувшись о неровный булыжник.

– Для гралейского дворянина расстояние меньше двадцати сотнешагов – не расстояние, – буркнул он. – И его нужно преодолевать на своих длинных и сильных ногах.

– Ты не дворянин, Рофомм, – вздохнул Парцес. – Кота не убей. Я бы и его понёс, но тварь меня ненавидит. – Ему природой положено ненавидеть всех самцов, кроме хозяина. Он любит только меня и баб.

– Странно, что он меня не боится, – Парцес задумчиво покосился на кошачьи усы, выглядывающие у Рофомма из-под кафтана. – Коты, даже самые здоровенные, от меня дёру дают – из-за проклятия. А этот просто шипит и замахивается лапой. Видимо, виной всему отсутствие кода. Либо он просто туповат.

– Он самый умный кот на свете телесном! – возмутился Рофомм.

– Каким бы умным он ни был, тебе следует его закодировать, – нудел Парцес. – Они опасны. У меня жена ими занималась, поверь, я знаю, на что способны эти твари.

– Я не могу его закодировать, – отрезал он. – У котика брак, он не поддаётся кодам. Мы спасли его от утилизации.

– Себя бы лучше спасли. Но все же хорошо, что он такой злой. Тут… – Парцес поёжился, оглядывая радиус, – тревожно.

К двум мужским силуэтам навряд ли кто пристанет с просьбой отдать часы и бумажник, но люди, похоже, плохо соображали, что делают. Какой-то тип обнимался с фонарным столбом и кричал что-то невидимому небу. Все шли мимо, никто не удосужился вызвать бригаду с Больничной дуги.

Туман теперь был в столице вместо воздуха – город накрыло такой плотной пеленой, что с трудом различались лица прохожих и даже цвет их костюмов, все кругом посерело. Под ногами сновали почтовые животные, и Парцес раз чуть не раздавил какую-то тварь. С диким визгом та мстительно впилась человеку в штанину, но быстро отпустила и ринулась обратно в туман, волоча под брюхом капсулу.

Когда они проходили Циркуляр Артистов (Рофомм дал крюка, чтобы обойти радиус, где был доходный дом дамского общества и где хорошо помнили, как он пьяным заявился под окна к бывшей жене), на одной из площадей обнаружилось большое для туманного времени скопление народу. Они без особого почтения слушали человека в тальме, который стоял на лавке и что-то вещал. Люди постоянно насмехались, перебивая его, но тот стойко продолжал говорить:

– …как очередное бедствие всемирного порядка! Ваши потери в области радости и жизнелюбия – естественны, ибо не хватает их всемирному измерению. Война, в которой участвовала Конфедерация, оставила много запредельной грязи…

– Что ты несёшь, горе-ученый?! – крикнули ему из толпы. – Это на нас напал Доминион, а не мы на них. Тогда почему у них всё чисто, а мы тут давимся мокротой?

– Вот что происходит, когда эти тупни работают без глашатаев, – хихикнула полная дама на ухо подруге, и обе злорадно заухмылялись.

Всемирщик отвечал, что Доминион ещё ждёт своя чистка и что Конфедерация вообще легко отделалась. По крайней мере, в ближайшее время их не ждёт никаких военных кампаний, даже в пустыню, так сказал Министр Улдис. Туман однажды рассеется, когда всемирные силы решат, что и дальше могут одушевлять телесное в прежнем режиме. Главное – не взращивать в себе панику, раздражение и жестокость, и это – обязанность всех граждан. Иначе бедствие продлится дольше, потому что зло душевное мешает всемирной чистке.

– Да они прут деньги под предлогом тумана, а нас только завтраками кормят о пустыне! – крикнула какая-то дама в ирмитских широких штанах. – Легко вам вещать за казённый счёт!

– Не галди, к казне всё твоё племя присосалось! – грубо ответил ей кто-то, на что она выругалась, и началась перепалка на национальной почве.

Всемирщик размахивал руками, умоляя не плодить злобу и не поддаваться бедствию, но люди его не слушали и уже были готовы сцепиться, когда послышались выстрелы. Кто-то закрыл голову руками и пригнулся, большинство вскрикнули, а всемирщик чуть не свалился со своей лавки. Рофомм обернулся на источник выстрелов и увидел смуглого молодого человека в плаще и с пистолетом, из которого он только что палил в небо холостыми. Первел, младший брат Равилы, сегодня был в патруле.

– Успокоиться и разойтись, просьба полиции, – проговорил он. Первел был всемирно силён, его мигом послушались. Полицейский обратился к всемирщику:

– Господин Банцес, я вынужден выписать вам штраф за работу без глашатая.

– Но, господин Лорц, – запротестовал всемирщик, спускаясь с лавки к молодому человеку, – я лишь услышал панические разговоры и решил просветить…

– Указ Министерства внутреннего порядка «О репутационных действиях в экстренно-всемирной ситуации», пункт три, – ответил парень, – гласит, что специалисты по теории всемирных сил, а также сопричастные к знанию, не имеют права давать публичных комментариев без участия глашатая. Такие, как вы, делают только хуже. Сколько бы вы ни знали, правильно сказать это всё равно не можете. – Может, на этот раз без штрафа, Первел? – взмолился учёный. – Я же впервые…

– Пошли отсюда, – Рофомм дёрнул Дитра за рукав. – Это Равилин брат, а у них вся семейка из породы бойцовых пиявок.

Где-то ещё осталось подобие старой жизни Циркуляра Артистов – шёл конкурс пейзажей на лучшее изображение города в тумане, и человек пятнадцать работали за мольбертами под завывания скрипки. Рофомм был уверен, что именно такой музыкой в Доминионе пытают шпионов и изменников. Парцес скривился, а Паук поджал уши и впился когтями в хозяйскую врачебную рубаху – тварь тоже не переносила звуков скрипки.

– Потерпи, эллигэр, сейчас пойдём туда, где музыка не такая противная, – пообещал Рофомм, погладив питомца по спине.

Тёплые дома остались в более престижной части города, а вот сквер на пустом пространстве между дугами Технического Циркуляра и Циркуляра Артистов был забит проститутками всех полов и мастей, и выглядели они сейчас особо скорбно. Кто-то даже раскачивался, хотя с ними пытались говорить клиенты, кто-то пил прямо здесь и из горла, не обращая внимания на женщину с коляской, которая монотонно курсировала по скверу взад-вперёд.

– Она что здесь забыла? – шепнул Дитр.

– Это омма да Нерели из полиции нравов, – ответил Рофомм. – Её тут знают.

– А в коляске что? – Парцес прищурился, разглядывая полицейскую, которая неумолимо приближалась к ним.

– Её ребёнок, – Рофомм усмехнулся, видя, как удивился Парцес. Когда они с Эдтой впервые увидели, что омма да Нерели ходит по шлюшьему скверу с коляской, то подумали, что у неё там охранный кот – во-первых, было бы логично брать с собой на работу охранника, а во-вторых, они сами тогда только завели Паука, поэтому пеленали его и кормили из смоченной марли. Эдта смело полезла в коляску, и её тут же чуть не вывернуло наизнанку – она терпеть не могла детей. – Тётка говорит, что у щенков и мамашек до определённого периода особая всемирная связь, и, если опасность угрожает кому-то из них, защитная реакция уничтожит и обидчиков, и сквер.

– Она сильно рискует своим продолжением, – протянул Парцес.

– Я тебя умоляю, она же гралейка. Новых наплодит, – Рофомм фыркнул. – У наших баб отношение к собственному помету как у кругломышей – они вроде любят детей какой-то животной любовью, но в случае опасности сожрут или уничтожат.

– Ты никогда не хотел детей, верно?

– Ни я, ни жена. А ты?

– Моя жена была беременная, когда её убили.

– Крепкая всё-таки у тебя душа, Парцес, если ты всего лишь седой после этого.

Омма да Нерели поравнялась с ними и приветственно ухмыльнулась.

– А, гремучий доктор. Эр номинно.

– Эр номинно, – буркнул Рофомм, пытаясь обойти её, но дама была настроена болтливо.

– Вы не представили мне своего товарища, омм, – говорила она на гралейском, но у Парцеса лицо было непроницаемым, словно он все понимал. – Вы с Серебряной Черты?

– Вэр, – спокойно ответил Дитр. Кое-что он всё-таки понимал.

– Веду родича в рюмочную, он говорит, что в столице паршивое пойло, то ли дело в Гоге, – заговорил Рофомм, но дама из полиции нравов его прервала:

– Вам придётся далеко идти, доктор. За питейные заведения на трёх прилежащих радиусах отвечает омма да Зереи, поэтому там велено вам не наливать. Простите, но это здоровье нации.

– Пустота с вами, омма да Нерели, – Рофомм сплюнул и, обойдя тётку, зашагал дальше, Парцес припустил за ним. – Нет, ты слышал?! – возмущался шеф-душевник. – Наши бабы заполонили всю полицию нравов.

– Так всегда было, – пожал плечами Парцес. – Полиция нравов, стрелковые полки в армии, родильные отделения, абортарии, курьерские службы и обувные цеха – где-то же вашим надо работать.

– Пусть себе работают, только мне бы не мешали. Половина циркуляра не просыхает, а им есть дело только до меня, потому что, вишь ты, здоровье нации их беспокоит!

Дитр прищурился, решая, сказать ему или нет, что это он вылил весь алкоголь в кабинете, но решил промолчать.

Дом встретил их скорбной разрухой. Когда Рофомм узнал, что жена от него ушла, из него вырвалось наружу столько боли, что диван и кресла разлетелись во все концы, пианино отшвырнуло в окно, разбив его, а о другой мебели было вообще страшно вспоминать. Выпустив кота пастись в руинах интерьера, он вскарабкался на второй этаж по опасно шатавшейся лестнице, а Парцес цокал языком, изучая лестничные подпорки, и, видимо, уже прикидывал, как это будет чинить.

– Ну где, где же ты, – бормотал Рофомм, обшаривая ящик в письменном столе.

– Давай помогу, – за спиной возник Парцес и, ловко прихватив ящик за донышко, вытащил его из стола. – Предметы первой необходимости нужно держать в порядке. Что же ты ищешь? Револьвер или порошок? Хочешь застрелиться или нанюхаться? – Рофомм не успел ответить, потому что Парцес, схватив пузырёк с эритрой, высыпал порошок на пол.

– Нет! Срань! – Рофомм грохнулся на паркет и прильнул носом к доскам, желая собрать хоть что-то, и вдруг его схватили за шкирку и огромным рывком поставили на ноги. В следующую же секунду в ушах зазвенело – Парцес отвесил ему пощёчину.

– Какой же ты жалкий. Остаётся только застрелиться, – он взял револьвер и принялся его изучать, пока Рофомм ошеломлённо потирал щёку. – Церлейская сборка, хороший был. Только ты из него не сможешь застрелиться, не почистив. Ты умеешь чистить оружие? Нет? Тогда я починю тебе лестницу, и ты повесишься – как тебе идея? Отличная лестница, чтобы повеситься, как раз для человека твоего роста. Рофомм, – Парцес взял его за подбородок, и шеф-душевник, который терпеть не мог, когда посторонние трогали его лицо, к своему удивлению, даже не отпрянул, – если ты попытаешься нанюхаться или напиться, я это пресеку. Если ты попытаешься себя уничтожить, я не дам тебе этого сделать. Я буду ходить за тобой по пятам, пока ты не оклемаешься. Как тень, понял, чудила? Как тень.

– Тебе-то до меня какое дело? – раздражённо прошипел врач, когда Парцес убрал руку.

– Хочу переспать с твоей бывшей женой, – Парцес изобразил мерзкую ухмылку, это получилось неестественно. – Шучу, конечно. Меня от неё жуть берёт. Даже не понимаю, чего она с тобой развелась, по-моему, вы были отличной парой. Где у тебя инструменты? Надо починить лестницу.

Рискуя сломать себе шею из-за неуклюжей слабости, Рофомм полез на крышу, где мама, ещё когда дом был их первой аптекой, устроила садик.

Чтобы гонять птиц, мать много лет назад заказала у местного мастера заводной манекен, тот уже, наверное, заржавел и больше ни на что не годился. Почти всё растения, которым бы уже нужно было зазеленеть и даже зацвести, погибли. Остались только пышные кусты с набухшими бутонами огромных голубых цветов. Где-то внизу взвизгнул Паук, испугавшись по глупости малолетнего животного отражения в одном из разбитых зеркал, а Рофомм, с трудом добыв огонь из отсыревшей спички, принялся пыхтеть папиросой.

Тут, на этой самой крыше, он впервые обесчеловечился – в знак своей жертвы всемирному посмертию. Здесь он начал сходить с ума. Интересно, тут всё закончится для его человечности? Усохнет ли однажды его душа до треугольной змеиной головы?

– Ну ты и накурил.

Врач вздрогнул и обернулся на голос, оторвавший его от любимого дела.

– Пошёл ты, Парцес. Это же ты вылил всю мою выпивку в кабинете, ты, засранец. У меня даже злиться нет сил, проблудь всемирная, когда же это кончится?

– Когда ты сам решишь, – Парцес пожал плечами и примостился рядом. – Ты спросил вчера – зачем я помог твоей матери? Я же знаю, как тебя зачали, тебя зачинали как очень опасную тварь, Звёздный Помазанник. Ты это знаешь?

– Знаю, – хрипло ответил он.

– Я просто не хотел, чтобы твой потрясающий, кручёный ум оказался в плохих руках – в твоих собственных, например. Ты меня будешь слушать или свои спички? – возмутился он, увидев, что шеф-душевник грохочет коробком над ухом. – Убери! Я бы очень хотел застать тебя нормальным или хотя бы счастливым, но, видимо, сделал что-то не то. Я думал, что, если тебя воспитает всемирно сильная женщина, окружённая поддержкой хороших людей, сможет что-то получиться. Наверное, что-то и впрямь получилось – ведь ты не пустой. Но ты – болото. В чём я ошибся, – Парцес придвинулся ближе, обдавая его привычным теплом здоровой души, – раз ты так крепко рехнулся?

– Нигде ты не ошибся, – он снова вытащил из кармана спички, но грохотать не стал, а лишь скрёб грязным ногтем по фабричному гербу на картонке. – Я сам это выбрал. Сам, говорю же.

2. Спичечный коробок

То, что он странный, говорил ещё дядя Эрц, мамин начальник.

– Попросил у меня револьвер. Я обрадовался, решил научить мальца стрелять, – рассказывал он Нарле, положив голову ей на колени, пока пятилетний Рофомм под столом играл с тем самым револьвером, крутя пустым барабаном у себя над ухом. – А он попросил показать, как его разобрать. Я уже Лирне сказал, что он у неё умный до ненормального. Помнишь, как мне маменька прислала свежих фермерских жаб? Так он этих жаб разделывал и глядел, что внутри.

– Не надо, не хочу про это слушать! – Нарла замахала руками. Ей претили мерзкие проявления детства. Дети обязаны быть хорошенькими, как сын её лучшей подруги, а вот то, что он лезет во внутренности мясных жаб, она знать не желала.

– А мне ещё Кинеэ – который из убойного, помнишь, маньяки у него? – рассказывал, что так всё и начинается. Я почти забеспокоился, спросил мелкого, не жалко ли ему жаб? «Они же уже мёртвые, дядя Эрц. Живых жалко». Милость всемирная, думаю, хоть не урод. Но странный. Друзей ему надо. Но ему тяжело, он уже читает на двух языках, если верить Веллогу, а обычные дети… туповаты. Моей Леаре тоже было тяжело, – Эрц-Скорпион театрально вздохнул. По случаю и без он упоминал свою старшенькую – единственную законнорождённую из всего множества дочерей от стаи разных женщин. – Как и всем отменным девкам, что рождаются от меня. Пока не поступят в институт, где находят себе компанию.

Нарла, которой всегда было с кем общаться, перепугалась и решила, что именно сейчас самое время схватиться за живот и сообщить любовнику, что она беременна. Эрц Андец вскочил и гордо заворковал, какой он счастливый человек – от него рождаются только девочки и исключительно они. А для ирмитов нет большей радости, чем дочь, ибо на женщинах зиждется их древняя и великая нация коммерсантов и интеллектуалов.

Рофомм на секунду остановил барабан револьвера, вдруг почувствовав, как в желудке что-то искристо защипало – как если бы он разом проглотил ложку мёда. То была радость, понял он, снова принявшись стрекотать пустым оружием, радость, что у него теперь будет друг.

Когда Нарла прикорнула на диване, он подкрался к её всё ещё плоскому животу и уткнулся носом в блестящую ткань певичкиного платья. Если он что-то скажет неродившейся девочке, она его не услышит, поэтому он только и мог, что молча дышать и тянуться своими недоразвитыми, но уже цепкими всемирными силами к эмбриону.

Он что-то терял в этот момент, чего-то в нём становилось меньше. Что-то золотистое лилось из его нездешней сущности, одушевляя материю, у которой мало что сформировалось, включая душу. Нарла, почувствовав что-то, раскрыла насурьмлённые глаза и ласково погладила мальчика по кудрям.

– Красавчик, хороший. Она тебя тоже полюбит. Тебя все любят.

Любят его или нет, Рофомм толком не знал. Мама была в ту пору страшно занятая. Говорят, начинала она с помощницы в гримерке, но Эрцу пришлось её повысить после того случая со снабженцем – Рофомм знал только по рассказам взрослых, ему тогда было два года. Снабженец закупал шары для «буйного стада» по цене моржового бивня, а мама обнаружила, что сделаны они из сосны и покрыты эмалью. Она рассказала Веллогу, управляющему игорным домом, а Веллог проверил счётные книги, посадив рядом маму. Вместе они нашли слишком много несостыковок, и Эрц-Скорпион решил уволить снабженца привычным для него способом.

Нарла верещала, топая ножкой, отбежав на два шага от трупа с простреленным виском, под которым растекалась тёмная лужа:

– Зачем убивать, да ещё и при ребёнке?! Проткнул бы ему ладони да вышвырнул бы на мороз!

Эрц убрал револьвер в карман.

– Детка, ты как дикая! Мы не в Гоге, успокойся. Лирна, напиши, пожалуйста, нашему следователю, что мой бывший сотрудник застрелился из моего револьвера. Ну, чего ты встала? – он повернулся к Лирне Сиросе, которая кривилась, подыскивая слова, чтобы, не нагрубив шефу, потребовать у него больше не убивать людей при её сыне. – Быстрее закончим – быстрее приступишь к новой работе. Ты же всё отыскала? Мне Веллог рассказал. Смекалка и лояльность, Лирна, – он потрепал даму по плечу, – имеют эффект, обратный тому, что ты только что наблюдала.

У Эрца Андеца были игорные дома, гоночные цеха и многое другое, он планировал выйти в аптечную коммерцию, но не хватало людей, которым он бы мог доверять.

Он отправил Лирну учиться на провизора за его счёт, и с тех пор Рофомм почти её не видел – мама либо работала, либо была на учёбе. Читать его учил Веллог, который клялся, что ненавидит детей, особенно Лирниного гадёныша, но продолжал скармливать ему два букваря – варкский и гралейский, «чтобы помнил корни».

– Он у меня умный, – Лирна гладила сына по голове или даже обнимала. Но на руки она его никогда не брала – сначала потому, что из-за принципова сечения ей нельзя было поднимать тяжести, а затем из-за свойственной ей отрешённости, которую все принимали за холодность. Рофомм же знал, что, пока он будет умным, мама будет тепла к нему. Она никогда не пела ему колыбельных и не сюсюкалась с ним, как Нарла с проектом очередной Скорпионьей дочки. Он бы всё отдал за нежность, но ему нечего было отдавать, и он ничего не мог сделать, кроме как быть умным.

Эрц успел придумать имя своей тринадцатой по счёту дочери до того, как его застрелили. Рофомм помнил этот день и в пятнадцать, и в тридцать лет.

Весь игорный дом забронировали под приватную встречу деловые люди, а Нарла, единственная женщина в зале, в расшитым золотом платье и с сухоцветами в коротких светлых волосах, пела своим вибрирующим голосом что-то сладостно-глупое:

Когда ты уйдёшь, то я всё пойму,

ведь ты не был здесь, ведь ты был во сне.

Если ты уйдёшь, я переживу,

туманами и силами останешься во мне.

Рофомм спрятался за занавесом и искал глазами что-нибудь гремящее или стрекочущее, потому что револьвер дядя Эрц забрал себе. Он сидел у самого помоста, разговаривая с крепким человеком по кличке Кувалда. Разговор шёл на любезных тонах, но Эрц всегда и со всеми разговаривал очень вежливо, даже когда сообщал собеседнику, что планирует его пристрелить.

Кувалда-Нерс что-то сказал, а Эрц-Скорпион что-то ответил, как вдруг Кувалда вскочил со стула, вытаскивая оружие. Следом за ним вскочили люди за соседними столами – и с его стороны, и со стороны Эрца. Когда послышались первые выстрелы, Рофомм не стал прятаться в гримерной, где уже визжали дамы, а выглянул из-за занавески, чтобы посмотреть свалку поближе.

Нарла стремглав припустила к занавеске, но не успела и с воплем упала, хватаясь тонкими руками за ткань – ей в ногу попала пуля. Она прижала руки к кровоточащей ноге и, слабея от боли, отползала прочь с помоста.

Скорпион валялся на полу, истекая кровью, но его люди продолжали палить по бойцам Кувалды. Послышался крик Веллога, который, размахивая руками, выбежал в зал:

– Да что вы делаете, выблудни?! Здесь же газовые рожки с трубами, вы нас всех… А-а! – взвыл он, когда Кувалда подстрелил и его.

Администратору досталось покрепче, чем Нарле, – он схватился за живот и осел на пол. От боли он скривился, и Рофомм подумал, что боль делает людей жутко уродливыми. Тихо скуля, он отполз к помосту и вцепился руками в живот. Мама, поняв, что сына нет в гримерке, выбежала в зал, а Кувалда что-то орал про «лояльность новому начальству», и Рофомм вдруг до странного сильно возжелал заткнуть ему чем-нибудь рот, чтобы он даже пискнуть боялся.

Рука Нерса, в которой был зажат револьвер, вдруг перестала принадлежать хозяину, хотя он явно сопротивлялся. Рука выгнула кисть, и дуло револьвера упёрлось ему в губы, раздвигая их и скрежеща по зубам. Все – и люди Кувалды, и люди Скорпиона, застыли, а Кувалда размахивал второй своей свободной рукой, требуя не вмешиваться. Нарла, поняв, что её никто не замечает, сползла с помоста, подтягивая за собой раненую ногу, и стала рыскать руками по трупам в поисках револьвера.

– Это она! – заорал вдруг кто-то из подчинённых Нерса, завидев Лирну. – Странная баба из администраторов! Я видел её за работой, она всемирная паску…

– А ну схлопнись! – рявкнула в ответ на него Лирна, подбегая к сыну и хватая его за плечи. – Ты чего вылез? Иди отсюда, пошли, Рофомм… – с деланым спокойствием заговорила она.

Но Рофомм не шевелился. Один из локонов упал ему на бровь и щекотал веко, но он даже не думал его стряхнуть. Он без особого удивления собственным способностям смотрел на Кувалду-Нерса. Где-то внутри, и в то же время не-здесь, он держал Кувалду за руку своей хилой детской ладонью. Не-рука Кувалды сопротивлялась, и телесная его рука сопротивлялась тоже. Но Рофомм был слишком раздражён тем, что Нерс пристрелил дядю Эрца, который давал ему поиграться с револьвером, ранил Нарлу в её тонкую ровную ногу, ранил Веллога в живот. И вообще Нерс ему не нравился. Можно заставить его нажать на курок, ведь дядя Эрц мёртв и не скажет, что он жестокий и урод.

И тут один из бандитов догадался.

– Это он! Это не она, а её маленький гадёныш!

Кто-то из бойцов дёрнул опустившимся было оружием, как Лирна зашипела:

– Только попробуй его тронуть, и я тебе лицо отгрызу!

Нерс что-то неразборчиво замычал, говорить он не мог из-за того, что дуло уже было у него во рту. Что бы он ни говорил, один из бандитов понял это как приказ пристрелить Рофомма:

– Да ничего она не сделает, прибейте мелкого…

– С ума сошёл? – рявкнул на него коллега. – Он же маленький! Твоё посмертие гноем и вонью…

Нерс снова замычал. Нарла уже нашла револьвер и проверяла его на предмет готовности. Тот, кто предложил пристрелить Рофомма, прицелился в ребёнка и приладил палец к спусковому крючку, но Нарла успела раньше, выпустив ему в грудь весь барабан. Она что-то кричала на гогском диалекте про «проблудной конец», из которого вылез бандит, чтобы попасть в свою «ржавую мамашу», про червей, которые сожрут его посмертие, что-то про Скорпиона и про свою ногу. Люди Скорпиона вскинули стволы, целясь в тех, кто направил пистолеты на Нарлу, а Кувалда, все ещё с дулом во рту, неистово мычал и пятился, размахивая рукой своим людям, чтобы они не стреляли. Когда патроны кончились, Нарла зарыдала, забыв про ногу, из которой вытекала кровь.

Лирна взяла сына за руку и подошла с ним к Кувалде. – Нерс, ты сохраняешь спокойствие? – спросила она.

Собрав в кулак последние капли иронии, Кувалда неразборчиво хмыкнул.

– Сынок, отдай мне, пожалуйста, его револьвер.

– Но тогда они тебя застрелят, – возразил Рофомм.

Лирна провела рукой по его кудрям.

– Ты у меня такой умный! Конечно же, не застрелят, ведь если что-то случится, то я, ты или Нарла взорвём газ. – А Нарла сможет? – с сомнением спросил мальчик.

– Да я им кишки на срам намотаю, – сквозь слёзы прорычала певичка, которая уже раздобыла новую партию патронов и принялась заряжать револьвер.

– Ну ладно, – пожал плечами ребёнок и освободил руку Кувалды от своей воли. Нерс послушно отдал оружие Лирне, вытирая рукавом рот, из которого от страха сочилась слюна как у псины.

Мама о чем-то тихо заговорила с бандитом, но Рофомму не было дела до их бесед. Он уселся рядом со скулящим Веллогом и попросил перестать его издавать «эти звуки». – А какие, всемирной селёдкой тебя по морде, звуки я ещё должен издавать? – прорычал администратор. – У меня пуля в кишках, и они кровоточат вовнутрь и во все стороны.

Он снова скрипнул, и Рофомм скривился. Дядя Веллог со своими звуками боли мог бы вдохновить целый оркестр музыкантов-упадочников, но Рофомм не был ценителем искусства даже на свой детский манер. Скулёж Веллога шёл от боли, а боль вызывала рана, всю серьёзность которой он ещё не осознал. Когда он особо противно скрипнул, Рофомм почувствовал, как его сущностное щупальце вторгается в самую рвань, откуда шло больше всего крови. Рвань начала затягиваться слой за слоем, выталкивая пулю из тела Веллога. Веллог перестал скулить, осознав, что боль прошла. Теперь он ухал, трогая себя за живот. Нащупав скользкую от крови пулю под рубашкой, он запустил пальцы под кафтан и вытащил железяку на свет телесный.

– Жуть всемирная, – прошептал он и перевёл взгляд с пули на серьёзное лицо мальчика. – Ты чего сделал?

– Я бы что угодно сделал, лишь бы ты умолк, дядя Веллог, – ответил Рофомм.

Позже приехали несколько мужчин в полицейских плащах, которых он раньше частенько видел распивающими с Эрцем кактусовую гоночную, а потом мама, взяв его за руку, пешком пошла куда-то далеко, а за ними покорно шли Нерс и ещё несколько человек. Кажется, они уже покинули столицу и вошли в ту часть агломерации, где жили богатые в собственных домах с садиками. В одном из таких домов жили госпожа Андеца с Леарой, старшая жена и единственная законнорождённая дочка Эрца-Скорпиона. Взрослые что-то обсуждали, а мать не отпускала его от себя. Видимо, ей доставлял удовольствие страх в глазах Кувалды.

* * *

– Он больше не пытался захватить дело, – рассказывал Рофомм. – Жена Эрца легализовала всё, что могла, а мать получила-таки свою аптеку. Вот в этом здании, – он похлопал ладонью по жухлой траве увядшего садика на крыше Дома-с-манекеном.

Где-то там, где нити времени сплелись с другой реальностью, курсант полицейской офицерской школы Дитр Парцес читал книги по истории криминала о том, как застрелили легендарного Эрца Андеца по прозвищу Скорпион. Его партнер-конкурент Нерс Кевцес по прозвищу Кувалда перебил всех сотрудников, включая, видимо, Нарлу и Веллога, а затем устроил самую настоящую бандитскую осаду семейного поместья в богатом пригороде. Кевцес полностью захватил его дело и его имущество, не оставив живых наследников, но торжествовал он недолго – не сумев договориться с прикормленными Скорпионом полицейскими, он сам поплатился жизнью. А Лирна Сироса умерла за пять лет до всего этого, истекла кровью после тяжёлых родов. Рофомм Ребус рос в сиротском доме за пару циркуляров от перестрелки, в окружении равнодушных, жестоких или даже извращённых людей. Одиноким, напуганным до злобы, которая однажды вырастет до всемирных масштабов и поднимет Ребуса до недочеловеческой высоты порочного гения. Но не здесь. Не в этом временном узоре.

– Твоя дама – дочка певички от Эрца? – спросил Дитр, вспоминая стрекотливую девицу, что обжималась со Скорпионом у него на глазах. – Я видел их обоих. Не признал. Непохожа. Гадал, кто она по национальности.

– Да, женщины-метиски порой ставят в тупик своей внешностью, – душевник мрачно усмехнулся.

– И ты тогда понял, что обезумеешь? Когда вытащил пулю из толстяка?

– Нет, я же был совсем мелким. Дети чего только ни творят – им можно, им надо выживать.

– Да, я уже слышал это, – Дитр усмехнулся, – от одного учёного. У тебя очень сильная жена. Эта дрянь внутри меня её прямо-таки ненавидит. Дамочка влезла в моё время, и, если б не проклятие, увидела бы всю мою биографию вплоть до ночи, когда меня зачали. Интересно, она сама по себе такая талантливая – или потому что ты всю жизнь только и делаешь, что её любишь?

Рофомм повернул к нему своё измождённое, посеревшее лицо без выражения. Оно было похоже на грязный обломок мрамора.

– Никогда об этом не думал. Просто знал, что, пока я её люблю, я хоть в чем-то нормальный.

* * *

Им с Джером было по четырнадцать лет, когда по всему Кампусу носились глашатаи с воплями о том, что началась война. Детей, даже младших студентов предынститутских групп, оторвали от занятий, дабы поведать, как храбрая армия Конфедерации готовится отбросить подлых агрессоров из Доминиона.

Западное государство-монстр было иного мнения и совсем не оправдывало ожиданий патриотов. Они раздавили укрепления Серебряной Черты и основную часть военных сил, которые из-за внезапности нападения не смогли отстоять юг, а теперь Доминион с успехом продвигался по Гогу, занимая шахтёрские поселения и рабочие городки с оружейными заводами.

– Захватили Гог, – Рофомм грохнул над ухом коробком, пока Джер критически разглядывал пропагандистский плакат. – Поставят на рельсы свой поезд в броне, поедут в столицу. Перебьют тут нас всех, поедут в Акк. И конец – и привет, новые субдоминантные земли Церлейского Доминиона.

– Батя говорит, что это все враки про их бронепоезд, чтобы нас деморализовать, – Джер зевнул. – Плакат убогий.

– Мне мама как-то говорила про бронированный состав, она общается с Леарой Андецей, та сейчас глашатай в армии, – рассказывал Рофомм, когда они садились в вагон поезда лёгкой железной дороги для студентов. – Сам её спросишь, если она уже вернулась.

Мать уехала «по делам», оставив помощницу работать через день, деньги и записку сыну о том, что, если деньги кончатся до её возвращения, пусть идёт к Нарле, потому что когда она вернётся – неизвестно.

Им надо было успеть в Технический Циркуляр до темноты, которая из-за создавшегося положения стала особо паршивой – уголь для газа добывали в Гоге, а теперь столица осталась почти без освещения. Кое-где жгли керосин, но экономили. Воска для свечей, по счастью, хватало, потому что свечное производство было в основном на севере, пока что свободном от войны. Еда подорожала, папиросы стали так и вовсе недоступны. Чего теперь было в достатке – так это женских ног. Глашатаи решили, что дам надо убедить поддерживать боевой дух солдат, и в моду вошли юбки с разрезами почти до самого верха бедра. Когда они подъезжали к станции, серевшей от солдатских шинелей, девушки просунули ноги между перегородкой и перилами, принявшись сверкать подтяжками на чулках под многоголосый свист.

– Ну хватит на них пялиться, если не умеешь этого делать, – хихикнул Джер другу на ухо, увидев, как тот разглядывает ноги девиц.

– Война – мать множества героев! – громко говорила смуглая девушка с горящими глазами. – А герой – лучший муж для ирмитской женщины, отец дочерей и других героев. Поэтому я решилась.

– Точно? – её приятель прищурился за стёклами своих очков. – А если одним не обойдётся?

– Так ведь чем больше, тем лучше! – девушка похлопала себя по груди. – Они пойдут в бой, зная, что согражданки их ценят.

– Только предупреди сперва полкового глашатая, Равила, – протянул парень. – А то на Больничной дуге не хватает кадров, вечность будешь стоять в очереди к кожнику или на аборт.

Патриоткам, исполнявшим «тёплый долг» перед солдатами, глашатаи давали талоны на особый порядок медицинского обслуживания в случае возникновения блудных болезней, беременностей и прочих неприятностей. А ещё поговаривали, что судьи перестали квалифицировать соитие с армейцем в военное время как измену и не учитывали это при разводах. Впрочем, всем было некогда разводиться.

– А вот и та самая глашатай, – заметил Рофомм. – Дочка Скорпиона, старшая, Леара.

Армейский глашатай, стоявшая в отдалении, с удовлетворённым видом наблюдала за студентками, обняв рупор и прижав его к груди. К Леаре подбежала помощница и принялась нашёптывать что-то начальнице. Та кивнула и заулыбалась, поднеся рупор к губам.

– Сограждане! Операция «Разрез» прошла успешно! Патриотическая группа женщин сумела уничтожить отрезок железной дороги!

– Говорил же я тебе, что есть бронепоезд, – буркнул другу Рофомм.

– Теперь доминионцам, чтобы добраться до столицы, придётся вступить с нами в честный бой! – продолжала Леара, а солдаты на перроне и студенты радостно завопили. Джер, не слушая друга, стащил с головы кепи, которое не вязалось с униформенным мундиром, и замахал им, вскочив с лавки. – Да одушевит наших бойцов любовь их страны! Да одушевит их отвага!

– Да одушевит их отвага! – заорала в ответ сотня голосов.

Равила выпрыгнула из поезда, который всё ещё тормозил, прямо в руки солдат, и уже вовсю целовалась с одним. Кто-то из девушек последовал её примеру, а глашатай продолжила говорить, теперь уже с меньшей патетикой:

– Сограждане, враг замедлил ход своей лавины, но отдельные паразиты успели просочиться на свободную от его заразы землю. Будьте бдительны – среди нас могут быть шпионы, диверсанты и саботажники.

Решив, что хватит пугать народ, она умолкла без заключительного слова и снова принялась обнимать свой рупор, словно тот был живым существом.

Аптека была закрыта. Манекен на крыше не работал, потому что студенту и младшей провизорше было недосуг его заводить, а Джер, как и все южане, любитель шестерёнок, полез с ним разбираться, пока Рофомм с папиросой в зубах и с коробком над ухом гадал, куда подевалась Лирна Сироса. Радиусы опустели – многие ушли на фронт, а другие стремились сбежать на север, выкупали места даже в грузовых составах. Кто-то залезал на крыши вагонов, и, когда начинались горные тоннели, железная дорога покрывалась трупами. Мама была с севера, там у неё были родственники, о которых она никогда не говорила, да и о самом Акке отзывалась с какой-то горечью. На север уехать она не могла – да ещё и без него. Или могла?

– Хватит греметь, – Джер закончил с манекеном и принялся вытирать руки листом розового лекарственного лопуха. – Не уехала она в Акк. Твоя мамаша тебя любит побольше, чем ты сам, – Джер за несколько лет дружбы изловчился читать его мысли.

– Надо спросить её подругу из Циркуляра Артистов, – каменным голосом произнёс Рофомм.

– Это её дочке мы книжку сделали? Циркуляр Артистов – туда я хоть пешком готов.

Нарлу он не видел давно, Эдту тоже. Наверняка она уже хорошо читает, заключил он, подсчитав, сколько девочке лет. Он раздобыл альманах древних гралейских легенд и, вооружившись старогралейским словником, принялся переводить, периодически донимая преподавателей. Джер сначала смеялся, – ведь кому в мире телесном нужно изучать старогралейский? – а потом сам засел за иллюстрации к самодельной книге. У них на юге были совсем другие сказки, и там не было страшных тварей и необыкновенных превращений, и Джер, как и всякий сын края шахт, заводов и научных цехов, искал всему объяснение.

– С русалками я разобрался – не было у них хвостов. Это всё выдумки моряков, которые не хотели признавать, что их топят обычные, пусть и дворянские бабы после соития. Но хвосты я всё равно нарисовал. А вот тут вышла заминка, – рассказывал будущий художник, листая сшитый томик. – Как выглядит это ваше обесчеловечивание? Как его видит телесный глаз?

– Как придём, спросишь Веллога. Он меня гралейскому учил, правда, сказок никаких не рассказывал, кроме того, что, если я буду мало жрать и расти хилым и больным, он меня утопит. Миф не всегда должен иметь телесно-научное обоснование, как, например, о русалках. Думаю, обесчеловечивание – это, как говорит наш словесник, метафора. Только метафора чего – не знаю.

– Безумия? – предположил Джер, покосившись на спички в руке друга.

В игорном доме их не пустили за столы «буйного стада» или лепестков-и-бокалов, поэтому осталось только усесться за обеденные и заказать выпить. Официант попросил личники, потому что Джер, предательски мелкий, как и все южане в этом возрасте, явно не тянул на шестнадцать. – Я вашему администратору нажалуюсь, – возмутился Рофомм, который уже начал бриться и поэтому считал, что ему должны наливать и без личника. – Омм да Борили вас лично своими ножиками почистит, вы разве не видите, что мне семнадцать?

– Нет тебе семнадцати, – Веллог, появившийся у него за спиной, отвесил юноше подзатыльник. – Что они заказали? – спросил он официанта.

– Гоночную.

– Белобрысому несите гоночную, а этому – вино. Гоночная, подумать только! Отвратительная южная дрянь, пусть они и травятся.

Рофомм приветственно ухмыльнулся, а мамин бывший шеф принялся оценивающе разглядывать его со всех сторон.

– Тебе самое большее можно дать шестнадцать – да и то только из-за роста и подбородка, – комментировал он, ощупывая плечи мальчика. – Ты чего такой тощий? Надо жрать и заниматься.

– Или хотя бы просто жрать, – ввернул Джер, покосившись на живот Веллога.

– Тебя забыли спросить, – бросил он Джеру и снова принялся за жертву. – Надо подстричь волосы, чтобы было видно, что уши хорошей формы и плотно прижаты к черепу. Да, не наврала Лирна, что сделала тебя от породистого. Экземпляр ты отборный, – толстяк отстранился от парня и снова смерил его взглядом, на который способны только гралейцы.

– А Нарла здесь? – спросил Рофомм с надеждой, что Веллог от него отстанет.

– Куда ж ей деться, – хмыкнул он. – Только после выступления её донимай, – заявил он и укатился по своим делам.

– Этот в фольклоре явно не разбирается, – прошептал Джер.

Если мэрия газ экономила, то Кувалда, которого вдова Скорпиона оставила контролировать заведение, в этом смысла не видел – горели все люстры и бра, их свет отблесками плясал вместе с танцовщицами, оседал на причёсках гостей и таял в опустевших глазах бандита. Рофомм не знал, что сделала с ним мать, но раз Скорпиониха после того случая решила оставить его в живых, что-то с ним случилось, что-то непоправимое.

Танцовщицы упорхнули, и на помост, помахивая накидкой с яркими перьями птиц из кернерских тропиков, вплыла Нарла. Нарла осваивала новые ноты – ниже и глубже, но голос оставался таким же вибрирующим, и казалось, что она рыдает. В зале было много военных, и после первой песни Нарла распахнула всемирные объятия и поблагодарила патриотов за то, что они сражаются за свой народ. Она посвятила им песню о том, как молодая лирическая героиня провожает своего любимого на войну. Некоторые офицеры из северян под конец песни плакали. Джер вытащил свой блокнот с карандашом и принялся делать эскиз. – Рисовательная она всё-таки женщина. Графичная.

Рофомм разглядывал её платье, которое было длинным, но узким, с глубоким вырезом и спущенными плечами, открывающими белую кожу. Он вспоминал, какие у Нарлы ноги. Наверняка они пополнели сверху, но лодыжки остались тонкими – так же, как располнели её предплечья, но запястья были хрупкими.

Когда Нарла закончила с репертуаром и на помост вышли танцовщицы, мальчики пробрались в гримерку. Джер вручил певице карандашный портрет, отчего та радостно воскликнула и расцеловала его в обе щёки. Рофомм стоял поодаль и молча ухмылялся краем рта. Он надеялся, что Нарла начнёт без стеснения переодеваться, как когда он был маленьким, однако делать она этого не стала. Она пригласила их остаться с ней на часок, после чего можно будет выпить вина у неё в квартире. Джер откланялся, сказав, что уже поздно и он пойдёт ловить экипаж по «студенческому флажку».

– Никогда не слышала о студенческих флажках, – сказала Нарла.

– Нет таких флажков. Это значит, что ты цепляешься за заднюю часть каретного поезда и едешь бесплатно. Есть риск, что тебя поймают полицейские или кто-то из транспортных сотрудников, но в этом и прелесть студенческой жизни. Правда, старшие студенты считают это ребячеством. Но нам всего по четырнадцать, имеем всемирное на то право.

– А ты выглядишь старше, – заметила Нарла, наблюдая, как он раскуривает очередную папиросу. – Видимо, потому что ты такой высокий и серьёзный. Я же тебе обещала, что ты вырастешь красавцем, – так оно и вышло.

Рофомм вежливо кивнул в ответ, чувствуя себя неловко. Тут он решил спросить:

– А вы не знаете, где мама? Она оставила записку… – он прервался, увидев, что Нарла как-то странно на него смотрит.

– Пойдём ко мне домой, я тебе расскажу.

В квартире у неё был бардак, который, впрочем, не смущал ни её, ни Эдту. Девочка жила в отдельной комнате, заваленной странными детскими рукописями. Она уже умела писать, но почерк у неё не сформировался. Эдта спала с горящим керосиновым ночником, она заснула в кровати, и на одеяле у неё лежали карандаш и несколько чистых листов. Рофомм стал собирать по комнате листки, которые она уже успела исписать. «Идут», – большими и кривыми буквами гласил один листок. «Здесь!» – написала она на другом. Третий был с рисунками: по всему листку бумаги были разбросаны условные человечки, но Рофомм смог понять, что это трупы. Он стал разглядывать и другие листки, хмурясь в приступе странного чувства. Он достал коробок спичек, и, забыв, что Эдта спит, стал громыхать ими в закрытой ладони. Чувство было очень знакомое. И тут он понял, что это страх.

Эдта проснулась и посмотрела на него зелёными отцовскими глазами.

– Рофомм, привет. Тебя так поздно с учёбы выпустили?

– Я задержался в игорном доме, – тихо произнёс юноша, подсаживаясь на корточки. – Я принёс тебе книжку, которую мы сделали для тебя с Джером Таттцесом. Это он рисовал, а я переводил.

Девочка поблагодарила и стала сонно разглядывать самодельный переплёт. Рофомм громыхнул спичками, поджав губы. Наконец он решился спросить:

– Ты много листов исписала, тут даже рисунки есть. Что это такое?

– Я не знаю, – тихо ответила Эдта. – Я просто видела.

– Ты видела много мертвецов?

– Да, – кивнула она. – И слышала.

– Когда?

– Завтра.

– Что? – охнул он. Он спрашивал совсем про другое.

– Я видела мертвецов завтра.

– А где ты их видела?

– Не знаю, – зевнула она. – Здесь. Но не здесь. Я сама не поняла. Всё было золотое.

– Золотое, – заворожённо повторил юноша.

Рофомм смотрел на неё во все глаза, а девочку снова начало клонить ко сну. В Кампусном Циркуляре были такие, как она. Они учились на отделении теории всемирных сил. Они обрекали себя на бедность, и их сразу было видно из толпы. Провидцы всегда имели заработок, достаточный для того, чтобы не умереть с голоду. Даже главный метеопредсказатель Префектуры, по слухам, получал четыреста союзных в терц, что было мало даже для гардеробщика. Жалование им не повышали из страха, что всемир расторгнет свой контракт с провидцем. Провидцы, будучи отмечены всемирным проникновением, держали себя гордо и высокомерно с другими, их мало кто жаловал. Но в институте этому посвящалась целая академическая программа, а Эдта, у которой ещё даже не сформировался почерк, видела всё и без обучения.

Рофомм вернулся туда, где Нарла разливала вино по бокалам, не вполне готовый рассказать о том, что грозит её дочери. Нарла заговорила первой:

– По правде говоря, твоя мама должна была уже вернуться. Я надеюсь, она просто задержалась.

– Где задержалась? – спросил Рофомм, принимая бокал.

– На железной дороге, – напряжённо ответила певица. – Она была там, в патриотическом отряде. Это они взорвали тракт.

Рофомм так и не нашёлся, что ответить. Он не ждал, что его мать станет участвовать в войне, но удивиться этому не смог. Пригубив вина, он поставил бокал на заваленный барахлом столик, только и сумев выдавить:

– Я тоже надеюсь, что она просто задержалась.

Нарла устала за вечер. Она улеглась на диван, вытянув ноги.

– Иди сюда, – она похлопала рядом с собой. – Садись. Тебе два года до совершеннолетия? Я пообещала взять тебя под опеку, если что-то… Да всё хорошо будет, Лирна же неубиваемая.

Рофомм, подумав немного, уселся у неё в ногах. Стало быть, опека. Нарла улыбалась, а платье её задралось, обнажив лодыжки.

– Вы тоже. Я помню, как вас ранило, – он провёл рукой по её лодыжке, – вот сюда. Мне было очень жаль вашей ноги, я боялся, что вас ранило в кость и нога больше не будет такой стройной.

– Нет, – проговорила Нарла, голос у неё сделался вибрирующим, как когда она пела. – Пуля попала в мясо. Были, конечно, проблемы, но я быстро восстановилась. – Она поднялась на локте и другой рукой пригладила волосы юноши. – Ты уже такой взрослый, Рофомм. Почти мужчина.

Он отнял её руку от своих кудрей и поднёс к губам. Завтра и здесь будет много мёртвых людей, и он всю ночь провёл, стараясь это забыть.

* * *

– Сколько ей было? – осведомился Дитр.

– Тридцать два.

– А тебе, стало быть, четырнадцать. Прибить бы за такое, – он поморщился, а Ребус пожал плечами. – Твоей сестре сейчас сколько? Посмотрел бы я на тебя, если бы к твоей сестре полез тридцатилетний…

– Это другое, она девочка, – рыкнул на него шеф-душевник. – Я ей от таких кинжал подарил, она с детства знает, куда колоть. У меня были пациенты… жертвы детоблудней, – его болезненно передёрнуло. – У нас девочкам дарят кинжал на первую кровь, но извращенцы, как известно, дожидаться не станут. Я не смогу всегда быть рядом, она должна сама уметь себя защитить. Она очень добрая, хорошенькая. Ты видел её?

– Видел. Похожа на тебя, только ты бледная гадина, а она – красавица. Не будь она в два раза младше, подумал бы, что вы близнецы.

– Крепкая порода, серебряная кровь.

В другом времени и в другой жизни у Рофомма Ребуса был брат – и тот его взаимно терпеть не мог. Он не был ему родственником по крови, вдруг понял Дитр. Зачали его не от Урномма Ребуса – такое часто случается в гралейских семьях, «наследственное разнообразие», как они это называют. Здесь же его отец, до того, как первая жена забеременела непонятно от кого, развёлся с ней ради Лирны Сиросы. Здесь же и сейчас доктор Рофомм Ребус имел любимую сестру, которая была так похожа на него и на их отца.

* * *

Наутро он обнаружил, что в захламлённой квартире что-то изменилось – в частности, пропала Нарла, которая увела дочь в образовательную детскую группу, а также расчистился один из столиков, и там стояла холодная бодрящая настойка и скудный завтрак из зачерствелого хлеба и томатного варенья. К завтраку прилагалась записка. Чтобы добраться до столика, Рофомму пришлось надеть ботинки, потому что расчистила поверхность Нарла весьма условно, просто свалив всё на пол. Стараясь не наступать на медные брошки с поломанными булавками, погнутые перьевые наконечники, дырявые веера и пустые конверты, которые она зачем-то хранила, юноша прокрался к столику. Конечно же, ему впервые дама оставляла наутро записку, потому что ранее дам у него не было, но он думал, что даже Нарла могла бы составить её чуть красноречивей.

«Преятного апетита, доброго утра, преходи вечером с другом, будут офицеры – ему понравиться. Ушла с Эдтой, затим на рботу, готовим потр. вечер. Нарла», – сообщила ему записка его первой дамы. Рофомм с трудом смог понять, что она имела в виду «патриотический вечер», Нарла была необразованной. Она работала с десяти лет, а в пятнадцать сбежала из Гога в столицу, где после года мыканий, к своему счастью, нашла Скорпиона. Пожёвывая на ходу хлеб, он отдал ключи привратнику и пошёл ловить экипаж.

Манекен снова не работал, но и продавщицы не было, и тут Рофомм вспомнил, что сегодня выходной. «Не завтра, – с жуткой сухостью во рту вдруг подумал он, – сегодня». Он не знал, говорить ли кому-нибудь, что где-то здесь, в столице, скоро окажется диверсионный отряд. Он бы выглядел глупо, рассказывая о том, что девочка, которая научилась определённому аспекту теории всемирных сил, вдруг увидела непонятно где (и не вполне точно, в столице ли вообще) много трупов. Его бы просто засмеяли, даже поверь они в то, что девочка действительно всемирно видит, – куча трупов в военный год, подумать только!

Джер был очень понятлив. Женщины его, похоже, не интересовали, но он всегда чувствовал, кто кому симпатичен. Джер сейчас был бы похож на паука, если б пауки умели ухмыляться.

– Ну и как тебе?

– Не понимаю, о чём ты говоришь, – холодно ответил Рофомм, поняв вдруг, насколько он щепетилен. – Сегодня патриотический вечер в игорном доме. Мне велели взять тебя с собой, потому что там будет много офицеров, – сообщил он, а Джер просиял.

Они пришли до начала программы, но почти все уже собрались. Среди гостей были только офицеры, причём не последнего ранга. Рофомм увидел, что Нарла, которая уже вышла на сцену в золотом в цвет волос платье и перчатках со стальным отливом, склонившись с помоста, беседует с самим Верлом Улдисом, который не потрудился надеть парадный мундир, а остался почти что в боевом наряде, разве только из уважения непонятно к кому повязал себе шейный платок. Улдис был из тех людей, о которых не пишут плохо даже реакционные газеты, чтобы не подорвать его боевой дух. Было объявлено, что Улдис возглавит оборону Технического Циркуляра столицы, если это, конечно, потребуется. На него возлагали большие надежды, он вселял в людей отвагу.

Рофомм вдруг подумал, что если Нарла выбирает таких мужчин, как Верл Улдис, то и он сам чего-нибудь да стоит. Джер, похоже, подумал то же самое и ткнул друга локтем, кивая в сторону знаменитого офицера с довольно понятной ухмылкой.

– Ещё хоть слово… – пригрозил Рофомм, но не успел окончить фразу, потому что к ним, расталкивая людей пузом, приближался Веллог.

– Он ещё и курит! – возмутился управляющий.

– Сегодня больше не буду, – успокоил его юноша, затушив папиросу в пепельнице. – Что у тебя с официантами, Веллог? Зачем ты напялил кафтаны на бедных южан?

Официанты сменились в полном составе. Они были высокие, со скуластыми лицами и крепкими прямыми носами. Кафтаны на них смотрелись нелепо.

– Это наши с тобой сородичи из Принципата. Сегодня в честь особого вечера дал ребятам отгул. Это очень важно для поддержания боевого духа офицеров, – Веллог погладил себя по груди, словно там были ордена, – знать, что нас поддерживает соседнее государство.

– Они не с Серебряной Черты? – удивился Рофомм.

– Нет, настоящие гралейцы из Принципата, – надулся Веллог.

– Да и на фауну Серебряной Черты они тоже не похожи, – подал голос Джер, и, прежде чем Веллог успел высказаться о том, что Джер такой мелкий, а уже явный извращенец, Рофомм заявил:

– Они и говорят-то с каким-то театральным акцентом, прям как актёры в пьесе «Два дурака, румпель и селёдка». Обвели тебя, дядя Веллог, потому что ты не видел нормальных гралейцев даже в зеркале.

– Послушай-ка меня, омм, – Веллог разъярённо ткнул юношу пальцем в грудь, – я гралеец поболее, чем ты, – на целую четверть. Не бурли мне тут, не то велю ничего крепче «одинокой горечи» тебе не наливать.

– Уж не больно-то и хочется, – пробормотал Рофомм вслед удаляющемуся Веллогу, водя пальцем по губе. Желание пить отбивало то скребущее и давящее чувство, о котором он теперь постоянно грохотал коробком. Оно мешало даже осознать, что он впервые побывал в постели с дамой, оценить, насколько ему это понравилось.

Вечер и впрямь был особенным – мало того, что Веллог притащил каких-то мошенников, так ещё и Кувалда в кои-то веки допустил, чтобы в игорный зал проникли притонные девки. Наперсниц пускали везде и всегда, а вот странных девиц, которые лезли на колени к офицерам, Кувалда был видеть не рад. Он сидел в обществе двух своих здоровяков, рядом с помостом, но в тени. Вокруг смеялись военные, и «деловой человек» явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Джер опять завёл песню про гралейский легендариум и о том, что не знает, как телесный глаз видит обесчеловечивание.

– Да как обычное безумие, Джер, – раздражённо ответил ему Рофомм. – То, что в горах якобы до сих пор встречают странных и диких котов, что уходят от всех ловушек благодаря своему неживотному разуму, а их глаза смотрят прямо в душу – потому что это якобы бывшие охотники и дворяне, уставшие от жизни настолько, что решили кончиться в человеческом, не прерывая телесного, – глупости. Просто они не умеют отлавливать котов. А если кого-то так достали родичи, что он сбежал в горы…

– Если меня достанут родичи, я стану пауком, – Джер осклабился. – Только не шелкопрядом, а то мать с батей заставят работать, а обычным, который ловит мух в красивую паутину. Я б ткал её узорами, чтобы людям было жалко её смахивать. Паутину обрызгивали бы скрепляющим раствором и отправляли в галереи. А я был бы заявлен «Калейдоскопом» как «первый в мире паук-художник», у меня бы брали интервью, и я бы общался с журналистами кодами, выстукивая буквы лапками по бумаге, а моя глашатай бы им переводила. А ты б в кого кончился? – Я? – очнулся Рофомм. – Я – ни в кого. Я бы не обесчеловечился. Для этого нужна высокая, всемирная эмоциональность, а я душевный урод.

Джер было принялся его отговаривать, хотя наверняка порой и сам поражался холодности друга, как к ним подошёл официант в кафтане. Джер переключился на него:

– Омм, мы вот прежде, чем закажем вино, хотим спросить.

– Что вам угодно, господин? – вежливо поклонился официант.

– Мы обсуждаем обесчеловеченных, мы переводим старогралейские легенды, – сбивчиво затараторил Джер. – Вернее, мой друг их переводит, а я делаю иллюстрации. Нам очень важно для книги, мы не нашли в библиотеке фольклора об обесчеловеченных, но вдруг вам в детстве родители рассказывали сказки…

– Господин, – спокойно ответил официант, скрывая то ли раздражение, то ли ещё что-то, до чего Рофомм не мог добраться, потому что официант был всемирно, не по-официантски силён. – Я не вполне понимаю, о чём вы говорите. Мне таких сказок не рассказывали. Может быть, вы желаете что-нибудь заказать?

Джер велел принести ему гоночного сиропа, а Рофомм по-гралейски потребовал «одинокую горечь», как называли гралейцы горький отвар без сахара, спирта или сливок. – Эр коэлли? – вежливо приподнял брови официант в кафтане. – Ньер «цолле ан оннолос»?

– Горький отвар без ничего, – без улыбки объяснил Рофомм и воззрился на него самым пронзительным из своих взглядов. Официант вздрогнул и ответил ему тем же разрезающим небытие взором. Их сущности столкнулись там, где кончалась жизнь и начиналась пустота, и мощные, хлёсткие сполохи угрожающе вздыбились, обещая раздавить Рофомма как насекомое, если он ещё раз вздумает к нему лезть.

– Что-то ещё? – с непроницаемым лицом осведомился официант, и Джер махнул рукой, что тот свободен.

Рофомм, наплевав на обещание, закурил, пытаясь скрыть тревогу от самого себя.

Вечер начался, и на сцену выскочил Веллог, в кои-то веки довольный. Довольным, как подозревал Рофомм, он был сам собой, чувствуя себя патриотом Конфедерации и одновременно очень и очень национально идентичным как гралеец. Он поприветствовал военных и гражданских, собравшихся сегодня в ресторанном зале игорного дома, особо выделив господина Улдиса. Под аплодисменты офицер встал и отвесил несколько смущённых поклонов. Внимание выпадало ему часто, но он к нему так и не привык. Когда администратор закончил, на помост выскочили танцовщицы. Наряды на них были короткими, но с длинной, почти до пола бахромой, которая в бесконечном движении демонстрировала их ноги украдкой и блеском. Рофомм вежливо смотрел на танцовщиц, ожидая Нарлу. Джер не обращал на них внимания и пялился по сторонам, не забывая про блокнот и карандаш. Обнаружив глазами хороший профиль какого-то военного, он стал зарисовывать мужчину, одобрительно цокая языком.

Наконец вышла Нарла. Кто-то закричал ей, что она восхитительная золотая госпожа, однако певица прервала его своей одетой в перчатку рукой.

– Ни в коем случае! Я – стальная госпожа! И сегодня я пою для вас, как сталь поёт в ваших руках.

Официанты подливали вино, офицеры пьянели. Нарла ушла с помоста отдохнуть, и её снова сменили танцовщицы. Потом она вернулась и, приняв очередную партию комплиментов, принялась петь. Вечер становился расслабленным. У нескольких мужчин сидели на коленях девицы, одна даже пыталась подобраться к Верлу Улдису, однако он, явно нацелившись на Нарлу, быстро отделался от девушки.

Рофомм пил отвар на горьких зёрнах, и тревога его не оставляла. Свет от газовых рожков и люстры золотым потоком разбивался о его короткие, опущенные книзу ресницы. Зал освещался даже лучше, чем обычно, зал был золотым. Даже скатерти постелили золотые, и занавес поменяли на золо…

И едва он догадался, как послышался свист. Он бы никогда не подумал, что освистывают Нарлу. Освистывают совсем не так. Этот же свист был сигнальным. И, прежде чем Рофомм успел что-то сделать, закричала Нарла, которая видела весь зал со своего помоста:

– Они, это они! Здесь! – она протянула руку, указывая на одного из официантов, как вдруг раздался целый залп выстрелов.

Нарла упала на помост и больше не поднялась. Пули попали ей в грудь, в шею и в голову, и по помосту растекалась кровь. Но никому уже не было до этого дела, потому что в зале началась резня. Девки, сидевшие на коленях у офицеров, вдруг обзавелись ножами – не столовыми, а вполне себе боевыми кинжалами. Парочке удалось проткнуть своих кавалеров, другим – лишь ранить. Дюжий чернявый тип умудрился извернуться и отшвырнуть от себя женщину, мигом выхватывая пистолет. Пристрелив её, он ринулся на помощь товарищам.

Рофомм перевернул стол и бросился на пол, стащив следом за собой Джера, который ругался на чём мир телесный стоит испуганным фальцетом.

Доминионцы были плохи в правде и убеждении, не ведали они и административного контроля. Но в чём хороши были доминионцы, это в дисциплине и технике боя. Они были одинаково опасны с огнестрельным оружием, ножом и с голыми кулаками. У официантов кулаки голыми перестали быть быстро, они разбили бутылки и со стеклянными остриями бросились на конфедератских офицеров. Другие сразу же скинули кафтаны и вытащили пистолеты.

Кувалда, спрятавшись за спины телохранителей, отступал ко входу, но и их не пощадили. Одного убили почти сразу же, второй получил пулю в правую руку и попытался пристрелить обидчика левой, но доминионец всадил ему в глаз метательный клинок. Кувалда схватил стул и швырнул его в диверсанта. Тот, ловко поймав стул за спинку, размахнулся и несколько раз ударил им по Нерсу. Тот свалился на пол и еле дёргал ногой, но дышал.

Сразу несколько человек навалилось на Улдиса, за которым, очевидно, они сюда и пришли. Улдис отбивался саблей, потому что никак не находил момента вытащить пистолет – и доминионцы старались изо всех сил, чтобы этого момента у него не нашлось. Улдиса теснили в ту сторону, где за столом прятались Рофомм и Джер. Офицера подсекли, и он упал на пол, роняя саблю. Из его кобуры вылетел пистолет и, крутясь волчком, отлетел к перевёрнутой столешнице. Не успев сообразить, что он делает и должен сделать, Рофомм схватил пистолет и, высунувшись из-за столешницы, выстрелил в доминионца, который надвигался на Улдиса, занося трофейную саблю для удара. Пуля чудом попала ему в левый бок, Рофомм не стал его добивать, а лишь заорал, колотя рукояткой пистолета по руке Улдиса:

– Держите, держите!

Улдис схватил пистолет и, коротко и благодарно кивнув тому, кого он так и не увидел, потому что Рофомм как можно быстрее нырнул обратно за столешницу, стал отстреливаться от доминионцев, вскакивая на ноги и отбегая.

Военных Конфедерации было больше, но они не ждали нападения и к тому же были пьяны и расслаблены, а ещё, вынужден был признать Рофомм, куда хуже подготовлены, чем диверсанты Доминиона. Джер ни о чём не думал, он закрыл лицо руками и шептал что-то про свет всемирный.

Страх куда-то ушёл, осталось лишь раздражение – как тогда, когда убили Скорпиона. Только сейчас и Рофомм был старше, и раздражение было стократ сильнее. Юноша поднялся, а друг, очнувшись от ужаса, что-то несогласно завопил, хватая его за локоть, но Рофомм выдернул руку и вышел из-за стола. Доминионцев не сильно убавилось, зато от конфедератских солдат осталась лишь горстка живых, возглавляемых Улдисом. На помосте лежала мёртвая Нарла, а занавеска колыхалась, словно за ней кто-то был. Рофомм встал, на него никто не обращал внимания, потому что доминионцы были слишком заняты Улдисом, а тот – ими. Перешагивая через мёртвые тела и через мучительно кончавшихся людей, юноша шёл к помосту, у которого теснились Улдис с товарищами.

Из-за занавески вышла Эдта, которую сегодня мама взяла с собой в гримерку. Эдта видела золотой зал и много мёртвых людей на полу, а маму под ногами она не видела. Девочка прижала кулаки ко рту и завопила от ужаса. Один из официантов метнул в неё кинжал, который упал на полпути на помост. Диверсант резко развернулся к тому, кто остановил полёт его оружия, и наткнулся на мальчишку, который пытался прощупать его суть, первым догадавшись, что никакой он не гралеец. Остальные продолжали теснить военных, а неудавшийся убийца Эдты надвигался на Рофомма, который пятился назад, при каждом вздохе боясь споткнуться о чей-нибудь труп.

Когда-то в детстве его воли хватило, чтобы подчинить примитивного Кувалду, но этот человек не позволял творить с собой такого. Этот человек со всемирной силой треснул его по нездешним щупальцам, едва Рофомм успел подумать о том, как было бы хорошо, если б этот тип прямо сейчас располосовал себе глотку. Рофомм второй раз в жизни пытался заставить человека что-то сделать, и у него не получилось. Тот прицелился в него и сказал что-то на своём языке, и Рофомм понял, что и пулю его он не остановит и не отклонит. Диверсант напряг палец на курке – и вдруг взорвался.

Юноша медленно повернулся туда, где было их убежище за столешницей. Из-за столешницы выглядывал бледный, но абсолютно вменяемый Джер. В глазу у него лопнул сосуд, но это была небольшая цена за спасение друга. Рофомм, не замечая, как ошмётки чужой плоти кровавыми дорожками сползают вниз с его лица, пошёл к помосту, неся плоть телесную и всемирную суть, что когда-нибудь одушевит чью-нибудь отвагу или месть. Он плётками бил по волям чужеземцев, не пытаясь заставить их заколоть и застрелить себя, но мешая им, выбивая оружие из рук и давая преимущество Улдису, который трещал от своей нескончаемой доблести, что растекалась по душам солдат звенящей всемирной кровью.

Улдис убил своего противника, потому что рука у того рубанула совершенно не в ту сторону. Улдис удивился, но сразу же перепрыгнул к следующему. Другого убил ловкий чернявый офицер. Доминионцев начали теснить, а Рофомм стоял позади дерущихся, напряжённый и сосредоточенный. Он не справится ни с одним из этих людей один на один, но, когда с лица на них наступает конфедератский офицер, а сзади – чья-то всемирная помеха, убийцы не смогут обезвредить их обоих. Диверсанты выбрали офицеров и, быть может, даже и не поняли, чья сущность дёргала их за локти и рукоятки.

Когда прикончили последнего, Рофомм выдохнул, не сразу поняв, что на него смотрит Улдис. Улдис снял с себя шейный платок, и протянул его юноше.

– Спасибо, – прохрипел Рофомм, принимая платок и вытирая им лицо.

– Ты словно воплощённая всемирная пытка, парень, – сказал он. – Это ты его взорвал?

– Нет, – мотнул головой Рофомм, с омерзением ощущая на себе чужие телесные останки. – Он. Вон там, за столом.

Джер выполз на четвереньках из-под стола и поднялся во весь свой невысокий рост. Офицеры кивали ему, а он нервно улыбался и мелко дрожал, видимо, вспоминая своих пауков, которых взрывал в детстве. Из-за занавески вытек Веллог, у него была перевязана рука. Веллога задело, но он успел сбежать в безопасное место. Схватив Эдту, он уволок её обратно в гримерку, а та будто окоченела и не сопротивлялась, и ноги в детских башмачках нелепо волочились по помосту. Верл Улдис начал оглядывать зал побоища, ища выживших. Кто-то захлёбывался кровью на полу и был, очевидно, не жилец.

Рофомм снова слышал эти звуки, но он слишком устал и был слишком потрясён, чтобы испытывать раздражение. Он встал рядом с Улдисом и посмотрел на умирающего. По его позвоночнику через весь торс пробежал болезненный спазм и растворился где-то в желудке. Рофомм нащупал спичечный коробок. Кругом звенели голоса – то растворялись убитые сущности. Голоса заполонили его тело, дрожали на кончиках пальцев.

– Кто ты, Рофомм Ребус? – орали, шептали, скрежетали мёртвые.

Он не знал ответа, лишь громыхал коробком над ухом. Умирающий поднял кулак и попытался однобоко отсалютовать то ли ему, то ли Улдису, но рука его дрогнула от слабости и боли и упала обратно на пол.

– Кто ты? Кто ты. Кто ты.

Улдис достал саблю и со вздохом занёс её над товарищем.

– В ком воплотимся мы? Что в твоих руках?

Рофомм посмотрел на свои длинные пальцы, заляпанные чужой кровью.

– Пустота. В моих руках пустота.

– Вольёмся в пустоту, – шипело всемирное посмертие.

– Одушевим пропасть! – верещали неживые голоса.

– Отдай тишину, разбей ритм, услышь грохот! требовали те, кого не было уже в мире телесном.

И он вдохнул, вбирая в себя новые силы. Больше не будет ритма, порядка. Только грохот и бесконечные спазмы – чтобы кончились чужие страдания.

И тогда пустоты не стало. Улдис не успел ничего сделать, потому что сердце у раненого остановилось и его телесное кончилось без страха и боли. Офицер посмотрел на стоящего рядом юношу.

– Ему так не больно, – прошептал Рофомм, сжимая в руке коробок. Улдис кивнул и пошёл к следующему телу. Тот был без сознания, но живой, Рофомм почувствовал это, даже не проверяя его слабое дыхание. Юноша присел рядом с раненым и аккуратно отвёл в сторону ворот мундира, из-под которого сочилась кровь, – человека рубанули по ключице, он просто истечёт кровью и умрёт. По позвоночнику мальчика и прямо до горла прошёл спазм, занемели скулы и нос, а он держал раненого за плечо, сжимая рану.

– Молодец, парень, – кивнул Улдис, увидев, что кровь перестала растекаться под бессознательным телом.

Он склонился, изучая рану, которая затянулась тонкой плёнкой. – До врачей пусть лежит, а они его осторожно вынесут. Ты-то где этому научился? – обернулся он к юноше, а Рофомм растерянно пожал плечами.

Они переходили от одного тела к другому. Какие-то ещё можно было починить – остановить кровь или поставить осколки на место, а других приходилось кончать – тёплым, безболезненным толчком. Он терял силы с каждым спазмом, с каждым окончанием или спасением он шатался всё больше и уже не замечал, что от одного тела к другому его перетаскивал Улдис, держа за локоть.

Кувалда обнаружился у выхода, его забили не насмерть, и он всё ещё дышал. Если волей своей аккуратно поставить обломок черепа на место, он доживёт до прихода врачей, думал Рофомм под грохот спичек.

– Рофомм, – вдруг тихо сказал ему на ухо голос Веллога. – Он же Эрца убил. Он же чудовище, хуже дикой псины.

– Да хоть хуже сольпуги, мне все равно, – ответил юноша и опустился рядом с Нерсом.

Когда со всеми закончили, Улдис, забыв о крови и грязи, взял Рофомма за плечо и повёл туда, где сидели выжившие военные. Один из них качал головой и досадливо повторял про «стальную даму».

– Красивая была, – согласился Улдис.

– Да, – кивнул Веллог. – И выбирала себе самых достойных мужчин. Жаль, что вы с ней так и не познакомились близко, господин Улдис.

Тот кивнул, спокойно утирая северные слёзы. Офицеру-варку больше других полагалось плакать, высказывая всемирное неравнодушие.

– Да растворятся они доблестью всемирной, – тихо и отчётливо произнёс офицер.

– Да растворятся они доблестью всемирной, – повторили за ним остальные.

Громыхнула дверь, и в полный мертвецов зал вбежала Леара с рупором наперевес. Она затараторила что-то о журналистах, которые вот-вот будут, спрашивая почему-то не Улдиса, а ловкого чернявого вояку. Тот, переглянувшись с шефом, заявил, что Улдис окончил тех, кому уже не помочь, саблей милосердия.

– Как скажете, Ильц. Сабля так сабля, – она втянула носом воздух, ища, откуда идёт ложь, и пристально поглядела на Рофомма. Юноша отвёл глаза. – В условиях всемирно-непреодолимой силы, а именно диверсионного налёта при уже объявленной войне, вы применили к конечно-раненым саблю милосердия.

– Я применил, – резко сказал Улдис. – На меня смотрите, глашатай.

– Слушаюсь, – кивнула она. – Так и скажу журналистам. Позволите добавить, шеф? – спросила Леара, вытянувшись в струнку. – Это сын Сиросы из отряда «Разрез».

– Сироса, – протянул Улдис. – Соболезную тебе, парень, – он поднял руку, чтобы похлопать Рофомма по плечу, но тут же спохватился – он не хотел снова мараться в доминионских потрохах. – Никаких вестей, глашатай?

– Командир, все они, похоже, погибли по пути домой, нарвавшись на вражеские патрули. Казна уже занимается компенсацией семьям героинь. Сироса же просила ходатайствовать за него в офицерскую школу армии, – она кивнула на Рофомма. – Я ничего не обещала, так как он незаконнорождённый…

– Позаботьтесь, чтобы он и его друг были приставлены к награде за гражданскую доблесть. Думаю, ректор офицерской школы сможет смириться с тем, что его родители не состояли в браке.

«Я не хочу, – вдруг понял Рофомм. – Не хочу в армию». И дело было не в том, что всех гралейцев отправляют на юго-запад страны на Серебряную Черту. Серебряная Черта не так уж плоха, говорят. Не в этом дело. Просто Рофомм сойдёт с ума. Какой из него офицер? Как может вести в бой человек, грохочущий у себя над ухом спичками? Мать погибла ради него и ради страны, а он не хочет принять её жертву, и это было ужасно, об этом думалось через силу. Стыд, вот что это было.

Веллог искал для него чистую одежду, а Джер, который быстро пришёл в себя, пытался разговорить одеревеневшую от потери Эдту. Девочка больше не кричала, заплакать она так и не смогла. Её увели подальше от трупа матери, но это не помогло. Она крепко обнимала самодельную книжку сказок, которую притащила с собой, решив наконец почитать, и смотрела в небытие побледневшими до желтизны глазами.

– Я ничего не поняла, – сказала она, когда он зашёл в гримерку. – Я видела всё и ничего не поняла. А когда поняла, мама мёртвая была. Другие тоже. А я всё видела – и всё без пользы.

– Ты ни в чём не виновата, – только и смог ответить Рофомм, пятясь от её боли, которая всё крепла в одушевлении девочки. Боль скребла его своими зазубринами, и от неё было не отделаться, ибо то была чужая боль.

Отмывшись от останков и переодевшись, он вернулся в гримерку, где уже сидела Леара, поцокивая коготками по рупору. Рофомм помнил её подростком немного старше восьмилетней Эдты, но сёстры были совершенно не похожи. Однако что-то общее у них всё же было.

– Достань мне билет до Акка, Леара, я очень тебя прошу, – сказал он. Глашатай удивлённо вздёрнула бровь. – У меня там родственники. Не знаю, правда, где. – Билет до Акка нужен всем, – она хмыкнула. – Не будь ты таким храбрым гаденышом, я б отправила твою смазливую задницу в тёплый дом для офицерских вдов таскать им вино и играть на пианино до самого совершеннолетия. У меня остались личные дела папиных сотрудников, поищу Сиросу, её папка недалеко – я поднимала информацию о ней, когда вербовала в отряд. Кажется, твоя мать из какого-то совсем паршивого места. Не хочешь узнать родственников отца? О них папа тоже узнавал, правда, матери твоей не говорил.

– Гралейцы меня не любят, – буркнул Рофомм.

– Тебе так кажется, потому что у вас сильное архаичное расслоение диаспоры. Но как знаешь, – старшая из Скорпионьего выводка пожала плечами. – Достану я тебе билет. Пошли, Эдта, – она встала, дёрнув сестру за собой. Девочка заупрямилась. – У тебя теперь кроме нас с сёстрами родственников не осталось. Куда ты пойдёшь? – К нему, – она кивнула на Рофомма. – Я всё равно к нему пойду, – говорила она, пока старшая утаскивала её прочь.

Джер решил остаться с другом, в жилых помещениях над аптекой он нашёл свой любимый диван у окна и завалился под ночником с блокнотом и карандашом.

Рофомм сбежал на крышу с застывшим манекеном.

Он не хотел ни пить, ни есть, ни курить. Он забыл свой коробок спичек, а дома, как назло и странно, спичек не оказалось. Он думал под неумолкающий даже ночью грохот Технического Циркуляра, вспоминал спазмы странной, печальной боли, что пронзали его позвоночник и тонули в жёлчи. Он терял себя. Он не видел своих белых рук, обхвативших голову, не чувствовал коленей, которыми упёрся в землю, по которой кралась садовая жаба.

Он превратился в гладкий, скользкий разум, ища в себе успокаивающий стрекот. И тут он его услышал.

Под собственный стрекот Рофомм вспомнил тот спазм, что не был спазмом, и боль, что болью не была. Раз за разом его пронзала всемирная жалость к раненым и умирающим, и он жертвовал собой, сращивая рваную плоть и останавливая кончающиеся сердца без боли и страха. Его чистую, неизведанную пустоту заполнили силы всемирные, и теперь они будут по капле вытеснять его рассудок. Стрекот был громче мёртвых голосов, стрекот будет последним звуком его безумия.

Вместо спичечного коробка громыхал его хвост. Не было у него больше ни рук, ни ног, как не было волос, лица и кожи. Рофомм Ребус обесчеловечился.

* * *

– Стало быть, ты так хорош, потому что ты безумен? – спросил Дитр. – Или ты так безумен, потому что хорош?

– Джер меня то же самое спрашивал всю ночь, когда обнаружил на крыше, – шеф-душевник мрачно усмехнулся. – Странно, но он даже не попытался раздавить гадину. Никто не пытается. На моё обесчеловеченное появление люди реагируют не так, будто перед ними змея, – заметил он, и Дитр, которого в своё время змея с папиросой в пасти, внезапно возникшая у больничной койки, тоже не напугала, согласно кивнул. – Джер дёргал меня за хвост и хвалил узор на чешуе, обещал заказать у родителей шёлковый кафтанчик для змейки. Лишь нормальное, человеческое желание всадить в придурка клыки вывело меня из безногого состояния.

Сундук с вещами Джера Таттцеса обнаружился в одной из гостевых комнат – судя по всему, Джер жил здесь какое-то время и не удосужился забрать свои стеклянные трубки для дурман-травы, огрызки карандашей и какие-то эскизы, а Ребус был слишком сентиментален, чтобы всё это выбросить.

– Вы подружились на учёбе? – поинтересовался Дитр, пытаясь отыскать на загаженной кухне хоть один чистый сотейник для горького отвара.

– Нет. Его родители держали паучий цех, заставляли его помогать с шелкопрядами. Ему так не нравились пауки, что он начал их взрывать. И тогда родители притащили его к матери, требуя продать без рецепта успокоительные, пока я сидел на лестнице и ржал где-то внутри себя. Никогда не видел, как взрываются пауки. Смешно, наверное. Мать продала им пустышку, спрессованный порошок из яичной скорлупы, чтобы они не потащились к другому аптекарю, который может накормить абсолютно нормального мальчишку веществами для душевнобольных. Я потом пошёл в цех спросить, как всё-таки взрываются пауки – симметрично ли разлетаются лапки и так далее, а он там стоит и давит рвоту двумя пальцами. Я рассказал про пустышку. Он сказал, что у меня странное лицо. Что когда мне смешно, только глаза улыбаются, а рот не шевелится. Заставил рассмеяться. Так и сдружились.

– Стало быть, странным ты был всегда, но свихнулся потом, – Дитр провёл рукой по подбородку, наблюдая за Пауком, который гонял по грязному полу винную пробку. – Ты родился странным. Потому что тебя зачали… странно.

– Страшно, не странно, – спокойно бросил Ребус, хватая кота на руки. – У кого такие лапки? У кого такие?.. Ай, тварь, что же ты делаешь! – вскрикнул он, когда котёнок, которому надоели руки хозяина, впился в них когтями, прочертив на ладони три длинные царапины. Он спрыгнул на пол и принялся вылизываться.

– Котов… – Дитр помедлил, пытаясь припомнить, с какого года ввели законы об охранных котах, но решился, поняв, что Ребус не законник и мало что смыслит за пределами медицинского права. – Их по-прежнему выписывают в бессрочный найм по разрешению полиции? – спросил он, и душевник кивнул. – Тогда как ты получил бракованного кота?

– Взятка, – пожал плечами он и, увидев, как Дитр на него смотрит, поспешил объясниться. – Помог одной даме с абортом. Договорился с типом с Больничной дуги, сказал, что она не в том состоянии, чтобы рожать, но и на учёт в душевном отделении её ставить не следует. Да, я постоянно так делаю. Чего уставился? Имеешь что-то против абортов? – Ничего, – процедил Дитр. – Но ты не должен брать за это взятки.

– Ага, я вообще должен быть добрым доктором и работать за бесплатно, – Ребус презрительно зевнул. – Я ради них свихнулся, так что пусть платят. Деньгами, котами, коллекционным вином – плевать.

Дитр отмахнулся, решив больше его не донимать. Душевник берет взятки за помощь с абортом, а его коллега, Равила, в свою очередь, очень ловко вытащила Дитра из петли на медицинские эксперименты, всего лишь поговорив с Министром. У Больничной дуги – да и у всего Министерства общественного благополучия (а то и у всей Администрации) проблема «всемирной ржавчины». Туман опустился на Конфедерацию неспроста.

– Ты, следовательно, поехал к родне в Акк и там узнал о…

– О секте? Нет, не там. До этой дыры я так и не доехал, – Ребус скривился в отвращении и грохнул коробком над ухом, но тут же вспомнил что-то приятное, и лицо его посветлело.

«Забавно, – подумал Дитр. – Когда только познакомились, рожа у него была как мрамор. А едва почувствовал себя в тепле, начал гримасничать».

* * *

По данным Леары, семья Сирос проживала в поселении со странным названием Чистая Коммуна. Особой визой самого Улдиса ему добыли билет и усадили в третий класс.

С войной всё перемешалось. Третьим классом ехали и зажиточные горожане, и безрукий солдат в вечном увольнении, которого всю дорогу поила дама в чиновничьем мундире, бородатые всемирщики, работяги, глашатаи – все и всё на свете телесном.

Места были только сидячими, спать пришлось, откинувшись на спинку лавки, спрятав бумажник и папиросы под рубахой, чтобы не стянули. Он проснулся от заботливого воркования дамы, которая на гралейском распекала его, что не укрылся, и подкладывала ему под голову какой-то валик. У дамы имелось четверо совершенно не похожих друг на друга ребятишек (все наверняка от разных мужчин) и вдовья серьга в ухе. Господин при ней, судя по всему, был не мужем, а всемирным поверенным, на которого оставляют семью уходящие на войну люди, – Береговым, как рассказывал дядя Веллог.

– …совершенно один, разве так можно – в такое время! Хоть бы укрылся, хоть бы…

– Не пугай парня, Даинна, – хмыкнул мужчина, – взяла и разбудила. Может, он сном борется с голодом. Есть хочешь, красавец? Нет? Тебе надо есть, не для того старались твои родители и их родители и десятки поколений их предков, чтобы ты был тощим. Ешь давай.

Его опекали до конца поездки, и Рофомм, который с сородичами, кроме Веллога, доселе не водился, не понимал, зачем и почему. У него спросили лишь имя, и, когда он ответил, дама с Береговым переглянулись, а дети уставились на него как на фейерверк. Дама запричитала, что страшные времена наступили, раз уже за породистыми детьми нет никакого присмотра, а мужчина спросил, куда он едет один. Рофомм, вытащив карту, принялся искать поселение Чистая Коммуна, водя пальцем где-то у границы.

– Это тебе через Марил добираться, доедешь, а оттуда пешком, – наставлял его мужчина. – Странное какое-то название у этого места, да, Даинна?

– Какое-то неправильное, – она поёжилась.

Он не понимал, почему ему надо идти пешком, но, когда возница затормозил на площадной остановке посёлка Марил и заявил, что дальше он не поедет, Рофомм взбесился.

– Я вам плачу до Чистой Коммуны, туда и везите!

С чего б я должен тащиться несколько десятков сотнешагов в гору?!

– Ваше племя не любит лошадей, и ты это лучше меня знаешь, парень, – артачился кучер.

Рофомм попытался выпрыгнуть из открытой повозки прямо на козлы, чтобы отобрать у кучера вожжи, и грозил, что сейчас придушит его волю, если сам не поедет. Из приземистых, изящно декорированных зданий на маленькой площади выходили люди в кафтанах, наблюдая эту сценку, а сидящие на террасе ресторана господа оторвались от холодной бурлящей воды, косясь на остановку, где ругались кучер и пассажир.

– Поезжайте-ка отсюда скорее, – скривившись, сказала какая-то дама, прикрываясь от солнца зонтиком, – ваше животное воняет.

– Я ему и говорю, чтобы ехал, мне вообще сюда не надо, – заявил Рофомм, пнув ногой по бортику экипажа. – Давайте, трогайтесь!

– Чтобы тварь гадила на наших улицах? – возмутился кто-то. – Нет уж, пусть едет обратно, это конечная остановка. А вы сам дальше идите.

– И сколько я должен идти? – зло прошипел Рофомм. – В горы и по солнцу – полчаса, час? Мне надо в Чистую Коммуну.

– В вашей телесной форме, – протянул один из людей на террасе, – минут двадцать. Я могу подняться и попросить для вас средства от солнца, чтобы вы не сгорели или, чего хуже, не нахватались веснушек, хотите?

Рофомм, устав препираться, понял, что тут этих ненормальных слишком много и, бросив ассигнацию кучеру, выпрыгнул из повозки на тёплый от северного солнца булыжник. Люди разглядывали пришлого юношу, пока кучер торопливо разворачивал экипаж. Смотрели они без враждебности, но с интересом. «Не чужак», – наконец понял Рофомм. Как и для той семейки в поезде – он не чужак. Или не такой чужак, как для остальных. Ему было от этого неловко, он думал, что в совершенстве овладел искусством быть посторонним.

Душистый воздух цветущего края незримо поблёскивал кругом и внутри, тут царила какая-то ленивая завороженность. Солнце маслянистыми мазками оседало на густых волосах дам, которые они все как одна носили распущенными, мужчины носили шейные платки расслабленным узлом, а сидели они, вытянув ноги.

– Зачем вам в Чистую Коммуну? – спросил какой-то господин, выдыхая папиросный дым в сторону сиреневого куста. – Там живут снедаемые душевными изъянами люди – явно не вашего сорта.

Господин разглядывал его пристально, с таким лицом Джер выбирал себе карандаши.

– Еду к родственникам, – коротко ответил Рофомм, гадая, принесут ли ему обещанную мазь от солнца или то была простая любезность.

– И какие у вас там могут быть родственники? – господин усмехнулся, следом за ним хохотнули и другие. – Какая чушь – чтобы у кого-то из наших там были родственники!

– Семья Сирос, – ответил Рофомм, и господин вздрогнул, больше не улыбаясь. Лицо у него помрачнело, и Рофомм вдруг подумал, что всё же некоторые соплеменники жутко похожи друг на друга – как он, к примеру, на этого господина. – Что? Вы их знаете?

– Как вас зовут? – тихо и отчётливо осведомился господин, поднимаясь со стула. Он был высокий и, даже когда спустился с террасы, смотрелся поразительно высоким. – Рофомм, – ответил он, против воли ощущая чужое дребезжащее волнение.

– А фамилия? Ваша фамилия Сирос, так?

– Нет, Ребус.

Господин молча подошёл к нему, переглянувшись с соседями, наблюдавшими эту сцену. Вёл он себя совершенно бесцеремонно, когда приблизился совсем вплотную и ощупал пальцами его лоб и край шевелюры. Рофомм в кои-то веки и не подумал возмутиться. Господин был не груб, он не хватал его как охранного кота на выставке, в его прикосновениях было что-то иное.

– Сколько лет?

– Четырнадцать.

– Да, верно, четырнадцать, – пробормотал господин, проведя рукой по его плечу. – Ещё вырастешь. Не мог бы ты… – он притронулся к его подбородку, и Рофомм понятливо повернул голову в профиль. – Да, вот так.

Господин провёл пальцем по спинке его тонкого носа с горбинкой, потрогал волосы на висках, откинул за уши, пробормотав что-то про варкских цирюльников, которые не умеют нормально стричь и вечно закрывают уши, притронулся к ушной раковине. Затем взял его за руку и принялся разглядывать тонкую белую кисть от запястья до кончиков пальцев, на которых виднелись следы чернил.

– Учишься, да? – почти прошептал господин, и Рофомм кивнул.

– Он хорош, Урномм, – сказал кто-то из людей на террасе.

– Какая крепкая порода, – улыбалась дама с зонтиком, – статное и гордое создание.

– Без сомнения, – Урномм отпустил юношу и отошёл на шаг, разглядывая его из-под густых ресниц. – Он совершенно и непререкаемо прекрасен. Пойдем-ка со мной, тут недалеко. Никаких двадцати минут по солнцу. Пойдём же, Рофомм.

Он подчинился, слабея от чего-то непонятного. Оно было тут, в этом высотном воздухе, в дыхании этого господина, такого же кудрявого и горбоносого, как и он, в размеренном шорохе подола его длинного кафтана о гравий.

– Ты красив, – говорил господин, ведя его за собой. – И хорошо воспитан. Ты живёшь со своей матерью? – Жил.

– В Гоге?

– В Гоге? Нет же, я из столицы.

– Столица, да, конечно. Акцент не похож, и кожа на руках мягкая, у южан не такая, да… Я думал, она уехала в Гог, как и хотела, – непонятно к чему сказал он, подводя его к низкому забору с посеребрёнными гербованными пиками. – Знаешь, что это за знаки?

– Руо, эобе, усе, – прищурившись, прочитал он. – Переводится как «линия»… «линия»… Не знаю, видимо, какой-то топоним, откуда родом линия.

– Образован, – прокомментировал господин. – Даже я не знаю старогралейского, но эти буквослоги знаю. Ребус тут написано. Моя фамилия. И твоя фамилия. Заходи, – он отворил калитку.

Всё кругом пело о благополучии. Водосвинка, огромная, благородная и ухоженная, точь-в-точь как господин в длинном кафтане, подошла к чужаку, обнюхав его штанину, и подставила подбородок для почесываний. Жёлтая бабочка-парусник спокойно охаживала цветы, каких не было у них на аптечной крыше – цветы были лишь красивы, а потому бесполезны, мать не любила бесполезное. Бесполезны были фрески на морские темы на стене в гостиной особняка, равно как и портреты черноволосых людей, как и запах в доме – тонкий, сухой, нежный.

Господин вдруг развернулся к нему и крепко схватил за плечи, прижав к груди. То не запах был, понял Рофомм, то всемирно ощущался этот человек. Рофомм принял его тепло, он вдыхал его, питался им. Тепло заполняло его, когда господин целовал его лоб и виски, вся его суть сжалась судорогой, когда господин прошептал ему на ухо, что не знал, что у него есть мальчик, прекрасный словно звёздное небо.

– Я просил её мне написать, – тихо говорил господин Урномм Ребус, не отрывая рук от его плеч, – она спешила отсюда уехать. Куда – я даже не знал.

Этот человек его не бросал, он и мать не бросал, потому что вместе они не были. Он был лишь случайным прохожим во всемирном узоре её судьбы, но сыну, который был так похож на него, когда улыбался и не хмурился, он был готов отдать тепло.

– А не будь я похож на тебя, – сказал Рофомм, – ты бы сейчас со мной говорил? Ты бы признал меня на глазах у всего городка?

– Я бы тебя просто не узнал, – честно ответил он.

Он не знал Лирну, он видел её всего дважды – раз в его зачатие (тут Урномм Ребус дёрнулся, словно вспомнил что-то болезненное), а второй – когда пытался помочь ей сбежать. Он женат сейчас, уже одиннадцать лет как, на женщине, с которой был давно помолвлен. Они ладят, потому что друг другу не слишком интересны, она сейчас в Акке. Она красива, остроумна и любит внимание, а он её не держит – нельзя донимать человека, если не можешь его любить. Детей у них пока что нет, он вообще холоден к женщинам после определённого события в своей жизни. – И я, наверное, тоже буду, – пробормотал Рофомм, вытаскивая спички. Притворяться нестранным он и не думал. Если этот человек готов принять его таким, какой он есть – хмурым, грохочущим спичками, – то он его будет любить, когда Рофомм окончательно свихнётся. «Даю себе лет пять. Десять, если повезёт».

Он же рассказал отцу о том, зачем приехал в Акк, о железной дороге, где наверняка погибла мать, и об игорном доме. Он несовершеннолетний – без образования, зато при медали, без средств, зато при аптеке, а что делать дальше – он не знает. К эмансипации он не готов, а в сиротский дом ему тоже не хочется. И если ему там быть два года, то Эдте, дочери его погибшей первой любовницы, придётся приспособиться к долгой неприкаянности.

– А на кого ты хочешь учиться? – спросил отец. Он устроился в кресле, Рофомма усадил на диван и налил ему холодного отвара из цветов и трав из сосуда с лебединым носиком.

– На врача, – неожиданно для себя ответил юноша.

Он даже себе не говорил, что пойдёт на медицинское отделение, с тех пор как понял, что армия не для него.

– Это престижное и дорогое образование. Самое то для мужчины благородного происхождения. Врач, законник, военный, – перечислял Урномм Ребус, загибая длинные пальцы. – Я законник, иногда составляю нашим завещания, когда мне скучно.

Он велел сыну остаться у него покамест и велел мажордому приготовить для мальчика комнату. К таким людям, как Урномм Ребус, Рофомм не привык. Он был отрешённым, мечтательным гордецом, каким, должно быть, и обязан быть гралейский дворянин. Рофомм заговорил о войне, а отец лишь отмахнулся, сказав, что война – не их дело. Они платят налоги в ценности Конфедерации, этого должно быть достаточно, ибо числятся они гражданами, а не подданными. Здесь войны нет и не будет никогда, здесь всемирно благополучный край – на берегу Эллерна-да-Обиа, Красавицы Вод, посреди гор и цветущих растений.

– Здесь твой дом, – приговаривал отец, оглаживая его по кудрям. – Надо сшить тебе кафтан и подстричь должным образом. Ты, верно, и бриться не умеешь? Я вижу царапины. Научу тебя бриться.

Всё это убаюкивало, как дурманный сон, это было прекрасно, это было неправильно. В столице Эдта и бесхозная аптека. И резкий окрик прибывшего человека заставил юношу очнуться от пут чуждого тепла.

– Весь город твердит, что у тебя завёлся ублюдок и ты его прилюдно признал… Ах, вот и он, – скривился старый господин, прямой как палка, с густыми седыми волосами.

– Не понимаю, чего тебе не нравится, папа, – холодно промолвил Урномм. – Если весь город что-то твердит, то они должны знать, что зачат он был до моего брака, и посему…

– Я прекрасно догадываюсь, как он был зачат, – прошипел старик. – Что, парень, припёрся заявить о своих правах?

– Я вообще ехал не в это место, – начал было Рофомм, но старик его прервал:

– Отвратительное владение языком. Ужасный столичный акцент. Где ты вообще выучился гралейскому? Твоя мамаша не из наших. Но – подумать только! – назвала тебя именем знатного человека, вот это наглость! Да кем себя оборванка возом… – и тут он заглох, а рука его ринулась к злым губам, перекрывая поток слов.

– Он умеет за себя постоять, это я сразу понял, – беспечно вымолвил Урномм. – Это мальчик серебряной породы, как иначе?

– Это неприемлемо, – выдохнул старый господин, когда Рофомм отпустил его волю. – Вся аккская часть диаспоры осудит, что у тебя незаконнорождённый, о котором ты ещё и печёшься. Тут тебе не столица, где сплошь тройной блуд, адюльтеры и в законных браках рождаются лишь чиновники.

– Рофомм, ты хочешь стать чиновником? – ухмыльнулся Урномм Ребус.

– Я же уже сказал, что хочу стать вра…

– Тогда поехали в столицу.

В столицу, навстречу войне, никто не ехал, и даже третий класс был таким пустым, что можно было принять его за второй. Впрочем, отец не привык ездить третьим, он взял два купе в первом классе. Купе было огромным, комната, где Рофомм жил с матерью в игорном доме, пока её не повысили до должности снабженца, была меньше. Перед сном отец пришёл к нему пожелать спокойной ночи. День был странным, наполненным всякий всячиной, после такого тяжело заснуть. Но отец гладил его по волосам своими особенными, всемирно ласковыми пальцами, словно бы вычёсывая тревогу. «Интересно, а можно ли так же вычесать дурные сны?» – думал Рофомм, засыпая. Отец посетовал, что он такой взрослый, будь он хотя бы лет на пять помладше, он бы спел ему колыбельную, всегда хотелось спеть кому-нибудь, кто на тебя так похож, колыбельную.

– Спой, – прошептал Рофомм. Мама никогда не пела ему колыбельных, она любила молча, оценивающе и насторожённо.

Спят мечты под одеялом,

В звёздной песни спит планета.

Пусть, родной, сияет сон твой,

Моей нежностью согретый.

Мама не пела ему колыбельных, она никогда не говорила, что любит его, но Рофомм ни на мгновение не сомневался, что это так. «Как по-разному любят люди, – думал он, едва улавливая слова колыбельной. – Мне бы специальный прибор, чтобы увидеть любовь у каждого из них», – вот что было его последней мыслью перед тем, как он заснул.

* * *

Дитр нахмурился, чувствуя, как внутри него напряглась тень. В другом времени, в другой судьбе «статное и гордое создание» насадило отца на заборную пику с фамильным гербом – лишь за то, что Урномм Ребус жил лучше него. Шеф-душевник же отца обожал, полюбил с первого взгляда.

– Ты любил отца, Дитр? – прошептал Ребус.

– Не слишком, – коротко ответил он. – Отец уже спился, когда я родился. Мать начала следом за ним. Колыбельные мне пела сестра – пока не сбежала из дома. У меня не такая удачная семья, как у тебя, Рофомм, – добавил он, злорадно тешась, когда тень заскрежетала злобой. У тени семьи не было, а то, что могло быть, маньяк уничтожил. «Мой тебе подарок, ублюдок, – думал Дитр. – Прекрасная, хоть и съехавшая душа. Тоже уничтожишь?» Тень молчала.

– Я же ничего о тебе не знаю…

– Тебе и не надо, – резко оборвал его человек-из-ниоткуда. – Твоя мать вернулась с задания целая и невредимая?

– Целая, но злая и в царапинах, – Рофомм усмехнулся. – Когда мы приехали, она была в аптеке. Оказывается, забрала себе Эдту от Скорпионихи, которой она была даром не нужна, а зря. Когда Эдта сказала сестре, что всё равно пойдёт ко мне, она не капризничала, а всё ясно видела. Мать решила оформить над ней опеку, они с Нарлой были лучшими подругами. Отца она сразу узнала, велела убираться прочь. Тогда-то мне и рассказали всё. И обо мне, и о тебе, человек-из-ниоткуда.

* * *

– Я думал, ты погибла, – еле слышно сказал Рофомм. Мать подняла глаза на прибывших. Она стояла у пианино, за которым сидела Эдта, неумело наигрывая гаммы.

– Я единственная не погибла, – ответила она. – Так вот зачем ты ездил в Акк, – она перевела взгляд с него на Урномма, который вежливо поклонился.

– Нет, я ехал к твоим родственникам…

– У меня нет там никаких родственников, – звонко и зло вымолвила она. – Ты, – шикнула она на Эдту, – в комнату. – Девочка послушно встала с банкетки, оправив рукава. Рофомм мельком увидел, что запястья у неё расцарапанные.

– Я ему так и сказал, что в Чистой Коммуне у него нет никаких родственников. Велел остаться у меня, – начал отец, – но он рвался в столицу. Я хотел оформить над ним опеку и…

– И что? Держать при себе незаконнорождённого? Чтобы все ваши спрашивали, где ты его приблудил? – прошипела мать.

– Ты же держишь, – он пожал плечами.

– Мне можно, он мой.

– И мой тоже.

– Нет, не твой! – рявкнула мать. – Твои лишь сто союзных, которые ты мне швырнул на дорогу на юг, хватило их только до столицы, и если бы не…

– Там была целая пачка союзных! – возмутился Урномм.

– Мелкими купюрами – сто союзных. Ты вообще умеешь считать деньги?

– Не слишком, для мужчины это вульгар…

Мать застонала, закрывая лицо рукой.

– Горечь всемирная, Урномм, ты дал мне всего сто союзных – так оно и было. Я бы и в столице сдохла с голоду до родов, если б мне не помог один человек. Встретил с поезда, помог найти работу. Он – помог, а ты спохватился лишь пятнадцать лет спустя, не пытался меня найти даже! Тебе б и на него, – она кивнула в сторону сына, – было плевать, не будь он… таким.

– Я удивлён, что он такой, – заговорил Урномм. – Я думал, там будет некто… ты понимаешь.

Лирна Сироса кивнула. Она понимала – а Рофомм не понимал ничего. Он лишь чувствовал сплетения чужой боли – материнской, ощетинившейся ножами, и отцовской, глухой и нездешней, как паучий кокон. «Боль разная, – заключил он. – Интересно, как выглядит боль каждого из людей?»

– Я старалась, – вдруг тихо заговорила она. – Я запрещала ему быть жестоким, запрещала злобу и подлость. Я пообещала… – голос у неё совсем стих, она кашлянула и продолжила: – пообещала тому человеку вырастить его порядочным. Уж не знаю, ему-то оно зачем было и зачем он вообще мне помог.

– Кто-то из всемирно-нравственного аудита? – предположил отец. – Которые потом занимались антисектантской кампанией.

– Нет, явно нет. Хотя силы в нём было на десяток всемирщиков. И он знал всё. И сказал, что нет никакого Звёздного Помазанника, чушь всё это, а мне просто надо постараться – и я постаралась, – она подошла к сыну и провела рукой по его волосам. Радужки у неё посинели до черноты. – Странный человек, полный боли, с дыркой от пули в кожаной куртке, седой при молодом лице, с глазами цвета пустоты. Я не знаю, как его звали, и я видела, как он ушёл в никуда, пока я провожала его взглядом, – он исчез одним мгновением, бесследно. Он о нас всё знал.

– Я не видел такого человека в Мариле, – протянул отец.

– Я в Коммуне тоже не видела. Так нелепо – пёкся он не обо мне, а о нём. Сказал, что Звёздный Помазанник вырастет чудовищем, если его не…

– Да что вы оба говорите?! – возмутился Рофомм. – Я не понимаю!

– …если его не любить, – мать не обращала на него внимания. – Я до самого его рождения не знала, смогу ли я его любить, и лишь потом поняла, что люблю, – поняла сразу и бесповоротно. На всём моём теле лишь один добрый шрам – от его рождения, другие – от безнравственного мракобесия.

Отец вздохнул и распахнул кафтан, затем выпростал рубаху из брюк, обнажая грудь и живот. Через всё его тело тянулся тонкий глубокий шрам, словно от ожога, уходя куда-то вниз.

– У меня тоже – но он не добрый.

– Да что с вами обоими не так?! – Рофомм, уже схватившийся в кармане за спички, сжал кулак, чувствуя, как под смятым картоном ломается дерево. – Какие шрамы, откуда ещё шрамы, что вы оба несёте? Что со мной не так?

Он потом долгое время спрашивал себя, зачем он заставил их ему это рассказать, нужно ли ему вообще это знать, но он знал, и ходу назад не было. Звёздной ночью под вопли лидера секты его зачинали жертвой мужчины крепкой крови и женщины всемирной мощи, дабы исполнилось пророчество о чистке мира телесного руками сына и помазанника многоглазого всевышнего, отождествляемого со звёздным небом. Нет никакого всевышнего, но есть извращение, в котором не зачать никого счастливого. И без любви, без контроля души, прорастающей на изначально отравленном одушевлении, станет он невесть кем – тем, кем хотели видеть его мракобесы, всемирным сжигателем, карателем и самым настоящим чудовищем.

– Их повесили, Лирна, – сказал Урномм, обнимая сына за плечи. – Всемирщики и полиция в год восемьдесят три пошли рейдом в Коммуну, повесили Клеэ и десяток особо буйных. Обезглавленная секта перестала сочиться гноем в соседние поселения. Не знаю, что сделали с твоими родственниками…

– Мне всё равно, – отрезала она. – У меня только один родственник, – она поцеловала сына в щеку.

– Я тоже, – сказал Урномм.

– Нет. Ты – нет. Ты для нас слабый.

– Неправда, Лирна, вовсе я не слабый.

Рофомм вырвался от них и молча ушёл в свою комнату. Он испортил коробок, громыхать ему было нечем. Как назло, он слышал всё, о чём они спорили, а слушать это ему было неприятно. Он просто хотел, чтобы у него была мать и был отец. Он-то меньше их виноват в том, что зачат в извращении, зачем они мешают ему? Он уже не помнил, о чём они говорили, слышал, как мать заплакала, похоже, впервые в жизни, а отец попросил показать ему шрамы. С громким шорохом куда-то на мебель бросили одежду, а после долгой паузы Урномм Ребус попросил Лирну Сиросу дать ему поцеловать её шрамы – все до единого – на лице, спине, шее, груди, и тот, добрый, на животе. А затем и её саму поцеловать. Он уже и забыл, как это – хотеть кого-то поцеловать, и вспомнил.

– Меня ещё никто никогда не целовал, – произнесла Лирна Сироса. – Пошли, Урномм, пошли в мою комнату.

Наутро отец прямо при сыне спросил Лирну, что ему сделать, чтобы она разрешила ему быть в их жизни.

– С чего б мне тебе разрешать? – фыркнула она. – Я героиня Конфедерации, меня за последние несколько дней раз десять чуть не пристрелили, а ты ничего страшнее проигранных бумаг в жизни не нюхал.

Отец спокойно поблагодарил за завтрак, встал и, взяв с собой только личник, куда-то ушёл. Вернулся поздно, сообщив, что записался в ополчение, и скоро будут учения. Мать расхохоталась болезненным смехом и назвала его изнеженным дураком, который сляжет под первой же пулей.

– Это вряд ли, – возразил он. – Моя нация отличается категорической живучестью, а ещё я умею стрелять и фехтовать.

Все трудовые дни он проводил на учениях в Окружних землях, в выходной его отпускали домой. Ночи он проводил с Лирной. Когда её начало мутить и шатать, он заявил, что теперь точно вернётся живым, Лирна снова расхохоталась и сказала, что теперь у неё будут двое детей, подопечная – и урна с прахом. Или череп, если в армии уважают чужие прощальные обряды.

– Он вернётся живым, – тихо сказала ей Эдта, пока отец не слышал. – Только ему не говори.

– Я бы сказал, – пожал плечами Рофомм.

– Не скажу, – твёрдо ответила мать. – Ибо тогда не будет в этом ни силы, ни смелости. Пусть идёт на смерть, а возвращается – живым.

* * *

Урномм Ребус не был трусом, но, чтобы он начал что-то делать, надо было дать ему хорошего пинка. В нём была какая-то нравственная лень, и это было его единственным пороком. Этим частенько страдают люди на севере, насколько знал Дитр, такой уж у них менталитет – что у варков, что у гралейцев. Когда им ничего не угрожало, они начинали ржаветь. Эцесам, церлейцам, гралейцам Серебряной Черты и другим людям холодного края у самой Южной Оси постоянно что-то угрожало, и они не были ленивы. У них были другие пороки.

Урномм Ребус после ритуала не прикасался к женщинам вообще, даже к красивой жене Тейле, которую ему подбирали по всем правилам гралейского сватовства с публичным раздеванием и замерами телесного, генеалогическим расследованием и медосмотром.

– Со мной тёща пыталась такое провернуть, жена запретила, – пробормотал Дитр.

– Ох уж эти гралейские тёщи, – Ребус фыркнул, безучастно наблюдая за тем, как он роется в погребе в поисках рыбы. Пока что Дитр находил только жаб. – Чего ей в тебе не нравилось?

– Рост.

– У тебя средний по Гогу рост. Телосложение типа «велло»: мяса много, растёт без лишнего корма. Отличный нос и кожа, ровные зубы. Гралейки, особенно полицейские, таких любят. Видел, как пялилась на тебя хозяйка шлюшьего сквера? А я видел. Даже сестра сказала, чтобы подарил тебя ей на совершеннолетие, но я ответил, что ты старый.

– Не подмазывайся, не пущу тебя пить, – Дитр смирился с жабами и вытащил брикет спрессованных вяленых лапок. – Почему тут только жабы, Рофомм?

– Жена ими питалась, приучила меня. Скорпион в своё время кормил жён жабами, они научились пихать их во все национальные блюда. Нарла варила южную сливочную похлёбку, но вместо рыбы добавляла туда жаб, научила дочку. Эдта считает, что так проявляется её метисная идентичность как эцески и как ирмитки. Хотя ирмиты много чего едят, кроме жаб.

В атриуме что-то заскрежетало, Паук побежал на шум, за ним пошёл Ребус, засунув папиросу за разодранное ухо.

– …знала, что всё плохо, но не знала насколько! – говорила элегантная женщина лет пятидесяти, не обращая внимания на кота, который тёрся об её ноги. Дама потрясала газетой и хваталась за голову изящной, затянутой в лайковую перчатку кистью. – Он не просто его убил – он пробил ему ладони! И где он этому научился? – В Гоге на каторге, – Рофомм мрачно пожал плечами. – Видал я эту скотину, когда интернатуру проходил. Меня по тюрьмам послали как гражданского наблюдателя. Мы тогда только ваяли душескоп, и я подумал, когда ко мне привели Подкаблучника, – как бы мне увидеть то, что у него вместо души. А он сказал, что сделает из моей рожи обивку на стул для своей жены, на другое дворянчики не годятся. Коллеги писали ему гнилостное проклятие личности, но Подкаблучник последователен, вменяем и прекрасно себя контролирует, даже своё извращение. Блудная власть оно называется, часто соседствует с обратным ему извращением блудной боли…

– Кто такой Подкаблучник? – Дитр выглянул в атриум и поклонился даме, та насторожённо кивнула в ответ.

В тумане расплодились преступники, они сбивались в шайки по этническому признаку. Пока у всех на слуху банда ирмитских мошенниц, которые один за другим создают пузыри ценностей – собирают деньги, обещая огромную прибыль, а потом исчезают, появляясь в другом городе. А ещё Эррил да Лицери, которого в глаза Подкаблучником никто никогда не называл. Подкаблучник, получивший свою кличку за извращённый стиль третирования оппонентов, специализируется на соотечественниках, донимая гралейских дельцов от Серебряной Черты до Акка. Пока была жива Лирна Сироса, их семейное предприятие было хорошо защищено, в том числе и силами Нерса Кевцеса, который однажды стал важным господином и начальником охранной конторы. Но Кувалду-Нерса пристрелили, говорила газета в руках красивой дамы, напоследок пробили ему руки, унизив его посмертие. Нерс-то, конечно, паскуда и псина, но Подкаблучника это никак не касалось.

Он просто любил унижать. Жертв притаскивали к нему, и он, усадив за стол свою очередную жену (они у бандита часто менялись, говорят, что одно ухо уже кончилось и на нём нет места для вдовьих серёг), в случае удачных «переговоров о делах», велел новому «партнёру» лезть под стол и радовать его жену. В случае отказа можно было лишиться языка или жизни.

– А не сажают его потому, что… – протянул Дитр.

– Потому что у полиции нет доказательств, что он возглавляет дело и в ответе за всё. Его и в прошлый-то раз послали на каторгу за паршивую бухгалтерию. Подкаблучник юркий как мурена – и такой же жестокий, – дама поёжилась. – А я думаю, враньё это всё. У них у всех есть свои дружки, а то и родичи в полиции.

Когда Сироса слегла с болезнью, Подкаблучник прислал её сыну листок с башмачком. Рофомм тогда был в запое и внимания не обратил. Подкаблучник принял это как личное оскорбление и насел на неё, Тейлу, одну из партнёров семейного дела. Сначала это были только листки, но теперь она боится ходить одна в тумане. Пока она ехала сюда, за её экипажем будто кто-то следил. Верно, они обернули копыта и колеса тряпками, но она всё равно слышала преследование.

– В тумане и не такое услышишь, – с ложной беспечностью ответил Ребус. – Мы пока сюда шли, успели насмотреться на то, как город сходит с ума. Да у меня в клинике атмосфера здоровее, чем на радиусах.

– Кстати о клинике, – Тейла поджала тонкие губы. – Что он тут делает? Он опасный…

– Ничего подобного, – Ребус похлопал Дитра по спине. – Равила его со мной отправила, я уже почти не против.

– Равила пустила меня к вам, пока вы лежали под дурманом, – прошипела дама. – Страшно интересно было своими глазами поглядеть на человека такой всемирно-разрушительной мощи. Он спал, – бывшая жена Урномма Ребуса повернулась к пасынку, – но что-то в нём бодрствовало. И оно сказало, что сварит моё лицо, оно… – дама схватилась за щёки. – Ох, жуть всемирная, я чувствовала, как оно прикоснулось к моему лицу, оно…

Тень внутри Дитра кровожадно зашипела. Мачеху тень не переносила. Когда-то в другой жизни Тейле Ребусе сварили лицо в кипящем масле.

– Пока я в сознании, я контролирую это – большую часть времени, – Дитр пытался быть убедительным, пробиваясь сквозь её страх. – У вас красивое лицо, я бы не хотел, чтобы с ним что-то случилось, госпожа.

В другом времени Тейла успела родить сына – судя по всему, от стороннего мужчины, как это часто делается в гралейских семьях. Эронн Ребус не был похож ни на отца, ни на брата, потому что они, похоже, не были родственниками по крови. У Урномма Ребуса была крепкая порода – его родные дети получались похожими друг на друга и на него.

Здесь же Тейла никого не успела родить, хотя постоянно ездила в Акк к другим мужчинам, а о своих похождениях отчитывалась мужу в письмах, неизменно начиная их со слов «Дорогой приятель». Она была помолвлена с ним с самого детства, поэтому не представляла себе, что скажет её семья, узнав, что её бросили ради какой-то столичной аптекарши, от которой Урномм приблудил сына. Она заявилась к Лирне, когда муж уже ушёл на войну, разряженная в пух и перья, с твёрдым намерением отстоять своё.

«Женщина без подруг – не женщина», – всегда говорила Лирна Сироса, а у Тейлы их не было – до встречи с любовницей мужа. Да и муж ей был не нужен, поняла она в столице. Прозябание в богатом браке на цветущем севере, зависимость от мужа или своей богатой семьи – пустота для такой, как она. Тейла написала «дорогому приятелю» на фронт, потребовав развода, а ещё привезти ей «тех бесподобно уродливых золотых безделушек, которыми славится Доминион». Гралейцы часто тащили с войн «трофейное золото» своим жёнам – так они, правда, называли военнопленных за их цвет волос. Однако Урномм Ребус умудрился найти для неё целый ларец самых грубых золотых гребней и браслетов, а Лирне же он привёл пленённого офицера с золотыми волосами.

Тейла слышала что-то о сектантах и всегда гадала, откуда у мужа шрам на весь торс. Теперь она знала все. Но на постыдном бракоразводном процессе она молчала и о Лирне, которая уже была беременна дочерью, и о незаконнорождённом сыне мужа, а лишь отвечала на отвратительные вопросы касательно взаимной холодности супругов. Из-за развода с Тейлой рассорились все её родственники, Урномм тоже перестал общаться со своими. Оба переехали в столицу. Урномм и Лирна жили здесь, над аптекой, а Тейла сняла квартиру в доходном доме для уважаемых дам в Зелёном Циркуляре.

«Тебя не начнут приглашать в судьи, пока будешь торчать в этой дыре, – увещевала она «дорогого приятеля». – А ты будешь считать медяки, пока не откроешь аптеку на Блестящей дуге, – говорила она Лирне. – Я расскажу тебе, как продавать богатым, у нас будет целая сеть аптек для богатых, вот увидишь». Семья перебралась в Голубой Циркуляр, а затем в Зелёный, а Дом-с-манекеном оказался в распоряжении Рофомма, который постепенно сходил там с ума все студенческие годы без родительского контроля, превратив дом в научный притон.

Бывшему шеф-следователю не нужно было особо чутко принюхиваться, чтобы понять, что эти двое периодически спят. Рофомм, у которого уже сформировался особый подход к маминым подругам, впервые оказался с Тейлой перед испытаниями на Стипендию. «Ну видишь, какой ты молодец, – говорила ему потом бывшая жена отца, гладя по кудрям. – Поступишь ты на свой медицинский». Шестнадцатилетний Рофомм невинно улыбнулся и заявил Тейле, что она у него первая, Тейле это понравилось.

Пока они тепло беседовали в атриуме, Дитр ушёл, чтобы не нервировать даму. Рофомм её успокаивал, говоря, что ничего ей не будет, Подкаблучник – как некоторые болезни, если не обращать внимания, сгинет сам. Рофомм, может, и был умен на свой учёный лад, но в чем он точно не разбирался – так это в том, что живёт посреди тумана.

Тейлу ждал её экипаж у крыльца, но на козлах было пусто. Она не успела удивиться – дважды громыхнуло, и дама замертво упала на булыжник.

Рофомм дёргал за цепь с сигнальным колокольчиком для вызова полиции, какая есть во всех богатых домах, а потом бегал по радиусу и орал об убийстве, пока не приехали плащи. Дитр, которому нельзя было здесь находиться, ушёл на второй этаж, спрятавшись в комнате, где когда-то жила Эдта Андеца. Снизу доносились голоса полицейских, а Дитр даже не прислушивался, он лежал, вперившись взглядом в корешки на книжном стеллаже. «Всемирные тираны. Истоки диктатуры», «“Взаперти” и другие пьесы», «Старогралейские мифы и легенды».

Он заснул, и снилась ему жена напротив книжных полок. Виалла протягивала ему тлеющие угли и шептала голосом Эдты Андецы:

– В тебе столько нежности. Отдай её другу.

Виалла менялась, красивое лицо грубело и плавилось, тело вытягивалось, а платье на ней превращалось в тальму. Угли у неё в руках рассыпались пеплом.

– Отдай другу, – говорил массовый и серийный убийца Рофомм Ребус. – Отдай сам, пока не ушло.

Дитр волевым усилием проснулся и подскочил на кровати. Кошмар, как у него водится, прервал шеф-душевник, нависший над ним с распростёртой пятернёй. – Не трогай, – твёрдо сказал Дитр. – Иди к себе. Не трогай, понял?

Ребус обиженно зашипел, отстраняясь.

– Тебе своих кошмаров мало, ещё и мои смотреть? – Дитр грустно улыбнулся.

– У меня нет кошмаров, – резко ответил врач. – Мне снятся мать с отцом. А теперь ещё приснится Тейла. Я спрашиваю их во сне, когда можно будет наяву поговорить, а они отвечают, что никогда, теперь я сам. Уж лучше кошмары.

– Сам не ведает, что несёт, – прошептал Дитр ему вслед.

* * *

Утром Ребуса за шкирку вытащили из дома и усадили в экипаж. Шеф-душевник, конечно же, ругался на чем мир телесный стоит, но Клес загородил выход своей тушей и сказал, что курить можно.

– Не хочу, чтобы ты раздобыл бутылку или порошок по дороге, – добродушно улыбнулся он. – Мы с коллегами решили, что тебя нужно оберегать. Пешком ходить нынче опасно, шеф.

– Ты неуравновешенный алкоголик, зависимый от эритры к тому же, – спокойно говорил Дитр, наблюдая, как Ребус пытается вырваться из экипажа. Из дома выбежал котёнок и запрыгнул в экипаж, не желая оставаться наедине с ненавистным человеком с тьмой внутри. – Наконец-то за тебя возьмутся всерьёз. В полдень ему на допрос, господин Цанцес, – напомнил он, и фельдшер кивнул, что помнит. – Отдайте мне, пожалуйста, его бумажник. Деньги, на которые он сможет надраться в обеденный перерыв, ему ни к чему.

– Тирания, вот как это называется, – рявкнул из экипажа шеф-душевник.

– Это называется забота, – Клес бросил Дитру бумажник. – Господин Парцес, вы-то как? – он тревожно дёрнул усами. – Если от дома по возвращении останутся руины…

– О, за дом не волнуйтесь, – Дитр мрачно усмехнулся. – Моё проклятие ненавидит беспорядок, оно любит контроль. Впрочем, тут я солидарен. Я разобрал кухню и начал чинить лестницу. Дом-то хороший.

– Что ж, удачи вам, – Клес хмыкнул и захлопнул дверь экипажа.

Дитр понимал, что в кафтане с чужого плеча ему ходить не пристало, если он знает на гралейском лишь пару десятков слов, и те – ругательства, а его собственная одежда выделялась в чужом времени, мешая ему быть незаметным. Он, следуя своим привычкам выбившегося в люди южанина, раздобыл костюм и плащ на Блестящей дуге между Зелёным Циркуляром и Циркуляром Артистов. На голову он надел цилиндр из тех, что носили сейчас многие мужчины, без головного убора с приметными седыми волосами было никак.

У доктора дома было много денег, он их, похоже, совсем не тратил. Дитр нашёл шатающихся без дела рабочих и заставил вынести разломанную мебель. К вечеру должны были доставить новую, а ещё пианино. Тень ухмылялась, наблюдая глазами бывшего шеф-следователя за тем, как в дом постепенно приходил порядок.

Лишь одно Дитр запретил трогать в Доме-с-манекеном – лабораторию. Тут когда-то создавали душескоп, понял он, снова на свой страх и риск взглянув в прошлое. В этом доме, вне зависимости от комнаты, было неловко смотреть назад.

Когда-то тут были очень счастливы, это он сразу понял, увидев, как шеф-душевник любится с женой по всем углам – из-за этого он, наверное, и не держал слуг. Иногда он был не один, и Дитр сплюнул, назвав его извращенцем. У гралейцев была традиция, оставшаяся с древних времён, так называемый «институт общественных жён» – отдавать даму соплеменнику. Это делалось для наследственного многообразия, чтобы в семьях дети не были похожи один на другого. Но вершилось это согласно строгому нравственному ритуалу – муж за занавеской держал за руку лежащую на спине жену, пока с ней был другой мужчина.

Но Ребусу, который детей не хотел, больше нравилось трактовать традиции как ему удобно, и поэтому, когда кто-то был с его женой, Ребус был там же – с другого краю. Но столица вообще во все времена славилась своими нравами, Дитр к этому привык, хотя и принять не смог.

После экскурсии в прошлое он час отлёживался на крыше без сил, с пропитанной перекисью ватой у носа, из которого неустанно бежала кровь. Кое-что он всё-таки увидел посреди бесконечного супружеского блуда – в атриуме дрались Ребус и Дирлис, неумело и комично, на взгляд бывшего полицейского, как два взбесившихся кота, они сцепились на полу. Дирлис прицелился врагу в нос, крича что-то о том, как он сейчас поправит красавчику рожу, как вдруг его отшвырнуло к двери. Ребус, с трудом поднявшись, назвал его помешанным придурком и, схватив за шкирку, вытолкнул за дверь.

– Она моя пациентка, выблудень! – заорал он на Дирлиса, который поднимался с булыжника с перекошенным от злобы лицом. – Всего! Лишь! Пациентка!

– Я на тебя всей администрации дуги донесу, гниль! Будешь всю жизнь торчать в дурке для нищих в Гоге! В Гоге сгинешь!..

Дирлис, впрочем, когда-то приходил и с миром. В атриуме однажды зимой устроили анатомичку. Студенты пили какое-то дымящееся пойло, а в середину атриума вытащили обеденный стол и положили на него труп. Над трупом торжествовала девица в плаще полицейской курсантки с врачебным черепом – то ли экзекутор, то ли патологоанатом, то ли душевник. Ребус, босой, в одних штанах и кафтане на голое тело, наматывал круги по атриуму, грохоча коробком над ухом. На вид ему было лет двадцать, он был бородат и совершенно безумен.

– Ты бы хоть за пар заплатил, Рофомм, – протянул парень, тоже курсант. – Это только нашему мёртвому другу плевать, а ты же пока не мёртвый.

– Разум ученого должен пребывать в свежести, – пробормотал он, прикладывая золотой пузырёк к тонкой ноздре. Со свистом втянув эритру, он собрал с носа остатки порошка и принялся втирать его в десну.

– А и то верно, – икнул Дирлис, трудящийся над трупом. Дрожащей пьяной рукой он пилил череп. – Это даже хорошо, что тут температура два ртутных шага, мы же не хотим, чтобы мозги растеклись по всему дому. Не твои, Рофомм, его. Свои ты уже снюхал. Держи, дарю, – он хихикнул, протягивая ему выпиленную из кости звезду под пьяный хохот однокурсников. – Эр ауриу, эллерн.

– Эр аорио, дурень безграмотный, – зло прошипел Рофомм, наклоняясь над вскрытым черепом. – Ну и что я вижу? Я ничего не вижу.

– Мы изначально сомневались, что у него какие-либо телесные нарушения мозга, – застрекотала девица в плаще. – Бывает так, что телесные изъяны искажают душу. Но этого жрать людей заставляло нечто иное.

– Много сожрал? – поинтересовалась Равила Лорца, похоже, единственный трезвый человек из живых присутствующих.

– Четверых. На последней жертве его скрутил блудовод, – поведала девица. – Уличные девки, вишь ты, невкусные, повадился ходить в притоны. И сразу же попал в лапы к шлюшьему шефу. На допросе знаете, что сказал? Денег на мясо нет, а работать лень. Тупая скотина, как и все гнильцы. Хорошо, что их вешают, а не расстреливают. – Без толку, что не расстреливают, – прошипел Ребус. – Я не вижу ничего особенного в его мозгах. Вывод: душа – не в голове.

– Это верно, раскудрявый ты мой, – заухмылялась девица, прильнув к нему. – Хочешь покажу, где у женщины душа? – она провела пальцем по его голой груди и подцепила ноготком пояс брюк.

Ребус с руганью оттолкнул от себя девушку:

– Отвали, не то вышвырну на мороз! – рявкнул он, и атриум снова взорвался вульгарным смехом пьяных студентов.

В атриуме временной узор так частил, что Дитр побоялся, что у него лопнут сосуды в мозгу, и стал исследовать узор других помещений. Хозяйскую спальню он не брал – оно и так понятно, что тут либо сношались, либо спали. В спальне были кипой навалены номера какой-то гралейской газеты, которую Рофомм выписывал, судя по всему, через посольство, альманахи «Венца», издания для селекционного населения, согласно которому Ребус, пусть и четвероюродный внучатый племянник Принципа, но гражданин другой страны, находился на тысяча шестьсот семьдесят пятом месте в очереди на престол. Аккуратно на полке стояли коммерческая моделька парусной лодки, которую дарят при покупке судна (лодку звали «Ядовитый»), а ещё несколько наград за победы в студенческих парусных гонках как грота-шкотовому команды медицинского отделения, и семейный портрет, написанный, как уж повелось, тонкочувствующей кистью Джера Таттцеса. Рофомм, пусть и вылитый отец, был совершенно на него не похож – серьёзное, мрачноватое выражение лица он унаследовал от Лирны Сиросы. Дитр её сначала не узнал – он видел её тридцать лет назад, невзрачную, оборванную и обречённо беременную плодом мракобесных ритуалов. Женщина на портрете имела лицо сердечком, аккуратные прямые волосы и изящную линию ключиц, пересечённую справа шрамом от сектантских издевательств. Любовь и сытость сделали из Сиросы если не красавицу, то интересную даму точно.

Жизнь ученого проходила в лаборатории. До запоя он пытался снова что-то ваять – тут были разложены чертежи и лупы, а ещё какие-то записи, в которых разобраться было невозможно: душевник имел невыносимо уродливый почерк (тень террориста, обожавшего каллиграфию, при взгляде Дитра на записи так взбесилась, что один из листков загорелся, Дитр сбросил его на пол и затоптал), а ещё писал на трёх языках – варкском, гралейском и древнеирмитском. Время лаборатории было пропитано пьяной и дурманной суетой. Здесь и писал свой «Диптих о поиске» Джер Таттцес, здесь проходили первые публичные испытания. Лаборатория ещё не была лабораторией, когда совсем юный, едва начавший отращивать бороду Ребус донимал подругу:

– …совокупность всемирного и телесного, вот что такое душа.

– Я не стану с тобой спорить, – задумчиво кивала мрачная, измождённая Равила, выдыхая папиросный дым в форточку. – Дамский период или беременность меняют поведение – меняют мысли. Стало быть, в этом случае телесное первично и влияет на всемирное. Власть, обида, влюблённость могут изменить телесное…

– Не пробовал, – фыркнул Рофомм.

– Я пробовала, не советую. У меня выпали волосы, представляешь? Это всё проблудная воспитанница твоей мамаши – сказала мне, что я никогда не рожу дочерей. Я же не знала, что это не только нам важно, но и мужчинам. Вот он меня и бросил.

– Сестра симпатичней меня, я не спорю, – Ребус пожал плечами. – Но других достоинств против меня у неё нет. Обидно даже, что многие ваши дамы, узнав у прорицателя, что плод мужского пола, бегут на аборт. А твой Апфел – тухлый обрубок.

– Ты надоела, – проговорил голос из-за мольберта. – Давай убьём её бывшего, а, Рофомм? – Джер Таттцес подошёл к Равиле и погладил её по голове, а в его ладони осталась пара вьющихся волосков. – Влюблённость не всегда меняет телесное. Я вот тебя люблю, Равила, а телесное моё спокойное до вялого. Попозируешь мне нагишом в душе?

Равила дала ему шутливый подзатыльник и назвала шахтолазом, Ребус, секунду назад мрачный и серьёзный, заулыбался.

В лаборатории работали в пьяном угаре, сюда водили каких-то мастеров по оптике и ювелирному делу. Станок для игл до сих пор стоял на одной из этажерок, но он был весь в пыли – для работы Ребус с Лорцей пользовались услугами какого-то цеха. После того, как Ребус по причинам очевидной влюблённости, меняющей телесное, сбрил бороду, его часто навещала жена. Она сидела у него на коленях, пока он строчил что-то на машинке, читая биографии криминальных шефов и тиранов – Эдта Ребуса имела специфический литературный вкус. Она порой расчёсывала ему волосы и спрашивала что-то, водя пальцем по записям и чертежам, муж отвечал ей в шею воркующим медовым баритоном. На это было действительно неловко смотреть – да и больно к тому же. Дитру не нравилось, что ему больно за постороннего человека, который в другой своей жизни стал чудовищем, убившим кучу народу, включая Виаллу Парцесу и их нерожденную дочь.

Когда-то в лаборатории была гостиная – пока семья, за исключением сына, не перебралась в Зелёный Циркуляр. Мускулистый блондин с браслетом военнопленного на запястье сходу переводил книжку на церлейском о вивисекции. Ребус, крупный пригожий подросток, внимал ему с критическим прищуром.

– Всемирное нарушение – вскрывать живьём беременную преступницу, чтобы узнать, как развивается плод, – перебил он мужчину. – А мозг? Тыкать в ту или иную долю мозга живому человеку, чтобы из реакции понять, что за что отвечает?

– В стремлении к знанию нет нарушения. Казнь через вивисекцию в моей стране считается почётной, – с заметным южным акцентом сказал мужчина. – А ваши, такие всемирно-нравственные, чистыми руками листают исследования наших палачей и строят самую развитую в цивилизованном мире систему здравоохранения. Всемирное лицемерие, Рофомм.

Ребус вдруг схватил его за запястье с браслетом, глаза у него потемнели.

– Ты ведь не бросишь маму с папой? Ты же не уедешь в Доминион? Многие твои соплеменники решили остаться у нас, ведь здесь нет цензуры, тайной милиции, здесь ты свобо…

– Я люблю твоих родителей, – мужчина мягко убрал руку. – Я всегда буду частью вашей семьи. Но я не могу предать свою родину. Ты же сам патриот, у тебя награда за гражданскую доблесть – тебе ли не знать? Когда принесут выкуп, я уеду, но буду писать…

– Ну хоть пусть у меня будет брат от тебя! – Рофомм скрипнул зубами от досады. – Мы с Зироммой серебряные, а брат у меня будет золотой. Пусть тягает паруса, пока я у руля, и наоборот. Я бы научил его читать, я бы…

– Зачинать ребёнка вне брака – всемирное нарушение, так говорят наши всемирщики, – заявил доминионский военнопленный семьи Ребус. – Спать с чужой женой с разрешения её мужа – куда бы ни шло, – он усмехнулся, – а вот дети… Я понимаю, что это больно. Когда у тебя будет жена, никогда не приводи к ней чужака. У вас, гралейцев, своя форма дружбы и любви, только один из ваших сможет тебя понять и никогда не бросить, – он наклонился к юноше и поцеловал его в лоб. – Мы другие. Не только подданные Доминиона – варки, эцесы, эшфены, кернеры, все мы. Ирмиты похожи на вас – но зеркально. Жена приводит мужу свою лучшую подругу, и они живут одной семьёй под властью женщины, мне этого не понять, но тебе абсолютно точно…

– Не уезжай, Нодор, всемирно тебя прошу, – Рофомм сжал его пальцы и приложился бровью и веком к костяшкам – вроде бы так делали на севере. Варки считали глаза самой всемирной частью тела, а Ребус был наполовину варк.

– Давай продолжим, а то не узнаешь ничего и не получишь свою Стипендию.

Странные семейные сцены наблюдал бывший шеф-следователь во временном узоре Дома-с-манекеном.

Маленькая Эдта Андеца, которую даже в детстве можно было узнать по огромным зелёным глазам с длинными чёрными ресницами, сидела около мужа опекунши, который листал альманах ценностей Дома Бумаг, и тыкала пальцем в нужные строки. Урномм Ребус кивал и отмечал их красным карандашом. «Так они и разбогатели», – догадался Дитр.

Лирна Сироса сначала была недовольна, что Урномм притащил с войны «трофейное золото» о двух ногах, но Эдта шептала ей о выкупе, который заплатят за верра Барля, и Лирна согласилась принять его на службу. Образованный Барль, церлейский дворянин, быстро обучился основам права и помогал Урномму в адвокатской практике. Он, похоже, и впрямь полюбил эту семейку. Тут-то Дитр и понял, откуда у шеф-душевника эта привычка иметь любимую женщину на пару с посторонним мужчиной – Лирна спала с мужем и его другом-военнопленным поочерёдно и сразу, семья пребывала в странной гармонии. Лирна руководила ценностями и поставками в аптеке, Тейла отвечала за голос и богатый образ. Урномм порой распаковывал посылки с судейской мантией – в этом не было ничего удивительного: на процессы против гралейцев вызывали их соотечественников из уважаемых граждан, а чем омм серебряной породы с образованием законника не идеальный судья? Рофомм, казалось, даже не сходил с ума – или делал это незаметно (по крайней мере, коробок спичек всегда был при нем). Маленькая Эдта забиралась к нему на колени и вычёсывала кудри, спрашивая, какая дура выйдет замуж за такого лохматого. – А если бы ты не стал уничтожать семью отца в студенческие годы, – говорил Дитр, обращаясь к отражению в зеркале, – если бы ты пошёл к отцу познакомиться – он бы тебя полюбил. Ты бы был богат, уважаем, знаменит безо всякого насилия. Ты бы перестал быть посторонним.

– Мещанство, – прошипело из отражения сгоревшее лицо.

Злого, уставшего и трезвого шеф-душевника вернули, как и обещано, вечером. Допрос проходил, по его словам, «странно». Рофомма словно никто не желал слушать, листки с башмаком не приняли к делу, сказав, что ему показалось и что это наверняка чья-то шутка.

– У Подкаблучника там свои, – заключил он, Дитр с ним согласился. Он не знал, что делать, если в случае угрозы нельзя обратиться в полицию – он сам в другой жизни был полицейским, и к нему спокойно обращались в случае угрозы. Дитр Парцес привык к государству без ржавчины. – Жду, когда мне доставят её прах, поставлю к родительским черепам. Друзья должны покоиться вместе. Нет ничего важнее дружбы.

* * *

После ночи в роте солдат Равила рассказывала всем, что переспала с полусотней человек, и теперь перед славной смертью в бою они будут вспоминать её лицо. На деле это не было правдой. Леара, как и все глашатаи, заботилась о девушках, исполнявших «тёплый долг» перед солдатами, и поэтому после третьего партнёра отправила Равилу к себе домой – девушка ей понравилась. Старшая дочь Эрца-Скорпиона видела в ней негаснущее ирмитское пламя. К тому же отец у Равилы тогда был майором пограничных войск в Акке, девочка была ей ровней. Равила рассказывала за завтраком, сколько дочерей она родит от героев и как их назовёт, когда к столу приползла восьмилетняя, осиротевшая, пустая, но уже осознавшая свою разрушительную мощь Эдта.

– Ты не родишь дочерей. У тебя не будет девочки.

От героя не будет и от обычного тоже, – сказала она, а Равила, почувствовав своё сердце и зрачки, поняла, что девочка не отсталая и не врунья.

С Леарой она так и дружила, но Эдту возненавидела, хотя за долгое время обучения в Кампусе уже успела забыть, как выглядит злая предсказательница. Даже когда на третьем курсе института ей разбили сердце, она помнила лишь слова, а не саму Эдту.

Ни Дирлис, её на тот момент ближайший приятель, ни другие однокурсники не знали, как, почему и зачем Равила Лорца влюбилась в Апфела Зенеца из скорой помощи. Он смеялся над собственными шутками и умел метко стрелять по воробьям, на героя он мало походил. Но Равила уже поселилась с ним в столичном пригороде и собралась замуж, а он рассуждал, какие у них будут дочери – наверняка станут не меньше, чем шеф-врачом или Министром. А потом Апфел её бросил. Спросить, о чем она сломалась, никто не решился, и лишь странный высокий парень, который вечно курил отдельно ото всех, предложил ей огня, когда увидел, что она, спрятавшись за колонной, плачет, ломая спички.

– Я каждый день вижу его на Больничной дуге! – вдруг воскликнула она, хотя молодой человек не успел её ни о чем спросить. – Каждый, проблудь, сраный день! Хоть бы он исчез! Дочерей, вишь ты, не рожу – и сразу пустоцветка, недоженщина! Какая я недоженщина?!

– В тебе огонь, – глухо прошелестел Рофомм. – Увидеть бы его. Никому не давай от него прикурить.

Равила нагнулась над его спичкой и вдохнула сквозь папиросу.

– Ну спасибо тебе.

Рофомма она знала лишь шапочно и по словам Леары. Все ребята на медицинском были из врачебных династий, как Дирлис, или из очень зажиточных семей, как она. Ребус же был сыном простой аптекарши – правда, гралейцы с курса говорили о нём как-то по-особенному. Не нравился он ей не потому, что был нелюдимом со спичками, а из-за Леариной всемирно-глазастой сестры, которую взяла под опеку мать Ребуса.

Чтобы загладить паузу, Равила спросила юношу, выбрал ли он специализацию. Он ответил, что пойдёт на душевника. Наверное, несколько дней назад Равила бы рассмеялась, что откровенно ненормальный тип собирается лечить душевные изъяны – он бы ещё на лёгочника шёл. Но Равила задумалась, когда он спросил её. Тело барахлит и бестолково кровоточит каждые двадцать восемь дней, даже самая тщательная муштра и самый тёплый уход не заставят тело жить как надо. Лишь душа остаётся крепкой, даже у человека с разбитым сердцем. И Равила ответила:

– Да и я тоже, пожалуй, пойду на душевника.

А на следующий день Апфел Зенец пропал с Больничной дуги. Поговаривали, что он, весь в синяках и ссадинах, испуганный, как псина, притащился к шефу и потребовал уволить его одним днём. В полицию Апфел не обращался, но слухи быстро разошлись по Кампусу, и чудак со спичками перестал казаться таким уж безобидным.

Равилу от него оттаскивал Дирлис, шипя, чтобы не бросалась на сумасшедших с кулаками, а Рофомм, которого оторвали от марша, снова принялся отбивать аккорды. Костяшки пальцев у него посинели после недавней драки. Кеа, полицейская курсантка, в отличие от других, взирала на него с восторгом.

– Ты избил придурка из скорой? – сразу и в лоб спросила Кеа. Она умела подобрать нужную интонацию – ей через несколько лет предстояло работать с преступниками.

– У нас возникла телесно усиленная дискуссия, – Рофомм, не обращая внимания на сокурсников, продолжал играть. – Наверное, не надо было принимать эритру перед обсуждением… его ухода.

– Это бодрящая настойка такое с людьми делает? – удивилась Кеа.

– Он не её пьёт, а перегоняет эритру в порошок и снюхивает, – с отвращением поведал Дирлис. – Прожжёт однажды нос – и будет знать.

– Да куда ты лезешь вообще, хмырь?! – взвизгнула Равила, но ничего сделать не смогла – Дирлис крепко зажал её руки за спиной.

– Ты сама сказала, что не хочешь видеть его на Больничной дуге, – спокойно ответил Рофомм.

– Это он всего лишь её бросил, – протянула Кеа, поблёскивая глазами. – А если б там было что похуже – более весомый повод, скажем, изнасилование? Тогда что бы ты сделал? Убил? – Кеа даже облизнулась, разглядывая бугрящиеся под рубахой пианиста мышцы.

Рофомм даже остановился и нахмурился, рука его нырнула в карман. Вытащив коробок спичек, юноша принялся грохотать им над ухом, словно спички знали ответ. – Нет, убивать я бы не хотел. Пришлось бы забыть про эмоции и обратиться в полицию. В случае обычного ублюдочного поведения полиция тебе не поможет, потому что нарушение тут не телесное, а всемирное, и поэтому пришлось побить.

– А тебе нравилось его бить? – жадно спросила Кеа, не замечая, как на неё смотрят сокурсники. – Ты испытывал удовлетворение, когда он вскрикивал от боли? Когда на его теле проступали следы? И какое удовлетворение это было? Откуда оно исходило? Из головы, из груди, из паха?

Рофомм уставился на неё как на извращенку.

– Нет же. Я просто хотел, чтобы он свалил с Больничной дуги и не расстраивал Равилу. Я чувствую её боль, мне не нравится.

Человеку тяжело предложить кому-то дружбу, никто никогда не делает этого напрямую, а Равила Лорца была понятлива. Если кому-то не нравится твоя боль, значит, он хочет с тобой дружить. Ему и кошмары её не нравились – Равилин кошмар о пустоцветении и мёртвых девочках был первым, что он вытащил из чужой головы, когда девушка ночевала в одной из гостевых комнат Дома-с-манекеном.

Барль к тому времени вернулся на родину, за него прислали огромный выкуп. Он мало рассказывал о своём роде, но отец подозревал, что Барль очень знатный, примерно таких же кровей, как потомки линии Ребус по отношению к Принципу. Родители решили уехать в Акк, продав дом в Зелёном Циркуляре, когда Рофомм заявил, что жить будет в Доме-с-манекеном, у него там «исследования».

– Он выглядит болезненным, – цокала языком Тейла, наблюдая, как сын бывшего мужа глушит залпом второй бокал вина за прощальным ужином. Принимать эритру он боялся, когда шёл к родителям, и ему было дурно без порошка, помочь мог только алкоголь.

– Он много учится, – ласково сказал отец, погладив его по плечу. Отец, в отличие от матери, часто его гладил и целовал в лоб. Позже Рофомм перенял эту привычку в обращении с пациентами, они его обожали, как он обожал отца. – И больше того – хочет увидеть душу.

Он особо не распространялся о том, что делает, но однажды признался-таки матери, зачем заполонил весь Дом-с-манекеном стёклами с пробами собственной крови, микроскопами и записями, она его не засмеяла. Лишь кивнула, сказав, что он у неё умный, а значит, должен усердно искать.

И они уехали в Акк – маме с Тейлой надо было развивать аптечную сеть в богатом регионе, отцу было ближе к Дому Бумаг, да и вообще все они больше привыкли к горному климату. Сестрёнке было всё равно, она была слишком мала. Не хотела уезжать только двенадцатилетняя Эдта.

Она плакала у него на груди, целуя костяшки пальцев, а Рофомм хмурился, разглядывая её. Эдты ему будет не хватать.

Она всегда была с ним ласкова, им даже было о чем поговорить – девочка была умна и быстро развивалась. Верно, лет через пять станет прекрасной юной дамой, красивой, образованной и нежной, будет жаль, если она достанется какому-нибудь скоту вроде Апфела Зенеца. Равила – и та от скота настрадалась, не хватало ему ещё колотить приятелей Эдты.

Равила поселилась в Доме-с-манекеном. Как и всем девицам из хороших ирмитских семей, ей было плевать, как это выглядит со стороны. Ей хотелось увидеть душу не меньше, чем ему, Рофомм не ошибся, сказав про её огонь.

Кеа и другие курсанты как-то притащили к нему домой труп свежеповешенного каннибала – друзья пытались исследовать его мозг на предмет изъянов, но изъянов не нашли. Душа не содержится в мозге, поняли они. Душа – везде, она, как кровь или лимфа, сочится по всему телу, но её нельзя ощутить обычным способом.

К разгадке они приблизились, лишь когда бывший военнопленный Барль прислал чемодан с цензорскими лупами из самого Доминиона. Конфедерация не знала такой цензуры, а в соседнем милицейском государстве всё, даже любовные письма, проверяли на предмет крамольных эмоций с помощью всемирно усиленных стёкол.

Душа, похоже, и впрямь крепилась к каждой телесной клетке, потому что при свёртывании крови что-то разом отмирало и на всемирном уровне, как показал нездешний взгляд через отлитое доминионской милицией стекло.

– Всё дохнет и дохнет, – посетовала Равила. – Если б мы могли вставить их куда-нибудь внутрь…

– Надо заставить Дирлиса пустить к себе в операционную, – заявил друг, прикладываясь ноздрей к пузырьку с эритрой. – Ты его спросишь, меня он терпеть не может.

– Совсем сдурел?! – осведомился голос из-за мольберта.

– Вставлять стекла диаметром с пять ногтей в кровоточащее нутро? – Равила вздохнула и запустила пальцы в волосы. – Хотя бы сделать их поменьше – раз в двадцать. Пусть Барль пришлёт инструкцию по изготовлению.

– Надо что-нибудь разрезать, засунуть туда стекло и поглядеть, – маниакально бормотал Рофомм, шаря по заваленному столу. – Ага, вот! – он вытащил свою заржавевшую бритву. – Нет, пожалуй, ты не подойдёшь. Пойду поищу скальпель.

Равила поглядела ему вслед, плохо понимая, что он собрался делать. Но через полчаса она вскочила с кресла, чуть не опрокинув на себя чемоданчик с лупами: заливая кровью пол, друг вышел к ним с развороченным боком, одной рукой прижимая стекляшку к огромному порезу.

– Погляди-ка ты, – безумно улыбнулся он, – мне что-то плохо видно, но не исключено, что ничего не получилось.

Джер взвыл, вскинув кулаки к потолку, а Равила выбежала на радиус, неистово размахивая жёлтым врачебным флажком, чтобы её увезли в Кампусный Циркуляр, где сейчас был Дирлис. К счастью, срочных дел у него не было, и он согласился приехать. Ругаясь, он грохнул на стол чемоданчик с инвентарём и заявил, что не будет колоть этому выблудню дурман, потому что не знает, сколько накануне Ребус снюхал эритры и выпил алкоголя, а у него, Дирлиса, люди на столе не мрут.

– Да и небольшое наказание в виде боли тебе не повредит, – зло ухмыльнулся он, прицеливаясь иглой к развороченной плоти.

– Ну ты же погля… – начал было Рофомм, но тут же страдальчески зашипел, а Дирлис гадко хихикнул. – Ну ты же поглядела туда, Равила? Там было что-то видно? Да осторожней ты, мудак!

– Схлопнись, – посоветовал Дирлис.

– Поглядела, – слабым голосом ответила Равила. – Ничего там не видно. Когда кровь сворачивалась на открытых пробах, было видно. А тут она не сворачивалась, как на закрытых пробах между стёклами, то есть она живая – может, дело в этом?

– Душу видно в посмертии или около того? – предположил Ребус, на которого маниакальные беседы действовали получше всякого дурмана. – Но что толку глядеть на умирающего, ведь его всяко потом бессмысленно лечить.

– Знаешь что, Лорца, – подал голос Дирлис, заканчивая со швом, – таких дерьмовых друзей, как ты, я ещё не видел. Этот хмырь снюхивает своей дряни больше, чем вдыхает воздуха, а ты ничего не делаешь!

На Джера он кидаться не стал – Джеров троюродный дядюшка держал лавку спиртного, и Шорлу там делали скидку на фруктовую гоночную, терять такие связи молодой человек не хотел. А вот отношения с Равилой он теперь считал безвозвратно сожжёнными.

Дирлис тогда был относительно мирный. Он нажаловался шкиперу студенческой парусной команды, что Рофомм ненормальный нюхач, и того выгнали, хоть и с досадой, потому что он отлично чувствовал ветер и имел крепкие руки, чтобы тягать верёвки. Но всерьёз Головной начал вредить в первый год интернатуры.

Рофомм, которому надоел расстроенный кампусный рояль, написал родителям в Акк, чтобы выделили ему денег на пианино, а Джер нашёл настройщицу. Студенты обмывали пианино, пока дама возилась со струнами и молоточками, а Дирлис, пьяно облокотившись на инструмент, выспрашивал у дамы, почему такая, как она, бегает и настраивает каким-то идиотам пианино.

Дама, глухо закутанная в платье и шали, отвечала, что она приехала в столицу из Акка, она пианистка по профессии, но тут смогла найти лишь такую работу. Шорл Дирлис, когда протрезвел, понял, что влюбился. Через Джера он разыскал даму и принялся задаривать её подсолнухами, которые она так любит. Дама была лет на десять старше его, но Дирлиса это не беспокоило. Она сдержанно отвечала на его ухаживания, хотя Рофомм чувствовал, как Дирлис ей нравится – а ещё он чувствовал глубокую, кровавую трещину. Не он один, как выяснилось. Все, кто учился на душевников, считали, что с пассией будущего хирурга что-то не то. Не носят дамы из Акка таких закрытых платьев.

Однажды Рофомма вызвали в отделение неотложки на случай попытки самокончания: интерну неотложки велели передать лечебное дело и пациентку интерну от душевного отделения с последующим доведением до шефа. Там уже кружил Дирлис, который был здесь не по работе, а потому, что свою даму с рассечёнными запястьями нашёл он. – Что, Шорл, достал ты её? – вместо соболезнования осведомился Рофомм, Дирлис же был в таком ужасе, что не отреагировал. – Вы, погляжу, даже её не осматривали? – обратился он к интерну скорой помощи.

– Первично, – ответил он. – Нужно было наложить…

– Нужно было осмотреть! – рявкнул будущий душевник. Под эритрой он часто становился злее, чем надо. – Почему я этим должен заниматься? Дайте ножницы! А, к демонам, я сам, – махнул рукой Ребус и принялся расстёгивать пуговицы на её домашнем платье, в котором её забрали в больницу.

Под платьем у неё обнаружилась окровавленная нижняя рубаха, но тут Рофомму наконец-то подали ножницы, и он, не глядя, выхватил их и принялся распарывать ткань. Дирлис наконец очнулся:

– Почему нельзя это сделать в душевном покое? Мы же в коридоре!

– А почему бы тебе не заткнуться?! – взвился он, распахивая на бессознательной женщине рубаху. – Гляди, все сюда глядите!

Тело женщины было исполосовано кровавыми узорами, словно чья-то неумелая и жестокая рука пыталась использовать её кожу как холст для своих уродливых произведений. Кое-где шрамы были старыми и складывались в дурно вырезанные изображения людей и символов. Внизу живота шёл шрам от грубой полостной операции. Рофомм разогнулся и хлопнул в ладоши.

– Отстегните руки и переверните спиной кверху.

– Швы…

– Да вас тут трое стоит, шершни вы ленивые! – зашипел он. – Переворачивайте давайте! И платье стащить не забудьте.

Коллеги покорно перевернули женщину на живот и стали разрезать её платье на спине, которая оказалась вся в старых шрамах. На задней части шеи ухмылялся круг с лучами, изображающий солнце. К лопаткам расходились изображения кого-то вроде птиц или скорее людей с крыльями. Пояс был перечерчен горизонтальным и толстым шрамом, очевидно, символизирующим земную твердь, а на ней стояли несколько человечков с примитивными знаками различия полов. Вдоль позвоночника шёл самый страшный шрам, начинавшийся у солнечной рожи и оканчивающийся на копчике. Два вертикальных шрама тянулись по обе стороны позвоночника, а их соединяли мелкие горизонтальные – и вся эта дрянь, похоже, означала лестницу. Чтобы увидеть конец рисунка, с женщины приспустили панталоны. На ягодицах несчастной тоже имелось по физиономии, но, в отличие от солнца, эти, видимо, ничего хорошего не изображали. Одна рожа была женской, другая мужской, рты у них были открыты, и туда вниз головой летели человеческие фигурки.

– Гной всемирный! – почти выкрикнул парень из неотложки.

– То ли ещё найдём, – проскрипел Рофомм. – Переверните обратно.

Когда они вернули тело в прежнее положение, он сдёрнул юбку с её ног и разрезал панталоны. Дирлис что-то вякнул, но при взгляде на коллегу тут же заткнулся. Разведя в стороны колени женщины, Рофомм согнулся, кривя свой красный рот.

– Дай угадаю, Шорл, ты с ней ещё не спал, – сказал он, а Дирлис замотал головой, схватившись пальцами за лоб. – Нагнись-ка и погляди.

– Ну и чего ты там хочешь увидеть? – осмелился съязвить тип из неотложки.

Рофомм, продолжая гримасничать, поднял на него чёрные от напряжения глаза.

– Жену между ляжек целуешь?

– К чему это вообще?! – возмутился молодой человек.

– А к тому, что теперь долго ещё не будешь. Погляди сам, раз Шорл не хочет, – он уступил место коллеге.

– Проблудь! – снова не удержался он, увидев, что хотел показать ему душевник. – Это же не она сама?..

– Не она, – качнул головой Рофомм. – Это секта.

Мирта Колнеа была из местечка под названием Земля Начальная. Мать зачала её вне брака, за свой «грех» она расплачивалась перед праведными. Мирта, будучи плодом этого самого греха, расплачивалась ещё пуще. Её изувечили как потенциальную грешницу, лишив возможности блудить, а остатки плоти сушили на солнце, которому поклонялись. Мирта в пятнадцать лет бежала из секты, работала в тёплых домах музыкантшей, а потом перебралась в столицу. Дирлис ей сильно нравился, она бы хотела ему отдаться, хотела бы за него замуж, но Мирта Колнеа была изувеченным, сломанным человеком. И вместо Дирлиса она выбрала бритву.

Душа не поддавалась обычным способам лечения. Если б её можно было вскрыть и прооперировать – или хотя бы увидеть, что там внутри, Рофомм мог бы ей помочь. Она была как мама с папой и как он сам. И поэтому Рофомм совершил ошибку многих молодых врачей, решив стать её другом. Он подолгу с ней говорил, обращая на неё больше внимания, чем на других пациентов, а ещё носил ей подсолнухи.

Дирлис, с которым она настолько боялась видеться, что решила вскрыть себе вены, вдолбил себе в голову, что Рофомм увёл у него даму и пользуется своей врачебной властью. И тогда Дирлис начал вредить. Он соорудил кляузу в Больничную дугу о том, что он, Головной студент медицинского отделения, считает соученика с кафедры душевного здоровья Рофомма Ребуса неуравновешенным профнепригодным вместилищем дурных привычек и нарушающим врачебную этику потаскуном до пациенток. Дирлис даже прибежал к нему домой похвастаться, что сейчас шеф-душевник Легцес читает нечто весьма замечательное и Рофомма в лучшем случае ждёт Гог, а в худшем – исключение. Беседа закончилась дракой, а на следующий же день Рофомм, весь в синяках и ссадинах (Дирлис был очень сильной тварью) сидел в кабинете у шефа.

– Я прекрасно знаю, что ты не трогаешь пациенток, Рофомм, – говорил Легцес. Его шеф любил, как и Равилу. – Но границы ты нарушил. Этого нельзя делать – иначе ты сгоришь, понимаешь? Уже горишь – у тебя уже все нутро белое от твоего порошка. Второй год интернатуры проведёшь на юге, будешь работать на гражданское население Серебряной Черты. Шеф-врач, омм Ирлус, проследит, чтобы ты не занимался тем, чем занимаешься здесь без присмотра родителей. А родителям твоим…

– Нет, – сипло охнул Рофомм.

– …я уже написал.

Пытаясь предотвратить катастрофу, Рофомм примчался в Акк, пока мать его сама туда не вызвала. Матери он боялся, хотя она ни разу в жизни его пальцем не тронула.

Она встретила его всемирным пинком, и молодой человек грохнулся перед ней на колени, не в силах разогнуться. Лирна запустила руку ему в карман и вытащила пузырёк с эритрой. Рофомм молча дышал, наблюдая, как удаляются её домашние туфли, и лишь когда мать покинула переднюю и уже была в зале, крича прислуге, чтобы приготовили комнату её сыну, он решился поднять голову.

Перегнувшись через деревянную балюстраду, за ним наблюдала Эдта. Она изрядно вытянулась за последние три года, что он её не видел, уже была, кажется, совершеннолетняя или что-то около того. Рофомм вскочил с колен и взбежал по ступеням. Конечно же, она была рада его видеть, думал он, обнимая её за талию и целуя в щёки. Почему-то хотелось поцеловать её за ухом и в шею, но он сдержался и ещё крепче прижал её к себе.

– Я по тебе скучал.

– Ничего ты не скучал. Ты ни разу не приехал в Акк. Ты бы не приехал сюда, если б не письмо твоего шефа, – сказала она, и Рофомм отстранился от девушки, не отнимая рук от её талии. – Я сначала думала, отдать ли его твоим родителям, но решилась.

– Да пошла ты, – прошипел он, оттолкнув от себя подругу детства.

За ужином отец запретил наливать ему вина и долго рассуждал о том, какое Рофомм безнравственное существо, наплевавшее на всемирную ответственность многих поколений благородных предков.

– Твой шеф отправит тебя в гражданский госпиталь, с чем я согласен, – вещал Урномм Ребус. – Я написал кузену, чтобы тоже за тобой присмотрел. Заодно поработаешь на сватовстве у его побочной дочери. Тщеславный хлыщ в погонах организовал целый спортивный праздник по двадцатиборью, победителю достанется породистая жена, – сообщил он Лирне, которая покачала головой и закатила глаза. Кузен омма Ребуса, генерал Серебряной Черты, был слишком гралейцем даже для сородичей.

После ужина, когда Рофомм сидел за своими записями, к нему пришла Эдта – мириться.

– Давай я тебя побрею, – мягко сказала она, протянув руку к его подбородку. Рофомм зашипел, но прикосновение стерпел. Девушка достала щётку и предложила хотя бы расчесать его, Рофомм согласился, откидываясь в кресле. Как и когда-то в детстве, она села к нему на колени и принялась водить щёткой по его спутанным кудрям. Руки у неё были ласковые, и пахло от неё хорошо. – Зря ты так. Тебе шло без бороды. В Гоге тебе понравится, я вижу. Я вижу далеко не всё, но из того, что знаю, – в Гог тебе надо, – она отложила щётку, но с колен не слезла.

Она обвила его шею обеими руками и заглянула в глаза. Рофомм уже отвык от ощущения молниеносной пустоты, но не дёрнулся, когда она начала снова смотреть его время. Он понял вдруг, что ему тут хорошо – в кругу семьи, даже не хотелось выпить за ужином, отец мог бы и не беспокоиться. Даже к спичкам не тянуло.

– Понятия не имею, как мы с Равилой будем работать над душескопом, находясь в разных концах страны, – пробормотал он, поигрывая пером двумя пальцами.

– Всё будет хорошо, – ясно ответила Эдта, гладя его по бороде. – Почту у тебя никто не отнимет. Ты увидишь душу. Все, кто умеют смотреть, увидят душу. Это дело твоей жизни, Рофомм. Знаешь, как твой шеф назвал тебя в письме? Гений, вот как.

– Да ладно, полно уж, – смущённо пробормотал он и незнамо зачем провёл пером по Эдтиной руке. Девушка вздрогнула и положила руку на стол, чтобы он гладил дальше. Рофомм не удержался и принялся водить пером по её лицу, когда она, глубоко вздохнув, запрокинула голову, и по шее и ключицам. Из-под тонкой ткани её домашнего платья и нижней сорочки проступали соски, Рофомм нашёл это весьма милым, да и вообще с девушкой на коленях ему сидеть нравилось – до ломоты в паху. В Кампусе к нему лезли девицы, особенно Кеа, но они его не привлекали. То ли дело повзрослевшая Эдта.

– Радость ты моя, – прошептал он ей в шею, щекоча её кожу своей бородой.

– Меня никто не целовал, – она чуть отстранилась от него и расстегнула две пуговицы на платье, намекая, где следует гладить пёрышком. – Поцелуй меня, Рофомм, – голос шёл из самых всемирных глубин её чувственности, как когда-то у Нарлы. Только вот Нарле было за тридцать и делать она могла что угодно, а Эдте – пятнадцать, и за её благополучие отвечала его мать. Она расстегнула ещё одну пуговицу, и Рофомм вдруг словно протрезвел.

– Не глупи, застегнись! Ты чего делаешь?! Иди к себе.

Она обиженно встала и ушла, даже не пожелав ему спокойной ночи.

А на следующий день он вернулся в столицу, так и не поговорив с ней напоследок. Рофомм говорил себе, что она ему не нужна, а он ей – подавно. Это лишь обычная плотская истома, у девушек это проходит годам к семнадцати. А ему – проклятому, бракованному – какая ему женщина? Мирте Колнее семьи не светит, а чем он лучше?

В Гоге ему стало некогда об этом думать. Его и впрямь послали в медкомиссию на сватовское двадцатиборье проверять женихов кузины. У генерала Вергуса была куча незаконнорождённых сыновей и по их числу – количество бытовых шрамов на теле, которые оставляла ему своим кинжалом обиженная изменами жена. Но дочка у него была одна, папенька её баловал и даже устроил спортивные состязания, чтобы породистой девице досталась в мужья самая сильная, быстрая и выносливая особь. Тионна любила все, что её развлекало, и странный родич из столицы занял место постоянного собеседника на почётном месте подле невесты.

– Бегает хорошо, но рожа тупая, – комментировала она, наблюдая за двадцатиборьем. – А этот хмырь. Да он всё равно не победит. Хочешь? – она протянула кузену фляжку, Рофомм отказался. Тионна могла делать что ей вздумается, а вот он тут отбывает наказание.

С родителями он в то время рассорился, и поэтому, когда узнал из письма Тейлы, что они, оказывается, ездили на юг, на границу с Доминионом, чтобы повидаться с Барлем, не заехав к Рофомму на Серебряную Черту, даже не удивился, но ему было неприятно. О том он и поведал кузине, раскуривая папиросу прямо в постели.

Троюродной сестре он наврал, как у него водилось, что никогда не был с женщиной, и взбалмошная девка приняла это за вызов, но проделано всё было в строжайшей тайне – инцухт между родичами до шестого колена у гралейцев был табуирован.

– Да ладно тебе, они тебя любят, – она отмахнулась от табачного дыма и принялась одеваться. На юге дамы носили другое нижнее бельё, отметил Рофомм: если столичные и северянки надевали на сорочку лиф, прошитый жёстким балановым рогом, то в Гоге предпочитали что-то вроде исподнего доспеха, который держал весь торс в «трудовом состоянии». – Любят, хоть ты и чудик. Чудика у меня ещё никогда не было. Скажи, а у вас все на медицинском такие?

Равила и Рофомм обменивались посылками с приспособлениями для душескопа. Рофомм смог разработать полую иглу с пикообразным наконечником, достаточно расширявшим ткани для того, чтобы в плоть вошла крохотная, всемирно усиленная лупа. Иглы тоже были непростые – их делали тем же манером, что и брачные серьги. Иглы проникали не только в плоть, но и в саму суть человека. Души ещё не было видно, но Рофомм уже чувствовал какие-то изменения на всемирном уровне, когда пронзал пальцы иглами. «Главное – состояние объекта, – писал он Равиле. – Мы пытаемся посмотреть душу сознательного человека, а между тем личность человека состоит из посмертного одушевления и собственно души. Соответственно, нам нужно околопосмертное состояние – очень сильное бессознание…» Равила уговорила одного писателя, которому грозила операция под дурманом, проверить на нём теорию, пока он будет в реанимации. Писатель взял в ответ обещание, что ему тоже покажут душу, когда душескоп заработает. Равила что-то увидела, но этого было мало. Она в коллегии с мастерами оптики работала над множ ественным окуляром, который мог бы задействовать больше частей тела. Предполагалось, что один прибор будет выводить взор на предпосмертие из пяти пальцев руки или ноги.

Серебряная Черта, пусть и располагалась около доминионской границы, была отличным местом, вовсе не холодным, потому что находилась далеко от Южной Оси. Жили там в основном военные с семьями – гралейцы местной светлой метисной разновидности, а ещё северные, которые, отслужив контракт, уедут обратно в Акк. Край был благополучным, то ли дело холодный, полный преступности Гог.

Там постоянно убивали кого-нибудь и ночью, и даже в дни Застывшего Солнца, но особенно прославился изувер по кличке Хорь. Известность к нему пришла, когда они с парой таких же головорезов напали на лавку спиртного. Бутылок и союзных из кассы им было мало. Они изнасиловали сотрудниц лавки, после чего убили и поглумились над трупами, засунув горлышки бутылок в их потухшие глаза. Не успела очухаться полиция, как Хорь снова отличился. На этот раз они ограбили сторожа солевого склада, поживившись теми жалкими ценностями, что нашли у него в карманах. Несчастного они живьём похоронили в соли. Банда росла и очень быстро перемещалась по огромной густонаселённой агломерации. Хорь был глуп как бандит, но умен какой-то звериной смекалкой, и всякий раз, чувствуя приближение полицейских, он сбегал из очередной своей ночлежки. Он не задерживался в человечьих жилищах, не брезговал спать на улицах и свалках, а своих ручных ублюдков мог запросто прирезать и заменить новыми. Однажды он решил поиграть в зажиточного господина, это его и сгубило.

Забравшись на разгоняющийся поезд, он проник в привилегированный вагон, в котором ехал без охраны управляющий заводом паровых насосов в компании одной лишь глашатая. Свернув обоим шеи, он прикончил также и проводника, на свою беду заглянувшего к ним. Всю дорогу до Технического Циркуляра он в весёлом одиночестве сжирал и выпивал всё, что нашлось в привилегированном вагоне, а по прибытии сотрудники станции нашли его пьяное тело в луже собственной рвоты и в окружении трёх трупов.

Дело Хоря, несмотря на протесты южной полиции, передали в ведение столицы. Леара Листра, в девичестве Андеца, после войны ушла во внутренний порядок и уже вскарабкалась до поста старшего глашатая по информированию о насильственных преступлениях. Она громко расцвечивала поимку пьяной твари как доблестный акт столичной полиции в лице молодого следователя Глана Бонеэ. «Леара обещала дать поглядеть на Хоря, если успеем до его казни, – писала Равила. – Возвращайся скорее».

Равила имела наглость жить в Доме-с-манекеном, пока хозяин был в Гоге, хотя Леара звала её к себе, потому что на молоденькую докторшу уже положил глаз её муж Ильц. В столицу заявилась ещё и Эдта, которой опекунша решила оплатить обучение на отделении общественных наук. На удивление они с Равилой не перегрызли друг другу глотки, найдя точки близости в области гастрономии и литературы. Пожёвывая жаб, девицы уговаривали Джера достать им билеты на пьесу «Взаперти».

Душескоп был готов. Равила раздобыла специальную койку с креплениями для рук и ног, а игольчатые приборы нависли над пустой койкой в угрожающем любопытстве.

Стоял вопрос, кого первого уложат под иглы, а кто первый увидит душу.

– Меня, – Рофомм закатал рукав рубахи. – Коли дурман.

Чтобы не рисковать, он написал предсмертную записку о том, что он, Рофомм Ребус, кончает с телесным посредством дурмана по причине всемирной профессиональной и общей непригодности и душевного уродства.

Записка была наполнена его искренностью, поэтому в случае чего Равиле не грозила петля за преступную халатность. Джер, когда он очнулся, стукнул его книжкой по голове (они с Эдтой добрались до записки), Равила молча щурилась и что-то писала у себя в блокноте. Он не стал спрашивать, что она увидела в его душе, спросил лишь о функциях прибора.

– Годится только для диагностики, – она поджала губы и покачала головой. – Я не смогла достучаться до твоей души. Я видела и слышала, но, когда я говорила с тобой, ты мне не отвечал. Сам поймёшь, когда я лягу.

Душа в здоровом виде имела образ человека в его текущем возрасте. Ландшафт обитания – всемирная метафора недействительности – был персональным одушевлением, или опытом, который искажает личность на протяжении жизни. Равилина душа была почти целая – в её чреве, что никогда не выносит дочери, зияла брешь, заделанная шестерёнками, из-под которых шёл жар. Душа жила посреди сухой пустоши, расчерченной железнодорожными путями, по которым бешено носились составы, гружёные книгами и манекенами. Рофомм позвал подругу, а она ему не ответила. Он попытался протянуть к ней руку, но лишь его телесная рука коснулась её насаженных на иглы пальцев. Равила тоже не спросила его о своей сути.

От дурмана оба отходили тяжело. Рофомм пытался привести себя в форму, взяв привычку заниматься во внутреннем дворике. Увидев, что с крыши за ним наблюдает Эдта, он зачем-то решил, что ему жарко, и сдёрнул сорочку, оставшись с голым торсом.

Они общались, словно в Акке ничего не произошло, она только один раз предложила его побрить, молодой человек согласился расстаться с бородой, раз уж Эдте она так не нравилась. Рофомм сдавал экзамен на сертификат, Эдта проходила вступительные испытания. Жить она планировала в кампусном общежитии, ей полагалось там место как гражданке Акка. А то, что в Кампус её регулярно провожает мужчина, у которого она живёт, выглядело «неприлично». Эдтины подружки, завидев его, начинали хихикать, Джер посоветовал ему надевать на голову бумажный пакет, чтобы не смущать девок смазливой рожей. Джер сам обо всем догадался – он это умел.

– Чего тут неприличного? – буркнул Рофомм. – Мы же родственники. Живи у меня, плевать на них всех.

После получения сертификата они разослали свои дела кадровым контролёрам и стали ждать контрактов. Равиле Легцес пообещал место на Больничной дуге, Рофомм за себя беспокоился. Легцес может послать его обратно в Гог, но может и оставить при себе. Контракт был делом ещё более проблемным, чем само семилетнее обучение на медицинском. Например, Лоннел да Кенфери думал, что его матушка-наперсница всё за него уладила, пристроив его в престижную здравницу «Хвойник», шеф-врач которой был её клиентом. Но главный бросил ему декретную ставку младшего кожника, и холёный элегантный сын наперсницы даже посерел от разочарования и обиды.

Рофомм решил, что публичная демонстрация душескопа поможет ему с контрактом. Леара умудрилась выкрасть Хоря из камеры смертников, к вящему негодованию следователя Бонеэ, и убедила чиновника из Патентной конторы приехать в Технический Циркуляр. Равила, верная своим обещаниям, пригласила писателя, автора пьесы «Взаперти», и тот в восторженном предвкушении беседовал с Легцесом, пока одурманенного Хоря фиксировали ремнями под душескопом.

Идея притащить отморозка на публичную демонстрацию не нравилась только Эдте. Поджав губы, она шепнула Рофомму, что добром это не кончится, молодой человек отмахнулся.

Сущностное нутро всемирно гнилого человека было далеко не огненной личностью Равилы. Рофомм ещё не успел ничего увидеть, как в голову ему ударила вонь, хотя он вообще не дышал первые несколько секунд. Он не мог разобрать, где оканчивается одушевление и находится сама душа преступника, потому что видел лишь бесконечную мёртвую массу. На серых, дырчатых, словно опустевшие осиные гнёзда, плоскостях вспухали и лопались белые гнойники, из гнилого посмертия поднимались пульсирующие толстые путы, напоминающие стебли уродливых болотных растений с западной части континента. Путы были пронизаны чем-то вроде вен, по которым медленно текла чёрная кровеподобная жидкость. Из окуляра над головой Хоря он смог проследить за путами, которые сплетались по кругу, образуя яму. Истончаясь к концам, они впивались в серое и гнилое тело души. Вокруг души Хоря кружились мухи, а по безжизненному лбу ползали мучнистые черви. Рофомм выпрямился и, потирая нос, где все ещё стояла вонь от пропащей души, поплёлся обратно, грохоча над ухом коробком.

Люди подходили к душескопу, сплёвывали и вскрикивали, а чиновника даже вырвало. Осторожная и беременная Леара не стала пробовать. Писатель был бледен как труп, но в восторге. Чиновник его эмоций не разделял.

– Я вам сразу скажу, омм, госпожа, – обратился он к изобретателям. – Ваша иглоглазая наукоересь – воплощённое преступление против всемира. Обнажённая душа…

– Ну вы же раздеваетесь перед другими врачами, а чем душевники хуже? – возмутилась Равила.

Им отказали в патенте, как и предсказывала Эдта. Наверное, если б они положили под иглы объект со здоровой душой, всё бы пошло иначе. Она, правда, нисколько не злорадствовала, когда вдруг снова уселась к нему на колени с щёткой в руке.

– Делай, как я говорю, Рофомм, – говорила она, вычёсывая его кудри. – Всегда делай. Позови погостить в столицу свою кузину. Забронируй номер в «Церца и дочери» – в Техническом Циркуляре она все равно не остановится. Поговори с тем парнем, которого Джер называет «червяком»…

– С Лоннелом-то? – нахмурился он.

– Да, с ним. Из «Хвойника». Пусть отдаст тебе дела пациентов. Передашь их моей сестре Сетии из «Жёлтой ленточки», они опубликуют…

– А с чего бы Лоннелу нарушать врачебную тайну? Мы же даже не друзья.

– Ты не дослушал, – девушка говорила хрипло и с каким-то надрывом, словно ей было больно. Она взяла его за подбородок и пристально воззрилась прямо ему в глаза. И хоть у неё были длинные чёрные ресницы и пахло от неё прохладной горечью астровых стеблей, Рофомму стало жутковато. – Ты дашь этому Червяку то, что ему нужно. Скажешь, что устроишь их брак с генеральской дочкой. Он всё сделает. Не спорь, – она приложила палец к его губам, когда Рофомм собрался спросить, зачем Тионне какой-то кожник, если она отшила всех, кто сватался к ней на двадцатиборье. – Я очень устала, распутывая этот временной узор, чтобы хоть что-нибудь понять после того, как вы перепугали всех своим маньяком. Иди пиши кузине на юг, а я пойду спать.

Строча на машинке приглашение в столицу, Рофомм думал о том, что у Эдты глаза не шестнадцатилетней девушки, а древние очи всемирно проклятого существа. Кто её проклял? Ни он ли сам своей любовью Звёздного Помазанника?

То, что она проклята, он убедился в этот же вечер, когда Равила позвала его наверх – «Срочно!».

Равила нависала над полуголой девушкой, шипя что-то о том, чтобы даже не пробовала добраться до её воли, – у Равилы против таких, как она, профессиональный иммунитет.

– Я давно унюхала, что с ней что-то не то! Смотри, смотри! – Равила схватила её за плечо и поставила на ноги. Вся кожа между чулками и краем панталон была изрезана. – И это ещё что! Сними сорочку, – приказала она девушке, а Эдта обняла себя руками и униженно замотала головой. – Он врач, чего он тут не видел? Повернись спиной и сними сорочку, не то я с тебя её срежу. – Ты ведёшь себя непрофессионально, – прошипел Рофомм.

– Непрофессионально – это целыми днями пялиться на её шею и не замечать, что у дуры душа съехала куда не надо! – кричала на него подруга. – Убери коробок, горе всемирное! Я услышала, как она это делает, и окончательно поняла, что она…

– Оставь нас наедине, Равила, – глухо попросил молодой человек, разглядывая следы от ремня на спине маминой воспитанницы. – Пожалуйста. Спасибо.

Когда за Равилой с грохотом захлопнулась дверь, Эдта повернулась с нему с красным лицом и туго сплетёнными на груди руками. Он вдруг вспомнил, как она исцарапала себе руки после смерти матери. Эдта наказывала себя за то, что сделала – или не сделала.

– Что там случится? – сразу спросил он. – Что случится с этими лечебными делами «Хвойника» и всем, что ты сказала?

– Душескоп запатентуют, вот что случится, – прошептала она, а её ногти впились в плечи и поползли вниз, оставляя следы на коже. Рофомм схватил её за кисти и с силой дёрнул на себя, не давая девушке себе вредить. Ниже лица он старался не смотреть. – Неважно, что случится, ведь его запатентуют, он тебя прославит…

– Почему? – Рофомм встряхнул её, понимая, что уже почти не чувствует перед собой ни девушки, ни этой комнаты, даже сам себя не чувствует. – Почему ты это делаешь? – он и слов своих уже не чувствовал, словно их говорил чей-то посторонний рот. Он прижался губами к её ладони, словно бы видя себя со стороны – как Равилу через душескоп.

– Потому что, – она зажмурилась, отвернувшись, – потому что я люблю тебя, Рофомм. Я люблю тебя.

Он бы сказал, что он её любит куда дольше, чем она его, но говорить он больше не мог, а Эдта Андеца сжимала в руке пятнистую гремучую змею.

На Серебряной Черте ему рассказывали о подобном – с солдатами случалось такое после первого боя.

Офицеры этого не переносили, но не считали это дезертирством, и поэтому не казнили обесчеловеченных, когда те приходили в себя, а прописывали им палок. Случаи категорически не выходили за пределы военной части гралейской диаспоры, поэтому не стали достоянием науки. Так он рассказал Равиле, когда вернулись его человеческие конечности. Та снова принялась строчить в блокноте, у Рофомма было подозрение, что она ведёт его дело.

Ему удалось вернуться в себя только спустя два дня, а до того он ползал по дому, пытаясь осознать, во что вляпался. Он безумный, бракованный, склонный к саморазрушению – поэтому он должен быть один. Но за что? Ведь ему так холодно, думал он, забираясь Эдте под блузу. Змеиное тело сохраняло все человеческие чувства, даже привычные зрение и слух, но отчего-то хотелось куда больше тепла, чем обычно. Она пускала его себе под одежду, а ещё под ночную сорочку, где он елозил по возлюбленной, сжимая кольцами её груди и щекоча чешуёй между бёдер.

– Из тебя плохая змея, – шептала она, когда он склонял треугольную морду над её лицом, – нормальная змея постоянно высовывает язык. А ещё не лежит на спине.

Он лежал на спине, жёлтым брюхом кверху, с папиросой в пасти, ожидая чьей-нибудь доброй руки со спичкой – как правило, Джер ему помогал. Джер говорил ему о красоте. Говорил, что напишет их вместе, когда Рофомм будет человеком.

Она тоже если не безумна, то не в порядке, осознавал он, ползая по её телу. Делает себе больно, чтобы очиститься, – сектантский метод. Остановить её нельзя – но проконтролировать можно. Если будет жить в Кампусе, сделает с собой что угодно. А под его присмотром такого не будет. Неприлично, говорит? Приличным это сделать очень легко, додумался он, засыпая подле неё.

Проснулся он в своём теле, при всех руках и ногах. Эдта, в сползшей ниже ключиц сорочке, сидела рядом и водила кончиком пальца по волосам у него на груди. Одеяло она стащила и разглядывала его наготу.

– Нравится? – он ухмыльнулся. Дамы всегда говорили, что он красив, ему было плевать. Но Эдта – другое дело.

Он приподнялся на локтях и сел рядом с ней. Он, должно быть, небритый, и зубы надо почистить, но Эдте было всё равно. Она обвила его руками, пока он целовал её, стягивая ночную сорочку с истерзанного ремнями и лезвием тела.

Эдте он не стал заливать, что она у него первая, ей нужно было от него другое. И ей он сказал, что любит её.

Писатель прислал Равиле несколько билетов на «Взаперти», приложив письмо благодарности, и она на время отстала от друга и его проклятия, теперь уже точно уверенная, что и контракты не за горами.

– Всё у вас будет хорошо, – говорил Джер. – И ты, гремучий друг, получишь свой контракт и сможешь позволить себе цирюльника, кота и жену.

Лоннел да Кенфери, нервный и подозрительный из-за паршивого отношения шеф-врача «Хвойника», первым делом спросил, что ему будет, если он зачем-то выкрадет лечебные дела, рискуя работой и даже сертификатом.

– Представлю тебя своей сестре, – ответил Рофомм. Тионна отбрила всех женихов и поскандалила с папенькой, и тот сказал валить в столицу и без мужа не возвращаться. – Троюродной. Незаконнорождённая дочь генерала Вергуса, Тионна Рицеса, – уточнил он, видя, что Лоннел уже готов спросить, как его, обычного, пусть и качественного молодого человека, пустят в семью с гербом, да и родной сестре Рофомма было на тот момент всего семь лет.

– Значит, – он жадно прищурил болотные, прямо как у мамаши-наперсницы, глаза, – я тебе – пациентовы дела, а ты мне – породистую даму? А если я ей не понравлюсь?

– Ну что за чушь, Лоннел, ты же Сын Высоты, – ухмыльнулся Рофомм. Кожник успокоился. Он был потрясающе тщеславен. Его даже не беспокоило, что Тионна может не понравиться ему. Рофомма это тоже не беспокоило – Тионна неведомым образом походила на омму да Кенфери.

С покладистым, хитрым Лоннелом шальная девка уживётся, а вот со свекровью – никогда.

Генерал дал ей с собой визомер – рамку со стеклом с отметками и насечками там, где должны находиться черты пропорционального лица. Визомер с собой в театр и на балы носила знать в Принципате и их конфедератские родственники, и Лоннел, когда на него наставили стекляшку, подтаял от восторга. Тионна, прихлёбывая вино, попросила родича замерить кожника «по-братски». Телесные параметры следовало выслать в Акк папеньке на одобрение.

– Ну если только по-братски, – Рофомм занёс пальцы над рулетками и штангенциркулем. – Раздевайся, приятель.

– Ты же незаконнорождённый? – девушка оценивающе изучала его сухой стройный торс. – Я тоже, но я – это другое.

– Конечно же, я незаконнорождённый, – лениво протянул кожник, стягивая с себя одежду. Он быстро осваивался и подбирал нужные ноты. – Моя мама зачала меня от стрелка на День Высоты. Говорит, подралась за него с тремя женщинами.

– Сын Высоты, – одобрительно кивнула Тионна. – А папаша мне всякую дрянь притаскивал. А этот ещё и доктор. Чего ты мне раньше не сказал, что у вас тут такие особи, Рофомм? Одна претензия – ты бедный. Бедным быть крайне не советую. Я не пробовала, но, говорят, ничего хорошего, особенно в Гоге. Познакомлю тебя с южными блудоделами, чтобы ты перестал быть бедным. В Гоге вся верхушка только и делает, что сношается, а потом бегает по кожникам. Будешь светским доктором, чтобы мне не пришлось работать.

Как только генерал, рассмотрев телесные параметры Сына Высоты, дал добро на брак, Лоннел одним днём уволился из «Хвойника» и уехал в Гог, ни с кем не попрощавшись. А в тот же вечер почтовая вигони, гружёная кучей папок, скреблась копытом по крыльцу Дома-с-манекеном.

Не все пациенты «Хвойника» болели чем-то постыдным. Но чиновник из Патентной Конторы и ещё тринадцать человек пытались вылечить там блудные болезни. После публикации «гнойного списка» в «Жёлтой ленточке» четырнадцать известных и уважаемых граждан – чиновников, шеф-артистов популярных театров, всемирщиков, писателей – потеряли посты и семьи, а восемь из них покончили с телесным, в том числе и сотрудник Патентной Конторы.

Рофомм и Равила снова обратились за патентом – их вёл уже другой чиновник. Им ответили, что принято первичное положительное решение, так как «душескоп» являет собой всемирно-прогрессивное изобретение и причин для отказа в патенте не обнаружено.

Когда им обоим прислали контракты, он наконец-то решился. Он теперь спал с Эдтой каждую ночь, ненароком проверяя, как заживают её порезы и бледнеют синяки – больше она ничего не решалась с собой делать. И лишь после самокончаний «гнойного списка» он слышал, как она плачет в своей комнате. Когда по случаю массового принятия новых коллег в должность на Больничной дуге устроили ежегодный «Бал свежего мяса», Рофомм прислал к Эдте портниху, чтобы та сшила ей платье.

Шеф-врачи на торжественной части уже были пьяные, и Легцес, схватив обоих любимчиков за плечи, поведал коллегам, что в его отделении прибыло гениев. Эдта улыбалась, хлопая, а где-то поодаль стоял мрачный и одинокий Дирлис с бокалом фруктовой гоночной. Он был вовсе не в восторге, что ему теперь придётся каждый день видеть врага на Больничной дуге.

Как и все мужчины, Рофомм волновался – но не больше человеческого. Ему не грозило сегодня потерять свою суть. Ведь Эдта не простая женщина, которой с ним не по пути, она оказалась такой же, как он.

– Веди меня сквозь пустоту, – произнёс он ритуальную фразу варков, прижавшись бровью и веком к её ладони. Девушка кивнула, но молчала, словно чего-то ждала. – Ах, верно, – вспомнил он и развязал кушак. – Держи.

– Звёзды на нём вышью, – прошептала она, забрав кушак, и поцеловала жениха в губы.

На балах в Больничной дуге обычно заключались помолвки – сразу после получения должности следовало жениться, так считалось в их сообществе. Поэтому никто не стеснялся целоваться, а старшие коллеги хлопали их по плечам и поздравляли с помолвкой. Дирлис, наблюдая всё это, кривил до того страшную рожу, что казалось, будто его отравили. Наконец Рофомм не выдержал.

– Шорл, – тихо проговорил он ему на ухо, подкравшись сзади. Дирлис вздрогнул и медленно повернулся к нему. – Я видел душу, у меня есть душескоп. Пока что только видел – но мы сможем и оперировать её, найдём способ. Сможем лечить самые раненые души. Я не понимал, почему ты такая скотина, пока сам не влюбился. Теперь-то я знаю. Я верну её тебе. Вылечу и верну.

* * *

– Способ мы нашли, – продолжал он, безысходно вращая на пальце цепь от часов. – Заключили контракт со всемирным посмертием. Перевели старые свитки, а Дирлис был первым, кто отважился заговорить с мёртвыми голосами. Он принёс свою жертву – решил быть последним в своей врачебной династии. А ведь его предки вытаскивали наконечники стрел из солдат сотни и сотни лет назад. А я – я плату уже внёс, мне нечего было отдать. Контракт – сложная и болезненная штука. Мёртвые дали нам с коллегами силы исцелять там, где почти неизлечимо, и умерщвлять без боли, где неизлечимо вовсе. С легализацией контракта в телесном законодательстве возникли… сложности – в той его части, что касалась доброкончания, убийства милосердия. Но благодаря некоторым… способностям Эдты мы всё же сумели убедить Администрацию. И у меня в полную силу заработал душескоп, через него стало возможным оперировать души. Я вернул Дирлису его даму. Сейчас они женаты. Она бесплодна – сектанты выпотрошили её. Так что некому продолжить династию. Шрамы, конечно, никуда не делись, но Дирлис зарабатывает достаточно, чтобы кутать её в эшфенское кружево с ног до головы.

Она бы его и так любила, но ему надо показать, что он тоже. Равила, – он мрачно усмехнулся, – вдруг поняла, в чем её жертва – она никогда не родит дочери. У неё было уже два выкидыша, оба женского пола. Ирония в том, что до контракта и жертвы она могла рожать кого вздумается. Эдта – то ещё чудовище.

– Зачем ты водил к ней мужчин? – не удержался Дитр. – Я смотрел время этого дома, тут было много всего…

Ребус зашипел и по-змеиному повернул к нему голову. – У тебя какие-то проблемы со своим полом, Парцес? Ты боишься мужчин? Боишься за свою мужественность при виде голого мужика? Или возбудиться при виде голого мужика? Или ты просто ханжа?

– Ты это заливал господам, которым потом диктовал, что делать с твоей женой?

– Господа, – он ухмыльнулся куда-то в пустоту, – меня обожают. Это для мудаков с Больничной дуги я доктор гад, а эти называют меня звездой прогресса и всем таким прочим. У Эдты особая работа с волей – одна ночь, и они уже меня обожают как самое тёплое воспоминание. Она давит, – он провёл длиннопалой пятернёй по лицу, – на чувственность. Но самое главное – то, кем были те мужчины. Только один был из наших – через год он стал шеф-редактором «Серебряного вестника». Другому понадобилось три года, чтобы занять место главы отдела медицины Департамента всемирно-нравственного соответствия. Но лучше всего – тот, что был во второй год нашего брака. Министр внутреннего порядка, господин Зинив. Любит нас с ней и всё, что с нами связано, – Леара довольно быстро стала при нём шеф-глашатаем полиции. А ещё их протекция, статьи, связи помогли воплотить в телесные законы всемирный контракт. Я делал вид, что ничего не понимаю, что я просто хороший гралейский муж, который таскает в зубках безделушки и мужиков своей жене, но я всё понимал. Я такое же ржавое дерьмо, Дитр, как и все остальные здесь.

– Это всегда было ради выгоды? – еле скрывая отвращение, поинтересовался он.

– Нет, конечно. Иногда это были столичные красавцы – актёры, танцоры, наперсники. Всем нашим хлыщам я запрещал целовать жену в губы или каким-либо иным образом притрагиваться к её рту. Так что видишь, какие-то границы у меня всё же есть, – он дёрнул краем рта. – Это же посторонние люди, это не то, что было у родителей с Барлем. Там была дружба, там была любовь. Друг у меня имелся – но женщины его не интересовали, поэтому с Эдтой он только пил. А она и его меня лишила.

Ребус с каждым словом говорил всё тише, а его одиночество теперь уж совсем невыносимо ощущалось затхлым болотом. Дитр не знал, что ему ответить.

– Он отправился в плавание вокруг континента на пароходе. Когда корабль проплывал мимо северного берега, где пустыня, Эрль решил атаковать его из пушек со всемирно усиленными ядрами – Эрль хорош, настоящая машина для убийств. Ядра летели дальше, чем обычные, и разили сильнее. Шеф-шкипер только успел отправить альбатроса в ближайший форт. «Эрль на берегу, ядра, да растворимся мы», – вот что написал. А Эдта – Эдта всё это видела наперёд. И всё равно позволила Джеру сесть на тот корабль. Зачем, почему, за что, я у неё спросил. Она ответила, что судьба его расходилась двумя узорами. Не сядь он на корабль, продолжил бы работать художником, влип бы в репутационный скандал, и слава бы его угасла. А так он растворился всемирной известностью, его будут упоминать в учебниках как мастера нового базиса. Джер, можно сказать, станет бессмертным. А мне от этого не легче – мне нужен живой друг, а не бессмертный. Кто она вообще такая, чтобы решать, кому жить, а кому умирать? Она всегда решала, считала, что может. Считала, что порезы и следы от ремня на спине очистят её посмертие. Не очистят – она такое же ржавое дерьмо, как и все остальные здесь. Тянула меня куда ей надо, пока любила, а потом бросила. Ты-то хоть меня не бросишь, условный господин Парцес?

Дитр Парцес многое отдал, чтобы так просто менять время в поисках хозяина тени, который сможет с ней справиться. Он отдал всю свою жизнь – жену, друзей, карьеру, он больше не существовал как гражданин. Его даже не рождалось, он стал пустотой. Всемирное посмертие прикоснулось к его сущности ледяным напоминанием, а тень болезненно извернулась на дне его души. Я же уничтожу тебя, доктор гад, ответил бы Дитр Парцес, я буду последним другом в твоей прокуренной жизни. Но вместо этого он ответил:

– Да куда я от тебя денусь, Ребус?

3. Человек и его тень

Город, и без того из-за времени и истории имевший другой облик, с туманом так и вовсе сделался неузнаваемым. Кернерский дуб в сквере у Блестящей дуги, который к рождению Дитра уже спилили, ловил фиолетовыми ветками-лапами клубы тумана, а под ним равнодушно позевывала журналистка, общаясь с полицейским, пока его коллеги вытаскивали из петли самоубийцу.

– Ваши глашатаи разрешили освещать только треть самоубийств, – говорила она. – Так что не знаю, дадут ли вообще об этом напечатать. Ну а с другой стороны – о чём ещё писать? Что у нас вообще происходит, кроме самоубийств да бандитских погромов?

– Ты журналист, ты и скажи, – хмыкнул полицейский. – Наша Листра теряет хватку – они там наверху перецапались все, она бегает по Администрации, пытаясь сохранить мужу карьеру.

– Серьёзно? – оживилась журналистка. – Я слышала что-то подобное от девочек из префекционного пула, но им, похоже, запрещают много рассказывать.

– Да нечего там рассказывать. Префект хочет вечный срок. Его поддерживают почти все конфедератские Министры, кроме Улдиса. Конечно, это неприятно, когда против тебя армия. У Листры муж – старший зам Улдиса, ну и… Да тьма с ними, это их нормальное состояние.

Знаешь, что ещё слышал? Наших разгоняют. Но не всех, а только отдел Особой бдительности, – поведал полицейский. – Но есть мнение, что их куда-то переводят, а не увольняют. Создают что-то вроде тайной милиции, даже пригласили специалистов из Доминиона обучать…

– Да ну? – журналистка прищурилась и перевернула листок в блокноте.

– Это слухи, Силера, и я тебе ничего не говорил, – быстро проговорил он. – Поболтай с ребятами из центрального отделения полиции. А ещё лучше – с мелочью из Министерства внешних сношений, те ещё сплетники. Но ты всяко не этим занимаешься…

– Я занимаюсь всем.

Дитр хотел пойти совсем в другое место, но туман будто его не пускал, а тень, прекрасно снюхавшись с серым маревом, дурманила взгляд. Повороты оказывались тупиками, образы домов путались, а дороги он едва мог узнать по целому рою фонарей, которые теперь были обязаны зажигать экипажи даже в дневное время. Туман чуть отступил от его взора, и Дитр понял, что очутился в Административном Циркуляре.

Это ему совершенно не улыбалось – тут были те, кто присутствовал на его процессе, его могли узнать. Тень потянуло на запах каких-то перемен, это было ясно, но пока что все казалось спокойным.

Вдруг послышался грохот и вскрики. Безумная повозка ехала на неприемлемой скорости по радиусу, стукаясь колёсами о тротуар. Люди разбегались, бросая от страха трости и хватаясь за юбки, а когда экипаж поехал прямиком в группку чиновников, собравшихся у вделанной в стену пепельницы, те бросились врассыпную. Лошадь вильнула прочь от стены, но экипаж врезался в здание на повороте. Одно из колёс отлетело и покатилось на дорогу, а несколько мужчин побежали стаскивать полоумного кучера с козел экипажа, который, разгоняясь, тянула за собой испуганная лошадь.

– Зачем? – ясно и отчётливо сказал кучер, а мужчины начали отчаянно подзывать к нему какую-то женщину в полицейском плаще с черепом.

Дитр, завидев даму, надвинул цилиндр на глаза. То была доктор Кеа, которую в своё время отстранили от его дела по взрыву на площади. Кеа с довольным видом плыла в тумане к новой жертве. Она вперилась в пустоглазого кучера, щурясь до слепоты, а тот как заведённый повторял свой вопрос каждые пять секунд.

– Зачем, говоришь? Мне кажется или у него и впрямь что-то вокруг шеи? Не видите? Да откуда вам… Не оформляйте, не оформляйте его! – она махнула рукой подоспевшим коллегам из патруля. – Долго будет, сразу ведите к гаду. Передайте, чтобы без меня не смотрели там.

– Сами потом будете разбираться с начальством, – недовольно сказал патрульный.

– Скоро ли это будет? Они все на своём сборище, – Кеа ткнула пальцем куда-то вверх, в сторону здания Префектуры. – Ведите, ничего вам не будет. Я беру ответственность на себя.

Увести его не успели – прямо на Префектуру двигалась группа людей в форме. Не смотря ни на кого вокруг, они шли как-то набычившись, военные и гражданские мундиры высоких рангов, спешили к крыльцу главного здания Конфедерации. Тень в душе Дитра заскреблась в предвкушении. Во главе группы шагала смуглая дама с рупором – кажется, шеф-глашатай полиции, Дитр видел её на своём процессе. Грохнуло, распахнувшись, окно эркера на высоком этаже, и прямо на крыльцо свалилось тело. Группа остановилась, а глашатай задрала кверху голову.

Закричали люди, выкрикивая какую-то знакомую фамилию, прохожие пытались подойти поближе, но группа у крыльца теснила их прочь. Доктор Кеа на миг отвлеклась от кучера, а тот уже брёл к крыльцу Префектуры. Глашатай подняла рупор.

– Всемирной истиной одушевлённая, я требую ответственных за посягательство на порядок и просвещённую бюрократию…

– Не слушайте, стреляйте ей в горло! – заголосили откуда-то сверху.

Грянул выстрел, но высокий чернявый мужчина, выставив руку перед горлом дамы, принял пулю в свою ладонь без единого вскрика. И военные, и чиновники достали пистолеты, а из открытых окон Префектуры показались дула.

Тень силой обратила взор Дитра на кучера. Теперь он видел то, что и Кеа, которая, поддавшись панике, как и полицейские рядом с ней, глупо хлопала глазами. Шею кучера обвивала пульсирующая серость, она выползала из глаз множеством нитей живой паутины, паутина тянулась к заговорщикам на крыльце, к окнам, где засели сторонники Префекта, к прохожим и всюду. Тень с любопытством расплетала паутину, направляя её на людей – посмертию ученого было очень интересно, что из этого выйдет. Кто-то завопил и понёсся прямо в стену. Один из военных вытащил саблю и начал бессмысленно рубить ей вокруг себя, задев пару товарищей, другие быстро отскочили.

Дитр на секунду очнулся, когда из окна выпрыгнул человек в мундире. Тень продолжала развлекаться, фиксируя в своём не-разуме реакцию каждой жертвы.

– Идём, идём отсюда! Уходим! – рявкнула глашатай. Соратники без возражений последовали за ней, но один за другим останавливались, когда их настигало проклятие.

– Хватит, – тихо приказал женский голос у Дитра над ухом. Сущность наполнилась болотной вонью, и тень сжалась, отпустив проклятого кучера – теперь серая дрянь действовала уже по своей воле, разя всех подряд. – Пошли со мной.

Он шёл словно слепой, не видя зданий и людей, но он видел туман глазами, которых у него больше не было, глядел в червивое небытие, закутавшее город своим смертельным саваном. Его вела за руку женщина, которую тени больше всего в посмертии своём хотелось вскрыть живьём и бесконечно купаться в её теплоте.

– Здесь стойте, – его толкнули на что-то твёрдое, он ударился затылком и снова стал видеть. Битый булыжник, огромные двери для повозок, крюки, через которые тянулись капсульные канаты и шнуры для вызова полиции и пожарных, – это был Технический Циркуляр. – Парцес, объясните мне, – из тумана перед ним выглянуло тонкое длинноносое лицо Эдты Андеца, – почему в вас чужая сила? Почему я шла за одним, а нашла вас? Он вами управляет? Как?

– Госпожа, я не…

– Как? – прошептала она, приблизив к нему лицо. Тень оскалилась в каком-то кровавом возбуждении. – Я и сейчас его чувствую. Я с детства знаю эту ярость. Он её всегда сдерживал, а тут развернул в полную силу.

– Вы сама всегда и всё видите и знаете, – выдавил он, чувствуя, как её рука обвивает его пояс.

– Нельзя видеть всё и знать тем более. Я вижу обрывками, но очень ясно и далеко. Чтобы в точности распутать узор какого-либо события, мне требуется много сил, а у меня их нет, я же не всемирщица. Но то, что я точно знаю, – это его сила разрушила площадь, это его руки дёргали за туманное проклятие, это он…

– Это я и моё проклятие, госпожа Андеца. О ком вы вообще говорите? Кто – он? – тихо спросил Дитр, хотя абсолютно точно знал ответ.

– Чё, обжимаемся? – проговорил грубый голос с сильным южным акцентом, и в ту же секунду Эдту оттащили от Дитра, а самого его прижали к стене и приставили нож к горлу. Цилиндр слетел с головы и укатился по грязному булыжнику к заколоченному крыльцу.

Их было двое – коротко стриженные, одетые в дикую мешанину из рабочей одежды и каких-то обносков, явно бывшие каторжники.

– Сытое щло, – человек, державший Дитра, принялся ощупывать его карманы в поисках бумажника и часов. – У бабы есть чё?

– У бабы много чего есть, – сально ответил второй. Эдта стояла прямая как столб, не пытаясь сопротивляться, даже когда её хлопнули по бедру. – Этого расчерти, а бабу обмушляем в частном.

Говорили они на глюме, бандитском языке, но бывший шеф-следователь прекрасно понимал, что с ними хотят сделать. Тень всемирщика криминальной лексикой не владела, но поняла, что сейчас лишится вместилища, а притягательную женщину осквернят. Дитр упал на колени под ноги к бандиту, который ещё ничего не успел понять и стоял с занесённым ножом. Дитр схватил его за колени, под которыми тут же треснули сухожилия совокупными силами человека и его тени. Пока первый вопил на земле, Дитр бросился на державшего Эдту головореза. Женщина, воспользовавшись замешательством, отскочила подальше и кончиком туфли выбила нож из руки бандита. Приложив неудавшегося насильника головой к кирпичной стене, Дитр наступил первому на руку. Убивать ему не хотелось, в отличие от тени, он не был кровожаден, но и не был больше полицейским и мог вершить гражданскую казнь.

– Дайте, пожалуйста, нож, – попросил он у Эдты.

Та протянула ему клинок, а Дитр уложил бандита на бок, соединив его ладони. Эдта спокойно наблюдала за гражданской казнью, но когда нож вышел из сложенных ладоней, схватилась за грудь, словно её замутило. Дитр направился ко второму.

– Я раньше был полицейским, этого мне делать не позволялось. Но теперь имею всемирное право на такое. Как и вы, – он чуть наступил на ладонь валявшегося без сознания головореза, и та раскрылась веером. – На вашу честь покушались, можете вернуть долг, – он протянул женщине нож, и тут Эдта не выдержала и согнулась пополам, отвернувшись к стене.

– Простите, – пробормотала она, утирая рот платком.

– Вы же были замужем за врачом, я думал, вам плевать на кровь, – удивился Дитр, а она лишь мрачно усмехнулась. Конечно, глупо предполагать, что даже жена хирурга не боится крови, ведь не берут же они своих дам в операционную. Однако Ребус организовал дома целую лабораторию и невесть чем там занимался, могла бы и привыкнуть. – Пойдёмте домой, тут небезопасно, – он вытер кровь об одежду каторжника и подобрал цилиндр с земли.

Эдта говорила, что не хочет «к нему», пыталась надавить Дитру на волю – слабо и неуверенно. Наверное, потому что сама не особо хотела сопротивляться и её тянуло в дом, где она прожила столько счастливых лет.

– Тут был разгром, – прокомментировала она, оглядев чистый атриум с отремонтированной лестницей. – Вы убрали?

– И пианино новое купил. Если в голове порядка у него нет, то пусть хоть дома будет. Проходите. Я бы вам налил вина, но пришлось вылить всё спиртное – сам-то я спокойно без него обхожусь, но я тут не один. Вам сварить «одинокой горечи»?

– Спасибо, но мне в последнее время от неё плохо. От травяного отвара не откажусь.

Она явно скучала по дому, понял Дитр по тому, с каким удовольствием она прикасалась к перилам и проводила ногтем по желобкам в стенных панелях. От неё на всемирном уровне разило гнилыми растениями – и Дитр понял, что так пахнет разбитое сердце. Он усадил её в столовой, а когда вернулся с дымящимися кружками, дама сидела, вытянув руки на столе ладонями книзу, и, изогнув статную шею, глядела в окно, за которым ничего не было видно, кроме словно бы живых завихрений тумана.

– Там конец, – надломленно сказала она. – Стране конец. Просвещённой бюрократии больше не будет. Переворот не состоялся. Его пыталась возглавить моя сестра – то она была с рупором. Хотели помешать принятию закона и поставить наверх Улдиса, а Префект с Министрами выбросили его из окна. Они бы всё равно нашли кого поставить – но эта мгла устроила там настоящую мясорубку, перебили и заговорщиков, и тех, кто был за Префекта. Сестра сейчас бежит из страны с теми, кто остался. Но уже завтра, поверьте, в тумане станет ещё опаснее.

– И что же вы будете делать? – Дитр поставил перед ней кружку, и женщина обхватила её ладонями.

– Пойду на работу, – она пожала плечами, отвернувшись от окна. – Затем в Кампусный Циркуляр – узнать, как продвигаются исследования тумана. Мне ничего не грозит, я серый лацкан, таких не трогают. Быть может, я попаду в опалу, но самое страшное, что случится, – меня уволят.

Она чуть подула на отвар и отпила, пристально изучая Дитра своими красивыми, унаследованными от Эрца-Скорпиона глазами. Тень купалась в её взоре, чувствуя себя высоким, выше других, сверхчеловеком, но смотрела Эдта на бывшего шеф-следователя Дитра Парцеса.

– Раньше я бы порадовалась, что у него снова появился друг, да ещё такой как вы, – сказала она, протянув к нему руку. Дитр хмурился, разглядывая её ладонь на своём локте, но, когда женщина попыталась погладить его по щеке, он отпрянул. – Я вам не нравлюсь. Он, похоже, научил вас меня ненавидеть. Я и сейчас чувствую его ненависть…

– Ничего вы не чувствуете, – Дитр отдёрнул локоть и уложил её руку обратно на стол. – А Рофомм вас любит. Он себя так не любит, как вас. За что вы его бросили? Он не был жестоким мужем, жадным тоже. Пить он начал, когда вы к нему охладели. Как правильно сказала доктор Лорца, чтобы вас наказать. Вы шли за него замуж, прекрасно зная, что он чудак. Вы знаете его с детства, он силами своими всемирными делился с вами, любя вас как друга, а затем как свою даму. Что с вами случилось? Надоело быть женой гения?

Она мотнула головой, схватила себя за запястье и глухим от волнения и страха голосом принялась рассказывать. Это случилось незадолго до тумана, который она уже успела узреть в недалёком будущем. У тумана было тревожное начало и не было конца, и Эдте предстояло соорудить такой материал для Министерства, чтобы они не догадались, откуда она узнала о тумане. Голова кипела, и когда муж прислал ей капсулу с запиской о том, что скучает, она с радостью вырвалась к нему со службы в обеденный перерыв. Как и водится, пока они любились у него в кабинете, она старалась увидеть как можно дальше и яснее – в моменты острого эмоционального напряжения это всегда получалось лучше. Взгляд резал туман и нёсся по столице, его словно что-то притягивало. И она увидела площадь, увидела, как она рушится, как тьма беззвучно сотрясает кирпичи. Она вдохнула эту тьму, и в тот же момент муж прошептал ей, как он её любит. Эдта не ответила, снова закрыв телесные очи и открывшись запределью. Мужа в этот момент она чувствовала как нельзя лучше – и здесь, на письменном столе в кабинете, в себе, рядом с собой, и там – в этой тьме, в трещинах обречённых зданий.

«Быть того не может», – подумала Эдта, но вдруг что-то лёгкое и трепещущее потянуло её на себя, приглашая оглянуться. Она никогда не видела ретроспективы, даже не читала об этом – всемирщики не глядят назад, только вперёд.

Эдта обернулась – и первым делом подумала, что повредилась душой. Она видела странные вещи – и те, что были ей известны, и те, которых не могло случиться. Нити вели в беспорядке к странным картинам, что вырисовывались кровью времён. Она видела Рофомма, который знакомится с отцом в посёлке Марил, и тут же видела его на крыше, свесившего ноги с мезонина и наблюдающего, как Урномм Ребус умирает на заборной пике. Она видела его возящимся с иглами и оптикой в обществе Равилы Лорцы, и тут же – входящим в пламя и сгорающим заживо, а хохотал он при этом уродливым, безумным смехом, хотя Эдта привыкла, что смех у него хоть редкий, но мягкий и добрый.

Она видела его во главе какого-то отряда людей в странных кафтанах, больше напоминающих плащи, и люди расстреливали женщин из общественной гвардии, а Рофомм что-то кричал о свободе и гражданах. Видела она, как он отвешивает поклоны бушующему потоку, балансируя на краю остатков обрушившейся плотины, а под ним рёв стихии уничтожал богатый северный город. Лица у него больше не было, он был оплавленным и безумным чудовищем. И тотчас же она снова увидела его красавцем, но в том же странном плаще, и он палил в воздух, наблюдая, как сгорает здание Префектуры и бросаются из его окон чиновники. Она оттолкнула мужа и принялась одеваться, а он, как всегда ласковый, говорил ей, что она его радость, которая всегда будет с ним. «Нет, не буду», – подумала Эдта.

Она вернулась на работу, к своему прогнозу о тумане, но всякий раз её всемирный взор предлагал ей образ разрушенной площади, а ретроспектива – страшные и жестокие деяния человека, который был её мужем. Она смотрела это снова и снова и видела всё дальше и раньше. Наконец она дошла до момента, на котором смыкалась череда узоров, до момента, откуда всё и произошло. Она увидела звёздную ночь над северными горами, она видела людей с факелами, связанных мужчину и женщину на алтаре – она смотрела на Урномма Ребуса, которому прожигали одежду и кожу раскалённым прутом, и на Лирну Сиросу, которая, казалось, живьём растворилась во всемире. Она видела человека в белом одеянии, вопящего о каком-то всевышнем и о помазаннике самих звёзд, что придёт на землю через чистое зачатие и жертву этих мужчины и женщины. О спасителе, который будет выжигать грехи огнём и болью, дабы покаялись порочные варки, эцесы, гралейцы, ирмиты, церлейцы, кернеры, эшфены и другие народы гнилого континента. Эдта не знала, что такое «всевышний» и «грех», но мракобесие она точно могла отличить. «И будет он прекрасен, как звёздное небо, и беспощаден к врагам всевышнего, как огонь к мёртвому лесу, и одинок, словно обвиняющий перст. Да родится же Помазанник Звёздный!» – кричал главный мракобес, и остальные вторили ему.

– Эдта, – Дитр подтолкнул к ней кружку, напоминая, что у неё есть отвар, чтобы запивать свою горечь, потому что Эдта говорила без остановки, забыв про всё. – Нет никакого Звёздного Помазанника.

– Сектанты не могут быть правы, да? – она мрачно хохотнула. – Я удивлялась, почему его мать с отцом начали жить вместе лишь спустя пятнадцать лет после его зачатия. Лирна как-то рассказывала моей маме, что его отец – богатый человек с родословной и даже гербом, что она дала ему имя в традициях старой гралейской семьи. А когда они стали жить вместе, лишь спустя пятнадцать лет после его зачатия, я удивлялась – ведь не может быть такого, мужчины не возвращаются к старым любовницам. Но гралейцы вообще странные, а Лирна была ещё страннее. Я не знала, что там случилось – до того дня. Это не какая-то глупая любовная история. Не было там никакой любви, лишь страх и боль двух людей, которые потом умудрились друг друга полюбить. А только в страхе и боли можно создать… такое существо.

– Да какое существо, Эдта?! – Дитр досадливо скривил рот. – Он учёный, изобретатель… Да, он мелкий взяточник и развратник с кучей дурных привычек и паршивым характером – половина столицы таких, а другая половина – и того хуже. Но то, что показало вам всемирное посмертие, к реальности – этой уж точно – не имеет никакого отношения.

– Я тоже так думала. Мог ли всемир меня обмануть? Мог, наверное, у прорицателей бывают ложные видения. Но зачем? Я видела и много всего, что произойдёт и уже произошло. Площадь… Я его не видела, а лишь чувствовала – о, я прекрасно научилась его чувствовать за всю свою жизнь! – равно как и сегодняшнее… и после случится… – Она схватилась руками за лицо и сдавленно вымолвила. – Я пыталась это остановить, но не смогла, не смогла! Я вообще ничего не могу!

– Чего? – Дитр думал, что он ослышался, но Эдта Андеца продолжала говорить своим покаянным шёпотом:

– Он крупный и сильный, поэтому выбор был между ядом и подушкой. Решила, что сгодятся оба. Пропитала подушку медицинским хладоном. Он быстро потеряет сознание, и я с ним справлюсь. Я раздобыла хладон, – она отняла руки от лица и тут же снова схватила Дитра за рукав, он не сопротивлялся. – Я раздобыла пузырёк в одной из наших аптек, это было несложно. Я запаковала подушку в кожаный футляр, а его положила в чемоданчик, чемоданчик поставила под кровать. В тот день я сказала Рофомму, что буду спать с ним, он обрадовался. Наверное, чувствовал, что я начала… что со мной началось… вы поняли.

Она мелко задрожала, и Дитр, придвинув стул к ней поближе, отнял её пальцы и, прищурившись, стал гадать, заслуживает ли бывшая жена Рофомма Ребуса, чтобы ей проткнули ладонь. Странно было держать её за руку – хотелось сжать кулак, сломав кости, и, вопреки этому – окунуться лицом в её глухое тепло, целуя ладонь изнутри и каждый палец.

– Перед сном он сказал мне, что ему жаль, что я в таком настроении, и если я хочу, чтобы он помог мне в чем-то, он готов помочь, он же душевник. Я ответила, что все в порядке. Он быстро засыпал в те дни, когда не принимал своего порошка, и это был один из тех дней. Я ждала, лежала без сна, встала и побродила по комнате. Выкурила одну из его папирос, и от запаха он не проснулся. Я присела и достала из-под кровати чемоданчик, вытащила подушку из футляра – и принялась на неё смотреть. Стояла и смотрела на подушку несколько минут – подушку, воняющую хладоном, представляете? Я не знала, присесть ли мне на кровать или сделать это стоя. Стоя, решила я, будет мало контроля, сидя – слишком неуклюже. Я забралась на него, перекинув ногу через его торс, и занесла подушку над его головой. Я долго так сидела, затем до меня дошло, что я не знаю, что потом буду делать с трупом. Скорее всего, меня потом повесят, но если семья сестры постарается, то, быть может, и расстреляют. Я отложила подушку и принялась думать. Я читала о самокончаниях с помощью хладона, а Рофомм всегда был непростым человеком, это все знали. Все могут подумать, что он решил свести счёты с телесным. Но я всё не могла опустить подушку.

Дитр понял, что всё ещё держит её за руку, и притянул к себе. Женщина обняла его и стала шептать на ухо:

– Я решила поцеловать его напоследок – всемирная глупость, не правда ли? Легонько, чтобы он не проснулся. Один раз у меня не получилось. Я принялась гладить его по волосам и целовать в щёки и в лоб, понимая, что я никогда не смогу его прикончить, сколько бы зла в нём ни было. Во сне он повернул голову на бок, и я смотрела на его профиль, на этот драный серебряный стандарт, которым я любовалась, ещё когда и понятия не имела о гралейских стандартах и породах. Я слезла с него и взяла подушку. Вытащила чемоданчик, футляр и подушку в атриум и спрятала в прихожей, чтобы утром захватить с собой и выкинуть подальше. В комнате я открыла окна, чтобы выветрился запах хладона. Было холодно, но мужу плевать и на жару, и на холод, он утром даже не кашлял. Я же всю ночь дрожала, прижимаясь к нему, но не только от холода. Я решила, что разведусь с ним. Получу статус почётной гражданки и разведусь без объяснения причин – и будь что будет с этой проклятой площадью, с Администрацией, с…

со всем. А сейчас его воля, его сила, ярость и ненависть – в вас, как же хорошо я это ощущаю! – она прикоснулась губами к его виску. – Как так? Кто вы? Побудьте со мной, побудьте во мне, дайте мне вас узнать…

Она говорила с жаром, нащупывая пуговицы у него на жилете, а Дитр вдруг явственно почувствовал чужое желание схватить её за шею, увидеть, как синеет её нежная, бледно-оливковая кожа, драть ногтями её одежду и елозить оплавленными, пятнистыми руками по её наготе, впиться зубами в её промежность и под вопли женщины наслаждаться вкусом её крови. Если доктор Ребус был просто склонным к троеблудию чудаком, то масторл Ребус, всемирщик, террорист, серийный и массовый убийца, – был настоящим извращенцем. И Дитр прочно держал его тёмную волю, не давая излиться на льнущую к нему Эдту Андецу. Он отдалился от неё, еле скрывая дрожь, – их близость была бы опасна для этой женщины. А ещё близость была бы разрушительна для их дружбы с доктором.

– Мужа спросите, прежде чем меня трогать, – он делано улыбнулся.

– Он мне больше не муж, – дама вскинула голову, но отодвинулась. И, словно по заказу, под окнами застучали копыта экипажа, а хриплый голос, в который из-за выпивки превратился баритон шеф-душевника, что-то отвечал другому мужчине. Эдта нахмурилась, узнав второй голос. – Дирлис? И чего его тьма принесла?

– Это везде так, вот и до нас докатилось, – говорил Дирлис. – Доминион – Эцдомин сбежал, им грозит династический кризис, Принципат – на престол венчали этого полоумного националиста. Вот и наше время пришло, давно причём. Бандиты, говоришь? На севере есть кое-кто похлеще бандитов. Одни молятся туману, другие шастают по улицам и проповедуют о каре всевышней.

А Префектура Акка – те ещё вредители. Сектанты у них больше ничего не нарушают, если платят налоги, а что там всемирное нарушение – нет, господа, никаких всемирных нарушений, у нас свобода мыслеересей. На границе расплодилось новых гнездовий, их, говорят, то наша армия втихаря вырезает, то гралейская. Сейчас-то уже не знаю – после сегодняшнего. Что будет с армией?

– А полиция, а граждане? – отвечал Ребус. Голоса приближались.

– А что полиция? Ты сам, думаю, понял. Дело есть только тем, у кого, например, жена забрала детей и босиком ушла к мракобесам. Или мне. Или тебе, живи ты в Акке. Пошёл бы?

– Гражданское правосудие? Не знаю даже, Шорл, я этим никогда не… Ты чего здесь забыла? – Ребус остановился в дверях столовой, Дирлис чуть не врезался ему в спину.

– Сбежала от переполоха в Административном Циркуляре, я полагаю, – бледный после операции Дирлис нехотя стащил шляпу и вместе с тростью прижал к груди исколотыми руками.

– Я хотела спросить, был ли ты в посольстве, – нашлась Эдта. – Сейчас действительно творится невесть что, и если у тебя есть возможность уехать…

– Без сестры не уеду, – прошипел он. – Отдай мне опеку.

– Мы с тобой уже это обсуждали, – Эдта поднялась со стула, не обращая внимания ни на Дирлиса, который молча веселился, ни на Дитра, которому было жутко неловко. – Тебе нельзя доверять девочку, ей и так тяжело, а с таким как ты…

– С каким, проблудь?! – Ребус с удовольствием пнул ботинком дверной косяк, зацепившись за удобный повод поругаться с бывшей женой. – Хочешь, чтобы я отсюда свалил в Гралею? Свалил один? Сначала пыталась у меня Паука отобрать – представляешь, Шорл…

– Ужас всемирный, – насмешливо протянул хирург. – Как же ты без котика?

– …теперь сестру. А потом на кого нацелишься? На Парцеса? Уже нацелилась, – он ткнул в неё пальцем.

– Это я-то?! – взвилась она, и тут из неё пошло всё, что провидица так долго держала в себе. – Ты крутишь им как хочешь, жрёшь его своей ненавистью к миру телесному, подставляя перед полицией…

– Да что ты несёшь? – опешил Ребус.

– …его руками творишь то, на что самому смелости не хватает, злобный ты кусок тьмы! Площадь, а теперь ещё Административный Циркуляр! Вытащил откуда-то беспомощного человека, которого чуть не застрелили, и… – Дура всемирная, а ещё при лацкане, куда катится просвещённая бюрократия, – Ребус взмахнул рукавом кафтана. – Ты ещё скажи, что это я в него стрелял.

– Стрелял в него некий Кир Лнес, как мне сестра сказала, его так и не идентифицировали…

– Такие прозвища у нас в Акке себе сектанты берут, – влез Дирлис. – Староваркские словечки. «Лнерга ко пуреэ е алру», слышали пословицу? «Звезда не отбрасывает тени». Кир – слово с тех времён, когда у нас было дворянство, только он для избранного правителя всех городов. Правитель звёзд или как-то так зовут стрелявшего, – хирург пожал костлявыми плечами и тут же взглянул на Эдту, которую почти перекосило. – Я что-то не то сказал?

– И ты ещё в него стрелял! – взвизгнула она, а Ребус вдруг болезненно расхохотался и полез за портсигаром.

– Теперь, Эдта, – промычал он, вытаскивая зубами папиросу, – можешь по всем циркулярам жаловаться, что твой бывший муж – высококвалифицированный душевный урод, который разгромил площадь, находясь на другом конце города, пристрелил человека, которого впервые увидел лишь несколько дней назад, а ещё спал с твоей маменькой, что, кстати, правда.

– Чего?! – охнула Эдта.

– Мать твою имел, говорю, – хмыкнул Ребус, закуривая. – Буквально за день до того, как её пристрелили доминионцы. Хоть в чем-то повезло.

Эдта, подобрав юбки, вылетела из столовой, Дирлис опасливо отпрыгнул в сторону, а Рофомм даже не стал её останавливать. Хирург провёл ладонью по лицу, словно стирая улыбку и возвращая себе серьёзный вид. Дитр и не думал притворяться и закрыл лоб рукой от чужого стыда. Ребус спокойно курил, страшно довольный собой.

– Э, – протянул Дирлис, – я поднимусь? Они же в твоей комнате?

– Ага. Штангенциркуль на этажерке у окна.

Хирург ушёл, а Дитр, проглотив упрёки, поинтересовался, чего ему надо.

– Попросил меня исследовать родительские черепа, особенно мамин. Он был её ведущим врачом, помог ей окончиться без боли. Знал, что она была… исключительная, – душевник судорожно пыхнул дымом. – Еле его починили. К нему прицепилась хворь, причём только к рукам – туман знает, что в нём самое ценное. Дирлис сказал, что хворь с рук пыталась перекинуться на руки его жены-пианистки, но она столько всего перенесла, что её не взяло. Завтра, – он ткнул в Дитра папиросой, – твоя очередь.

Дитр кивнул. Значит, Равила собралась с духом. А он сам?

– Кто такой Кир Лнес?

– Один мракобес из Акка, – ответил Дитр, оградив неправду всемирным спокойствием. Да и не такой уж это было неправдой.

– А почему его зовут так же, как и меня, только на другом языке? Так много к тебе вопросов, а ответов как от глыбы льда. Ну ничего, под душескопом-то ты всё равно не соврёшь, – шеф-душевник потёр руки.

Дирлис вернулся с третьего этажа, от него прямо-таки воняло довольством. Он ушёл, стремительно перебирая тростью, поезд у него был через час. Тень внутри Дитра прищурилась, разглядывая старого знакомого. В другой жизни хирург бы никогда не осмелился драться с Ребусом и уж тем более спокойно с ним болтать. Шорл Дирлис был ручным ремонтником телесной оболочки террориста, заключил с ним договор – Ребус не сжигает Больничную дугу, а Дирлис штопает его всякий раз, когда террориста подстреливают полицейские. Всемирщик Рофомм Ребус был величайшим страхом сначала простого хирурга, а затем и шеф-врача столичной больницы Шорла Дирлиса.

В другой жизни Шорл Дирлис не осмелился бы рыться в чужих вещах под предлогом замера черепов и воровать чужие вещи.

– По сути, он ничего не спёр, – апатично говорил шеф-душевник, пока Дитр пересчитывал деньги из конверта, в котором также была и записка: «Уважаемый коллега, я купил у тебя револьвер. Судя по его состоянию, он тебе всё равно не нужен, жму руку, Ш. Д.». – Но уж за десять тысяч союзных мог бы и получше купить.

– Купить, затем регистрировать в полиции – так затруднительно кого-то застрелить, – хмыкнул бывший шеф-следователь.

– Застрелить? – тупо протянул врач. – Дирлиса нужно сильно разозлить, чтобы он захотел кого-то застрелить. Тогда напишу заявление о краже – и пусть ищут, как пули из моего револьвера оказались в трупах граждан Акка. Тьфу ты, он же хотел отцовский, но я отказал. Этот мог бы просто попросить, мне его на свадьбу подарили, там даже гравировка есть с пожеланием долгой счастливой жизни от Барля. Я бы и так отдал, я же больше не женат.

Дитр в изнеможении вздохнул, наблюдая, как Ребус сжигает записку. Ему всё равно, что решил сотворить его злейший приятель, – ведь Дирлис такой хороший хирург, а стало быть, Дирлису можно и убить кого-нибудь, всяко спас он больше. Коллегиальная солидарность покрылась ржавчиной, как и всё, что было в этой стране. Умной честной нации, что населяла государство просвещённой бюрократии, больше не существовало, и скоро их посмертию нечего будет одушевлять.

* * *

В утренней корреспонденции отсутствовали три газеты – «Точность», «Граница» (оно и понятно, ведь одна была реакционной, а другую издавало военное Министерство) и «Чёрная луна». Последнюю, видимо, задавили за своеобразное видение правды, облачённое в мистификации и конспирологическую чепуху. В тумане их тиражи резко выросли, людям нравилось читать о том, что Эрль послал пустынных демонов рушить государства, что Верховный Глас Доминиона Гебль – старинный голем, а не живой человек, а новый Принцип Малдомм Корус устраивает в Совершенном Доме кровавые оргии с жертвоприношениями. Какую бы чушь ни писала «Чёрная луна», она мешалась, и её редакцию всем скопом посадили под домашний арест. У домов писак дежурили полицейские, которых, клялся Берлар, недавно уволили, – и вот они снова здесь, снова работают.

– Тебе-то откуда знать, ты вообще из внешних сношений, – кисло проговорила Равила, наблюдая, как толстяк пытается разжечь огниво, но искры тухли на отсыревшем труте, и Берлар только раздражённо жевал папиросный фильтр. – Держи, – она смилостивилась и протянула брату зажжённую спичку.

– Я всё знаю, такой уж я, – ухмыльнулся он и, не поблагодарив, выдохнул дым.

Берлар умел две вещи – сплетничать и переводить. Где-то в другой жизни, рассказал Дитр Парцес, Берлар Лорц занимался нормальным для мужчины-ирмита делом: был военным переводчиком войск, освобождавших пустыню. И таким раскормленным он не стал – армия не позволила. Чрезвычайный секретарь третьего ранга Министерства внешних сношений Берлар Лорц был прожорлив, честолюбив и крайне заносчив. Выпускники международной кафедры отделения общественных наук были тем ещё ядовитым сборищем. Считая себя бюрократической элитой, они презрительно фыркали на всех, кто не знает иностранных языков, а если и знает, то не так хорошо, как они. Берлар же был особенно одушевлённым: он ещё в детстве сжирал словник за словником, раскатывая их в своём душном разуме тонким и нерушимым слоем всемирного знания.

Берлар родился с ней от одной матери, с которой Равила не слишком ладила. То ли дело с мачехой, жизнерадостной главой одной из аккских больниц, от нее-то и родился Первел. А Первела больше нет, как нет больше и Леары с Ильцем и многих других. После провалившегося государственного переворота они сбежали в неизвестном направлении. За ними выслали погоню, но никого не смогли отыскать в тумане. От всей семьи Листров-Лорцев остались лишь Равила с падчерицей Вирцелой, Берлар да мать с мачехой в Акке. Отец, отставной полковник Лорц, тоже уехал. Вскоре к ним подтянутся пограничники с севера, а с Серебряной Черты, угнав лошадей, поскачут стрелки. Армия покидала страну, и к ним присоединились последние, не тронутые ржавчиной полицейские. А другие полицейские стали работать иначе. Они распутывали дело о государственной измене, давя на родственников заговорщиков.

– Они к нам с утра приходили, – рассказывал Берлар. – Странно, но я не могу их описать, – он поморщился. – Словно их облики стёрлись из памяти. Помню, что спрашивали что-то о Леаре, – дипломатишка потёр лоб, – а что, я не помню.

– Я помню, дядя Берлар, – пискнула Вирцела. – Они сказали, что мама с папой сделали стране плохо и сбежали, чтобы к ним не пришло прав-до-су-дие, – старательно по слогам проговорила девочка. – А я сказала, что Префект ржавый, так мама сказала, мама никогда не врёт.

– Они не же не обвинят маленькую девочку в государственной измене? – Равила в ужасе сглотнула. Ей было тошно. В другой жизни она была воительницей, Префектом целого региона, а сейчас – всего лишь жалкая учёная при черепе на сюртуке, которая боится за свою свободу только из-за того, что её лучшая подруга и муж влезли в передрягу конфедератского масштаба.

– Сидим тихо, – Берлар поглядел на тлеющий кончик папиросы. – Притворяемся серыми, как говорят гралейцы. А оно само себя почистит. Всемир умён, что бы там ни говорили масторлы, в нем нет хаоса. Все самоизлечится.

Берлара она выпроводила, падчерицу оставила в комнате для детей сотрудников. Ирмитские женщины, которых среди врачей было много, водили детей с собой на работу, потому что юные умы должны знать, что такое труд. Вирцела была в восторге. И если раньше она мечтала стать «экзекутом», наблюдая, как мама оглашает в рупор приговоры особо опасных преступников и как их вешают и расстреливают, то сейчас девочка захотела стать душевнобольной, когда вырастет. Ведь с душевнобольными ласково разговаривают, дают им животных для успокоения и разрешают без толку барабанить по пианино (это был вообще-то дребежаз, но Равила не стала уродовать вкус девочки ненужными знаниями о ненужном музыкальном направлении). Правда, за роялем сидел не пациент, а Рофомм. А Парцес, раздобывший где-то наряд в лучших традициях успешного карьериста из провинции, умолял его прекратить.

– Не хочешь импровизацию? Ладно, держи свой полицейский марш, – он принялся играть нормально, напевая осипшим голосом:

Наши лужи полны крови,

Наши уши полны лжи,

Взор всемирный, гнев багровый

Весь наш труд вооружит!

Вместо проигрыша Рофомм выдал отвратительный пассаж, сдобрив его десятком диссонирующих аккордов. И тут уже не выдержала Равила:

– Прекрати, это омерзительно!

– Вы просто закрыты для искусства, – хмыкнул он, вставая с банкетки. – Когда его под иглы?

– Тебе без разницы, тебе все равно нельзя смотреть мне в душу, – заявил Парцес, и тут уж шеф-душевник не выдержал:

– Знаешь что, я в своём душевном приюте, и я здесь решаю, что мне можно, а чего нельзя!

– Поставлю у входа Клеса, велю его не пускать, – пожала плечами Равила. – Я принесла тебе труды о демонах, иди-ка изучи.

– От «Взаперти» больше теоретической пользы, чем от этих твоих трудов, – буркнул он, уходя.

– Я помню создателя этой пьесы, – вслед ему прошептал Парцес. – Но он погиб в концентрационном лагере для военнопленных во время войны с Доминионом, а эту пьесу так и не написал.

– Верно, – кивнула Равила. – В лагере он сидел, но недолго – война закончилась, и он освободился, одушевлённый ужасом несвободы. Ты успел прочитать «Взаперти»? Трое преступников оказываются запертыми в гостиничном номере, не понимая, как они тут очутились, но потом осознают, что уже умерли, но не растворились. Их посмертия – грызущиеся, ненавидящие друг друга – создали демона, и они обречены находиться там вечно. Писатель был всемирщиком по образованию, после войны он даже ездил в пустыню, не испугавшись Эрля, – там-то он и вдохновился. Но демон – глупый паразит, то ли дело твой. Готов?

– Никогда, – Парцес грустно улыбнулся.

Его предпосмертие светилось закатным небом, благоухало цветами, что распускаются только к вечеру. Нежность, которой одушевила его погибшая жена, роилась бражниками вокруг его души, не подпуская тьму. Равилина проекция опустилась в сущность Дитра Парцеса и плавно поплыла по цветущему полю, не тревожа колокольчики. – Ребус! – крикнула Равила. – Выходи, покурим!

В пустом воздухе начали проступать чёрные и прозрачные очертания. Пока тень террориста проявлялась в обгоревшую фигуру в тальме, Равила изо всех сил держалась, чтобы не закричать. Это был не её друг, это просто не мог быть он.

– Эр коммо, – ответила тень. – Но я бросил. Однако я весьма соскучился по беседам с умной сущностью, потому как мне приходится изо дня в день терпеть жалкие душевные колебания этого комка телесной слизи, – паразит кивнул на Парцеса, который, как и всегда, предпочёл его проигнорировать, строго помня из курса полицейской репутационистики, что «разговоры с террористами, маньяками и массовыми вредителями производятся исключительно по согласованию с глашатаями».

– Я привыкла к тому, что ты выглядишь не ахти, Рофомм, – наигранно иронично улыбнулась Равила, – но это уже перебор.

– Красота – лишь обоснование тщеславия очередной телесной твари, Равила. Так о чём же ты хотела со мной покурить?

– Почему ты не растворился во всемире после смерти? Как тебе удалось?

Тень развела обгоревшими руками, выглянувшими из-под тальмы.

– Могу лишь предположить, что дело в ирмитских контрактах, по которым я не могу внести плату.

– Всегда есть чем платить.

– Ты слишком телесна. Оно и понятно: ты – женщина, основа великой нации. Ты заплатила жизнями всех своих дочерей, лишь бы стать всемирным врачом. Тебе есть что терять, – тень приблизилась к ней, и Равила вдруг поняла, что у её друга глаза никогда не были настолько чёрными, а главное – настолько злыми и одновременно пустыми. – Мне же нечем платить, мне нечего терять. Я отрёкся от телесного в пользу всемирной власти. Пустынный огонь забрал у меня это, – он обвёл своё чудовищное лицо пальцем, – своей нездешней логикой полагая, что мне как владельцу плоти есть до этого дело. Однако я впитал в себя огонь, что может разрушить целые города одним моим волевым дуновением, а взамен не отдал практически ничего. Как и с другими контрактами. Я узрел всемирное время, и за это зрение мне полагалась нищета, но я и так никогда не стремился к богатству. Я выжал из всемирного зрения всё и даже больше, научившись ретроспективному взгляду. Я хватал нити времени и отходил на несколько часов или даже дней назад, появляясь в двух местах одновременно. Я разрушал фундаменты и стены, я подавлял самую сильную волю, я мог сладить с любой тварью, хоть с восьминогой, хоть с двуногой. Я изучал и записывал это, чтобы другой сверхчеловек, что однажды вторгнется в мир телесный ради всемирной чистки, смог познать мой опыт. А вместо этого труды Звёздного Помазанника выкрали и расшифровали приятели этого убожества, – тальма хлопнула в направлении молчаливой души Дитра Парцеса.

– Я бы не стала так говорить о своём вместилище, это же как гадить в доходном доме, где ты арендуешь квартиру, – дёрнула ртом Равила. – Но почему ты живёшь в сущности этого человека? Почему, как и зачем?

– Ах, если б я только мог заставить эту шахтёрскую тушу сесть за печатную машинку и записать всё, что я по этому поводу думаю, но он весьма неуступчив, – страшное лицо оскалилось, отчего тело Равилы в кабинете содрогнулось. – Ну что за телесные слабости, коллега моя? У меня всё такая же гралейская физия, лишь перечёркнутая всемирной платой за огонь. После того, как этот полицейский выродок разорвал мне сердце, душа умерла – как и любой другой орган в теле с разорванным сердцем. Осталась лишь моя концентрация посмертия, что должна была раствориться, но не растворилась. Я заключил последний контракт, за который понесу какую угодно плату, пусть и не являюсь более ни тварью телесной, ни даже сущностью в полном смысле того слова. Дайте мне Дитра Парцеса, сказал я, силы всемирные, отдайте мне его за то, что он бесконтрольно и без договоров черпал чужое посмертие для своих мелких полицейских дел. Я заберу у него жену, заберу ребёнка, друзей и репутацию, над которой так дрожат его паскудные глашатаи. Я его уничтожу. И я забирал – одно за другим. Пока он не разорвал сердце тела моего. Но я остался в его сущности, потому как никогда никого так не ненавидел. После своей кончины я долго спал на дне его будущего посмертия, не помня, что вообще где-то остался мир телесный. Я проснулся от удара молотка судебного Председателя. Шёл процесс над тобой, коллега, и судили тебя за то, что я счёл тебя достойной общаться со мной. Я видел глазами Дитра Парцеса, через них я всякий раз проникал в мир телесный, я поклялся его уничтожить – и я почти сделал это. Он сопротивлялся, он очень упрям. Он умён узким полицейским умишком – но всемирно глуп. Он выслушал душевника, который рассказал ему о проклятии преследования, и понял, что со мной нужно договориться, чтобы я оставил его сущность. Он нашёл мои труды, он отправился в моё прошлое и изменил его. Я ждал собственного живого тела, пусть и с другой, уже готовой личностью, чтобы наполнить её своей силой, одушевить…

– Постой, Рофомм, – Равила выставила ладонь. – Как это – наполнить? Это было бы похоже на душевное проклятие множественной личности.

– Это не могло бы быть множественной личностью, – качнула головой тень, – ведь я не личность, а её посмертие. Я мыслю и говорю так же, как мыслил и говорил в телесном, но я лишь концентрация всемирных сил, что одушевят мою личность в новом временном узоре. Сейчас я автономен, потому что заперт в чужой сущности. Я храню воспоминания, голос, образ – метафору недействительности, как ты зафиксировала в своих трудах, женщина-гений. Но, одушевив личность, я перестану быть говорящей тенью, оставлю лишь, – он взмахнул тальмой, и земля вокруг него загорелась, – огонь.

Огонь быстро сошёл на нет – а ещё он замерзал. Язычки пламени на травах и цветах превращались в ледышки – зеркальные, хитрые, холодные.

– Видишь, как он умеет? Это жуткая тюрьма – его мещанская, простецкая, земная сущность, самая жуткая тюрьма для повелителя звёзд. То, что я всемирно ненавижу, и стало моей тюрьмой – в этом-то и суть проклятия. Я бы никогда не поселился в сущности учёной дамы, – тень вежливо поклонилась, – или художника. Парцес в согласии с его представлением о человеческой натуре коверкал мою судьбу дважды. Он поселил меня у моего глупого ленивого папаши-мечтателя, где я вырос в пустого политикана с механическим интеллектом. Это было бы проще простого – дотянуться до души и сделать из человека-рупора сверхчеловека. Но меня вновь убил Дитр Парцес, слишком поднаторевший во взаимной со мной ненависти. И он снова ушёл назад, ещё дальше, когда я не родился. Спас мою мать, чтобы я рос в её властной тени. И сейчас я вижу… – лицо тени скривилось, насколько это позволяли ожоги, – хаос. Я слышу грохот. Я чую слабость. Душа размякла от переживаний и превратилась в болото. Душа раздавала себя понемногу телесным тварям, которые этого не стоят. Женщине отдал он зрение своё ещё в детстве – лишь бы заглушить одиночество. Ей же скормил волю, дабы насытить похоть.

– Это называется любовь, Рофомм. И если тебе удавалось спасаться от неё в других жизнях, то теперь уже поздно. Ты её боишься? Поэтому ты боишься показаться на глаза моему другу?

– Я ничего не боюсь, – прошипела тень. Конечно же, он врал: Рофомм Ребус всецело состоял из страха, все свои жизни. – Эта душа… где всё грохочет и ворочается, и мыслить может лишь в грохоте и движении. Однако человек, которым я здесь стал, всемирно силён, пусть и душевно слаб, хотя я не понимаю, как такое возможно. Я не разобрался до конца, потому что не люблю беспорядка, никогда его не убирал, потому как никогда не устраивал.

– Этот человек слаб и несчастен, – ответила Равила. – У него разбитое сердце, а настроение качается как маятник, подталкиваемый алкоголем и бодрящим порошком. Жизнь для него – непрерывное самокончание. Это тело однажды себя разрушит – постепенно или же одним взмахом бритвы или выстрелом. И Дитр Парцес его даже не тронет, потому что не успеет.

Вдруг бражники сорвались с закатных цветов, закружившись стрекочущим вихрем. Кровоточащая душа Дитра Парцеса поднялась с земли, и Равила впервые заметила, что волосы у него пепельно-русые, а не седые.

– Успею. Трону. Я тебя уничтожу, Ребус. Я уничтожу тебя.

* * *

Он бежал по пустынному тракту, а по обеим сторонам стеной стоял тёмный лес. Над головой у него было звёздное небо, а за спиной – чье-то гнилое дыхание, пронизанное огненной ненавистью. Он не оборачивался, а лишь бежал сквозь густой воздух, и звёзды на небе были страшнее любых химер, любых чудовищ.

И небо загрохотало, и звёзды затряслись. Ночной кошмар встал столбом, но не утекал, словно что-то ему мешало. И тело Дитра Парцеса взорвалось болью, и он кричал, хотя не слышал этого.

Шеф-душевник держал ладонь на лбу Парцеса, который снова видел кошмар. Доктору крайне не нравилась его боль – и сейчас Дитр не сможет проснуться и остановить его. Он посмотрит его кошмар от начала до конца. А друг будет спать спокойно.

Вытащив спичечный коробок, Рофомм загрохотал им, цепляя на кончик пальца обрывок сновидения. Но в этот раз дрянь тянулась с трудом, словно не желала покидать разум. Махнув рукой на осторожность, с которой надо обращаться с пациентами, врач дёрнул палец и вместе с ним кулак на себя.

Он заорал мгновением позже, когда понял, что выдернул не шмоток ночного кошмара, а нечто большее.

За запястье его держала туманная, прозрачная, тёмная, но вполне всемирно крепкая рука. Рофомм упал на пол вместе со стулом и, не замечая, что ушиб локоть, стал отползать к другой стене палаты.

– Клес! – закричал он. – Варл! Церел! Кто-нибудь, кто-нибудь! – звал он на помощь фельдшеров, а дрянь высунула подобие руки из головы Дитра Парцеса и теперь появлялась полностью, переставляя бесплотные конечности с больничной койки на пол.

Фельдшеры то ли не слышали, то ли не спешили, а тень всё ползла к нему. Рофомм забился в угол палаты, изо всех сил пытаясь провалиться в глубины собственного страха настолько, чтобы обесчеловечиться. Но он всё так же видел свои ноги, которыми сучил по полу, и чувствовал руки, которыми закрывал лицо. Дрянь по-паучьи, хоть и на четырёх конечностях, двигалась к нему, она воняла гнилью и дышала шорохом смерти. Душевно и телесно он почувствовал, как нездешняя воля аккуратно берёт его за ладони и отводит их от лица. Он не мог и не умел сопротивляться, потому что впервые чужое безумие покидало тело и набрасывалось на него.

Он смотрел прямо в лицо чужой ненависти, в страшное сгоревшее лицо. Глаза у всемирного зла были такими же тёмными, как у него, и когда-то имели те же короткие, опущенные книзу густые ресницы, но у этого лица не было ни ресниц, ни бровей, ни даже губ, а дыхание его было обжигающим как паровозная топка. Рофомм Ребус смотрел в глаза злу, боясь закрыть свои собственные, и понял, что он больше не здесь и что глаз у него больше нет, как нет и его самого.

– Вы звали, шеф? – позвал голос Варла, и Рофомм открыл глаза, поняв, что он снова в кабинете. Чёрной дряни рядом не было. – Шеф, пол – не лучшее место. Я бы порекомендовал вам сесть на стул, но вы его, кажется, сломали. Вы звали, чтобы я принёс новый стул?

– И папирос, – ответил шеф-душевник. – Мои закончились.

Варл вернулся с новым стулом и, забрав останки сломанного на ремонт, отдал начальнику пачку папирос. Поблагодарив Варла, вместо того чтобы спросить, какого тухлого он принёс ему дешёвых папирос, а не тех, что он привык курить, Ребус невозмутимо уселся на стул и принялся наполнять портсигар из пачки, оставив одну папиросу в зубах.

Он вдохнул через незажженную папиросу, глядя на крепко спящего дурманным сном Дитра Парцеса, и папироса – без спичек или свечи – зажглась и затлела оранжевым кончиком.

4. Я тебя уничтожу

Нет ничего отвратительней беспорядка. Он несколько часов сгребал окурки и бумаги, распечатывал капсулы и сортировал корреспонденцию, убирал пепел, пыль и паутину. Он мог бы вызвать уборщика в кабинет, но вдруг понял, что постепенное преображение комнаты отзывается в нём приятными телесными ощущениями.

– Всё, почти всё, – сказал он книжным полкам, на которых теперь всё стояло по алфавиту. Он медленно повернулся к зеркалу и увидел своё обрюзгшее, заросшее лицо и бледную шею, которую подпирал пожелтевший ворот грязной врачебной рубахи, торчащий из-под прокуренного кафтана. – Неопрятность – первый шаг к потере контроля. Никогда не теряйте контроля, доктор.

Ерлу Лунеэ наконец-то выпала честь побрить шефа, и младший заместитель, поскребывая по его левой щеке, сетовал на погоду, которая особо гибельна для кудрявых людей.

– У меня волосы волнистые, тоже дыбом стоят. Хоть под корень их…

– Ну срежь, – хмыкнул Рофомм.

– Да ты чего, я же врач! – ужаснулся Ерл. У северян было потрясающе чувствительное отношение к внешним проявлениям статуса – уважаемый господин, интеллектуальный сотрудник и просто приличный человек не может иметь короткие волосы, так ходят только работяги и каторжники. Ещё Ерл всерьёз удивлялся, почему шеф живёт в Техническом Циркуляре. Кудри начальника он категорически отказался состригать, вычесал их с маслом, вымыл и нашёл где-то кожаный шнурок, чтобы собрать их в хвост. – Ну вот, теперь тебя можно выводить в свет, не стыдно познакомить со своей женой, – душевник отодвинулся, любуясь результатом своих трудов. – И уши видны, никто из твоих не скажет, что ты закрываешь волосами селекционные уши.

Ерла, по-хорошему, нужно было стукнуть, оштрафовать или хотя бы ругнуть. Он бы и сделал так раньше, думал Рофомм, переодеваясь в чистую блузу с завязками на запястьях и безрукавный кафтан, длинный, как и положено человеку старых кровей. Но чистоплюйство младшего заместителя вдруг стало ему приятно. То ли дело общее состояние клиники.

– Ну что это, что это такое? – шипел он на сотрудников, указывая на обрывки бинтов и ваты на полу. – Дорогое заведение! Уберите сейчас же! Поправьте рубаху, Варл, у вас ворот перекосился. Ширеа, волосы длиннее двадцати ногтей следует собирать. Вы не видели моего кота? Немудрёно, что он куда-то делся – в таком-то хаосе! – С детишками сидит, – ответила Ширеа, переглянувшись с фельдшером. Шеф был странный даже для себя – и не потому, что трезвый. – Он же маленький, играется с ровесниками.

Был уже поздний вечер, дети сонно ждали, пока мамаши освободятся, активной казалась только Вирцела – она-то и играла с Пауком хлёстким прутиком с перьями на конце. Увидев хозяина, кот сначала припустил к нему, но вдруг затормозил, зашипел и ощетинился. Резко развернувшись, он прыжком ринулся под стул.

– Вы больше не похожи на сумасшедшего, дядя, – разочарованно проговорила Вирцела.

Рофомм хмыкнул. Раньше дети его раздражали, но вдруг они стали вызывать любопытство. Эдтина племянница плевать хотела на туман, её огненная жизнь согревала всю комнатку – такое существо не даст себя в обиду. У некоторых мелких особей потрясающая живучесть – не телесная, но всемирная. Он повертел в длинных пальцах тяжёлый керамический стакан для горячих жидкостей – такой может и убить. А может и не убить. Вирцеле, конечно же, со стаканом было справиться раз плюнуть. Он разлетелся острыми брызгами в шаге от неё, и девочка радостно вскочила, захлопав в ладоши.

– Салют из крошки, салют из крошки! А вы сможете ножик бросить? Или пулю?

– У меня украли револьвер, Вирцела, – проговорил он, наклонив голову вбок. – А отцовский из Акка ещё не доехал, только жду посылки. Но если ты пообещаешь мачехе и тёткам ничего не говорить, я обязательно в тебя выстрелю. – А из него кого-нибудь уже убили? Мне папа рассказывал, что оружию лучше наесться крови, тогда оно будет лучше работать.

– Ну что ты, это военное поверье. Их не делают из всемирно закалённой стали, чтобы кровь убитых как-то влияла. Но да, из того револьвера застрелился мой отец, когда мама умерла.

– А зачем? – девочка хлопнула умными глазами.

– У благородных гралейцев так принято, – объяснил он. – Когда ценности и продолжение линии в порядке – а мы с сестрой обеспечены и уже взрослые, чтобы жить без родителей, – можно раствориться следом за супругом, слившись с ним или с нею в едином одушевлении. Папа долгое время принимал яд, когда мама заболела, но в итоге не выдержал и застрелился. Но ещё думаю, он боялся преследования – у мамы было очень сильное посмертие. – «Папаша был трусом и слабаком», – ни с того ни с сего подумал он. – Но тебя убивать не хотелось бы. Во-первых, меня за это казнят, а ещё из тебя сможет выйти что-нибудь толковое. Постараешься, чтобы я тебя не убил? Ну вот и славненько. Паук, пошли домой, – он приблизился к стулу, пытаясь вытащить кота, а тот сиганул в другой конец комнаты. – Ты обезумел, тварь?! А ну иди сюда! Ах ты мудак шерстяной, – он прижал ладонь к губам, высасывая кровь из свежей царапины. – Ну и сиди здесь, пойду без тебя.

Котёнок, однако, и не думал бросать хозяина – он был верным животным. Большой друг всегда ему нравился, он был тёплым. Но сейчас, понимал Паук, топая за ним на пушистых лапах, большой какой-то странный, потемневший. Раньше был безопасный. А сейчас даже не тёплый. Друг обернулся и сказал что-то, изменив лицо. Большие обычно меняли лицо, особенно рот и глаза, когда злились или наоборот, но сейчас у друга изменился только рот. Пауку стало страшно, но он все равно шёл за ним, держа расстояние в восемь-десять кошачьих тушек. Главное – не касаться его тени.

* * *

После случая в Администрации туман стал активнее – людей пачками увозили в Больничную дугу, а когда места закончились, просто стали отправлять в камеры временного заключения. Несмотря на беспорядок во власти, патрули усилили и увеличили их количество. Но проблема заключалась в том, что и патрульных проклятия тумана не миновали, и поэтому полиции порой приходилось отчаливать обратно, таща на себе обезумевшего сослуживца.

– Обращались к частным душевным приютам, давили на гражданскую совесть, – говорил кто-то из всемирщиков «Чистки-1008». – Так знаешь, что мне заявили? Час, мол, её рабочего дня стоит триста союзных, она не настолько богата, чтобы бесплатно сливать своё время. Ирмитская шакалиха.

– Вот поэтому ты никогда и не видел бедных ирмитов, – хмыкнул кто-то из коллег.

«Чистка-1008» была бесполезна – маленькая группа учёных может по полочкам разложить всю суть чистки туманом, но без общего порядка страна не избавится от бедствия. Но Эдте уже было без разницы – она не сможет совмещать управление ценностями покойной свекрови и опекунство с работой в Администрации. А уволившись из Министерства, она уйдёт из «Чистки-1008». Бумаг она ещё никуда не подавала, но решила после работы предупредить Сафла Лереэ. С одной стороны, он расстроился. – С другой стороны, мы с вами больше не коллеги, – осклабился он, вышагивая подле неё по тёмным радиусам. В Кампусном Циркуляре стало темно, как во время войны, – поговаривали, что половина городского персонала слегла с неведомыми проклятиями, за освещением следить стало некому. Лереэ вызвался проводить Эдту до общежития. – Общаться сможем менее формально. Вы были на торфяных озёрах? У меня там дом. Озеро в дымке имеет своеобразное очарование, словно вечное предрассветье…

Эдта терпеть не могла, когда её пытались затащить в постель такими долгими словесными вывертами. Но состоятельный, да к тому же спокойный любовник ей бы не помешал – из гордости Эдта жила на свой мелкочиновничий оклад, хотя бывший муж предлагал ей ренту. Ренту она у него потребует – равную окладу в Министерстве, не больше.

Тихий радиус, где находились общежития, впервые соответствовал своему названию – студенты попрятались по комнатам, а те, что были снаружи, вели себя странно. Какая-то девушка сидела на булыжнике, покачиваясь взад-вперёд и бесконечно повторяя своё «зачем». Какой-то парень, прижимая к себе стопку книг, бежал наперегонки с туманом, которые хватали его за край юбки мундира и за волосы, а у входа ему молча махали сокурсники. Добежав, он ринулся им прямо в руки, а туманные вихры разбились, словно волна об берег.

В женском общежитии комендант нудным голосом заявила, что Зироммы Ребусы здесь нет. Эдта досадливо покусала губы – девочку надо было забрать с собой, чтобы завтра повести к законнику, затягивать ей не хотелось.

– Ушла к эллингам, госпожа, – поведала её соседка. – Взяла с собой учебники, сказала, что ей всё кругом мешает. Не знаю даже, кругом так тихо… Наверное, сильно расстроилась, когда у неё родители умерли.

– У неё же брат душевник, – возмущался Сафл, когда они шли к эллингам. – Почему не поможет?

– Ему б самому кто помог, – буркнула Эдта. Циркуляр кончился, они шли по тёмной набережной до заводи, где стояли лодки. Здесь фонари вообще отсутствовали – ветра не было, и лодки стали не нужны.

– Наверное, тяжело, – ол-масторл вдруг остановился, приобняв Эдту за пояс, – было жить с таким человеком. Таланты имеют свою всемирную цену, – он попытался притянуть её к себе, но Эдта вежливо отстранилась. Темнота была отнюдь не интимной и не располагала к близости. Туман кругом будто сгустился, а звуки куда-то исчезли – даже вода перестала плескаться о набережную. – Вас надо ценить, вас надо хранить. Когда вы рядом, хочется улыбаться, – в подтверждение своим словам он улыбнулся и протянул к ней руку, пытаясь прикоснуться к её лицу. – Вы настоящая радость.

Наверное, он хотел погладить её по щеке или по губам, а может, взять за подбородок, чтобы поцеловать, но рука Сафла Лереэ вдруг застыла в воздухе. В нём шла какая-то всемирная борьба – он вздрогнул и резко вытянул пальцы, а рука, за которую словно держался кто-то невидимый, согнулась и потянулась к шее. Всемирщик скривился в страшном оскале, выпучив глаза, а на Эдту дохнуло тьмой. Она отскочила назад и прижала ладони к лицу, наблюдая, как сначала одна, а затем и другая рука легли на шею Сафла Лереэ.

Это не туман, поняла она, почувствовав запах болота и папирос. Мало у кого хватит сил, чтобы справиться с волей опытного всемирщика. И Эдта закричала, зная, что её никто не услышит. А Лереэ уже упал на землю, выдавливая из себя жизнь, и Эдта грохнулась на колени, пытаясь оторвать его руки от горла.

– Ну хватит, хватит! Не увлекайся! – выкрикнул из тумана женский голос, и вдруг все прекратилось. Глухо заскреблись по булыжнику чьи-то шаги, они отдалялись, а Лереэ судорожно задышал, словно впервые в жизни хватая ртом воздух.

– Сафл, вы в порядке?! – она стала трясти его за руку. – Ответьте мне!

Он хлопнул глазами и принялся спешно подниматься. Не вымолвив ни слова, он отряхнул тальму и, испуганно поглядев на Эдту, умчался. Та так и осталась сидеть на корточках, тупо перебирая пальцами. Время встало перед ней слепой стеной, она ничего не видела. Что, как и зачем следует делать, она не знала. Видимо, придётся действовать, как и всем простым людям.

Заводь пустовала, и лишь несколько лодок, которые хозяева оставили в надежде на будущий ветер, скелетами голых мачт покачивались у берега. «Ядовитого» среди них не было, Рофомм, видимо, распорядился убрать его обратно в эллинг. В эллинге свет не горел, но дверь, по счастью, не была заперта.

– Зиромма! – крикнула она. – Где ты?

Что-то продолговатое попалось ей под руку, то была колба керосиновой лампы. Оранжевый круг неясно осветил заваленное парусиной и верёвками помещение. Спотыкаясь на мотках такелажа и опираясь на борт лодки, женщина бестолково рыскала взглядом по оранжевой темноте.

На первом этаже её не было, не было её и на чердаке, где можно было спать. Оставалось проверить саму лодку с её крохотной каютой, где можно было спрятаться от непогоды.

Подобрав юбки, она забралась по лесенке на транец, поставила фонарь на кокпит и заглянула в каюту, стоя на коленях. Бледное до серости, как дешёвый воск, лицо девочки повернулось к ней пустым черноглазым пятном. Она сидела на дне каюты, обхватив колени ладонями, вокруг были свалены книги, которые она так и не стала читать.

– Пошли, – Эдта протянула руку. – Мне очень нужна твоя помощь. Да и поживёшь в доходном доме, там неплохо. Много хороших девушек, весело. Пойдём.

Девушка чуть прикрыла короткими чёрными, как у брата, ресницами стеклянно блестящие глаза. Узнавала она её или нет, Эдта не понимала и все так же протягивала руку, ожидая ответа. И она ответила:

– Зачем?

* * *

Огла Кеа пребывала в совершеннейшем восторге. Она читала о случаях массового безумия – когда в Гоге люди бросались в пляс и утанцовывали целыми городами в холодное море, а в Принципате как-то раз День Высоты вместо традиционной оргии обернулся бойней. Она тащила бывшего сокурсника за шкирку по едва освещённом дорожкам, принюхиваясь к редким всплескам чьей-то боли. – Терпеть не могу мужиков, которые преследуют бывших жён и любовниц, – приговаривала она ему на ухо. – Правильно говорят, что гралеец даже после смерти от тебя не отстанет.

– Ты чего тут делала? – шикнул он на неё через плечо. – Следила за мной аж до самого Кампуса?

– Ну да, – невозмутимо ответила полицейская докторша. – Я, по правде говоря, шла к тебе домой, но увидела кое-что… внутри тебя. Осторожнее! – воскликнула она, когда на них упал бормочущий студент, буквально выпал из темноты.

Дама схватила Рофомма за рукав и потащила по скользкому булыжнику. Быстрым шагом идти было минут десять – десять минут сквозь хмурую темноту. Редкие фонари съедал туман. Одинокими столбами, то ли пьяными, то ли обезумевшими, по радиусам пошатывались студенты, кто-то всхлипывал бесполо и визгливо.

– Зачем? – сказал кто-то, и рука схватила его за край кафтана.

Рофомм затормозил и обернулся. До жути спокойное лицо студента белело телесностью, но там, в запределье, не было оно более лицом. Личина шла волнами, словно была коконом, из которого вот-вот вырвется что-то нездешнее, алчное и враждебное.

– Зачем? – повторил молодой человек, и из края его рта полезла тонкая извивающаяся нить.

– Пошли, пошли, пошли, – твердила Кеа, рванув его на себя.

Они держались подальше от прохожих, а те, кто встречались им на пути, медленно поворачивались и шагали к ним. Их не преследовали, но за каждым поворотом они боялись наткнуться на очередного одержимого, который будет покрепче того парня.

– Поезда ещё ходят, – облегчённо выдохнула она, взглянув на часы на станции лёгкой железной дороги. – Залезай.

Они плюхнулись на холодные скамейки, в вагоне были лишь какие-то девчонки, судя по всему, с отделения репутации. Кеа без разрешения полезла к нему в карман за портсигаром, Рофомм невозмутимо протянул ей зажжённую спичку.

– С тобой ведь не то, что с ними, – как ни в чём не бывало продолжила Кеа прерванный разговор. – Ты заметил эти штуки? Я впервые увидела их в Административном Циркуляре, в тот день, когда случились беспорядки. Мощное было дерьмо. Я хотела привести тебе одержимого, но, когда всё кончилось, он свалился без чувств, у него кровь шла из носа и из ушей, умер уже в реанимации. А теперь я вижу подобное каждый день – массово. Очень хорошо вижу…

– Ты всегда хорошо видела тьму, – одобрительно кивнул он. – «Здравствуй, сумрак, друг мой старый…»

– «…К тебе шёл я благодарный. Ведь мой сон сплошен тобою, весь мой взор пронизан тьмою», – допела она. – У тебя особенная тьма, Ребус. Я увидела, когда ты выходил из дома, оставив там своего кота. Ты ничего не делал, но внутри тебя словно что-то накалялось, – и сейчас я поняла что. Ты знал, что она якшается с этим мужиком? Шёл убить?

– Не понимаю, о чём ты, – Рофомм невозмутимо улыбнулся, поглядев за бортик вагона. На реке, что странно, тумана было меньше, можно было даже различить плывущие по ней предметы. Один из них явно был не очередной корягой, понял он, прищурив свои зоркие глаза. – О, что это там? Огла, гляди, там утопленник!

Студентки, заслышав их, вскочили и завизжали, Рофомм злорадно усмехнулся. На отделении репутации учились, по слухам, самые бесстрашные девушки, и забавно было наблюдать, как они пищат, словно обычные цветочницы. Кеа смотрела на него до отвратительного изучающе.

Она утащила его в своё логово в Администрации. Она, палач Терлецес и один из местных коронёров свили себе гнездо в морге – один анатомический стол, два письменных, уменьшенный приборчик душескопа на один палец, который они выпросили у Равилы. Жертв сюда притаскивали ещё живыми, а удобная температура морга помогала дольше держать объекты в бессознании. Но человек на анатомическом столе был уже, очевидно, мёртвым, когда его сюда привезли.

– Тот самый кучер, – объяснила она. – Исследовали возможные телесные нарушения после одержимости.

Заметили некоторые искажения… Ну да ладно. Присаживайся, чувствуй себя как дома. Налить тебе?

– Нет, – спокойно ответил он. Сегодня ему не хотелось ни алкоголя, ни эритры. Душа впервые пребывала в странном порядке.

– Ты ведь не просто чудной, Ребус. Я об этом давно догадывалась. Но тогда я не чувствовала… не чувствовала этого. Оно, знаешь… было похоже на тьму в том парне с площади. Жаль, что мне не дали его изучить, ну да ладно. Сущая гадость, я такой даже в бывшем муже не видела.

Кеа два года была замужем за неконтролируемым мерзавцем – зная её вкус на мужчин, Рофомм с Равилой подозревали, что такого человека она искала намеренно. И когда он в очередном помешательстве попытался её зарезать, Кеа, которая была к этому готова, умудрилась заманить его под хлипкий стеллаж и обездвижить. Через несколько минут у неё дома уже были коллеги-полицейские, а через несколько дней он ехал в тюремном вагоне на юг, в приют для душевнобольных преступников. Кеа, со счастливой ухмылкой продемонстрировав суду шрамы от их многочисленных драк, без труда получила развод. Через терц она издала статью о проклятии ревности в «Ремонтнике» и пару заметок в «Схроне», а ещё её приглашали читать лекции будущим душевникам-криминалистам. Кеа любила мужчин, которые любили кровь.

Доктор Рофомм Ребус не мог знать, что в другой жизни Огла Кеа была в одном из первых составов группы по делу международного террориста, серийного и массового убийцы Рофомма Ребуса, но долго там не продержалась – погибла вместе с тогдашним шеф-следователем. Там никто не держался долго, кроме Дитра Парцеса.

Кеа продолжала его расспрашивать о недавнем – нравилось ли ему заставлять человека в тальме душить себя, почему он хотел его придушить, задумывался ли он о последствиях в момент покушения, хотел ли он убить бывшую жену следом за всемирщиком, что он чувствовал – ярость, власть, возбуждение?

– Стой, стой, – он выставил пятерню. – Не туда. Я просто увидел кое-что, что не успел проконтролировать. Это часть беспорядка. Это надо устранить. Какой-то человек лезет к моей женщине – а тебе бы понравилось, если б у тебя украли брошку и нацепили на себя?

– Я знала, что гралейцы считают жён своей собственностью, но не думала, что настолько…

– Всемирно и формально – женщина является собственностью не мужа, а нации. В Принципарном Уложении даже есть пункт, что избиение жены и иное членовредительство является порчей государственной собственности. Но мы не в Принципате, поэтому только муж в ответе за целостность жены. Я и женился-то на ней, чтобы она себе шкурку не портила. Она, – он провёл пальцем по губе, – любит наносить себе… Правда, будь она нормальной, я бы с ней даже спать не стал. Тебе ли не знать, Огла.

Кеа понимающе усмехнулась и подошла к нему. В студенчестве её интерес доставил ему много неловких моментов. Сейчас его забавляло, как льнёт к нему эта извращенка. Нормальным женщинам он никогда всерьёз не нравился. Кеа была из той же породы, что и Эдта, – её тянуло незнамо куда, к крови, к разрушениям.

Она поставила колено ему на бедро и расстегнула пуговицу на плаще. Кеа молча раздевалась, он её не останавливал. И лишь когда полицейский плащ полетел на пол, она протянула руку, чтобы погладить его по щеке. Рофомм схватил её за запястье и вывернул ей руку, развернув спиной к себе. Кеа рассмеялась. Он повалил её лицом на анатомический стол, отчего лежащий на нём труп съехал и из-под ткани показалась мёртвая рука, свесившись со стола.

Он вытащил из шлеек кушак и задрал у неё на спине рубаху вместе с нижней сорочкой. Кушак, пусть и из мягкой ткани, при нужном умении бил почти как ремень. Кеа вскрикивала от ударов по голой спине, а он методично обрабатывал её одной рукой, а другой раскуривал папиросу.

Кеа охала в своём извращённом экстазе, а когда у него уже устала рука, он отошёл, затушил папиросу и повязал кушак на кафтан. Дама встала и принялась оправлять одежду, счастливо улыбаясь.

– Пообещай мне никого не убивать, Ребус, – сказала она, благодарно чмокнув его в щёку. – Не то тебя расстреляют, ну а зачем ты мне мёртвый?

– Не убивать так не убивать, – он мирно пожал плечами.

Дома к нему выполз Паук, опасливо крадучись по лестнице. Морда у котёнка была заляпана кровью – наверняка опять ворует соседских канареек. У Рофомма уже были скандалы с соседями, что его кот угрожает жизни всего радиуса. Канарейки чувствовали утечки газа и своим визгом предотвращали многие бедствия, а Паук изловчился скидывать клетки на пол, те бились и раскрывались, тут-то он и ловил птичек, неизменно притаскивая их на хозяйский порог. Иногда он осознавал, что хозяин канареек не ест, и сжирал их сам.

– Кого ты там опять поймал? – Рофомм зевнул, поднимаясь по лестнице. Кот шмыгнул через три ступеньки разом, держась от него подальше. – Что, на кровать, поди, приволок? Глупое ты всё-таки живо…

На втором этаже был погром, словно несколько человек пытались от чего-то отбиться. А сами они лежали тут же – с перегрызенными глотками, в мёртвом спокойствии. В стенах застряли пули – очевидно, кто-то из них попытался пристрелить охранного кота. Оба в кафтанах, у одного на ключице была каторжная метка.

– Хороший котик, – похвалил он питомца.

Одно было паршиво – эти двое, пусть стократно головорезы из банды Подкаблучника, – не могут быть убиты охранным котом. Если он сейчас вызовет полицию, те начнут проверять способ защиты имущества на наличие регистрации. А Паук кода – и, соответственно, регистрации – не имеет.

Он посыпал их лица щёлоком, а тела закатал в ковры. Какой-то господин при должном всемирном давлении на его волю согласился отвезти его до свалки на границе с заводским городком, куда трупы и выкинули.

Конечно, Подкаблучник пришлёт к нему других – и Паук вновь их загрызёт. В его доме будут бесследно исчезать сомнительные элементы, так его жилище станет проклятым местом. А почему бы и нет, думал он, засыпая под урчание кота, который устроился на подоконнике. Проклятому доктору – проклятый дом. Так оно и должно быть.

* * *

Всё стало каким-то серым – красивое, уродливое, яркое и бесцветное слилось одним пятном, не трогая больше его всемирное сердце. Даже котёнок больше не вызывал прежнего умиления. Лишь проявления беспорядка заставляли шеф-душевника раздражённо скрипеть зубами – в частности, тело. Жены, которая будет гладить его по мускулам, восхищаясь статью и силой, у него больше нет, но тело пришло в запущенное, неудобное для жизни состояние. Доминионские эксперименты на людях показали, что средний гралеец восстанавливается от двух до пяти раз быстрее представителя другого этноса, а Рофомм недаром считался породистой тварью – и, по его расчётам, тело придёт в порядок дней за пятьдесят, если он будет заниматься и меньше курить.

Человек дворянского происхождения должен употреблять не более бокала лёгкого сухого вина в квинер, пятидневный период, и выкуривать не более пяти папирос в день – так гласили «Рекомендации по сохранению телесного» (в Принципате они были не рекомендациями, а строгими законами). Поэтому пришлось оставить привычку курить над стёклами и печатной машинкой, когда он снова взялся за прибор для изучения тумана. Туман нельзя пронзить иглой, да и вообще он слишком обширный. Но на него можно посмотреть, а тот, кто умеет смотреть и изучать, способен чинить. Учёный прыгал по крыше, собирая туман в банку, а затем глядел через всемирно усиленное стекло, но ничего не видел – правда, кое-что чувствовал, куда сильнее, чем когда натыкался на очередного одержимого.

Внизу, на радиусе, двое горожан скрутили буяна и спорили, куда его вести – в полицию или к черепам. Какие-то лавки с утра так и не открылись – что-то случилось с их хозяевами. Столица впала в молчаливое и опасное безумие. Он сидел на траве на крыше и раздражённо скрипел зубами над пробой с туманом, не желавшим открыть ему свои тайны, как вдруг услышал ясный женский голос. – …без пощады! – кричала она бойко, почти весело, и звуки её голоса были всемирно усилены. – Молчи без пощады! Думай звонко! Молчи, столица!

Глашатай бежала, пританцовывая вокруг своей оси, заплечный чемоданчик хлопал по спине, а юбка резвым колоколом вздувалась вокруг лодыжек. Рофомм опёрся на изгородь на крыше, с интересом изогнув бровь. У глашатая словно не было лица – и тут он понял, что женщина надела стеклянную маску, которая не мешала ей кричать.

Из проулка вышла другая женская фигура, и разодранное ухо доктора по привычке дёрнуло болью – и тут же он разозлился, что Эдта шляется по опасному городу пешком и одна. Глашатай тоже её завидела и тотчас же подлетела к ней.

– Есть ещё уши в Техническом Циркуляре! Буквальное Сопротивление приветствует вас, госпожа, – бодро сказала она, снимая заплечный чемоданчик. Девушка достала из чемоданчика тонко сшитый свёрток и протянула Эдте. – Держите! Не забывайте, что значит быть гражданином, а не льдом под их ногами, – она застегнула чемоданчик и закинула обратно за плечи. – Всего правдивого! – она махнула рукой и побежала дальше, выкрикивая в рупор то, чего не мог заглушить даже туман.

Эдта пошла к крыльцу, на ходу изучая брошюрку, а Рофомм сбежал вниз, чтобы ей открыть. Скорее всего, вчера бывшая жена его не видела, иначе бы перепугалась и не пришла сегодня. Эдта же махнула рукой на все, что когда-то увидела наперёд и чувствовала. Всякий раз, когда она ожидала встретить Рофомма на месте очередного бедствия, там оказывался этот Парцес. Стало быть, во всемире что-то сломалось, а Рофомм и впрямь был обычным опустившимся пьяницей и ни для кого, кроме самого себя, опасности не представлял.

– Туманного дня, Эдта, – он отворил дверь. В последний раз поговорили они не очень мирно, и теперь он решил вести себя любезно. – Увидел тебя с крыши.

– Хмурого, – кивнула она, не отрываясь от брошюры. – Что это ещё такое? Какая-то анонимная гражданская организация… – она раскрыла буклетик, Рофомм вместе с ней изучал книжечку, хмурясь у неё за плечом.

«Памфлетный альманах «Клякса»», было написано наверху большими и жирными буквами. «Мы работаем над названием, – напечатали они сразу под первой строкой. – Мы хотели назвать издание „Беспощадный глашатай”, но побоялись быть слишком предсказуемыми. Если следующий номер будет называться иначе, вы все равно узнаете нас».

Там были статьи и карикатуры на злободневные темы, а гибели Министра границ выделили отдельный разворот. Иллюстрация изображала несколько скелетов в мундирах, свесивших ноги с треснутого каменного изваяния Улдиса, лежащего на боку. «Всё, что мы пока что не знаем», говорил заголовок, а текст был рваным, его поделили как список, обозначив цифрой каждый абзац. Информатор из Префектуры говорит, что самокончание было вызвано совокупным и злым контролем чиновнего собрания. В тот же день никто не мог толком связаться с сотрудниками «Точности», хотя массовое закрытие контор из-за тумана началось несколько позже. Пустует место шеф-глашатая полиции, госпожа Леара Листра пропала, а её заместительница, исполнявшая обязанности шефа всего один день, сейчас находится под внутренним разбирательством. Её давно не видели, уж не увезли ли её в Гог?

– Ну и ну, – покачала головой Эдта. – А граждане-то не хотят быть поддаными второго Доминиона. Глядишь, и туман рассосётся. Чистка всё-таки недаром так зовётся, – она закрыла брошюрку. – Вчера я очень устала, – Эдта показала ему стёртые ладони, и Рофомм еле удержался, чтобы не схватить её за руки. – Гребла через реку ночью.

Эдта неплохо обращалась с парусами, но сейчас они были бесполезны, и, даже раскачивая лодку, чтобы наполнить паруса, было невозможно преодолеть течение.

– Что случилось? – почти удивился он. Видимо, он её так напугал, что она не решилась возвращаться по земле. – Ты, верно, и не выспалась после такого. Проходи, пожалуйста. Сварить тебе «одинокой горечи», чтобы взбодрилась?

– Нет, спасибо, просто воды, – она села в зале на новенький диван, который раздобыл Парцес, и принялась доставать из портфеля бумаги. – Я пошла в Кампус за Зироммой, еле нашла её – она спряталась в каюте. С ней… туман. Она мирная, но страшно напуганная. Не хотела вести её по циркуляру, там опасно. Посадила в тузик от «Ядовитого», перевезла через реку, кое-как пришвартовалась у прогулочного причала в Голубом Циркуляре, дотащила её до твоего приюта. Равила ещё не писала тебе?

Она говорила, ты сегодня выходной, но, наверное, ждала, что ты всё равно явишься – хотя бы проведать Парцеса, он должен уже прийти в себя после дурмана…

Рофомм молча поставил на столик стакан воды и уселся напротив неё. Почему-то ничего в нём не ёкнуло, не встревожилось, когда Эдта рассказала про сестру. Раз она в руках Равилы – значит, все в порядке, в порядке. А вот упоминание Парцеса отозвалось какой-то едкой горечью. Если б не Парцес, понял вдруг он, от него бы не ушла жена. Это он притащил в себе тёмную дрянь, что разрушила площадь, это всё он. Но Парцес помог маме, от него шло тепло. Но из-за него ушла Эдта. Думать стало неприятно, и он впервые за долгое время вытащил коробок.

– …чтобы оформить всё у законника… Рофомм, да прекрати же ты! Убери, пожалуйста, спички, – она раздражённо цокнула коготками по столу, он подчинился. – Восемьсот союзных в терц – можешь? Я не хочу выписывать их из наследного фонда Зироммы, будут постоянные ревизии на предмет моей добросовестности…

– Восемьсот – это мало. Столько даже младшие фельдшеры на Больничной дуге не получают. Две тысячи вполне…

– Побереги, пожалуйста, ценности, – она гордо вскинула подбородок, и за высоким воротом мундира показалась её шея. Вот бы снова увидеть всю её статную шею. – Тебе ещё предстоит репатриация. Ты же собираешься, верно?

Он ещё не собирался, но уже крепко задумался. Репатриация «мозгов и крови» была идеей нового Принципа, как и все мечтатели при власти, довольно деспотичного типа. Правда, оммерия Реб-да-Норнеи, которой когда-то владели его предки, находилась не в столице, хотя и близко к ней, как следовало из названия, на побережье. Омма Барлуса из посольства показала ему пейзаж с имением, которое за триста лет, пока линия Ребус находилась в иммиграции, превратилось в весьма живописную развалину. Принципат выделит средства на восстановление, но денег на проведение канализации не предполагалось. Зачем-то заставили подписать согласие на генеалогическое расследование – если с его отцом все понятно, то Лирна Сироса была неизвестного происхождения. Нового Принципа Малдомма Коруса очень заботило происхождение подданных, а то, что Рофомм метис, намекнула Барлуса, ему чести в глазах венценосного родича не делает.

– Уеду, буду барином, – он пожал плечами. – Буду держаться подальше от Коруса.

– Тот ещё демон, – Эдта закивала, и Рофомм вдруг вспомнил, как же хорошо с ней было сидеть по утрам и листать газеты, поливая грязью публичных персон. – Берлар намекал, что Корус… ну, из этих.

«Из этих» могли быть только Джер и его коллеги, Эдту Урномм Ребус научил, что на извращение имеют право только проклятые артистизмом люди. А Корус и без сплетен был жутким человеком – начал своё правление с семейных чисток, выявил браки с явным селекционным мезальянсом и заставил людей развестись, организовав публичные процессы. А ещё лицемерно отрубил головы нескольким любителям своего пола за «преступление против всемирной семейственности». И если раньше Корус ему просто не нравился, то теперь Рофомм вдруг почувствовал тошнотворную, разъедающую сердце ненависть. Вот бы и Его Совершенство так разъело. Пусть ложью своей растворится – где-нибудь в кислоте. Доктор не знал, что в прошлых его жизнях Корусу сильно не поздоровилось от дальнего родственника. Он не успел стать Принципом в первый раз, потому что террорист Рофомм Ребус скинул его в кислоту, да и во второй тоже – принципарная семья после государственного переворота, который устроил Народный представитель Рофомм Ребус, была вынуждена искать убежище в Конфедерации. И хоть доктор Рофомм Ребус знать этого не мог, тень его темнела от ненависти, пока Эдта делилась сплетнями.

– На неофициальной части венчания на княжение он прошел-таки испытание публичным соитием, но закончить так и не смог. Говорят, то ли порошка из нарывников принял, то ли ещё что. Вместо любовницы – нет у него любовницы – ему положили наперсницу, которая отвечает за церемонии. Бедная бабёнка, терпеть на себе…

– Быть придворным – значит терпеть, – скривился Рофомм. – Тионна уже уехала туда с мужем, а так как дама она хоть и с родословной, но без герба, им осталось только добиться места при дворе. Писала мне тут, что скоро её Лоннелу дадут белый герб. А ведь если оба будут себя хорошо вести, то однажды их внуки или даже дети на этом гербе что-нибудь нарисуют.

– Червяка, – хихикнула Эдта, а Рофомм встал, сделав карикатурный придворный поклон.

– Эр номинно, Ваше Совершенство, я состряпал припарки для вашей серебряной задницы…

Эдта задрала голову назад, хохоча, из её причёски выпала волнистая прядь волос и затерялась где-то за воротом, щекоча бледно-оливковую кожу. И он понял, что если не будет слышать её смеха каждый день, то попросту обратится даже не змеёй – пустотой, вот чем. Что-то дёрнулось в нём, и мир вдруг обрёл краски – элегантный диван нежно-жабьего цвета, блеск витражных стёкол в двери, даже завихрения тумана за окном, а главное – смеющаяся женщина у него в гостиной. Эдта почувствовала на себе его пристальный взгляд и умолкла, неловко кашлянув.

– Только вот вопрос, – он подсел к ней на диван, она отползла, чтобы между ними было больше места. – На кого я всё тут оставлю? Полиция… закрыла дело об убийстве Тейлы, представляешь? Повесили всё на какого-то местного пьяницу, не стали это никак связывать с тем, что на нас наседает Подкаблучник, – он умолк и призадумался, рассказать ли ей о двух трупах. Но решил не рассказывать. – Продай-ка ты это всё, положи ценности в контору роста и поезжай со мной в Принципат. Сестре там будет лучше…

– На каких это основаниях я должна с тобой ехать? – Эдта приподняла изящную густую бровь. – Я всего лишь опекунша, а не родственница, и не имею права на гражданство с тех пор, как мы развелись…

– Это ты со мной развелась, – жёстко проговорил Рофомм. – Я с тобой не разводился.

– Да плевала я, что ты там думаешь! – прошипела чиновница. – Ты вообще предлагаешь всё продать и сбежать – что бы на такое твоя мать сказала? Это я и сама могу, а мужчина у нас, вообще-то, ты.

Плевала она, что я думаю, надо же, говорил певучий голос в него в голове. Как ехать с ним, так они больше не семья, а как не может сама справиться – Рофомм, помоги, ты же у нас мужчина. По всему телу проходили стуки и спазмы, а он смотрел на её небольшой лиловый рот и шею, выглядывающую из-под высокого глухого ворота мундира.

– Если тебе так нужен мужчина, то назначу тебе Берегового. Чего ты так на меня смотришь? – он усмехнулся одними губами. – Славная и, главное, полезная древняя традиция. Скажи-ка, Эдта, кто из мужчин, которых я к тебе приводил, понравился тебе больше всего? Кого…

– Засунь-ка эту гралейскую проблудь в свой пронюханный нос. Какой же ты всё-таки мерзкий, – она принялась сгребать свои бумаги обратно в портфель.

– Спасибо. А теперь сядь, – приказал он. – Сядь, я говорю! – он повысил голос, сдобрив его изрядным волевым импульсом. От неожиданности ноги у неё подкосились, и Эдта опала обратно на мягкий диван. Где-то в недействительности она вилась угрём, пытаясь вырваться из его пут: у Эдты Андецы, такой тонкой и нервной на вид, была очень сильная воля. – Куда это ты собралась? – Он подсел поближе и схватил её за запястья, не давая на себя замахнуться. Подняв её руки, он поцокал языком, разглядывая порезы на обнажившейся коже. – Опять этим занимаешься? Давай-ка тебя распакуем и поглядим, где ещё…

– Не трогай меня, – глухо сказала она, силясь преодолеть сковывающую немощь. Его воля поднималась от её коленок, опутывая тело бывшей жены как чёрный паразит. Портфель выпал из её руки, при падении он раскрылся, и оттуда посыпались бумаги. Эдта дёрнулась в сторону портфеля, но больше ничего сделать не могла. Чужая недобрая воля сковывала её по рукам и торсу, подбираясь к горлу.

– Непорядок, что мою сестру будет опекать женщина с проблемами. А что люди скажут? Доктор Ребус – паршивый душевник, раз у него жена съехала в самоистязание… А ну не дёргайся! Терпи, как я терпел – все это долгое, жуткое время без твоего общества, – прошептал он, поцеловав её истёртую веслом ладонь.

Хорошо бы уложить её лечиться, вдруг холодно и жестоко подумал он. Никакого душескопа – пусть лежит одурманенная, в смирительной рубахе, как обычная сумасшедшая. Ничего не соображает, никого не видит, кроме ведущего врача и любящего мужа, запертая в тюрьме собственного дурного рассудка. Если только так она может с ним быть, то пусть так и будет.

Он задрал юбки и с удовольствием прикоснулся к бледной полоске изрезанной кожи между чулками и панталонами. На спине у неё наверняка живого места нет, думал он, поглаживая её шею за воротом мундира. Одну за другой он вытащил шпильки из её причёски, и волосы рассыпались по плечам тёмным водопадом.

– Чем же я тебе так не нравлюсь, а? – тихо спросил он, гладя её по волосам. – Даже побрился, не буду тебя царапать. Расстегни мундир.

Руки женщины согнулись в плечах, а потом в локтях, как у манекена с аптечной крыши, занялись пуговицами. Пальцы не путались, пуговицы расстёгивались в чётком механическом ритме с равными временными интервалами, лицо потеряло выражение, даже ужаса на нем не было. Закончив с пуговицами, руки безвольно упали на колени.

Где-то внутри сущность Эдты дралась с чёрными щупальцами, с каждой секундой теряя силы. Когда они иссякнут, личность её повредится. Такое они с мамой в его детстве провернули с Кувалдой – он заслужил. Как и Эдта. Обычную обиду брошенного мужчины перекрывало что-то гораздо более тяжёлое и мрачное. Спички подсказали, что Кеа была права, но не во всём. Но нежность – она никуда не делась.

– Всегда будешь со мной, радость ты моя, любовь моя, – шептал он, повалив её на диван и расстёгивая блузку.

Голова Эдты запрокинулась как у болванчика, глаза стеклянно глядели сквозь потолок, пока он целовал её лицо и шею. За витражом что-то шевелилось – наверняка Паук нашёл себе новую игрушку. Рофомм, в ужасе от самого себя, целовал губы, которые ему не отвечали, это было хуже любого трупоблудия, это заставляло чувствовать себя извращенцем. А ещё он чувствовал себя слабым – Эдта делала его слабым с самого своего рождения. Уничтожить её – решить сразу несколько проблем, думал он, оглаживая её по груди и шее. Он сухо и прерывисто то ли вздохнул, то ли всхлипнул и, наплевав на обещание, данное Кее, сомкнул пальцы на горле женщины – а в ушах бился её страшный вопль, звучавший там, где не было никаких звуков.

– Руки, – вдруг сказал холодный голос, и Рофомма словно обдало ледяной водой. Так умели только ребята из медперсонала тюремных приютов, а ещё некоторые полицейские, как Первел, например. Только за спиной у него стоял и держал у затылка дуло не Первел, а кое-кто в сто раз сильнее. Рофомм покорно опустил шею бывшей жены и отстранился. Эдта, над которой больше не было его власти, возопила и вынырнула из-под него, отскочив подальше.

– Пристрели его, пристрели его к демонам сраным!

– Подожди за дверью, пожалуйста, – спокойно сказал Парцес. Эдта, опасливо подобрав портфель и все бумаги, до которых смогла дотянуться, выскочила прочь, грохнув стёклами в двери.

Рофомм медленно к нему повернулся, поняв вдруг, что боится этого человека, ведь он действительно может его убить. Раньше было как-то плевать – как и на всю жизнь. Но теперь он понял, что умирать не должен. Другие пусть мрут, а он – о, нет, нет – он, повелитель звёзд, не может просто так подохнуть. «Могу». Парцес ему в этом поможет, Парцес его уничтожит, как и всю его жизнь.

– К тебе в клинику доставили посылку, – сообщил он, нависая над ним. Удивительно было, как такой невысокий человек может закрывать собой буквально всё. – Саблю и вот этот револьвер, – Парцес помахал оружием прямо у него перед носом. – Как ты себя чувствуешь? Выглядишь неплохо. Будто у тебя всё под контролем.

– Да, – он уселся ровно, исподлобья сверля врага взглядом. А с каких это, собственно, пор Парцес стал ему врагом? И тут он сказал: – Она же из-за тебя ушла. Из-за тебя и дряни внутри тебя. Увидела что-то, не поняла, решила, что я, а там ты.

– Всё она прекрасно поняла. Ты себе не представляешь, что бы с тобой было, если б не я, – Парцес положил револьвер и саблю на журнальный столик. – Оставлю тебе, ты же не полоумный маньяк, а, Ребус?

Он улыбнулся и пошёл к двери. Рофомм спешно стянул со столика револьвер. С такого расстояния не промахнётся. Парцес вдруг остановился у самой двери и развернулся, всё так же ухмыляясь.

– У тебя бра криво висит, – он кивнул на один из светильников у двери. Рофомм не успел убрать револьвер и сидел с довольно дурацким видом и пальцем на курке. – Бесит? А так? – Парцес поправил плафон, и шеф-душевник почувствовал, как в нём что-то приятно щёлкнуло, и губы сами собой растянулись в ухмылке. – Какая у тебя улыбка – одним ртом, а глаза всё те же.

Рофомм поднял руку с зажатым в ней револьвером – тут и впрямь сложно промахнуться, но рука отчего-то ходила ходуном, хотя Парцес ничего с ней не делал, лишь облокотился на дверной косяк и наблюдал за ним. А затем ушёл, не прекращая улыбаться.

А Рофомм вдруг понял, что ему дурно – что-то пожирало его изнутри, и это отражалось на телесном. Это не могли быть последствия нескольких дней без алкоголя и эритры, это что-то другое, думал он, пока его рвало в корзину для бумаг. Умывшись, он взглянул на себя в зеркало – сосуды под глазами полопались, и тонкую кожу усыпали мелкие красноватые звёздочки, обычное дело при перенапряжении. Вдруг кожа начала меняться, пошла пятнами, волнами и какими-то увечьями, пока наконец не успокоилась, приняв форму сгоревшего и совершенно безумного лица.

А шеф-душевник кричал, как не кричал никогда в жизни, схватившись руками за лицо, а сгоревшее отражение вопило вместе с ним.

– Срань, срань! – вскрикивал он, глядя на пальцы.

Они были белыми, но зато в зеркале казались обожжёнными. Алкоголизм, безысходность, эритровая зависимость и даже обесчеловечивание – это всё была ерунда. А вот теперь он, кажется, окончательно проклят.

Он строчил Равиле записку, когда прорвало прожжённую эритрой носовую перегородку, крупные капли каждую секунду бились об бумагу, закрывая непривычно ровные, каллиграфические буквы. И лишь подпись из двойной старогралейской «руо» осталась прежней.

Заливая кровью кафтан и блузу, он помчался к соседям, у которых была почтовая вискаша. Он молотил в дверь и в окно, пока к нему не вышел ругающийся хозяин. – Слышь, доктор, по голове себе… Чего это с тобой?

– Письмо отправить, – он протянул ему записку. – Прошу вас. Я заплачу.

– Кто там? – послышался голос его жены. – Гадина гралейская? Гони прочь, не нужны нам его день… А! – взвыла она, отбегая от загоревшегося коврика.

– По-хорошему, – прошипел Рофомм, стряхивая с лица кровь, – помогите с почтой.

Округлая тварь с заспанной мордой, напоминающая короткоухого длиннохвостого зайца, оказалась резвой – она в два прыжка затерялась в тумане. Рофомм швырнул соседям купюру в десять союзных и поплёлся к себе, а они, отмахиваясь от дыма после тушения коврика, осоловело смотрели ему вслед.

Равила примчалась через полчаса, таща за собой падчерицу. Глаза у неё были какие-то слишком понимающие, Рофомму это не нравилось.

– Нос не насквозь прожгло, хорошо, что снова зашивать не надо, – приговаривала она, меняя ему вату с перекисью. – Помнишь, как на четвёртом курсе…

– На пятом, – холодно ответил он. – Я не нюхал уже больше квинера, её просто прорвало. Тошнота, сильная – видишь, сосуды полопались? А ещё лжевсемирные видения, я клянусь, никогда не было. У меня расщепление, Равила, я окончательно…

– Ну-ну, – она успокаивающе погладила его по плечу. – Ты просто чудила, эксцентрик, если по-научному. Расщеплением от тебя и не пахнет. Может, они не лжевсемирные, а всемирные? Что ты делал с туманом? Ты же хотел заняться туманом, быть может, оно от этого?

– Может, – кивнул Рофомм. – Но мне кажется, началось оно раньше. Знаешь, всё стало… никак. Не далеко – как бывает перед обесчеловечиванием, а никак. Словно я пустой, – он повернул к ней голову, и Равила вздрогнула. «Рассказать ей про Эдтиного урода в тальме, про Кею? А про саму Эдту только что?» Нет, он не будет. Никогда нельзя врать душевнику. А другу можно. – Как сестра? – наконец догадался спросить он.

– Реца ею занимается, – ответила она, Рофомм удовлетворённо кивнул. У Рецы был особый подход к молоденьким девушкам. – Покажешь, что сделал по туману?

Равила тоже ничего не видела, даже когда они вставили стёкла в большую как телескоп трубу из того самого металла для игл. Туман становился злее, но тайн своих не раскрывал. Туман не давал заглянуть в свою растворённую суть, его смыслы и бессмыслицы ускользали от вооружённого глаза. Разглядеть душу живого человека они с коллегами смогли, а вот то, чем растворяются люди после кончины своей, оставалось неуловимым и необъяснимым, хотя концентрированно и точно атаковало живых.

– Что-то не то, – бормотала она, взяв на руки Паука. Эцесскому охранному коту природой было положено терпеть только хозяина-самца и самок, поэтому для женщин он опасности не представлял. – Где-то мы ошиблись, и это что-то очень простое.

– Совсем он маленький получается, – сказал детский голосок.

Вирцела стояла на лестнице, сжимая в руках морской бинокль, который нашла в хозяйской спальне.

– Разумеется, маленький, – Равила рассеянно почесала Паука за ухом, и кот запрокинул морду, впившись когтями ей в рукав. – Ему ещё долго расти.

– А так его не видно, – сказала девочка, прижав к глазам бинокль. – Так я даже шёрстки не вижу, только дырку черепа у тебя на платье, – она чуть повернула голову. – А вот если смотрю на котика, то он будто сплошной и серый, как туман.

– Ну да, ничего ты тут не разглядишь, – Рофомм изобразил снисходительную улыбку. В детях самое лучшее было то, что они не его. – Это же все равно, что рассматривать такой крупный объект под микроск…

– Рофомм! – вскрикнула Равила, выпустив кота. – Я поняла, поняла! Дурь всемирная, как же все просто!

Дай сюда, – она схватила трубу. – Я к нашим стеклодувам, тут недалеко. Ты сиди, ты болеешь. Вирцела, со мной.

Она как-то странно на него глянула, не желая оставлять с ним пусть и не беззащитную, но неопытную особь. Равила чуяла тьму не хуже Кеи, но, в отличие от последней, тьма ей вовсе не нравилась. Рофомм дал ей с собой револьвер, а сам уселся чертить вогнутые фигуры – стекло должно быть не увеличивающим, а уменьшающим, как всё просто, как же всё просто! Ему казалось, что всё в нём изменилось – но кое-что осталось прежним: его отношения с Равилой Лорцей, которая как паровой двигатель тащила его тяжкий, сложный ум к самим звёздам.

Они отмычкой отперли дверь и бесшумно вошли в дом, на шеях у них на всякий случай были защитные металлические вороты. Но шеф велел не волноваться – кот у докторишки не закодирован, баб, стало быть, не тронет. Миелла и Пеларра были потомками гвардейских женщин, а после бегства из разорённого сектантскими войнами Принципата их праматери не оставили привычки зачинать потомство от самых сильных особей. В полицию обе не пошли, хотя телесное к тому располагало, потому что Подкаблучник платил больше.

– Вон он, – Пеларра кивнула на кота под консолью, а Миелла сразу дёрнула руку к поясу. – Не трогай, разозлишь, – одними губами сказала она. – Кис-кис!

Паук с любопытством подошёл к женщинам и потёрся о сапог той, что его подозвала. Самки не могут быть опасны для большого друга, опасны только самцы. Самки только гладят. Эти его тоже гладили.

– Пристрелить бы…

– Убивать котят – харкать себе в посмертие! – почти беззвучно прошипела Пеларра. – Оставь его в покое, пошли искать гада.

Вдвоём они бы могли справиться с докторишкой, который, по слухам, расхлябанная пьянь, пусть и здоровенная, даже одна из них могла бы его скрутить. Но это был душевник, он, говорят, втыкал в людей иглы и перекраивал самую суть, как ему вздумается, и поэтому лучше всего было лишить его сознания чем быстрее, тем лучше.

Он увлечённо стрекотал на своей печатной машинке, как и всякий учёный, не замечал ничего кругом. Миелла прижимала ему к лицу пуф с хладоном, пока Пеларра держала вырывающегося мужчину за плечи. Когда всё было кончено, Миелла с отвращением заглянула в его корзину для бумаг, полную использованной окровавленной ваты. – Нюхач, нос проело, – объяснила Пеларра. – Запущенный случай. А мужик-то, кажись, когда-то был роскошный.

– Башку бы отрубить за такое, – Миелла взяла его за ноги, пока Пеларра тащила его под руки. – Я думала, будет похож на Принципа, они же вроде одной породы. А он похож на развалину. В одном повезло – шеф не заставит лезть под стол к его… как там её зовут?

– Да плевать, скоро новая будет, – ответила товарка, и женщины хмыкнули.

Шефу нужна не смазливая рожа, а вся аптечная империя, которую оставила после себя Лирна Сироса. К Сиросе только дурак полезет, но она, по счастью, растворилась тем, чем растворяются все жуткие бабы. Упрямую подружку Сиросы устранили, Кувалду, по-рабски верного ей как всякая псина, тоже. Остались только нездешний и явно туповатый сынок и шлюха, которая с ним развелась. С ними-то шеф и побеседует.

* * *

Многоэтажные доходные дома на Звенящем радиусе молчали закрытыми ставнями – все жители были снаружи, поняла Равила. Пустынный, на первый взгляд, радиус словно закидали чем-то громоздким и тяжёлым. Равила шёпотом велела падчерице не наступать на лежащих людей, девочка понятливо кивнула.

Те лежали словно покойники перед кремацией – на спине и с открытыми пустыми глазами, но не были они покойниками. Что-то незримое давило их к земле, высасывая сущность.

– Держись поближе, иначе мы друг друга потеряем, – сказала падчерице Равила и тут услышала эхо.

– Держись, – ответил радиус.

– Потеряем, – вторили стены зданий.

И её уши заполонили шепоты. Она не могла разобрать ни единого слова, но знала, что нечто мягкое, как вечный сон, тянет вниз на холодный булыжник. Ноги слабели, а тело превратилось в гирю в тысячу ударов. Колени подкосились, и Равила резко села, оцарапав руки об камень. Шепоты роились в неё голове, а в нездешности роились серые сонные черви, их ворох покоился у Равилы на плечах, если бы были у неё плечи. Сквозь ноздри, которых у неё не было, они проникали в голову, они стали её дыханием, вытеснив все запахи и воздух.

– Равила, – девочка затрясла женщину за плечо. – Нельзя спать в пустыне.

Равила очнулась, молча и рывком поднялась на ноги.

Они шли осторожным бойцовским шагом – так с детства учат ирмитских девочек ходить на уроках дамского боя. Пустынная женщина должна передвигаться грациозно и бесшумно, чтобы не наступить на опасную тварь и не попасть в ловушку. Равила ступала ловко, а вот Вирцеле было тяжелее переступать через юбки, ноги и трости.

Она случайно отдавила кому-то палец, и тут её схватили за башмачок. Девочка отчаянно засопротивлялась, пытаясь высвободить ногу, а Равила уже вскинула револьвер, как вдруг всё кончилось – демон испугался и отпустил жертву.

– Ты большая молодец, ты как мама, – прошептала она.

– Расскажешь ей, когда они вернутся из пустыни? Какая я молодец?

– Из пустыни? – нахмурилась Равила. – В пустыне злой генерал Эрль, они не могли…

– Я слышала, как дядя Берлар рассказывал папе, что Эрль не злой, просто он цельно-устремленный. Однажды он придёт с плёткой и отхлещет всех ржавых. Один он не сможет – он же один. А если с ним будут мама с папой, то сможет – это я сама решила, так и поняла, что они у него в пустыне, ведь они тоже не любят ржавых…

Равила повела бровью – девчонка была слишком умна даже по её меркам. Гражданская война, пусть и начатая иностранным генералом-изгоем, может разгореться уже в этом году – главное, чтобы это случилось не в тумане. Туман должен уйти.

Около здания оптического цеха господина Гиэ тел было меньше, но ужас был в том, что люди, раскинувшие руки на булыжнике у чистого крыльца с вывеской в виде лупы, смотрели в туманное небо навеки потухшими глазами мертвецов. У одного лицо было залито кровью, другой валялся с простреленным в нескольких местах сюртуком, третий лежал лицом вниз, и он умер, подползая к крыльцу, пальцы его когда-то судорожно сжались, изломав все ногти об булыжник. Двое были в фартуках мастеровых-стеклодувов, третий, ползущий, был в чёрной тальме – Гиэ иногда привлекал всемирщиков для консультаций.

– Ох, проблудь, – пробормотала Равила. – Господин Гиэ! – крикнула она, сложив руки у рта. – Ларт! Это мы! Ларт, откройте!

Что-то наверху заскрипело, и из крохотного, декоративного на первый взгляд окошка на третьем этаже высунулось дуло винтовки, которая непонятно как оказалась у мастера оптики.

– Не сметь! – закричали в ответ. – Не пущу, не позволю! Убийцы, душевнобольные, да чтоб вы…

– Господин Гиэ, – Равила отошла на несколько шагов, чтобы он мог её видеть. – Это я, доктор Лорца. По поводу душескопа. Со мной моя падчерица.

– Не вижу ваших лиц, не различаю в тумане, – ответил Гиэ.

– Глупость всемирная, Гиэ! – раздражённо воскликнула она. – Те, от кого вы отбивались, разве могли говорить что-то членораздельное? С нами всё в абсолютном и всемирном порядке. Пустите, пожалуйста. Не заставляйте давить на вас совокупностью воль.

– Я вас проверю, – прошипело сверху, и окошко с грохотом закрылось.

Через несколько секунд открылась дверь, которую удерживала цепь изнутри, и что-то сверкнуло. Равила поняла, что на них наставили огромное стекло в железной рамке. Гиэ что-то удовлетворённо буркнул, и дверная цепь выпала из засова.

Стекло в руке Гиэ было странным – хоть оно было чистым и прозрачным, лица мастера оптики сквозь него не было видно, лишь какая-то вибрирующая телесность рябила в глазах тех, кого изучали через всемирно усиленный блеск.

– А вы додумались и без нас, – уважительно промолвила Равила.

– В какой-то мере, – ответил Гиэ, важно подбоченившись. – Только вчера отлил, когда понял, что через линзы ничего не видно.

– Металл обычный, – заметила она, изучая раму. – Не проникающий.

– Само собой, – фыркнул Гиэ. – У меня тут только стёкла, иглы вам делают отдельно. А не пора бы уже создать душескопный цех, чтобы держать все вместе?

– Как только расправимся с туманом, так сразу, Ларт, – кивнула Равила, пройдясь по приёмному помещеньицу цеха. – Да я погляжу, тут у вас была бойня!

Гиэ делано охнул, махнув короткой рукой, а щипцы в кармане его фартука утвердительно звякнули. Из-под диванчика выглядывала чья-то нога, и Равила присела на колено, чтобы поглядеть на труп. Туда его явно запихал Гиэ, не желая смотреть в мёртвые глаза бывшего коллеги. – Как все началось, мастер?

– Быстро, – Гиэ обнял пухлую грудь руками, словно защищаясь от воспоминаний. – Я как раз работал над ровным стеклом, когда на меня напал Риццес, старший помощник. Он лежит там, – Гиэ дёрнул подбородком, указывая на потолок, где тонкий слой белил потемнел от крови. – Я разбил экспериментальный образец и всадил ему в горло, – отрешённо поведал он. – А потом пришли другие…

– Не стоило его убивать, мастер, – укоризненно сказала она.

– А что мне, по-вашему, было делать?! – рявкнул он. – Что делать, если тебе целятся пальцами в глаза?! – Гиэ откинул прядь пегих волос с виска и продемонстрировал глубокую царапину.

– Не ожидала от вас такой прыти, Ларт, – признала Равила. – Вы и стрелять, оказывается, умеете.

– За что я, по-вашему, получил после войны орден Границы Всемирной? У меня пропал билет до Акка, я должен был уехать сегодня, – сообщил он. – Но даже если бы я мог выбраться, я бы всё равно никуда не уехал. Они приносят почту без перебоев, знаете ли, – он издал уродливый, душераздирающий смешок. – Твари таскают газеты ровно, как и положено. Но доколе будут в сознании те, кто их кодирует? Я подписан на четыре газеты, и сегодня мне принесли лишь одну, один лишь «Союзный гранит». Поезд, идущий из Акка в столицу, сошёл с рельс, перекрыл все движение. В технике ли дело или в паровозной команде, не говорят. Ну а вам-то чего нужно? Дайте угадаю – вогнутые лупы? Ну что же, без ассистента, – он дёрнулся, – смогу только завтра.

– Я буду вам ассистировать, – предложила она. – До вечера управимся? Отлично.

Вирцела уселась на пол около диванчика, задумчиво разглядывая труп.

– Не знаю, кем стану, когда вырасту. Но потом все равно тоже стану мёртвой. Интересно, а как это – быть мёртвым?

Гиэ и Равила переглянулись. И мастер оптики ответил:

– Да никак.

* * *

От вони медицинского хладона в носу хотелось блевать, но блевать уже было нечем, и поэтому его просто выворачивало наизнанку куда-то вбок. Упасть или отбежать он не мог – привязали к стулу, поэтому приходилось пачкать чей-то ковёр.

– Закончил? Ты, вытри ему рожу, – приказал мужской голос, и ему тут же принялись вытирать рот какой-то жёсткой тряпкой. – Эр номинно, омм Ребус.

– Ага, – буркнул он, ёрзая на стуле. – А теперь развяжите, мне неудобно.

– Тебя, пожалуй, можно, – задумчиво протянул человек напротив него. – Если будешь хорошим докторишкой и не доставишь нам проблем. А этого – лучше не надо, какой-то бешеный шахтёрский выродок.

Рофомм плохо соображал из-за страшной головной боли и слабости, но одурманенное сознание сумело различить в сером пятне слева шевелюру Парцеса. Кто-то заботливо дал ему попить и прополоскать рот, стало чуть полегче: Подкаблучнику не нужен был сонный собеседник.

С тех пор, как интерн медицинского отделения Рофомм Ребус видел его в тюрьме, бандитский шеф успел облысеть, но отрастил себе ухоженную чёрную бородку. Кафтан на нём был простой, вышивка была лишь на кушаке, как и у всякого женатого гралейца. Жена, хлопающее глазами создание, была при нём, расположившись рядом на диване. Из длинного разреза юбки выглядывала её тощая нога, а колено своей унизанной серебряными перстнями лапой накрыл Подкаблучник.

– Он-то чего тут делает? – Рофомм кивнул на Парцеса.

– Стащили его с твоей бабы, – с улыбкой сообщил Подкаблучник. – Решили, что пригодится.

Рофомм повернулся к Парцесу и впервые за их общение увидел растерянное, почти глупое выражение лица – прямо как у Паука, когда тот гадил в астры. У Парцеса была крепкая стройная шея и мускулистое тело, на таких плечах Эдтины ноги смотрятся превосходно – он бы поглядел, не будь этот человек Парцесом, жуткой холодной тварью, которая пришла из ниоткуда, чтобы его уничтожить. Эдта сидела тут же, её не стали так жестоко связывать, как мужчин, просто перемотали бечёвкой запястья. – Лучше б ты этого типа дома держал вместо своего кота, доктор, – продолжал бандит. – Голыми руками убил одного, отклонил пулю, обезоружил второго и уложил ещё двоих.

– Эррил, он симпатичный, – жена подёргала Подкаблучника за рукав кафтана. – Хочу его, а не этого алкаша. – Он веллэр, дура, – шикнул на неё муж и щёлкнул по щеке. – Никаких чужаков, поняла? А то, что ты этого не хочешь, – я тебя понимаю. Ты, доктор, упрямый упадочник – это ж надо так постараться проблудить весь серебряный блеск, что вышлифовывали тысячелетиями! Да ещё и тупой как пробка, я б к тебе лечиться не пошёл. Кто же держит дома незакодированного кота?

– Это тебе посмертие твоих дубин рассказало, что у меня кот не закодирован? – хмыкнул он.

– Нет, их трупы с развороченными шеями. Ты увёз их на свалку – думаешь, в тумане и впрямь ничего не видно? Кому надо, те видят, а бабы из полиции нравов очень хорошо за тобой следят. Думаешь, они сами решили все рюмочные от тебя позакрывать? Мне не нужен неконтролируемый пьющий… партнёр. Ты не вызвал полицию, а отвёз, казалось бы, убитых на легальных основаниях людей на свалку, да ещё и лица им щёлоком посыпал. Сразу стало понятно, что кот у тебя без корочки. Поэтому от женщин он тебя не спасёт – можно было, не боясь, посылать не пятерых мужиков, а двух баб с баночкой хладона…

Парцес в отчаянии застонал:

– Ты идиот, Рофомм, какой же ты идиот!

– Зато на тебя, уважаемый, спустили пятерых – от тебя за сотнешаг разит хорошей гогской бойней, – бандит дёрнул своими чуткими до опасности ноздрями. – Ты, верно, из полиции? Даже не из убойного – из особой бдительности, так ведь? Но всё равно ты блудливая скотина – лезть к чужой бабе без ведома хозяина, руки бы тебе пробить.

Парцес дёрнул привязанными к ручкам кресла запястьями и сжал кулаки, Подкаблучник усмехнулся, пригладив бороду.

– Ты, Эррил, дикарь и деревенщина, – спокойно промолвил Рофомм. Откуда-то вновь взялся его мягкий низкий голос – а он уж думал, что горло прожёг безвозвратно и больше не сможет петь. – Раньше у бандитов был стиль, взять хотя бы её папеньку, – он кивнул на бывшую жену, у которой глаза были по пять виалов. – А сейчас что? Я тебе как профессионал заявляю – ты жалкий извращенец, которого, похоже, в детстве насиловал родной па…

Подкаблучник щёлкнул пальцами, и всю видимость закрыло чье-то тело, и тут же Рофомм задохнулся от боли. Он бы согнулся пополам, но был привязан к креслу, и поэтому лишь терпеливо шипел.

– Ещё! Не по лицу, – предупредил Подкаблучник. – Породистых по роже бить – всемирное нарушение.

Удары сыпались по груди, по животу, пару раз грохнули по коленям – кажется, чем-то деревянным, боль уже была где-то далеко, там, на земле, а он сам был высоко, выше всех, снаружи всех измерений. И вдруг удары прекратились, и Рофомм снова вернулся в избитое, болящее тело.

– Я вот долго удивлялся, как у такого папаши вырос ты, – в руках у бандита уже была какая-то папка. Рофомм знал эту папку, на корешке рукой Равилы было выведено «Объект Р.Р.». – Он был, говорят, как водосвинка – гордый, ленивый, настоящий аристократ. То ли дело ты. А вот когда парни обыскали кабинет твоей подруги, нашли это. Многое другое тоже, но потом. Я удивляюсь, почему ты дружишь с бабой, которая уже лет десять исследует тебя как препарированную лягушку – и как она дружит с тобой, ведь ты настоящий урод с бракованными мозгами. Мне больше всего понравились записи, где ты откровенничал, как в детстве отгонял от своей мамаши мужиков. Одному ты рассказал байку, что твой батя скоро вернётся с каторги, где он сидит за поджог казармы на Серебряной Черте. Но моё любимое – как ты ходил с ножом за художником-упадочником, который как-то раз предложил твоей матери попозировать нагишом, пока тот не попытался надрать тебе уши, чего твоя маменька не стерпела. Знаешь, омм, извращенец-то у нас как раз ты.

Рофомм почувствовал страшную, изуверскую злобу – этот ублюдок посмел насмехаться над его любовью к маме, первым и самым чистым чувством в его жизни. Ему конец, мучительный конец.

– Но ты-то ладно, то, что ты душевнобольной, вся столица знает. А вот клиенты у тебя… Чего там только нет! Одни любят, чтобы их стегали и терзали, другие просят исцелить от влечения к маленьким мальчикам, третьи так и вовсе жрут собственное…

– Ты пытаешься шантажировать меня лечебными делами влиятельных клиентов, так, что ли? – лениво протянул он. – Ну давай, погляжу, как ты будешь справляться, если настроишь против себя золотые лацканы.

– Не против меня. Против тебя, Ребус, – Подкаблучник откинулся на спинку дивана. – В тот раз, когда опубликовали дела пациентов этого… «Ельника», кажется? «Хвойника», да – когда вышли в прессу их дела, все винили администрацию здравницы, а никто даже не подумал, что там временно работал нынешний муж твоей кузины, как раз кожник, имеющий доступ к информации о пациентах с блудными болезнями. Ребус, у меня, думаешь, глашатаев своих нет? Я тебя на пустоту помножу, тупица. Или не тупица? Папаша твой лишь притворялся дурачком, быть может, ты такой же. Как, скажи на милость всемирную, ему удавалось вкладываться только в выгодные предприятия? Я изучал историю его деятельности…

Рофомм еле стерпел, чтобы не взглянуть на Эдту. Но она держалась хорошо, она умела врать и умалчивать.

– …и до войны своими игрищами в Доме Бумаг он чуть не разорил свою семью. А после войны вдруг стал исключительно успешен. Это его на фронте научили прогнозу доходности ценностей? Или всё дело в браке с твоей мамашей? Аудит ценностей расследовал это дело – да ты и сам знаешь, – но ничего не нашёл. Ни связей кого-то из твоей семьи с сотрудниками Дома Бумаг, ничего. Но ведь не может человек быть так всемирно успешен! Ты, доктор, наверняка знаешь, в чём было дело. И если ты не отучился ещё разговаривать по-человечески, и мы с тобой сможем…

Рофомм выдал длинное и витиеватое ругательство на гралейском, которое в примерном переводе означало «плод трехколенного инцеста с медузообразными гениталиями, от которого рождаются мёртвые хвостатые дети», и бандитского шефа наконец перекосило. Он снова щёлкнул пальцами и указал на Парцеса. Громила с остриём в руке направился к замершему в ужасе эцесу.

– Сначала он, потом твоя баба, – процедил он. Громила стукнул Парцеса по костяшкам, расправляя кисть на ручке кресла, и прицелился. – Ну что, обсудим?

Уж кому-кому, а Парцесу протыкать ладони точно не пристало, это Рофомм, несмотря на непонятно откуда взявшуюся ненависть, прекрасно понимал. И вообще, никто, кроме него, не смеет трогать Парцеса, это его проблема и только его, думал он, распутывая мстительные щупальца всемирной злобы. Мучительный конец.

– Я тебя уничтожу, – просто ответил он, и приёмная шефа этнической банды огласилась воплями ужаса и боли.

Острие ринулось в обратную сторону и вместо ладони Парцеса влетело в глазницу громилы, тот с визгом отскочил, обливаясь кровью. Визжала и жена Подкаблучника, спасаясь от огня, которым вспыхнул его кафтан. Горели трое других громил в приёмной, сгорали заживо, мечась по комнате и попутно поджигая мебель и занавески.

– Да мы тут сгорим! – вскрикнула Эдта и сразу закашлялась от дыма.

Ребус скалился во все зубы, а отблески пламени плясали в его почерневших глазах, он явно наслаждался. Злить маньяка было особым искусством, Подкаблучник им не владел – в отличие от Дитра Парцеса, которому сейчас страшно не хотелось сгореть заживо. Он вперился взглядом в жену (или уже вдову) Подкаблучника и звонко произнёс:

– Омма, послушайте, пожалуйста.

Та вздрогнула и повернулась к нему, его спокойствие передалось и ей. Дитр Парцес в своё время был прекрасным руководителем, его подчинённые не поддавались панике даже в подобных ситуациях.

– Вытащите у того человека клинок из глаза и освободите нас от верёвок, – сказал он, и женщина чётко последовала его указаниям. Воля её оставалась свободной, но раз так вежливо просят, почему бы не помочь? С двенадцатой по счёту оммой да Лицери редко кто бывал вежлив так искренне. А ещё этот человек сделал так, что она перестала бояться. – Эр коммо, – Дитр быстро вытащил пистолет у одноглазого трупа, пока кто-то бросался из окна, а кто-то вслепую выламывал дверь кладовой. – Там много людей? Поможете нам выйти?

– Конечно, – кивнула она и спокойно пошла, подобрав юбки, пока её муж догорал на полу вместе с ковром. – Иди сюда, маньячина, – Дитр сгрёб Ребуса за шкирку. Тот с оскалом наблюдал за бандитом, бьющимся о дверь кладовой, хотя огоньки уже подбирались к полам его кафтана.

Вчетвером они вышли в просторный, уставленный посеребрёнными консолями коридор, навстречу им уже топали люди. Увидев странную группу, возглавляемую женой шефа, они встали как вкопанные, а потом один крикнул, что омму держат в заложниках, пусть стреляют по седому. Дитр нырнул за дверной косяк, который тут же треснул от пуль. Эдта попыталась спрятаться за консолью, но Ребус стоял, мирно выставив пятерни и все так же полоумно улыбаясь.

– Его сожгите, – новоиспечённая вдова ткнула пальчиком в одного из бандитов. – Я слышала, как он назвал меня кривой.

– Омма, у вас нездоровая жестокость, я это вам как врач говорю, – пропел он, пока бандиты подкрадывались к ним. Один схватил его за грудки и прижал к стене, он что-то кричал товарищу о «седом», но вдруг умолк и осел на пол. – Горячих сновидений, – пожелал шеф-душевник, обернувшись на огонь, который из зала перекинулся на гобелены в коридоре.

Второй бандит отвлёкся, и Эдта швырнула в него вазой, Дитр добил пулей в сердце. Они сбежали по лестнице и вырвались через парадный вход, Дитр расстрелял остолбеневших от неожиданности караульных. Вдова Подкаблучника подбоченившись наблюдала за пожаром и цокала языком, подсчитывая страховку.

– Омма, где мы находимся? – спросил Дитр. – Нас везли с завязанными глазами.

– Это город Винар, он примыкает с запада к Зелёному Циркуляру. Если вам нужно куда-то ещё, вон там площадь, где стоят экипажи, – она махнула рукой влево. – Сотнешаг прямо, и вы на месте. Но вы можете не уезжать, – она улыбнулась Дитру. – У вас красивые ресницы.

– Спасибо, это для защиты от снега, – пробормотал он.

– Муж мне никогда не разрешал ни с кем спать… полноценно, ну вы поняли. Может, останетесь всё же?..

– Омма, он не останется, – вклинился Рофомм. – Ваш муж был известный на всю диаспору изувер и женоненавистник. Я очень рекомендую вам завтра навестить нас в Голубом Циркуляре. Булыжный радиус, дом восемь. Скажите, что от меня.

– Голубой Циркуляр – это же для бедных, – она поморщилась, когда он протянул ей визитку.

– Цены у меня не для бедных, поверьте. Там уже все догорели, советую вызвать пожарных, не то лишитесь дома.

– Пожалуй, вы правы, – звонко произнесла она и пошла к сигнальным цепям.

Спальные города столичной агломерации были небольшими, до площади было рукой подать. Половину пути они молчали, пока Ребуса вдруг не прорвало.

– Да что со мной, проблудь?! – он схватился за волосы и вжался лицом в согнутые руки. Он остановился, поняв, что идти больше не может. – Что за ужас, Дитр, что со мной творится? Почему всё горит?! Я за неполную пару дней убил несколько человек, чуть не убил одного и чуть не изнасиловал и не придушил собственную жену!

– Я тебе не… – начала Эдта, но Дитр жестом велел ей умолкнуть.

– Меня боится мой кот, а ещё, – он отнял руки от лица и поднёс дрожащие пальцы к глазам, – я вижу, как горю – в зеркале – горю! А тело… моё тело, оно сопротивляется, но это жрёт его, я хожу с трудом, меня наизнанку выворачивает, из носа… Да опять, опять, видишь! – почувствовав, как защекотало над верхней губой, он вытер кровь, а та снова потекла тонкой струйкой. – Во мне словно какая-то ядовитая гниль, я начинаю ненавидеть всех кругом, даже тех, кто раньше нравился, я словно… – он растёр кровь между пальцами. – Урод.

– Давай доедем до дома, и я тебе все объясню, – Дитр тронул его за плечо, но Ребус отшатнулся. – Пошли. Надо до темноты успеть.

На площади, где стояли экипажи, гудела оглушающая белая тишина. Кучера недвижимыми фигурами сидели на козлах, хотя обычно они толпились с папиросами у небольшого пятачка с удобными лавками и столиком, за которым распивали бодрящую настойку и высматривали клиентов. Площадь была словно нарисованная. До них не доносилось ни ржания, ни запахов общественной конюшни, здание которой, широкое, просторное, теперь спряталось в мутной пелене.

Дитр, поёживаясь, чувствовал, как на них оборачиваются один за другим, двигая лишь шеями, а не корпусом, как нормальные люди. Ребус, вытаскивая из кафтана жёлтый врачебный флажок, подошёл к ближайшему экипажу и осведомился о доступности. Дитр и сообразить не успел, когда одержимый возница ринулся вперёд с потрясающей быстротой, и в следующий миг его руки сжимали ворот кафтана. Рофомм дёрнулся, освобождаясь от хватки, а Дитр тут же почувствовал, как сзади кто-то с силой сжал его плечо. Прыжком он развернулся, и тут же перед ним возникло пустое лицо одержимого человека, который явно не спал и не брился уже несколько дней.

– Зачем? – сказал человек и снова попытался его схватить.

Где-то рядом вскрикнула Эдта, послышался звук падающего тела. Ругаясь и тяжело дыша, к ним подскочил Ребус, на которого шёл кучер, перебирая пальцами как шахтенный слепец. Дитр с размаху ударил кого-то кулаком в лицо и тут же развернулся влево, откуда к ним шли другие одержимые.

Послышался цокот – демон в одном из одержимых решил направить на них двойку, чтобы забить их копытами. Цокот учащался, и все трое бросились врассыпную, избегая давящих копыт и хватающих рук. Дитр упал на четвереньки и тут же перекатился обратно, когда возмущённая лошадь подняла на него окованную ногу. И вдруг его схватили жестокие в своём неведении руки, потянув куда-то наверх, и Дитр дёрнул ногой, чувствуя, как заехал в чью-то грудь.

Можно было извернуться, выхватить пистолет и начать отстреливать одержимых. Но это всего лишь люди, которым не повезло с туманом, нельзя стрелять по ним, этого он сделать не может. И тут же руки одержимого начали смыкаться на его горле, выдавливая дыхание. Дитр взял его за лоб и ударил затылком о ближайшее колесо. Хватка ослабла, и он вскочил с земли. Одним лишь чудом он уловил дыхание подкрадывающегося из-за экипажа человека и тихо перебежал к другой повозке. Где-то послышалась мужская ругань – очевидно, Ребус отбивался от напавших на него одержимых. Но туман словно бы стал гуще, и где сейчас они с Эдтой, Дитр не знал. Он затаился у экипажа, оглядываясь кругом. Соседняя повозка была в трёх шагах, но Дитр с его острым зрением не мог различить даже цвета ручки её двери. Где-то снова что-то упало, и до него донеслось лошадиное ржание. Туман врал с расстояниями и направлениями, понимал Дитр. Быть может, они совсем рядом, а может – на другом конце площади.

Если он куда-то двинется, то наверняка наткнётся на кого-то из них, площадь не такая уж большая. И не успел он придумать, в какую сторону ему стоит бежать, как звякнуло стекло, и из окошка экипажа высунулась рука, схватившая его за горло. Остатки стекла впивались в руку, но одержимый не обращал внимания на боль и кровь, впиваяся ногтями в шею Дитра. Он рывком отцепил от себя пальцы, оставившие на коже широкие царапины. Рука продолжала шарить в тумане, хватая пустоту, и на запястье бешено звенели браслеты. Дитр потрогал шею, которую пыталась изувечить рука одержимой женщины, и ринулся наутёк.

На него падали тела с распростёртыми объятиями смерти, и он всякий раз прыгал в стороны. Лошади, нервничая от происходящего, становились на дыбы, избивая всех, кто к ним приближался. Дважды в Дитра чуть не заехало копыто, но он увернулся. Руки хватали его за плащ, но скользили по ткани, а те, что пытались его придушить, порвали ворот рубашки. Кто-то вцепился снизу в его лодыжку, и он чуть было не упал, но изловчился и побежал дальше.

Что-то высокое темнело на одном из экипажей, какая-то чудовищная химерическая фигура, очертания которой менялись в тумане. Дитр уже подумал развернуться прочь, когда понял, что фигуры там две – два человека стояли на крыше, сливаясь в единый силуэт.

– Сюда беги, сюда! – крикнули ему, и он из кончавшихся сил припустил к спасительной повозке.

Её облепили одержимые, они карабкались с козел на крышу, стояли на ступеньке, хватаясь руками за выступы, а Рофомм с женой отбивались от них ногами. Эдта где-то раздобыла кнутик и стегала им по краям крыши.

Дитр на секунду замешкался, не зная, что ему делать дальше, но вдруг понял, что кнут у неё не просто так. Он схватил за ногу одержимого, стоящего на козлах, и бросил его на землю, отбил кулаком другого. Эдта без лишних просьб спрыгнула с крыши и схватила вожжи. Дитр не переставал отбиваться от нападающих, где-то сверху грохнулся на одно колено Рофомм, потерявший равновесие. Экипаж с трудом набирал скорость, выезжая на радиус, одержимые вцепились в экипаж, не желая падать на булыжник. Дитр, держась рукой за край, сшибал кулаком всех, кого мог.

– Разверни экипаж! – крикнул он Эдте.

– Держаться, – скомандовала она и резко потянула на себя вожжу.

Повозку шатнуло, и двое одержимых слетели на булыжник. С крыши донеслась отчаянная ругань Ребуса, который чудом успел уцепиться за выступ и не упасть. Кто-то уже схватил его за ногу и тянул вниз, тот из последних сил сопротивлялся.

– Веди прямо, я его сейчас сниму, – сказал он, и женщина кивнула.

Избегая бешено вращающегося колеса, Дитр прыгнул на ступеньку и пошёл, держась за раму кабины. Одержимый не держался ни за что, кроме ноги жертвы, которую он тщился стащить с крыши. Вдруг маленький, предназначенный для больших скоростей экипаж наскочил на что-то, и Дитр едва не упал, но успел схватиться за раму.

Колесо прошлось по ноге, обожгло кожу. Проглотив боль, Дитр распрямился и ударил кулаком по ручке двери, толкая её вперёд. Та распахнулась и ударила одержимого по лицу. От неожиданности демоническое сознание заставило его разжать руки, и он слетел на землю. Нога доктора пропала из виду, а испуганные лошади, потеряв груз, побежали быстрее, чем следовало бы, Эдта их не останавливала. Кто-то зацепился за ручку двери с другой стороны, и та скрипела в петлях, таща за собой тело.

– Стреляй по нему! – крикнул с крыши шеф-душевник.

Дитр запрыгнул на крышу, чтобы оттуда было легче прицелиться. Экипаж трясся, и выстрелить так, чтобы никого не прикончить или не изувечить, было тяжело. Дитр целился в основание ручки, за которую схватился одержимый. Первый выстрел ушёл в пустоту, и лишь со второй попытки ручка треснула под пулей, и тело державшего её грохнулось на булыжник. Рофомм тут же, с удивительной для больного человека грацией запрыгнул с крыши в открытый экипаж, Дитр сиганул следом за ним. Карабкаясь по ступеньке, он вернул Эдте кнут, а затем забрался обратно, где Ребус уже стащил с себя кафтан и шипел, потирая избитую бандитами и одержимыми грудь. – Она беременна, – Дитр кивнул себе за спину.

– Чего? Быть того не может, зачем ей…

– Ты её давно без одежды не видел. Она уже вовсю беременная, говорит, что это сын. Твой?

– Оскорбительный вопрос, – Ребус скривился. – Конечно, мой. Всё, что рождается в семье, принадлежит мужу. Если ты имеешь в виду, я ли отец, то, скорее всего, нет. Наверное, Иар Кациль, шеф-счетовод одной конторы роста. Приятный мужик, ноги крепкие, выразительный нос, это часто у ирмитов. Попросила бы меня, дура, я бы договорился об аборте, – он полез за папиросами. – А если вздумала рожать, то вдвойне дура со мной разводиться – как с её жалованием можно кого-то вырастить? – он запыхтел дымом. – Чернявый первенец в серебряной линии, вот проблудь, Барлуса меня убьёт!

Дитр расслабился было, решив, что Ребус угомонился, но тому вдруг надоело курить, он выбросил папиросу в окошко и опасно прищурился.

– Кто я, Парцес?

– Я же сказал, давай доедем…

– А кто ты? Кто ты такой?! – он схватил Дитра за грудки и вжал в стенку экипажа. – Рушишь город, лезешь в мою семью, лезешь в мою жизнь! Это из-за тебя, точно знаю, – Ребус встряхнул его, Дитр не сопротивлялся, хотя даже стукнулся затылком. – Из-за тебя я схожу с ума хлеще, чем обычно! А ещё ты вздумал без моего разрешения…

Дитр положил ему руки на плечи и мягко опустил обратно. Ребуса, похоже, знобило – тени страшно не нравился Дитр Парцес, а ещё меньше нравилась их дружба.

Экипаж замедлил ход и остановился у самого крыльца. Эдта, растрёпанная, в порванной юбке, соскочила с козёл и молча пошла в дом.

– Бесполезная куча шерсти, кастрировать бы тебя, – ругнулась она на Паука, и котёнок, не понимая, что он сделал не так, виновато прижался к полу.

В доме была только одна ванная комната, что в годы студенческих попоек, конечно, было неудобно, но вполне годилось для семейной жизни. Пока Рофомм мылся в душе, страшно жалея, что нельзя взять с собой спичечный коробок (в душе отлично думалось), Эдта включила воду и полезла в ванну. Он вышел из душевой и окинул её взглядом – она и впрямь была в положении.

– Вздумаешь меня топить… – она взяла со столика у ванны трофейный пистолет.

– Нет, – тихо ответил он, обтираясь полотенцем. Ему было стыдно, что любимая женщина видит его таким запущенным, исхудавшим и одрябшим. Но она смотрела на него хоть и напряжённо, но без отвращения. – Не пялься.

Эдта фыркнула и отложила пистолет.

Парцес невозмутимо стучал на крыше, занимаясь слетевшей сточной трубой. Он перелез через изгородь и, сгруппировавшись, сидел на самом краю, ловко орудуя инструментами. Почти беззвучно, как умеют лишь чешуйчатые и гибкие твари, Рофомм вылез на крышу в пяти шагах от Парцеса. Туман был нынче до того невыносим, что с крыши не было видно даже соседнего здания. Туман хорошо ложился на седой затылок Дитра, и какой-нибудь Джер мог бы сказать, что это из его головы выходит дымка. Воспоминание о друге где-то глубоко дёрнулось, но всемирной ностальгией не стало, потому что другие мысли занимали ум Рофомма Ребуса.

У цилиндра манекена Парцес оставил некоторые инструменты, вот этот молоток должен подойти. Пальцы крепко сжимают рукоятку, но крыша куда вернее. Внизу внутренний дворик, там газон, но дом довольно высокий – десять шагов, самое то, чтобы убить даже крепкого и мускулистого Парцеса. А если он не помрёт сразу, то тут-то и пригодится молоток, нужно будет быстро спуститься и добить.

«Я не могу убить его всемирным способом, у меня контракт, – говорил он себе, и его внутренний голос теперь стал мягким, низким и певучим, как у наперсника. – Я не могу даже овладеть его волей и заставить сброситься с крыши, это же Парцес, он сложноуничтожим. Я не смогу остановить его сердце, обесчелове-читься и отравить его змеиным ядом, сжечь до головешки или сделать что-то иное. Я выше и крупнее, но я интеллектуальный сотрудник, а он профессиональный боец. Парцес в два счета сломает мне каждую кость. Он меня уничтожит, если я не успею сделать это первым».

Рофомм, аккуратно ступая по траве, стал подкрадываться к увлечённому работой человеку. Парцес его не слышал и не замечал – одной рукой он забивал крепление, а другой держался за изгородь, опасно перегнувшись. Если ударить внезапно – сначала молотком, потом ногой, можно будет ошеломить его и сбросить с крыши, никто из соседей и не заметит в этом тумане. Парцес даже не успеет заорать, но даже если заорёт – кто тут только ни орал, все привыкли. Он может волевым усилием заставить человека молчать – он же не убивает его, а всего лишь заставляет закрыть глотку, всемир не примет такое как нарушение контракта. В предпосмертии ослабевший Парцес подчинится и не станет сопротивляться кольцам чужой воли.

«Зачем?»

Рофомм остановился, ослабив руку с молотком, а Парцес всё так же невозмутимо возился со сточными трубами, на корточках переместившись к следующему креплению.

«Не явись он из ниоткуда, Эдта – прекрасная зеленоглазая радость – не ушла бы от меня. А он с ней ещё и спит без моего дозволения», – догадался он и снова стиснул молоток.

Он крался к новообретенному врагу, рассчитывая удар. С первого раза он, быть может, его и не убьёт молотком. Он доктор, он знает, куда бить, но он не военный и не полицейский и не уверен, что сможет правильно нанести удар. Есть вероятность, что он оступится, и Дитр на него обернётся и бросится отбиваться. Тогда главное – быстро столкнуть его с крыши.

Так думал врач, аккуратно подкрадываясь к намеченной жертве, а глаза его щурились, высматривая самую лёгкую для удара точку сквозь прохладный туман.

И вдруг что-то тёплое и сильное затормозило его тело, но сделало это так, что он не споткнулся, а лишь застыл на месте с молотком, балансируя носком домашней туфли. Тёплое и сильное окутало всю его суть, словно он был маленьким при всех свои ста девяносто одном ногте роста и широких плечах и груди. Оно предлагало ему гигантское всемирное рукопожатие и объятие, какого Рофомм не знал в своей жизни.

Парцес вдруг приподнялся и, покрепче взявшись за изгородь, махнул кому-то на радиусе.

– Дверь открыта, заходи! – крикнул он, а затем спокойно, как и всегда, повернулся к Рофомму, который так и не успел убрать молоток за спину. – Равила вернулась.

Он отложил инструменты и перемахнул через изгородь, направляясь к Рофомму, тот отшатнулся. Тепло становилось нестерпимым, ему нельзя в тепло, понял он, это человеческое, слишком человеческое. В голове застучало, ему казалось, что он слепнет.

– Ты же этого не хочешь, перестань, пожалуйста, охотиться на меня с молотком или с чем-нибудь ещё, – Парцес забрал у него молоток и поставил на место. – Во-первых, не хочешь. Во-вторых, не сможешь – и дело не в том, что тебя учили чинить людей, а меня – убивать. Просто всякий раз, когда ты пытаешься меня убить, всё выходит с ровно противоположным результатом.

Женские руки юрко вынырнули из-под его подмышек, и Эдта прижалась к его спине, сквозь тонкую ткань халата он чувствовал биение её сердца. Он схватил её за кисть и прижал к лицу, а нутро взорвалось новой болью – и то болело не тело, то болела сама душа, которая, как ему было хорошо известно, цепляется к каждой телесной клетке.

– Я родился куда позже упадка, я и впрямь родился в год, который ещё не наступил. Я впервые тебя увидел живьём, когда был курсантом офицерской школы, а ты уже стал чудовищем. По правде говоря, я сначала думал, что ты им и родился, но я же ошибся, верно?

Он рассказывал ему страшные небылицы, но изобретатель душескопа уже научился принимать недействительность со всеми её причудами. В другой жизни без контроля и тепла он стал жутким маньяком, который крушил и сжигал всё вокруг под предлогом чистки, пока сам не разбился о Дитра Парцеса. А во второй жизни – в слепом отцовском обожании и ощущении собственной неполноценности из-за незаконнорождённости он вырос в политикана-разрушителя. И лишь потом Парцес догадался помочь ему ещё до рождения и спас Лирну Сиросу от голодной смерти. Это была сущая ерунда, это был самый страшный его сон. Порой доктор и впрямь задумывался, кем бы стал, повернись его судьба так и эдак, чего бы добился, если б вырос, скажем, сиротой. А теперь он знал – лучше б не знал.

– Она в тебе, – мягко говорил Парцес, приближаясь к нему. – Тень тебя другого. Стороннее одушевление, которого у тебя никогда не было. Тень принесла с собой огонь и мощь, но она же сводит тебя с ума, заставляет ненавидеть и уничтожать. Тени не нравится, что ты любишь эту женщину. Ей не нравится, что я твой друг. Ты хочешь справиться со злом, повелитель звёзд? Хочешь, мы вместе его уничтожим?

Рофомм вздрогнул и в страшной слабости пополз вниз, хотя Эдта сзади пыталась его удержать. Дитр схватил его за плечи и прижал к себе, гладя по затылку. Сущность Рофомма Ребуса открылась тусклым отблеском потемневшего от плохого обращения серебра, принимая всемирное рукопожатие человека, который уже убивал его дважды, а в третий раз предложил стать его другом. Близкого друга-мужчины у Дитра никогда не было, любимого брата тоже, и приятно было, что тебе доверяет свою душу кто-то такой же сильный.

Шеф-душевнику же приятно не было. Он вдруг странно всхлипнул, но отнюдь не от своих всемирно-сущностных колебаний, а от явной и телесной боли. Он отшатнулся от Дитра, и тот увидел, что из уголков его тёмных глаз течёт кровь. Тонкая красная струйка бежала и из носа, а ладони синюшно побелели. Там, где они хватались за ткань, остались кровавые пятна – мелкие капли сочились и из пор на ладонях. Эдта, которая ещё не видела его лица и рук, лишь крепче прижала к себе мужа.

– Любимый, любимый, – повторяла она, и Дитр явственно почувствовал, как где-то в запределье из болота и сухостоя произрастают крепкие зелёные стебли, пахнущие изысканным холодом и тонкой горечью, а на вершинах растений набухают огромные голубые бутоны.

Едва Ребус обернулся к ней, Дитр почувствовал, как всколыхнулась прозрачная опухоль в его сущности. Ребус протянул ладонь и прикоснулся побелевшими пальцами к лицу Эдты, которая, хоть уже и увидела, что из глаз и из носа у него течёт кровь, все равно поднялась на носки, чтобы поцеловать его. Не успела Эдта коснуться его губ, как и изо рта у него хлынула темно-бордовая жидкость. Кровь полилась на её домашнее платье, и женщина с воплем отскочила. Кровь вытекала сгустками. Он грохнулся на колени, заливая пижамную рубашку тёмной жидкостью, что уходила из него вместе с жизнью.

Дитр выругался и подхватил его под руки, пытаясь поставить на ноги, отчего душевник вскрикнул, схватившись за уши, откуда тоже потекла кровь.

– Жуть всемирная! – выдохнул он, таща друга к лестнице с крыши. – Равила! Равила!

Его уложили в лаборатории на анатомический стол, а Равила носилась по комнатке в поисках работающих приборов и дурмана.

Дитр сидел рядом с умирающим, скрипя зубами от жалости и участия. Нельзя было давать им проходу – от этого тень лишь пуще взъярится. Разрушенная площадь, сожжённая Префектура, беременная Виалла со свёрнутой шеей, изуродованное лицо Ралда Найцеса, имущество семьи Реэ, что уходит с молотка. Начальник, Коггел, Локдор и многие другие. Плотина, пожар в квартале семь города Енц, кошачья резня, массовое самокончание в посольстве Керн-ол-Вана, бойня в поселении Серебряной Черты, прыгающие с высоты скалолазы, памятный День Правды, облитый кислотой наследник Принципата, доминионские жители, развешенные вдоль границы на собственных кишках, Урномм Ребус на заборной пике, горящий оркестр, самодельный суд в общежитии Кампусного Циркуляра и самоубийство Марелы Анивы. Сгорающая живьём телесная красота, которой душевный урод не понимал и не признавал, сгоревшая непонятно как и когда душа.

Дитр всем своим естеством отрёкся от человека на столе, он окунался в ненависть и омерзение, и руке его стало противно придерживать плечо шеф-душевника. Тот еле дышал, но был жив, и жив он был лишь благодаря взаимной ненависти Дитра Парцеса.

Введя дурман, Равила принялась фиксировать конечности, и с больного сполз халат, обнажив избитую грудь. – Что это такое? – дёрнулась она.

– Подкаблучник, – буркнула Эдта. – Пока тебя не было, его бандиты влезли в твой кабинет и выкрали дела определённых пациентов… – сообщила она, и Равила тут же издала испуганный скрип. – Но он сжёг всех головорезов, – успокоила её Эдта. – Кроме вдовы Подкаблучника, дал ей визитку приюта. Мерзкая баба.

– Приятным бывает только здоровое, нездоровье всегда вызывает отторжение. Надо будет убедить её отдать нам дела. Мне отдать, – пробормотала Равила, протыкая пальцы и настраивая приборы. Эдта подошла к подголовнику кресла, принявшись гладить мужа по волосам и целуя его горбинку на носу. – Метод охватного поискового анализа и расшифровки метафор, – монотонно приговаривала Равила, щурясь над окуляром, – схож с работой полицейских. Невозможно вычленить одну из деталей общей картины, однако именно ремонт вершится детально, ибо личность есть совокупность…

– Равила, пожалуйста, – застонала Эдта.

Равила пришла в себя и снова заговорила обычным бодрым голосом.

– Я говорю, что у гада не личность, а настоящая химера. Когда я видела его впервые, то поняла, что ничего не понимаю. Всюду эти клетки, в каждой по конечности.

Отдельно голова – что-то бормочет, сквозь грохот ничего не слышно, кроме того, что он называл себя бракованным. Ужас, я подумала, ведь Ребус-то далеко не самый тяжёлый случай, как же я буду работать с остальными? Решила, что у него проклятие расщепления. А потом, после того как он женился на тебе, он вдруг начал вести себя почти как нормальный человек, и я уговорила его снова лечь под иглы – знаешь, и там все было… целостно. Никаких клеток, полная, живая и красивая душа с жизнеутверждающим одушевлением. Как у Парцеса. Только у него колокольчики в душе цветут, а у Рофомма – эти голубые здоровые… как их там?

– Голубые гралейские астры, – мрачно усмехнулся Дитр.

– Это мои любимые цветы, он мне их всегда дарил и даже всю первую зарплату потратил на саженцы, – слабым голосом поведала Эдта. – Это они там на крыше растут, никак не могут расцвести из-за тумана. Очень дорогие…

– Дурак, не умеющий обращаться с деньгами, – заключила Равила. – А когда вы развелись, мне снова хотелось глянуть, что у него там, полагаю, все обратилось болотом. Я все гадала, расщепит ли его снова? Моя тайная мечта – уложить под душескоп змейку, но я боюсь убить его дурманом…

– Так он проклят или нет? – не выдержала Эдта.

– Да нет же, просто придурок. Был. Сейчас проклят – но это можно починить.

– Я не хочу туда смотреть, – пробормотала Эдта. – Он никогда не предлагал мне лечь под иглы, потому что мы слишком близки, и я не хочу смотреть ему в душу.

Дитру тоже было неловко заглядывать в нутро близкого человека, однако он решился.

Над горящей бездной бесконечно простиралось пустое ночное небо, в котором неведомым образом висели фиглярские голубые звезды из картона. От звёзд тянулись дымчатые гнилые цепи, на которых раскачивалась клетка. Языки пламени порой поднимались почти до донных прутьев узилища, но пока что человек, сидевший в ней, оставался цел. Ребус, голый, бледный и весь в испарине, дрожал, схватившись за голову руками. Он сидел на коленях, прижав уши к локтям и опустив лицо в пол. Дитр не слышал, говорил ли он что-либо, всё заглушали рёв пламени да грохот раскачивающейся на цепях клетки.

– Цепи эти я уже видел, – припомнил он. – Ребус – тот, которого я узнал в своё время, – похожими связывал волю людей.

– Злая воля, значит, – протянула Равила, бесполезно приглаживая волосы. – А огонь…

– Это ирмитский огонь из пустыни, которым он напитался в гробницах мёртвого государства, – ответил Дитр. – Думаю, там много чего ещё есть, но я вижу лишь зло и ярость.

– Сложный он, конечно, мужик, – Равила почесала подбородок. – Но я с ним справлюсь. Вытащу цепи, избавлю от огня. Пойдёшь со мной, Парцес?

– Не надо. Стой, – донеслось откуда-то из другого конца лаборатории.

Равила подняла глаза на собственный голос. В кабинете стояла она сама с хронометром в руке.

– Это мой хронометр, – спокойно заметил Дитр, поняв, что что-то пошло не так.

Сама же Равила такой спокойной не была, как и Эдта. – Пакость всемирная! – воскликнула она, тыча пальцем Равилу, переместившуюся из неудачного, очевидно, будущего. – Это… это… Так нельзя! Это же время!

– Да ты только и делаешь, что в него лезешь всю свою жизнь, – с хрипом вырвалось у Равилы, которая трясущейся рукой принялась выуживать из портсигара папиросу. – Почему я здесь? Что случилось?

Она глядела на себя, помятую, словно побитую самой пустотой, и слушала о том, что произошло и уже никогда не произойдёт.

* * *

– Но я с ним справлюсь. Вытащу цепи, избавлю от огня. Пойдёшь со мной, Парцес? – спросила она и склонилась над своим окуляром.

Она парила над языками пламени, которое не причиняло ей вреда, протягивая руку проекции Парцеса, который бормотал, что это самое удивительное, что ему доводилось испытывать во всей этой истории с человеком по имени Рофомм Ребус.

– Я был и во вневременьи, я спал чужими снами, но это… – он запрокинул голову. – Эта недействительность…

– Ничего хуже и ничего лучше с тобой более не случится, – Равила улыбнулась.

Опираясь на неразумную густоту запределья, они пошли вверх, где висела над огнём клетка. Цепи злой воли, учуяв злейшего врага, с мерзким звуком зашевелились. Человек в клетке поднял голову.

– Отопри мне клетку, – сказала Равила. – Если ты можешь.

– Не могу, – ответил он, качнув красивой головой.

Голос у него тоже был как до злоупотреблений алкоголем – мягкий, низкий и певучий. Ребус находился в клетке собственного посмертия в первозданном серебряном облике – гибкий, жилистый, без отечностей и мешков под глазами, с чистой белой кожей и блестящими волосами.

Равила принялась ходить вокруг клетки в поисках двери или проёма, но не могла найти входа. Где-то там, в лаборатории, она застыла как статуя, и руки её побелели, крепко вжавшись в столешницу. Цепи шевелились в своей недочеловеческой страсти к насилию, но её не трогали.

– Какие же они всё-таки злые, – скривилась она. – Уберём – глядишь, и клетка уйдёт.

– Не убирайте цепи, – зашептал Ребус, схватившись за прутья клетки. – Я сгорю, сгорю вон там!

Равила оторвалась от душескопа и потёрла красный след вокруг глаза. Эдта уже переместилась на диван и, сцепив пальцы замком, смотрела на профиль больного.

– Как ты собралась вытащить его из клетки? – спросил Дитр. – Ведь он действительно сгорит.

– Что? – охнула Эдта, округлив глаза.

Равила проигнорировала её.

– Не сгорит, если это и впрямь ирмитский огонь. В нем нет зла, он лишь чистая стихия. А зло легко вышвыривается. Не бойся, – добавила она, наблюдая за его встревоженным прищуром. – Я и не такое нутро чистила.

Она снова склонилась над окуляром, продолжая говорить. Извращенцы, взяточники, зависимые – вот у этих всемирный страх, стыд и грязь, что не выскрести, не уничтожив старую личность. Уродства или запущенные проклятия – за это она не берётся. А здесь лишь зараза души – пусть и неуравновешенной, но хорошей души профессионала, мужа, патриота и друга, – стрекотала она свою бодрую тираду.

– Равила, – тихо проговорила Эдта. – Мне нехорошо, в глазах туманно, будто что-то…

– Так выйди, – бросила врач.

– Нет, не телесно нехорошо, а как-то… знаешь… Близко что-то, не знаю что, – ответила чиновница, вставая с дивана. – Дай я его поцелую, вдруг потом… Можно?

– Только иглу из носа не выбей, – милостиво согласилась Равила.

Эдта, ловко нырнув под прибор, наклонила голову чуть вбок и приникла к губам Ребуса сухим и твёрдым поцелуем, как-то отчаянно, словно целовала того, кто больше не очнётся.

– Варкская школа душевного здоровья, – вещала Равила, – делит людей на нормальных и проклятых, а проклятых уже на излечимых, уродов и так далее. Полутонов мало. Гралейская школа душевного здоровья выделяет также и эксцентрию – альтернативную нормальность. Это немудрено, у них вся нация какая-то странненькая. Видели б вы, как Лоннел да Кенфери протирает всё спиртом. А Урномм, да растворится он гордостью всемирной, тот ещё был чудила…

Эдта вдруг вскрикнула и схватила Дитра за локоть. Он смотрел на Ребуса, гадая, не обманывают ли его глаза. Лицо больного краснело, а бледные руки с каждым пальцем под иглой шли волдырями.

– Нащупала и тащу растворяться, – счастливо сообщила Лорца. – Прощай, гниль всемирная! – она впервые взмахнула рукой со сжатым кулаком, словно хлестала воздух невидимой цепью.

Дитр схватил Равилу за руку в тот самый момент, когда на голове у больного загорелись волосы, а из-под халата повалил дым. Равила осоловело смотрела на Дитра, не вполне понимая, что происходит.

Что-то оглушительно звякнуло, и окна в лаборатории осыпались на пол под неведомым напором. В комнату со двора начал сочиться туман, смешиваясь с дымом, что шёл от живьём сгорающего тела.

– Но я же растворила, растворила это, – пролепетала Равила, наблюдая за чем-то немыслимым.

Больше не было ни её, ни комнаты с душескопом. Лишь червивый шмоток разматывал перед ней гнилые щупальца, пульсируя как уродливый свежевырезанный орган. Телесные глаза учёной видели сгустившийся туман, что заволок всю комнату, и труп, распятый под душескопом. Не было больше слышно вони горящих волос и мяса, гнилой клубок вбирал в себя все запахи и звуки, а туман вокруг него вдруг закрутился смерчем.

Равила истошно заорала и упала, запутавшись в штанинах. Дитр пытался отбежать, но мертвецкий канат взвился над ним, свалив с ног. Из кармана у него вылетел хронометр и, раскрывшись, приземлился около Равилы. Не зная зачем, Равила схватила с пола хронометр и тупо вперилась в циферблат. Кнопка для секундомера – у полицейских часто бывают, наверное, для пыток. К Равиле уже ползли гнилые путы, и она попятилась, сжав в кулаке хронометр.

– Починить, починить, дайте мне починить! – затараторила она, но вырвавшееся на свободу зло неуклонно разматывало свои кольца. – Парцес! – возопила она, когда щупальце обернулось нитью, а нить, прекрасно справляясь без иглы, стала пронизывать тело мужчины, выходя с чавкающим звуком из тела, и, делая крутую петлю, летело вовнутрь. Тело стягивалось в местах проколов как тряпичная кукла. Он не кричал, но глаза вылезали из орбит, а пересохший рот раскрылся так широко, что треснул в уголках губ.

А туман густел, питая комок, и тот, вздрогнув особенно сильно, выбросил из себя несколько извивающихся нитей. Они оставляли в телесном следы гнилой серой слизи, у них не было ничего, что напоминало бы живых тварей, но они двигались с вполне определённой целью. Игнорируя горящего человека на столе, жизнь которого уже остановилась, неживые твари потекли по воздуху к Эдте, которая вскочила с дивана, заслоняя руками беременный живот.

«Там спасение», – хихикнула вдруг недействительность, и Равила вздрогнула, поняв, что с ней говорит само всемирное посмертие.

Снова всё возвращалось, как тогда, когда они с Ребусом и Дирлисом искали текст врачебного контракта, только сейчас мёртвые голоса звучали стократ злее, и было их в разы больше, она с трудом могла разобрать.

Ты знаешь, что есть чистота, Равила Лорца?

Отдай себя.

Чистая власть.

Уже не починишь.

– Починю! – выкрикнула Равила. – Я всё починю!

Больше не чинишь. Ломаешь и строишь.

Чистота.

Эдта бросилась к двери, и демон устремился ей в спину, проткнув хребет. Взмахнув юбками, тело упало на пол, а хищные путы резвились над ним в чудовищном пиршестве.

Время чинит. Врач чинит.

Равила вскочила на ноги, уклоняясь от демона. Хронометр у неё в руке тикал уж слишком громко. Тикал. Там, где не было никаких звуков.

Где-то в другом углу комнаты с пола поднималось то, что несколько секунд назад было Дитром. Тварь снова метнулась в её сторону, и Равила отпрыгнула, ударившись бедром о стол. Если она не сосредоточится, она пропала.

Вернёшь ли ты времени чистоту, Равила Лорца? Отдашь ли ты власти исконную серость?

– Да! Да, верну! Я всё исправлю! Я отдаю себя! – закричала она, нажав на кнопку хронометра.

Первое минутное колебание пошло золотой волной. Глазные яблоки у Дитра стали серыми, и в них что-то копошилось – тварь выпускала зрительные щупальца.

Второе колебание нежно прикоснулось к её щеке, а тварь в шаге от него ринулась напролом, но Равила отпрянула, продолжая отсчитывать колебания. Простой механический хронометр тикал в пять секунд на одно минутное колебание, и это было долго, очень долго. С Эдтой покончили, и она поднималась с пола, не используя рук, опираясь на подбородок, как не делает ни единая живая тварь. Четвёртое колебание прошло, когда она повернулась к нему своим одержимым лицом. Её большие и некогда зелёные глаза превратились в копошащиеся комки червивых щупалец, на губах набухли какие-то жёлтые в чёрных пятнах пузыри. Пятое колебание тянулось бесконечно медленно. Равила снова увернулась от твари, но вдруг почувствовала, как скользкие как у гниющего трупа руки схватили её. Прямо перед ней стояло то, что было Дитром, а то, что овладело телом Эдты, терзало одежду на своём животе, где под кожей ходуном ходил чудовищный недоносок. В последнюю секунду, прежде чем схватиться за золотую нить времени, Равила увидела, что прямо ей в лицо летит вдруг раздавшийся огромной пастью конец червя.

Она снова стояла в чистой душескопной, с живым пациентом в кресле, самой собой, говорящей:

– Но я с ним справлюсь. Вытащу цепи, избавлю от огня. Пойдёшь со мной, Парцес?

– Не надо, – сказала она. – Стой.

* * *

Пока она рассказывала, прошло пять нитевых колебаний. Равила ничего не сделала, и узор сплёлся иначе. Она исчезла в одном конце комнаты и осталась единолично там, где стояла пять минут назад, отбиваясь от демонической нездешней мертвечины.

И тут до Равилы дошло, что Эдта беременна.

– Зачем? – страшно удивилась она. – Ты же ненавидишь детей, тебе омерзительно материнство, вы оба ведь…

– Так надо, – прошипела она, обняв себя за живот.

– От него? – она кивнула на бессознательного друга.

– От Иара Кациля.

– От Кациля? – Равила не удержалась и фыркнула. – Который шеф-счетовод «Золотого столпа»? А я-то думала, отчего и почему эта пиявка вдруг решила нам выдать беспроцентную ссуду… Они с мужем тебя поочерёдно имели или разом?

– Отвали, – буркнула чиновница.

– Мне правда интересно, Рофомм никогда ничего не рассказывает…

– Равила, прошу тебя, – не выдержал Дитр. Ему вдруг стало неприятно это слушать, словно это касалось лично его.

Равила ответила едким смешком – Эдту Андецу она недолюбливала всегда, а после двух своих выкидышей так и вовсе почти обрадовалась, что та ушла из жизни её друга, пусть он от этого и спился.

– Ладно, вся проблудь столичная с тобой, вернейшая из жён. Но что мне с ним делать, раз нельзя выбрасывать проклятие в туман? – Равила растерянно махнула рукой в сторону целого и невредимого, пусть и бессознательного Рофомма.

– Сшивать и резать, – Дитр пожал плечами. – То, что делают врачи, – режут и сшивают.

Равила, в которой боролись профессиональная гордость и ум, заставивший её признать, что она ошиблась, тёрла пальцами виски и бормотала про огонь.

– Злую дрянь я могу зашить. А огонь, что прикажете делать с огнём? Что это вообще за огонь? Проблудь, Эдта, почему ты не училась на всемирщика? Ты же прорицатель!

– А ты?! – взъярилась чиновница. – В тебе больше ирмитской крови, чем во мне, тебя вырастила ирмитская семья, ты просто обязана знать!..

Дитр хлопнул себя по лбу, поняв вдруг, что делать.

– Эдта, бери огонь себе! Бери его, вытаскивай и…

Женщины воззрились на него так, словно он превратился в тот самый гниющий клубок.

– Чтобы она сама сгорела? Это огонь, к тому же всемирный, – чётко и тихо заговорила Равила, словно он был её пациентом с мыслительными проблемами. – Огонь если с кем и дружит, то с мужчинами, это известно даже тебе, ведь ты изучал… – она прищурилась в сторону неподвижно лежащего Ребуса с иголками в пальцах и в носу. – Изучал его записи. Огонь слушается мужчин-ирмитов, женщины никогда к нему не прикасались, это мне рассказывали и мама, и мачеха. Ты сам рассказал, что могло бы произойти, зашей я огонь в гралейскую душу. Мы с Эдтой нужной национальности, но, как видишь…

– Нет же, у неё сын, – он кивнул на Эдту, а та вжалась в диван, ещё крепче схватив себя за живот. – На три четверти ирмит.

– Выходит, что так, – легко согласилась Равила. Отдала бы она неведомый огонь своему сыну? Навряд ли. Но это Эдта – ненормальная, склонная к самоистязанию и уродливым блудливым жертвам.

И Эдта отчего-то не возмутилась, хотя вдруг тяжело задышала, словно принимая какой-то страшный выбор.

– Хорошо, – наконец ответила она. – Отдайте ему огонь.

Эдта впервые смотрела в душескоп, и её проекция в предпосмертии хлопала расфокусированными глазами, будто озиралась в темноте. Она стояла в беснующемся пламени, которое уже не стремилось дотянуться до клетки с душой, а испуганно, словно злобная зверюга, брыкалось то в одну сторону, то в другую, не зная, нападать или спасаться. Равила шептала ей на ухо, что делать, а Эдта протягивала одну руку, а другой гладила себя по животу. Она схватила жёлтый язык, словно тот был чем-то твёрдым, и, зажимая в клетке из пальцев, как бабочку, поднесла к животу. Пламя всосалось в неё, не причинив вреда. Решившись, она взялась за более крупный кусок уже двумя руками. Из раза в раз пламя таяло, находя убежище в проекции её чрева.

Дитр шёл к клетке, не скрывая своего тепла. Всей его жертвой стала дружба с этим человеком. Он отдал все, чтобы его уничтожить и чтобы его спасти. Пахнуло горьковатой зеленью астр, и человек в клетке поднял голову. Он подошёл к прутьям и опёрся на них голой грудью, с надеждой смотря на проекцию бывшего шеф-следователя.

– Рофомм, она там, рядом, гладила тебя по волосам. Она любит тебя, она тебя больше не оставит. И я не оставлю тебя никогда. Ты пожмёшь мне руку?

Цепи злобно зашевелились, а у человека в клетке начала меняться кожа. Дитр видел, как работают душевники, как они раздают себя по капле. Наверное, потом ему будет очень плохо, но оно того стоит. Он впился в небытийную плоть своей проекции, разрывая кожу, мышцы и раздвигая кости, а нутро его глухо и нежно загомонило. Бражники, огромные ночные насекомые, серым роем вылетели из него и запорхали вокруг клетки. А человек в ней – обожжённый, изуродованный – опасливо закрывался от них пятнистыми руками.

Виалла растворилась в другом времени, успев одушевить мужа лишь своей нежностью – закатным теплом и мягкостью чешуйчатых крыльев. Света в ней было столько, что хватит заполнить всемирную пустоту ржавой столицы, а уж тем более – душу одного лишь несчастного человека.

Дай мне быть твоим другом, чтобы мы смеялись над шутками, понятными лишь нам одним. Позволь мне слушать тебя, разреши молчать с тобой. Я спиной встану к спине твоей и укрою тебя спереди, я буду охраной сути твоей, равновесием твоим, волнорезом, килем, метрономом. Пожми же руку, что я протягиваю тебе.

Сгоревшая душа аккуратно схватила одного из бражников в клетку из своих длинных пальцев и поднесла к уродливому лицу. Стоит ему сжать кулак, и тварь сдохнет. Большая бабочка с черепом на спинке опустила черно-желтые крылья и доверчиво уселась на его ладонь, и не думая улетать. Ребус разжал пальцы, разглядывая насекомое. Можно резко схлопнуть кулак и убить бабочку, а затем каждую из них поубивать, вырвать с корнем колокольчики, уничтожить Дитра Парцеса, думал он, и ладонь начинала дымиться.

Бражник царапал крохотными нежными коготочками по коже, ползая по руке. А горелая кожа ничего не чувствовала. Ребус наблюдал за бабочкой, думая, как бы хорошо было, чтобы рука снова побелела, – и тут же ожоги начали таять, и кожа вновь стала мраморно-белой и чувствительной. С уханьем на его ладонь опустилась ещё одна бабочка, затем ещё одна. Шеф-душевник поднялся, наблюдая, как вокруг него собираются бабочки, слетаясь густой стаей.

Они заполонили клетку, не оседая на прутьях, парили по ней, а он расставил руки, словно входя в огонь, но не в огонь входил он, а в шуршащую стену крыльев и хоботков, в славное насекомое объятие добрых тварей, что опыляют цветы под звёздным небом.

Из последних сил Дитр поднял глаза – туда, где таяли и осыпались чёрной пылью верхние прутья клетки. Трухой обратились и стены, а через миг и пол клетки рассыпался в небытие. Стая бражников с гудением медленно несла душу вниз, где Эдта собирала в себя пламя, а фиглярские звёзды сжимались и разгорались белыми холодными лучами настоящих небесных глаз. Ребус встал на землю своей недействительности, спокойно глядя на кровоточащие пальцы.

– Ложись, – сказала Равила, подходя к нему со скальпелем.

Ребус молча подчинился. Дитр без особых усилий схватил цепи, что так долго истязали его самого, и, свернув всю злобу в клубок, спустился к Равиле. Она приняла клубок из его рук, благодарно кивнув.

– Справишься с этим? – спросила Равила друга.

– Это обычное зло, которого много в любом человеке, – тихо ответил Ребус. – Просто одни за него держатся, а другие – утаивают от самих себя в самой глубине души. А чем я не другие?

5. Марши в пустоту

Ему оставалось лишь глупо наблюдать за тем, как Равила в лаборатории крепит стёкла в трубе из всемирно закалённой медицинской стали – Дитра она не подпустила, хоть он и просился помочь. Занимался рассвет, и отступившая мгла открыла жуткий вид с крыши, где он заводил манекена. На булыжнике в зловещем смирении лежали люди, едва не соприкасаясь друг с другом конечностями, они были похожи на рассыпанные спички.

– Они здесь теперь.

Вирцела, Эдтина племянница, забралась на крышу в поисках кота. Ей было н евдомек, что Паук улёгся на груди спящего под дурманом хозяина и греет заживающую душу.

– А где ты их ещё видела? – нахмурился Дитр, заводя манекен.

– На радиусе, где стекольщики, мы с Равилой туда ходили за стёклами, которые делают всё маленьким. Они там лежали, один даже меня схватил – но отпустил, а другие упрашивали Равилу лечь вместе с ними, но я её не отдала. И теперь они здесь. Как гулять по радиусу? Я хочу гулять!

Равила, покончив с трубой, нырнула в комнату к другу, измеряя ему пульс.

– Быстро отойдёт от дурмана, он потрясающе живуч, – шептала она, пряча присвоенный секундный хронометр.

Дитр, стараясь не потревожить кота, склонился над Рофоммом и поцеловал его в лоб, а Паук даже не зашипел. Эдта, спавшая с ним, приоткрыла глаза в полудрёме и протянула руку к Дитру, погладив его по лицу. Он поцеловал её в губы, и она снова зарылась под бок к бывшему мужу. – Ну начинается, – снисходительно буркнула Равила. Дитр хотел было спросить, что, по её мнению, начинается, но попридержал жёлчь – ему было неловко, чуть стыдно, тревожно в каком-то теплом предвкушении. – Сколько времени? Клес должен привезти его сестру через час, она уже оклемалась. Образец проклятия собрали в банку, чтобы я могла…

– Он сюда не доедет.

Дитр повёл её на крышу, Равила взяла с собой трубу. Она долго хмурилась, разглядывая заснувший Циркуляр и прислушиваясь к тишине.

– Дай мне прибор, – попросил Дитр. – Хочу посмотреть на них сверху.

– Только не лезь никуда, – предупредила Равила, и он кивнул.

Никогда ещё нездешний взор не был так лёгок и так тяжёл одновременно. Он не видел человеческих тел, потому что не было тел там, куда смотрело всё его существо. А видел он лишь неподъёмные скопления тьмы, которые грузами сплющили то, что одушевляло людей Технического Циркуляра. Грузы были твёрдыми, но вместе с тем пульсировали, как гигантские органы, раздуваясь и уменьшаясь в такт своему неживому дыханию. Их было невозможно сдвинуть, они угрожали выплюнуть очередную порцию мрака, если к ним приблизиться.

«Да кто мне только не угрожал», – подумал Дитр, стремясь своим существом к тёмным массам. Ближайшая к нему угрожающе заколыхалась, и где-то там его тело отяжелело, чуть не рухнув на руки Равиле.

Тьма была самой тяжёлой на свете всемирном, но она была твёрдой, а значит, хрупкой. И чем же бить её, думал он, перебирая собственные силы. Яростью, упрямством или жалостью? Чего боится груз весом более двух морских слонов, что жили на ледяном острове Южного Края планеты? «Всего тебя», – сказала Виалла, что теперь жила в нём растворившейся запредельной любовью.

Он не знал, на что теперь похож его кулак – была ли то полицейская рука мужчины или покрытая лёгкими шрамами ладонь кодировщицы котов, но такой сильной руки у него не было никогда. Он ударил по ближайшей массе гигантским кулаком, и тварь треснула. Брыкнувшись, она попыталась сопротивляться. В массе разверзлась круглая пасть с несколькими рядами серых зубов, юрким сполохом оттуда вырвался хищный язык, обхвативший его не-запястье как чудовищный браслет. Дитр дёрнул руку с такой силой, словно сущность его увеличилась вдруг в несколько раз, и вырвал язык с корнем. Жуткий орган начал разлагаться, опадая гнилыми комьями. Они превращались в чёрные лужицы и таяли, вся тварь разлагалась и таяла, а человек под ней шевелился, приходя в себя.

Дитр стоял на крыше с танцующим манекеном, он был высокий, выше всех на радиусе, он видел людей на десяток сотнешагов перед собой, не чувствуя глаз. Ладони у него стали такими огромными, что могли бы зачерпнуть целую горсть морских слонов, и он пальцами давил демонов, огрызавшихся на него многозубыми пастями. Его кусали за пальцы, но тёмный яд их отлетал от него, а раны затягивались сияющими шрамами.

И наконец он упал на колени, и железная труба выпала у него из рук, она непременно разбилась бы, не поймай её Равила.

– Я же сказала туда не лезть! – возмущённо причитала она, а люди один за другим поднимались с булыжника, оглядываясь друг на друга, и тишина огласилась их неловким дыханием и шорохом одежд.

Она еле дотащила его вниз и свалила на кровать около Эдты, как он и просил, хотя Равила сначала хотела привести его в гостевую комнату.

Он спал без кошмаров, едва не растеряв жизненные силы, но сон всё равно окрасился образами. Облака над его головой рассеивались, открывая сладко-жёлтое закатное небо, а женский силуэт на горизонте менял свои очертания с каждым порывом дыхания. Виалла тянула к нему руку с ласковой улыбкой, а когда он подошёл к ней, ветер закрыл её лицо волосами, которые не были волосами Виаллы, они были темны до синевы. «Спасибо», шептали у него над ухом чьи-то губы, и голос не был ни мужским, ни женским. Чьи-то руки обвили сзади его стан, и голова его наполнилась холодным и горьковатым запахом цветов, которых здесь не росло. Зыбкая фигура жены протягивала ему букет колокольчиков, лицо её менялось от ветра, словно было нарисовано дымом. Дитр уже не знал, кто перед ним, и букет в её руках уже был из огромных голубых астр, не было там колокольчиков.

Он вдыхал неведомый запах, а с лица Виаллы исчезали черты, растворяясь всемирной любовью, проникая в поры его лица. Фигура обратилась дымкой, а когда он глубоко вздохнул, вскрикнув во сне, руки сзади ещё крепче обняли его. Виаллы больше не было, ладони его обхватил своими тонкими кистями коленопреклонённый человек с чёрными волосами.

На небе более не было ни единого облака, лишь чье-то дыхание да гудение бражников над цветами заполняли его сон. Он бы всю жизнь там находился, потому что знал, зачем снятся сны, но не знал, где у них начало, а где растворяются они бессердечным утром и чьими-то поцелуями.

Он уже не спал, когда Эдта целовала его лицо и шею, расстёгивая пуговицы на его сорочке. Она была уже обнажённая, а сзади её обнимали руки отошедшего от дурмана шеф-душевника. Он прижался подбородком к её плечу и смотрел на друга из-под поволоки глубоких тёмных глаз. Эдта, прильнув щекой к его лбу, улыбалась. Дитр вдруг подумал, что порой супруги так похожи друг на друга – и это было не потому, что Рофомм и Эдта были оба темноволосы, а из-за чего-то другого.

– Ты будешь моим Береговым? – тихо спросил Рофомм. – Будешь охранять мою семью, пока не придёт время передать их мне?

Дитр понятия не имел, кто такой Береговой, и на всякий случай нахмурился. Эдта рассмеялась, притянув его к себе. Он не сопротивлялся, хотя его тревожило стать одним из всех тех мужчин, ему не хотелось, чтобы им пользовались. Словно угадав его мысли, друг сказал:

– Она же тебя любит, Дитр. Мне ты безмерно дорог. Мы тебя ни на кого не променяем. Теперь только ты – с нами, с ней и со мной. Будешь моим Береговым?

И он, завершивший поход сквозь время, уничтоживший ненависть и потерявший себя, вдруг понял, в чём его жертва – он, Дитр Парцес, и только он теперь отвечает за эту всемирную ошибку, Звёздного Помазанника. Чистота мира телесного в его руках.

– Он уедет в Принципат, так надо, я сейчас поняла, что так надо, – шептала Эдта, целуя их по очереди. Руки двоих мужчин гладили её наготу, натыкаясь друг на друга. Глаза её были закрыты, а взор всемирный устремлён в бесконечность. – Мы с тобой справимся с тем, что тут есть, и уедем следом. Там, на севере… – она вдохнула и открыла глаза, потемневшие до цвета болота. – Там, там…

Узор из золотых нитей времени триумфально ткался церемонией репатриации аристократа, возводил леса над башней на утёсе, хлопал парусом, отражался от белых зубов смеющейся женщины в оранжевом кафтане – и разбивался надвое. Эдта вскинула руку, стремясь вцепиться хотя бы в один, – и ей удалось. Триумф окрасился кровью, кровь брызнула на герб с тремя старогралейскими буквами, а дама-экзекутор схватила отрубленную голову за чёрные локоны под вопли глашатая об измене и сбросила в корзину. Эдта вскрикнула и открыла глаза.

– …всегда только с ним, это всемирное чувство, особенное чувство, – шептал ей Дитр, запустив руку между бёдер.

Эдта скользила по нитям будущего назад, просматривая узор задом наперёд, и дошла до той женщины с белыми зубами. Есть и другой узор – что там?

– Вернёшься ко мне, радость? – тихо спрашивал её бывший муж, осторожно прижимая руку к её беременному животу. – Будешь со мной снова?

– Буду, – ответила она и снова закрыла глаза.

И взор её стал темнотой – как у простого человека. Она видела лишь свои веки, лишь обычную пустоту. Эдта Андеца больше не видела вперёд. Эдта Андеца ослепла.

* * *

Клес приехал в шесть утра, как и обещал. Неуверенно ступавшую девушку он отвёл в пустующую, вылизанную как операционная комнату брата, а сам пошёл к Равиле за указаниями.

– Готовь отчёт по Парцесу, – диктовала она верному помощнику. – Я поправлю, но думаю, ты справишься. Мы обговаривали, что писать?

– Да, шеф, – кивнул он. – Парцес был одержим демоном. Но не заметят ли фальши? Ведь демон неразумен, а тень…

– Кто докажет обратное? – она хмыкнула. – Наше мнение аксиоматично, мы – первооткрыватели нового направления медицины – душевной хирургии. Клес, всемирщики с этим туманом доказали, что вся польза от них будет только после кремации, цветочки удобрять. Если мы будем молодцы, Клес, мы с тобой, Ерлом и ребятами, ох, мы вытравим их ржавчину! Пиши доклад. Ты принёс кого-нибудь почтового? Мне нужно написать Министру Зиниву, чтобы сделали Парцесу нормальный личник.

Министр всегда общался только с Равилой, причём в их общении не было ни искринки теплоты, они были как две машины – одна передавала просьбы, другая выполняла. Министр начинал функционировать только после фразы «омм Ребус попросил», он был готов сделать для омма Ребуса все что угодно, и этой формулой Равила кодировала несчастного чинушу выполнять и её личные просьбы. Интересно, были ли там какие-то границы? Равила была слишком умна, чтобы это проверять.

Она рассказала коллеге о Подкаблучнике и краже лечебных дел пациентов, надо было что-то с этим делать, пока полиция не перевернула вверх дном дом вдовы сгоревшего бандита. Клесу надо поговорить со вдовой – она раненая и глупая женщина, они могут друг другу помочь. – Парцес сказал, что Рофомм дал ей нашу визитку. Приходи к ней к полудню, оденься получше и сбрей…

– Нет! – возмутился Клес, накрыв лапищей бороду.

– …эту проблудь с лица, у неё муж был бородат. Клес, тебе не все равно, с кем спать? Ты же со всеми спишь – кроме меня и мужчин. Клес, мне нужны лечебные дела пациентов, я вдруг поняла, насколько они ценны. Ты ко мне лоялен, Клес?

Он убрал руку с подбородка. Он уже был фельдшером на Больничной дуге, когда Равила Лорца была лишь интерном, он ходил за нею по пятам, следя, чтобы на девушку не набросился очередной буйный пациент. Он был из небогатой семьи, к тому же наполовину церлеец, и нормальной карьеры ему не светило, пусть он и был всемирно одушевлён мощью и спокойствием. А молодые изобретатели, Ребус и Лорца, вооружили его глаза и дали заглянуть в больные души, дали контракт, чтобы он соприкасался с душами и лечил их, пусть и ценой его тепла душевного. А ещё ему платили больше, чем врачам, и поэтому Клес содержал мать с бабушкой и снимал в Зелёном Циркуляре дорогую маленькую квартирку – в доме, где селились одинокие врачи, законники и счетоводы без склонности к порокам. Клес вообще был нравственно чистоплотен. Но Клес был лоялен к Равиле Лорце.

– Если даме потребуется помощь… – вместо согласия проговорил он, а Лорца закончила за него:

– Ты отправишь её лечиться к тому, кого посчитаешь нужным. Мы с пациентами не спим. Приюту недолго осталось, Клес. Гад уедет в Принципат, а мы с тобой займёмся более масштабной операцией.

Она проводила его, пожав руку, а когда экипаж скрылся в тумане, на радиусе вдруг что-то застрекотало. То бы не птичий стрекот, а человечий сигнал. На заборчике террасы закрытой рюмочной сидел парень в стеклянной маске и размахивал брошюркой.

– Буквальное Сопротивление благодарит вас за чистый воздух, госпожа, – промолвил он. Равила знать не знала ни о каком сопротивлении, их старшая жена и её лучшая подруга глашатай Леара Листра сбежала на север, и теперь Равиле придётся узнавать всё самой.

– Не меня, – ответила она, и парень бросил ей брошюрку, которую она ловко поймала. – Не только меня.

Парень ловким профессиональным жестом вытащил блокнот и карандаш, приготовившись задавать вопросы, а лицо под маской, наверное, улыбнулось.

Равила сама не поняла, как это произошло – откуда взялись двое в конторских сюртуках, сидевших на них как на манекенах. Она даже не заметила, чтобы кто-то из них вытащил оружие, но после глухого хлопка журналист в маске повалился с забора мёртвым кулём.

Двое подбежали к телу, и один из мужчин снял с него маску затянутой в перчатки ладонью. Журналиста Равила видела впервые, быть может, его узнала бы Леара. Равила глядела на убийц, но не могла сосредоточиться, её взгляд соскальзывал то на дорожную выбоину, то на заборную пику, взгляд не мог ухватиться за их черты, что-то защищало лица людей от её памяти.

– Зачем было убивать? – сказал товарищу человек с маской в руке.

– Устранять при совершении нарушения. Я видел, как он дал госпоже свой печатный мусор.

– Сначала допросить, а потом устранять! Отдайте брошюру, госпожа, – потребовал мужчина, и Равилу объяло чувство чужой власти, которое она с возмущением стряхнула. – Госпожа, прошу вас, это запрещено к печати.

– Чтение тоже является нарушением? – с апломбом спросила она, понимая, что поступает опрометчиво.

– Госпожа, вы сейчас ведёте себя очень опрометчиво, – сказал он, кивнув на труп, и протянул руку. – Мы избавим вас от лежащей и предстоящей проблем.

– Ну ладно, – буркнула она, отдавая им брошюрку.

– Спасибо, госпожа. А теперь вернитесь, пожалуйста, в дом. На радиусах опасно.

Каждый шаг по двору до входной двери, каждый вздох в атриуме шуршал по её мыслям сухим веником. Равила глубоко вздохнула, и от напряжения у неё заслезились глаза. «Я помню, я всё помню», – говорила она себе, не давая неведомой всемирной силе стереть недавнее событие из её памяти.

– Что случилось? – спросила Эдта, увидевшая, как Равила вытирает глаза воротом врачебной рубахи.

– Мужчина… мужчины… один и ещё двое… – пыталась выговорить она, а мысли не складывались в речь, роясь незримым беспорядком. – Что-то сделали, со мной сделали, я не могу…

– Нагнись, я тебя вычешу, – сказал вдруг детский голосок, и доктор упала на корточки, подставляя волосы и мысли падчерице. Резкая боль отрезвила её, и Равила вспомнила – человека в стеклянной маске, убийц и какую-то брошюрку. А Вирцела продолжала болтать, сжимая в пальцах колтун. – Дядя Берлар говорил, что они как доминионцы, их учат доминионцы, он сам их привёл.

– Да неужели? – протянула Эдта, переглянувшись с Равилой, которая поднялась на ноги и отряхивала брюки. – Берлар мало что говорит о своей работе.

– А где котик? – Вирцеле надоели проблемы взрослых.

– Отдыхает от тебя, – прошипела её тётка, которую беременность не сделала добрее к детям. – Иди к себе.

На Эдте было одно из тех потаскушечьих платьев, что носят дома гралейские жёны, – совершенно прозрачное, однослойное газовое платье из паучьего шёлка, под которое она ради Равилы надела сорочку. Платье не скрывало её едва округлившегося живота, на который Равила неустанно поглядывала. Это было странно, но Равила чувствовала её любовь, с которой Эдта изо всех сил боролась – животную, унизительную любовь.

– Ну и как ты это назовёшь? – осведомилась она. – Я бы дала имя, связанное с огнём, я знаю древнеирмитский, могу подыскать…

– Никак, отстань, – прошипела она, обняв себя за живот.

В гралейских семьях продолжению давал имя тот, кто на данный момент находился в большей опасности. В мирное время это была мать, в грозное – отец, ушедший на войну или в море. Зиромму «свободной госпожой» в письме с фронта назвал Урномм Ребус. А кто сейчас находился в большей опасности – это предстоит выяснить.

Равила призадумалась и крепко затянулась папиросой, наплевав на здоровье беременной дамы. В другом времени, в другой своей судьбе она достигла таких высот, о которых недавно и думать не смела. А здесь и сейчас была младшей женой в семье, старшим заместителем на работе, она всегда была какой-то второй – а между тем могла быть выше. В другой жизни с ней говорили на равных и справедливость, и война, и пустота, и даже само зло, воплощённое в том, кто так и не стал тогда её лучшим другом. Разве Дитр Парцес менял её судьбу, её время? Её он не трогал, Равила Лорца всё та же, так что же её останавливает?

– Посмотри в моё время, – она выдохнула облако дыма. – Мне надо наверх.

– Надо – иди, – Эдта резко подобрала прозрачную юбку и ринулась прочь, в глубины Дома-с-манекеном, который теперь без малейшего скрежета отмахивался от серости, где больше не летали птицы.

Мужчины были в столовой, Дитр сидел под капельницей, а Рофомм с ходу переводил другу статью из «Варфе рал турло» – «Крови на каждый день» – гралейской газеты, специализирующейся на криминальных новостях, которую он выписывал из самого Принципата:

– Шестьдесят восьмого дня был найден мёртвым Каддон да Нерцеи, работник цеха по производству такелажа. Работница… нет, эксперт общественной охраны… гвардии… Эксперт общественной гвардии определила, что смерть наступила в результате отравления ивой ядовитой, из которой производят костюм… наряд остова гоночных лодок, чтобы защитить корпус от морских вредителей. Каддон да Нерцеи, по всей осязаемости… по всей видимости, при установке «он-канфери»… Это такие железные кнуты, которыми держат мачту.

– Ахтерштаги, – подсказала Эдта.

– Да, верно. При установке ахтерштагов, по словам работника-господина, тьфу, цехового шефа, да Нерцеи имел обыкновение держаться зубами за корму, дабы продемонстрировать высокое качество своих зубов. Из раза в раз всё больше отравы ивы ядовитой поступало в его тело, и после очередной установки такелажа на лодке клиента да Нерцеи вернулся в цех и, почувствовав себя плохо, лёг отдохнуть и больше не поднялся. Мы скорбим об утрате человека с крепкими зубами и желаем, чтобы челюсть его продолжилась в телесном его детей и детей его детей, – он сложил газету и потянулся к стакану с отваром.

– Я читал как-то, что гралейцы живут в среднем меньше варков из-за их предрасположенности к идиотским смертям, – слабо вымолвил Парцес. Все силы всемирные из него высосали туман и Эдта.

Рофомм хмыкнул. Быть может, и он скоро умрёт по-идиотски. Цель, с которой пришёл он в мир телесный, – чистка. В другой его судьбе он возглавил чистку, стал ею, воплотился всемирной карой. Конфедерация сплотилась под угрозой его террора, когда он был сгоревшей тварью. Проржавевшая просвещённая бюрократия пала в огне, который разжёг Народный представитель. А теперь доктор, ремонтник душ человеческих, должен чистку закончить. Не он её начал – она ему не нужна. Туман ему надоел.

Туман плохо влиял на сестру, хотя в ней больше не было демона. Девочка выглядела какой-то совсем угловатой даже для её высокого роста и телосложения. Зиромма унаследовала от матери лицо сердечком, которое от горя заострилось вместе с тонкими гралейскими чертами, унаследованными от отца. Она обречённо водила щёткой по потускневшим кудрям, глядя в окно, а на коленях у неё лежали родительские черепа, рядом стояла урна с прахом Тейлы.

– Нет никакого толку в том, что мы сохраняем черепа, – глухо сказала она, увидев, что брат за ней наблюдает. – Я пыталась поговорить с посмертием мамы, я ничего не слышу. Наверное, я всемирно бестолковая. Или они просто не хотят со мной говорить.

– Конкретный единичный голос не будет говорить с тобой из всемирного посмертия – за исключением особо неприятных случаев, – он сел рядом и, забрав щётку, сам занялся её волосами. – Голоса и силы умерших сливаются в некую совокупность с собственной логикой, неподвластной телесному интеллекту. Поэтому мы не можем угадать, когда будет следующая чистка, где её очаг и так далее. Сейчас, когда заржавела Администрация… – он осёкся, вдруг поняв.

Газеты писали, что туман идёт от реки, потом – что с пустошей. Но ведь это было не так, понял он, стуча спичками у себя над ухом, – на реке и в пустошах люди не жили, не было там тумана. Гуще всего он был в самом сердце и мозге страны – в Административном Циркуляре.

– Ты признаёшь сына? – голос сестры вернул его в мир телесный. – Если в Гралее сочтут, что у него кожа не бьётся со стандартами породы…

– Никого я признавать не буду официально, – успокоил он сестру, убирая спички. – Мне ещё не хватало рисковать сыном из-за этого чудовища Коруса, который может устроить показательный постнатальный аборт. Будет носить фамилию Андец – либо Сирос, как Эдта захочет, но жить на мои деньги. Я, если честно, – он отложил щётку и сцепил руки в замок, – не знаю, что с этим делать. Я – и отцовство, это же… странно.

– Ты ненормальный, конечно, – сестра обняла его за пояс, – но ты же хороший. Когда родители тебя обсуждали, всегда говорили, что, хоть от тебя много проблем, ты хороший. Как будто, знаешь – удивлялись этому.

Конечно же, они удивлялись – они всю его жизнь ждали, что он что-нибудь выкинет. А выходит, ждали не ту жизнь. Проект сектантов провалился благодаря Дитру Парцесу. Даже сквозь горе от потери родителей, понимал он, разглядывая их черепа, он был рад, что у него есть это всё – он умеет любить, дружить, у него всё ещё есть семья – сестра, любимая дама и скоро появится сын. У него есть много, несоизмеримо много сил против этого тумана.

Он собирался, проверяя отцовский револьвер, а труба была уже в глубоком кармане кафтана, когда его настигла Эдта. Его одного она отпускать никуда не желала, так было «нельзя». Когда он спросил, как можно, Эдта ответила, что только с ней. Не с Парцесом, не с Равилой – с ней. – Ты просил вести себя сквозь пустоту, – свистяще говорила она, натягивая городское платье поверх прозрачного. – Я поведу. Так надо, я видела, что так надо.

– Тебе не следует, ты в положении, – возразил он, но Эдта, проигнорировав его, устремилась к выходу, застёгиваясь на ходу.

Циркуляр встретил их навязчивой тишиной. Люди, которых Дитр спас от тяжёлых демонов, попрятались по домам с семьями и друзьями. Торговля остановилась, а даже дневной сбой повредит балансу ценностей в стране, заметила Эдта, впрочем, равнодушно. Она уволилась из Министерства, теперь она будет управлять ценностями семьи, всем, что оставили после себя её опекуны, – теперь она сама опекунша.

Ни о каком экипаже речи и не шло – даже постоянные каретные поезда больше не ходили.

– Надо идти дугами, – сказала жена. – Там обычно меньше людей. Туман там, где люди. Это единственное полезное открытие «Чистки-1008».

Рофомм согласно кивнул. Они пошли через злачный сквер, где больше не слышалось пьяного хихиканья проституток и грубых мужских голосов, а у первых же лавок оба затормозили, с ужасом созерцая картину, открывшуюся им из тумана.

На деревьях были развешаны люди. Одних подвесили верх ногами, других – за шейные платки. Трупы даже не покачивались, потому что ветра больше не было. Они застыли следом за деревьями. Звякнул мерзкий, режущий уши, вякающий смешок, зашелестел гравий. Эдта больно впилась пальцами в его локоть, и он чувствовал, как колотится её сердце.

К ним прямо по земле приближалась маленькая фигурка младенца в ползунках. Он двигался словно нездешний слизняк, и за ним тянулась полоса чёрной слизи, доступной лишь всемирному зрению шеф-душевника. Младенец, раскрыв беззубую пасть, снова рассмеялся, а Эдта согнулась пополам, зажав уши. Рофомм схватил её за пояс и потащил прочь из сквера, пока чудовищная тварь их не настигла.

Завозившись с женой, он чуть не споткнулся об перевёрнутую коляску и ещё что-то мягкое.

– Погань всемирная! – прошептала Эдта, во все глаза глядя на труп оммы да Нерели. Грудь у неё была разворочена, горло посинело, а из мёртвых глаз вытекали чёрные слёзы.

– Пошли, пошли, веди, – он стиснул её ладонь, и Эдта, собравшись с духом, рванула прочь из сквера, увлекая его за собой в Циркуляр Артистов.

Зелёные фонари тёплых домов больше не горели, вывески услуг сиротливо сообщали, что тёплый дом для дам теперь предоставляет услуги и господам – «тёплый собутыльник для тех, кому некому рассказать». Они крюками вышли в Зелёный Циркуляр, здесь должно быть безопаснее – это была богатая и наименее населённая часть города, отсюда до Префектуры рукой подать, поэтому решили идти напрямик через радиус Тридцатилетия союза, где находилось гралейское посольство.

– Интересно, трогает ли туман иностранцев? – прошептал он, словно боялся, что туман их подслушает.

В посольстве работа как будто шла – через дорогу неслась девушка, прижимая к груди папки, она старалась не вдыхать клейкий воздух до самого крыльца, на котором невозмутимо курила трубку омма Барлуса в обществе охранного кота.

– Эр номинно, онн Ребус, – поздоровалась она. Барлуса, как и все дипломаты, упорно пользовалась сложной системой обращений, принятой в Принципате. Человека высокой профессии – врача, законника, всемирщика и инженера – следовало называть «онн», «уважаемый», невзирая на сословие. – Эра Андеца, – она равнодушно кивнула Эдте, ту перекосило. Так обращались к простым людям. – Эр номинно, омма Барлуса, – ответил он. – Как вы себя чувствуете? Я так и думал, что туман атакует только граждан Конфедерации, вы, кажется, в порядке, и кот у вас чудесный.

– Он не мой, он посла, – она мягко тронула кончиком туфли шерсть охранника. – Одолжила его, чтобы выходить на улицу, так спокойнее, – Барлуса вдруг поёжилась.

– Что с послом, омма Барлуса? – жёстко спросила Эдта. – Что-то с ним случилось?

– Я… я не… – она принялась вытряхивать табак из трубки в стенную пепельницу. – Знаете, это вас не касается, веллэра Андеца.

Эдта, которой только что намекнули, что в Принципате её никогда не примут, фыркнула и, дёрнув Рофомма за рукав, потащила дальше, даже не попрощавшись. Туман сгустился, здание посольства пропало из виду.

Путь до Административного Циркуляра ещё никогда не был так долог – не знай они, что им надо постоянно идти прямо, обязательно бы заблудились в этой серой тишине. Впрочем, сплошной тишина не была. Глухой, ритмичный стук доносился до них, а какая-то дама, прислонившись к декоративной колонне, плакала, закрывшись вуалью.

– Тук-тук-тук, – говорило эхо сквозь туман.

Три женщины, взявшись за руки, водили хоровод на проезжей части, но они не были одержимы – пока что.

Странный способ нашли они, чтобы спастись от демонов, но он работал.

– Тук-тук-тук, – звук становился яснее по мере приближения.

Рофомм шагал, почти прижимая к себе жену, думал о том, как бы он назвал сына. Гралейским именем или ирмитским? Не ему решать, не он подвергает себя опасности беременностью. Близость любимой женщины придавала доктору сил.

Он стоял на проезжей части, где теперь мало что ездило, и выстукивал тростью по булыжникам. Одна нога была зафиксирована гипсом и тугими бинтами, другая была босой. Овальное, благородное лицо пожилого человека изображало пустоту, а глаза закатились до белых щелей между веками.

– Омм посол, – прошептал Рофомм. – Вы в порядке? Вас проводить?

Посол не обратил на него внимания. Он был в жутком подобии обморока, но стоял крепко, и рука его чётко выстукивала тростью свой бесконечный марш. Но голова не жила, голова задыхалась. Рот его был судорожно раскрыт, и дышал он сипло, с кривыми присвистами.

Эдта попятилась, потому что больше не могла смотреть на сплошные белки, в которые превратились глаза посла, Рофомм обнял её, отвернувшись от одержимого. Вслед им неслось «тук-тук-тук», затихая бледно и скорбно.

Фонтанная площадь, нарядное и элегантное место с маленьким сквериком посередине, теперь была глуха, словно оссуарий. Чуть дальше, на радиусе, были люди: они сгрудились у декоративного заборчика, слушая немытого человека в длинной чёрной рубахе из грубой ткани.

– …гнева всевышнего! Да разверзнутся небеса, да обрушится кара на грешников! И сгинут неверящие, а невинные возьмут мечи, дабы обагрить их гнилостной кровью!

Человек говорил со знанием дела, сама Леара бы позавидовала. Рука шеф-душевника сама потянулась к револьверу, Эдта качнула головой и тронула его за локоть, призывая сдерживаться.

– Ибо что не есть серое бедствие, как хмарь очей всевышнего, взирающего на заблудших чад своих? Вы нарушаете скрижали воли его своими лукавыми машинами на нечистом огне, тройственными браками, пустым смехом и танцами – так получите же заслуженное! Отцы и матери горят под землёй, ожидая вас в объятиях плача, ибо пытку и боль заслужили те, кто всю жизнь думал о жизни, забывая о власти всевышнего над своим жалким существом.

Люди не спорили с его чушью, они внимали. Лица у них были какими-то светлыми, побелели даже радужки глаз, морщины разгладились как на глупых младенцах, а рты открылись, забывая дышать. Это было преступное гнилое убеждение, за которое раньше полагалась петля, но теперь, как рассказал Шорл Дирлис, с этим больше никто ничего не делает.

– В трёх шагах от Префектуры, возмутительно! – буркнул он, а Эдта вцепилась в его запястье и поволокла за собой. – Да куда же ты так быстро?! Ты в положении, тебе нельзя…

– Надо быстрее, быстрее, – приговаривала она, почти задыхаясь от бега. – Оно требует, требует жертву!

– Какую ещё жертву, о чём ты говоришь? – говорил Рофомм ей в затылок, но она не обернулась и не ответила.

Надо быстрее, быстрее, жертва зреет в ней, напитанная всемирным огнём, лишь огонь может победить распылённую по стране проклятую воду. Она не желала этой жертвы – но ведь на то она и жертва, чтобы причинять боль.

Она думала, что избежит этого, спрятавшись, закутавшись в одиночество, но такое не суждено всемирно сильной женщине, пусть и ослепшей. Эдта жила старыми видениями, а они привели её к концу тумана.

Словно чувствуя угрозу, серость пришла в движение. Неведомые пальцы, извиваясь уродливыми спиралями, тянулись к их телам и душам, хватали за ступни, наполняя ноги всемирной усталостью. Стараясь не обращать внимания, Эдта бежала в центр опустевшего Административного Циркуляра, не замечая, что полицейские стояли у входов стенами с щитами и дубинками – зато это очень хорошо замечал Рофомм. Это был чей-то страх, боялось само государство.

У здания Министерства связи и путей стена щитов расступилась, пропуская полицейских и врача, которые тащили одержимого. Врача Рофомм помнил, раньше работал с ним в отделении душевного здоровья, но вот имя запамятовал. Из сущности проклятого вырвались хищные нити, опутывая новых жертв, те держались из последних сил. Вдруг один из полицейских охнул и осел на булыжник, закрывая руками голову, которую облепила незримая серость, присосавшись жадными пастями к носу и глазам, серость забирала волю к жизни. Врач ругнулся, сетуя, что им теперь тащить двоих. Душевник был туману не по зубам.

– Нам надо к Префектуре, – сказала Эдта, Рофомм кивнул.

Здание Префектуры – высокое, с куполами и мокрыми, опавшими от сырости флагами, затерялось в тумане, видно было лишь роскошную череду порталов, у которой выстроились цепью вооружённые люди. Это была самая слабая стальная цепь на свете телесном. У кого-то из них текли по лицу слезы, у одного парня деревянный щит отстукивал дрожь по булыжнику – всюду были страх и бессилие, хотя ничего толком не происходило, как могло показаться бы человечьему глазу. Но Рофомм видел, как бьются о них волны тумана, словно гнусное море о соляные скалы, раз за разом растворяя их твердь яростью своей. Тысячи пастей хватали людей за ноги и локти, чёрные рога таранами били их в животы, руки и лапы – бесконечные, тысячепалые – оглаживали их лица. Плащи и щиты расступались, когда медики выводили из здания очередного одержимого, и снова смыкали цепь.

Рофомм взглянул на жену и после согласного взмаха ресниц вытащил дальнозоркую трубу. Женщина не отпускала его руку, ввинчиваясь в его сущность своей всемирной любовью, и они стали единым разумом в своём поиске, и поэтому там, где не было ничего, Эдта видела любимого, что стоял рядом с ней посреди бушующей мглы.

Искажённые лица вопили смертельную оду двоим своим главным слушателям. Смерчами они крутились, хлопая её юбкой, раздувая полы его кафтана. Гигантская сольпужья лапа царапнула её по животу, и Эдта отшатнулась, шипя материнской яростью. Рофомм в ужасе смотрел на свои руки, а волосы его горели, и лицо покрывалось ожогами. Тварь, вылетевшая из клубка рук, носов и пастей, приблизилась к его глазам чудовищным зеркалом, отражая то лицо, какого у него никогда не было в этой жизни, – сплошной ожог цвета сырого мяса. Рофомм вскрикнул и взмахнул рукавом, и морок рассыпался многоголосным смехом. Пустота преобразилась тысячами мелких зубастых ртов, и те ринулись на него с голодным клацаньем.

Эдта закрыла лицо руками – на неё смотрели бесконечные глаза всех цветов и разрезов, они облепили чудовищную голову с проплешинами, сереющими на гниющем черепе, а длинная шея поскрипывала на острых позвонках, она окружала Эдту удушающим объятием. Насквозь вижу.

Сквозь. Эдта отстранилась, заслоняя живот, и теперь смотрела прямо в огромный глаз, сплошное глазное яблоко, что червилось серыми сосудами. Слизь капала на неё зловонными слезами, глаз стекал, заключая её в скользкий кокон.

Мерзость заливалась в кричащий рот, женщина захлёбывалась в отвращении. Она упала на колени, которых у неё не было, царапая своё горло, а рядом дёргалась опалённая ладонь её мужа, который полз к ней, рассекая небытие.

Не перечить. Грязь. Туман вихрился шеями-кнутами, булькал нарывами обволакивающей кожи, туман приготовился их уничтожить. Эдта последним рывком повернула голову и посмотрела на Рофомма. Плоть стекала с его черепа, а кости терзали крохотные пасти. Она открыла рот, но не смогла сказать ни одной мысли – в чреве её копошились щупальца, не имеющие начала.

И лишь руку свою смогла она протянуть к руке любимого, но не было у них рук, они оба растворялись живьём. Кожа и мышцы на её ладони серели и опадали, а туманные черви жрали падаль души её. И горела сущность шеф-душевника, и пепел от него развеивало дыхание чудовищных глоток. Не смеете.

Она растворится, и даже если тело её останется жить, то душа долго не протянет, и тело скончается следом за отмершим органом. И тело сына в чреве её умрёт следом за ней, даже не растворившись ничем, потому что не жил он ещё никогда на свете телесном.

– Я готова, – из последних сил прошептала она. – Готова. Забирайте. Потрошите.

Недействительность вокруг вдруг начала теплеть, где-то там тело её потело и кашляло, а Эдта лишь сжимала мертвеющие руки своего мужа. Она не знала, почему туман стал так горяч, отчего послышались вокруг вопли нечеловеческой боли, потому что были они там, где нет больше никаких людей, лишь тьма, что когда-то их одушевляла.

Внутри неё крутился эмбрион, полный огня, он изрыгал его в нездешний мир, не давая тьме приблизиться к вместилищу его жизни, не давая растворить живьём его мать. Ведь он только что приобрёл свой пол, и теперь он будет делать с огнём что захочет. И никому не позволит тронуть маму. И ничему.

Воздух кругом загорелся. Вспыхивали огоньки там, где бесновались туманные клубы. Полицейские ринулись прочь, наплевав на цепочку. На них горели фуражки и полы плащей, они загорались мелкими точками и быстро затухали, словно кто-то бросался в них спичками. Люди во врачебных и фельдшерских рубахах бежали следом за ними, спасаясь от вспышек в шипящем воздухе.

Следом за одним радиусом и весь Циркуляр засверкал оранжевыми огоньками. Они отрезвляюще свистели, сжигая туманные спирали над домами и над рекой, а люди в заточении своих побледневших квартирок – кто на табуретке у свежей петли, кто с лезвием у запястья – вскрикивали, будто пробудившись от кошмара. Горожане выбегали на радиусы – полуголые, одичавшие, но все как один ожившими, полными глазами глядели на самовольный фейерверк сгорающей тьмы.

На булыжнике, раскинув руки, лежали судорожно вздыхающие в бессознании мужчина и женщина. Прибор, напоминающий подзорную трубу, откатился куда-то к сливам у бордюров, он упал уже давно. Женщина одной рукой словно пыталась дотянуться до своего живота, юбка у неё почернела от крови. Мужчина болезненно вцепился в её рукав, из слёзных протоков текла кровь. Она же сочилась из их носов, вздуваясь тонкими пузырями живого, упорного дыхания, которое было у них одно на двоих.

* * *

Альманах Буквального Сопротивления с каждым выпуском менял своё название. До Акка он дошёл лишь на пятый номер, звался он «Марши в пустоту». Шорл Дирлис, укрывшись за живой изгородью, перелистывал страницы под нескладные звуки черновой мелодии: жена корпела над нотной тетрадью – она пыталась вписать код в пьеску. Подопытным должен был стать Шкот, водосвинка покойной четы Ребус, которая по завещанию отходила Тейле Пелее, но по причине смерти последней наследники распорядились отдать тварь Шорлу. Он не возражал, держать дома водосвинку было престижно, он даже не поскупился вырыть для неё бассейн.

Авторы альманаха много писали того, о чем отныне молчали прижатые к дулу газеты. О странных перестановках в администрациях агломераций. Или, например, что теперь есть тайная полиция, как в Доминионе. Как в Доминионе, высокопоставленные чиновники стали ходить с телохранителями, а Префект так и вовсе ездит с почётным эскортом – так делают только там, где боятся собственного народа. Или что генерал Серебряной Черты сбежал с кучей подчинённых. Армия и впрямь разбегалась, особенно на юге. На севере они не имели права этого делать, они не сбегут, пока не вычистят Акк и его Окружние земли.

Скрипнула калитка, послышались голоса и лошадиное ржание, а затем мажордом привёл к хозяину двоих мужчин. Одного – друга детства, лейтенанта Зиэ – он ждал, а второй был в тальме и представился господином Торелом, бывшим шеф-аудитором по всемирной нравственности из Министерства внутреннего порядка агломерации Акк. Должность упразднили, решив, что такой контроль нарушает «свободу мыслеересей», но у граждан Акка было на этот счёт своё мнение. Господин Торел держался нагло и спрашивал офицера, можно ли доверять доктору Дирлису. – Я учусь стрелять, у меня есть револьвер, он числится украденным в столице, – сдержанно выдавил хирург. В своём последнем письме, написанным настолько ровным почерком, что Шорл бы даже не признал в нём руки Ребуса, если б не подпись в виде двойной старогралейской «руо», вместе с просьбой забрать себе водосвинку бывший однокурсник сетовал о том, что у него пропал дарёный на свадьбу револьвер, пришлось написать заявление о краже, а револьвер так и не нашли. Он, Ребус, надеется, что тот, кто украл револьвер, не замарает своё посмертие жестокостью и несправедливостью. Шорл письмо сжёг, надеясь, что и Ребус сжёг его записку.

– Да, я рад, что вы можете за себя постоять, – упрямо отвечал всемирщик. – Но с чего бы вам быть с нами? – Он надёжен, – отрезал лейтенант, не привыкший что-либо доказывать.

Шорл был учёным, он тоже ничему с первого раза не доверял, и поэтому повёл гостей в музыкальную комнату, где Мирта вписывала коды в нотную последовательность. Каждый такт она отыгрывала одной рукой, и, кажется, что-то уже начало действовать – водосвинка сидела ровно как изваяние, не повернув голову к чужакам.

Хирург наклонился к ней и тихо попросил жену снять верхнюю кофту и нательную сорочку.

– Вы не похожи на гралейца, господин Дирлис, – насмешливо протянул Торел.

– Помолчите, иначе я вас вышвырну, – оскорблённо прошипел Шорл. Друг успокаивающе положил ему руку на плечо. Всемирщики славятся своим паршивым нравом, считают, что имеют на это право, не нужно обращать на них внимание.

Мирта молча освободилась от одежды и встала спиной к мужчинам. Шорл подошёл к ней спереди и обнял её талию, смотря жене прямо в глаза.

– Добавьте газу, а то не видно, – попросил всемирщик, и Зиэ пошёл заниматься освещением. – Проблудь всемирная, – выругался бывший шеф-аудитор, разглядев наконец то, что он увидел. – Это же…

– Земля Начальная, – сказал Шорл, поцеловав жену.

– По графику зачистки – следующий терц, – сообщил друг.

Всемирщик долго ничего не отвечал, разглядывая шрамы на спине женщины. Шрам-лестница вдоль позвоночника, у шеи – рожа Солнца, которому поклонялись в Земле Начальной, крылатые и падающие фигурки людей – со временем шрамы не стёрлись, навсегда изувечив её кожу. Безымянный изувер художествовал по плоти со знанием дела.

– Можно? – спросил всемирщик, и Мирта кивнула, безотрывно глядя в глаза мужу.

Торел расстегнул пуговицы на её юбке, Мирта развязала тесёмку на панталонах и приспустила их вниз. Шорл обнял её, крепче прижав к себе. Торел ещё раз выругался, увидев, что и на ягодицах женщины есть шрамы – по злобной роже на каждой. В оскаленные пасти чудовища-дамы и чудовища-господина летели обречённые фигурки. – Это ещё не всё, но для вас, думаю, будет достаточно, – сказал Шорл.

– Да, пожалуй, – прошипел всемирщик. – Благодарю вас за стойкость, госпожа Дирлиса.

Мирта кивнула и принялась одеваться.

– Сегодня мы едем ближе к границе, к нам присоединятся соседи, – сказал Торел, глянув на Зиэ, тот коротко кивнул в подтверждение.

– Да, наши пропустят соседей через границу, будет целая пограничная пятерня.

– Усилят глашатаем? – с надеждой поинтересовался Шорл. – У мракобесов, говорят, новый лидер с голосом, – добавил он, но Зиэ и Торел с прискорбием покачали головами. Идти на секту без глашатая опасно.

В зачистку ввязались и варки, и гралейцы. Если у соседа горит дом, надо помочь потушить, пока пламя не перекинулось на твою крышу. Пограничники это понимали и действовали без верхнего согласования. Если их поймают за этим делом, полетят головы и затянутся петли на шеях, поэтому зачисткой все занимались в досужее время. Даже Шорл взял отпуск.

Они выехали втроём, на улицах им кивали, потому что офицер, масторл и врач на конной прогулке – на редкость респектабельное зрелище. Когда закончились поселения, они припустили быстрее. Шорл, пришпорив своего Солдата, вдыхал оживший воздух как в последний раз. Привычная с детства сизая череда гор никогда не казалась столь прекрасной. Когда ушёл туман, агрономы из Министерства продовольствия наконец-то объявили «полную весну» и начало посевов. Природа навёрстывала упущенное – торопилась, зеленея изо всех сил. В этом году обещали лето дней на тридцать раньше среднестатистических дат.

Им нужно было успеть к границе до темноты. Гнилое местечко называлось Чистая Коммуна, располагалось оно рядом с благополучным городком гралейской диаспоры, откуда, по словам Лирны Сиросы, был родом её муж.

Зря Сироса не дожила до конца тумана. Шорл жутко не хотел оказывать ей последнюю помощь, ему было настолько её жаль, что он вдруг понял – врачебное убийство милосердия матери Ребуса будет самым всемирно одобряемым делом за всю его практику.

Он поначалу пытался лечить её, но всё было бесполезно – болезнь Сиросы была всемирной карой за то, что женщина долгое время держала в кулаке волю целой бандитской конторки, во главе которой стоял Кувалда-Нерс.

Она не договорилась о жертве с посмертием предков, и всемир взял свою плату – её мучительное умирание. Шорл так долго с ней возился, что понял вдруг, что Рофомм в своё время испытывал к Мирте. Не было там никакого влечения или похоти. Лишь жалостью одушевлённая привязанность спасителя к гибнущему.

Недоговорённость со всемиром вообще была опасна, а члены семьи Сирос-Ребус этого упорно не понимали. За избавление страны от тумана Рофомм и его жена жестоко поплатились. Равила писала, что Рофомм уже в сознании, хотя его держат под капельницей. Но он хотя бы сохранил все органы. Куда крепче досталось Эдте: после битвы с туманом женщина пережила страшный выкидыш – из неё вышел не плод, а обугленный недоразвитый трупик. Её, бессознательную, пришлось прооперировать, удалить чёрное крошево, в которое превратилась её матка. И Шорлу Дирлису, врачу в двенадцатом поколении, вдруг стало больно за чужое бесплодие, пусть он и знал, как эта парочка относится к детям.

Рофомм вроде как планировал уехать на историческую родину, о чём, конечно, речи и не шло, пока он не оклемается. Знатным репатриантам Гралейский Принципат возвращал оставленные ими земли, заброшенные оммерии, которыми на уровне венца так и не научились управлять. Душевнику предстояло переквалифицироваться в барина, работы там было много.

Им надо было успеть до темноты, чтобы в наступивших сумерках напасть на мракобесню. Пограничная пятерня – офицер с белым гербом на коротком кафтане с газырями, сержант и трое стрелков, ждали их у выезда из гралейского городка. На варкском говорил только офицер, его подчинённые знали лишь несколько слов. Шорл засомневался, справятся ли с сектой восемь мужчин, один из которых вообще врач, что будет вытаскивать пули из трупов, чтобы позже полиция не смогла идентифицировать оружие. Револьвер при нем был больше для самозащиты.

Шорл двигался позади всех, пытаясь успокоиться – Торел всемирщик, Зиэ отличный боец, а гралейцы так и вовсе самая живучая нация в мире телесном. Но сколько сейчас против них было сектантов, Зиэ и Торел не знали. Их число начало расти в тумане, а после его окончания люди стали массово сбегать к мракобесам – и среди них были силовики, бывшие богачи и даже всемирщики. Сектанты теперь могли за себя постоять.

Их встретили тремя выстрелами – все мимо, но один попал бы, не отклони лейтенант пулю. Стрелок был всего один, винтовками сектанты обзавестись не успели. Но зато холодного оружия у них было в достатке. То ли возопил, то ли пропел чей-то голос, и отовсюду выскочили люди – в основном мужчины, но были и женщины, в каком-то рубище, некоторые босые, но все вооружённые. Шорл пискнул что-то про то, что это глупо – так попасть, но друг хмыкнул и, особо не целясь, убил двоих подряд. Иные падали на колени и подвывали от боли – её касался всемирщик. Гралейские пограничники целились в дальних, их офицер вытащил саблю и закружился, отгоняя подбирающихся мракобесов, которые не умели даже держать кухонные ножи и мясницкие топоры на боевой манер. Но их было много, очень много, всех они убить не успеют, даже если будут разить без промаха – когда закончатся патроны, кто-нибудь точно стащит с седла и убьёт голыми руками.

И вдруг снова запел голос – он говорил на гралейском, Шорл не понимал ни слова. Голос шёл откуда-то из уродливого строения с напоминающим луковицу деревянным в позолоте куполом. Голос завораживал пограничников, и левый от Шорла уже опустил винтовку, задрав голову к нёбу. Торел закричал на него, а офицер с белым гербом пнул, что не возымело эффекта. Он спешился и пошёл на голос – и тут же был убит одним из мракобесов.

– Прорвёмся к молельне! – крикнул Торел. – Перережем ему глотку. Пошли!

Военные и не подумали возмущаться, что ими командует лоб в тальме, Шорл – подавно. Голос пел, а гралейские вояки дрожали в сёдлах. Зиэ, пришпорив коня, перемахнул через кривой декоративный плетень и клумбу с ритуальными цветами, заваленную трупами и ранеными, у крыльца он соскочил на землю и устремился внутрь.

Там было заперто на засов. Шорл принялся ломать ставни, не слезая с лошади, как вдруг его схватили за полы сюртука и потянули вниз. Солдат лягнул обидчика и отпрыгнул, унося себя и хозяина подальше. Рядом мелькала сабля гралейского офицера, его лошадь бестолково топталась, окружённая трупами, а сектанты забирались по телам, пытаясь достать ножами ездока.

– Покайся, ибо грядёт царствие звёздное! – вдруг запел голос на своём родном языке. Звуки его бессмысленных слов торжественно звякнули у Шорла между ушей, и он выпустил поводья, не заметив, как открылся его рот. Конь фыркнул, отбегая подальше от молельни. «Куда ты скачешь, глупая скотина? Остановись, чтобы я мог послушать!» Он с силой остановил коня и спрыгнул на землю, как вдруг его схватили за локоть и затараторили на ухо с сильным акцентом:

– Уважаемый, не слушайте его, уважаемый! Зажмите уши! – говорила тонколицая женщина в ярком кафтане, но Шорл выдернул руку и зашагал к молельне. Ведь там с ним говорили, там звали его наверх, через покаяние и очищение. Там было лучше.

Зиэ еле отбивался от мракобесов, пытаясь защитить себя и Торела, от гралейской пограничной пятерни уже остались трое, а доктор Дирлис, заговорённый всемирным убеждением пророка мракобесов, шёл, не замечая, как к нему подкрадываются люди с ножами.

И тут это прекратилось. Вскрикнула женщина – зычно, властно – и принялась кричать, громче сладостной песни о звёздах:

– Граждане, не поддавайтесь ложному внушению! Граждане, сохраняйте свои мысли, берегите свой рассудок! Граждане!..

И Шорл очнулся, словно его ошпарили пощёчиной. Мракобес пытался петь, но его перекрикивала глашатай с рупором. Резня всё ещё шла, только врагов у сектантов появилось куда больше. Откуда-то взялись вооружённые люди в одежде песочного цвета, они стреляли и рубили, их была добрая дюжина, они выкрикивали что-то непонятное, Шорл не мог различить. Сектанты бросались восвояси, но люди догоняли их и рубили по шеям. Ими командовал, похоже, крупный рыжеватый блондин, он носился по деревеньке, звонко раздавая указания замешкавшимся товарищам.

– Пусть откроют мне молельню, верр! – крикнула глашатай, вдруг остановив свою боевую убедительность. – Я так долго не смогу, ломайте двери, прошу вас! – Ломайте! – приказал он своим, и те бросились к дверям, Зиэ – с ними.

Шорл вдруг осознал, насколько странно они одеты – их форма была как на доминионских военнопленных, которых Шорл в юности видел в вагоне-клетке, только не коричневая, а бежевая, да и сшита она была грубо, самодельно, из дешёвой ткани. Глашатай была чернявой, как часто у них бывает, говорила на чистом варкском, зато командир был какой-то иностранец, и говорок у него был самый южный, но при этом изысканный, чего не услышишь из шахтёрских уст жителей Гога.

Это доминионцы, вдруг понял он. Доминионские разведчики, а с ними – предательница-глашатай. Он, похоже, вляпался в какой-то международный скандал, думал он, пока люди заканчивали выламывать дверь. Или нет?

– Не режьте ему глотку! – в поле зрения снова показалась дама в ярком кафтане, с ней была ещё одна, в более простой одежде и не так изящно сложенная. – Мне надо спросить, только спросить!

– Хорошо, омма, – кивнул блондин и повернулся к подчинённым, которые были готовы вбежать в молельню. Он приказал им что-то на своём языке, которого Шорл не знал, а если б знал, то услышал, как командир требует привести глашатая, а ещё: «Рот закрыть, глотку не резать!»

Шорла, как и его приятелей, вежливо, но настойчиво обыскали, блондин попросил не сопротивляться, ведь им вредить они не собираются. Блондин долго глядел на краденый-купленный револьвер, с которого хирург стёр гравировку, а потом спросил, откуда он у него. Шорл ответил, что купил.

Бойцы суетились на улице, а командир песочных людей вежливо повёл знатную гралейку в молельню.

– Омма, я владею вашим языком, но мы в гостях, и поэтому я буду разговаривать на варкском, вы не возражаете?

– Уж пожалуйста, – едко процедил Торел, который увязался за ними. Гралейка не возражала.

– Нуэр, я веду генеалогическое расследование в рамках репатриационного процесса, мои источники привели меня сюда, я сама удивлена, – стрекотала дама, поблёскивая белыми зубами. Несмотря на акцент, говорила она хорошо, без ошибок. – Не знала, что расследование приведёт меня к сектантам, но кровный… простите, соплеменник, которого я изучаю – смешанного происхождения, поэтому… – она взмахнула рукавом, обведя взглядом молельню.

Место и впрямь было неприятным и диким. Лектории Акка, где читали всемирные нотации по нравственности, мало чем отличались от кампусных, где людям было удобно внимать и осмысливать. Здесь же намеренно жгли свечи, а земляной пол изувечили так, что Шорл, проникший в молельню следом за ними, чуть не переломал себе ноги. На полу мелкими камнями выложили круги, а вне их линий лежали крупные, выкрашенные голубой краской булыжники. Чистая Коммуна поклоняется звёздам, вспомнил Шорл. В самом центре круга по-собачьи стоял горластый, а глашатай нависала над ним словно хищная птица.

– Вам не следовало идти сюда с одной лишь служанкой, омма, – укорял даму блондин. – Они опасны даже для людей с крепким рассудком.

– Это не служанка, а стальная камеристка, – возразила белозубая дама. – При надобности она бы смогла меня быстро увести, правда, Ринелла?

Ринелла, высокая плечистая бабень с короткими волосами, в штанах и высоких сапогах на плоском ходу, и впрямь мало походила на девиц, которые держат зеркальце, пока госпожа прихорашивается. В камеристки и в гвардию Гралеи шли выпускницы одного и того же заведения. – Самая настоящая стальная камеристка? Знаете, я жил в плену у вашего знатного соплеменника, он нанял своей дочке стальную гувернантку, – сказал блондин и тут же обратился к Ринелле, и от его слов она расцвела. «Наверное, сделал комплимент её кобыльим плечищам», – подумал Шорл и был почти прав. Блондин заприметил себе в отряд новую пару кулаков, но знатная дама пока что не замечала кадровой угрозы и любезно спрашивала, зачем здесь они. – Ах, мы? Мы по приказу генерала. Генерала Эрля, – уточнил он, отчего у дамы поползли вверх брови. – Того самого, да. Вообще-то, по законам нашей родины, это я его начальник, а не наоборот, но чего не сделаешь ради этой самой родины. Он окружил себя пустынными шаманами, а они рассудили, что для нашего дела надо искать «выше-человека». Поиски «выше-человека» привели нас далеко на юг, это почти квинер езды от пустыни. Я сам не до конца понимаю, что шаманы имели в виду, у них очень странная речь – примитивный язык, очень мало слов. Я так понял, в этом сообществе занимались созданием сверхчеловека, некоего мифического агента их высшей сущности в мире телесном, я не ошибаюсь, господин Торел?

– Да, – гордо надулся Торел, о котором наконец-то вспомнили. – Звёздного Помазанника. По сути – лишь всемирно сильного человека. Они и без сект порой рождаются, но этим надо было изувечить кучу людей, чтобы его произвести.

– И как, удачно? – не удержался Шорл.

– А это мы сейчас и спросим.

Мракобес не желал отвечать, лишь твердил о какой-то каре, что обрушится на них огненным взглядом падающих светил, и тогда блондин свистнул какого-то сутулого из толпы своих бойцов. У человечка был скошенный подбородок, а кожа была подёрнута следами блудной болезни. Пробираясь бочком, человечек трогательно тряс в руке ножичком и нежно улыбался грядущей жертве, и Шорл вдруг понял, что ни за что не хочет смотреть на пытки.

Ему было всё равно, о чём сейчас начнут выведывать блондин и гралейка, он ринулся наружу, надеясь, что улица заглушит вопли истязаемого. Не заглушила.

Шорл, отрекшись от ушей своих, шуровал пинцетом, вытаскивая пули из всех трупов подряд.

– … вы оказали всемирную услугу мне, нуэр Сипел, – говорила гралейка, выходя из молельни. «Странное обращение к палачу – как к солдату», – с отвращением подумал хирург. Сипел, любовно вытирая ножик о специальный платочек, молча шёл рядом, пожирая её глазами. – Ничего о происхождении моего кровного не должно просочиться наружу, ведь Принцип весьма… щепетилен. Мне попросту жаль этого человека, если б узнали о его происхождении.

– Всех убивать, омма, – пообещал палач. – Верр дать волю убивать.

Шорл отвлёкся на них и не заметил, как к нему снова подкрался командир песочных. Он сжимал револьвер промеж двух ладоней, словно то был трупик птицы.

– И всё же, откуда у вас это, доктор? – спросил беглый доминионский офицер, многозначительно обернувшись на Сипела. Шорл сглотнул и снова начал мямлить про покупку оружия. – Не лгите, пожалуйста. Это свадебный подарок, тут была гравировка. Вы украли револьвер у владельца?

– Купил без его ведома, я заплатил за него десять тысяч союзных, – буркнул Шорл. – Ну а что? Ему он всяко без надобности. А то, что он подарен на свадьбу – так бывший хозяин уже развёлся.

– Жаль, – заключил блондин, и Шорл понял, что ему почему-то и впрямь очень жаль. – Тогда оставьте себе, раз он на благо вашей страны. Вы не хотите уехать с нами? Никто не хочет с нами? – он повысил голос, чтобы все услышали. – Нуэра Ринелла…

– Вэр, – с готовностью ответила камеристка, к которой раньше никогда не обращались как к воительнице. Её хозяйка вскрикнула и злобно посмотрела на блондина. Упрашивать её было против гордости, но ехать через границу одной даме не хотелось.

– Я проведу вас через границу, омма, – пообещал лейтенант пограничников.

– Господин Зиэ… – продолжал блондин, но тот лишь покачал головой:

– Я полезен своей стране здесь, господин. У нас ещё много уборки впереди.

– Зря. Но как знаете. Господин Торел?

– Да, – Торел вдруг сплюнул на землю. – Страна меня вышвырнула, лишила работы. Придётся вернуться к ней под другими флагами.

Отряд доминионцев пополнился тремя отборными кадрами – солдатом-пограничником, бывшей камеристкой, которая ни разу не жалела о смене работы, и мрачно-решительным Торелом. Блондин любезно распрощался со всеми, и отряд, покачивая лошадиными крупами, двинулся на север. Проскакав у них за спинами, командир отсалютовал оставшимся, а глашатай, идущая впереди, крикнула:

– За генерала Эрля, да одушевит его правда!

– Да одушевит его правда! – рявкнули голоса следом за ней.

Гралейка кивнула им на прощание и унеслась прочь в обществе пограничников, а Шорл с другом остались одни.

Кругом вздыхала негасимая весна, жизнь щебетала угрожающе и торопливо, словно готовясь к чему-то. В следующий раз Зиэ наберёт побольше людей для ликвидации Земли Начальной, теперь они знают, чего можно ожидать от сектантов.

Офицер ободряюще хлопнул доктора по спине и шуткой скомандовал: «Марш!».

– Куда марш? – недовольно бурчал Шорл, легонько подстёгивая Солдата. – Вокруг всё растворяется. А марш тут – только в пустоту.

Content

Евгения Дербоглав
Доктор гад

1. Бракованный

2. Спичечный коробок

3. Человек и его тень

4. Я тебя уничтожу

5. Марши в пустоту