Александр Тимофеевский

Книжка-подушка

© 2017, Александр Тимофееский

© 2017, Мастерская «Сеанс»

Благодарности

Автор сердечно благодарит Авдотью Смирнову, Татьяну Толстую, Аркадия Ипполитова и Сергея Аба за неоценимую помощь в работе над книгой. Автор хочет выразить отдельную признательность Любови Аркус, придумавшей и воплотившей проект двухтомника.

2012. Закон

14 января

Costa Concordia затонула спустя сто лет после Titanic. И опять пресса дотошно перечисляет: «На Costa Concordia было 1500 кают, крупнейший в мире веллнесс-центр на море, четыре бассейна, пять спа-салонов, пять ресторанов, 13 баров, кинотеатр, дискотека и интернет-кафе». И опять: «Среди членов экипажа царила растерянность: инструкций по эвакуации не поступало, никто не спускал на воду спасательные лодки. В результате несколько людей предпочли спасаться, прыгнув за борт. Когда же лодки стали спускать на воду, никто не следил за тем, сколько людей в них село».

«Вы видели фильм „Титаник“? Вот как раз так все и было, – рассказала американская туристка. – Повсюду слышался звон стекла, не было света. Никто не понимал, что происходит».

Раз в столетие приносится одна и та же жертва. Кому? Зачем? «Есть еще океан», – писал тогда Блок. И сейчас в тиши и покое кто-то уже облизывает запекшиеся губы.

6 февраля

Я и нынче не хожу на митинги, и в 1990 году на них не ходил. Подумал, в чем же отличие. Оно очевидно в том, что тогда было в разы больше уважения к чужой отдельности, что позволяло и мне, сидевшему дома, и им, жмущимся по площадям, вечером встречаться и пьяно-весело обсуждать произошедшее за день. «Ну что, отморозили свою гражданскую жопу?» – спрашивал я их. И никто не испепелял меня в ответ очами. А сегодня я дежурно оправдываюсь: «Поверьте, я, так же как и вы, терпеть не могу В. В. Путина». И они облегченно вздыхают. Тьфу. Если б я тогда им сказал: «Поверьте, я, так же как и вы, терпеть не могу Лигачева, Крючкова, Нину Андрееву», на меня бы посмотрели, как на сумасшедшего.

11 февраля

Дашевский написал глубокий прекраснейший текст, точнее, надиктовал, согласно главному своему месседжу. Он в том, что романтическая поэзия – «мнемоническая, внутридушевная, интимно-сумеречная», двести лет безраздельно господствовавшая, подчиненная «я» и к «я» обращенная, – уступает место верлибру, который рвется на площадь, Болотную, разумеется, в публичное пространство, «голодное, холодное и освещенное»: отныне оно будет «создаваться… внутри человека и внутри стихов». Дашевский – умнейший человек и выдающийся поэт, он ничего не делает случайно, так и эта программная статья не написана, а продиктована, чтобы через эту опосредованность уйти от «внутриутробного убаюкивания размера», которое есть в любом сочиненном тексте – стихотворном, эссеистическом, неважно.

Прочитал Дашевского и понял, почему мне так неинтересна Болотная площадь, почему меня совсем туда не тянет. Ведь ничего, кроме романтической поэзии, мне не нужно, ничего, кроме «внутриутробного убаюкивания размера». «А столетняя чаровница / Вдруг очнулась и веселиться / Захотела. Я ни при чем. / Кружевной роняет платочек. / Томно жмурится из-за строчек / И брюлловским манит плечом». Это Ахматова про романтическую поэзию. Тогда она была еще столетней чаровницей. А вот великая картина Строцци «О бренности» или «Старая кокетка», написанная за двести лет до всякого романтизма, но та же «мнемоническая, внутридушевная, интимно-сумеречная» подчиненность «я». То же «внутриутробное убаюкивание размера». И плечом она так же манит, разве нет? Только вот не жмурится, а честно, отчаянно глядит в зеркало.

26 февраля

«Мы возьмем город в кольцо».

Красивая идея. Для меня к тому же очень удобная. Я живу на Садовом кольце, как раз на внутренней стороне. Вышел из подъезда, взялся за руки, почему бы и нет? Одно меня смущает: в Садовое кольцо каждые двести метров врываются улицы – Тверская, Малая Дмитровка, Каретный ряд, Цветной бульвар, – на проезжей части стоять нельзя; нерушимое кольцо там порушится, метафора захромает. А на Кутузовском проспекте сквозь прерванное кольцо понесутся мигалки в Кремль. И во что тогда превратится метафора? Зима, стужа. Взявшись за руки, на одном месте застыли, коченея, люди. А мимо них – туда, сюда – рассекает власть, без всяких препятствий и с победоносным воем.

27 февраля

Ветхозаветная Москва негодует. Книжники и фарисеи требуют отмщения. На их зов спешат казаки. Отныне они будут охранять храмы от Pussy Riot, защищать православные святыни. Они едут в столицу, чтобы найти девок и притащить их в храм на суд верующих. Ну, и что сделают верующие? Побьют кощунниц камнями? Изорвут на них одежды и выставят голыми на мороз, как Зою Космодемьянскую? Или только побреют наголо – пост все-таки.

«И опять, наклонившись низко, писал на земле».

7 марта

ВЦИОМ провел опрос по женским умам родины. Недосягаемо умной женщиной признана Валентина Ивановна, которая вошла в историю как «Валька за стакан» и «Валька – красные трусы». В какой-то момент она прославилась высотой халы и густотой грима: тяжелые хлопающие ресницы на плотно отштукатуренной мордочке, торчащей из жабо. В последние годы с ней связались «сосули» – и как облюбованное ею слово, и как бич Божий, убивающий людей, который в Петербурге повсюду, на домах, отштукатуренных ею на славу, по собственному вкусу, как красит она себе лицо: жирно, разбеленно розово. Город – достоевский и бесноватый – погрузили в жабо.

Очевидно, что ум из опроса – эвфемизм власти, гармония имярека и должности (губернаторской, спикерской). Мужского ума не бывает без галстука, женского – без штукатурки. Отсюда огромный отрыв Матвиенко, она вся про штукатурку, про макияж власти. Имидж и роль, дело и образ, лицо и лик в сокрушительном единстве.

11 марта

Итак, губернатор Санкт-Петербурга Георгий Полтавченко утвердил закон о запрете пропаганды гомосексуализма среди несовершеннолетних, в котором однополая любовь приравнена к педофилии. Закон этот, разрабатывавшийся депутатами городского ЗакСа в прошлом году, был подписан еще 7 марта, однако общественности об этом доложили лишь спустя четыре дня: надо полагать, в канун 8 марта решили погодить и не обижать на праздник лесбиянок.

Главным следствием нового закона станет рост самоубийств и помешательств среди петербургских подростков, которые раньше могли пойти к психологу, а теперь он повесит на дверь табличку: «Ушла на базу». Сказать: «У тебя болезнь, деточка», – не всякий специалист сможет, гомосексуализм ВОЗ давно исключила из списка болезней, а вслед за ней это сделал и Минздрав, к тому же вряд ли ребенок этим утешится, а сказать: «Все нормально, малыш, спи спокойно, ты такой же, как все, полноценный гражданин», – отныне запрещает г-н Полтавченко. То есть на ухо это сообщить, конечно, можно, как страшную скабрезность: запрещены только публичные высказывания, «деятельность по целенаправленному и бесконтрольному распространению общедоступным способом информации, способной нанести вред здоровью, нравственному и духовному развитию несовершеннолетних, в том числе сформировать у них искаженные представления о социальной равноценности традиционных и нетрадиционных брачных отношений». Но нельзя требовать от людей подвига, даже от психологов, и понятно, что они предпочтут не транслировать «искаженные представления», – от греха подальше. Подростку, замученному комплексами, открывается светлый путь в петлю. Его запретили.

11 марта

Всеволод Чаплин так хочет показать свою жесткость, что даже слово «бьющих» пишет через ъ. И Газета ру, благоговейно пятясь перед разгневанным клириком, сохраняет орфографию оригинала. Мне кажется, о. Всеволоду пора пойти дальше и принять, наконец, иудаизм. Вся речь его дышит Богом Ветхого Завета, который про Закон. Бог Нового Завета, который про Благодать, только путается под ногами.

19 марта

Я тут побеседовал для Кольты с Максимом Семеляком и немного рассказал ему про Рыкову, очень для меня важную. Надежда Януарьевна Рыкова – замечательная переводчица, «Опасные связи» Шодерло де Лакло по-русски – ее гениальная работа, но она переводила и Шекспира, и Клейста, и Макиавелли, и Ронсара, и Кокто, и Гюго. «Спящий Вооз» Гюго в ее переводе это прекраснейшие русские стихи. Они длинные, в нескольких частях, я целиком их, конечно, не воспроизведу, но финал помню наизусть, совершенно космический:

Он спал. Она ждала и грезила. По склонам

Порою звякали бубенчики скота;

С небес великая сходила доброта;

В такое время львы спускаются к затонам.

И спал далекий Ур, и спал Еримадеф;

Сверкали искры звезд, а полумесяц нежный

И тонкий пламенел на пажити безбрежной.

И, в неподвижности бессонной замерев,

Моавитянка Руфь об этом вечном диве

На миг задумалась: какой небесный жнец

Работал здесь, устал и бросил под конец

Блестящий этот серп на этой звездной ниве?

Надежда Януарьевна была почти шестидесятью годами старше меня. Я познакомился с ней весной 1976 года, мне было 17, а ей 74, но мы сердечно дружили на протяжении двадцати лет. Надежда Януарьевна, как и ее ближайшая подруга Антонина Николаевна Изергина, которую я уже не застал, – петербургские тени в слободском понаехавшем Ленинграде. Надежда и Антонина – это еще поколение, выращенное на культуре модерна и через нее связанное с большой русской европейской традицией. Антонина Николаевна была женой Иосифа Абгаровича Орбели, директора Эрмитажа, а до того – женой Щеголева и возлюбленной Пунина. И вообще у нее большая и разнообразная женская биография. К тому же она была уважаемым искусствоведом, специалисткой по живописи немецкого барокко и создательницей легендарного «третьего этажа» Эрмитажа – экспозиции импрессионистов и постимпрессионистов, которых стала выставлять с конца пятидесятых годов, наперед Москвы, при первой же возможности, а еще она была известной альпинисткой, но ценили, любили, обожали ее за другое. Красавица и бонмотистка, Антонина Николаевна была настоящим ньюсмейкером слова. Шутки и поговорки Антонины Николаевны, ее речения и прозвища сразу расходились по городу, и можно сказать, что она стала создательницей не только «третьего этажа», но и новейшего ленинградского интеллигентского фольклора. Сестра ее Мария Николаевна, может, не такая выдающаяся, но тоже очень яркая, в Коктебеле, где поселилась еще в пятидесятые годы, сотворила нечто подобное, правда, не одна, а вместе с верандой, куда несколько десятилетий подряд ходили отдыхающие «все». Стоявшая на обочине веранда, от души презиравшая Дом творчества писателей, нагло взгромоздившийся на лучшее в Коктебеле место, изобретала для его обитателей обидные клички. В русский язык твердо вошла жопис – жена писателя. Но была и писдочка – писательская дочка, и сыпис – сын писателя, и мудопис – муж дочери писателя: веранда классифицировала все, что попадалось ей на глаза. Устное творчество – это народная привилегия, но при советской власти она стала достоянием интеллигенции. Культура эмигрировала в устную речь, как в перевод. И словесность заколосилась. Надежда Януарьевна, свободно владевшая пятью языками, всегда говорила, что знать нужно прежде всего русский – язык, на который переводишь. Когда-нибудь я обязательно о ней расскажу подробнее, о ней и о том мире, который навсегда ушел.

28 марта

Из поста в пост я призываю отпустить пусек, вообще проявить к ним милосердие. Читатели, не умеющие читать, возмутились, что в последнем тексте я называю их «девками». Милые мои и хорошие! «Девки» – это необязательно публичные девки. Понимаю, вы полюбили это сочетание, но оно не единственное. «Девки» – не «девочки», собирательные и лишенные возраста, от трех дней и до восьмидесяти лет, и не «девушки», безликие, как фигура в толпе, как обращение в очереди. «Девки» – веселые, наглые, лихие, антоним к «девам», медлительным и меланхоличным. Открою вам страшную тайну: сказать «девки» можно с куда меньшим пренебрежением, чем сказать «дамы». И не надо тут спорить – просто поверьте на слово.

30 марта

Юрий Сапрыкин и Юлия Латынина в журнале «Ситизен К» обсуждают «путинское большинство», которое в интеллигентских разговорах нынче эвфемистически называется «Светой из Иваново», а напрямую «говнобыдлом». Последним термином Латынина не пользуется только из пренебрежения к словесному штампу. Торжество Путина, согласно Юлии Леонидовне, обеспечивает медсестра, получающая 5 тысяч, ее надо отстранить от выборов, и будет нам счастье. Хотя, казалось бы, счастье будет, если медсестра за 5 тысяч начнет получать 50, от этого даже Латынина выиграет, не век же ей рассекать на велосипеде, наступит час (дай бог, чтобы как можно позднее), когда и она распластается на утке, а ее надо иногда опорожнять. Сапрыкин, конечно, достойно Латыниной возражает, находя необходимые правильные слова, но аттическая соль кроется не в его благородстве, а в резкости Юлии Леонидовны, которая по привычке выдает цинизм за ум. Она ведь интеллигентский Жириновский, находка для безыскусных медиа: зови Латынину, и конфликт обеспечен. Чего проще? – опустил три копейки в автомат с газированной водой, и оттуда журчит, льется шокирующая речь. Во всем этом удивляет редакция, несомненно умная, лучшая сегодня, у нее такие прекрасные авторы, пишущие такие прекрасные тексты, зачем ей простейшие фокусы? – нет ответа.

2 апреля

Бездоказательное обвинение кого-то в коррупции оставляет тягостное впечатление. Особенность нынешней России в том, что доказательное обвинение кого-то в коррупции оставляет впечатление стократ более тягостное. Навальный тут разоблачает Шувалова. К чему? Понятно, что Шувалова нагляднее всех разоблачает его собственная жена, зарабатывающая 640 миллионов в год. Рисуя такие цифры в декларации о доходах, она одним этим фактом превращает своего супруга в старика Батурина. Потому что все оттенки смысла умное число передает. Зачем еще стараться? Затем, что добрые люди скребли по сусекам и слили наскребанное – не пропадать же добру. И Навальный – с честным лицом, с открытым забралом – вступает в непримиримый бой с коррупцией, выполняя в чьей-то игре против Шувалова свою достойную двадцать восьмую роль.

15 апреля

Ксения Соколова зажигает в «Снобе»:

«Существуя бок о бок с кипящим адом, мы наслаждаемся жизнью элиты, яппи и богемы, рожаем детей, делаем карьеру, покупаем домики и машинки, путешествуем. Возвращаясь с Лазурки и Мальдив, мы встречаемся на вечеринках и обсуждаем светские новости: посадили Козлова, панк-девиц, менты пытали человека бутылкой из-под шампанского, вводят уголовную ответственность за то и за се. Нас всех тошнит, но мы расходимся по домам и ищем своему антибытию еще какие-то беспомощные оправдания.

Наверное, так могли бы вести себя немцы, если бы не разобрались с прошлым, если бы объявили себя „суверенной демократией“ с особым германским историческим путем, и как символ этого пути на окраине процветающей европейской державы по-прежнему дымил бы Освенцим-light.

А теперь вернемся в гламурный ресторан „Варвары“, где с подругой Романовой мы коротаем ветреный мартовский денек».

Вернемся, конечно, отчего ж не вернуться? Но хотелось бы понять, автор ищет своему антибытию беспомощные оправдания или коротает мартовский денек в гламурном ресторане? А может быть, это один и тот же процесс? – глубокие проваливающиеся кресла, деликатное освещение оттеняет зрелую красоту подбородков и шей, приглушенный звук не мешает журчанию речи, но всех почему-то тошнит, воздух насыщен ароматами, невдалеке дымит Освенцим-light.

21 апреля

На самом деле хорошо быть с Церковью, спокойно, надежно и на душе легко. И есть вещи, которые мне, в сущности, безразличны. Ни мерседесы с майбахами, ни табачно-алкогольные акцизы, ни часы-трусы, ни даже кагэбэшное прошлое меня не трогают, почти не смущают – не моего ума это дело, что там и почему было, Бог разберется, не мне судить. Но ХХС – главный храм страны, куда ходит «весь деловой и политический истеблишмент», то есть не жулики и воры, а воры и убийцы. Они верят только в бабло и, мучительно страдая, выстаивают подсвечниками службу, потом равнодушными губами дотрагиваются до икон, пачкая их следами своего сильно сытного и немножко кровавого обеда, – это благолепно, это по-православному. А девицы, три минуты подрыгавшие в церкви ногами, беззвучно, как рыбы, открывая рот, – это надругательство, немыслимое кощунство и святотатство. Тут надо бежать и переосвящать храм. Если это не фарисейство, то, что тогда фарисейство? – я, правда, не понимаю.

24 апреля

Книгу Аркадия Ипполитова «Особенно Ломбардия. Образы Италии XXI», выпускаемую сейчас издательством «Азбука Аттикус», никак не назовешь путеводителем, хотя все мало-мальски значимые ломбардские города сюда вошли. Название отсылает к классическому труду Павла Муратова, но к диалогу с ним книга не сводится. С художественной свободой романного повествования Ипполитов соединяет далекое, не зная границ ни во времени, ни в пространстве: певица шестидесятых годов Мина, «кремонская тигрица» с ее «Bang Bang», сливается у него с другой тигрицей, Катериной Сфорца, современницей Леонардо; пьячентинский день возникает под накрапывающий дождик на платформе станции, которая «стояла в голом поле, унылая и нищая, как социализм», чтобы потом на сырых улицах Пьяченцы медный Алессандро преследовал местного Евгения, а в мантуанском Палаццо Те, в зале Амура и Психеи кисти божественного Джулио, с потолка посыпались и бедная Лиза, и Лиза из «Дворянского гнезда», и родственная ей героиня «Чистого понедельника», и набоковская Машенька.

Книга Ипполитова о Ломбардии – это, конечно, книга о романе русской культуры с Италией. На севере диком стоит одиноко на голой вершине сосна. И не одно столетие грезит о пленительном пластическом юге. Этот сон, сегодня почти неуловимый, бессвязный, распавшийся на ассоциации, Ипполитов – в поисках утраченной культуры – собирает с помощью синтаксиса. Пока жива русская речь, пока она льется и вьется, ничто не утрачено, все восстановимо.

29 апреля

Вякнул против борьбы с георгиевскими ленточками, и мне тут же заметили, что «это протест против пошлости, не более». Пошлости и в самом деле хватает, чего уж там. Уже несколько лет в интернете гуляют фотки молодых людей со шнурками на ботинках из георгиевских ленточек – «наши» или какая-то в этом роде дрянь. Ну и что с того? – пожми плечами и пройди мимо. Но шнурки из ленточек делаются символом фальшивого праздника, как будто за ним больше ничего и нет. И сразу выясняется, что ничего больше и нет: Путин да «наши», вот вам все 9 мая. Логика борьбы захватывает, и шаг за шагом обнаруживаются новые определяющие подробности: и ветераны – как один, сталинисты, и победа их принесла только вред, пол-Европы советская власть на дурачка отхватила, и Власов – единственный герой, и вообще было бы лучше, если б умная нация завоевала очень даже глупую-с. Так, зажав в кулачке свою маленькую правду про пошлость ленточек, интеллигент или – как там нынче его зовут? – креативный класс превращается в Смердякова. По мне так это гораздо плачевней, чем пустоголовые «наши» с их шнурками для ботинок.

29 апреля

Белые ленточки Болотной сигнализируют слабость. Они миролюбивы, они пассивны. В них нет ни твердости, ни воли, ни даже простого упорства, одна мольба о пощаде. С белым не идут в бой. С белым бой сдают. Тот конец Болотной, который сейчас очевиден, был в белых лентах заложен. Какое там шествие миллионов, даже обсуждать неловко. А оно ведь могло состояться.

Для этого нужна была одна малость – вместо белых лент взять георгиевские. Почему это никому не пришло в голову? Там же креативный класс, все московские пиарщики.

Неужто из боязни смешаться с чужими, которые по весне себя этими ленточками украшают? Но это как-то совсем глупо. Смешаешься с чужими – своих станет больше. Уж не говоря о том, что политические люди, даже обуянные смешными высокомерными фобиями, ради пользы дела умеют засовывать их себе в жопу. Или потому, что Победа = Путин? Но это ведь не так. Ни Путин, ни Кремль никаких эксклюзивных прав на Победу не имеют. На нее никто из живущих прав не имеет. Она за давностью лет стала бесхозной. А значит, ее надо брать и приватизировать.

Игра в георгиевские ленточки это приватизация победы. Она потому и сделалась массовой, что язык Победы – единственный общий язык для населения. Болотная не захотела с ним брататься, не стала так разговаривать. Последствия сказались сразу. Никакой Поклонной никогда бы не образовалось, если б Болотная была в георгиевских ленточках. И конструкции «трудовой народ vs. продажные элиты» никогда бы не возникло. Зато возникло бы нечто весьма интересное.

Болотная разворачивалась в декабре. Тогда всем было известно, что восшествие на престол следующего президента произойдет 6 мая. И то, что георгиевскими ленточками в эти дни украсится широка страна моя родная, было такой же несомненной данностью, как имя этого президента. И, следовательно, сколько людей придет на Болотную, уже не так важно: вся Россия в день инаугурации стала бы Болотной.

Я не знаю, какой адекватный ответ могла бы придумать власть, если б болотные в декабре надели георгиевские ленточки. Нет такого ответа. Но они надели белые, креативщики наши.

2 мая

«Известия» сообщают, что «Президент России Дмитрий Медведев и глава правительства Владимир Путин отметили День весны и труда в пивном ресторане на Арбате… Президент решил пообедать треской с вареным картофелем, а премьер-министр – жареной картошкой и колбаской из баранины».

Прямо видишь, как пиарщики, давясь от хохота, сочиняют эти рецепты, чтобы придать вождям «теплинки» и «человечинки».

2 мая

Комментируя мою реплику про обед Путина-Медведева с треской и колбаской, Ирина Любарская заметила, что в «7 дней» это называлось не теплинкой и человечинкой, а живинкой и пошлинкой. Разъясняю. И то, и другое, и третье, и четвертое – устоявшийся пиаровский сленг.

Путин засмотрелся на стоявшую рядом девушку. Это живинка.

«Хочу такого, как Путин», – сказала она, поймав его взгляд. Это пошлинка.

Но Путин в это время думал о матери, он вспомнил ее нежный взгляд, ее ласковые руки. Это теплинка.

Как давно это было! Ком встал в горле у Путина, он сдержал себя, чтобы не разрыдаться. Это человечинка.

Понимаю, что грань зыбка.

2 мая

«Отказ мотивировали тем, что „инвалиды вызывают жалость у посетителей“. При этом сотрудники океанариума предложили родителям провести экскурсию в санитарный день, чтобы их детей „никто не видел“».

Это не единственная версия. Тут же выдается и другая. «Были мартовские каникулы, и было душно. У нас уже был инцидент, когда человеку с ограниченными возможностями стало плохо от духоты».

Так как же все-таки было – жалко или душно? Лучше бы остановиться на чем-то одном.

Дорогое руководство океанариума, вы понимаете, что это сегрегация? И вздох приторного гуманизма – мол, все это делается «ради их собственного удобства» – сегрегацию не скрывает, а выдает. Не надо накидывать вуаль на мурло, контуры проступают отчетливей.

«Я ничего не имею против чурок, но пусть живут отдельно от меня, в другом районе, городе, хоть за поворотом». Это обывательская эмоция. И это сегрегация.

«Зачем в фитнес-центре строить пандус? Сюда инвалиды не ездят». Это бизнес-логика. И это сегрегация.

«Дети не должны видеть гей-парада. Уничтожим его даже в помыслах, приняв закон против пропаганды гомосексуализма среди несовершеннолетних». Это рассуждение государственных мужей. И это сегрегация.

«Мы просим людей с ограниченными возможностями приезжать в специальное время, в 8–9 утра, а открываемся мы в 10 утра». Это заявление руководства океанариума, исполненное трогательной заботы. И это сегрегация.

Идеи сегрегации не было в девяностые годы, которые иначе как «бандитскими» не называют. Ее не было даже в начале двухтысячных. Это завоевание последнего времени – общее для всего российского океанариума.

7 мая

Мои левые друзья почему-то не понимают, что Навальный, Удальцов и Яшин, засевшие у Каменного моста, вообще-то в ответе за тех несчастных, кому вчера досталось от ОМОНа. Вождям вольная воля вступать с властью в роман, сколь угодно кровавый, но пришедший под их знамена народ мог иметь на вечер другие планы.

Мои правые друзья почему-то не понимают, что вооруженные дядьки заведомо сильнее безоружных, а значит должны быть стократ терпеливее. Сравнение с пивным путчем из самых нелепых: ну, не похожи тщедушные меланхоличные хипстеры на крепких баварских парней с тугими животами. И вообще, если вы так уверены, что они, изображая жертву, хотели пострадать, то тем более нельзя было давать им такого шанса. И не важно, кто первый начал: власть всегда ответственна, толпа – нет. И в побоище виновата власть, если она выстояла.

12 мая

Самое блевотное в ответе Пескова это игра в простонародье.

«– То есть вы не говорили про печень?

– Я не говорил? Ну представьте: стоят в коридоре два мужика. Он мне сказал: „Ты дурак“. Я ему ответил. Бежать после этого сразу все вываливать в твиттер – это просто не по-мужицки».

Два мужика в коридоре… Это просто не по-мужицки…

«Мужики и бабы» это же не гендерное, а социальное: так господа называли простолюдинов. Советская власть, всех со всеми уравнявшая, все вообще сбрившая, вернула «мужикам и бабам» не свойственный им гендер, и тихой сапой «мужик» сделался синонимом рыцаря. Народ эта перверсия не мучила, не пучила, он ее не чувствовал, а бывшие охотно включились в игру, позволявшую скрыть происхождение: я еще помню стариков и старух, говоривших про себя «мы, мужики», «мы, бабы» с задорным саркастическим вызовом.

Но наступил 1991 год, и все мгновенно сделались господами. И Песков, надо полагать, знает, как орудовать ножом и вилкой, пользуется одеколонами и дезодорантами, ухаживает за ногтями, бреет подмышки и скоро отправится к пластическому хирургу. Ну, какой он, прости Господи, mujik?

Политики, думающие, как угодить электорату, видят перед собой выдуманного избирателя, простого, как редиска, и разговаривают с ним на сконструированном народном языке, фальшивом донельзя. Лучше бы они посмотрели в зеркало. Песков, приглядитесь, там не Черномырдин. Черномырдина больше нет и не будет. Хороший был мужик.

14 мая

Несколько дней назад в сети гулял ролик, на нем омоновец с остервенением бил по животу распластанного тела, которое другие омоновцы тащили по земле. Съемка была сделана 6 мая и положена в сеть КПРФ с комментариями, что это беременная женщина и что коммунисты подают на ОМОН в суд. Я уж было почти утащил видео к себе в фейсбук, чтобы поддержать, погавкав, но передумал. Меня остановило не то, что ролик везде уже был, и не то, что за ним стояли коммунисты. Оголенный живот, хорошо снятый, принадлежал тощему субтильному созданию, может быть, и женщине, но совсем не похожей на беременную: живот был плоский. Х. з., решил я, может, это ранняя стадия, конечно, коммунистам виднее, но бог с ним, с роликом. Сегодня выяснилось, что беременной женщиной оказался студент Николай.

Про что эта история? Она про то, что правда неинтересна, а интересна драма. Бить в живот нельзя никого, тем более беспомощного, схваченного за руки человека. Но это обыкновенное преступление, в нем мало саспенса. Ты скажи, что сапогом в живот били беременную женщину: тогда кровавый режим встанет во весь свой нечеловеческий рост.

А, тем временем, в полиции заявляют, «что запечатленный на видео омоновец, скорее всего, прибыл на Болотную площадь из региона и к столичным сотрудникам МВД никакого отношения не имеет».

А эта история про что? А все про то же. Про то, что правда не нужна; нужно, чтоб не было драмы. Разве сотрудник московской полиции может кого-то бить сапогом? Такие животные водятся только в Бобруйске. А толерантный столичный ОМОН состоит из князей Мышкиных и беременных женщин.

21 мая

Сегодня весь день провели с Андрюшей на вилле Адриана, где две тысячи лет тишины и птицы поют. Вернувшись в Рим, открыли компьютер, а в нем град вопросов про землетрясение, – не потрясло ли часом и нас. Нет, не потрясло. И вообще, вы в компьютере гораздо ближе к эпицентру, чем мы в Италии. Между вами и землетрясением расстояние в несколько минут, и от вала информации никуда не деться, между нами – в несколько сот километров, дарующих неведение. Блаженное оно или постыдное – другой вопрос, но обдумать его лучше в тиши, выключив компьютер.

22 мая

Ходил в Риме на виллу Боргезе. Там перед самым входом в парк памятник Пушкину, поставленный лет десять назад, – ужасающий, конечно, но так ли это важно? Хуже, чем на Арбате или Никитской, все равно не бывает. Зато у римского Пушкина четыре букетика свежих цветов. Значит, четыре человека, по крайней мере, только сегодня карабкались на холм, где вилла Боргезе, купив перед этим внизу букеты, чтобы положить их к памятнику. А я, мудила, не догадался. Стоял, угрызаясь совестью и гордясь за соотечественников – чудное чувство, если кто не знает.

23 мая

Силы света, силы добра кидают в воздух чепчики: тов. Сечин только над Роснефтью простер совиные крыла. Чтобы так локализовать мощнейшего Игоря Ивановича, потребовалось вставить в его огнедышащую пасть трубу, которую специальным царским указом вывели из-под приватизации. Вот это я понимаю – всем октябрятам пример: учитесь, малыши, продавать свою отставку.

2 июня

Дедушка Мубарак, добровольно отдавший власть, получил за это пожизненное заключение – наглядный урок Путину, который теперь такой глупости уж точно не сделает. Лучше пожизненно на троне сидеть, чем на нарах. Вот за это я и не люблю непримиримую оппозицию. Ей весело кричать: «Путин – вор! Путин – вор! Вор в тюрьме, а не в Кремле!» А нам потом жить в однообразном, пустом остановившемся времени.

Я не понимаю нынешних либералов. Как у людей должны быть устроены мозги, чтобы защищать светскость и пусек, вообще бороться с фундаментализмом и при этом сливаться с людоедской толпой, которая требует, чтобы 84-летнего старика, приговоренного к пожизненному заключению, непременно повесили.

21 июня

Показательный документ. Молодые режиссеры, студенты и выпускники ВГИКа, обращаются к Михалкову Никите Сергеевичу, главному авторитету, с призывом защитить их от бездуховности и безнравственности, процветающих на киностудиях и фестивалях. Мол, трехэтажный мат под видом артхауса губит профессию, отвращает зрителя и не дает молодым дороги.

Понятно, что текст сочинил сам Никита Сергеевич, то есть кто-то из его обслуги: это типичное письмо, заказанное адресатом. Наверное, за ним все та же борьба Михалкова с теми же, но это тухлая сторона сюжета. Бодрая – состоит в том, что шестьдесят молодых людей это письмо подписали. Шестьдесят молодых людей вышли со страстным призывом к ханжеству. Шестьдесят молодых людей хотят жить в Иране. И мы ничуть этому не удивляемся, потому что все последние 12 лет Россия стремительно в Иран превращается.

Собственно, это главное, что случилось. Нет больше ни правых, ни левых, ни социалистов, ни либералов, ни западников, ни почвенников. Есть те, кто хотят жить в Иране, и те, кто этого не хотят: единственный водораздел, остальные – мнимые.

22 июня

«Изменения внесут в статью 282 УК „Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства“. Депутат Алексей Журавлев рассказал „Известиям“, что поправки сделают ее более конкретной и позволят выдвинуть обвинения, например организаторам премии „Серебряная калоша“. Если поправки будут приняты, организаторам „калоши“ светит либо штраф в 300 тыс. рублей, либо от одного до двух лет лишения свободы».

Чтобы засудить организаторов Калоши, поглумившихся над Патриархом, одних поправок в 282-ю статью мало. Надо еще принять поправку, что закон имеет обратную силу. Впрочем, какая проблема? – примут. И поправку о том, что Солнце вращается вокруг Земли, примут тоже.

30 июня

Парижская подружка пишет в личку: «Вот такую дискуссию о кино и геях невозможно себе представить в европейском образованном обществе. Это как ничего не иметь против евреев, но почему они все время выпячивают свой Холокост? У нас вот-вот примут закон об однополых браках и усыновлениях. Меня это прямо не касается, но я совершенно счастлива!»

Подружка, видимо, ночью ходила в ту фейсбучную дискуссию, где я отметился. Затеял ее популярный просвещенный кинокритик, не вылезающий с международных кинофестивалей, и дискуссия была очень корректная, ну совсем цивилизованная, с легким, даже легчайшим налетом гомофобии, почти совсем не расистским.

Вспомнил Нину Стивенс, крепкую мосластую блондинку, которую муж нашел в деревне. Когда я ее тридцать лет назад увидел, это была великосветская московская дама, и ничто не выдавало ее происхождения. Она была неизменно улыбчивой, общалась свободно и любезно и всегда приветливо звенела навстречу килограммом дагестанского серебра – на шее, на груди, на запястьях, – как тогда было принято среди богемы. Ну, разве что хохотала слишком заливисто и громко, но это ведь от души. Рассказывают, что строгий Стивенс говорил ей в злую минуту: «Нина, ты вышла из колхоза, но колхоз из тебя не вышел».

1 июля

Никита Михалков, предложив Pussy Riot выступить в Мекке, заключил: «Ислам научился и объяснил миру, что не надо залезать своими руками в их духовное сердце». Никита Сергеевич кажется себе неотразимым. Он, наверное, не знает, что турки полностью освободили от уголовной ответственности украинских пусек – группу Femen, которая трясла голыми сиськами напротив стамбульской Софии. Не Мекка для турок, но близко.

Гораздо интересней, впрочем, другое. Фраза «не надо залезать своими руками в их духовное сердце» это осознанный или невольный парафраз знаменитой фразы Блока о молодом Корнее Чуковском, который «лезет своими одесскими глупыми лапами в нашу умную петербургскую боль». Письмо деятелей культуры в защиту пусек, в связи с которым Михалков высказывается, возможно, одного роста с молодым Чуковским. Но дорогой Никита Сергеевич при всем к нему уважении отнюдь не Блок, ох, не Блок он, Александр Александрович, и где она, эта умная петербургская боль?

В этом, собственно, главная проблема охранителей и консерваторов: до слез непонятно, что они охраняют и консервируют.

1 июля

Собчак по требованию Оргкомитета оппозиции ушла из Дома-2.

Чем же Оргкомитету не угодил Дом-2? Вроде бы популярная программа, и пока там Собчак, у нее с рейтингом все в порядке. Что ж плохого в том, чтобы одного из лидеров оппозиции постоянно хавали в ящике миллионы телезрителей? Исходя из простой политической логики, надо было просить Собчак, чтоб она оставалась в любимой народной передаче, которую к тому же все время пытаются запретить по «морально-нравственным» соображениям, – зачем же поддакивать запрету? Затем, что у оппозиции те же «морально-нравственные» претензии, что у самых дремучих депутатов Государственной Думы.

«Поясняю: Собчак выполнила требование Оргкомитета протестных действий и ушла из Дома-2. Иначе мы бы не разрешили ей ходить с плакатом», – написал Навальный в Twitter.

То есть ведущая Дома-2 оскверняет протестный плакат, до него дотрагиваясь: к чистому прикасается нечистая.

А вы еще спрашиваете, где, в чем у нас сказывается Иран? Во всем, везде, даже в оппозиции. И с чего бы ей отличаться от власти? Ханжество – главная русская национальная идея.

8 июля

Господи, ну что за безумие? Зачем сажать человека за отрицание геноцида армян?

Геноцид армян 1915 года одна из самых кровавых и страшных трагедий, но почему нельзя в ней усомниться? Почему нельзя усомниться в Голодоморе, в Холокосте, в том, что земля круглая, а вода мокрая? Человеку свойственно сомневаться. И никто не смеет запретить ему исповедовать и провозглашать любой вздор. Он, слава богу, пока еще может быть атеистом, хотя бывают такие глупые власти, которые хотят отнять право именно на эту глупость. Но если все еще можно отрицать Господа нашего Иисуса Христа, у нас можно и во Франции, то почему нельзя отрицать геноцид армян – кто-нибудь в состоянии объяснить это?

16 июля

Ирина Павлова обратила мое внимание на то, что фейки про Православную церковь, про батюшку, который крестит животных, украшают страницы статусных либералов. Это правда, и печальная. Но про что она? Про то, что не только циничная власть, но и высоконравственная интеллигенция у нас выстраивает образ врага и готова верить любой чепухе, которую сама сочинила. Увы. Но почему так происходит? Потому, скажут мне, что интеллигенция такая-сякая, умом не вышла, душой не уродилась. Пусть так. Но и Церковь, наверное, постаралась для этого. Я вот с ужасом жду каждого нового выступления о. Всеволода Чаплина, хотя, казалось бы, чем он еще может удивить? Вообще-то не батюшка, который крестит животных, а именно о. Всеволод Чаплин – самый жирный, самый впечатляющий фейк. Но никто его не опровергает, никто от него не открещивается; он при должности и при сане уполномоченным Церковью ртом несет веское пастырское слово.

18 июля

Давнишний мой дружок Дима Попов пишет из Мюнхена: «Быть буржуазным эпатажно во времена Ильфа и Петрова, Саша, и круто во времена Черненко. В сегодняшней России это пошло или, как считает Деготь, подло. Меня она убеждает больше Вас. Но это, конечно, позиция из прекрасного южнонемецкого далека».

Дорогой Дима Попов и другие мои, ничего не понявшие друзья! При чем здесь буржуазность? Деготь стократно буржуазнее меня. И разве в этом дело? Почитайте, что она пишет: «Новое название Colta, на мой вкус, еще больше знаменует это настаивание на культуре, на ее классовом превосходстве… Настаивание на эрудиции – а эрудиция есть знание „в себе“ и для себя, аналог „искусства для искусства“. Это вкус Серебряного века, эстетизма, символизма, который, как мы знаем по истории – и в частности истории Италии, – оказался слишком неустойчив к политическим влияниям, поскольку не рефлексировал собственную политику. Как это бывает при таком абстрактном понимании культуры, на этом слове слишком легко соскользнуть в темные глубины прошлого, где культура есть возделывание традиции, почвы и судьбы, где собранный урожай (colta) связывается в снопы (fasci)…». Это не вырванная из контекста цитата, это честно воспроизведенный кульминационный момент ее статьи, объясняющей, почему она не пошла работать на сайт colta.ru.

Итак, что сказала Деготь? Воспроизводим всю цепь. Она такая: colta=эрудиция, искусство для искусства, Серебряный век=темные глубины прошлого, возделывание традиции, почвы и судьбы=фашизм. Вот что сказала Деготь. Но она не только сказала, она показала, продемонстрировала всей своей деятельностью на Опенспейсе, где по разделу совриска торжественно преподносилась разная, самая ничтожная хрень, а выставка Люциана Фрейда в Центре Помпиду, например, была концептуально проигнорирована. Казалось бы, Фрейд – главный современный художник в главном музее мира, самый дорогой, самый рыночный и самый гениальный, прежде всего. Бывают такие совпадения. И что? А ничего. Это же живопись, темные глубины прошлого, возделывание традиции, почвы и судьбы. Фашизм, в сущности. Как это защищает интересы рабочих и др. угнетенных трудящихся от финансового капитала?

Вот величайшая «Пьета» Аннибале Карраччи из неаполитанского Каподимонте. На сегодняшний невежественный взгляд, она исполнена ложного пафоса и академической мертвечины. Но это и есть язык культуры – очень сложный, очень изощренный, очень витиеватый, предельно современный. Его надо донести, его надо объяснить, его надо сберечь – вот задача. А все остальное – Карл Маркс, интересы рабочих, мир капитала, наш ему ответ и т. д., и т. п. – пусть идут лесом. Под прессом, со стрессом или с прогрессом, не мое дело.

19 июля

Пусек будут судить за «унижение вековых устоев». Это не призыв хоругвеносцев и не метафора их публициста. Это один из пунктов обвинительного заключения, пошедшего в суд. Тут беда уже не в том, что такого преступления нет в УК, что Россия – светское государство и т. д., и пр. Хуже всего, что такое преступление нельзя даже представить. Метафора не визуализируется. Вековые устои на то и вековые, что их поди унизь. Дед бил-бил, не разбил, бабка била-била, не разбила, много столетий кряду, устои высились, величавые и незыблемые; пуськи пробежали, хвостиком махнули, устои враз унизились.

Если суд согласится с таким обвинением, то делать нечего. Придется надевать майку «Я тоже унизил вековые устои». Право на здравый смысл отнимают последним.

21 июля

Пожилые курицы, засевшие в Государственной Думе, восстали против курицы освежеванной, укрытой в лоне. Кудахчут про пошатнувшиеся устои как угрозу российской государственности. А у самих сквозь пергидрольные перья просвечивает чернозем. Битвы за нравственность, которые ведут дамы после пятидесяти, исполнены отчаяния: Эрос ушел, наступает Танатос, и месть за это человечеству должна быть страшна. Больше всего тут неверия, животной убежденности, что жизнь кончается здесь, а значит, гори все огнем, если я в морщинах. Так Нерон любовался пожаром Рима и молодел в отсветах пламени. Дамы, держите себя в руках. Дуб – дерево. Роза – цветок. Олень – животное. Воробей – птица. Россия – наше отечество. Смерть неизбежна.

22 июля

В русской литературе я не могу вспомнить ни одной старухи, которая бы боролась за нравственность. Мерзких ханжей, разумеется, полно, но положительные – всегда свободолюбивы:

Когда я буду бабушкой

Седой каргою с трубкою! —

И внучка, в полночь крадучись

Шепнет, взметнувши юбками:

«Кого, скажите, бабушка,

Мне взять из семерых?» —

Я опрокину лавочку,

Я закружусь, как вихрь.

Мать: «Ни стыда, ни совести!

И в гроб пойдет пляша!»

А я-то: «На здоровьице!

Знать, в бабушку пошла!»

Марина Ивановна тут вполне традиционна. Организовать, что ли, бесплатный ликбез для депутатов, чтоб они знали, какие традиции защищают.

25 июля

Когда дискуссия вокруг Деготь уже заглохла, в нее пришел Юрий Альберт с таким возражением:

«Александр, я тоже считаю эту Катину статью неудачной, с передержками и логическими подтасовками. Да и вообще глупо объяснять нежелание работать в Кольте столь высокими принципиальными соображениями. Но ставить знак равенства между искусством, тем более современным, и пластикой – дело, не побоюсь этого слова, крайне реакционное. В современном искусстве, а им Деготь и занимается, пластика факультативна. И это не Катя придумала, а так и есть, уже больше ста лет».

Я ждал этого почтенного возражения, и все удивлялся, почему никто его не высказывает, оно просилось в дискуссии, сто лет – немалый срок, и в этом, собственно, главная проблема: мудрено сто лет подряд козырять одним возражением, оно тоже ветшает, оно на исходе. Не может быть пластика факультативна в изобразительном искусстве, как не может быть звук факультативен в музыке или слово – в литературе. Нам даны уши, чтобы слышать, язык, чтобы говорить, глаза, чтобы видеть. Дорогой Юрий Альберт, глаза не факультативны.

Видит бог, я не боюсь быть реакционером. Совсем не боюсь. По мне так это куда достойнее, чем быть революционером. Но Мафусаилов век совриска когда-то закончится, и, сдается, уже скоро, к нашему общему с Альбертом ужасу, в паре реакционер-революционер мы займем неожиданные друг для друга и дискомфортные позиции.

28 июля

Кашин пишет на Опенспейсе: «Входящая в моду кающаяся жалобная позиция – гораздо более снобская, хамская и оскорбительная для, уже без кавычек, простых людей. Потому что, если ты признаешь вину перед простыми людьми, то ты себя ставишь вне их». Неужто Кашин не слышал про кающихся дворян? Этой моде у нас полтора века, как отдай. Дворян истребили, а кающихся – нет: интеллигенция переняла эстафету и несгибаемо пронесла ее сквозь все разнообразие двадцатого века. Жизнь менялась кардинально, а кающиеся, как встарь, признавали вину перед простыми людьми и ставили себя вне их. За сто пятьдесят прошедших лет мода эта не прекращалась ни на один день.

28 июля

Лидия Гинзбург говорила: «Кающееся дворянство заглаживало первородный грех власти; кающаяся интеллигенция – первородный грех образования».

Дворян нет (даже если они имеются), интеллигенция в мимансе, солирует креативный класс. Развивая мысль Гинзбург, можно сказать, что кающийся креативный класс заглаживает непервородный грех достатка. И это единственное, что он может заглаживать, другие отличия от народа не разглядеть в микроскоп.

Достаток не власть и не образование, полученные при рождении. Сегодня достаток есть, завтра отсутствует. Ты с достатком, я дурак; я с достатком, ты дурак; вот и вся коллизия между креативным классом и народом. Поэтому презрение к «быдлу» это – защитная идентификация: как иначе, хотя бы самому себе, доказать свою креативность? Покаяние перед «быдлом», которое в этот момент волшебно преображается в «народ», – столь же глупо, но более человечно.

29 июля

Прочел во френдленте впечатления одной русской об Италии: Chto kasaetsa italianok, to zdes oni vse neuxogennie, za soboi ne sledat, odevautsa prosto, i vnechne ne privlekatelnie, grubovatie, tak chto ia chuvstvuu seba zdes krasavizei.

И правильно чувствует. С утра она приклеит ресницы Барби, отштукатурит мордочку и наденет все свое лучшее вечернее: розовую в блестках блузку, голубую, как у Мальвины, юбку. И, стуча высокими каблуками, отправится гулять по городу: Испанская лестница, фонтан Треви. И ей сразу повезет; ее выделит, выхватит из толпы самый красивый мужчина Рима, с пушистыми душистыми усами, в черных лакированных ботинках – нелегал из Львова, работающий за кэш на стройке.

4 августа

Народ лайкает текст Лимонова о Путине «Корсет императора». Текст этот, выложенный на Слоне, – написан скверно. Одна мысль, одна метафора, но они между собой не увязаны. Мысль, прямо скажем, не хитрая – Путин постарел – и не совсем ловкая в исполнении Лимонова, который почти десятью годами старше. Метафора шикарная, но Лимонов ей обязан маркизу де Кюстину: Николай I не простил гениально злобному французу вовсе не поругания родины, а описания того, как жирный живот императора перед балом затягивают в корсет. Метафора с корсетом Лимоновым не то что не докручена, а не раскручена вообще, даже толком не обозначена: Кюстин был по-гейски беззащитно влюблен в Николая, да и в Россию, при всей к ней ненависти, – тоже. В сущности, царь отверг маркиза за объяснение в любви. Эдичка былых времен непременно бы это прописал и, опрокинув Путина на Николая, а себя на Кюстина, закрутил бы в штопоре бесстыжий и беззащитный лирический монолог о любви-ненависти, в котором и корсетная николаевская Россия, и кровавый кремлевский режим стали бы осязаемыми. А сейчас идут сплошные называния, унылое бу-бу-бу, второй тур… должен был выиграть Зюганов. Тьфу! Уж коли двигаешься не кривыми художественными тропами, а тупым публицистическим путем, то иди по нему до конца, до полного минимализма, и сдавай на Слон статью из двух слов «Путин – жопа». И два слова на подпись: «Эдуард Лимонов». Лайков было бы еще больше.

7 августа

Три года потребовал прокурор. Сколько же даст судья?

Отчаянные все-таки люди. Власти они боятся, Церкви боятся, хоругвеносцев, православнутых, всех боятся. А Бога – нет, Бога они не боятся.

9 августа

Люба Аркус четыре года ходила с камерой за мальчиком-аутистом. За это время его мать заболела раком и умерла, мальчика перекидывали из одного казенного дома в другой, из кошмара обыденного, рутинного, в кошмар совсем кошмарный; за это же время от него отказался разведенный с матерью отец, за это же время он его принял. И за это время мальчик вырос. И месяц за месяцем, четыре года кряду Аркус с оператором снимали эту романную историю, которую искусно сложила жизнь: завязка, пики, спады, кульминация, развязка, все на месте, включая голливудский happy end, и к тому же снято, бери и монтируй. Золотое решение.

Именно от него Аркус и ушла.

В кино, которое само складывалось как fiction, она внесла прямой, по-дедовски тупой элемент non-fiction – закадровый комментарий, которого не то что мастера игрового кино, но и уважающие себя документалисты стараются избегать. Show not tell, есть такое великое правило. Но даже самое великое правило создано, чтоб его нарушать.

Введя запретное табуированное tell, Аркус опрокинула историю на себя, на свои отношения с отцом, на свои отношения с миром, с камерой-посредницей, на собственную беззащитность и аутичность. Получилась совсем не сентиментальная, очень жесткая картина о том, что мы все, как этот аутичный мальчик, голые души на ножках. Только, в отличие от него, как-то научились одеваться. И непонятно, достоинство это или недостаток. Фильм называется «Антон тут рядом». Он и в самом деле рядом.

12 августа

«Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан» – ходящие на баррикады, как на работу, любят Некрасова. Ну и на здоровье. Мне больше нравится Баратынский:

Облокотясь перед медью, образ его отражавшей,

Дланью слегка приподняв кудри златые чела,

Юный красавец сидел, горделиво задумчив, и, смехом

Горьким смеясь, на него мужи казали перстом;

Девы, тайно любуясь челом благородно открытым,

Нехотя взор отводя, хмурили брови свои.

Он же глух был и слеп; он, не в меди глядясь, а в грядущем,

Думал: к лицу ли ему будет лавровый венок?

Действительно, лавровый венок не всем к лицу, хотя и предавать дорогое отечество 158 раз, как это делал Алкивиад, утомительно, по-моему. Уж очень много беготни. «Волшебная гора», любимая с детства, учит экономии в движениях, обстоятельности и постепенности. Тут распорядок дня как распорядок века, маленький буржуа с влажным очажком, полемисты пока не доспорили друг с другом, русская пахнет степью и обкусывает заусеницы, не забыть вернуть ей карандаш, впереди еще целых семь лет.

18 августа

Три с половиной года назад в России появился политик, не уступающий Путину по харизме, – умный, волевой, очень бодрый, с амбициями, явно выходящими за пределы занимаемой им должности, с зажигательными речами и акциями, сразу продвинувшими его вперед. Это был – чтоб никто вдруг не запутался – вовсе не действующий тогда президент Дмитрий Анатольевич Медведев, тихая серая мышь, а, конечно, патриарх Кирилл. Плохой, может быть, мужик, но орел: глядел важно, говорил отважно – его яростная антисталинская речь, по-солженицынски извинявшая власовцев, шла прямо наперекор генеральной линии АП, стряпавшей в то время из генералиссимуса эффективного менеджера. Хорошо помню, как шипели штатные писатели Администрации при одном упоминании имени Кирилла. Он путал им все расклады, особенно при слабом царе.

Сращение Церкви с государством может ведь обернуться сращением государства с Церковью: Патриарх Никон, если кто запамятовал, был Божиею милостию великий господин и государь. Это я к вопросу о том, что стоит за делом Pussy Riot. Ищи того, кому выгодно, – учили нас древние.

Патриарх Кирилл, так и не взлетев, пошел на убыль. Но за последний год он почти полностью стушевался, превратившись в мишень для медийных атак; все информационные поводы сочиняет за него пресса, ненавидящая и топчущая. Даже о милосердии в деле Pussy Riot первым заговорил Путин – Верховный Совет Церкви сильно запоздалым эхом откликнулся на слова президента. А Патриарх по-прежнему молчит. Нет Патриарха.

Я ничего не утверждаю. Я только сопоставляю и думаю вслух.

19 августа

Сегодня на митинге, посвященном 19 августа, полицейские утащили в автозак девушку, пришедшую в балаклаве. Вообще ни за что – за чулок на голове. Ничем другим девушка не отличилась.

Понятно, что судья Сырова, упекшая за тот же чулок и, в сущности, только за него в колонию трех других девушек, благословила сегодняшних полицейских на их образцовое беззаконие и уж всяко выдала на него индульгенцию.

Как дальше жить, что делать с этим, непонятно. Зато понятно, чего делать не надо. Но даже в моем крайне умеренном дневнике комментаторы живо обсуждают, какой ответ правильней, декабристский или народовольческий, вспоминают, как «русские народники, которых сотнями судили буквально ни за что, расправились зверски, сходили в народ – и этот народ сдал их уряднику. Ну и совиные крыла, и Вера Засулич в ответ».

Дорогие друзья! Не надо Веру Засулич в ответ. Совиные крыла, конечно, печальны, но коллективная Засулич печальнее во сто крат. Проверено. Ох, проверено.

26 августа

Бытие в фейсбуке убеждает в том, что люди, вроде бы умеющие читать, чтобы не сказать книжные, сплошь и рядом не понимают написанного. Минуя все смыслы, они опознают в вашем тексте не то, что там сказано, а то, что вы должны, по их мнению, сказать. Люди же более простодушные смотрят в книгу, а видят фигу. Поэтому даже нехитрый словесный скарб лучше сразу снести на помойку: оппозиции отменить, интонации забыть, изъясняться впредь одними императивами. Тогда есть шанс, что вас все-таки поймут. «Смерть немецко-фашистским захватчикам!» – этот месседж не истолкуют превратно. Но уже сказав «я нежно люблю папу и маму», вы рискуете вызвать волну праведного негодования и узнать, что вы порочный и девиантный тип.

Поэтому по следам последних дискуссий надобно сделать несколько прямых заявлений.

Панк-молебен Pussy Riot это политический антипутинский плакат. Если б его развернули не внутри, а снаружи храма, было бы, конечно, безупречнее, но и в таком виде кощунства нет. Кощунство – вещь глубинная. Оно залегает на третьем, пятом и двадцать седьмом дне, которых в акции «Богородица, Путина прогони!» не содержится. Там нет ни единого дна, все плоско и на поверхности. Величие акции определяется не столько тем, что она показывает, сколько тем, что случается в результате, скажут мне – пусть так, но невиданные ранее общественные разломы, залежи и пласты обнаружил не панк-молебен, а посадка Pussy Riot. Если бы пусек сразу после акции оштрафовали и отпустили с богом, залежи остались бы на своем месте, невиданные разломы – неувиденными. Смонтированный потом клип провисел бы неделю в топах и благополучно канул в Лету, никто бы ни о чем не говорил, за отсутствием предмета для разговора. Панк-молебен уже заполонил сеть, а ведущие деятели совриска еще не догадывались, что он проходит по их ведомству: власть открыла им на это глаза. Акцию сделала посадка и все иезуитские обстоятельства, ей сопутствующие, священная война против трех девочек. В этой истории высокохудожественно выступила только власть. Она лауреатка. Ей все цветы и аплодисменты.

Совсем другое дело Фемен с их последней акцией по спиливанию креста, установленного в память жертв репрессий на том месте в Киеве, где некогда стоял НКВД и массово расстреливали людей. Это не пуськи, здесь вам не тут, это настоящее преступление и настоящий совриск. Метафора наглядна и уходит на глубину тысячелетия. Полуголая Феменша как богиня Берегиня, вылезшая из воды, карабкается на самый верх и валит над Киевом крест, топча заодно могилы: ведьминская Лысая гора вырастает сама собой, без суфлирующих бумажек кураторов. Они не требуются. Массовый крестоповал последних дней, случившийся в России, – несомненный отклик на силу украинского искусства.

Но это, конечно, не предел. Совриск знает метафоры более глубокие и преступления более масштабные. 11 сентября как Крушение Вавилонской башни и Беслан как Избиение младенцев – пока непревзойденные шедевры акционизма.

Все это писалось не для циничного вычленения метафор, как решат наивные читатели, и даже не для глума, как сочтут искушенные. А чтобы показать связь между эстетикой акции и преступлением.

И, подражая Антону Долину, поставлю:

Dixi.

29 августа

Аркадий Ипполитов, написавший замечательные «Образы Италии XXI», сейчас работает над книгой «„Тюрьмы“ и власть. Миф Джованни Баттиста Пиранези». Она будет состоять из таких глав:

Глава первая. Папа, Европа и один двадцатилетний молодой человек.

Глава вторая. Рим, Просвещение и брюхи архитекторов.

Глава третья. Prima parte: французский либертинаж и римское знаточество.

Глава четвертая. Неаполь и Венеция.

Глава пятая. Seconda parte: гротески и каприччи.

Глава шестая. Тюрьма и «Тюрьмы».

Но помимо этого там будет еще и вступление, нулевая глава «„Тюрьмы“ Пиранези в 2012 году». По этому поводу Аркадий прислал мне письмо, в котором просил «сосредоточиться на минутку и представить себе все ассоциации, возникающие при словосочетании „Тюрьмы“ Пиранези, по принципу, я говорю „морковка“ и выдаю: фарфоровая фигурка ЛФЗ кролика, впившегося зубами в морковку, у него рожа хищная, но славная – пятидесятые, время обветшания сталинизма, сказка Гофмана про огородницу Анну, на которой король овощей хочет жениться, она кольцо вокруг морковки на грядке оставила, вроде как и королева, но муж – морковка, морковный сок, яппи, Федор Павлов-Андреевич со своим морковным соком и свежим цветом лица, морковка около явно фальшивой подписи P. Bril на маленькой картинке на меди, изображающей Христа и Жену Самаритянскую, и рыжий цвет некоей умеренной радости – примерно так, причем именно ассоциативный ряд, даже без выводов».

Вот такое письмо я получил от Ипполитова и прочел его нашему общему другу художнику Николе Самонову, который тут же предложил такой ряд:

Высокие своды, и вообще много воздуха (в отличие от брежневских квартир).

Сумрачные (с перерывом) арки дома (дворца) № 18 по Фонтанке, с прозрачно-чугунными воротами Летнего сада. Как выйдешь – контрастно – ширь Фонтанки с тогда еще совсем узкой (несколько шагов поперек) набережной, всей в сиянии летнего света.

Чернота вестибюля лестницы на Моховой и, сквозь полвека не мытые стекла арочного окна – опять же торжественный летний свет – бархатный (ножной) регистр органа.

Выход на Неву сквозь ворота Львова в Петропавловской. Вообще – хоть на железной дороге – путь сквозь финские граниты проемов (пробоев) мостов и насыпей – но непременно в летний свет; зимой Пиранези не работает.

Случилось худшее. Никола оккупировал Петербург, от которого было уже не отвязаться. И у меня, увы, написалось так. Страшная модерновая люстра, которая висит над моим столом: на цепях, громоздкая и черная, из дешевого металла, в неовизантийском вкусе к 300-летию дома Романовых; в ней есть что-то утилитарно-величественное и репрессивное. Тюрьма, дарующая свет.

Русские денди 1970–1980-х годов, в которых нет ни свободы, ни воли, зато много фрустрированной элегантности.

Главная ассоциация: Петербург и даже Ленинград, все остальное на самом деле частности, и они могут быть любыми и в любом диапазоне, от арки на Галерной, где цвет небес зелено-бледный, скука, холод и гранит, до моей тети Кати с ее высокой экстатической бедностью (стоптанные башмаки и платье с выглаженным бантом, в руках авоська с мерзлой картошкой) или, наоборот, m-me Курочкиной в штанах и под вуалью.

Теперь меня мучает совесть. Мы с Николой сообща протоптались на крохотном петербургском пятачке, в то время как Ипполитов воспарил от фарфоровой фигурки ЛФЗ к Жене Самаритянской. По этому поводу у меня к вам просьба, друзья. Погуглив в памяти «Тюрьмы» Пиранези и уйдя, наконец, из вечного Петербурга в наш 2012 год с его вполне себе тюрьмами, помогите создать ассоциативный ряд под стать морковке.

30 августа

Когда я был маленьким, бывшие политические зэки пели комическую блатную песню с комической блатной мечтой – увидеть хоть бы в щелочку эту самую Марсель, где девочки танцуют голыми, где дамы в соболях, лакеи носят вина, а воры носят фрак. Интеллигентные люди, они над этой мечтой, конечно, смеялись. И, конечно, ее разделяли – мечту советского человека о европейской свободе. Что вам сказать о Марселе? Дам в соболях не вижу, воров во фраках тоже. Где тут девочки танцуют голыми, не знаю – по полному равнодушию к этому сюжету. Тех, кто спешит сюда с зажатой в кулаке истиной, вынужден разочаровать: мальчики, танцующие голыми, не интересны мне ровно так же – ни арабы, рассевшиеся в тумане, ни моряки, рассеявшиеся в нем.

А интересны церкви, церкви, церкви, папский дворец в Авиньоне с фресками Симоне Мартини и Маттео Джованнетти, мрачная безысходная готика, бездонный каменный мешок, где, запутавшись в орнаменте, соловьи поют, и снова церкви, церкви, церкви, и в них опять Симоне Мартини, этот сиенно-авиньонский Рублев. Свобода из интеллигентской советской мечты, та самая европейская свобода – в церквях она есть. И, пожалуй, там она всего нагляднее. Уж поверьте мне, как защитнику Pussy Riot.

2 сентября

Приехал сегодня в Экс-Ан-Прованс на исходе ланча, стал рыскать по городу в поисках заведения, где дают устриц (да, устриц! устриц! и не осуждайте меня, никакой это не разврат, они здесь дешевле картошки). Из 15 обеганных мною впопыхах столовых в трех устриц не оказалось, а в остальных их и не могло значиться, едальни были итальянские – пробрался позорный гастрономический глобализм даже в аутентичную французскую глубинку: сидят честные, как в триптихе Никола Фромана, провансальцы и едят белую, цвета мыла, пиццу или пасту карбонара, тонущую в сливках. Я с детства предан Италии, любимейшей стране, и крепко знаю, что пицца должна быть пропеченная, а паста карбонара заправляется желтком (сырым желтком, а не сливками!). А то, что во всем мире называется «итальянской кухней», это ужас, летящий во мраке ночи. Везде и всюду, и в Монголии, и в Финляндии, есть надо местное, только местное, и ничего кроме. Национализм, он от живота прет. Помните об этом, дорогие либералы!

2 сентября

Константина Крылова судят по 282-й статье. К Крылову, конечно, можно относиться по-разному, но к 282-й статье по-разному относиться не выходит: она антиконституционная и антиправовая в принципе, она запрещает слова. Крылова судят за то, что на болотном митинге он выступил с речью «Хватит кормить Кавказ!» – не самый магистральный для либералов дискурс, и все же, разве не тошно от того, что родина, как в былые годы, несет дань орде? Хорошо, пусть вам не тошно, а очень даже справедливо, пусть маленький, но гордый кавказский народ героически сражается с имперской держимордой – вы имеете право на эти слова, а Крылов имеет право – на свои. И никак иначе быть не может.

5 сентября

Путин на мотодельтаплане с клювом и в белом халате стал вожаком стаи стерхов, возглавив в небе журавлиный клин. Новость настолько художественно выразительна, что ее никак комментировать невозможно.

7 сентября

Король Людвиг II Баварский (1845–1886) считал себя лебедем, построил замок на лебединой горке, разбил в нем лебединое озеро и, сопровождаемый птицами, плавал в ладье под музыку Вагнера. За ним выплывали миры и мифы – Лоэнгрин, Тангейзер, рыцари Круглого стола и чаша Грааля, Шекспир и Шиллер.

Современная иконография, сахар сиропыч, делает из Людвига девственника, но Висконти в своей великой трагедии отправил его томиться с конюхами; посреди сарая рос германский дуб, с которого гирляндами свисали голые мальчики: король целовал их в живот. Буржуазные министры, объявившие Людвига сумасшедшим, трактовали именно эти обстоятельства – с современной иконографией они не были знакомы.

Низложение Людвига II Баварского стало торжеством прогресса и здравого смысла над последним романтическим монархом, который в век банков, позитивизма и железных дорог вообразил себя Королем-Солнцем. Солнце закатилось, чаша Грааля была разбита.

За прошедшие сто с лишним лет прогресс развился до минимализма, описав странную дугу. Особенно причудливой она вышла в России. Буржуазные министры порознь есть, но вместе они не сила, здравый смысл разбит, как чаша Грааля, пр. культурный мусор аккуратно выметен, даже пыли не осталось, зато ладья сменилась мотодельтапланом, и Король-Солнце во главе стаи высоко взметнул в сияющее небо.

12 сентября

Сошлись вода и камень, лед и пламень. И разумный до уныния Кудрин, и комически безумный Онищенко заявили тут давеча, что надо повышать пенсионный возраст: работать у нас некому. Об этом, впрочем, говорят давно и многие, усердно кивая на Запад, мол, пенсионный возраст повышается везде и всюду, негоже нам отставать от цивилизованного мира.

Проблемы цивилизованного мира понятны: кризис и все такое, но главное не в этом. Главное в том, что продолжительность жизни у них перевалила за 80, и соответственно растянулась пенсионная халява, которая в своей нынешней длине не была предусмотрена.

Почему эта проблема возникла в России, не понятно совсем: среднестатистический мужчина у нас живет 59 лет, то есть до пенсии не доживает. Патриот и государственник, он чувствует ответственность перед Родиной и ровно за год до выхода на пенсию предупредительно отдает концы.

В самое последнее время, правда, продолжительность жизни в России начала драматически расти – значит, настала пора отодвинуть пенсионный возраст, чтобы до него не доживали с гарантией. А халява у нас ведь скромнейшая. Подруга, недавно получившая пенсионный расчет, так изумилась запечатленной в нем цифре, что немедленно прислала смску: «На памперсы хватит, на костыли уже нет».

13 сентября

Выключил вчера телефон ради разных важных и безобразных дел и только к вечеру, включив его, узнал, что завершается 12 сентября – мой День Ангела, перенесение мощей Святого Благоверного князя Александра Невского в Петербургскую Лавру.

Раньше я этот день ждал куда напряженнее, чем день рождения, никогда не любимый, это праздник родителей, они мечтали, они страдали, они были счастливы, при чем здесь ты? – но Ангела никому не отдам, хоть на него претендентов тьма: вокруг все Саши, Шуры и Саньки. А Ангел при этом единственный, ни с кем не разделяемый.

И вот я его забыл. Выкинул из головы, забив ее хренью. Почти пропустил. И пропустил бы вовсе – если б не одна старушка, Божья душа, Тамара Клементьевна из Петербурга, знающая меня с юных лет, – вчера она десять раз звонила и, наконец, дозвонилась.

Тут же представил, как это было. Забытый мною Ангел серчал и гневался, отвернулся, чтобы не видеть, как я копаюсь в разном жизненном мусоре, даже, наверное, сплюнул, но по великой своей любви, по милосердию все, конечно, простил и, заметив, что телефон включен, шепнул старушке: «Позвони еще раз, Клементьевна!»

И Клементьевна позвонила.

14 сентября

Предыстория такова. Маша Гессен, будучи главным редактором журнала «Вокруг света», отказалась посылать корреспондента на путинский полет с журавлями, хотя и получила приглашение. Отказ был ею объяснен в том роде, что Путин с тиграми, амфорами или стерхами это постановка, в которой она не хочет участвовать: правду написать не дадут, а неправда для нее невозможна. После этого Гессен уволили.

Такова предыстория. А история начинается с того, что Путин Гессен позвонил. И предложил встретиться. Эту историю она рассказывает в статье «За неделю до встречи я на Путина наорала», опубликованной сегодня в «Большом городе». Путин в ней внимателен и терпелив, хочет соглашаться и ищет компромиссов. Не говоря уж о том, что предлагает Гессен вернуться в журнал. И вообще он «с готовностью кивнул», «лукаво подмигнул» и по всему описанию был мил и мирен. Она же «наорала» по телефону, при личной встрече выступила строгой госпожой, а после нее осталась непримиримой и само путинское предложение вернуться в журнал, разумеется, отвергла. В статье «Большого города» между собой беседуют два альфа-самца, один из которых – Путин – делает все, чтобы им не казаться, а второй – Гессен – изо всех сил старается именно так и выглядеть.

Лучшей рекламы для Путина невозможно себе представить.

Сбоку от предыстории с историей болтается еще один сюжет, который вчера благополучно разрешился: Гессен стала директором русского отделения радиостанции «Свобода». Но слух об этом возник в фейсбуке одновременно с новостью об ее увольнении. Мол, переговоры велись давно, и сейчас в них поставлена точка. Можно предположить, что, отказываясь лететь со стерхами, Гессен имела на руках предложение, смягчавшее боль от разлуки с журналом «Вокруг света». Администрация президента, конечно, в курсе распространяемых в фейсбуке слухов. Значит, прося Гессен вернуться, Путин мог твердо рассчитывать на отказ.

Маша Гессен – журналистка и правозащитница, известная отстаиванием прав сексуальных меньшинств. В нашей гомофобной стране дело это – святое, но никто не нанес ему столько вреда, сколько Гессен; она не знает оттенков и нюансов, презирает полумеры, не терпит компромиссов, всегда непримирима и ходит только по прямой: ать-два. Она настоящий Скалозуб политкорректности. Кроме того, известно, что она не изменяет себе. Не изменила и на этот раз: наорала по телефону на Путина, потом пришла на встречу походкою альфа-самца, потом написала про это текст, очевидно, прямой и честный, словом, проследовала по пути, проложенному для нее Администрацией президента: ать-два.

Комментируя на «Эхе Москвы» встречу с Путиным, она изумлялась: «Никому не пришло в голову попросить меня не разглашать то, что произошло на встрече. Естественно по умолчанию, я, как журналист, который пришел к должностному лицу, считаю, что все подлежит публикации. Но вообще говоря, нормально было бы в этой ситуации, по протоколу сказать, что эта встреча не для печати. Им это в голову не приходит».

Еще бы. У них была прямо противоположная задача. Они ждали этого текста. И дождались его.

Роман Волобуев как-то сказал: «Каждый раз, когда Марии Александровне Гессен приходит в голову мысль, сурковцы с володинцами открывают Moet и осыпают друг друга конфетти».

Moet уже открыт, и конфетти наготове.

17 сентября

Оказывается, этот Вишняк из фильма Мамонтова, главный обличитель закулисы, стоящей за пуськами, по собственному его признанию, – честный православный бизнесмен, торгующий в храме Христа Спасителя. «Да, это обычный бизнес… Продаются сувениры, иконы. Все продается через кассовый чек», – простодушно твердит Вишняк, видимо, забыв, что именно это Церковь и отрицает, настаивая на безденежном благотворительном бартере. Но где Вишняк и где безденежность? Он гендиректор ООО «Венец-Ф», ООО «Врата-1» и ООО «Врата-2». А еще управляет ООО «Врата-3», ООО «Врата-4» и ООО «Врата-5». А также возглавляет ООО «Врата-8» и ООО «Православный ювелирный дом». И все ООО работают на территории ХХС – храма Христа Спасителя.

Мне не интересно, как, с чем они работают. Мне хватает названий. Вы понимаете, что это всё эллипсы? «Венец-Ф» это Венец мученический, терновый, только с откинутыми прилагательными, зато с таинственной и гривуазной буквой Ф через дефис. И «Врата» – 1, 2, 3, 4, 5, 8 – это Царские Врата, вдруг серийно размножившиеся, как жертвы маньяка. Такой вот постмодернизм. Там, где Крест стоял, там, где Господь страдал, и там, где Таинство Причастия свершается, – отныне ювелирный дом. А теперь скажите мне, православные, умученные Pussy Riot, где большее кощунство – в девочках, сорок секунд дрыгавших ногами, или в ООО «Врата» – 1, 2, 3, 4, 5, 8? И почему это вас совсем, ну просто совсем не травмирует, вообще ничуть?

Или Господь зря изгонял торгующих из Храма?

18 сентября

Замучил тяжелейший бронхит, настолько мучительный, что даже тошно курить. Затяжка вызывает кашлевую истерику со спазмами; такая беда и без всякого курения случилась у меня вчера в магазине, куда я пошел за едой, – народ жалостливо стушевался и, словно нагнувшись от ужаса, стал расползаться в стороны, так что в конце припадка я высился один посреди колбасы, как тютчевские пловцы посреди звезд: тошнит, в глазах темно, мерзкая магазинная плитка цвета морской волны уходит из-под ног, и мы плывем, колбасною нарезкой со всех сторон окружены.

24 сентября

Подружка моя, художница Ира Вальдрон сообщает взволнованно из Парижа: «Швейцария не приняла закон о запрете курения в общественных местах, 70 % населения проголосовали против». Это она про состоявшийся недавно референдум. А такой же референдум несколько лет назад высказался за однополые браки. И тоже было 70 % населения. Тогда в жопу пошли правые, сейчас туда отправляются левые. 70 % населения Швейцарии стабильно высказывается за свободу, за выбор частного лица, наплевав на все правые и левые парадигмы. «Кроме этого, там разрешена эвтаназия. Вот где надо жить и умирать. Ну что, едем? Дом ищем?», – настаивает Ирочка. Я растерянно молчу. А она дожимает: «Швейцария – единственное государство в Европе, не танцующее под чужие дудки. У меня меняется отношение к этой скучной стране». Ну, прямо, как Соня: «Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах… Мы отдохнем, дядя Ваня. Мы отдохнем».

25 сентября

Прошел тест. Я, понятное дело, был бы октябристом – кто б сомневался. Тест буквально выкручивает руки, загоняя в лузу одной из партий, и, понимая, куда меня толкают, покорно туда и пошел. На самом деле, какой я октябрист – с анархическими эскападами и поддержкой Pussy Riot? Но звание обязывает, и с отвращением, с ненавистью прочитал манифест Кирилла Медведева про «потребности большинства», на которые, разумеется, надо молиться, когда очень хочется спустить их в унитаз. Все, дело сделано, злоба вышла наружу, и можно идти спать – левые глупости для того и пишут, чтобы мы, октябристы, изойдя желчью, могли, наконец, забыться сном.

29 сентября

Весь день работал, не следил за новостями, ночью зашел в интернет, а там хроника сумасшедшего дома.

Православный талибан из Ростова ждет, когда местная прокуратура разберется с оперой «Иисус Христос – суперзвезда», звучавшей во всех дворах моего детства. Прокурор запрос принял. Узнав об этом, директор филармонии решил не ждать и предусмотрительно отменил спектакль, повелев изъять билеты из продажи.

Одновременно православный талибан из Петербурга тоже обратился в местную прокуратуру, чтобы строго спросить с компании «Вимм-Билль-Данн» за молоко и кефир «Веселый молочник». И тут прокурор запрос принял. А как же? На пакетах Молочника символика ЛГБТ – шестицветная радуга – наглядно пропагандирует гомосексуализм среди детей, а это запрещено городским законодательством.

Непонятно только, почему питерская общественность так мелочится, тратя себя на какой-то «Вимм-Билль-Данн», а не требует запретить радугу на небе, ее же дети видят, срам эдакий. Пора прокуратуре призвать к ответу Господа Бога, Который, соединяя дождь с солнечными лучами, бесстыже раскидывает во всю ширь символику ЛГБТ.

30 сентября

Вчера было сто лет Антониони. Я никогда его не любил так, как любил Висконти, или Феллини, или Бунюэля, или Бергмана, или Фассбиндера. Но если искусство про неизъяснимое, то в кино Антониони – главный. «Приключение», «Ночь», «Затмение» – главные фильмы про неизъяснимое, ничего с ними рядом не поставишь.

30 сентября

Чудесная история про дагестанскую свадьбу, которая пела и стреляла: кортеж из феррари и поршей окаянных, который на радостях палил в прохожих и машины, мирно ехавшие по центру Москвы, был все-таки остановлен ОМОНом, и препровожден в полицию. И сказочный финал! – всех задержанных отпустили гулять дальше, оштрафовав на 100 (!) рублей. Ну, не прелесть ли?

История эта показывает, чем нынешнее время отличается от проклятых девяностых. Тогда тоже стреляли, но больше из корысти: рынки делили. Стреляли даже на похоронах, что понятно: хоронить одного врага приходила стая других. Теперь стреляют на свадьбах, от сокрушительного безделья, от кровавой праздности, единственно, чтоб показать, чьи в доме тапки. Не знаю, что хуже, – прохожим, конечно, и тогда доставалось, но в новейшей концепции они страдают первыми.

2 октября

Прокуратура допрашивает скромнейшую гельмановскую художницу, ища признаки 282-й статьи в ее альбомном, девичьем, очень наивном эстетизме. Творчество, привлекшее внимание прокурорских, это такое ретро, ностальгическое опрокидывание на Малую Грузинскую улицу, в горком графиков семидесятых, в художественную реальность 40-летней давности. Именно она сейчас делается подсудной – «Иисус Христос – суперзвезда», пыльная народная классика, атакуемая выросшим на ней народом. Когда казаки с хоругвеносцами плюют в Pussy Riot, это ужас, конечно, но не ужас! ужас! ужас! Это мракобесие обыкновенное. Преследование Малой Грузинской или Эндрю Ллойда Вебера отягощено мучительной временной девиацией, и неотступно видишь внука, который перед комнатой бабушки марширует с плакатом «Либеральный фашизм не пройдет!» Ох. Бабушка не пройдет – в сортир по нужде, а пройдет или не пройдет либеральный фашизм, уже не так интересно.

5 октября

Левада провел опрос. «20 % россиянок сказали, что были бы не против выйти замуж за Владимира Путина. Среди женщин со средним образованием и в возрасте 25–39 лет таких четверть (по 25 %), среди малообеспеченных россиянок – 24 %, среди жительниц сел – 22 %… Не изъявили такого желания 66 %. Не хотят замуж за президента России чаще других обеспеченные россиянки (86 %)… дамы в возрасте 55 лет и старше (70 %)».

Замечательный опрос. Итак, четверть россиянок в возрасте 25–39 лет хотят замуж за Путина. Трудно предположить, что все эти добрые женщины не замужем. Нет, конечно, у многих есть муж, наверное, даже имеются дети. А значит, они качают ребенка и думают о Путине, жарят котлеты и думают о Путине, отдаются мужу и думают о Путине, даже изменяют ему и видят перед собой не любовника, а Путина.

Путин сходит на нет только вместе с либидо, и то самую малость. 70 % россиянок старше 55 лет не хотят больше замуж за Путина, но ведь 30 % – по-прежнему хотят! Неистребима мечтательная русская женщина, уже 58 размер, отекают ноги, одышка, валокордин-мизин и четыре подбородка, руки усыпаны гречкой, а в глазах по-прежнему – венценосный жених, и никакого мизина.

Левада специально подчеркивает: этот опрос проводился только среди женщин. Интересно, почему? Был бы Левада политкорректнее, получились бы захватывающие результаты.

6 октября

Сегодня 140 лет Михаилу Кузмину. Читаю «Печку в бане». В 1926 году написал Кузмин лучшие фейсбучные статусы. Не Розанов, как принято думать, а Кузмин. Самый великий – про рыбу.

«Вода. И месяц вовсю пущен. Кусты, деревья, а народа нет. Верно, все спать пошли. Тихо. Рыба наконец голову выставила, посмотрела на месяц, видит, что не червяк, и обратно ушла. Не интересно».

7 октября

Мучимый бессонницей, посмотрел дебаты на «Дожде», где политические активисты оппозиции соревнуются друг с другом за право попасть в оппозиционный ЦК. Убил несколько ночных часов, выслушал несколько дюжин человек. В последний раз я так плодотворно тратил время больше 20 лет назад, внимая говорунам перестройки, – они были, пожалуй, речистее. Больше за 20 лет ничего не изменилось – кроме одного обстоятельства. Тогда социально близкое, да и просто симпатичное лицо обещало такую же речь и никогда не обманывало, эмоциональное было равно идеологическому; сегодня между ними пропасть. Сегодня милый человек, к которому душой потянешься, непременно окажется дурачком либо социалистическим людоедом, требующим немедленно покончить с плоской шкалой, главным завоеванием путинского правления. Напротив, орангутан, морда кирпичом – говорит тускло, коряво, но вменяемо. Как при таком разрыве можно голосовать и за кого? – ума не приложу. Марина Сергеевна – одинокая женщина и никому не верит.

9 октября

Наш кумир Чечилия Бартоли 25 ноября дает концерт в Амстердаме. Когда весной этого года она выступала в московском Большом зале Консерватории, я купил пару билетов в амфитеатр всего за тридцать тысяч рублей, в партере они стоили в разы дороже. Это была ошибка, не надо жидиться на партер, половина концерта прошла мимо меня: Чечилию не только слушают, но и смотрят, она поет всем своим пленительно пластичным телом, глазами, бровями, ушами, ноздрями.

Приятель мой, который летит на Чечилию в Амстердам, говорит, что тамошний партер он купил за 59 евро. Ну и билет на прямой рейс KLM туда-обратно обошелся ему в 10000 рублей. Вместе все равно выходит дешевле и уж, конечно, полноценнее, чем кастрированный московский амфитеатр. Жадность российских дилеров, полагающих, что прибыль начинается с тысячи процентов, интегрирует нас в Европу.

Зачем ходить в московские бутики, когда те же и еще лучшие тряпки можно за копейки купить на миланской распродаже, заодно посетив «Тайную вечерю»? Да и в Амстердаме есть чем заняться, прилетев туда на два, скажем, дня, – отправиться в Рейхсмузеум, где Рембрандт, Ян Стен и Остаде, потом по каналам, где ветер в лицо и пахнет селедкой, потом честно отобедать в китайском квартале, где совсем великая утка. Или уехать в Харлем, всего полчаса на электричке, и провести полдня в прекраснейшей, лучшей в мире богадельне: там вековая намоленная тишина, и слышно, как в закрытом дворе – hortus conclusus – неистово цветут тюльпаны, там в каждой комнате громоздятся гробовые сложносочиненные букеты, там вот уже 350 лет кряду умирают регентши Хальса, вперив свой скорбный прощальный взор в чувственные мужские зады, изобильно представленные на картинах Ван Харлема. Он тут гений места.

Не нравится витиеватый барочный Танатос? – в Амстердаме есть самый простодушный Эрос: гибкие китаянки, корпулентные негритянки, меланхоличные славянки – каждая в своей витрине – вымоют ваш член пахучим шампунем, упакуют его в резину и засунут туда, куда отчаянные русские акционистки кладут курицу. И, сверкая навстречу отменной металлокерамикой, застонав, подергаются, косясь на часы, ваше время истекло, сорри. Ни вожделения, ни вдохновения, ни сладострастия, ни даже порока, никакой Чечилии Бартоли – отработанный туристический аттракцион, да и только. Тоже дело.

16 октября

Опять меня мучила бессонница, но Дебаты на Дожде некстати закончились, взамен посмотрел «Жизнь и судьбу» Сергея Урсуляка – зрелище не сильно более художественное. Сериал этот прошел по телевизору, о нем говорят, я чувствовал себя выпавшим из контекста, но слава торрентам, с их помощью удается следовать завету Ахматовой – я была тогда с моим народом, там, где мой народ, к несчастью, был.

Побывав ночью с народом, решил поделиться впечатлениями, но сначала почитал коллег. Они сравнивают фильм с романом Гроссмана и пишут о том, чего в сериале нет, – мол, у создателей экранизации Анна Каренина не бросается под поезд. Не совсем точная метафора. Правильней было бы сказать: Анна Каренина не изменяет мужу. Главное в романе Гроссмана – тождество советского и немецкого фашизма – из фильма Урсуляка исчезло напрочь. Понятно, что телевизор ему такого не заказывал и даже тень этого никогда бы не пропустил. Гроссман, из которого, как рак и метастазы, аккуратно вырезали весь смысл, повис где-то сбоку бессильной тряпочкой, а на экране возник классический советский фильм про ВОВу в жесткой стилистике ВОВ-нуар.

Но исчезнувший смысл за себя отомстил – нет ни образов, ни характеров, потому что нет внутреннего развития, есть какие-то маски, хуже или лучше сыгранные, все ожидаемо и предсказуемо, как в трэше, на первый план выходит сам жанр «в траншее по шею». Роман все же полностью не уничтожен, он торчит обрывками веревок, но идущая от него нудная повествовательность, как полагается в жанре, нашпигована кульминациями, и хорошо, если кого-нибудь убьют; иначе это просто монтаж эмоций, драматургически не обеспеченных, поэтому за кадром безостановочно звучит музыка: Бах, Вивальди и примкнувший к ним композитор Василий Тонковидов работают и за сценариста, и за постановщика, звуковым допингом взбадривая содержательные пустоты.

Даже не знаю, что к этому добавить. На Опенспейсе висит обширная рецензия Антона Долина, из которой можно узнать, что подобного «коллективного образа» «в нашем кино не бывало уже много лет» и что «у нас мейнстрим такого художественного уровня в последний раз был замечен при СССР».

19 октября

Это Царское 1815 года, в котором жил Пушкин. Художник Андрей Мартынов.

Сегодня 19 октября. Лучшее, что было на родине, с этим днем связано. Но ни дореволюционная, ни советская, ни ельцинская, ни путинская Россия его не отмечала и не отмечает. У них 1 мая, День Революции, День Конституции – одной, другой, третьей, какой-то не пойми от кого Независимости, загадочного Национального единства, троцкой Красной армии, которую и сейчас празднуют. А роняет лес багряный свой убор для нас с вами, друзья. С праздником!

21 октября

Казаки Петербурга написали письмо против спектакля «Лолита», и режиссер Леонид Мозговой от греха подальше задвинул его в чулан. История эта вызывает массу вопросов. Что за зверь такой «петербургские казаки»? Когда нагрянули в приют убогого чухонца и по какому праву там властвуют? Это ж не Краснодарский край. И зачем Мозговой внял их просьбам и отменил спектакль? Есть версия, что все это шутка юмора, фейк, и казаки вообще выдуманы. С другой стороны, все современные казаки в каком-то смысле выдуманы, они шутка юмора и фейк, но на редкость действенный: выставки срываются, спектакли отменяются один за другим. И как этому фейку противостоять – выйти на демонстрацию в майке «Я – Лолита»? В этом вся безысходность современного социального макабра: мириться, терпеть – нельзя, немыслимо, но противодействие столь же пародийно, сколь и действие.

28 октября

Коллега прислала смску: «Прохоров выведен как оппонент Навального? Что думаете?» А что тут думать? Эйзенштейн говорил режиссеру Юткевичу: «Сережа, у вас вместо хуя галстук». Прохоров против Навального это галстук против хуя – могучая политтехнология кровавого режима.

1 ноября

«В нижнем Манхэттене отключили свет, на улице гудит и воет – это ураган свистит в недостроенных небоскребах. Вода несется по улице, неглубокая, но с дикой скоростью. Сижу в гостинице. Выходила прогуляться, меня чем-то ебнуло по башке – а так мне и надо, не ходи куда мэр не велит», – пишет Толстая в фейсбуке.

Переписываемся с ней в личке, она рассказывает, как с детьми и маленькой внучкой, к которым на днях из Москвы приехала, перебрались в отель: нью-йоркская квартира находится недалеко от воды, и власть велела покинуть жилище. (Из рассказа этого она уже сделала для «Русской жизни» текст, и завтра мы его опубликуем.) Я изумляюсь: как это «покинуть», оставив все на разграбление стихии? Какие вы с детьми безбытные и ничего-то вам не жаль, я вот ни за что не отходил бы от окна и, как Людмила Сильвестровна, вглядываясь вдаль, вопил бы: «Мои сундуки! Мои бриллианты!» Утром захожу на сайт Newsru.com, а он вырублен, читаю ленту новостей, там столько-то унесенных ветром, фейсбук полон рассказами, что Нью-Йорк пуст, вымер, Обама объявил его зоной бедствия и, узнав об этом, я инстинктивно поворачиваюсь на запад и, как Людмила Сильвестровна, вглядываясь вдаль, через моря-океаны, шепчу: «Господи, помилуй! Господи, помилуй!»

9 ноября

Госдума может принять закон, по которому граждан, ссущих в кустах и в подъезде, будут сажать на 15 суток, – с такой великой инициативой выступили вологодские депутаты, и Охотный ряд в пылу все новых и новых репрессий запросто учредит и эту. Только покойник не ссыт в рукомойник – что, помилуй бог, плохого в человеке, мирно писающем в кустах? Со всяким случается. И как можно равнять подъезд дома, вход в жилище, атриум с перекати-поле? В этом неразличении собственности, приватного пространства да и просто запахов, образуемых в закрытом помещении, вся люмпенская природа народных избранников – каких законов от них ждать, чему еще ужасаться?

16 ноября

Когда Меркель сегодня попеняла Путину слишком суровым приговором Pussy Riot, тот ей немедленно возразил, что «нельзя поддерживать людей, занимающих антисемитские позиции». И сослался на акцию в Ашане четырехлетней давности, во время которой было повешено чучело еврея. Тогда, мол, «одна из них сказала, что от таких людей надо освобождать Москву».

Путин, конечно, прирожденный пиарщик. Что там «одна из них сказала», и почему сегодня остальные должны за это отвечать, осужденные по совершенно другому делу, одному богу известно. Зато все любопытные могут, погуглив, легко выяснить, что в Ашане чучел не вешали, а инсценировали казнь трех таджиков и двух геев, одного из которых сделали евреем. Все это было устроено в поучение ксенофобскому и гомофобскому Лужкову и в память о казненных декабристах. То есть, совершенно очевидно, что акция в Ашане – остроумная или не очень – была про чужаков разных свойств, исчислений и времен – за них, а не против.

Жульничество Путина, однако, было хорошо просчитано. Обвинение в антисемитизме сегодня это, как кинутый в рожу торт, и послевоенная Германия трепетнее всех к этому относится. С таким обвинением не шутят. Не стоят пуськи такого риска. Что могла возразить Ангела Меркель? – только пучить глаза и слизывать попавший на губы крем.

18 ноября

Читаю в фейсбуке рассказ дамы, на днях ехавшей в такси.

Радио работало, играла музыка. Водитель поинтересовался, не Моцарт ли это. Изумленная дама притихла в углу. «Нет, Боккерини», – сам себе возразил водитель. «Это был менуэт Боккерини», – объявило радио, когда музыка стихла.

Тучи лайков и перепостов. Столько же восторгов и вздохов: «О, бедный, умный наш народ! Кладезь знания, источник духовности». Встречная полемика: «Нет, таких шоферов не бывает, это интеллигенция за рулем, туда ее загнал кровавый кремлевский режим!»

Минуточку, у меня вопрос: сколько лет водителю? Если полтинник и больше, то менуэт этот у него из ушей торчит, из ноздрей прет, он с детства родной, звучал всюду всегда; в передаче «Рабочий полдень» через день, по четным – менуэт Боккерини, по нечетным – полонез Огинского, это по части музыки; а по части живописи – «Бурлаки на Волге» и «Грачи прилетели», если повезет, «Итальянский полдень» Брюллова, там тетка спелая, как виноград, ее в «Огоньке» печатали; можно вырезать и прикрепить кнопками над кроватью – рядом с буфетом, увенчанным оленьими рогами. И народ покупал, и вырезал, и прикреплял, украшая убогое свое жилище, и пел деткам «В лесу родилась елочка», а по радио играли менуэт Боккерини. Это все одна жизнь, одно детство, один ряд.

Но его нет больше: есть элитное слово «Боккерини» – развоплощенное, загадочное в своей отдельности, сиротливое, как гранд-марка, оставшееся без «Рабочего полдня» и без «Итальянского полдня» разом. Они растаяли, ушли, исчезли, как Атлантида. (Она утонула.)

18 ноября

Получил приглашение на выставку «Те же на Манеже. К 50-летию разгрома». Так сказать, абстракцисты и пидарасы на стенах и в зале. Прийти на экспозицию, как встать в пикет. Россия все-таки единственная в мире страна, где академический сюжет полувековой давности может быть по-газетному актуальным.

22 ноября

На Москву тут надвигается «Анна Каренина» режиссера Джо Райта с артисткой Кирой Найтли, смотреть не рвусь, в «Каренину» на экране не верю – со всей убежденностью.

Анна «лежала неподвижно с открытыми глазами, блеск которых, ей казалось, она сама в темноте видела». Как такое изобразить в кино? Никак. Некоторые, впрочем, пытаются. Артистка выкатывает и пучит очи, режиссер с оператором спешат ей на помощь, сочиняя приключения со светом, словно луна играет в глазу, как в горлышке разбитой бутылки, но это, граждане, не Лев Толстой, а писатель Тригорин, есть небольшое отличие. И блеск, который Анна в темноте видела, был не о том. Совсем не о том. Он вообще-то самое важное, что случилось с героиней. И даже единственное, что с ней случилось: остальное – следствия. В романе два главных героя – не Анна и Вронский, как бывает в глупышкином кино, и не Анна и Каренин, как выходит в кино самую малость умнее, а Анна и Левин, как нигде и никогда не получается, даже подобной задачи никто не ставит – потому, что не сценична и не киногенична эта задача. Однако Лев Толстой решал именно ее.

В романе ведь мир тонкий, сложный, очень осмысленно и изощренно построенный, живой и чувственный, бесконечно подробный – Москвы и Петербурга, дворянской культуры, русской истории, тут любое обобщение правомочно – на одном конце, там, где почти все герои, трещит и расползается, рушится на глазах, Мне отмщение, и Аз воздам, а на другом конце, где Левин, Щербацкие, да Агафья Михайловна варит свое варенье, собирается усилием воли одного Константина Дмитриевича. Я видел много экранизаций, но нигде не было ни мира рушащегося, ни мира собираемого, ни, уж конечно, обоих миров разом.

P. S. Посмотрел все-таки Райта. Может, тряхну стариной и напишу подробную рецензию, а пока в двух словах. В фильме тьма достоинств. Сценарий тут недаром Тома Стоппарда. Авторы в курсе английского кино последних трех десятилетий – и Кена Рассела, и Питера Гринуэя, и Дерека Джармена. Сама идея – не снимать унылое повествовательное говно, а задействовать театральную сцену, на которой разыграть нечто среднее между балетом и комиксом, совершенно правильная, но выбор артистки губит все дело, Анна опять королева бензоколонки. Понятно, что для кинематографа (того, что окупается) красота и чувственность – категории простонародные или мещанские, иначе они не считываются как красота и чувственность. И страсть должна быть в клочки, иначе она не страсть. Но Анна – воплощенное достоинство, дворянское, аристократическое, и это в ней главное. Собственно, роман написан о том, как страсть разрушает достоинство и стоящий за ним мир, тот порядок вещей, который его породил.

С достоинством у героини Найтли традиционный недобор и хуже того. Но без него страсть делается цыганской (и это еще в лучшем случае), и драма делается цыганской, и Левин в ней, в самом деле, не нужен, да и весь роман заодно. И, глядя из темноты на экран, никак не возьмешь в толк, почему это Лев Толстой, а не Эжен Сю или даже Эжен Скриб.

23 ноября

Прочел в фейсбуке у Мунипова: «Прекрасную тут рассказали историю. Оказывается, на Новруз персидские девушки массово приезжают в Ереван из Ирана поебаться. И чтобы их не перепутали с другими девушками, они рассредотачиваются по барам и – внимание – держат в руках коктейли зеленого цвета. Или у них в одежде есть что-то зеленое. И весь половозрелый Ереван ждет Новруза как манны небесной. А потом, перед отъездом, персиянки идут к ереванским гинекологам и зашиваются обратно. За 100 долларов. Вот такая история. Извините».

Извинили. А теперь подумаем над прочитанным. И про написавшего тоже подумаем. Леша Мунипов, прекрасный человек и журналист, я его душевно люблю, главный редактор «Большого города», умный, продвинутый, состоятельный; креативный, можно сказать, класс и наверняка Болотная площадь; квартира, машина, Икея (что там еще?); на каникулах, да и по делу Европа всегда в ассортименте; Бонтемпи, Жан-Жак, Маяк (где еще трутся?) в ассортименте вечерами; словом, вполне современный молчел XXI века, а мечта о Юрьевом дне глубоко сидит, далеко глядит – аж в сказочную Персию. Там девы нежные с миндалевидными глазами томятся по своим темницам, тошно им без свобод, без прав человека, и раз в год они бегут – всего лишь раз в год, на Новруз. Чтоб подержать в руках коктейль зеленого цвета. Любовь моя, цвет зеленый, зеленого ветра всплески, корабль на зеленом море, далекий конь в перелеске. А потом со $100 в зубах ползут к гинекологу – обратно зашиться, назад в темницу. Юрьев день нынче принципиально редуцирован, он не предполагает смены барина – одни зеленого ветра всплески.

Не про то ли вся Болотная площадь – любовь моя, цвет зеленый?

24 ноября

Спер у Глеба Морева и в ночи, не отрываясь, посмотрел фильм Эрмлера «Перед судом истории». Боже, какой прекраснейший Шульгин Василий Витальевич, и как сегодня неважно вообще все: и то, что хочет сказать Эрмлер, мол, эмиграция органично влилась в гитлеровскую армию, генерал Власов, кровопийца и душегуб, это венец белой идеи; и то, что в семидесятые, помнится, говорили про Шульгина диссиденты – совок, мол, использовал выжившего из ума старика, заставив его славить Ленина и государство. Все это чушь, чушь, чушь. И Эрмлер, уверенный, что своей развязкой про Власова пригвоздил Шульгина, поставив его перед судом истории – кто перед этим судом оказался, лучше бы Эрмлеру не знать, – и диссиденты со своими детскими претензиями; Шульгин славит не вождя революции, а труп, лежащий в Мавзолее, святыню, которая нашлась у диких, – «когда они о нем говорят, то делаются добрее». Великодушный старик с непредставимым сегодня чувством собственного достоинства, снятый в Ленинграде и Москве 1964 года, это такая инсталляция красоты, ума, благородства, которых новый мир давно не подразумевает, от которых он благополучно очищен. Поэтому от фильма невозможно оторваться, смотришь и думаешь: ведь было, было, еще недавно, совсем вчера, каких-то пятьдесят лет назад.

29 ноября

Настало время для пятиминутки патриотизма.

Я тут увидел у Дашевского картину Боутона «Медовый месяц на ущербе» и утащил ее к себе: там на юноше были взволновавшие меня сапоги. Сама по себе картина вполне заурядна: среднекачественная викторианская нарративная живопись, в основе которой анекдот – медовый месяц еще не закончился, а молодые люди уже осточертели друг другу, муж эмигрировал в чтение, жена, кажется, смирилась, устав роптать; все это мило, в меру живописно, не в меру психологично, с выразительными деталями: все как положено. Картина писана в 1878 году. Налюбовавшись на сапоги – а у меня когда-то были такие же, – вспомнил, что в том же самом 1878 году Поленов написал свой «Бабушкин сад» – такой же нарратив, тоже анекдот, с тем же уровнем живописности, культом психологии и детали. Все похоже, и все иначе. Не просто прогрессивная курсистка, вынужденная сопровождать невыносимую бабку, а век нынешний, с самодовольной глупостью поддерживающий век минувший, – грандиозная старуха со всем грузом культурного XVIII столетия, сгорбленная под его тяжестью, грандиозный осыпающийся дом – радикальное палладианство пополам с крепостным простодушием, грандиозный запущенный сад. Понятно, что это про гибель дворянской культуры – уходящей, ушедшей, уже ничего не осталось. Такой вот нарратив. Рассказываем анекдот, а получается миф. И все почему? Потому, что мы, русские, умеем обобщать. Не то что некоторые англичане.

7 декабря

Посмотрел, как Елена Орлова (назовем ее так), директор Института счастливого детства (назовем его так), рассказывает в телевизоре, что закон против пропаганды гомосексуализма жизненно необходим, что это извращение и болезнь, что Всемирная организация здравоохранения, считающая иначе, уступила давлению соответствующего лобби и теперь обманывает человечество, ну и так далее, и тому подобное.

Мы близко дружили лет 35–30 назад (потом ни разу не виделись). Мне было 19–24, ей десятью годами больше. Высокая статная брюнетка со светлыми глазами, с тяжелой избыточной театральной красотой, которую к тому же она жирно декорировала. Ее самой было много, и на ней всего было много. Дагестанское серебро, народное, антикварное, тогда было в моде среди богемных девушек – красиво, недорого и очень звучно: цацки дружелюбно звенели, оповещая всех вокруг о передвижениях владелицы. Она выросла на Аэропорте, в писательской семье, прочла все книжки, которые тогда считалось необходимым прочесть, естественно, как все мы, говорила цитатами, естественно, как все мы, ненавидела советскую власть, но, что называется, по-доброму. Бог дал ей настоящий дар злоречия, и смотреть на нее, и слушать ее было истинное гурманское наслаждение. Она никогда ни о ком не говорила плохо, всегда исключительно хорошо, одной интонацией вдруг меняя смысл на прямо противоположный. Кое-что, впрочем, выпадало из этой поганой безупречности: она постоянно рассказывала, как к ней пристают. В том, что пристают к красавице, к тому же оформленной, как подарочная витрина, не было ничего примечательного – о чем тут и зачем рассказывать? Но она рассказывала, при любом случае, без всякого повода, и меня это стало пугать; в конце концов, мы незаметно друг для друга расстались, я уж не помню, как. Потом я об этом жалел и перебирал в памяти наши чудесные встречи, но всякий раз натыкался на такое:

– Сашенька, мне тут мужик опять хуй показал. Не верите? Думаете, я обозналась? Если бы! Вышла я из автобуса, иду по нашей дорожке, ну вы знаете, мимо кустов, а он как выскочит с хуем наперевес. Такой смешной и, в сущности, милый.

И, глядя мимо меня вдаль своими светлыми глазами, смеялась тихим серебристым смехом.

9 декабря

Православная общественность потребовала, чтобы питерская прокуратура разобралась с выставкой братьев Чепменов «Конец веселья», которая проходит сейчас в Эрмитаже. Выставка, кто б сомневался, унижает и оскорбляет их религиозные чувства. Братья Чепмены извинились перед униженными и оскорбленными, заявив, что не хотели никого задеть и что «в Россию они больше ни ногой». Пиотровского, который на глазах теряет международную художественную тусовку, а значит, и международный престиж, наконец, прорвало: «Городские сумасшедшие возомнили, что они вправе считать, что есть кощунство. Мнение толпы не должно быть критерием кощунства».

Ох-ох-ох. Vox populi, vox Dei, а мнение толпы совсем не Dei, хотя поди отличи populi от толпы. Можно, конечно, прикинувшись дурочкой с переулочка, утверждать, что демократия вздор лишь тогда, когда речь идет об искусстве. Мол, все к избирательным урнам, однако profani, procul ite – прочь пошли, непосвященные, вон из Эрмитажа. Но кого мы обманываем и что спасем? Они же повсюду. И депутат Милонов, и депутатки различных уровней, борчихи за нравственность, и восседающая над ними Валентина Ивановна, и закрывающиеся книжные магазины, и отменяемые спектакли, и полупохороненная классическая филология, и заходящийся в экстазе православный талибан, и ощетинившиеся казаки – все один к одному: культурная столица стала культурной станицей, окно в Европу захлопнулось, был Петербург, и нет Петербурга, это только кажется, что он существует. На фоне таких глобальностей, приедут или не приедут к нам братья Чепмены, уже сущая мелочь.

15 декабря

Наталья Геворкян любуется зимой в Париже. И я вместе с ней. Но больше всего в этом пейзаже мне нравится натюрморт, а именно пепельница, которая стоит на столе, находящемся на крытой террасе ресторана. Все-таки удобная вещь демократия с ее привычкой к разным точкам зрения: одно и то же пространство можно объявить помещением, а можно и улицей, разрешив там курить. Великая европейская подвижность. В России, когда примут чертов закон, такой фокус не пройдет, здесь все детерминировано. Но есть и у нас свои радости. В Киеве, где с хохлацкой упертостью выбрали самый людоедский вариант антитабачной борьбы, захожу в свой любимый ресторан «За двумя зайцами», что напротив Андреевской церкви, вижу мерзкие таблички с перечеркнутой сигаретой и охаю: «Неужто и здесь нельзя?». «Конечно, нельзя!» – отвечает метрдотельша, ходящая на работу как на праздник, сдобно-торжественно намазав себе губы. И, мгновенно оценив, сколько я оставлю денег, впускает в нарисованный рот сияние улыбки: «Но если очень хочется, то можно». Вот это по-нашему – наш вариант демократии, подвижности и разных точек зрения.

19 декабря

Президент России Владимир Путин «с пониманием относится к позиции, занимаемой российскими законодателями» по поводу «закона Димы Яковлева», заявил пресс-секретарь главы государства Дмитрий Песков. При этом он подчеркнул, что позиция «исполнительной власти более сдержанная», сообщает РИА Новости.

«Закон Димы Яковлева» – назло бабушке отморожу уши, только не свои, а больных брошенных детей (здоровых американцам и так не позволяют усыновлять).

«Закон Димы Яковлева» это, пользуясь выражением Салтыкова-Щедрина, «акт преступного идиотизма», настолько наглядный, что даже самые лояльные, всегда молчащие, вдруг забулькали. И министр образования, и даже министр иностранных дел оказались во фронде. Столкнувшись с такой оказией, Администрация, очевидно, решила дать задний ход, но не слишком – чуть-чуть. Как говорится – «с одной стороны, с другой стороны». Все правильно: для подобных ситуаций эта конструкция и хранится в их речевом хозяйстве.

В результате диалектик Путин заявил, что с пониманием относится к самой задаче отмораживания детских ушей, но его позиция более сдержанная – надо полагать, он готов довольствоваться одним ухом, а не двумя.

И все-таки. И все-таки. Неисправимому оптимисту, мне кажется, что Путин не подпишет этот акт преступного идиотизма. Наложит вето, потребует переделок. «Сдержанности», как он уже сказал. И обернется к россиянам своею милосердной рожей. И мы, кинувшись в храм, рухнем на колени, молясь о здравии Государя. И все ради этого придумано. Такая у меня прекраснодушная мечта о циничной комбинации. Другая развязка, согласитесь, нестерпима.

19 декабря

Я тут размечтался. Ведь можно? Нет, нельзя! В коменты приходит знаток родины и ставит лес кавычек, а то вдруг его ирония пройдет незамеченной: «Опять „вся надежда“ на „доброго барина“, который прислушается к „умным интеллигентам“ и сделает „как надо“. Детский сад, штаны на лямках». А то мы этого не знали, уши развесили и расслабились. На доброго барина нельзя надеяться. А на что можно? Неужто на выборы? На то, что результат свободного волеизъявления честно отразится в бюллетенях? Или на революцию – на то, что народ все мудро перевернет, забыв по привычке жечь, бить, громить и серить в эрмитажные вазы? Или ни на что не надеяться и теребить свою пиписку, вперив в нее взор, полный усталого скептицизма? Почему-то именно последний, самый бессмысленный вариант, по-прежнему считается единственно гордой ориентацией.

20 декабря

И опять партия символов vs. партия людей. Как и в истории с Pussy Riot, тот же водораздел, который когда-то определил Григорий Дашевский, только еще нагляднее: живые существа, самые уязвимые, бездомные дети бросаются в топку патриотического тщеславия. Если б депутаты защищали конкретных людоедов из списка Магнитского потому, что брат, потому, что кум, было бы, право слово, понятнее. Человечнее было бы. Но у них Родину обидели.

Ничего личного, только химеры.

26 декабря

РБК сообщает: всех, кто стоял сегодня в одиночных пикетах у Совета Федерации против «Закона Димы Яковлева», сгребли в автозак. Стоящие за – комфортно стоят по-прежнему, держа в руках плакатик: «Нет усыновлению в толерантных странах педофилов». В самом Совете Федерации обстановка рабочая, надо обсудить несколько десятков вопросов, «Закон Димы Яковлева» находится на 38 месте. При входе в здание сенаторов встречает музыкант, играющий на рояле. А еще говорят, конец света не наступил. Отчего же? Просто Апокалипсис у нас пародийный – с мягкой приглушенной музыкой, как в дорогом ресторане.

30 декабря

Петербургская культура сформировала общие представления о добре и зле, настолько определенные, что они пережили и переименование города, и уничтожение разнообразных бесценных тонкостей, случившееся после 1917 года. Советская интеллигенция, произошедшая от большевиков, которые «буржуазно-дворянскую культуру» смели вместе с буржуазией и дворянством, базовые ценности усвоила и сохранила, хорошо ли, плохо – другой вопрос. По крайней мере, с конца пятидесятых годов им альтернативы не возникало. Ее больше не творили – с Акакием Акакиевичем и Евгением бедным никто не воевал. И это относится не только к антисоветской интеллигенции, но и к самой советской – тоже. Других ценностей у Герасимова с Бондарчуком не образовалось. Падших время от времени топтали ногами, с превеликим удовольствием и тщанием, но призыв о милости, выбитый в граните на главной площади столицы, разделялся всеми хотя бы на словах. Здорового румяного героя со знаменем большинства в руках, не пускающего детей сирот к проклятым пиндосам – пусть сдохнут во славу великой Родины, – можно представить при Брежневе, но он был бы окружен плотным, ненавидящим молчанием. Тончайший слой, который отчаянно пищит нынче, никак не сопоставим с той огромной беззвучной плотностью. Это было бы молчание миллионов зрителей Рязанова, Данелии и Петра Тодоровского, объединенных общей культурной нормой. Ни Грозный Иван Васильевич, ни Владимир Красное Солнышко не имеют к ней никакого касательства. А русская петербургская культура, выросшая из данных Екатериной вольностей дворянству, – да, имеет. Как звук – к эху, дальнему, раскатистому. Теперь последнее эхо умерло. Культурная норма взяла и вся вышла.

30 декабря

Самое прискорбное, конечно, это 52 ребенка, по которым уже было решение и которые теперь останутся в детдоме. Непонятно, кстати, почему – решение ведь принято судом, значит, дикий закон к тому же по-дикому действует: имеет обратную силу. Вот эти 52 ребенка – настоящее Иродово злодейство, они ждали, радовались, ловили завистливые взоры, раздали, наверное, свои игрушки, они уже были в пути. Они верили. И вот теперь к ним придут, и что скажут? Что новые родители заболели-умерли, растворились в пространстве, навсегда отбыли в командировку. Или что они от тебя отказались, гаденыш. Или что важные московские дяди запретили встречу, отменили поездку, закон Магнитского требовал Анти-Магнитского, Родина в опасности, ля-ля-тополя. Или ничего не скажут: были папа с мамой, и нету папы с мамой, понимай как знаешь, детка.

Возможности, упущенные для ребенка, это, конечно, ужас. Но отнятые у ребенка возможности, как еда, вынутая изо рта, это ужас-ужас-ужас, он ширится и громоздится, он рвется наружу, впереди летит с ужасным грохотом и с Фобосом, он обязательно настигнет обидчика: Перуном в Кремле горите, пропадайте пропадом в красном тереме своем!

2013. Искусство

1 января

Вчера выдался очень длинный день. Вылетел в Венецию, где высокое небо, и солнце, и купола Сан-Марко кучкой стоят прямо на террасе Глеба Смирнова, побродили с ним по церквям, посмотрели Тицианов и Тинторетто, в блаженной тишине и расслабленности провели весь день, а вечером я улетел в Барселону, и там как будто включили звук, та же расслабленность уже пела, кричала, свистела, гремела, ликовала навстречу Новому году. Толпы народа заполнили улочки Готического квартала, вывалились на бульвары: испанцы, арабы, черные, иностранцы, любого цвета, возраста и сексуальной ориентации, молодые матери с колясками, старухи с маскарадными носами, все обнимались, целовались, любили друг друга. Вспомнил из Бунина: «В сущности, все мы, в известный срок живущие на земле вместе и вместе испытывающие все земные радости и горести, видящие одно и то же небо, любящие и ненавидящие в конце концов одинаковое и все поголовно обреченные одной и той же казни, одному и тому же исчезновению с лица земли, должны были бы питать друг к другу величайшую нежность, чувство до слез умиляющей близости и просто кричать должны были бы от страха и боли, когда судьба разлучает нас, всякий раз имея полную возможность превратить всякую нашу разлуку, даже десятиминутную, в вечную».

Праздник Нового года об этом.

5 января

Прочел на Снобе статью Бершидского, вполне толковую и качественную. Там все четко, все умно – и про частные СМИ, и про государственные интересы. Споткнулся о боковую фразу: «Еще можно поспорить, кто сделал больше для разрушения советской системы – „голоса“ или модные журналы». Поначалу стал гадать, почему Бершидский называет нынешнюю систему советской? В каком таком смысле? Потом вспомнил: она же еще не разрушена. Нет, он душой улетел в перестройку и действительно пишет про советское. Но при чем тогда модные журналы? Их там не стояло. Успокоился на мысли о том, что модные журналы это «Огонек» Коротича, модные в смысле популярные. Не слишком удачно сказано, да пусть будет так.

Но дотошный Саша Генис в дискуссии въедливо заметил автору: «Гламурные журналы не могли способствовать русской свободе, потому что они появились вместе с ней, а часто и вместо нее». Каково же было мое изумление, когда Бершидский не напомнил Генису, как зажигал в «Огоньке» Коротич, а написал в ответ буквально следующее: «Что касается глянцевых журналов, это русские версии появились вместе со свободой. А в прежние времена это была контрабанда».

Вот объясните мне, как это может быть – чтобы умный, так хорошо знающий современные СМИ специалист и в самом деле думал, что СССР рухнул оттого, что советский народ жадно кидался на привезенные из заграницы Vogue и GQ, чутким ухом ловил последние новости Cosmopolitan? Или это общий порок американского образования, которое, кажется, получил Бершидский, когда малейший шаг в сторону уже обрыв с пропастью.

Помню в Беркли аспиранта, с которым разговорился. Он занимался Андреем Белым и увлеченно комментировал «Петербург». Я благодарно на это откликнулся, стал развивать его мысль и упомянул Мережковских. «Кто это?» – спросил он меня.

18 января

Госдума приняла в первом чтении законопроект, устанавливающий штрафы за использование нецензурных слов и выражений в СМИ, – сообщает РИА Новости. Штраф для юридических лиц составляет «от 20 тыс. до 200 тыс. руб. с конфискацией предмета административного правонарушения».

Господин, представлявший в Думе законопроект, не смог объяснить, что именно собираются конфисковывать. Давайте ему поможем. Словарь русской матерной лексики не богат и широко известен, самое распространенное слово – из трех букв, оно покрывает львиную долю всей обсценности. Почему знатные борчихи за мораль и нравственность Лахова, Москалькова или Мизулина вознамерились материализовать заветные буквы, превратив их в предмет с последующей конфискацией, – на этот нескромный вопрос мы отвечать не будем. Но за что голосуют остальные 400 депутатов, в основном мужчины? Я, право, в смущении.

26 января

Отец рассказывал, как полвека назад работал с режиссером Мотылем над фильмом «Дети Памира». В финале картины на Памир приходила советская власть и наступало полное благорастворение воздухов. Забитые и несчастные дети становились свободными и счастливыми. Режиссер придумал показать это через улыбку – детскую и чистую, но ничего не выходило, дети улыбались фальшиво и натужно. Бились над ними целый день. И вдруг Мотыля осенило, он снял штаны и показал детям жопу: счастливая улыбка, чистая и ясная, как небо, озарила детские лица. Вчера Татьяна Толстая, терпеть не могущая, когда ее поздравляют с рождением или именинами, сбегающая от них на край света, с раннего утра предварила ужасы наступающего 25 января таким текстом:

«Поздравляю себя с Татьяниным днем! Ура! Какой хороший день! Желаю себе всего самого распрекрасного! Пусть у меня все будет зашибись! Долгих лет жизни! Крепкого здоровья! Вечной молодости! Творческих успехов! Обнимаю себя!»

То есть сняла штаны и показала всему фейсбуку жопу.

1233 лайка. Я тоже поставил. Все мы в фейсбуке дети Памира.

26 января

Оказывается, я неправильно запомнил рассказанный отцом анекдот. Чтобы запечатлеть ангельские улыбки детей, Мотыль не снимал штанов и никому ничего не показывал, а всего лишь начертал слово «жопа» на кейсе. Чистота и безгрешность отразились на детских лицах от одного вида этих букв. С современным ребенком такой фокус вряд ли бы прошел. Подросток былых времен, в том числе и на Памире, был более нежным и мечтательным, с более пылким воображением: на него магически действовали слова. Не об этом ли тоскуют, не это ли хотят вернуть депутаты, принимая свой глупейший закон против мата? Чтобы, истосковавшись в безмолвии, мы бы расплылись от счастья, увидев вдалеке мерцающее слово «жопа».

27 января

Закон против мата – глупейший, против пропаганды гомосексуализма – преступный, дискриминирующий как минимум 5 % населения, то бишь миллионы людей. Но после антидетского закона, обрекающего на гибель калек-младенцев, калек-сирот, возмущаться чем бы то ни было уже не выходит. И уж точно не выходит граждански указывать властям на это. Смешно, право слово, взывать к чувствам людей, которые только что на ваших глазах слопали ребенка, чавкая, роняя слюну и крича «Слава России!»

5 февраля

Всемирный Русский Народный Собор (ВРНС) под председательством патриарха Кирилла выступил за переименование Волгограда в Сталинград.

«Независимо от оценки личности Сталина, Сталинград стал символом нашего военного искусства и символом высочайшего мужества», – сказано в заявлении.

То есть оценки личности тов. Сталина могут быть разными – с одной стороны, с другой стороны. К чему этот дуализм? Ваше Святейшество! Скажите прямо: молиться за царя Ирода Богородица повелела.

10 февраля

Ну, вот Колокольцев предлагает вернуться к смертной казни. Сейчас патриарх Кирилл расскажет, что Христос завещал побивать камнями во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Одно смущает, общественности представлен весь пакет: пиндосам, пидарасам, иностранным агентам и их попутчикам – красный свет, тов. Сталину и смертной казни – зеленый. Не по-хозяйски как-то: выборов впереди нет, зачем драгоценные патроны расходовали впустую? Что делать, когда придет нужда кинуть кость старушке? – откуда взять, ее больше нет в природе. Ну разве что пуститься во все тяжкие арестов: они всегда в ассортименте.

А, еще аборты. Аборты оставлены про запас.

21 февраля

Никто не имеет права запрещать приходить на похороны – ни вдова, ни сын. Родственники тем более не имеют права, ведь их нельзя ослушаться – придешь, и выйдет скандал у гроба, водевиль вместо реквиема. Запрет, выданный родственниками, не оспаривается, это вето необратимо, а значит, его не должно быть, потому что нельзя приватизировать волю покойного, прощание с покойным, примирение с покойным. Нельзя приватизировать его душу и делать за нее выбор. Это, дорогие мои, язычество. И поддерживать такое – тоже язычество. Сказано: Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему, с миром. Отпустите с миром.

22 февраля

Это не Караваджо, как можно зря подумать, а мантуанский его ученик прекраснейший Бартоломео Манфреди. Аллегория четырех сезонов. Давайте разбираться. Целуют, я полагаю, робкую Весну. Целует властное Лето. Их пол при этом не очевиден, возможны варианты. Осень – очей очарованье – часть любовного треугольника, но на отдельном положении. Противопоставлена всем Зима. Она в другом статусе и возрасте. Она не просто одета, она кутается и, как Елена Мизулина, недоступна развернувшейся тут пропаганде.

2 марта

Ненависть к мажорам, выросшим в сытости, за то, что они, суки, не голодали, – совершенно блевотна. И не важно, какие это мажоры – дворянские они отпрыски или буржуйские, или дети партработников, советской номенклатурной богемы, или наследники разбогатевшей люберецкой урлы. Ненависть к мажорам за их происхождение есть хамство – чистое, кристальное, незамутненное.

«Слаб человек, и все ему можно простить, кроме хамства», – говорил Блок.

7 марта

Народ обсуждает, как братья Михалковы оккупировали все кинопремии – к Никите Сергеевичу, который возглавляет «Орла», теперь добавится Андрей Сергеевич, толкаемый на «Нику». Народ боится семейственности, и зря – братья исполнены испепеляющей диалектики, у них единство и борьба противоположностей, аж клочки по закоулочкам летят, и можно быть уверенным, что Андрей-то Сергеевич сладостно обосрет любой выбор Сергеевича Никиты. Беда не в братстве, а в возрасте. Михалкову через пару лет семьдесят, а Кончаловский постарше будет. Я вот – совершеннейший Мафусаил, едва ноги волочу, но Андрей Сергеевич, несмотря на всю свою зловещую бодрость, мне в отцы годится. Ну, зачем ему рулить? И к чему вообще этот геронтологический заговор? Ведь есть же, есть же молодые (тоже уже старые) – хоть маленький Прошкин, например, почему не он? И фильмы снимает куда более качественные, чем нынче Кончаловский, и общественник, и всем хорошим людям друг. Нет, надо кружиться в трех соснах-оскоминах.

Словом, не спрашивайте возмущенно, сколько лет еще сидеть Путину. Это вы его все время выбираете.

8 марта

Бродил сегодня по Кунстхисторише с венским своим приятелем, рассказывал ему про Караваджо – чем он так отличается от всей старой живописи и в чем его непреходящая современность (не зря же миллионы во всем мире ломятся на него, как на Мону Лизу), лепетал что-то невнятное про новый миф и нового героя: каждое определение было постыдно неточным. Остановились перед «Давидом и Голиафом» – угрюмый волевой парниша с обнаженным манящим соском, с разъехавшейся от желания ширинкой. Механически твержу про Эрос и Танатос, все слова опять мертвые. И вдруг отчетливо вижу: да это ж героический Джузеппе Пелози (или кто там был вместо него) из жаркой вонючей Остии с головой Пьера Паоло Пазолини.

13 марта

Пресса обсуждает столетие Сергея Михалкова и приезд Путина на этот юбилей в дом к Никите Сергеевичу, где было решено поставить в сквере на Поварской памятник гимнюку. Неординарная политическая гибкость, им продемонстрированная – три гимна государства при трех различных правлениях, – установке памятника никак не помешает. Никита Сергеевич на этот счет рассказал такую байку: «Когда отца однажды укорили – мол, что это ты и при Сталине, и при Хрущеве, и при Брежневе? – тот без паузы ответил: Волга течет при любой власти!»

Не самое безупречное бонмо. Волга, конечно, течет при любой власти. Но она никогда не текла в разные стороны.

21 марта

С современным искусством (совриском) больше всех меня примирял Владик Мамышев-Монро – чистый, наивный, сияющий, солнечный. «Гений всегда простодушен»: это про него. И хитрость его, и лукавство были обескураживающе наглядны, как дар: все в нем было наружу, все было распахнуто. И умер он, как постмодернистский Антиной, у моря под солнцем, утонув в бассейне без глубины, и издали звучали бубны навстречу.

24 марта

В 2009 году Алена Долецкая выпустила номер Vogue, в котором современные артисты примеряли на себя имиджи кинокартины «Весна» шестидесятилетней давности. Меня же попросили написать текст о фильме, он неожиданно вышел очень личным – в каком-то смысле я тоже оделся Александровым с Орловой. Но пронзительней всех это сделал Мамышев-Монро в своей великой работе «Любовь Петровна Орлова после творческого вечера на крейсере Аврора». Сегодня 9 дней со дня гибели Владика.

Весна bobo

Судьба фильма «Весна» сложилась счастливо, даже на удивление. Как все комедии Григория Александрова с Любовью Орловой, «Весна» стала всенародно любимой при выходе (1947), сразу разошлась на цитаты и десятилетиями показывалась по телевизору, встречаемая радостным гы-гы. Конечно, такого заезженного триумфа, из года в год на одной и той же самой высокой ноте, какой выпал «Веселым ребятам», «Весна» не пережила, но с «Ребятами» вообще мало что сравнится. Зато не было и глухого кулуарного ропота, который, начиная с шестидесятых годов, сопровождал «Цирк», «Волгу-Волгу» или «Светлый путь»: ширнармассы по-прежнему подпрыгивали перед ящиком, но продвинутая публика уже просвещенно фыркала на государственный апофеоз, всякий раз выдаваемый за развязку комедии. В семидесятые это фырканье обогатилось словом «миф» и цветущей сложностью чувств: фильмы Александрова фрондерская интеллигенция теперь смотрела с тем же мазохистским восторгом, с каким листала журнал «Корея». Все эти перипетии «Весны» почему-то не коснулись, хотя с «мифом» там был полный порядок: главная героиня фильма ученая Никитина, возглавляющая институт Солнца, солнцем хочет управлять – ну совершенно, как Иисус Навин.

Эстетическая пропасть, которая отделяла «Весну» от оттепели, с годами неуклонно росла, но фильм не поглотила. Хотя казалось бы. В моду вошли Феллини и Антониони, а с ними экзистенция и психологизм, некоммуникабельность «стиля шпилек» и общая драматическая истеричность, напряженная Анук Эме, отрешенная Моника Витти, рядом с которыми наша Любовь Петровна смотрелась совсем топором рубленной. Параллельно все больше торжествовала во времени и так никуда и не сгинула обретенная «правда жизни»: как бы документальное кино, нарочито неряшливое, заикающееся, с деталями сиюминутного, с обыденностью, застигнутой врасплох.

Если надо этому найти буквальную противоположность, то вот она – «Весна» – насквозь искусственная комедия положений, с блистательной, по линейке выстроенной путаницей, демонстративно безразличная и к психологии, и к правдоподобной бытовой детали. Сверкающий пустейший сюжет про сверкающую пустейшую жизнь, и это в 1947 году, когда были разруха и голод, и страшный бандитизм, и всякий Жданов, и жадная свежайшая волна террора. Понятно, что ничего подобного в тогдашнем кино отразиться не могло, но и картинок во вкусе Vogue никто от Александрова не требовал. Что-то посередине пришлось бы в самый раз, и в тогдашнем кино этой середины навалом: опрятная бедность в очках и под абажуром, венский стул, щербатый стол, в чайных розах скатерть, дырчатые, словно заштопанные занавески, подоконник, утыканный кактусом. Все сгорбилось, ссутулилось, пригнулось. Стушевалось, как говорил Достоевский. А тут грудь вперед, задранная голова, двухэтажная квартира – какой простор! – с огромными, залитыми солнцем окнами, ускользающая геометрия ар-деко, свободная игра объемов, без всякой суеты – дышать можно: хоть сейчас заезжай и живи. Да и вся картина была под стать своим интерьерам: наглая высотка посреди типового строительства. И никто ее не опрокинул, даже не подвинул, хотя в шестидесятые и не такие столпы рушили. Высотки закачались. Закачался и Александров, а вот «Весна» – нет.

Почему?

Ответ укладывается в одно слово: Фаина. Для тогдашних опрокидывателей из кино она была приблизительно тем же, чем Ахматова для людей пишущих. «Но жалеет он очей старой бабушки своей» – жалить можно было кого угодно, только не Раневскую, которая ведь неслучайно оказалась на съемках у Александрова. «Шкаф Любови Петровны Орловой так забит нарядами, что моль, живущая в нем, никак не может научиться летать», – говорила Раневская, и в этой фразе, конечно, есть насмешка, но нежности в ней больше. В «Весне» Раневская не просто сыграла одну из лучших своих ролей в кино, но очевидно обжила этот фильм и любовно-уютно в нем расположилась. Ее героиня – фрик Маргарита Львовна – своим радушным присутствием освятила александровскую картину, и нам осталось, собственно, одно: уяснить, что именно заслужило ее освящения.

«Весна» – образцовая антинародная картина. Даже слуги – Раневская и Плятт – здесь социально чуждые, старорежимные. «Простых людей» нет совсем – ни почтальонши Стрелки, вызвавшей массовый экстаз на Речном вокзале, ни многостаночницы Тани Морозовой, летающей на автомобиле вокруг ВДНХ, ни фирменного финального гимна в честь новой общности, ни, наконец, самой этой общности – советского человека. Зато есть две пары, и обе – салонные, одна: ученая и режиссер, вторая: артистка и журналист. В Москве, где они живут, принято иметь домработницу и шофера, элегически бродить по городу, но в случае надобности ездить только на автомобиле. Говорят тут об одних абстракциях: является ли ученый пустынником, целиком ушедшим в науку, или ему доступна весна, открыта любовь?

Режиссера играет гениальный Черкасов, незадолго до того ставший Иваном Грозным у Эйзенштейна. Режиссер Черкасова это Иван без власти, без воинства, без державы, но с грозной статью, голосом и взором. Креативщик, как сказали бы сегодня. Может вести любую пресс-конференцию. В нем все – стремление, все – жест: вулкан, извергающий вату.

Журналиста играет совсем не гениальный Михаил Сидоркин. Лицо из зала на пресс-конференции. Ни стати, ни голоса, ни взора, никаких стремлений, одни щеки – вата, которую изверг вулкан.

Между женщинами связь не опосредованная, а прямая: обеих играет Любовь Орлова.

Ученая Никитина – сама рассеянность и погруженность в себя, английский костюм, небрежный пучок на затылке, элегантнейшие роговые очки. Никитина – Марфа. Евангельская Марфа в мире победившего пролетариата хлопочет не по хозяйству, а по науке, творит солнечную энергию, она зав. мироустройством.

Артистка Шатрова – сама непосредственность и открытость, сияющие глаза, локоны и газ. Ей хлопотать не надо, она – Мария.

В наши дни Шатрова-Мария сидит в пиар-агентстве: к ней тянутся сердца. Никитину-Марфу надо искать там, где куется мироустройство, – в крупной промышленной или финансовой корпорации. В науке она не водится потому, что нет науки, но солнцем управляет по-прежнему – у себя в загородном доме.

Опрокидывание в современность неизбежно. Языком 1947 года александровская четверка никак не описывается: они кто угодно, только не «трудовая советская интеллигенция». Теперешним языком они определяются мгновенно: это bobo, бобошки, буржуазная богема, возникшая, оказывается, не в двухтысячные, как все думали, а при позднем тов. Сталине.

Фильм строится на том, что Шатрова и Никитина меняются местами, Никитина идет на киностудию, Шатрова – в институт Солнца, и это порождает совсем не только путаницу. Марфа становится Марией, Мария – Марфой. Для Александрова это главное. Орлова недаром сыграла обе роли. Это не просто два костюма, два имиджа, два разных выхода. Есть день и вечер, зима и весна, град и дождь – журчат ручьи, кричат грачи, и тает снег, и сердце тает: преображения требует природа. Преображение это жизнь, преображение это свобода. Как показать свободу в 1947 году? Идут аресты, и есть нечего. Лишь в декабре, уже после того как фильм триумфально вышел, отменили карточки.

Интересно, когда сталинский стиль стали называть «ампиром во время чумы»? Кажется, что это придумал Александров, во всяком случае, свою «Весну» он делает прямо по заветам Вальсингама – «как от проказницы Зимы, запремся так же от Чумы, зажжем огни, нальем бокалы…» У Александрова это пир во славу игры, игра-пир. Сама собой выстраи-вается линия, казалось бы, безупречная: игра – преображение – свобода. Раневская, конечно же, ринулась в эту прекрасную отчаянную затею.

За пятнадцать лет до Феллини Александров делает свои «Восемь с половиной», фильм о том, как снимался этот самый фильм, где главным становится не образ Черкасова и даже не образы Орловой, а образы как таковые. Главное в нем тотальный театр и тотальное кино, сцена, декорация, бутафория, грим. Игра. Преображение. Тотальная декорация не знает границ, так что даже натурные съемки выглядят павильонными. Непонятно, когда герои приходят на киностудию и когда ее покидают. Понятно, что они не покидают ее никогда. Москва, превращенная в декорацию, становится грандиозным иллюзионом, сталинский стиль обнаруживает свою бутафорскую сущность. В финале картины Никитина, сидя у себя в институте в изысканнейшем стеклянном колпаке, на самом верху, как Бог, сотворяет Солнце… В русском кино нет другого фильма, где б с таким блеском, с таким вдохновением была изображена фикция. Вата.

В тридцатые годы Александров, десятилетием раньше приехавший в Москву с Урала и взятый Эйзенштейном в любовники, женился на уже не слишком молодой Любови Орловой – девушке из бывших, пошедшей в оперетту. Оба они страстно любили американское кино. Равнодушные ко всему остальному, очень одаренные и достаточно сервильные, они сделали оглушительную карьеру. Гей и дворянка, говорящие друг с другом на «вы», создали советскую государственную поэтику – рабоче-крестьянский Голливуд.

Спустя два года после войны кумиры народа, любимцы вождя, лауреаты Сталинской премии сняли фильм про свое частное пространство. Про то, что свобода – это единственная ценность. Про то, что она невозможна. И про то, что стремиться больше не к чему.

Марфа и Мария обязательно должны меняться местами.

31 марта

Все радостно расшаривают запись беседы Кс. Собчак с администраторшей дома, в котором та арендует квартиру. И почему-то никого не останавливает напрашивающийся вопрос: а кто записывал, кто и зачем слил приватный разговор в сеть?

На днях я запостил прекрасную, любимую мною работу Мамышева-Монро: он в гриме Любови Орловой лежит на тахте, а рядом, распластавшись, спит обнаженный молчел с бессильно опущенной после бури и натиска рукой. Работа называется «Любовь Петровна Орлова после творческого вечера на крейсере Аврора». Владик рассказывал, что на выставке его атаковала Ия Саввина с вопросом: «Откуда у вас такая редкая фотография Любочки?» То, что ее не смутил нестандартный, скажем так, сюжет, делает ей честь. Но возникает вопрос: а чья в таком случае фотография? Селфи тогда не было. Фотографировал-то кто? – не Александров же.

Нет такого вопроса. Как опытный пиарщик докладываю: мир, в котором отсутствуют причинно-следственные связи, создан под агитатора.

9 апреля

Много лет назад по телевизору видел я игру, меня потрясшую. Игроки блистали не свежей, наоборот, тухлой ассоциацией, соревнуясь в том, чье мнение более расхожее. В этом и состоял смысл игры. Побеждал тот, кто транслировал самое общее место. Например, с каким именем связан город Петербург? Понятно, что ответ «Михаил Кузмин», это садись, два, кол, ноль – никто больше не назовет такого диковинного имени. Но и Пушкин (правильный, по моим понятиям, ответ) был тоже элитарно жеманен. Гораздо народней смотрелись Петр Великий и Ленин, а выигрывало что-то совершенно несусветное – Александр Розенбаум, бывший тогда у всех на слуху.

Одним из итогов Второй мировой войны стало, в частности, то, что большая политика перестроилась по этому принципу: время изощренной экстравагантности Черчилля кончилось. Первое лицо – президентское, премьерское – отныне бывает только самого общего выраженья, не обезображенное интеллектом, ему это не позволено; лучше всего, если оно вообще стерто. Личность как таковая чрезмерна, радикальна и несет в себе фашистскую угрозу. Эту полуозвученнную стыдливую убежденность со временем подперло торжество масскульта, победоносное шествие попсы, и в результате мы имеем явление корнеплода народу – повсеместное, тотальное. Эйзенхауэр, де Голль и покойная баронесса Тэтчер были последними политиками, выпадавшими из этой повторяющейся мизансцены.

В юности я был страстным поклонником Маргарет Тэтчер, с годами же несколько охладел к былой любови. Но храм оставленный все храм, я и сейчас восхищаюсь Тэтчер, ее словами, с которыми не согласен.

«Такой вещи, как общество, не существует. Есть отдельные мужчины, отдельные женщины, и есть семьи». Все в этой пакостной консервативной фразе мне претит, но, боже мой, как я ее понимаю – мысль, за ней стоящую, разум и ясность этого мироустройства, волю, с которой человек, так думающий, будет говорить и действовать, вопреки большинству, вопреки всем. «По мне, консенсус – это процесс отказа от своих убеждений, принципов, ценностей и стратегий. Это то, во что никто не верит и с чем никто не спорит», – говорила бескомпромиссная баронесса.

Настоящая политика всегда личностна и антинародна, но народ должен счесть ее анонимной и присвоить себе. Тогда она делается великой. У Тэтчер это получилось. Царство земное у нее было.

Царство ей Небесное.

9 апреля

«Если говорить про архитектуру и прочую жизнь духа, то не стоит забывать, что про Маргарет Тэтчер снял фильм „Повар, вор, его жена и ее любовник“ Питер Гринуэй. Тэтчер, естественно, это Вор, и все это бесстыдство, бессовестность, алчность, людоедство – это то, как Гринуэй видел Тэтчер», – совершенно серьезно пишет мне в комментах молодой и образованный левый автор.

Когда в 1990, кажется, году, еще в Советском Союзе показали фильм Гринуэя «Повар, вор, его жена и ее любовник», я написал о нем тексты с туевой хучей параллелей – про Гринуэя и барокко, разумеется, – про Гринуэя и Хальса, про Гринуэя и Снайдерса, про Гринуэя и утомленную целлюлитную плоть Рубенса. То, что Вор – такой «новый английский», порождение тэтчеровского обогащения, лежало на поверхности, но сводить интеллектуальную гринуэевскую мистерию к социальному памфлету как-то не приходило в голову. Зря. Оказывается, Вор не «новый английский», а просто Маргарет Тэтчер, это ее портрет, и какой в таком случае Хальс, зачем Снайдерс и Рубенс, когда Гринуэй это Кукрыниксы, которые бичуют и разят. Что ж, функционально, по крайней мере.

Левые не жалуют Тэтчер, в частности за то, что она урезала бюджеты на «архитектуру и прочую жизнь духа», как выражается мой комментатор. Парадокс в том, что жизнь эту они видят точь-в-точь, как Вор, не понимавший, зачем нужна книжка, если ее нельзя съесть.

9 апреля

Прочел записи Андрея Тарковского о фильмах коллег. Они поражают вовсе не злобностью, неизбежной в таком жанре, а глупостью и неталантливостью. Фассбиндер, высказываясь о том же Тарковском, был гораздо элегантнее в своем яде. У него в «Третьем поколении» есть эпизод, в котором два клерка, сидя в билдинге с витринными окнами, с привычной скукой смотрят вниз, как машины въезжают и выезжают из туннеля. Один при этом говорит другому: «Похожую сцену я видел недавно в фильме одного русского. „Солярис“ называется. Там такая же развязка, и так же сверкает. И все о Боге говорят, о Боге».

24 апреля

Во Франции Национальное собрание окончательно приняло скандальный закон, разрешающий однополые браки – сообщает РБК.

Дорогие мои, если Национальное собрание приняло закон, да еще и окончательно, то он уже никак не скандальный. Он – уважаемый, как любой другой закон, обязательный к исполнению. И скандально отныне ваше называние его скандальным, а не что бы то ни было другое. По принципу: мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе. Понимаю, что больно, понимаю, что горько – Париж пал; утешьтесь тем, что Мглин пока держится.

28 апреля

Могучая, однако, была задумана на Чубайса атака, если даже после выступления Путина она продолжается как ни в чем не бывало. Начальник вроде бы ясно сказал: «Взять, так огульно заявить, что он (Чубайс) – преступник, что он что-то украл, – это не по-честному, это неправильно. Мы так делать не будем». А потом еще вдогонку: «Я там (в Роснано) был пару раз, и с материалами знакомлюсь их работы. Есть и проколы, провалы. Но это не уголовщина, понимаете?» И в третий раз: «Даже когда у нас в регионах вкладывают деньги не по назначению, это не значит, что их украли. В данном случае вложили неэффективно. Но это не воровство».

И все равно – вчера на РБК, сегодня на газете ру – появляются статьи все о той же проверке Счетной палаты, авторы которых невозмутимо гадают, будет ли заведено на Чубайса уголовное дело, и ответ для них не очевиден.

На таком фоне письмо Сергея Пархоменко Чубайсу особенно искрится и блистает.

«Почему вы позволяете злобному ничтожеству публично унижать и позорить Вас? Вас не волнует Ваше честное имя? Вы махнули рукой на свою репутацию? Вы умирать собрались? Почему Вы не прикрикните на эту взбесившуюся крысу и не велите ей знать свое место?» – спрашивает у Чубайса Пархоменко.

Для тех, кто не в курсе: письмо Пархоменко написано сразу после «прямой линии», где прозвучали приведенные мной путинские цитаты, и под впечатлением того выступления, из которого цитаты вырваны.

Предупреждая глупые вопросы, хочу сказать: мне не нравится ни Путин, ни его прямая линия, ни то, что происходит в стране, это вот совсем не нравится. И даже речь о Чубайсе целиком мне не мила – там, конечно же, была наложена своя куча мерзостей. И что с того? Пархоменко же не мне письмо пишет и не себе, хотя в этом уже нет такой уверенности. Адресатом у него числится Чубайс, человек, которого Путин только что защитил, от уголовного дела защитил, и за эту защиту ему предлагается прикрикнуть на взбесившуюся крысу и повелеть ей знать свое место.

Интересно, почем выйдет овес – пять лет, десять, пятнадцать? В любом случае, Сергей Пархоменко предлагает Анатолию Чубайсу присесть.

Ведь как, в самом деле, волшебно получится, это же мечта – мы всем фейсбуком зарыдаем и вознегодуем, и преисполнимся. И напишем гневные письма, и составим звенящие петиции. О, сколько благородных сердец забьется в унисон! Мы выйдем на Лубянку, мы встанем с плакатами «Свободу Анатолию Чубайсу!» и останемся там в холод и в зной, и уйдем не домой, о, нет! – мы двинемся в Маяк, в Жан-Жак и в Бонтемпи, и чокнемся нашим тесным столом, и жарко поспорим, и будем говорить друг другу комплименты, ведь это все любви счастливые моменты.

2 мая

Оппозиция у нас и ростом не удалась, и рожей не вышла. Но прежде чем ее ругать, почитайте охранителей. Один из них записал сегодня в фейсбуке: «С узниками 6 мая все то же самое, что и с „Пуссирайот“. Если люди в самом деле хотели свободы для „Пуссирайот“, то они должны были на коленях приползти к ХХС и попросить прощения за дур… Так и сейчас: если хотите свободы узникам 6 мая, то придите на Болотную, встаньте на колени и многотысячным хором поклянитесь не злоумышлять более супротив царя-батюшки».

Который век у охранителей один идеал, одна облюбованная картина: «Но вдруг слышит слова: „То земной едет бог, то отец наш казнить нас изволит!“ И на улице, сколько там было толпы, воеводы, бояре, монахи, попы, мужики, старики и старухи – все пред ним повалились на брюхи».

Вот не хочется этого ни видеть, ни слышать, как валятся на брюхи. И советов, как лучше мести бородой, тоже не хочется.

7 мая

Важную старуху выпустили поговорить с Путиным. Она сообщила, что коллекцию Щукина-Морозова, половину которой в свое время отправили в Эрмитаж, следует воссоединить, вернув полотна из Петербурга в Москву. На этот счет тут же создалась комиссия, но вовсе не по здоровью докладчицы, как можно было бы подумать, а на предмет ученой дискуссии: надо ли забирать у Эрмитажа картины, уже более полувека там выставляемые.

В цивилизованном мире по этому поводу нет двух точек зрения; что упало, то пропало, эта вещь не шляпа; музейные ценности не двигаются; идея, с которой выступила докладчица, в приличном обществе не обсуждается и даже не озвучивается, на чем и зиждется межмузейный консенсус. Иначе не избежать великого перемещения ценностей из одного угла в другой, музеи закроются на переучет. И в самом деле, если Эрмитаж должен вернуть кинутый ему кусок Щукина-Морозова, почему Лувр остается со всем тем, что награбил Наполеон? Потому что на Олланда не нашлось такой докладчицы, и Лувру также следует исторгнуть неправедно проглоченные куски? И что есть праведно, а что неправедно? – тут тоже бывают разные трактовки. Ну и так далее, и тому подобное, таких вопросов может быть миллион, именно поэтому их не задают. Это как пернуть в гостиной, – жест художественный, но бесполезный, все притворятся, что ничего не заметили. Резонанса не будет, дискуссия не воспоследует.

Но у нас случилось иначе. Никто не притворился, резонанс возник, дискуссия в разгаре.

7 мая

У Дюрренматта есть замечательная пьеса «Визит старой дамы», она у нас в театрах и в кино шла под деликатным названием «Визит дамы» – иначе артистки отказывались играть заглавную роль. Некоторые читатели сейчас, как те артистки, негодуют, что я назвал г-жу Антонову старухой, мол, экий хам Тимофеевский, нельзя обозначать возраст дамы. Очень милое и галантное возмущение, но вообще-то возраст, как в пьесе Дюрренматта, бывает обстоятельством значимым, которое нельзя обойти. Г-жа Антонова, предложившая вернуть сейчас в Москву половину коллекции Щукина-Морозова, отданную в Эрмитаж в 1946 году, была в этом 1946 году уже вполне зрелым сложившимся человеком. Можно предположить, что для нее 1946 год случился, наверное, не вчера и даже не позавчера, но, в сущности, не так уж и давно, ведь у г-жи Антоновой до 1946 года еще много чего было в жизни.

Однако с тех пор прошло 67 лет.

Коллекция импрессионистов и постимпрессионистов из собраний Щукина и Морозова выставляется в Эрмитаже с 1956 года, то есть уже более полувека. Этого достаточно, чтобы картины навсегда слились с пространством – в отличие от вещей, добытых во время войны и стыдливо спрятанных в запасниках, у них такой возможности никогда не было. И их, конечно, надо возвращать владельцам, чего г-жа Антонова зверски не хотела делать. А тут вдруг озаботилась реституцией, хотя речь идет о перемещении больших музейных ценностей, давно ставших обстоятельством культуры того места, где они находятся. Египетская коллекция Лувра была некогда трофеем Наполеона. Но сегодня она – часть французской культуры. Очень многое из того, что есть во французской живописи и литературе (уж не говоря об архитектуре), из этой коллекции вышло. Точно так же «Танец» Матисса теперь – часть петербургской культуры. И здесь тоже кое-что проросло. Несколько поколений трепетали, восхищаясь этим «Танцем», пролили над ним слезы, забыли его и снова к нему вернулись, состарились и в гроб сошли, видя в Эрмитаже «Танец»: их кости тоже заберем в Москву или отделим от Матисса?

Г-жа Антонова вправе всего этого не замечать, у нее нормальная возрастная дальнозоркость. Ближайшие по времени десятилетия – как в тумане, зато она все видит в 1946 году, по-прежнему выясняя с ним отношения, и никто не вправе помешать ей в этом увлекательном занятии. Но государство, в котором средний возраст мужчины 59 лет (или сейчас самую малость больше), должно озаботиться наглядными диспропорциями, когда 67 лет не крюк, а значит, возрастным несовпадением с должностью. Но оно, государство, пестует культ старчества, кивая на традиции и духовность. В результате реальные традиции и духовность топчутся в прах.

14 мая

То тут, то там встречаю в лентах такое: «Отзывы Пиотровского об Антоновой не делают ему чести. Не по-мужски как-то». Как же осточертело это гендерное ханжество, совершенное азиатское, к слову сказать. Антонова не директриса, а директор. И Матвиенко не спикерша, а спикер. Хочешь быть прекрасной дамой, будь ею, есть такая парадигма. Хочешь быть начальником, будь им, но это другая парадигма. Начальнику ручки не целуют, в Европе, по крайней мере. С начальника спрос как с начальника, а не как с гендера. То же самое и с возрастом. Если ты в 91 год – директор, значит, возраст тому не помеха, ты по-прежнему в седле, как пятьдесят, шестьдесят и семьдесят лет назад, всем клеветникам на зависть. Возраст? – нет такого обстоятельства. Если возраст – обстоятельство, то пожалуйте на выход. Со всем нашим огромным уважением.

16 мая

Скойбеда в «Комсомолке» выразила сожаление, что бабушку Гозмана в свое время арийцы не пустили на абажуры. Это сожаление передалось редакции, и она вынесла его в подзаголовок, обобщив бабушку до предков либералов: «Порою жалеешь, что из предков сегодняшних либералов нацисты не наделали абажуров». Сильное это заявление, надо полагать, изумило даже Кремль, иначе вряд ли редакция ретировалась бы в кусты, поменяв на сайте подзаголовок и вычистив фразу из текста. Более того, главред КП решил лично пожурить свою Скойбеду: мол, это, конечно, нехорошо, безобразно даже, и мы все удалили, но вообще-то эмоциональная публицистка видела перед собой визави, впала в понятный публицистический перехлест, со всеми бывает, а вот, что нам делать с Гозманом, сравнившим СМЕРШ с СС, с Гозманом что делать?

Интересно, как развивается время. Двадцать лет назад слов Гозмана никто бы не заметил, сравнение СМЕРШ с СС было тогда общим местом, оно самоочевидно: две карательные системы двух тоталитарных режимов, отчего ж не сравнить? И ветераны, которых было не в пример больше, на демонстрации против этого с плакатами не ходили. А, собственно, против чего идти? Сравнение СМЕРШ с СС не ставит под сомнение вообще ничего: ни фашизм как трансцендентное зло, ни подвиг народа, это зло одолевшего, ни святость Победы. Все остается на местах. А то, что Сталин, Абакумов и Берия, возглавлявшие разные подразделения СМЕРШа, кровавые тираны, – кто ж с этим тогда спорил?

Душевная лояльность к абажурам отменяет трансцендентность зла. А значит, и подвиг народа, и святость Победы сливаются в унитаз: просто одна армия победила другую, а могли бы вместе сражаться с либералами и делать из них абажуры, как было бы славно. В этом смысле Скойбеда, как и равнодушное, с почти издевательской рифмой «спасибо деду за победу», стадиально гораздо более продвинуты, чем Гозман. Он – старинные люди, мой батюшка – там, где ветераны, люди весьма различных убеждений, кстати, но где при любых убеждениях есть боль, вина, расплата, самая страшная трагедия XX века; он там, где все дышит и кровоточит. А она – там, где все умерло, покрылось патиной времени, стало историей, немножко анекдотом, немножко политическим комиксом, важным только в сегодняшней борьбе с врагами; она на другом берегу и машет оттуда георгиевской ленточкой.

18 мая

Прочел некролог по Балабанову, сочиненный Спутником и Погромом. Ссылку давать не буду, при желании найти легко. Там очень много точного и все неверно. Так выглядел бы некролог по Достоевскому, если б Ракитин, Смердяков и Федор Павлович сообразили его на троих.

18 мая

Я познакомился с ним поздней осенью 1991 года на фестивале «Нестыдного кино» в Заречном, под Екатеринбургом (тогда еще, наверное, Свердловском). Мы вместе со Славой Шмыровым отбирали на этот фестиваль фильмы, взяли его нежнейшие «Счастливые дни» по Беккету, летели потом туда, далеко и весело, а он приехал, как к себе домой, из Свердловска, в котором родился. Чудный получился фестиваль, кстати, – умный и пронзительный, лучший на моей памяти – ни до, ни после ничего подобного не было. Но мы как-то отдельно сошлись, поодаль от фестиваля, он не то что сторонился людей, а просто всегда был один, так уж получалось, и многие с искренним изумлением обнаружили его, когда «Счастливые дни» объявили победителем. Нет, он не был изгоем, но выпадал из всякой кучности, я там дружил с Валерой Тодоровским, со Светой Конеген и Дмитрием Александровичем Приговым, да с кем только не дружил, десять дней сплошного застолья, хмельная и поцелуйная кинематографическая соборность: все время выпиваем и закусываем. Вот радио рассказало, что Советского Союза больше нет, мы и за это выпили, а как иначе.

С тех прошло почти 22 года, он больше всех сделал, больше всех успел. Лучшее русское кино – его. «Брат», «Брат-2», «Про уродов и людей», «Груз 200», «Морфий», «Кочегар».

Самый честный, самый талантливый, самый одинокий.

25 мая

Прочитал на Colta стол про «Идеального мужа» Богомолова, и вот, что имею сказать по этому поводу.

Критик может писать все, что угодно, любым избранным им способом. Хочет изъясняться на куцей фене или плести словесные кружева, или плеваться матом, или постоянно менять регистр, переходя с жирного адвокатского баритона на взволнованный тенор, на ернический фальцет, на благодушный патерналистский бас – это его выбор. Может снять штаны и жопу показать, тоже будет в своем праве. Мои друзья-художники с драматической и часто вполне осмысленной обидой повторяют: как же так, я целый год (три года, пять лет) думал над этим сюжетом, страдал им и болел, все в нем облюбовал и обжил, и тут спускается некто с горы и одной фразой мои пять лет перечеркивает. Да, с горы, и, как правило, мудак, да, одной фразой, и совсем не такой удачной, как ему, мудаку, кажется. Но он в своем праве. Потому что есть критик, есть чистый лист бумаги (неважно: белое пространство монитора), есть фильм (книжка, инсталляция, симфония, спектакль), о котором он пишет, и бог им судья. Критик точно так же должен заболеть и перестрадать, облюбовать и обжить, и то, что у него на это уходит не пять лет, а пять часов (пусть даже 50 минут), не играет особой роли: он такой же творец, как и художник, потому что чистый лист бумаги это космос, и в нем надо обрести опоры, и прийти из точки А в точку Б, не растеряв ничего по дороге, и, желательно, не споткнувшись. Налегке прийти, без одышки. Это такая же композиционная задача, и она столь же беззащитна, и судить ее будут одной пустейшей фразой: ниасилил, многа букф. Именно эта беззащитность дает критику те же права, что и художнику: выражайся как хочешь, ты один, против тебя глупый мир.

Круглые, овальные и пр. столы все эти презумпции снимают. Глупый мир тут рядом, окружил заботой, дышит в затылок. Какое одиночество? – нет одиночества. Есть УЖК, коллектив единомышленников, белорусский вокзал плечом к плечу врастает в землю тут. Из точки А в точку Б никто один не идет, каждый обрывает себя на полуслове – ведь товарищ подхватит. Никакая композиционная задача ни перед кем не стоит. Нет ни беззащитности, ни личной ответственности. Зато есть такая мерзотина как общее чувство, витающее мнение, коллективное знание. Истина, которой владеет ареопаг. Сравнение с парткомом рождается само собой.

Несколько лет назад, еще на Опенспейсе, такой же партком собрался по делу тов. Смирновой, снявшей фильм «Два дня». Я видел фильм, я знаю Смирнову больше двадцати лет, она моя близкая подруга. Тут ситуация прямо противоположная: я не видел спектакля, мы с режиссером Богомоловым едва знакомы. А впечатления – те же.

Дорогая Colta! Я вас очень люблю – всех вместе и многих по отдельности. И дурного не посоветую. Уберите эти столы, уберите их нах, пожалуйста!

2 июня

Одна из любимейших моих картин во всей мировой живописи – «Оммаж Веласкесу» Луки Джордано. Самый конец XVII века.

Интеллектуальность барокко, живописность соображения, концептуализм былых времен.

Мысль, ставшая образом, апологетика, острая, как критика.

И что тут можно добавить словами, пусть самыми изощренными? Как с этим соревноваться?

5 июня

Когда мне было 17 лет, люди десятью годами старше воспринимались мною как глубокие старики и старухи, несчастные и совершенно безнадежные. Что 27, что 72, никакой разницы для меня не было, такой самоупоенный возрастной шовинизм. Надо сказать, что он встречается совсем не только в 17 лет, но с годами получает двойное, тройное дно и пропитывается драмой, на которую накинута вуаль насмешливой трезвости. Собственно, эта трезвость единственно драматична, от нее рыдать хочется.

На днях моя 45-летняя приятельница, женщина очень резкого ума, впала в такую трезвость. Речь зашла о 60-летней светской красавице, у которой молодой любовник.

– Нет, вы мне объясните, как она это делает, – вопрошала насмешливая. – И совсем не стесняется? Вот просто расстегивает блузку, снимает юбку и ложится в постель?

«Парик не стягивает, зубы в стакан не кладет, новые технологии ей по карману, точно, как ты, она все делает», – злобно подумал я и тут же пожалел приятельницу, и стал искать слова, примирительно меняющие тему. Но говорить их не пришлось, слова не понадобились, приятельница моя смеялась, глаза ее блестели, она розовела и хорошела на глазах.

9 июня

Газета ру сообщает, что «президент американской правозащитной организации Spectrum Human Rights Ларри Полтавцев обратился к руководству бельгийской юридической фирмы Mayer Brown, спонсирующей ЛГБТ-организации, с письмом, в котором поинтересовался позицией сына депутата Елены Мизулиной в отношении ее последних инициатив в Госдуме, серьезно ужесточающих наказание за все виды пропаганды гомосексуализма».

Дело в том, что сын Мизулиной живет в Бельгии и трудится как раз в Mayer Brown.

Депутата Мизулину в ее человеконенавистнической деятельности извинить может только душевная болезнь.

Но при чем тут сын?

Нет, вы скажите нам, товарищ Аллилуева, не увиливайте, как вы относитесь к культу личности Сталина?

Советский человек этот правозащитник Полтавцев, хоть и Ларри.

«Понятное дело, что дети за действия своих родителей не отвечают, но, тем не менее, услышать позицию человека в отношении той или иной проблемы можно и нужно», – рассудительно объясняет он.

Но вы же не о проблемах его спрашиваете, а об инициативах Госдумы, с которыми выступает мать. И ждете, чтоб он встал и сказал: «Падла и сука моя мама. Сука и падла. Старая червивая кочерыжка».

Так, что ли?

9 июня

Великое бонмо Станиславского – надо любить искусство в себе, а не себя в искусстве – живет и дышит, а значит, легко переделывается. Не надо жалеть себя в кровавом режиме, надо ненавидеть кровавый режим в себе.

10 июня

Удивительно, с какой серьезностью фейсбук обсуждает московские выборы, допустят ли до них Навального, пойдет ли Прохоров сам или выдвинет вместо себя свою говорливую сестру. А какая нах разница? Уж не собираетесь ли вы, дорогие мои, идти на избирательный участок? Я вот один раз за 12 лет сходил – в декабре 2011 года и проголосовал по-умному – за «Справедливую Россию». Помните, мы тогда рассуждали, как голосовать против власти? За коммунистов – уж слишком диковинно, за Жирика – немножко тошнотворно, Яблоки и пр. не пройдут; остается одна «Справедливая Россия». И мы за нее проголосовали. Я сейчас не про Чурова и не про то, что выборы – обман. О, если бы! Есть вещи похуже обмана. Например, правда. «Справедливая Россия», которая уже давно теряла избирателей и к 2011 году должна была достойно стушеваться, благодаря протестной правде обрела второе дыхание, получила вдвое больше голосов, чем ей было положено, и, рассевшись в Думе неожиданно широко, вновь стала претендовать на комитет по делам семьи и детства или как он там у них называется. Да, да, мои дорогие, мы голосовали за Мизулину Елену Борисовну, и мы ее получили.

Так что никогда, никогда, никогда не надо ходить на избирательный участок. Нет такой ситуации, чтобы мы от этого выиграли. 8 сентября у нас бабье лето – в лесу грибы, на даче шашлык.

14 июня

Какие-то добрые люди, как сказала бы Евгения Пищикова, никого не трогали, починяли примус, подделывали Кандинского, Малевича и Гончарову, сбывая их по божеским ценам, ниже рынка, и на тебе – «правоохранительные органы обезвредили банду мошенников».

И ведь наверняка недурно работали, раз общепризнанные эксперты важно кивали головой. А без этого Кандинского с Малевичем не продашь. При этом центр Москвы заставлен неточными копиями снесенных домов, болезненными для любого, мало-мальски натренированного глаза, – фальшивым ампиром, фальшивым историзмом, фальшивым модерном, которые так же выдают себя за подлинник, но продаются по ценам на порядок выше, чем стоил оригинал. И вот объясните мне, почему в одном случае премии и звания, слезы восторга, а в другом – «банда мошенников», слезы жен и подруг? Потому, что нынче даже на фальшь у нас монополия.

16 июня

Утром в качестве обложки выставил композицию Понтормо из Poggio a Caiano, но не стал подписывать – зачем? – я уже дважды это делал, когда давал фрагменты. Неправильно поступил, нельзя создавать неловких ситуаций. Первый же комментарий оказался великим – золотом по граниту: «Краски как у Мухи, но сюжет отстой».

В отстой этот уже который век пытаются вникнуть многочисленные исследователи, сюжет у Понтормо самый загадочный; считается, что это «Вертумн и Помона» – бог времен года и жена его, богиня древесных плодов, а сама композиция – образ Золотого века; Муратов в своей книге ее воспевает на нескольких страницах, отводя ей огромную роль, в любом случае фреска из Poggio a Caiano – одно из самых знаменитых творений Высокого Ренессанса, его финальная точка.

Сравнение с Мухой комично. Муха, конечно, «наше интеллигентское все», но вообще-то он скромнейший художник и для истории искусств значит раз в тысячу меньше, чем Понтормо – по самым лестным для Мухи подсчетам.

Написал комментатору какую-то колкость, довольно щадящую, кстати, и получил в ответ: «Чего так задергался, ну не втыкают эти итальянские пасторали никого, кроме тебя, смирись со своей дурновкусицей, тебе с ней жить, навязать другим все равно не выйдет».

Пошел посмотреть, кто это бодро перешел со мною на «ты». В информации сказано: Московский Государственный Университет.

18 июня

Приехал по делу в Рим, на три дня, что вдвойне нелепо: единственное дело в Риме – сам Рим, но не на три дня и не летом, когда под адским солнцем бежишь на дурацкую встречу, а вокруг любимая бессмертная красота, но мимо, читатель, мимо, надо без теплового удара добраться до своей ничтожной цели. Поспешать медленно, festina lente, как учил император Август, не выходит. А зря – кто берёт махом, кончает прахом. Впрочем, торопливость в ущерб осмысленности и называется туризмом.

Туризм, конечно, бывает разным. В Риме больше всего японцев, и они тут лучшие. Они рвутся к знаниям, они их ценят, но подвижность все губит. Поспешают не медленно, а немедленно. Еще минуту назад молчаливая кучка внимала гиду, который, стоя у Четырех рек, приобщал слушателей к гению места: смотрим на скульптуру Бернини, потом на церковь Борромини. Но вот гид объявил свободное время, и можно расслабиться, и оглядеться, и насладиться, это пьяцца Навона, но у кучки своя логика, она, ожив, задвигалась, закрутилась, защелкала айфонами, защебетала, распалась и рассыпалась, как цветы в калейдоскопе, картинно обсев все пространство – и фонтан, и лавочку напротив, и единственного на этой лавочке итальянца: старик с большим аристократическим носом и выдвинутой челюстью, укутанный в жару шарфом, пришел со всем своим скарбом; в прозрачной сумке на колесиках из полиэтилена покоились книжки, ботинки, кулек с едой и зонт, почему-то обмотанный проволокой, а на самом верху стоял допотопный магнитофон, издававший героические звуки Верди, и старик подпевал им беззубым, беззвучным ртом, и дирижировал, и важно замирал, и вновь размахивал руками, защищаясь от гула чужой неотступной жизни.

19 июня

Две любимейшие картины любимейшего художника – вторая написана им 60 лет спустя после первой.

Первая – «Сельский концерт» из Лувра – одно время приписывалась Джорджоне. Она и в самом деле очень джорджонистая – такой бренд венецианского Высокого Ренессанса, эрос и покой, образ напряженной гармонии. В мире, достигшем равновесия, задрапированные мужчины – субъекты, они владеют обстоятельствами, им принадлежат подробности, они – иерархия и костюм, они – культура; обнаженные женщины, наоборот, – объекты, они – часть пейзажа, животворящего, вечного, они – природа.

В картине «Нимфа и пастух» из Вены остались одетый мужчина и обнаженная женщина, но весь бренд перевернут. Нет ни равновесия, ни гармонии, какое там! – нет мира: он рушится и распадается на фрагменты и мазки. Там, где были обстоятельства и подробности, теперь атомы. Кругом останки – шкура, на которой лежит Нимфа, животное, почти бесплотное, как тень, повисшее на том, что некогда было деревом, – все умерло или вот-вот умрет, вечная природа обнаруживает свою конечность. Женщина отныне не объект, она – героиня, ее лицо осмыслено, оно исполнено драмы, ей больше, чем мужчине, понятен ужас происходящего.

Между этими двумя картинами, по сути, вся история искусств – не только та, что уложилась в насыщенный XVI век, но и та, что уныло тлеет до сих пор, – все соображения о закате Европы и конце истории Тицианом уже сформулированы. Но собственный бренд вынесен им за скобки: мир рухнет, а миф останется – их с Джорджоне великий миф. Нимфа и пастух все переживут. В центре композиции – жопа. Чувственная и абстрактная венецианская жопа – нерушимая, как космос.

22 июня

Сегодня 22 июня, начало войны, день памяти. И сегодня канун Троицы, Родительская суббота, день памяти. И так, и эдак полагается вспоминать, я стал вспоминать стихи о памяти. В юности вот страстно любил «Есть три эпохи у воспоминаний» Ахматовой, особенно, конечно, третью эпоху:

Но тикают часы, весна сменяет

Одна другую, розовеет небо,

Меняются названья городов,

И нет уже свидетелей событий,

И не с кем плакать, не с кем вспоминать.

И медленно от нас уходят тени,

Которых мы уже не призываем,

Возврат которых был бы страшен нам.

И, раз проснувшись, видим, что забыли

Мы даже путь в тот дом уединенный,

И задыхаясь от стыда и гнева,

Бежим туда, но (как во сне бывает)

Там все другое: люди, вещи, стены,

И нас никто не знает – мы чужие.

Мы не туда попали… Боже мой!

И вот когда горчайшее приходит:

Мы сознаем, что не могли б вместить

То прошлое в границы нашей жизни,

И нам оно почти что так же чуждо,

Как нашему соседу по квартире,

Что тех, кто умер, мы бы не узнали,

А те, с кем нам разлуку Бог послал,

Прекрасно обошлись без нас – и даже

Все к лучшему…

Отец, умеряя мои восторги, как-то заметил, что в конце у Ахматовой сбой. Она пишет: «А те, с кем нам разлуку Бог послал / Прекрасно обошлись без нас», тогда как в разворачиваемой ею логике надо было сказать наоборот: а мы прекрасно обошлись без тех, с кем нам разлуку Бог послал. Так было бы стройнее, так было бы больнее. Наверное. Но сбой этот, неожиданно меняя угол зрения, создает пространство для вздоха и оставляет выход для памяти. Ей есть куда двигаться дальше. Законченность тягостна, сбой – великая вещь. Это то, что понимал Жолтовский, оборвав карниз дома на Смоленской со словами: «Тема устала».

Сегодня 22 июня, и нет уже, почти нет никаких ветеранов, и не с кем плакать, не с кем вспоминать. Да и нечего – тема устала. Но память работает, она ищет свои выходы, прорывается куда-то, обрастая новыми образами и не прекращая жизни. И в следующем году, 22 июня, это снова произойдет.

23 июня

А вот «Святая Троица» Риберы.

Мы с католиками, как известно, расходимся в вопросах Троицы. Они полагают, что Дух Святой исходит от Отца и Сына, мы стоим на том, что только от Отца, от Отца к Сыну.

Мне кажется, Рибера, решая конкретную композиционную задачу, встал на нашу сторону.

28 июня

Все по привычке утешают себя тем, что людоедские законы, два года подряд принимаемые Думой, не будут действовать – мол, у нас дурные законы традиционно искупаются дурным их исполнением.

Традиционно, традиционно, заладили, право слово. Прогресс-то налицо. Закон об иностранных агентах действует вовсю, а закон Димы Яковлева, говорят, уже с летальными исходами. Но пусть, пусть это клеветники говорят, так легче думать. Пусть никакие из принятых законов не действуют, даже в этом чудесном случае они сеют зло – разрушительное, совсем не бесследное. Лет семь назад я играл на улице со своим Титом, неаполитанским мастифом, тогда уже взрослым годовалым щенком, добрейшим любвеобильным псом. Увидев, как он ласкается, один из собачников сурово спросил меня: «Мужчина, когда начнем зверить кобеля?»

Вот ужас этих законов, прежде всего в том, что они зверят кобеля – целенаправленно, уже два года. Прекрасного кобеля, ужасного кобеля, любого, всякого. Стаю зверят, прежде всего.

29 июня

Гриша Ревзин написал в Коммерсанте важный текст о том, что вернулась этическая раздвоенность, а с ней и сволочь, которой не было, начиная с Горбачева и до середины 2000-х годов. Хронология выставлена совершенно верно, но личный опыт у меня другой, счастливый.

Так получилось, что раньше я никогда с этой сволочью не сталкивался, наблюдая за ней извне, как в кино. Бог меня выгородил: я не вступал в комсомол, не говоря уж о партии, не делал карьеры, практически ни дня не работал в штате, с 19 лет получая гонорары за разный несволочной и тихий литературный труд. Деньги платили крошечные и урывками, но в больших и постоянных не возникало нужды, купить все равно было нечего и незачем. Я был ничего себе, а потому не имел ни малейшей потребности себя украшать, ходил, однако, в высоких щегольских, очень тонкой кожи шнурованных сапогах, думаю, еще дореволюционных, найденных мною на развалах Тишинского рынка году, наверное, в 1980-м, но когда наступала зима, честно покупал за 6 р. 30 коп. советские ботинки «Прощай, молодость», войлочные и бесформенные, на молнии, и в этом был особый шик и вызов. Раздвоенный социум находился совсем рядом, за высокой стеной, сволочь жила там и в телевизоре – по нему беспрерывно показывали смешное. Мы смеялись денно и нощно, над ними прежде всего, но не только, надо всем на свете и над собой, конечно; смеялись, когда пили водку и когда пили чай; когда читали про себя и когда читали вслух; когда говорили про смешное и когда – про самое серьезное; тесным кругом и большими компаниями, никого не стесняясь, во весь голос. Когда грустили и плакали, мы смеялись тоже. Застой для меня – эпоха безостановочного, до слез, хохота.

Сейчас снова застой, и Бог меня снова выгородил. Я уже семь лет работаю за границей, в удаленном доступе (что может быть лучше?), а значит, ни с каким русским социумом, раздвоенным, нераздвоенным, могу вообще не сталкиваться; могу сидеть дома, а могу в лесу у озера, могу уехать в любимую Италию – интернет есть везде. Все, что происходит в России, мне положительно не нравится – ни законы, ни тренды, ни веяния, ни люди. Казалось бы, чего проще: ноги в руки, и был таков. Но я зачем-то сижу здесь, все глубже и глубже окапываясь. Ни вслух, ни про себя больше не читается. Включить, что ли, телевизор? – лет десять его не смотрел. Смех умер. Остались усмешки, кривые, глупые. Сволочь – та самая, новорожденная, обосновалась внутри, обустроилась во мне, как Россия Солженицына, и пляшет там и поет, и думает, и страдает, и я никак не могу ее выблевать наружу. И тошно, тошно невыносимо.

3 июля

Уже не первый раз натыкаюсь в сети на ссылку, по которой собраны афоризмы плоского и натужного пошляка. В жизни это самая безысходная ситуация – когда собеседнику смешно, а тебе так за него неловко, что хочется залезть под стол. Принято считать, что смех объединяет. Чушь. Смех – самый жесткий социальный маркер, и ничто так не разделяет, как он.

4 июля

Король Бельгии Альберт II тут решил отречься от престола. До него это сделали королева Нидерландов Беатрикс и эмир, прости господи, Катара. Я уж не говорю о Папе Римском. Не в тренде только наш единственный европеец. Короновать его надо, что ли? Кто б мог подумать, что монархия в XXI веке окажется более сменяемой, чем президентская власть.

9 июля

Вся деятельность кровавого режима направлена против частного лица. Принятые законы имеют в знаменателе коллективную мораль, которая регулирует жизнь индивидуума. Такое ползучее обобществление частного пространства, торжество общины, колхоза, казармы, слободы. Поучительна в этом контексте дискуссия, которую ведут люди, новыми законами возмущенные, ненавидящие кровавый путинизм и мракобесную слободу. А обсуждают они в последние дни такие вопросы: где еще можно работать, а где уже нельзя – в РИА Новости еще можно, а в ИТАР-ТАСС уже нельзя, в РИА Новости уже нельзя, а в Коммерсанте еще можно, в Коммерсанте уже нельзя, а в Новой газете еще можно, нигде в штате нельзя, но по контракту можно, нигде вслух нельзя, но молча можно – нет, молча тоже нельзя. Та же коллективная мораль, регулирующая жизнь индивидуума, та же атака на частное лицо, только с другой стороны. Ровно та же нормативность, соседняя слобода, из одного фильма «Трактористы».

10 июля

Геи и евреи до сих пор самые знатные УЖК. Но и турки в сегодняшней Германии, и арабы – во Франции, и агностики – в России, и инвалиды – везде. Всякое меньшинство – УЖК, и всякий человек – меньшинство. Один толст, другой крив, третий рыж, четвертый заикается, пятый не спит по ночам.

Тихо в лесу, только не спит сова, трудно уснуть, так болит голова, вот и не спит сова. Всякий член УЖК им гордится и его стыдится, и всякий хочет из него вырваться. Преодоление УЖК – из лучшего, что случилось в XXI веке. Россия тут отстает на сто лет, но и она подтянется – человек ведь рождается один, умирает один, совокупляется 1 x 1, один плачет, один прозревает, один молится, да, да, один молится: главная молитва ведь о Чаше, когда ученики уснули.

11 июля

Помню, когда в юности читал книжку Чуковской «Процесс исключения» (прекрасную, к слову сказать), очень меня смущало там одно место. Лидию Корнеевну исключают из Союза писателей, и она, стоя перед комиссией, произносит последнее слово:

– С легкостью могу предсказать вам, что в столице нашей общей родины, Москве, неизбежны: площадь имени Александра Солженицына и проспект имени академика Сахарова.

В семидесятые годы мне, дураку, тут за Чуковскую делалось совестно. Она ведь здравая, она ведь умная, проницательная, язвительная, да вот беда: все время впадает в самый нелепый пафос; но всякое безобразие должно знать свое приличие – кому площадь Солженицына, с чего проспект Сахарова? Ну что за чушь, в самом деле.

Однако прошло всего ничего, каких-то 30 лет, и возник проспект Сахарова, и объявилась улица Солженицына. То, что казалось выспренней патетикой на котурнах, оказалось сухим, математически точным предсказанием.

Это я к тому, что родина, конечно, избяная, слюдяная, из века в век одинаковая, с кислыми щами, которые с бороды виснут, но то, что выглядит самым прочным и неизбывным, исчезает здесь в сказочно короткий срок.

С вами была пятиминутка оптимизма.

12 июля

При почти полном, сверкающем отсутствии каминг аутов само это выражение плотно вошло в русский язык, причем сразу во втором, третьем – метафорическом – смысле. Не обучившись даже в первом классе, мы бодро шагнули в институт. И сегодня каминг аут может обозначать все, что угодно, любое обнаружение скрытого, вплоть до объявления о том, что у тебя понос. Лишь прямое первоначальное значение почему-то никем не востребовано. Зря говорят, что словесность умерла, что литература кончилась.

16 июля

В Вильнюсе прошел конкурс на возведение памятника вместо убранного в 1991 году Ленина. Lenta.ru рассказывает подробности. Оказывается, к конкурсу «допускались только скульп-торы, не сотрудничавшие в советские времена с КГБ (они должны были предоставить организаторам соответствующую справку). Один из проигравших… позднее раскритиковал организаторов, заявив, что на связи с КГБ следовало бы проверять и членов жюри. „На одном ли уровне мы, создатели, и вы? Я хотел бы, чтобы мне прямо ответили – при каком строе и в каком обществе мы живем. Предоставляли ли вы такие справки, как мы, творцы?“ – возмущался участник».

Какая удивительная, однако, вера в бумажку – дунешь, и нет ее. Пора приучаться проверять друг друга на вкус, на цвет, на запах.

Иначе черт-те что поставят в центре Вильнюса. Сейчас там вместо Ленина будет нечто, описываемое создателями так: «Свет духа народа – птица души – так можно назвать идею этого поэтического образа, осмысливающего путь исторического, национального, политического и общечеловеческого поиска. Выражение духа, беспокойства души – вырывающаяся из клетки птица».

К поэтическим словам приложена фотография, на которой клетки не обнаружить, да и птица опознается с трудом. Без подсказки видать гнущееся вертикальное изваяние, тонкое, вытянутое, с маленькой выпуклостью посередине, более всего похожее на ущербный или модернизированный сперматозоид.

В 1970 году, когда у Ленина был вековой юбилей и назойливый Ильич лез с кепкой из каждого включенного утюга, озверевший советский народ сложил серию анекдотов про вещи, специально сделанные к столетию, – трехспальную кровать «Ленин с нами», мыло «По ленинским местам», одеколон «Дух Ильича» и пр. При этом одеколон был тогда преимущественно одного типа – сладкий, резкий, с запахом жасмина. Никакой социальной, имущественной розни, нынче повсеместно проклинаемой: страна тогда пахла дружно, страна пахла одинаково. Соединяясь с потом, жасминный ленинский Дух делался незабываемым.

Но с каждым годом он слабел, потом стал выветриваться. Когда в 1991 Лениных посносили, одинокий и неприкаянный, уже почти неслышный Дух бродил по периметру своей площади, метя углы и залезая в щели. Он дрожал, он коченел, его чуть не вымели с мусором.

Хе-хе, они думают, что, выпорхнув из клетки, полетели в Европу. Щас. Там, где свет духа народа – птица души – осмысляет путь исторического, национального, политического и общечеловеческого поиска, там вообще-то он. Со справкой из КГБ или со справкой из анти-КГБ – он, точно. Это он мучительным сперматозоидом рвется к новой неиссякаемой жизни.

16 июля

В Сочи будут штрафовать за вывешивание белья на балконах. Это они к Олимпиаде готовятся, хотят, чтоб все было, как в европах. В европах, однако, белье на балконах висит, на улицу вываливается, в южных городах со всем простодушием – и в Неаполе, и в Барселоне, и в Риме, где не типовой тошнотный модернизм, не убогий номенклатурный классицизм, а Бернини с Борромини или, по крайней мере, что-то очень им близкое, прямо родственное, украшено лифчиками и трусами. Потому что трусы и лифчики из того порядка вещей, который Бернини с Борромини пространственно отстроили. Трусы и лифчики носили, их стирали, потом сушили, они часть жизни, а значит, и пейзажа. Между ними и великой архитектурой нет конфликта. А с мусорным сочинским строительством он возник, и теперь описан законом, и будет облагаться штрафом.

Ханжество – наша общенациональная идея.

20 июля

Любимая картина Богданова-Бельского «Дети за пианино». Не великая живопись, зато интересно разглядывать. Николаевский ампир в деревенской избе; кресло-корытце, пианино, зеркало-псише – все красного дерева с пламенем; лукошко, в которое, как грибы, собрана мелкая пластика из барского буфета – фарфор, подсвечники, кубки. Важнейшая деталь – год создания: 1918. Он, собственно, обозначает сюжет: избу уплотнили; в нее снесли награбленную из господского дома утварь, и теперь крестьянские дети осваивают непонятные вещи чужеродного дворянского обихода.

Две важнейшие культурные темы сразу: дети пробуют инструмент, девочка – мартышка и очки – робко извлекает звук, но мальчик уже готов переворачивать несуществующие, неведомые им обоим ноты; вторая культурная тема – другой мальчик перед зеркалом, наверное, впервые увидевший себя, впервые вглядывающийся, впервые осознающий, что такое отражение. Грядущий советский Веласкес. У зеркала тоже дебют, ему без малого лет сто, но никогда до этого оно не отражало пакли, торчащей из бревен. Эта пакля и, конечно, ампирная чашка с уже отколовшейся, валяющейся неподалеку ручкой – единственные следы драмы, максимально смягченной, которой, по сути, нет. Драма была раньше, когда грабили (и то не факт, что художник разделяет это мнение), а сейчас, считай, гармония.

Богданов-Бельский, сам из простых и всю жизнь любивший крестьянских детей, менее всего исполнен социального сарказма, и это, как ни странно, самое замечательное в его работе: при честно обозначенной гигантской дистанции между вещами и людьми нет практически никакого конфликта; пропасть есть, а конфликта нет. Мы верим, что пропасть преодолеют в один прыжок, и ведь, в самом деле, преодолеют.

Нет, конечно, сначала все загадят и засрут, половина этих вещей уйдет в утиль вместе с их бывшими и будущими хозяевами, но уже лет через десять оставшаяся половина начнет постепенно приживаться – у Машкова есть прекраснейшая картина, где советская ар-декошная королева сидит у ампирного туалета, и никакого тебе конфликта противоположностей, одно только единство. Советская культура очень быстро выбрала для себя дворянскую раму.

Одна и та же красная мебель – павловская, александровская, николаевская – кочевала по всей советской номенклатуре: у академика, у члена ЦК, у народной артистки всегда в ассортименте были прекрасные ампирные гарнитуры. Номенклатура менялась, ее сажали, ссылали, расстреливали, а мебель пребывала неизменной, переходила из дома в дом, из эпохи в эпоху. В юности мы над этим потешались и вообще любимым анекдотом была встреча Картера, Жискара д’Эстена и Брежнева, которые хвастались друг перед другом часами. Картер показал свои – от американских промышленников; Жискар д’Эстен свои – от французского дворянства, а Брежнев свои – «милому Пушкину от Вяземского». Они захватили и присвоили чужое, и портили его, не зная, как им пользоваться, и смотрелись не в свои зеркала, а оттуда торчала – хи-хи! – пакля.

Но, как выяснилось, это еще было далеко не худшее.

Та мебель больше не нужна, за ней теперь не охотятся. И в зеркала те нынче не смотрятся. И пакля больше не торчит. Не торчит пакля.

24 июля

Три дня, как уехал в Италию, зашел в фейсбук и ничего не понимаю. Любая речь состоит из подразумеваемого. Всякое утверждение начинается с отрицания. Иногда с нескольких отрицаний. Ни одного честного прямого высказывания, все криво, боком, обиняками. Озвучивается одно, имеется в виду другое, но цель у слов – совсем третья. И все отлично понимают друг друга. Вот где Византия-матушка. С чего начинается родина? – с этого.

1 августа

Это акация из парка виллы Медичи в Poggio a Caiano, где фреска Понтормо. Я неудачно снял акацию – не видно, что она вся в цвету. Старое дерево всегда прекрасно, но тут совсем невероятное зрелище: то, что осталось, не назовешь ни деревом, ни даже стволом, лица нет, есть только гримаса, одни мучительные корчи, но они исполнены цветения. Когда такое случается с людьми, это вызывает всеобщее порицание, и напрасно: не мудрено обольщать, будучи стройной березкой, а вот эдак не пробовали? Да еще зная, что в трех шагах, за стеной, вечно юная, как боги, фреска Понтормо.

8 августа

Потрясающий рассказ вдовы Павла Адельгейма о том, что батюшка, как за дитем малым, два дня ходил за своим убийцей, – успокаивал его истерики, искал его, пропавшего, по городу. «Когда судьба по следу шла за нами, как сумасшедший с бритвою в руке» – это про светских людей сказано. Отец Павел сам шел по следу за своей судьбой – за сумасшедшим с бритвою в руке.

20 августа

С 2002 по 2007 я редактировал аналитический сайт globalrus.ru. Это был хороший сайт, и много хороших, даже очень хороших текстов там было напечатано. Останутся ли они, переживут ли свое время? – бог весть. 20 августа 2004 года там вышли новые стихи Марии Степановой. Когда они появились, то быстро обмененный взор ему был общий приговор. Не ему, стихотворению, а мне – редактору, поместившему среди развернутых многостраничных суждений терцины Степановой. Друзья-знакомые крутили пальцем у виска – кто с испуганной нежностью, кто с едва скрываемым злорадством. Неформат – дружно констатировали они. Но неформат этот с годами справился, Степанову читают, как и 9 лет назад, и через 90 лет читать тоже будут. Неформат вообще – лучшее, что мы делаем, самое важное, что случается в жизни.

21 августа

Скончавшийся сегодня Виктор Топоров писал в фейсбук несколько раз в день, и я почти ни в чем с ним не соглашался. Но он был умный и талантливый, что в наши дни редкость. Одно это стоит помянуть добрым благодарным словом. Или – промолчать. Но нет! Дмитрий Кузьмин, тоже умный и талантливый, приходит к нему на страницу, туда, где люди плачут, и посреди крестов и рипов пишет: «А, правда? Собаке собачья смерть». Забыв об этом через минуту, он с чистой совестью примется обсуждать проблемы морали, общественной и частной этики, кому рукоподавать, а кому – нет, и, может быть, скажет что-нибудь умное и талантливое, никак нельзя исключить этого. И будет сетовать, что вокруг помойка – нравственная и физическая, что люди совсем озверели, ну невозможно так жить!

22 августа

Прочел некролог, в котором пролитых или даже сдавленных слез не много, зато он скреплен слюной ненависти, весь построен на смачных плевках в оппонентов: харк в Иван Петровича – какое облегчение, и еще харк в Петра Ивановича – чистое счастье. Автор, стоя у гроба, трепещет и ликует: хрясь! И снова: хрясь!

«Уже кадящим мертвецу, чтобы живых задеть кадилом» – не зарастающая народная тропа.

2 сентября

Княгиня Орлова, писанная Серовым в последний год его жизни. Любимая девушка, любимая живопись – лучший, я думаю, портрет в русском искусстве вообще. Самый злой из всех серовских «злых портретов» – устоявшееся, красивое, но неточное определение. Злобы ведь тут вообще нет, есть сарказм, но есть и много чего другого – вандейковское парадное портретирование, вывернутое наизнанку психологизмом великой русской литературы, так что каждая деталь насыщена богатством антиномий, рождающих драму: драму шляпы, драму палантина, драму кокетливо выставленной туфли. Это не говоря уж о заднем плане – роккайльной консоли второй империи, тупом левкасном стуле, тупо стоящем у стены, и при этом подлинной барочной итальянской живописи в рамах – очень качественной, судя по вдохновенной небрежности, с которой она изображена. Княгиня Орлова – светскость на грани нервного срыва, конец аристократизма, начало глянца. Идеальный образ идеального гламура – гламур, который мы потеряли, потому что в страшном сне нельзя представить ни в Vogue, ни в «Лизе» никаких противочувствий. Их гонят оттуда ссанными тряпками, водрузив на место драмы толстоморденькую «Неизвестную» Крамского, у которой все ладно: носик, ротик, бровки, длинные хлопающие реснички, перья на шляпке, ленточки вкруг шейки и перчатки в муфте – все соединилось, все сошлось, без антиномий и сарказмов. Слово «аристократичный» при этом столь же популярно в современном гламурном словаре, как «элегантный», «роскошный» или «шикарный». С курской крестьянки Матрены Саввишны была писана Крамским Неизвестная, настоящая аристократка, не чета княгине Орловой.

3 сентября

Политические взгляды физиологичны. Сколько себя помню, всегда и везде был один. Дом любил, двор – нет. Детский сад терпеть не мог, летний пионерский лагерь – ад, казарма, божье наказание. Уединение – счастье, коллектив – мука. Читая с детства ГУЛАГовский эпос, никогда не понимал, почему они общую камеру предпочитали одиночной, не понимаю этого и сейчас. С трудом доучился до 8 класса, который оказался совсем тяжким; я переехал из центра в Текстильщики и пошел под домом в школу с физкультурным уклоном, другой не было, в классе были почти одни мальчики.

Мелкие, кривоногие, усыпанные прыщами, плоский затылок, уши без мочек, они меня ненавидели и боялись, и чувство страха, которое от них исходило, било, как током, сдавленной агрессией. Я был на голову выше их, с широкими плечами и грудной клеткой, с разрядами в двух видах спорта, но я никогда не дрался, и, накинувшись стаей, повалив на пол, меня было легко растоптать и уничтожить – они не понимали, как близка победа. Какой-то обман они, однако, чувствовали, пытаясь понять, что тут, блять, не так, в этой видимости, в накладном спортсменском мужестве, в бессильной бутафории силы, где их надули, и было ясно, что нельзя злоупотреблять великой иллюзией, что туман рассеется, что надо реже приходить в школу и быстрее из нее уходить – больше года не продержаться.

Пронеси, господи, калиники мороком.

Пронесло. При советской власти обязательным было восьмилетнее образование, и следующей осенью – какое неслыханное счастье! – я перешел в заочную школу, вернулся в Москву, в центр, мне вернули воздух.

Все остальное произросло из этого. Конечно, ни в комсомол, ни в партии я не вступал – ни в какие. Конечно, личность выше государства, выше общества, выше всего, чем меньше налогов, тем лучше, все сам, все сам, все сам.

4 сентября

В конце девяностых годов позвали меня в Высшую школу экономики прочесть курс лекций про новую журналистику, про газету «КоммерсантЪ». Марксизм неистребим, и я начал, конечно же, с базиса, с того, как складывался капитал создателей. Десять лет назад, говорю я студентам, было несколько курсов доллара: был официальный курс, столько-то копеек, был курс черного рынка, около 20 рублей, и был компьютерный курс. До объяснения этого увлекательного момента мне дойти не удалось: лес рук потянулся вверх, пытливое юношество хотело понять, почему нельзя было поменять деньги в пункте «Обмен валюты».

Notabene! Прошло всего десять лет со времени событий, о которых я повествовал, а с момента открытия валютных пунктов – и того меньше, но они уже стали неотъемлемой частью пейзажа, как дерево под окном, и что там росло раньше, какой куст – бог весть! – корова языком слизала. Никто не помнит ничего.

Вчерашняя коллизия была посложнее, к тому же из времен более давних. Я тут вспомнил в фейсбуке, как пятнадцатилетним подростком переехал из центра в Текстильщики и оказался там самым высоким и на вид сильным мальчиком в своем классе – с более широкими плечами, объемом грудной клетки и мускулатуры. Читаю отзывы: Тимофеевский сообщил, что был самый умный и красивый, экая спесь, где самоирония?

Дорогие мои, про ум и красоту в тексте нет ни звука, ум и красота – дискутируемые абстракции, у меня же говорилось про то, что поддается счету: я был метр 86, а мои одноклассники метр 66, метр 70. Простая арифметика, наглядная. И ничего удивительного, что она сложилась в мою пользу, – мальчики из центра, тем более, как я, занимавшиеся спортом, были более рослыми и плечистыми, чем их тщедушные ровесники с рабочих окраин. Это сейчас Москва однородная, а сорок лет назад разница была кричащая, особенно если сравнивать 15-летних. Но никто не помнит ничего. И не знает. И знать не хочет. Зато горазд в обобщениях. Один из читателей, расшаривших пост, предварил его словами: «Почему либералы не любят Россию». Ага, Россию.

Текстильщики, которые мы потеряли.

10 сентября

Чудесная история случилась сейчас с художницей Ольгой Тобрелутс. У нее в Риме намечена большая ретроспективная выставка. Памятуя о том, что предстоит перекрестный Год туризма Италия – Россия, итальянские партнеры обратились в наше посольство с тем, чтобы разместить его логотип во всей печатной продукции, связанной с выставкой, – в каталоге, пригласительных билетах, рекламе и пр. Стандартная вещь. Оказалось, что нет. Посольство отказало потому, что «не может разделить художественный взгляд и эстетическое содержание произведений Ольги Тобрелутс в связи с принятым законом о пропаганде».

Для справки. Ольга Тобрелутс в своих работах изображает обнаженную мужскую натуру.

Поскольку мы находимся в сумасшедшем доме, главное – не спугнуть.

Дорогой сумасшедший дом!

1. Нельзя сказать, что в изображении мужской обнаженной натуры Ольга Тобрелутс является первопроходцем – это делали и до нее.

2. Нельзя также сказать, что в Риме обнаженная мужская натура будет кому-то в диковинку – запечатленная в камне, она представлена на площадях и улицах, подпирает дома, украшает фонтаны. И мимо нее каждый день снуют миллионы детей.

3. Нельзя, наконец, сказать, что российские законы действуют в Италии – ничего раньше об этом мы не слышали.

4. И last but not least. Взгляд Ольги Тобрелутс на обнаженную мужскую натуру по определению не может быть гейским. Тобрелутс – женщина.

11 сентября

Божена, конечно, чудо, неотъемлемая часть пейзажа, органическое начало русской жизни. Без нее народ не полный. Когда-то роль Божены была мужской и литературно-критической:

По Невскому бежит собака,

За ней Буренин, тих и мил.

Городовой, смотри, однако,

Чтоб он ее не укусил.

Но это из позапрошлого века. Кому нужны нынче литературные критики? Их место заступили светские львицы, более непосредственные в своем послании человечеству. «Собака-кусака» называется ЖЖ Божены.

Старенький Буренин голодал после революции, и Горький, многократно им потоптанный, выписал одиозному литератору паек, продлив его дни. Я не знаю, будет ли в России еще революция, но вереница оплеванных и покусанных Боженой когда-нибудь потянется к ней с почестями и подаянием. Таков гений места.

12 сентября

Татьяна Доронина, которой сегодня 80, артистка органически фальшивая. Она фальшивит, как дышит, – без всякого усилия, совершенно естественно: уникальный феномен. Искренность, которую так культивировали в шестидесятые годы, и школа, тогда еще великая, почти живая, вот так соединились, скрестились – не на жизнь, а на смерть.

Но сегодня, когда никакой школы нет и в помине, да и с искренностью проблемы, Доронина стала воплощением всего сразу – и чувства, и традиции; она – природа и искусство одновременно. И уже совершенно не важно, что здесь не так. Одна душа поет, другая откликается. Рояль был весь раскрыт и полностью расстроен, как и сердца у нас за песнею твоей.

12 сентября

Во исполнение закона «О противодействии экстремистской деятельности» прокуратура требует запретить в Москве продажу книги Муссолини.

Вот, правда, нет сегодня худшей беды, чем Муссолини. У них экстремисты повсюду, в низах и в верхах, в подворотне и в Думе, площади кипят кровавой ненавистью, и никто не таится, все на ладони, а они разыскали в библиотечной пыли тараканище. Изымают литературу, постижение которой требует усилий, никак не совместимых с «уж я ножичком полосну, полосну». Тут одно из двух: либо идем бить черножопых, мерседесы, пидаров, жидов, хачей, москалей (нужное подчеркнуть), либо сидим, пыхтим, страдаем, пытаясь постичь посредственного интеллектуала столетней давности. Прокуратура, видимо, считает, что пыхтеть преступнее. Чайник давно яростно булькает, вода выплескивается, сейчас все вокруг сварит, а они запрещают свисток, в который уходит пар.

13 сентября

Сначала Роспатент, потом Апелляционный суд, а теперь и суд по интеллектуальным правам запретили название «Шире хари» для «общественного питания» – кабака, то бишь. Высокие инстанции сочли слово «хари» аморальным. И чем им всем не угодили хари? А морды не так аморальны? Рыла? Или можно только личики?

При этом «Япону маму» разрешили, хотя она, прямо скажем, куда гривуазнее. А значит, и аморальнее, по их понятиям. Неужто все дело только в том, что «Япона мама» лучше умеет заносить уважаемым судьям, а у «Шире хари» кошелек узкий? Как хочется сказать: не верю! Со всей пылкостью романтической души своей чаю туманных, зыбких лингвистических оснований.

14 сентября

Митя Ольшанский тут пишет: «Сначала ты думаешь, что Русь – это когда всюду объявления: „кредит“, „кредит“, „кредит“, „деньги“, „деньги без документов“, „много денег прямо сейчас“ и т. п.

Но это еще не настоящая Русь.

Настоящая Русь – это когда самым популярным становится объявление: „Покупаем волосы. Дорого“».

Смысл рассуждения, если я правильно понял, в том, что кредиты это только цветочки, только ягодки кровавого капитализма. А фрукты, как говорил Достоевский, это продажа человека по частям, которая в объявлении «Покупаем волосы. Дорого» простодушно отражена. Мол, доведенная до отчаяния, загнанная в голод, холод и нищету звериным гайдаро-чубайсом, по-прежнему властвующим на Руси, Варвара краса Накладная коса несет свои волосы на алтарь монетаризма, как на эшафот.

Моральную коллизию обсуждать не буду; на мой взгляд, она отсутствует; но исторической правды ради хочу заметить: эпоха кредитов тут ни при чем. «Покупаем волосы. Дорого» было и при большевиках. Свидетельствую: сам продавал. В юности у меня были очень густые волосы, которые к тому же быстро росли и которые я время от времени отращивал до плеч и ниже. Когда, устав от братских плевков трудящихся, летевших в лицо и в спину, я дошел до парикмахерской, стригшая меня тетя вдруг задумалась и предложила: «А давайте мы у вас их купим – вполне сгодятся на шиньон». И, завершив свою работу, собрала волосы в кучку, взвесила ее, сверилась с прейскурантом и выдала мне 10 рублей – гигантские по тем временам деньги. В переводе на сегодняшние что-то вроде 5 тысяч, я думаю. И вопрос, на мой взгляд, только в том, когда волосы шли дороже – при тов. Долгих в ЦК КПСС или в нынешнем Совете Федерации?

17 сентября

Друзья вечером ходили в ресторан «Турандот», разговорились с официантом и узнали, что хуй стоящего там Нептуна время от времени драпируют: его обвязывают простыней, белой и девственной, как платье невесты. Этого требует половина русских свадеб и все, как одна, мусульманские. Последние не просто требуют, а махают руками и плюются на эдакое бесстыдство. Бесстыдство, однако, изваял Джамболонья в середине XVI века, то есть без малого 500 лет назад, – в интерьере «Турандот» воспроизведена копия его знаменитейшего Нептуна. И стоит он там не так просто, дураком с мороза, а в не чуждом себе интерьере, в псевдофлорентийском дворике, который продуманно отсылает ко всему самому изысканному и аристократическому, что только есть на свете, от итальянского маньеризма до русской усадьбы, ко всему самому европейскому в Европе и русской культуре. И вот посреди такой пирдухи – хуй, в самом центре. Правильно говорит Рамзан Ахматович: «У большинства европейцев нет по большому счету ни культуры, ни нравственности». Вот уже 500 лет как нет. Это я к чему? К тому, что противопоставление «элиты» и «быдла» оно не только мерзкое, оно, хуже того, не точное. Нет никакой отдельной пещерной слободы, делегировавшей Милонова и Мизулину на нашу голову, пещера повсюду, во всех элитах, в ресторане «Турандот», в фейковом флорентийском дворике. Ханжество – наша общенациональная идея.

P. S. Прибежали читатели, которых в этой истории поразило только слово «хуй». Все остальное ладно, а это: какой ужас, постыдитесь, нельзя же так! Хорошо, так не нравится, а как нравится? А нравится «мужское достоинство» – та же простыня для Нептуна, только словесная. Но достоинство еще гаже простыни. Оно карикатурный эвфемизм, словно позаимствованный у Зощенко, и поражает даже не мещанской пошлостью, образцовой, выставочной, а брутальным макабром, ровно тем, с чем вроде бы борется. Ведь такое понятие, как «достоинство» – высокое, сложное, многообразное, очень значимое, – сводится к источнику сладострастия, к детородной функции, к мочеиспускательному приспособлению. Вот вам и все достоинство. Разве мало? Этим, собственно, и ужасны замысловатые изобретения ханжества: они гораздо циничнее простодушного мата.

Как-то при советской власти, заняв очередь в поликлинике, принялся от скуки разглядывать стенгазету, посвященную случайным связям. В центр были помещены украшенные виньетками стихи Тютчева:

О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!

19 сентября

Текстик Семеляка, прихотливо вьющийся от Авы Гарднер, это чистый восторг, правда. Каждое слово, вся реплика, но особенно вот этот кусок: «Я записал адрес, в смятении повесил трубку и аккуратно спросил у сидевшей неподалеку Yunna Bakal, не знает ли она какого-нибудь Кушнира́, помимо собственно поэта? Ну конечно, говорит Юнна, это музыкальный критик такой известный. А кто же, спрашиваю, еще известные? Ну как кто – Юнна совершенно как Коробочка Чичикову, начала перечислять – Помещиков. Яроцкий… И назвала еще несколько сакральных имен».

Лет двадцать назад я учил корреспондентов Ъ писать светскую хронику. «Тут крупной солью светской злости стал оживляться разговор». Без злоречия разговор не оживишь, светскую хронику не прочтешь, но после первой же самой мелкой соли корреспондентов бы моих выставили вон. Надо было овладеть таким невинным чистосердечным злоречием, к которому придираться совестно. Ничем подобным, они, конечно, не овладели – учить нужно на сегодняшних образцах, а не на Ивлине Во. Вот этот кусок Семеляка я бы поставил в учебник. Как походя, на легком дыхании, превратить сакральные имена в мертвые души, не сказав при этом ни одного дурного слова? А вот так. Никто из светских обозревателей, включая великую Божену, такой техникой не владеет. А может, это и не техника вовсе? Чем жарче пахнет роза, тем больнее она колется.

20 сентября

Как и многие другие дети, я очень люблю и ценю своего отца. На днях он ездил в Петербург, где у него был творческий вечер, и там написал стихотворение, мне совсем родное и близкое. Хочу его здесь выставить.

ПЕТЕРБУРГ

Здравие И. А. Крылова! – Единодушно и единогласно громко приветствовали умного баснописца, по справедливости занимающего ныне первое место в нашей словесности. И. А. встал с рюмкою шампанского и хотел предложить здоровье Пушкина: я остановил его и шепнул ему довольно громко: здоровье В. А. Жуковского: и за здоровье Жуковского усердно и добродушно было пито, потом уже здоровье Пушкина!

М. Е. Лобанов. Обед у Смирдина (19 февраля 1832)

Где проспектов параллели

Меж похожих так аллей,

В поле Марсовом в апреле

Вместе с бабушкой моей,

В поле Марсовом на воле

Я верчу свое серсо,

Я отважный рыцарь, воин,

И – упало колесо.

Сердце сжалось, сон, усталость,

Тук-тук-тук… и станет стыть.

Что останется, осталось,

Что извечно, будет быть:

Черный твой квадрат, Малевич,

Остальное все на слом,

Летний сад, Иван Андреич,

Третье место за столом.

13.09.2013

24 сентября

Письмо Толоконниковой про сегодняшний мордовский лагерь, который такой же, как три четверти века назад, словно сошедший со страниц «Крутого маршрута», это, конечно, мощнейший удар под дых. Все Надежда расставила по местам. Мы тут стенаем, мы тут страдаем – выставку запретили, фильм не дают снять, нечем дышать, православный талибан вцепился в горло – это ли не Апокалипсис? Нет, мои дорогие, это солнечная воздушная прогулка, зонтики и шляпы, вечный карнавал, отплытие на остров Цитеру.

24 сентября

В продолжение темы Юпитера и Ганимеда. Я сегодня перебрал в компьютере множество картинок на этот сюжет, и все, доложу я вам, прекрасные. И Джулио Романо, и Корреджо, и Рубенс. И везде парящий брутальный орел, и везде Ганимед – сладкий, сладостный и сладчайший. И посреди всего этого тупая мохнатая птица впилась в младенца, кричащего и писающего от ужаса, – панк Рембрандт пришел оттоптаться на священной солее. Очень свободный был жест. И очень шокирующий. Ничего, кроме восхищения и благодарности, мы сегодня к нему не испытываем.

Только не надо мне говорить, что Pussy Riot не Рембрандт, а искусство не вера. Я помню об этом, спасибо. Но хорошо бы к тому же помнить, что свобода всегда шокирует. Независимо от темы, независимо от места, времени и образа действия, независимо от глубины автора – глубина зрителя одинаковая. Эта величина неизменна.

25 сентября

О. Кураев, комментируя сегодня реакцию православных на письмо Толоконниковой, пишет у себя в ЖЖ: «Странная озлобленность вроде бы христиан в комментах вокруг письма из колонии. Письмо ведь не об особых страданиях автора, а о мучениях тысяч заключенных женщин. Человек кричит о боли и унижении. В ответ вроде бы христиане говорят, что наши лагеря – лучшие лагеря в мире и что страдать там положено. Вновь скажу: вспомните диалог доктора Гааза и митрополита Филарета именно на эту тему… И еще после этого письма мне было бы интересно спросить жен гг. полицейских: каково им гладить и чистить мундиры своих мужей, пошитых руками плачущих и униженных рабынь?»

О. Кураев не приводит в этом посте диалога доктора Гааза и митрополита Филарета – наверное, потому, что пересказывал его недавно и считает пересказ ненадобным, мол, его и так все помнят. У меня нет такой уверенности.

Федор Петрович Гааз – святой доктор XIX века, посвятивший свою жизнь облегчению тяжкой участи заключенных. Кони, написавший о нем очерк, свидетельствует, что он ходил по своей комнате в кандалах, желая удостовериться, что испытывает человек после восьми часов этапа, двенадцати часов этапа и так далее. Он хотел все знать про муки, чтобы, не дай бог, их не приуменьшить и сделать слишком мало для страдальцев. Он сделал для них много, даже чрезвычайно много вопреки и светской, и духовной власти. Диалог доктора Гааза с митрополитом Филаретом в книге Кони выглядит так:

«Филарету наскучили постоянные и, быть может, не всегда строго проверенные, но вполне понятные ходатайства Гааза о предстательстве комитета за „невинно осужденных“ арестантов. „Вы все говорите, Федор Петрович, – сказал Филарет, – о невинно осужденных… Таких нет. Если человек подвергнут каре – значит, есть за ним вина“… Вспыльчивый и сангвинический Гааз вскочил со своего места. „Да вы о Христе позабыли, владыко!“ – вскричал он, указывая тем и на черствость подобного заявления в устах архипастыря, и на евангельское событие – осуждение невинного. Все смутились и замерли на месте: таких вещей Филарету, стоявшему в исключительно влиятельном положении, никогда еще и никто не дерзал говорить. Но глубина ума Филарета была равносильна сердечной глубине Гааза. Он поник головой и замолчал, а затем, после нескольких минут томительной тишины встал и, сказав: „Нет, Федор Петрович! Когда я произнес мои поспешные слова, не я о Христе позабыл, – Христос меня позабыл!..“ – благословил всех и вышел».

«Христос меня позабыл!». Кто из нынешних иерархов так скажет, да хотя бы назовет свои слова поспешными?

4 октября

Невозможно читать всю ту агрессивную чушь, которую нынче принято писать про 4 октября. Скажу об этом хотя бы пару слов. Указ Ельцина № 1400 о разгоне Верховного совета – один из самых правильных в постсоветской истории. Это была палата мордов еще хуже нынешней Думы. Оплакивать там некого и нечего. Делать из Хасбулатова и Руцкого столпов парламентаризма и демократии – крайне нелепая идея. Нарушил Ельцин Конституцию или не нарушил, мне было совершенно все равно и тогда, и сейчас. Против Макашова, Баркашова и пр. бандитов и уголовников надо защищаться любыми доступными способами. У генерала Корнилова в 1917 году это не вышло, у Ельцина в 1993 получилось и, слава богу. Несомненно, что именно тогда родился кровавый кремлевский режим, но и он лучше Москвы 3 октября, даже при том, что, как Иван не помнящий родства, все время плюет в собственную колыбель. Либеральная интеллигенция была тогда такой же, как в 1917 году, и такой же, как сегодня – шумной и малость бессмысленной, говорила и делала разные глупости. Как барыня в каракулях, она поскользнулась и – бац! – растянулась. Но ни тогда, ни сейчас не хотелось тыкать в нее пальцем и говорить «гы!». В конце концов, барыня в каракулях – самый человекообразный персонаж поэмы Блока «Двенадцать». Лучше там никого нет.

5 октября

Художника Илью Трушевского называли надеждой современного искусства. Сейчас он сидит за изнасилование, при этом по-прежнему занимается творчеством, и работы его представлены на различных выставках. Colta предложила широкой художественной общественности высказаться. Художественная общественность решила еще раз осудить Трушевского, уже приговоренного судом к сроку.

Если не считать Марата Гельмана и буквально двух-трех миролюбивых голосов, общественность образовала стройный хор людоедов. Ярче всех, разумеется, выступила Екатерина Деготь, которая считает, что «за сексизм институции и отдельных граждан нужно заносить в свой ментальный черный список точно так же, как и за расистские высказывания». И ее отношение к Трушевскому, когда он выйдет на свободу, будет зависеть от того, «как он поведет себя публично после своей отсидки: такая вещь, как искреннее раскаяние, вообще-то существует, так что я буду судить по тому, что я услышу или прочитаю». Вам это ничего не напоминает? Ведь это в чистом виде отец Чаплин и др. фарисейские отцы, требующие раскаяния от Pussy Riot – с той лишь разницей, конечно, что девушки не совершили вообще никакого преступления, а Трушевский совершил – тягчайшее. Но разница эта, казалось бы существенная, не должна играть никакой роли. Требование раскаяния и в том, и в другом случае – одинаковое кликушество.

Преступление не должно остаться без наказания. Оно и не осталось. Был суд, он приговорил Трушевского к 5 годам лагерей общего режима, это, собственно, и есть его искупление вины. Требование раскаяния обессмысливает суд, делает ничтожным приговор, 5 лет общего режима тогда жук чихнул. А ведь художественная общественность только что справедливо охала над письмом Толоконниковой, живописующим ужас зоны; даже если Трушевский находится в чуть более сладких условиях, они все равно не сахар. Три года назад он был насильником, достойным негодования, но сегодня он зэк, достойный сожаления. Неужто не так? Слов сочувствия к сидельцу с ходу не найдешь, зато слов ненависти к нему с избытком – захлебывающихся, как у православного талибана. Зачем тогда спрашивать, откуда он возник?

Церковь – и католическая, и РПЦ в лучшие свои минуты – говорит, что она бичует грех, но не грешников. К грешникам она спешит на помощь, она их любит, она за них молится. Адепты современного искусства живут с опозданием на 2000 лет, как будто Господь наш Иисус Христос никогда и никуда не приходил.

6 октября

В 91 год покончил с собой режиссер Карло Лидзани, он выбросился из окна. Лидзани – итальянский неореалист, работавший как сценарист с великим Росселлини. Его фильм «Повесть о бедных влюбленных» когда-то получил приз в Каннах. Это было почти шестьдесят лет назад.

С тех пор произошло много разного всякого: итальянский неореализм благополучно кончился, наступил неистовый расцвет итальянского кино с последним выходом на сцену большой европейской культуры – Феллини, Антониони, поздний Висконти, Пазолини, но и они все умерли, умерли, большая европейская культура осела в музеях, потом умерло итальянское кино, иссякло, а легендарную Чинечитту купило итальянское правительство, несколько лет назад киностудию по частям стали продавать эффективным собственникам под отели-мотели-бордели, а он все жил, жил и жил. И также все жил, жил и жил режиссер Марио Моничелли, автор любимой советским народом картины «Не промахнись, Асунта», он даже был постарше Лидзани; три года назад в 95 лет тоже выбросился из окна.

А пожилая, засидевшаяся наша власть бодрится и молодится, хочет быть вечной, немереные деньги, непосильным трудом нажитые, говорят, бросает на секрет ее молодости, на продление старости, на бессмертие. Ну, не безумцы ли?

В истории бывает пролог, завязка, пики-спады, кульминация, пусть две, даже три кульминации, развязка, эпилог. Десять, двадцать, тридцать эпилогов это – некуда деться, только выйти в окно.

7 октября

Гениальная история сегодня на Ленте ру. «24-летнюю жительницу поселка Промышленовский города Кемерова признали виновной по 105-й статье УК РФ (убийство). Она приговорена к шести с половиной годам колонии. Установлено, что в марте 2013 года женщина смотрела по телевизору концерт Михайлова. Сожитель приревновал ее к певцу. Началась ссора, сожитель стал хватать женщину за руки. Тогда она прошла на кухню, взяла нож и нанесла мужчине несколько ударов. К утру раненый скончался. Позднее женщина заявила, что не хотела убивать. По ее словам, она не вызвала потерпевшему скорую помощь, потому что считала, что ранения были несерьезными. Женщина утверждала, что действовала в состоянии аффекта, однако психолого-психиатрическая экспертиза этого не подтвердила».

Ведь понятно, что случилось. В телевизоре Он. А тут ходит, нудит, воняет носками и перегаром бессмысленнейшее, опостылевшее существо, от которого никакого толка: денег не зарабатывает, а что зарабатывает, то пропивает; когда не надо, лезет, когда надо, отвернется и храпит. И так всегда. И еще смеет открывать свой грязный рот, ненасытную хавалку, чтобы оскорбить идеал, божество. Низкая проза vs. высокая поэзия. Не подходите к ней с вопросами, вам все равно, а ей довольно.

Как все-таки жаль, что нет больше «Русской жизни».

8 октября

Да простит меня Татьяна Левина, но я продолжу пропаганду невеликого русского художника Богданова-Бельского. Его картине «Новые хозяева» сто лет в обед, она писана в том роковом 1913 году, с которым у нас связаны сплошь декадентские и модернистские обстоятельства, а он отразился еще и в чаепитии с блюдечка, прообразе светлого будущего. Новому хозяину у Богданова-Бельского, разбогатевшему крестьянину или купцу, классицистическая барская усадьба досталась со всем ее поредевшим добром – с чужим предком в золоченой раме, с николаевскими красными креслами, два из которых навсегда приговорены к стенке, с напольными часами, последним, судя по всему, приобретением бывших хозяев. Похоже, что усадьба жила и сопротивлялась до конца, но больше не выдержала, сдалась, и теперь на торжественной ампирной сороконожке лежит сраная скатерка, а на ней у каждого стакана свой сахар, чтобы вприкуску дуть чай с блюдца. Восемь человек за столом, шестеро из них предаются чаепитию таким экстравагантным способом.

У Бунина образом революции стали заплеванные семечками мостовые, победившие варвары их все время лузгают. В «Окаянных днях» это становится наваждением, в котором ненависть уже дышит эросом: «И физически больно от отвращения к нему, к его толстым ляжкам в толстом зимнем хаки, к телячьим ресницам, к молоку от нажеванных подсолнухов на молодых, животно первобытных губах». Чай из блюдечка у Богданова-Бельского уютный, теплый, янтарный. Но он не менее безысходен.

Я застал еще этот обряд. Мой детский друг жил в коммунальной квартире, и там в комнате с выщербленным подоконником, сплошь заставленном геранью, чайным грибом и кактусом, за столом с точно такой же, как в «Новых хозяевах», скатертью сидела баба Наташа, всегда в плотных шерстяных чулках, даже летом, и угощала нас, соседских детей, чаем из блюдечка с сахаром вприкуску, и гладила по голове, и смотрела с такой светящейся нежностью, какой я, пожалуй, больше и не припомню.

9 октября

Мой неаполитанский мастиф Тит с годами стал совсем человеком, но человек к старости глупеет, а он очевидно поумнел. Он ничего не слышал о смерти и никогда с ней не сталкивался, но определенно о ней думает. И ни словом, ни делом, ни чудо-таблеткой, ни плоским утешением я помочь ему не могу. Сокрушительная беспомощность.

23 октября

На обратном пути из Сицилии заехал в Рим, на виллу Боргезе, где снесли дуб – четырехсотлетний, огромный, очень многообразно и причудливо ветвистый, единственный русский дуб, который там был. Остальные дубы на Боргезе в великом множестве – каменные, нами как дубы не опознаются, так, темно-зеленые деревья, к тому же они на век-другой-третий моложе. Русский дуб рос неподалеку от могилы Антиноя, покрывая собой поляну, на которой стояли скамейки, они есть, а дуба нет, поляна лысая; я бегал по ней, не понимая, что случилось, где мой родной, за что его спилили, и кричал, и звал, и плакал. Вернулся в Москву и впервые за неделю зашел в фейсбук, здесь пишут про фильм «Сталинград», какой он ничтожный, какой великий, и все взахлеб – «Осанна! Новый бог дан людям!»

23 октября

В самолете из Рима был только кашель – изматывающий, неодолимый; судороги, падучая кашля, я грешил на курение, ну, на обострение бронхита, хотя с чего бы? В аэропорту меня встретил Андрюша, сразу усадил в машину, простудиться физически не было никакой возможности, однако к вечеру нос был полностью забит, потом воспалилось горло, возникла температура, теперь в добавление ко всему невыносимо болят уши: это какая-то новая опция, до сих пор неведомая. Сна не было и, очевидно, не будет, родина вошла в меня, не смыкая век, с широко открытыми глазами. Родина как болезнь, и, поди теперь, отличи одно от другого.

11 ноября

Мизулина, продолжая играть комическую старуху, решила тут запретить суррогатное материнство, оно-де, «как ядерное оружие, грозит вымиранием не только России, но и человечеству в целом». Зачем, за что, с какой стати лишать людей, по тем или иным причинам не могущих родить, возможности иметь детей, и как это приведет к вымиранию России и человечества в целом (казалось бы, прямо наоборот), – я обсуждать не буду; по существу Мизулину обсуждать невозможно. Но преувеличенность ее выражений достойна внимания.

Тут Мизулина работает грамотно. Русская комическая старуха вот уже двести лет смотрит важно, говорит отважно; речь ее пряма, речь ее резка, речь ее грозна и красочна. И старуха Хлестова, и Марья Дмитриевна Ахросимова, и бабушка из «Игрока», и бабушка из «Обрыва», и генеральша Епанчина, и княгиня Мягкая воинственны, словоохотливы, эксцентричны. Настасья Дмитриевна Офросимова, с которой списаны героини Грибоедова и Толстого, говорила про своих детей «у меня есть руки, а у них щеки» и ко всем взрослым, невзирая на чины и звания, относилась ровно так же.

Комическую старуху в России всегда боялись, комическую старуху в России всегда уважали, она здесь из века в век – центр мироздания. Но вовсе не потому, что она грозная, а потому, что таковой только кажется. Это только кажется, что она все запрещает. На самом деле комическая старуха исполнена любви и милосердия и снисходительности к человеческим слабостям: именно Марья Дмитриевна и покрывает, и жалеет, и спасает Наташу Ростову. Русская комическая старуха была толерантней любого Запада. Так, собственно, и сказывалось у нас христианство. Но ни государству, ни церкви оно больше не нужно.

12 ноября

Едва ли не первый признак Европы сегодня – обилие ряженых в местах гуляний, зарабатывающих таким способом на хлеб. Красавица Нефертити. Маркиза в парике и с попугаем. Стоящий каменным истуканом Черчилль, Наполеон, Майкл Джексон. Застывшие, не моргающие и неподвижные, они любезно кивают головой лишь на брошенную им деньгу. Есть и разные фокусники, есть индусы, висящие в воздухе, а на самом деле, конечно, сидящие на невидимой подставке, много разных на свете чудес, всякой твари по паре в этом ковчеге. Петр Павленский, сделавший себе в мошонке пирсинг и вставивший туда гвоздь на Красной площади, такой же точь-в-точь акционист, совершенно из этого ряда.

Но ни в Москве, ни в Питере нет такого ряда – ни маркиз нет, ни каменных истуканов. Власть не любит фокусов, боится любой самодеятельности. Ну, и получает за это Павленского.

Что должен был сделать мент, увидев человека, сидящего на Красной площади с гвоздем в мошонке? Он должен был поставить перед ним шапку и кинуть в нее монету. Непорядок ведь только в том, что нет шапки, это и надо было исправить. Просидел бы голый человек с полчаса, продрог, вынул бы из мошонки гвоздь и, собрав свое хозяйство, ушел бы с богом.

Вместо этого вызывается машина, запрещается съемка, Павленского тащут в участок и отдают под суд. То есть нам говорят: гвоздь в мошонке не шоу, а политика и преступление. Нагородив табу и любовно их пестуя, власть своими руками создает Павленского.

Спрашивается: кого тащить в участок?

13 ноября

СМИ сообщают, что триптих Фрэнсиса Бэкона «Три наброска к портрету Люсьена Фрейда» ушел на Christie’s за рекордные 142,4 миллиона долларов. Он стал самым дорогим произведением искусства, когда-либо проданным на аукционе.

Я очень люблю Фрэнсиса Бэкона (и Люсьена Фрейда, кстати, тоже). И триптих, судя по всему, замечательный. Но никакая работа Бэкона не может стоить дороже Тицианов, Рембрандтов и Рубенсов вместе взятых. В страшном сне не может такого быть. Это деньги, вкладываемые не в искусство, не в картины, не во что-то осязаемое, а в конъюнктуру времени – вещь подвижную по определению и дико ненадежную. В сущности, это деньги, вкладываемые в пирамиду. Что происходит с пирамидами? Правильно! Очевидное соображение, и оно ведь всем приходит в голову, и никого не останавливает. Интересно, что сам триптих Бэкона в каком-то смысле о том же – о поисках устойчивости, которой не существует.

19 ноября

Астахов проклял политиков, поддерживающих однополые браки, – сообщает газета ру. Театрально выступил мужчина – проклял туеву хучу важного народа, большинство мирового истеблишмента, включая президентов США и Франции.

Мы все глядим в Савонаролы. Но слово Савонаролы было действенным: его боялись, пред ним трепетали, толпы рыдали ему навстречу, художники сжигали свои картины, правители покидали трон. А тут? Проклял-шмоклял. Интерфакс сообщил, газета ру перепечатала. Три человека прочтут и улыбнутся. А проклятые? Никто никогда ничего не узнает.

20 ноября

Российское литературное собрание, которое по инициативе Администрации президента откроется завтра, очевидно, должно стать Первым съездом союза писателей 1934 года. Тогда был заявлен социалистический реализм как определяющий метод эпохи, завтра, надо полагать, произойдет что-то похожее. Определяющим станет патриотический реализм или реализм авраамических религий, это звучит бодрее. Как еще одолеть Евросодом, задумавший истребить тысячелетнюю православную историю и государственность.

Одного ля-ля, впрочем, мало. Нужна великая чистка кумиров. А то непорядок получается. Все знаменитые писатели – и Сорокин, и Пелевин, и Терехов, и Толстая, и Шишкин – из чуждого садика. Но «других писателей у нас для вас нет», причем ни в каком роде – ни в том, в котором выступает Акунин, ни в том, что Быков, ни в том, где Улицкая. Разные во всем, к идеологии АП они одинаково повернуты задом. Даже колебавшийся в последнее время Лимонов, и тот заявил, что не почтит собрание своим присутствием.

Из этой безвыходной ситуации был найден гениальный в своей простоте выход.

Организаторами собрания объявлены главные для русского уха имена. Не какой-нибудь там Пелевин, а Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский, Пастернак, Шолохов, Солженицын. Мало не покажется. Главные имена, вновь став физическими лицами, осветят своим присутствием завтрашний слет.

Чем не художественная акция?

Решив позвать как нетускнеющий образчик, как «навеки с нами» далеких потомков или однофамильцев (у Лермонтова не было потомства), устроители выступили в духе ненавистного им совриска. Не Пушкин с Толстым и даже не Шолохов с Солженицыным, а Петр Павленский стоял у них перед глазами. Но в таком случае и действовать надо, как Павленский. Взять Пушкина, Лермонтова, Толстого, Достоевского, Пастернака, Шолохова и Солженицына, физических лиц, и привести их на Красную площадь. Там раздеть и прибить гвоздями святые для русской литературы мошонки к кремлевской брусчатке. Вот тогда будет действительно «навеки с нами». И что такое «духовные скрепы» тоже станет, наконец, понятно.

21 ноября

Сергей Шаргунов пишет: «Снова сказал Путину про „узников Болотной“. Конкретно про истории Леонида Развозжаева, Сергея Кривова, Ярослава Белоусова. И всех остальных. Еще про дело Данилы Константинова».

Молодец, всем бы так. Дважды за полгода видел Путина и дважды говорил с ним об «узниках Болотной». Неотступный Шаргунов, Сережа как Эриния, но требующая милосердия. Вокруг шипят: пиар, пиар. И что с того? Не расстреливал несчастных по темницам, и даже пытался их оттуда вытащить – милость к падшим призывал. А вы призывали?

22 ноября

Сегодня любимая депутатка предложила записать в Конституцию, что «православие является основой национальной и культурной самобытности России». Это, дорогие друзья, прощай, 14 статья Конституции, где сказано, что Россия – светское государство и ни одна религия не может быть ни главенствующей, ни обязательной. А из этого ох как многое следует. Прощай, шорты, мини-юбки, лиф с глубоким вырезом, здравствуй оренбургский пуховый платок, стрижка под горшок. Прощай, аборты, а со временем и разводы – один мужчина, одна женщина, один между ними брак. Здравствуй, уголовное преследование за адюльтер. И это еще самое малое, что произойдет, впереди – прощай, Татарстан, Башкирия, здравствуй, стремительный распад России, хаос, бесправие, гражданская война.

А ведь ее предложения обыкновенно принимаются. Я вот, знаете, о чем думаю. О жадности наших буржуев. Ведь достаточно в месяц одной, двух, пусть даже трех котлет (как называют пачку в $10 000 стодолларовыми купюрами), чтобы нанять принца из «Красной шапочки» на постоянную непыльную работу. Нет, не только в ночную смену, зачем так цинично? – и днем, конечно, обязательно также и днем. Чтоб звонил ей взволнованно, чтоб цветы дарил, замысловатые букеты, чтобы в оперу водил, на «Летучую мышь», чтоб пошли они в «Пекин», как по облаку, креветку кушать – красавец с духовными запросами и дамой интересного возраста, трепетной, помолодевшей. О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней. «Пожалей меня, любимая, не могу, ревную, сил никаких нет, у тебя на работе одни мужики, кобели, выбирай: я или Дума». И она, проклиная себя за бесчувствие, за подлую свою подозрительность, что он депутаткой пленился, связями и положением, а он душу, душу ее полюбил (ну и тело, конечно, тоже), она, прорыдав всю ночь до рассвета, выберет его. И длится их любовь год, другой, третий – трех лет достаточно, чтобы навсегда уйти из политики.

Только не говорите мне, что она – механизм, и Путин другую найдет, не хуже. Хуже найдет Путин – более робкую и человечную, не способную так методично гадить, не стоит преуменьшать роль личности в истории. И уж совсем не говорите мне, что мой план безнравственен. Нравственен! Нравственен! Все от него только выиграют, буквально все. И депутатка, которая познает любовь, позднее драматическое счастье, и принц из «Шапочки» – хороший, в сущности, парень, он купит на свой гонорар двухкомнатную в Бибирево, куда перевезет старушку-мать из Воронежа, и родина, конечно, родина – скольких бед можно было бы избежать, начнись эта история три года назад. А еще выиграет буржуй, который за мелкий кэш сделает великое общественное благо. Одна беда: никто целых три года об этом не узнает. И красный, апоплексический, распираемый гордостью, он будет ежеминутно сдерживать себя, чтобы не закричать, как лягушка-путешественница: «Это я лечу! Смотрите, это я!»

26 ноября

Холера развивается нормально. Начали с гей-парадов, теперь дошел черед до Джорджоне с Тицианом.

РИА Новости сообщает: «Регулирование защиты детей от информации эротического и порнографического характера следует распространить и на информационную продукцию, имеющую значительную историческую, художественную или иную культурную ценность для общества, говорится в проекте Концепции информационной безопасности детей, опубликованной в понедельник Роскомнадзором».

Все правильно они делают. Им надо вырастить из детей дремучих и закомплексованных дрочил – таких же, как они сами. Иначе, юность это возмездие. Все правильно. Но придется идти до конца – запретить европейскую культуру полностью, вообще запретить интеллект. «Вы главный убивец и есть», – говорил умнику Ивану вооруженный скрепою Смердяков.

29 ноября

Фейсбук опять спорит о памятниках, кому ставить – Владимиру Святому, Дзержинскому, С. В. Михалкову, Солженицыну или вовсе даже Лимонову. Пустое это. Никому ставить не надо, никому, а недавно поставленных убрать – и Высоцкого, и Есенина, и Бродского, и Пушкина, конечно, с Натальей Николаевной, этих прежде всего – не потому, что поэты плохи, а потому, что невыносимо плохи памятники, и другими быть не могли: дядька в пиджаке, похожий на, изжил себя давно, сто лет назад окончательно. Это худшая традиция, какая только есть – садово-парковая скульптура второй половины XIX века, всегда исполненная пафоса и всегда сводящаяся к анекдоту. Скульптура не должна быть «похожей», она должна быть образом. Вера Игнатьевна Мухина в лучшие свои минуты так и поступила – взяла бронзовых Гармодия и Аристогитона, классических любовников и тираноборцев, и, соединив им руки, сделала из однополой пары разнополую. Получились не дядька и тетка, не рабочий и колхозница, а великий памятник и великая метафора. Метафора социалистического труда, великого прорыва и порыва, устремленного в светлое будущее. Или метафора ар-деко, разрушительного в своей салонной агрессии. Или метафора природы метафоры, мифотворчества XX века, его истоков и границ. Гениальная скульптура, многообразные смыслы, все трактовки принимаются.

29 ноября

Написал против дядек в пиджаках, антропоморфных памятников. В комменты пришел уважаемый и любимый мною Григорий Ревзин, чтобы выразить несогласие: «Не надо соединять память и искусство скульптуры. Гениальных скульпторов очень мало, это встречается на порядок реже, чем поэты или архитекторы, хотя и этих тоже немного. А помнить нужно гораздо больше людей. Вспомните Венецию, или Лондон, или Париж – эти города забиты отвратительной скульптурой, но хуже они от этого не становятся. Становятся лучше – выясняется, что в них много о ком помнят, они населены памятью. Важно поставить памятник Солженицыну. Если он выйдет хорошим – это нам отдельно повезло. А если не выйдет – хорошо хоть памятник поставили. Какой смогли».

Конечно, «помнить нужно гораздо больше людей», а если не помнится? Вот NN из XIX века, видный европейский государственный и политический деятель, выставленный после смерти в камне на площадь или, скромнее, в сквер Лондона, Парижа, Венеции, кто о нем сейчас скажет доброе, пусть даже худое слово? Ох. Это, наверное, не красит наших современников, но это, увы, непреложный факт: от всей блистательной и уникальной политической карьеры осталось одно уродство типового девятнадцативекового истукана – дядьки в пиджаках и с усами неотличимы друг от друга.

«Важно поставить памятник Солженицыну», – пишет Ревзин. Нам важно? Положим. Но нет никакой уверенности, что это будет важно нашим внукам, правнукам и праправнукам. Ставя сегодня на площади памятник, мы приватизируем будущее, площадь через сто и более лет. Это у нас получится. Но приватизировать память через сто и более лет мы не в состоянии, и в эту расщелину может ухнуть наш истукан со всем раздражением, которое он будет вызывать у потомков. Это я не к тому, что памятник Солженицыну не нужен, а к словам Ревзина, что «не надо соединять память и искусство скульптуры». Надо. Надежнее выйдет. В конце концов, памятник такое же произведение искусства, как роман, картина или симфония, и значит гораздо важнее, кто его создал, чем то, кому он посвящен.

Сергей Аб – спасибо ему! – тут вспомнил прекраснейшее эссе Музиля, которое хочется цитировать от начала и до конца: «Больше всего в памятниках бросается в глаза то, что их не замечают. На свете нет ничего, что было бы столь же незаметно, как памятники. <…> Можно ежедневно обходить их или пользоваться их цоколем как спасительным островком посреди уличного движения, применять как компас или дистанционный измеритель, направляясь к хорошо знакомой площади, – их воспринимают как дерево, как часть уличной декорации, и если однажды утром они не окажутся на месте, люди в замешательстве остановятся; но на них никогда не смотрят и обычно не имеют ни малейшего представления о том, кого они увековечивают, разве только знают, мужчина это или женщина».

И гениально про самого истукана: «Он сидит неподвижно на стуле или стоит, засунув руку между второй и третьей пуговицей своего пиджака, иной раз держит рулон в руках, и ни один мускул не дрогнет на его лице. Обычно он выглядит как глубокий меланхолик в психиатрической лечебнице. Если бы люди не были слепы душой по отношению к памятникам и могли бы заметить, что происходит, они должны были бы, проходя мимо, испытывать ужас, как у стен дома для умалишенных. <…> Почему же, раз дело обстоит таким образом, памятники ставят именно великим людям? Это кажется особенно изощренным коварством. Поскольку в жизни им уже не могут причинить больше вреда, их словно бросают, с мемориальным камнем на шее, в море забвения».

Я не самый страстный поклонник писателя Солженицына, но мне не хочется для него такой судьбы.

4 декабря

Смотрю «Оттепель» Тодоровского, которая мне пока нравится, но подробнее говорить не буду: видел только первые три серии, а это, как я понимаю, самое начало. Выскажусь по одному лишь моменту, по которому забурлила сеть.

Кровавый режим, как известно, обожествляет все советское. Действие фильма происходит в 1961 году, а герои живут не тужат, кто на даче с верандой, кто в огромной квартире, выпивают и закусывают и целыми днями говорят о своих чувствах, потом снова выпивают и закусывают и занимаются любовью, и говорят об искусстве, потому что они – режиссеры, операторы, актеры – снимают кино на Мосфильме. И все они молодые, красивые, элегантные, гламурные, и такая же у Тодоровского картинка, элегантная и гламурная, и жизнь, ею отраженная, глаз не оторвать.

Фейсбучная интеллигенция спрашивает строго: скажите, Тодоровский, где говно? Где смрад, нищета и блевотина? Где пытки, ссылки и казни? Нет их. А значит, есть заказ, есть подлог, есть отсос. И нерукопожатность по факту.

Не знаю, как будет дальше, но пока только один герой живет в огромной квартире, которая, впрочем, весьма относительно огромна: много, если двухкомнатная. К тому же он ее снимает. На даче с верандой – скромнейшей, по нынешним понятиям – обитает народный артист СССР, лауреат Сталинской премии, почему бы ему не дышать воздухом? Все остальные теснятся в коммунальных квартирах и общежитиях, как оно и было. Но дело не в том, как было.

У Тодоровского в фильме – привет депутатам и их борьбе с никотином – все курят. Курят мужчины и женщины, всегда и везде, во всех помещениях, едва прожевав пищу и сразу после секса, при любом удобном случае и при неудобном – тоже. Сидят шесть человек за столом, и все шестеро с сигаретой в зубах. Пепельницы, как в православном кино иконы, возникают не к месту, повсюду. Конечно, так не было – буквально так не было. Были и тогда борцы с курением, которые ели ваш мозг не хуже нынешних. Но в памяти осталось, как сделано в фильме, свелось к анекдоту, сгустилось до образа – образов в художественном кино депутаты пока не отменили. Зачем фейсбучная интеллигенция бежит впереди паровоза?

Тодоровский снимает фильм о том, как снимается фильм, он показывает иллюзион – пленительный, упоительный, глаз не оторвать, такой, каким он запомнился. Что пройдет, то будет мило. Так устроена память, а не заказ на Первом канале.

Значит ли это, что рядом не было свинцовых мерзостей? Конечно, не значит. Рядом была советская власть, этих мерзостей королева. Но память не обязательно работает на контрапункте. Если вы показываете ресторан, накрахмаленные скатерти, бокалы с вином, мучительное танго и свечи, свечи, свечи, не стоит монтировать это с лампой следователя, направленной герою прямо в харю. Большого художественного открытия тут не будет. Лучше оставить лампу за кадром – подразумеваемое сильнее проговоренного. Мысль изреченная есть ложь, не правда ли?

7 декабря

Телевизор показывает «Оттепель», и все вокруг стали большими знатоками стилизации. Ура! Но все же Лукино Висконти по умолчанию признается в этом деле главным экспертом. И «Леопард», и «Людвиг» и, конечно же, «Смерть в Венеции», это реконструкция par excellence, с которой заведомо не спорят. Действие «Леопарда» и «Людвига» происходит до того, как Висконти родился, действие «Смерти в Венеции» – уже после, а значит, по части реконструкции она всем образцам образец; к интеллектуальным построениям, связанным со временем, тут добавляется личная память. Игравший в фильме Дирк Богард потом вспоминал, что отлично себя чувствовал в одном из предложенных ему костюмов, но он – о, ужас! – оказался 1914 года, а действие относится к 1911, и пришлось составить заговор с костюмерами против режиссера, чтобы скрыть от него анахронизм, подло пробравшийся в реквизит.

А теперь посмотрите на две фотографии – на первой сам Лукино, подросток 1910-х годов, на второй Тадзио из «Смерти в Венеции», этого подростка изображающий.

«Смерть в Венеции» была снята в 1971 году, когда мне было 13 лет. Столько же лет и Тадзио. Я хорошо помню таких, как он, мы катались на одном катке, плавали в одном бассейне, в Пушкинском музее смотрели только импрессионистов, годом-двумя позже он взял у меня «Жизнь двенадцати цезарей» и зачитал, не вернул, мы вместе тайком курили, вместе пробовали вермут и токайское (боже, какая гадость!), вместе целовались, сидя на одном диване – каждый со своей девочкой – под оперу «Иисус Христос – суперзвезда». Я отлично знаю этого чувака. Про пленительного мальчика с первой фотографии не скажу вам ничего, он – затонувшая Атлантида, и недоступная черта меж нами есть.

Фильм, любой – как бы тщательно ни была сделана реконструкция – показывает и год, когда происходит действие, и год, когда снимается картина. И ничего страшного тут нет. Наоборот. Это тот волшебный фонарь, за которым мы в кино ходим.

9 декабря

«Путин ликвидировал РИА Новости. На базе РИА Новости будет создано Международное информационное агентство „Россия сегодня“. Гендиректором нового агентства назначен ведущий телеканала „Россия 1“ Дмитрий Константинович Киселев», – сообщает Лента ру.

РИА Новости было узаконенной фрондой, последним оплотом либерализма, в отличие, скажем, от ИТАР-ТАСС, рассадника мракобесия. Теперь будет только мракобесие, чему Дмитрий Константинович Киселев порукой. Говоря старым языком, это как если б закрыли «Новый мир» и стали выпускать вместо него один «Октябрь» под редакцией Кочетова. Советская власть – по крайней мере поздняя, брежневская – такого конфуза никогда не допускала, пристально следя за паритетом: тут либералы, там патриоты, если есть Кочетов, должен быть Некочетов, система сдержек и противовесов работала без сбоев. Буржуазная власть смотрит на мир проще и не понимает, какого черта ее будут чморить за ее же деньги. Ответ – ради «свободы слова» и пр. глупостей, записанных в Конституции, – больше не принимается. Декорация отдельно, а жизнь отдельно, никакой свободы слова в ней нет, зачем же ее имитировать? Мы не лицемеры.

Зря либеральная интеллигенция борется с двойными стандартами – на них в России вся надежда.

9 декабря

Я, как вы догадываетесь, считаю Ленина Владимира Ильича крокодилом. «Съезд Советов. Речь Ленина. О, какое это животное!» – записал в «Окаянных днях» Бунин. Золотом – по граниту. Но сносить памятники Ленину глупо, любые памятники сносить глупо. Просто потому, что историю нельзя уничтожать – никакую, ни хорошую, ни плохую, ни даже самую богомерзкую. Это одинаково нелепо. История была, и точка. Нельзя убрать памятник, коли он отстоял свои семьдесят лет, как нельзя убрать эти семьдесят лет: они прожиты. Но и возвращать снесенные памятники не надо – это то же самое. Фарш невозможно провернуть назад, и памятник обратно громоздить незачем, пусть сидит в чулане. Не потому вовсе, что это памятник людоеду, а потому только, что дырка на площади тоже история. Любая революция отвратительна – в частности тем, что насилует историю. В Киеве, говорят, хлопцы, стащившие с постамента Ильича, пихали в его каменный рот свои дрожащие на холоде отростки. Удивительно, с какой буквальностью иногда воплощаются метафоры.

11 декабря

Наталия Осипова вопрошает про финал фильма «Оттепель»: «А вот такой чисто профессиональный вопрос, к сценарию: а как девушка узнала, что мужик уезжает? И с какого вокзала, с какой платформы, в каком вагоне, простите за прозу?»

Нам весь фильм показывают павильон, съемки, игру, фикцию, иллюзион. Весь, повторяю, фильм. 12 серий подряд. Поэтому так странны требования правды жизни: где 1961 год, его носки и занавески?

В финале условность делает еще один виток. Почему героиня приходит на вокзал, как узнала, что герой уезжает? Героиня приходит потому, что должна была поцеловать героя в щеку. Может, вся сцена происходит в его или в ее воображении. Это правда волшебного фонаря.

«Чудо! не сякнет вода, изливаясь из урны разбитой. Дева, над вечной струей, вечно печальна сидит», – сказал Пушкин. Любимейший гр. А. К. Толстой записал на полях пушкинской книжки: «Чуда не вижу я тут. Генерал-лейтенант Захаржевский, в урне той дно просверлив, воду провел чрез нее».

Это, дорогие мои, была шутка. Еще раз: шутка. Не нужно всякий раз искать Захаржевского.

12 декабря

Как там вчера сказал вождь? В чем нынче антинародность? Кто тут главный враг? «Бесполая толерантность». А ему подавай почву, кровь, пот, кал, мочу, сперму, весь урожай бушующей жизни. Настоящий полковник. Жан Жене какой-то, а не В. В. Путин.

14 декабря

Последовательность событий такая. Пьеро ди Козимо, флорентийского художника конца XV – начала XVI века я обожаю с детства, всю жизнь. Но он у меня подевался куда-то в последние годы, забыл я о нем. И тут Татьяна Левина – сердечная ей благодарность! – выложила великую «Смерть Прокриды» из Лондона. Она на самом деле вовсе и не «Смерть Прокриды», а безымянный «Мифологический сюжет» или «Сатир, оплакивающий нимфу» – так, кажется, в разные годы называлась картина. Все это, впрочем, не важно, а важно, какая там смерть, какая неизбывная чувственность сатира, какая строгая тоска у пса, какие детские, райские травы, какие цапли и собаки, какое рождающееся прямо в ночь серебристое утро – конец ли дня, конец ли мира, иль тайна тайн во мне опять. Пошел в Гугл, чтобы поставить эту картину себе обложкой на фейсбук, и наткнулся на Венеру и Марса, тоже Пьеро ди Козимо, соблазнился и Венерой, и Марсом, но цапли не отпускали. Вернулся к ним в Гугл и понял, что морда моего лица в этот мир никак не лезет, ну, никак, а Тит, прекраснейший неаполитанский мастиф, любимый пес, встает, как влитой. Он оттуда.

17 декабря

Наталия Геворкян, живущая в Париже, пишет: «Иду с незнакомым мне московским мужчиной, которого московские же друзья просили проконсультировать. Навстречу из ворот темнокожий парень выкатывает мусорный бак. Он здоровается, я здороваюсь. Мужчина: „Вы с ним поздоровались“. Я: „Ну да“. Он: „Вы знакомы с черным мусорщиком?“ Что-то совсем не так в датском королевстве, из которого он приехал».

Чудесная зарисовка. Но я не думаю, что она про бессознательный расизм (сознательный мы заведомо откидываем и не обсуждаем). Она – про глупый социальный снобизм (который, впрочем, всегда глуп). Будь на месте черного мусорщика белый, недоумение московского мужчины никуда бы не делось. Черный, конечно, еще показательней, чернота увеличивает пропасть, с осознания которой начинается чувство собственного достоинства. Эту пропасть берегут, лелеют (а не перепрыгивают с помощью одного слова «здравствуйте»), любовно возделывают днем, подсвечивают в ночи, знание о ней несут гордо, торжественно, как олимпийский факел. И эта история не про родину, а именно про москвичей – в провинции ничего подобного нет. Столичный фрустрированный житель, вышедший наконец в дамки, – главный результат реформ, похоже.

P. S. В комменты пришел писатель Дмитрий Данилов: «В Москве вообще не принято здороваться с незнакомыми людьми, и я сильно не уверен, что это принято в Париже, Нью-Йорке или Чикаго. Если в Нью-Йорке начать со всеми подряд здороваться, это будет очень смешно. Так что не очень понятен пафос высказывания Натальи Геворкян. Человек удивился не факту здорования, а факту знакомства – ну да, это довольно необычно в наши дни, когда операции с мусором производят не патриархальные дворники, а индустриально обезличенные люди-функции».

Я не очень понял противопоставления. Здороваться надо и с патриархальными, и с людьми-функциями, они такие же люди. Никакой разницы. Здороваться надо со всеми – и с теми, с кем хорошо знаком, и с теми, с кем знаком едва, с кем виделся единожды и с кем не знаком вовсе, а просто встретился глазами. Здороваться надо с друзьями, с врагами, с людьми идейно близкими и полностью чуждыми, это всего лишь вежливость. Здороваться лучше, чем не здороваться: с чем здесь спорить?

В середине девяностых я жил на Тверской, обильно украшенной тогда проституцией. За каждой группой девочек была закреплена точка, и у меня под домом, по обе стороны от перехода, толпились одни и те же мученицы. Каждый день я засиживался в Коммерсанте до глубокой ночи, потом брал такси до своего перехода, где всегда стояли они: вот рыженькая, смешливая, с жирной помадой, а вот красавица в зеленой кофточке, строгая, а эта в любую жару в высоких сапогах, все на месте. Я не приценивался, не вел душеспасительных бесед или журналистского расследования. Я просто здоровался и проходил мимо. Они быстро поняли, что я здесь живу и иду спать, что они мне не нужны и не интересны, и с благодарностью отвечали на мое «здрасьте». С живой человеческой благодарностью. Неужто надо было смотреть на них, как на мусор, глядеть и не видеть, отворачиваться в сторону Кремля, где в черном небе сверкали шикарные, как всё на Руси, звезды.

19 декабря

Почти вся моя лента о Григории Дашевском. Разные тексты – короткие, длинные, фейсбучные, редакционные, авторские и не слишком, хорошо написанные и корявые, сочиненные стихотворцами и людьми вполне прозаическими. Но все наполнены слезами. Даже не вспомню, когда такое было. И уж точно никогда человек, столь сложный и своевольный, совсем-совсем единственный, штучный, не становился знаком общественного консенсуса. Смерть Дашевского – огромная гражданская утрата. Хотя, казалось бы, гражданственное это линейное, а ничего линейного в нем не было совсем. Все эти публичные интеллектуалы, властители дум, моральные авторитеты, все это надо переоценивать-пересматривать, все это иначе теперь работает, по-другому.

Тихий час, о мальчики, вас измучил,

в тихий час грызете пододеяльник,

в тихий час мы тщательней проверяем

в окнах решетки.

20 декабря

Все заявления путинских орлов о том, что ходорковское прошение о помиловании равно признанию вины, орлы могут засунуть себе в жопу. Не бывает признаний вины спустя десять лет после отсидки. Бывает, что пришел с повинной, бывает, что раскаялся на суде, бывает, что признал вину через год, ну два, после приговора, а через десять лет уж вечность поседела, как сказано в одной прекрасной книге. Чье, прости господи, признание, какой вины? – 10 лет неотменяемы. А значит, стоическое противостояние режиму остается при Ходорковском, эта кожа уже не сдирается.

Но и путинского милосердия тоже ничто не отменяет. Сатрап величав и милостив, а мог бы и бритовкой.

20 декабря

Защищая в фейсбуке даму, которую уличили в недоебе, одна полемистка заметила, что в ее кругу воплощением душевного комфорта и спокойствия стала старая дева: к ней устремлены все сердца. Старые девы, они такие – самые лучшие и прекрасные на свете, но полемистка зря о них вспомнила. У старых дев нет недоеба, откуда бы ему взяться? Недоеб, даже чисто грамматически, это когда ебали, но мало. А когда вообще не ебали, это нееб – незамутненное счастье.

Подумал, что это верно на разные случаи жизни. Дефицит чего-то – ума, культуры, воспитания, образования или, возьмем другой ряд, денег, влияния, власти, роскоши – как правило, создает проблемы, драматические и для имярека, и для окружающих. Полное отсутствие всего этого никак не препятствует самой безоблачной идиллии.

23 декабря

Провел сегодня целый день в коллекции Тиссена-Борнимиса, где много прекрасного и глубокого, но я лучше расскажу про прекрасное и забавное. Тут король Тьеполо со «Смертью Гиацинта» – не лучший повод для забав, конечно, однако сам Джованни Баттиста, как может, пародирует собственный пафос. Напомню сюжет: Аполлон и Гиацинт соревновались в метании диска, Зефир, глядя на эту любовную идиллию, приревновал, плюнул-дунул, и диск предводителя муз угодил в голову его возлюбленного. У Тьеполо в центре прекрасный страдающий Аполлон, прекрасный умирающий Гиацинт, но пузатый скабрезный сатир и попугай над ним превращают гей-драму в анекдот. Последний удар в этом превращении – ревнивый Зефир, ставший у Тьеполо младенцем и с ненавистью дующий во все щеки даже над поверженным, почти бездыханным соперником. Такова мизансцена справа, а слева – какие-то страшные бородатые хоругвеносцы, пришедшие сюда со скрепами: Евросодом не пройдет. Ах, мой милый Августин, Августин, все пройдет, все.

25 декабря

Опять ходил вчера в Прадо, где «Адам и Ева» – тициановский оригинал и копия Рубенса – висят на одной стене встык: очень поучительное сравнение. Рубенс не делает честных копий, это почти всегда реплики, накануне у Тиссена видел его «Венеру перед зеркалом», писанную с той работы Тициана, что была когда-то в Эрмитаже, там все иначе, а здесь гораздо ближе, Ева так просто скопирована, объект у Адамов один, картины при этом про разное. У Тициана Адаму не больше 30, идеальный мужчина Ренессанса, сильный и свободный. Он еще не связан с Евой, он сам по себе и прикасается, отпрянув. У Рубенса Адаму под сорок, волосы на голове начали редеть, тело поплыло. Нет ни силы, ни свободы: Адам Рубенса уже зависим от Евы. У Тициана одинаковые ветки прикрывают срам Адаму и Еве. Рубенс оставляет ветку только на Еве, показывая нам зажатую меж ног пиписку Адама, совсем не победоносную. Адам Тициана выбирает выбор. Адам Рубенса – жену. Он про щей горшок и сам большой, про то, что Параше препоручу семейство наше и воспитание ребят: недаром за ним торчит передразнивающий мечту попугай, которого у Тициана нет в помине. Адама Тициана изгнали из рая за дерзость, Адама Рубенса за робость, за то, что ищет тепла, за то, что предпочел дом, очаг, быт, подменил небесный рай земным. Сложные отношения были у христианства с семьей, гораздо более сложные, чем принято считать нынче. Всех, кто празднует сегодня, с Рождеством Христовым!

25 декабря

Пока вчера гулял по Прадо, Мадрид изменился до неузнаваемости, его как вымело. Еще позавчера и третьего дня невозможно было ходить ни в какое время, я едва передвигался в толпе. Гостиница моя в самом центре, за что имею карнавальных блядей под окнами, одних и тех же бомжей-попрошаек, строго сидящих по своим местам, шмыгающих туда-сюда и отворачивающихся от вас карманников с уже примелькавшимися лицами, молодых людей, в поисках приключений часами простаивающих тут же, – всех их в сочельник сдуло, словно они двинулись в церковь или на званый рождественский ужин. Утром и днем сегодня тоже никого, я аж взгрустнул. В элегическом настроении пошел гулять по пустому гулкому городу, шел дождь и, спасаясь от него, заглянул в церковь, страшную снаружи и внутри, чай, не Италия; из репродуктора звучала бодрая детская музыка, почему-то положенная на «Болеро» Равеля, было сладко и тревожно; священник, явно обрадованный тому, что кто-то пришел, поздравил с праздником, пригласил сесть, и я в прострации просидел минут пятнадцать, время от времени видя его добрую успокаивающую улыбку. Когда я все-таки встал, чтобы уйти, он двинулся за мной закрыть на засов дверь; и ведь он точно спешил домой, но не дал понять этого: Божий дом открыт до последнего посетителя.

30 декабря

Смотрел вчера на «Слепую мать» Шиле – парафраз мадонны с младенцем, которая всегда зрячая, не только буквально, но и метафизически, провидит крестный путь Сына, как «Сикстинская» Рафаэля. А здесь – слепая. И не один младенец, а два. Свои они или чужие, мать не видит, не знает разницы.

Живо представил, как могли бы за эту картину ухватиться наши фундаменталисты, большие любители противопоставить христианство и гуманизм. Вот он ваш Евросодом, и младенцев два, и мать слепая, костистая, страдающая анорексией, и губы ее алые, и вся пластика ар-деко, вот уже сто лет шагающая по подиуму, все это про гламур и общечеловеческие ценности, а совсем не про Господа нашего Иисуса Христа.

Не-а.

И «Сикстинская» Рафаэля – про любовь, и картина Шиле – про любовь. И гуманизм про любовь, и Церковь. И даже гламур бывает про любовь. А поиски разницы между любовями от лукавого. Господь наш Иисус Христос, как слепая мать, разницы между своими младенцами не видел.

2014. Война

1 января

Новый год в Вене прошел по-венски. 31 вечером попал на «Летучую мышь» в Оперу. Купил у спекулянта билеты и сидел в пятом ряду партера в свитере и вельветовых штанах посреди господ в смокингах и голых дам в бриллиантах, чувствуя себя совершеннейшим Пусси Райотом. Мышь была прекрасна. Из Оперы побежал на ужин к замечательной венской пианистке, где, чтобы не пропустить полночь, включили радио, по которому ровно в 12 зазвучал тот же Штраус. Само собой, о Штраусе и говорили; пианистка, комментируя сказанное, играла его вальсы, словом, Франц Иосиф и Сисси распахнули свой самый благоустроенный, свой пленительный, свой бравурный и мертвый мир для понаехавших из России, где все по-прежнему живет и тяжело, трагически, неопрятно дышит.

1 января

Я, как вы понимаете, терпеть не могу террористов вообще и Гаврилу Принципа в частности, который, борясь за независимость Боснии и Герцоговины, застрелил наследника Австро-Венгерской монархии и до кучи его беременную жену Софию. Это, как известно, привело к Первой мировой войне и еще миллионам убитых. Прошло ровно сто лет, на территории бывшей Югославии не счесть государств, и все свободны, все независимы, однако и сербы, и хорваты, и боснийцы, не сговариваясь, едут и едут в центр былой оккупации и сатрапии. Почему не в Париж, не в Берлин, не в Москву, не в Лондон? Почему именно в Вену? Я уж не говорю о том, что можно и остаться на родине, возделывая огород, вымечтанный Гаврилой. Зачем он впустую проливал кровь? И отчего всегда и везде торжествует один сценарий: провинции яростно борются с метрополией, пытаясь от нее избавиться, добиваются своего и тут же забывают о независимости в желании обжить метрополию, уже лишенную и славы, и величия. Это какая-то разновидность фантомной боли, но болит нога, которую они сами отрезали, искромсали и выкинули на помойку, а там она снова сделалась вожделенной. Венский доктор, наверное, мог бы разобраться в таких каскадах чувств, но где эта Вена и этот доктор.

13 января

Культовая песня «Прекрасное далеко» из культового сериала «Гостья из будущего» самого позднего застоя (1984) – на троне К. У. Черненко, до конца советской идиллии остаются считанные дни – теперь спета на латыни.

Старые песни о главном подняты на недосягаемые котурны: незамысловатая ностальгия обрела масштаб главного на земле мифа. Советский Союз как Рим, завоеванный и растоптанный варварами. «Целый мир погиб в одном городе», – писал тогда св. Иероним.

Прекрасное далеко, не знающее об Аларихе, Mirabile futurum, которого не было. Даже я, старый антисоветчик, вчуже расчувствовался. «Слезы текут у меня из глаз, когда я диктую», – признавался Иероним.

26 января

Тут в сети задаются вопросом: почему после Чехословакии интеллигенция вышла на Красную площадь, а после Афганистана – нет? К концу 1979 года у интеллигенции скопилось такое множество претензий к власти, какое уже не выясняется и даже не озвучивается. Власть была далеко, сидела высоко и отличалась карикатурной монструозностью. Кому и что тут было демонстрировать? И почему после вторжения каких-то их войск зачем-то в Афганистан? К чувству тотальной безысходности оно ничего не прибавило.

Хорошо помню тот день, декабрьский, но вдруг неожиданно теплый, я встречаюсь со своей очень красивой подругой, и она, опуская на миг горящие лукавые глаза, шепчет скороговоркой «Боже, как стыдно, как стыдно», а мне вот ничуть не стыдно, разве что за ее фальшь, и какая разница, что там в Афганистане, когда здесь отпустило, мороз кончился, и все веет свежестью, и солнце, и ветер в лицо, и мы сияем навстречу этому.

Оттепель зимой с солнцем и капелью – лучшее, о чем можно здесь мечтать.

4 февраля

Ходил на днях в концерт, где Катя Сканави (фортепиано), Наталья Ломейко (скрипка) и Клаудио Бохоркес (виолончель) играли трио Бетховена и Дебюсси. Бетховен, даже ранний, это миры и конструкции, с которыми изысканный Дебюсси соединялся в отталкивании – естественная вязь человеческого общения, и я, собственно, сходил в Рахманиновский зал, как в гости, поговорил с умными, интеллигентными, вдохновенными собеседниками. Чистое счастье. На бис, думал, сыграют одну из частей, что только правильно, – в конце концов, разговор должен идти по кругу. Но накануне от гриппа (!) умерла пианистка Мария Баранкина, совсем еще молодая, и музыканты в память о ней исполнили «Элегическое трио» Рахманинова – простенькую в сравнении со всем сыгранным и душераздирающую вещь. И она не отпускает, безостановочно меня мучает. Вот так живешь, делая важные бессмысленные дела, созидая громоздкие пустяки, или думаешь об умном, внимаешь прекрасному, и вдруг – ба-бах! – где стол был яств, там гроб стоит, и все к нему притягивает. Грипп, только лишь грипп, но все уже неважно. Миров нет, конструкций нет, какая тут была изысканность? Зачем? Есть только звук, которым говорят о тайнах счастия и гроба.

6 февраля

А вот картина Дейнеки «Скука». И кто говорит, что в Советском Союзе не было ар деко?

Девушка, правда, американская, изображена сразу по возвращении Дейнеки из поездки и отягощена идеологически выдержанным комментарием: в нем художник признается в антипатии к своей героине, она и страшная, и никчемная, и пустая, как и положено быть социально чуждой буржуазной хищнице. Конечно, это дежурная отписка, и только. Она, впрочем, кого-то убеждает – посмотрите на ноги героини, уродливо, по-плебейски поставленные, – говорят нам. Не знаю, может быть. Но чем не угодило плебейство? – колхозная природа классики это и есть главный внутренний сюжет советского ар деко. А какой всякий раз внешний сюжет – совсем не так важно. И американский, и венский, и парижский, и даже итальянский Дейнека – про родину тоже, ну хотя бы потому, что всегда про себя.

Современно, не правда ли? И девушка на сегодняшний взгляд – хипстерша самого лучшего вкуса, и чудесное платье, и туфли, и, конечно, интерьер, без мусора мелких деталей: ни к чему не придерешься, и название, и состояние, все, как мы любим.

1936-й год, однако.

10 февраля

Александр Винокуров фиксирует в фейсбуке смерть своего детища: «9:47 Телеканал Дождь пропал в Триколоре».

Несколько вздохов и ругательств по адресу партии и правительства.

Потом: «Посуточную оплату верните».

Полезные советы: «Дорогой Александр. Сочувствую Вам. Но, Вы поймите, что все происходит по законам „жанра“. Не смешите мои тапочки со своей „оппозиционностью“!.. Если же Вы считаете, что ваш „Дождь“ является действительно объективным телеканалом, то предоставляйте НА РАВНЫХ слово лимоновцам и ампиловцам, тюлькинцам и зюгановцам, а не только либералам».

Ну и, наконец, некрологи: «Граждан Страны поздравляю с отключениями Дождя! Туда и дорога уникальному журнаГлистскому коллективу». «Помер Максим, да и уй с ним». Это фейсбук, друзья, – самый умный, образованный и продвинутый. Озабоченный свободой слова и гражданскими правами. Имеющий представление об общественном благе и способный сострадать ближнему.

10 февраля

Юрию Михайловичу Лужкову не понравилась церемония открытия Олимпиады в Сочи: «Бал Пьера Безухова – не главное в истории России, и очень многое из того, что является действительно важным и переломным этапом, показано не было».

Церемонии открытия я так и не посмотрел, полемизировать с Лужковым не могу и не хочу – хочу обсуждать бал танцора Безухова, хоть он и «не главное в истории России». Страшное подозрение, что Юрий Михайлович не читал «Войны и мира» надо с негодованием отбросить и честно подумать, какой же бал имеется в виду.

Конечно, тот, по которому «Пьер шел, переваливаясь своим толстым телом, раздвигая толпу, кивая направо и налево так же небрежно и добродушно, как бы он шел по толпе базара», и который был «первый большой бал» в жизни Наташи Ростовой. Тот, где началась их любовь с князем Андреем.

Но ведь в конце концов Наташа выйдет замуж именно за Пьера, а то был всего лишь промежуточный результат, к тому же несостоявшийся. Истинный стратег Юрий Михайлович мелко видит лишние детали, он откидывает ворох пустых подробностей, проницательно устремив свой взгляд в суть, в финал: муж и жена одна сатана, так что, конечно, это был бал Пьера Безухова.

14 февраля

Написал вчера про фигурное катание, в коментах поднялся визг и лай про национальное достоинство, как водится, и посреди всего этого совершенно затерялась реплика, которую бросил Павел Гершензон, один из лучших балетных критиков: «Але, Шура… Вы же любите живопись там разную, тонкую. Объясните, как можно смотреть фигурное катание? Крепышки с пузырчатыми мышцами (девушки), глистообразные существа (юноши). На тех и на других надеты тупорылые ортопедические приспособления – коньки. Глупые, вопиюще антимузыкальные, чудовищно вульгарные в своих отвратительных костюмах (они до сих пор натягивают штаны на ботинки коньков?) Недавно мой знакомый, выдающийся театральный сценограф, глядя на очень слабый балет Иржи Килиана, пробормотал: „Блять, но это же какое-то фигурное катание“…»

Живо представил, как лет 60 назад написал бы мне музыкальный критик, друг и поклонник Элизабет Шварцкопф и Лотты Леман такое вот письмо:

«Але, Шура… Вы же любите живопись там разную, тонкую. Объясните, как можно слушать джаз? Элла Фицджеральд, Луи Армстронг – кабацкие певцы и певицы, в чаду и дыму, у рта тупорылое металлическое приспособление – микрофон. Глупые, чудовищно вульгарные в своих отвратительных костюмах, кошачьи все ухватки, „да как черны! да как страшны! / Ведь создал же Господь такое племя!“ Армстронг вообще петь не может, не тянет ни одной гласной, только хрипит. Блять».

Нас мало избранных, единого прекрасного жрецов. Я сам такой. Спасибо, дорогой Павел, иногда полезно посмотреть в зеркало.

15 февраля

Не ветхий еще блогер, всего ничего, 35 лет, делится наблюдением: «Водоразделом между возрастными свойствами жизни, между молодостью и „всем остальным“, – является отношение человека к тому, чтобы купить хорошую, красивую квартиру на 5 этаже без лифта».

Вспомнилось, как году в 1988, когда в Москве на волне перестройки и нового мышления началась бурная посольская жизнь, приятель звал меня на ночной прием, соблазняя дискотекой. Я изумился:

– И зачем нам дискотека?

– Как зачем? До утра наливать будут.

Это был, конечно, сильный довод, но я все-таки решил уточнить:

– А плясать… плясать вы собираетесь?

Он посмотрел на меня обиженно:

– С какой стати? Из первого плясового возраста я уже вышел, а во второй еще не вступил.

Это я к тому, что недоступность хорошей, красивой квартиры на 5 этаже без лифта остро переживается с концом первого плясового возраста. Но бывает еще второй. И, страшно выговорить, третий. Юнкер Шмидт, честно́е слово, лето возвратится!

17 февраля

Прочел сегодня в дневнике дамы-топ-менеджера такую запись:

«О водителях диванов.

У меня есть несколько знакомых пар, в которых работают только жены. А мужья не работают совсем. Так вот, чтоб не использовать унизительное слово „безработный“, такие дамы между собой называют своих мужей „водителями диванов“.

Одна из них рассказывает другой сегодня:

– Вчера прихожу с работы и говорю: „Дай порулить“. И смотрю на его реакцию.

– А он что?

– А он, не вставая, протягивает мне пульт от ТВ со словами: „Смотри, аккуратно тут“.

И мои собеседницы дружно расхохотались. Довольные своими повелителями диванов».

По-моему, прелесть. Записки у изголовья. Коллективный Сэй-Сенагон.

6 марта

В Госдуме готовится законопроект об уголовной ответственности работников СМИ за сознательное искажение информации во вред государству, – сообщают «Известия».

В чистом виде статья 190-1, по которой сажали при Брежневе – «за распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй». И ведь наверняка депутаты о ней не помнят, не знают, не думают. Она сама у них сочится из пор, подступает к горлу, рвется наружу.

8 марта

Жителей Крыма, которые хотят присоединиться к России, я понять могу. Может, они тысячу раз не правы, но желание их – про человеческое. А вот жители России, которые хотят присоединить Крым, – для меня загадочны. И недоступная черта меж нами есть. Присоединить зачем? Чтоб был наш. А так он чей? Сел в самолет, в поезд, в машину, ни визы, ни даже паспорта международного не надо, и Крым уже твой, весь твой, никто не отнимет.

Добро бы еще они пеклись об истории, но ведь они ее не знают. Мудрено рыдать о славе русского оружия, когда Суворова от Кутузова не отличаешь, а про Орлова-Чесменского, Румянцева-Задунайского и Потемкина-Таврического слыхом не слыхивал.

Ни как история Крым для них не существует, ни даже как место для отдыха. Турция давно королева. Дешевле, комфортнее, много кебабов, на рынке «мир шуб», и все говорят по-русски; на пляже анимация, мы так ржали, так ржали, и выпивки – залейся, все включено; а какие гранд-марки – розовые, с люрексом, блестят, переливаются, и крупно написано: Armani. А стал необходим вдруг Крым: заверните!

Это все Ильич: «Владивосток далеко, но город-то нашенский». Никогда туда не поедут, не знают толком, где он находится, но чувство того, что он нашенский, наполняет весь организм блаженством, как после хорошо переваренного обеда. Можно и поспать, а лучше на митинг сходить, размять члены, прочистить глотку: «Крым – Россия!», «Россия – вперед!!!»

10 марта

«Мы живем в 37 году». Помилуй Бог! Вы трещите, что хотите, ездите по Европам и, главное, спокойно спите по ночам, не вслушиваясь в каждый звук, какой 37 год? «Путин – Гитлер». Путин уничтожил парламентаризм и всякую конкуренцию, обессмыслил суды и право и, многократно ужесточив без того не мягкие нравы, насаждает скрепы Кабанихи. Неужто мало? Ведь идиотским сравнением с Гитлером вы утверждаете именно это, перечеркивая то зло, которое есть вокруг.

«О друг мой Аркадий Николаевич! – воскликнул Базаров. – об одном прошу тебя: не говори красиво».

12 марта

Великую фразу Пруста – «светские люди судят о салоне не по тому, кто там бывает, а по тому, кто там не бывает» – вспомнил сегодня, читая очередной список деятелей культуры в поддержку политики партии и правительства. Фамилий там много, даже слишком много, но есть все основания утешиться.

13 марта

Я всю жизнь люблю Льва Толстого; «Война и мир», «Анна Каренина», «Смерть Ивана Ильича» – самая великая, самая пронзительная проза; лучше никто в мире не писал. Но к взглядам позднего Льва Николаевича я всегда был равнодушен, и это еще очень мягко говоря – ни хождение в народ, ни хождение за плугом меня не вдохновляло, как и тачание сапог, как и общины, трезвенные и неопрятные, борьба с Шекспиром и ап. Павлом, «Азбука» и «Русские книги для чтения», битвы Черткова с Софьей Андреевной за мозаиковый портфель, графиня изменившимся лицом бежит пруду – все это казалось мне чем-то болезненно комическим. Чудил мусорный старик, как говорила незабвенная ААА. А теперь думаю – нет, не чудил. И совсем не мусорный. Великий старик. И, конечно, он был бы против всего: против майданской революции и против новейшей Крымской кампании, против любого насилия и войны, против всякого национализма и патриотизма, пустого, истерического, потому что вся геополитика и «наши интересы», чьими бы они ни прикидывались, – это мерзость, мерзость и мерзость. Одна мерзость и ничего кроме.

16 марта

Прочел сейчас в фейсбуке: «В последний раз Россия была такой в апреле 1961 года. С тех пор – не была. И вот снова». Кто б мог подумать, что в апреле 1961 года было так тошно, словно кошки в рот насрали.

17 марта

«– Да это газеты все одно говорят, – сказал князь. – Это правда. Да уж так-то все одно, что точно лягушки перед грозой. Из-за них и не слыхать ничего…

– Я не люблю газет многих, но это несправедливо, – сказал Сергей Иванович.

– Я только бы одно условие поставил, – продолжал князь. – Alphonse Karr прекрасно это писал перед войной с Пруссией. „Вы считаете, что война необходима? Прекрасно. Кто проповедует войну – в особый, передовой легион и на штурм, в атаку, впереди всех!“

– Хороши будут редакторы, – громко засмеявшись, сказал Катавасов, представив себе знакомых ему редакторов в этом избранном легионе.

– Да это шутка, и нехорошая шутка, извините меня, князь, – сказал Сергей Иванович… – Каждый член общества призван делать свойственное ему дело, – сказал он. – И люди мысли исполняют свое дело, выражая общественное мнение. И единодушие, и полное выражение общественного мнения есть заслуга прессы и вместе с тем радостное явление. Двадцать лет тому назад мы бы молчали, а теперь слышен голос русского народа, который готов встать, как один человек, и готов жертвовать собой для угнетенных братьев; это великий шаг и задаток силы».

Все, как тогда. И газеты – про одно, точно лягушки перед грозой, и редакторы, проповедующие войну, хороши были б в атаке, впереди всех, а уж кульминационный момент в речи Сергея Ивановича просто из сегодняшних блогов списан: «Двадцать лет тому назад мы бы молчали, а теперь слышен голос русского народа, который готов встать, как один человек, и готов жертвовать собой для угнетенных братьев». Разве что тон благодушный навсегда утерян, да язык стал поплоше, бедным и грязным, – чай, не дворяне.

19 марта

Из репортажа РБК: «После выступления участники митинга долго кричали и скандировали „Россия! Россия! Путин! Путин!“. Многие с искренностью подхватывали: „Оле-оле-оле! Крым – это наше! Даешь Польшу и Финляндию!“»

А потом Кобзон споет им «Спросите вы у тишины, хотят ли русские войны», и они будут давиться слезами и размазывать их по щекам.

19 марта

Colta.ru провела опрос на тему «Можно ли работать на государство и не подписывать коллективных писем?» Я ответил так:

В России уже 150 лет нет крепостного права. Небольшой, конечно, срок, но все-таки. На госслужбу нанимается формально свободный человек, у которого могут быть свои политические взгляды, не обязательно совпадающие со взглядами власти. Теоретическую возможность такой оказии пока никто не отменял. А значит, можно не подписывать коллективные письма в поддержку линии партии и правительства – как госслужащим, так и служащим частных корпораций. Но это все в теории. А на практике: не станешь подписывать – отключим газ или даже выпорем на конюшне, из чего солидарно исходят и власть, и граждане. Крепостное право у всех в крови. В девяностые годы казалось, что оно изжито. «Безумство гибельной свободы» всегда порождает избыточные иллюзии.

20 марта

Война плоха еще тем, что нещадно оглупляет умных. Они бьются в патриотическом (или антипатриотическом) оргазме, теряя былую рассудительность. «Он говорит, что это случилось в экстазе, а я твердо помню, что дело было в сарае», – писала читательница журнала «Здоровье» дорогой редакции. Останется в веках. В сарае было дело, дорогие мои, в сарае. Всегда и везде, в любой ситуации, держитесь, как Антей, за почву под ногами.

21 марта

«Я не боюсь шрапнелей. Но запах войны и сопряженного с ней – есть хамство. Оно подстерегало меня с гимназических времен, проявлялось в многообразных формах, и вот – подступило к горлу. Запаха солдатской шинели – не следует переносить. Если говорить дальше, то эта бессмысленная война ничем не кончится. Она, как всякое хамство, безначальна и бесконечна, безобразна». Это из Записных книжек Блока 1916 года. Прекрасное, как стихи. Наизусть помню с юности. Это и есть стихи. Фейсбук им подражает.

21 марта

Байка месяца. Главнокомандующий Черноморского флота России вице-адмирал Александр Витко потребовал от украинского корабля сдаться. Капитан ответил ему: «Русские не сдаются!»

Знаю, слышу, московская пропаганда уже бежит сюда крикнуть, что это – выдумка, фейк, ваша байка бита. Не-а. Не бита. Если байка моя – миф, то миф – туз. Тут вся суть нынешнего противостояния, весь кромешный абсурд его, самая писечка и мякотка. Фейк, говорите? – тогда все вокруг фейк, ведь и язык, и песни, и слезы общие, и общий смех, и позывные одни, и Троя одна, и Елена. И одно на всех море Черное, витийствуя, шумит и с тяжким грохотом подходит к изголовью.

21 марта

Вчера, глядя вокруг, вздохнул о том, как война оглупляет. А сегодня Коммерсантъ-Weekend богато иллюстрирует это соображение, опрокинувшись на сто лет назад, в начало Первой мировой. Деятели культуры и науки, вполне себе выдающиеся, великие – русские, немцы, австрийцы, французы, англичане – соревнуются друг с другом в захлебывающемся идиотизме.

Главный хит там у Фрейда: «Вероятно, впервые за 30 лет я чувствую себя австрийцем… Все мое либидо на службе у Австро-Венгрии».

Зря Набоков чморил венского доктора, называя его шарлатаном. Он был человеком бесстрашной честности. Редкие наши патриоты, все либидо которых, понятно на службе у кого, посмеют признаться в этом даже самим себе.

25 марта

Великий знаток Вены (всем от души рекомендую) Сергей Аб показал мне на окраине любимого города обширный комиссионный рай, в котором я за копейки (35 евро) обрел оловянный бидермейеровский кувшин – ну, может, и не бедермейеровский, такие радости вплоть до Второй мировой войны были в ходу. Идеальной формы сосуд. На естественный вопрос – можно ли в него поставить цветы? – продавцы посмотрели на меня, как на сумасшедшего, жалостливо, но энергично замотав головой: на дне идеальной формы лежали археологические пласты грязи. Домработница Валя, однако, всю патину времени из кувшина вычистила, целый день на это убила, и цветы в нем стоят, прекрасно себя чувствуют. Купил сегодня кустовых роз, пять веток, поставил их в кувшин, и мы с ним сообща наполнились смыслом и гармонией. Жизнь прекрасна. Война, революция, переустройство мира – какие это, в сущности, вздорные пустяки.

27 марта

В Москве есть галеристка, издающая к тому же журнал. Выставки, которые больше десяти лет делает галеристка, информативны, полезны, а местами прекрасны. И журнал, ею издаваемый, такой же: худого слова не скажешь. Есть в этой идиллии один изъян: и галерея, и редакция располагаются в небольшом старинном особняке, копеечный договор аренды которого был составлен давным-давно. Понятно, что для начальства, потрясающего скрепами, преданного культуре и духовности, это не галерея, не журнал, а недвижимость в самом центре Москвы. Эх, какой дом да в каком месте пропадает! – с тоской думает начальство. Что бы галеристке не перебраться в Уево-Кукуево, от метро на автобусе всего полчаса, свежий воздух и лес близко? Понятно, что выставка там пройдет в сверкающей пустоте, в Уево-Кукуево никто не поедет. А кому сейчас легко? Понятно, что галерея погибнет, и журнал, существующий за счет крошечной субаренды, погибнет вместе с ней. А кому легко? – я вас спрашиваю. Понятно, что интеллигенция воодушевилась спасти хорошее дело. И пишет письма. Свои горькие честные интеллигентские письма. Не понятен только адресат: министр Мединский. Милые мои, ведь он для того и назначен. «Многоуважаемый Серый Волк! К Вам обращаются отчаявшиеся зайцы. Только Вы можете защитить наших детей, наше будущее, наше право на жизнь». Выстраданное письмо, политое слезами. Как тут не откликнуться? Он уже спешит, улыбается навстречу, справил большие сверкающие зубы.

28 марта

Лет тридцать пять назад эти старухи еще не перевелись: на оборванной широкополой шляпе с длинной развевающейся вуалью лежат остатки цветов и фруктов; темный длинный габардиновый плащ даже в жару летом, на ногах плотные чулки, в руках авоська с капустой и свеклой, с тремя картофелинами. Красавицы 1913 года. В 1980-м, в год Олимпиады, им было под 90. В Ленинграде они встречались чаще, чем в Москве, где их сдуло с улиц лет на пять раньше.

Впрочем, у Татьяны Толстой в «Милой Шуре» как раз московская старуха: «В первый раз Александра Эрнестовна прошла мимо меня ранним утром, вся залитая розовым московским солнцем. Чулки спущены, ноги – подворотней, черный костюмчик засален и протерт. Зато шляпа!.. Четыре времени года – бульденежи, ландыши, черешня, барбарис – свились на светлом соломенном блюде, пришпиленном к остаткам волос вот такущей булавкой! Черешни немного оторвались и деревянно постукивают».

В конце 1980-х, когда я подружился с Давидом Саркисяном, тех старух уже не было, но они в нем жили. Они переместились в него со всем своим скарбом, ветошным добром, с тысячей разрозненных плюшкинских мелочей и целыми коробочками, где истлевали пламенные письма, с обрывками навсегда ушедших интонаций и хорошо построенными, словно записанными историями. Это были клады и миры. Спустя 10 лет его назначили директором музея архитектуры, и профессионалы, помнится, скорбно вопрошали – кто он? откуда взялся? зачем? за что? – а это было одно из самых осмысленных действий власти: хранителя древностей поставили собирать, оберегать прошлое, строить мост в сегодняшний день на перекличках и отзвуках.

Всегда есть древности и всегда есть что хранить, даже если все вокруг выжжено и для верности полито кислотой. Вот, роясь на венском развале, нашел там бидермейеровский кувшин, привез его в Москву, выставил на фейсбуке. И тут же получил такую записку: «Дорогой Шура, обнаружил в FB твое сообщение о приобретении чудесного оловянного бидермейерского кувшина. Я тоже страсть как кувшины люблю. Особенно если розы в них. Уж так ты меня порадовал. Дай я тоже тебе что-нибудь приятное сделаю. Вот несколько новых римских фотографий. Посылаю тебе их с любовью».

Это пишет художник Владимир Радунский, давно живущий в Риме, – он поймал своим зорким глазом входящую в дверь старуху – чудесную старуху и чудесную дверь – и сохранил их, и послал в Москву с любовью. Спасибо фейсбуку, здесь можно обмениваться такими драгоценностями.

1 апреля

Рим – самый прекрасный город на свете, в который хочется всегда, – благоухает реликтовыми садами, и главный из них в палаццо Массимо – том, что Museo Nazionale Romano. Нигде больше нет таких фресок, как в зале виллы Ливии с ее времен императора Августа росписями поразительной красоты и сохранности. Райский сад с деревьями, травами и плодами, населенный дивными птицами. Золотой век.

Вилла Ливии была построена в Прима-Порта в первом столетии до нашей эры и называлась «У белых кур» – Ad Gallinas Albas. По легенде, принадлежала Ливии, жене Августа. По той же легенде, Ливии на колени упала курица, выпущенная орлом из когтей. В клюве у курицы была ветка лавра, которую посадили, и она разрослась, и с ней разросся сад. Лавр, венчающий Августа, отсюда. И отсюда фрески, украшавшие виллу, что кажется анахронизмом, – ведь требуется не один век, чтобы появился сад, такой многообразный и насыщенный, с такими упоительными подробностями, чтобы его воспели, чтоб он стал фресками и задышали уже стены. Но в золотой век каких чудес не бывает.

Решил приклеить к райскому саду любимое помпеянское порно, на котором Приап с орудием до колена упирается в корзину с фруктами. Плоды, понятное дело, метафора усилий, милых Приапу. Точнее, последствий этих усилий. Извержение – плоды – насыщение, и опять по кругу: упоительный процесс, которым мы заняты. И на одном из кругов – кто знает? – орел насытится и задумается, и в рассеянности расслабит когти, и выпустит добычу, и с ней дар небес упадет на землю, и прорастет, и станет благоухающим садом, а потом благоухающими фресками. Культура всегда прихоть и аномалия, результат множества усилий и совпадений, случайностей, в сущности. И когда еще это будет. И будет ли?

А фрески – вот они. Идемте, друзья, в сад, в Золотой век Августа. Пока на него смотришь, он длится.

7 апреля

Татьяна Левина тут как-то спросила: «А возможны ли вообще у кого угодно хоть какие-нибудь не постыдные национальные чувства? (Ну, кроме нашей любви к Италии.) Это честный вопрос».

Национальное=общее с другими. Отчего ж невозможно? Дом, семья, бабушки, прабабушки, прадедушки, один род, что тут непонятного? Или дом-улица-околица. Наш сад, закаты, лес. Наша акация – нет в мире душистее. Ох. Наша, конечно, душистее, но с установкой не поспоришь. Или возьмем шире: наша природа – стиранная, сиротская, самая неказистая, самая любимая. Или, наоборот, сузим: свой круг, свое сословие, квази-сословие, неважно, профессио-нальный цех, всегда по-местному окрашенный, русская школа (или даже московская, вятская, пермская) – это тоже понятное, несомненное. Или – пойдем в другой ряд: Богоматерь Оранта в Софии Киевской, Покров на Нерли, Успенский собор во Владимире, Ростов Великий и Великий Новгород, и, конечно, Петербург, петербургская культура, родная литература. Русская литература, русская культура, русская история. Это все национальные чувства, очень понятные, совсем не постыдные.

Постыдное – потому что лживое – кроется в резиновом знаменателе, в необходимости переживать общность там, где ее нет, быть вместе с теми, с кем быть не можешь – ни физически, ни психически, ни культурно, никак; чувствовать одинаково, когда чувствуешь различно. Что у меня общего с автомехаником из Запердищинска? Или нет, не поймаете, за руку не схватите, с профессором оттуда же?

С римским профессором, с которым мы тут месяц назад всю ночь проговорили, общность понятна: мы с ним всю ночь проговорили. А с запердищинским профессором не случилось, может, он был бы еще ближе римского. Но я этого не знаю. А уж какая упущена близость с запердищинским автомехаником, этого я, дорогие мои, никакими словами не передам, был бы главный человек в жизни. Но он им не стал – вот в чем загвоздка. Я не могу испытывать общности, которая не сложилась, – кем бы и почему бы она ни была вменена мне в гражданскую обязанность.

Народ, наделенный высшим знанием, который всегда прав, все видит насквозь; народ, который шагает рядом, дышит в тебе; народ, с которым надо разделять хлеб и соль, кровь и почву, жизнь и судьбу, впадая в национальное единство, – это все ложь, ложь и ложь, к тому же не здесь и не сейчас сочиненная. Унылая, дряблая ложь, ей двести лет от роду. Немецкая философия. Все беды оттуда.

10 апреля

Депутаты Госдумы требуют отдать под суд Горбачева: «До сих пор не было дано никаких правовых оценок по факту расчленения государства. Но все факты говорят о том, что это была спланированная акция, и виновные должны понести наказание. В том числе и Горбачев. Последствия событий 1991 года мы пожинаем до сих пор. Люди в Киеве гибнут и будут гибнуть дальше по вине тех, кто много лет назад в Кремле принял решение развалить страну».

Михаил Сергеевич Горбачев, хоть и пожилой, и отставной, и никому сегодня не нужный, а все же царь. Живой русский либеральный царь. Для депутатов здесь каждое слово вопиет. Если русский, значит не либеральный. Если либеральный, значит не царь. Если либеральный царь, то не живой. Вместе эта конструкция для них невыносима, как ножом по стеклу. Обращение к прокурору с требованием возбудить уголовное дело это, конечно, попытка депутатов убрать когнитивный диссонанс. Для того ли зачищали поляну, чтобы на ней такое торчало? – она должна быть сверкающе пустой.

Самое время сказать: дорогой Михаил Сергеевич, мы Вас очень любим и ценим, мы бесконечно Вам благодарны, Вы – лучшее, что здесь есть.

11 апреля

«Пишут, харьковский „Беркут“ перешел на сторону народа. И М. О. перешел на сторону народа. Ну, а я давно уже стою на стороне народа; недаром ведь разночинцы рассохлые топтали сапоги, сами понимаете. Как это сладко, как дивно – быть на стороне народа!»

Это не пародия, не стеб, не троллинг, это совершенно серьезно написано, с чувством, с пафосом, с подъемом. «Русская весна» у них такая. И ведь столько над этим смеялись и 50, и 100, и 150 лет назад, навзрыд смеялись, хохотали до обморока, до боли в животе, вся русская литература, как раз в разночинную эпоху – и зло, и убийственно, и мягко-добродушно, потому что совестно стало обличать такой очевидный вздор как хождение в народ и стояние на его стороне. И сейчас, тьфу, неловко даже произносить эти банальности: на своей стороне надо стоять, на своей, ни на чьей другой, свою сторону иметь, а иначе жить зачем?

19 апреля

Великая Суббота.

Прекрасных Оплакиваний очень много, так много, что не выбрать. Решил поставить самое привычное и родное, наше эрмитажное, с детства любимое Оплакивание Веронезе. Меня к нему всегда водила двоюродная бабка, сестра деда, тетя Катя, и как-то сказала: «Когда я умру, не вздумай плакать. Смерти нет. Видишь, тут это все знают. Смотри, как Ангел Христа ведет, осталось сделать только шаг». И, действительно, один шаг – усилье Воскресенья.

25 апреля

Ходил вчера на юбилей «Афиши» – людно, шумно, бессмысленно, как и все мероприятия на тысячу человек. Но! Толпа, в которой нет агрессии, доброкачественные девочки и мальчики, без внутренней Мизулиной, без ею пущенных метастаз, без тягостного хамского уродства, благообразно постаревшие хипстеры и хипстерши, неотличимые от тех, что в Берлине, Париже, Милане. Не было такой толпы в моей юности. Она возникла благодаря разным усилиям сегодня повсеместно обсираемых девяностых. Ну и, конечно, Илья Осколков-Ценципер, создатель «Афиши», любовно завершил оформление. Даже если ее сейчас слопает-таки поганая, гугнивая, родимая, как чушка – своего поросенка, и она растворится, исчезнет в России-не-Европе, все равно спасибо всем либеральным гнидам за эту ласковую ошибку.

27 апреля

Посмотрел я, как всегда с опозданием, сильно перехваленный «Отель Будапешт». Ничего плохого в нем нет, снят бодро, стоит пойти только ради Тильды Суинтон, не побоявшейся сыграть восьмидесятилетнюю старуху. Но про европейскость европейской культуры есть фильмы гораздо лучшего качества. Вспоминать их не к месту и неловко как-то. В ресторане выступает певица – небездарная, голосистая, поет не тошнотворную попсу, а хорошие старинные романсы – душераздирающе поет, навзрыд, чего еще надобно?

Не станете же вы говорить, что Обухова Надежда Андреевна то же самое пела лучше. Глупо выйдет. Ну, Обухова. Ну, Надежда Андреевна. Ну, лучше. Зато какое тут пхали, какой шашлык! Водка запотела, огурчики хрустят. А солянка? Песня, а не солянка, настоящая, с каперсами, и слезы в нее сами льются из глаз, текут и капают.

30 апреля

Наш патриот – шарманщик, всегда поет песнь жалостливую, минорную, про униженного и оскорбленного русского человека, мировой закулисой опутанного, чмокающим Гайдаром раздавленного, но всегда же, как по щелчку, меняет регистр, переходя в неистовый мажор с одним и тем же мессиджем Кирюхи из чеховской «Степи».

«Наша матушка Расия всему свету га-ла-ва! – запел вдруг диким голосом Кирюха, поперхнулся и умолк. Степное эхо подхватило его голос, понесло, и, казалось, по степи на тяжелых колесах покатила сама глупость».

1 мая

«Как вы можете чирикать о Тициане, когда страдает так народ?» Наш человек, родная предъява. Чувства бывают только общими, если шагать, то строем. Рыдать дружно и хором смеяться, и ликовать всем колхозом. А те, кто оппортунистически задумались или вдруг нюхают розу, они национал-предатели. Розы не пройдут!!! И три восклицательных знака для гулкости. Любой крымнаш можно пережить, не будь там этой гулкости. Но ведь в ней весь смысл. Крым не цель, цель – эхо. Мы эхо, мы эхо, мы долгое эхо друг друга.

1 мая

Помнится, одна пожилая дама, вполне антисоветская, разумеется, других вокруг не было, говорила, что самым счастливым годом в ее жизни был 1937. Как так? – недоумевали все. А чему вы изумляетесь? – спрашивала она. Вы думаете 1936 или 1938 были лучше? Те же большевики, тот же террор и смертный ужас. Но в 1937 я познакомилась со своим мужем, у нас случилась бурная неистовая любовь, мы засыпали на рассвете, а они были чудесные, эти рассветы, мы зачали ребенка, мы взахлеб читали, я написала лучшие свои картины (она была художницей), что еще надо? И вообще, я всегда их, прежде всего, презирала, а значит, не придавала им значения. Это я вспомнил к тому, что в любом году наступает май, а с ним майская жизнь, с рассветами, которые всего важнее. Жить надо собой, а тягостным им не придавать значения. Крым с ними.

3 мая

2 мая в Одессе люди, оказавшиеся в забаррикадированном горящем Доме профсоюзов, выбрасывались из окон или гибли от угара, или превращались в уголь. Это 11 сентября в миниатюре. Как выяснилось, не нужно ни самолетов, ни гения Бен Ладена, достаточно одной самодеятельности масс. Одесская милиция говорит теперь, что погибшие сами себя подожгли, бросаясь коктейлями Молотова; мне не кажется эта версия правдоподобной, но даже если оно и так, толпа, собравшаяся у Дома профсоюзов, ликовала навстречу чужой мучительной смерти. Кто-то стрелял в верхние этажи, целясь по вылезающим оттуда людям, как в тире целятся по двигающимся мишеням, кто-то метался, пытаясь помочь страдальцам, но на разных видео больше всего просто зрителей – они с чувством, с оттяжкой хлебали пивасик, разглядывая скорченные в дыму на карнизах или летящие в огне фигуры. Казнь как зрелище – казалось бы, позабытая скрепа. Вот она. И не важно, майдан это или антимайдан, они одинаковы, обезьяны друг друга. А ведь у каждого зрителя, взятого в отдельности, наверняка есть родители или дети, он о ком-то заботится, о чем-то мечтает, живет тяжкой, как все, жизнью и, может быть, даже плачет по ночам. Каждый в отдельности – человек, а вместе – свора, тупая, звериная: пустой блуждающий взгляд, искаженный ненавистью рот, в зубах шелуха от семечек.

5 мая

Умерла Татьяна Самойлова. Конечно, она была прекрасна. Но не это главное. Прекрасных много. Ничье лицо за последние 60 лет не было таким оглушительно новым. И ничье лицо с такой силой и убедительностью не обещало другой жизни, свободы, оставаясь при этом за решеткой, навсегда с решеткой слившись. Царствие ей Небесное.

8 мая

Конечно, колорады из того же ряда, что шоколадки, жиды, пидары, чурки и чучмеки. Есть еще зверьки, это чурки и чучмеки разом. Зверьки вообще – самое честное слово. И ко всему ряду подходит. Как гениально написала в дискуссии про мой текст об Одессе неведомая мне комментаторша: «Какой бред. Там люди вытаскивали колорадов из пожара». Исчерпывающе.

10 мая

Посмотрел все четыре серии «Переводчика». Хороший фильм. И, конечно, очень одаренный режиссер Андрей Прошкин умеет так работать, что к разнообразным изъянам придираться нет желания. Ну, совсем нет.

Но есть две проблемы.

Фильм рассказывает о школьном учителе, попавшем под немецкую оккупацию в слободском городке на юге России. Учитель в первый же день обнаружил свое знание немецкого языка и был нанят начальником полиции к себе в переводчики. То бишь, фильм об интеллигенте-коллаборационисте. А значит, надо показать те зверства, за которые интеллигент берет на себя ответственность, идя на службу. Вот тут возникает первая проблема. Зверства показаны с явным перебором.

Нет, нет, я совсем не собираюсь оправдывать нацизм, я из другого садика, но есть художественные законы, есть просто понятие меры. Если вы десять раз повторите, что NN – подлец, гадостность его не сделается наглядней. И даже наоборот, вера в нее пропадет. А вот если вы сообщите чертам NN хоть какую-то человечность, то и злодейство его станет более драматичным, более выпуклым и объемным. Это азбука. Конечно, Прошкин ее знает, как знает ее Никита Михалков, который в «Утомленных солнцем» дарует немцам человеческие черты. Но что позволено Юпитеру, не дозволено на Первом канале, он на острие идеологической борьбы, несет в массы повестку дня, согласно которой сталинизм не в пример лучше гитлеризма, ну просто никакого сравнения.

Повестка может отрабатываться двумя путями: отбеливанием одного и окарикатуриванием другого. К первому Прошкин, слава богу, отношения не имеет, а вот второму в фильме отдана дань – иначе в телевизоре, видимо, нельзя. Тут мы опрокинулись не на тридцать, а на семьдесят лет назад. Для брежневского кинематографа такие переборы не типичны, в них не было надобности, немцы тогда представали человекоподобными, а не мультипликационными зверьми, на чем, в частности, и строился успех «17 мгновений». Карикатурная традиция в изображении немецко-фашистских захватчиков восходит к кинематографу времен войны, и очевидно, что сегодняшний телевизор вооружен именно этой скрепой: вставай, страна огромная.

Повторяю, Прошкин в высшей степени профессиональный режиссер, он отлично понимает эту проблему и чуть-чуть сдвигает всю стилистику фильма в гротеск, даже в комикс, так, чтобы перебор со зверствами стал форматным. И он им становится, хотя все равно понятно, в чем тут интерес Первого канала и где идеологические дивиденды.

Вторая проблема существенней.

Все четыре серии фильма построены на паре начальник – переводчик, замечательно сделанной и сценаристом Игорем Порублевым, и режиссером, и актерами. Оба исполнителя – и Виталий Хаев, играющий переводчика, и Йоахим Пауль Ассбек в роли начальника – выше всяких похвал. Но начальнику дарован только интеллект, который не делает его антропоморфным, во всем остальном он животное. Зато переводчик – воплощение человечности, очень богатой и многообразной, ведь, если зло окарикатурено, то и добро должно быть, как сконцентрированный бульон, а то герои будут из разных фильмов.

Учитель химии – нелепый, рыхлый, не боящийся быть смешным, отменно изображающий Чаплина и прозванный за это Чарли, исключительно добрый и умный, образцовый русский интеллигент, такой князь Мышкин сталинского времени. И, как у князя Мышкина, который периодически бился в эпилепсии, у переводчика идет носом кровь в минуты роковые. Блажен, кто посетил. Если бы. Мука мученическая ваши минуты роковые. На них у частного лица физиологическая реакция.

Учитель, ставший при немцах переводчиком, – частное лицо, защищающее свои частные ценности, свое частное пространство – беременную жену, старуху-мать, ностальгический домашний уклад, до конца не разрушенный, большевиками не добитый. Переводчик – из бывших, и столовые приборы с фамильным вензелем не куплены и не продаются, они часть мира, который необходимо сохранить.

Понятно, как эта история была бы рассказана в свободной стране, при проклятом ельцинизме. Переводчик успешно бы гадил немцам, обманывая их при переводе, спасая кого можно, предотвращая трагедии и губя доносчиков, делая одно добро, за что был бы разорван на части соседями при возвращении Красной армии или сдан в НКВД и расстрелян. А семья бы отправилась по этапу. Судьба частного пространства и ложек с вензелями тоже очевидна: они были бы проданы и перепроданы.

Трагедия частного лица, попавшего в исторический катаклизм, – излюбленная тема искусства XX века, и она не решается в пользу частного лица. Оно терпит крах. Крах этот имеет тысячи вариантов, но в любом случае это крах частного лица, а иначе про что был рассказ? Именно это сегодня не переваривается, по крайней мере в сериале, герой которого должен вызывать постоянное сочувствие, из вечера в вечер.

Это какое-такое сочувствие к предателю? Вы сошли с ума. Никакие дела не извиняют коллаборациониста – ни малое добро, ни даже малые подвиги. Переводчик недаром учитель химии. Уже в первой серии он наколдует адскую смесь, отправив на тот свет двоих извергов. Но этого недостаточно. Ох, недостаточно. К тому же фашисты за двоих уничтожат аж два десятка, и получится, что переводчик виноват в их гибели. Нет, он должен полностью переродиться, по капле выдавить из себя Чарли, изжить Мышкина, растоптать интеллигента, отказаться от частного лица, да и от любого лица в принципе – стать настоящим мужиком, героем, Рембо, чтобы, перебегая от стенки к стенке и отстреливаясь, уложить из автомата полсотни фрицев, чтобы зритель облегчено вздохнул: правильный был пацан, врагу бы я не сочувствовал.

Все напрашивающиеся вопросы – как это могло случиться, ведь переводчик весь фильм спотыкался и падал, как же он вдруг так ловко бегает и еще ловчее убивает, ведь он ножом только за столом пользовался, а автомата в руках не держал? – все эти глупые вопросы Прошкин снимает, пародируя голливудский финал и собирая штампы в кучку, включая совсем серийную сцену с вроде бы убитым героем, который восстает из мертвых, чтобы прикончить начальника, главного супостата. Пародия идет не только через комиксовое занижение, но и через сомнамбулическое завышение – замечательна вся прелюдия к расстрелу, медленная, торжественная, с глаженьем белой рубашки и разглядыванием себя в зеркале. Это не подготовка к операции, а священнодействие, ритуал, дышащий местью, и кто знает, может, все это произошло в воображении героя, привиделось ему, когда он рыдал над трупами матери, жены и младенца? У меня нет претензий к финалу: хорошо придумано, хорошо сыграно. И вообще Прошкин и Хаев отличные.

Время поганое.

11 мая

Про конкурсы песни я не понимаю, про Евровидение – тем более. Но крик стоит такой, что пришлось посмотреть Кончиту. И что всех так потрясло? – Кончита как Кончита, артист в образе. Это много раз воспетый аттракцион: Лондон, рынок, бородатая женщина. Поэтика Диккенса. Публика в изумлении, открыла рот, дети в восторге, все билеты проданы. И что в том плохого? И разве это не метафора попсы как таковой – самой благонамеренной? Почтеннейшая традиция, ей миллион лет. В интересное время живем: чем в большем раже сторонники скрепы, тем меньше они могут ее опознать.

14 мая

Владимирский двенадцатый век, русская романика, наше все – высокий портал, прямая спина входящего. Европа. Свобода. Потом, когда татары, ну, думают, не трусь, надели шаровары, приехали на Русь, все сгорбилось, ссутулилось, портал стал лазом, щелью, куда надо было проникать на четвереньках. Собственно, вся русская история это редкие мгновения прямой спины, чередующиеся с длительным коленно-локтевым унижением. Одичание, обрушение в варварство, в пещеру, случившееся в последние пятнадцать лет, в этом смысле вполне наглядно. Россия – не Европа. О, да. Встала с колен, чтобы ползать на карачках. Но ведь высокий портал был? Был. Значит, еще вернется.

18 мая

Валентина Корсакова – спасибо ей! – в одной из дискуссий подарила сегодня чудесное выражение про дамочек, которые хлеб берут двумя пальцами, а хуй – двумя руками. Весь образ-характер, строй речи, души и чувств, вся жизнь и судьба в одном выражении. О, великий, могучий. Ты один мне поддержка и опора. Почему, за что тебя хотят запретить?

22 мая

Не прекрасный русский мат, а слова «фашизм», «нацисты» как определения, относящиеся к современникам, это единственное, что бы я запретил. Ко всем одинаково не подходит, ровным счетом ничего не значит. Выброс адреналина через словесный мусор, беспримесная агрессия, тягостная пустота.

30 мая

Антон Красовский, рекомендуя у себя в блоге беседу Соколовой со Смирновой, пишет: «Читать с того момента, когда начинают говорить про Любу Аркус. И уже – до конца».

Поясняю. С того момента, когда начинают говорить про Аркус и уже до конца, беседа делается о том, как помочь ближнему, как жить, чтобы не чувствовать себя свиньей, и о проблемах, с этим связанных: об индивидууме и обществе, об обществе и государстве. До того разговор был про эксцентрическую девушку. Зря Красовский пренебрегает композицией, тонко и осмысленно выстроенной Ксенией Соколовой. Эксцентрика это свобода. Свобода это ответственность. Ответственность это помощь ближнему. И никто лучше, чем Авдотья Смирнова, не показывает эту взаимосвязь.

31 мая

Русский либерал часто бывает поверхностным, даже глуповатым, склонным к самой тухлой догматике: отсюда культ разнообразных УЖК, комплекс рукопожатности и прочие многократно осмеянные черты. Приземленный монетаристский либерал склонен к линейности, спрямляет углы, сторонится поэтического тумана и обмана, избегает бездн, а значит, любой метафизики, и вообще сильно преувеличивает ценность здравого смысла. Сплошь и рядом это здравый смысл во всей своей ограниченности.

В обычной мирной жизни либерала можно критиковать и этим следует заниматься. Во дни торжеств и бед народных такое желание пропадает напрочь. Потому что на противоположном фланге вырастает патриотическое нечто и сеет вокруг себя ненависть, ненасытную и безудержную. Сумасшедший с бритвою в руке правит бал. Зрелище это до такой степени тягостное, что оно мгновенно превращает мещанский здравый смысл в «наше все», в сияющий во тьме маяк, в спасительное бомбоубежище. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас. И теснее вжимаешься в любой УЖК, где руки, ладони, тепло человеческого рассудка.

1 июня

Ездил сегодня на дачу к друзьям и обрел водителя, обязательного, расторопного, тактичного, что совсем немаловажно, – он работает на собственной машине в одной из фирм, куда я обратился, и готов возить и днем, и ночью за две трети цены, без накруток родного таксопарка. И вообще чудесный парень, живет в собственном доме недалеко от дачи моих друзей, а это совсем рядом с Москвой, в паре километров от усадьбы Валуево. У него 25 соток, все помещается, и сад, и огород, и свиней он там же разводит. Купил, считайте, задаром в 1998 году, во время кризиса, 20 тысяч рублей стоила земля, половину дал комбинат, который выделил участок, а за 10 тысяч, огромные деньги – ему страшно повезло, рубль тогда обвалился – он продал своих поросят, еще летом они так не стоили.

И что, спрашиваю, растет на участке? Все растет, говорит, расцветают яблони и груши. Они были? Нет, конечно, сам посадил. А что было, поле? Нет, не поле, липовая аллея была. Как липовая аллея? – изумляюсь я. Это что, территория школы? Нет, школы никакой не было. Липовые аллеи, терпеливо объясняю я, сами не растут, их высаживают, крестьяне такими глупостями не занимались. Это либо школьный двор, либо сад при больнице, тогда липы советские, либо остатки барского парка. Ну да, говорит он, это ж с другой стороны Валуево. Липы там были и дубы, очень старые, огромные, ствол руками не обхватить, их обязательно срубать надо, они опасные; вот сосед не срубил, и у него такой дуб упал на забор, ничего от забора не осталось.

Стояли темных лип аллеи. Больше не стоят.

В поисках темных аллей (остатков, обрубков) я спустя десять лет, в 2008 году, когда решил обзавестись дачей, объездил буквально все Подмосковье.

А тридцать пять лет назад, в далекой советской юности путешествовали мы с другом по Тверской области ради церквей и усадеб Львова. С гостиницами тогда было туго, да и деньги на них откуда взять? – ночевали мы у бабок в деревенских избах. Одна из них, сморщенная, добрейшая, угощала нас утром своей стряпней с огорода, картошкой с чесноком и укропом и хрустящими малосольными огурцами. Огурцы покоились в огромной фарфоровой супнице конца XVIII века, с тончайшими и легчайшими венками и крышкой с пипочкой. Самого строгого вкуса была супница, без излишеств. Одна архитектура, только пропорции, львовские, палладианские.

Ровно то, ради чего мы путешествовали, стояло на столе, как воплощенный мираж. Я не мог оторвать от супницы глаз: продайте, говорю, хотя пяти лишних рублей у меня не было. Бабка еще больше сморщилась, чуть не расплакалась: не могу, это память о маме.

Супница, конечно, не дуб – забору не угрожает, но дом крохотный, тесный, сколько кастрюль и сковородок можно взгромоздить на буфет вместо бессмысленной парадной супницы, да и огурцы сподручнее солить в банке. И ведь мама с папой – с большой вероятностью – скоммуниздили супницу из господской усадьбы, которую для верности и спалили. Иначе откуда этой красоте взяться в крестьянской избе? Но бабка уже свою супницу любила, бабка ее берегла, за полушку не отдавала. Всего одно поколение и самая короткая связь: память о маме. А уже связь, уже память. Для миража достаточно.

2 июня

Когда в очередной раз напишешь, что закон против курения людоедский, обязательно кто-то возразит, что это европейские нормы, наконец пришедшие в Россию, ура! Нет, мои дорогие. Европейские нормы существуют не в вакууме, а, как все на этом свете, определяются обстоятельствами места, времени и образа действия. В Европе другой климат и другие расстояния. Поезд из Владивостока в Москву идет семь суток, а не семь часов, как это в худшем случае бывает в Европе. И за все семь суток нет ни одной возможности покурить: это отныне запрещено в любом месте поезда и на всех остановках. Для курящего человека это путь не из одного города в другой, а в сумасшедший дом. Выносные столики, за которыми в Италии все сидят и курят, у сибирских ресторанов не поставишь; там народ, разгоряченный после выпитого, будет выбегать на улицу пару раз затянуться, и никто не станет просить в гардеробе шубу, а это верное воспаление легких, и врачи уже с ужасом предвкушают эпидемию, поминая добрым словом европейцев из Государственной думы. Европейский закон против курения в России – прямое человеконенавистничество, сеющее депрессии, болезни и смерть. Хорошо бы об этом помнить дамам и господам, которые, розовея от нахлынувшего удовлетворения, от подаренной им сатисфакции, сейчас возбужденно вспоминают, как задыхались в дыму.

6 июня

Пока не кончилось 6 июня и есть формальный повод, запощу-ка еще один любимый черновик, самый великий из любовных, самый беззащитный:

Я твой по-прежнему, тебя люблю я вновь

И без надежд и без желаний.

Как пламень жертвенный, чиста моя любовь

И нежность девственных мечтаний.

9 июня

Так, наверное, выглядела липа Леверкюна, воспетая в «Докторе Фаустусе». Нашел ее у Сергея Аба, который пишет: «Липа огорожена, чтоб не подходили. 250 лет, первый раз видел такую старую. Деревья тоже стареют по-разному, такая огромная и такая беспомощная».

Я бы сказал: такая беспомощная и такая могучая. Меня недавно спрашивали, что такое «культурный язык». Вот это.

14 июня

Прочел тут текст про любовь к родине – красивый, вдохновенный, я бы так не смог. Вспомнил, как одна бонмотистка доложила в своем ЖЖ: «А вчера случился у меня понос, расскажу я вам в порядке новой искренности». Про понос я тоже умею, никаких проблем. И костыль новой искренности не требуется. А про родину – нет, не получится, это уж совсем интимно.

24 июня

Не видел спектакля Богомолова «Братья Карамазовы», но скажу. Во всех рецензиях, которые я прочел, обнаружил похвалу тому, что старец Зосима после смерти провонял – «дерзкому, остроумному, ироничному и глубокому режиссерскому решению». Вывел Богомолов на чистую воду православную «притворяшку». Дорогие коллеги, старец Зосима провонял в первоисточнике. Это одна из величайших сцен в романе. Старец провонял не потому, что он «притворяшка», а потому, что человеческое тело после смерти разлагается. То, что старец провонял, не делает его ни менее святым, ни менее прекрасным, никак не умаляет его учения. Это вообще история не про старца – он уже умер – это история про Алешу, которому послано такое испытание. И это противопоставление глубокой веры старца языческим предрассудкам и показному церковному благолепию. Провонявший старец это великая метафора и великий достоевский ответ всем книжникам и фарисеям, типа о. Всеволода Чаплина, всем высоконравственным борцам с грязью, с устройством чужой телесности, вообще с физиологией, со всем низким, со словом «хуй» – какой ужас! – в том числе. Трогательно, как интеллигенция, не моргнув глазом, смыкается тут с самым косным, что есть в Церкви.

25 июня

Алена Злобина справедливо заметила, что памятник Крупской у Сретенских ворот выпадает из рамы, в которой сегодня стоит – спереди ровно, безжизненно отштукатуренная, как ягодка опять, церковь Успения Пресвятой Богородицы, сзади – номенклатурный модернизм Лукойла, солидный Господь для солидных господ, а между ними соратница и сподвижница, Надя-Наденька с тонкой талией, которой у нее отродясь не было, вся в движении – порыв в светлое коммунистическое завтра. Три скрепы, три национальных идеи и хорошо, что одна из них выпадает, коммунистическое завтра тоже ведь, слава богу, выпало. Скажем спасибо, что на месте тонкой талии не стоит реалистический бегемот с выпученными от базедовой болезни глазами. У меня во ВГИКе была преподавательница зарубежной литературы, очень, кстати, замечательная, страдавшая той же базедовой болезнью; похабник Эйзенштейн, познакомившись с ней юной, сказал: у NN такой вид, будто ей вдули и забыли вынуть. Не то памятник у Сретенских ворот: его вдули, но он сам выпал – какое облегчение.

26 июня

Чеховский писатель, рекламировавший лежалый чай, был человек совестливый. «Россию обманываю! Отечество обманываю из-за куска хлеба! Эх!» – мрачно жаловался он, когда рачительный купец Захар Семеныч предлагал ему в качестве гонорара тот самый, воспетый рекламистом чай. Сто тридцать лет прошло, широко шагает прогресс. Нынешний политический писатель-рекламист, солдат информационной войны, ничего не стесняется, перед Россией не стыдится, никакая реальность его не смущает, он берет свой чай из головы и сам в него глубоко верит, он исповедует его как обретенное блаженство, он не просто готов получать его в качестве гонорара, награда без чая для него немыслима: о дайте, дайте мне атмосферы, моей выдуманной, глоток зловония, без него я задыхаюсь. Заказчик Захар Семеныч потирает руки, у него пот проступает от удовольствия. Слюну он не сглатывает – сплевывает.

5 июля

Я ни одного дня не верил в движение ширнармасс на Юго-Востоке Украины, в чей-то вдруг национальный подъем, в разрекламированную русскую весну, в какое-то там апреля, которое собрались отмечать, и в прочую хрень. Понятно, что деньги и технологии правили там бал. Но известный джиарщик из Реновы, вчера ставший премьером ЛНР, это чересчур даже для меня – ничей цинизм такого не выдержит. Погибшие дети, старики, оставшиеся без крова, десятки тысяч беженцев, гробы, идущие в Россию, гробы, идущие на Запад Украины, кровавый идиотизм со всех сторон – и это ради чего? Ради эффективных переговоров высокооплачиваемых менеджеров? «Все мы вышли из Шинели Гоголя». Ну да. А они – из яиц Вексельберга.

7 июля

Спикеры ДНР клянутся в ненависти к Евросодому. Правильные пацаны изъясняют свое отношение к геям исключительно в лагерной терминологии. При этом культ Стрелкова насыщен таким спертым, таким бьющим в нос гомоэротизмом, что даже неловко об этом писать: совестно указывать на очевидное. Отвратная эта диалектика – большой привет Третьему Рейху, в котором широковещательное истребление гомосексуалов чудесно уживалось с повальным мужеложством. Все нацики ходят по одному и тому же кругу: ночь длинных ножей – праздник, который всегда с ними.

10 июля

Антон Долин тут спросил, есть ли в Швеции великие живописцы. Комментаторы резонно назвали Цорна. Одни говорили, что он шведский Серов, другие с негодованием замечали, что Цорн за границей ценится неизмеримо выше Серова: висит в крупнейших музеях мира. Это – чистая правда и страшная несправедливость: Серов ничем не хуже (даже лучше, шепну я вам на ухо).

Вот две картины, левая – Цорна, правая – Серова; обе прекрасные, обе про детей и собак, в обеих – что гораздо важнее сюжета – выраженная рокайльная тема и пластика, при этом обе картины очень современные, модерн у Серова, предмодерн у Цорна самоочевидны, но и там и там в подкладке неслучайный XVIII век. У Цорна девочка изображена, как кукла, – привет Феллини, у которого кукла становится метафорой века Казановы, у Цорна, в сущности, почти так же, в сочетании с огнедышащей собачкой это особенно наглядно; при этом кукла – все-таки девочка, а собачка – огромный пес: прелестная жизненная сцена из вполне буржуазного быта. У Цорна настоящее, пронизанное прошлым, у Серова – настоящее, прошлое и будущее, вся триада. Шульгин рассказывает, как Пуришкевич сообщил ему, что на днях они убьют Распутина (вместе с вел. кн. Дмитрием Павловичем и мальчиком, изображенным у Серова). «Поздно», – ответил ему Шульгин и записал в «Днях»: «Бессилие смотрело на меня из-за белых колонн Таврического дворца. И был этот взгляд презрителен до ужаса». Белые колонны Таврического дворца, такие же, как в Архангельском у Юсуповых, тоже, кстати, XVIII века. А бессилие со взглядом презрительным до ужаса уже есть у Серова. Про это, собственно, вся его картина.

12 июля

Умерла Новодворская. Над В. И. всегда смеялись. Последние двадцать лет каждое ее слово встречалось дружным гы-гы. И смеющиеся все теснее сплачивались в стадо и все громче говорили о своем национальном ренессансе, о будущем, в котором В. И. нет места. Про будущее не уверен. Маятник качается в обе стороны. И со стадом бывают разные неприятности. Иногда оно бросается с крутизны в море. А одинокий путь получает воздаяние. И я в нем ничуть не сомневаюсь. Валерии Ильиничне Царствие Небесное.

19 июля

Самое тошнотворное на этой войне – патриотические сырихи с обеих сторон. В сущности, они очень похожи: тот же трагикомический гонор, та же истерика, та же нечеловеческая злоба, та же святая вера в ложь. Только там, где у одних «ватники», у других «укропы». За одни эти слова надо бить по губам ссаными тряпками, что вполне бессмысленно, впрочем – ни те ни другие никогда не поймут, в чем их вина. Обнялись бы они, что ли.

20 июля

Прилетел в Киев. Тамошние друзья тщательно подготовили мой проход через границу: проинструктировали, что говорить на пасконтроле, велели взять с собой наличных денег, прислали официальное приглашение и гостиничную бронь. А как иначе? – война. В самолете это ощущение только крепло: читал газету «Зеркало недели», огромную, качественно сделанную подборку, в которой статусные украинские интеллектуалы обсуждают, что им делать с Донбассом. Кричат, плюются и машут руками, как здешние: тамошние сырихи тоже слетаются на поживу, у них пиршество очень впечатляющего людоедства. Помятый этим чтением, подошел к пасконтролю, мучительно пытаясь вспомнить инструкции, а там круглолицый застенчивый парубок. Спросил, зачем приехал, по делу ли, в гости, где буду жить, и, не дослушав ответа, шлепнул штамп с извиняющейся улыбкой: прости, отец, что спрашиваю всякую чушь, работа у меня такая. Ни с кем он не хочет воевать, этот страшный, поносимый у нас укроп, как ни с кем не хочет воевать его коллега-ватник из аэропорта в Донецке, сидящий сейчас без работы, но зато под бомбами. И их абсолютное большинство по обе стороны границы, тех, кто не слетается на поживу, не знают толка в людоедстве: незатейливые парнишки, – Ваньки, Васьки, Алешки, Гришки, – внуки, братики, сыновья.

21 июля

Меня спрашивают, что значит «сырихи» – я называю так нынешних политических пропагандистов.

Само слово – из московского жаргона былых времен – возникло в пятидесятые годы: поклонницы оперного певца Лемешева, жившего в начале улицы Горького (Тверской), часами сторожили его выход из квартиры – летом, осенью, зимой, всегда – и, окоченев, забегали по соседству в магазин «Сыр» погреться. Свои сырихи, вплоть до перестройки, были у многих популярных артистов обоего пола: стайка девушек, дежурившая с цветами у подъезда, где жил кумир, или у служебного входа его театра, часами стоявшая, мявшая целлофан, переминаясь с каблука на каблук, и все ради того мига, когда артист выйдет и можно будет ему всучить букет в обмен на автограф или вполне безвозмездно. Выход артиста оглашался счастливым визгом, они обступали его толпой и с дикими криками и леденящими душу воплями мчались за ним до машины, куда несчастный, наконец, протискивался, избавляясь от этого кошмара.

Сырихи – это безумная, безответная, бессмысленная и очень визгливая любовь.

Сырихами были в основном девы – юные, но не только, встречались и молодые люди, и не очень молодые, были и сырихи-ветеранши. У них возникали свои обиды, свои счеты, свои отношения с кумиром, хотя они не сказали с ним и двух слов, и у них была очень четкая иерархия внутри, как в любой стае. Мне было совсем мало лет, когда я подружился с одним артистом, тоже не старым, но уже обзаведшимся сырихами, которого иногда ждал после спектакля у служебного входа, чтобы дальше идти кутить. Сырихи сразу поняли, что я к Нему причастен, и смотрели на меня со смесью восхищения и злобы. Одна из них, как сейчас помню, отделилась от толпы, подошла ко мне, держащемуся на безопасном расстоянии, и, по-мужски протянув руку, сказала: «Будем знакомы. Я – Инна, Цветок в пыли. Запомни, малыш: я тут в почете. Я не поссать вышла. Я еще за Лемешевым ходила». Было ей, наверное, лет 45, мне казалось, она из палеозоя.

С начала девяностых годов я о сырихах не слышал. Жизнь пошла тяжкая, театр запылился, кино перестали снимать: какие тут цветы, кому поклонники. И вообще много разных появилось интересов и любовей. Они сменяли друг друга, порой молниеносно. Вчера еще политический журналист носился с Гайдаром, а сегодня он, глядь, уже с Гусинским, с Березовским, с Лужковым, с Лебедем, с Путиным. И всякий раз это страсть, всякий раз крик. Дуня Смирнова не сдержалась как-то и спросила, ласково, впрочем: «Мишка, ты кого хочешь от Путина, мальчика или девочку?»

Природа не терпит пустоты – отпав от артистов, сырихи припали к политикам, поменяв по дороге пол и возраст, но это мелкие детали. Преимущественно мужчины, преимущественно немолодые, политические сырихи бывают и либеральными, и патриотическими. Либеральные сырихи недавно ходили за Навальным, патриотические – сейчас ходят за Стрелковым. И молятся на кумира, иногда вдруг проклиная его, сводя с ним счеты, и снова молятся, и визгливо славят, и постят в фейсбуке его фоточки – Игорь Иванович в шинели, Игорь Иванович с думой о Родине, Игорь Иванович смотрит вдаль – и пишут изо дня в день, и стучат по клавишам каблуками, и мнут слипшиеся в целлофане слова.

30 июля

Эта война в буквальном смысле съедает в людях мозг, уничтожает душу. Испаряются все профессиональные навыки, умение думать и писать. Но это ладно. Происходит какое-то оглушительное оскотинивание, я такого прежде никогда не видел. И все это под дружное хрюканье: нас большинство, нас много. Конечно, «чума на оба ваши дома» – самая вялая и бескрылая позиция. Но что поделать, если тут кровавые робингуды, прискакавшие на Донбасс из октября 1993 года, а там киевская АТО, которая никак не может с ними справиться, зато утюжит почем зря стариков и детей. Каждый раз, когда я такое пишу, в меня летят говна куски с обеих сторон, не желающих поверить, что они могут быть одинаково отвратительны. Но утешусь тем, что я никого не звал воевать, ни прямо, ни косвенно, а значит, ни один дурак, вдохновленный моей писаниной, не бросил близких, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать, и гроб с ним, пришедший на родину, не на моей совести. У вялости и бескрылости есть свои преимущества, согласитесь.

1 августа

Пушкин пишет, что для «любовных приключений наши зимние ночи слишком холодны, а летние слишком светлы». Раньше они были к тому же слишком душны, чтобы мучить в объятиях друг друга. А теперь включаешь кондиционер на холод, и можно разметаться в своей большой, в своей пустой постели. И думаешь, зевая: как бы завтра не расчихаться. Чихание, говорят, вид оргазма.

10 августа

Ездил в Солнышково к себе на дачу, где сейчас живут Андрюшины родители; мать, прихватив собаку, бежала из Горловки, с трудом выехала, сложно добиралась, через Запорожье, уже все слава богу, но, рассказывая об этом, она все время плачет: их бомбили, чудом выбрались из пожарищ, волонтеры не хотели брать собаку, а она не могла ее бросить. Собака безмятежная, счастливая, играет со мной в мячик; тишина, сонная жара, белка застыла на сосне, над участком низко пролетает самолет, учебный, что ли? Заслышав гул, собака опрометью кидается в дом и сидит там, забившись под диваном, – все мои попытки вытащить ее с помощью мячика теперь напрасны: знаем мы, как АТО в мячик играет.

10 августа

Сделал зарисовку про собаку с Донбасса, которая на подмосковной даче, заслышав гул самолета, забралась от страха под диван. Получил такие комментарии:

«Не было б АТО, была бы благодать?»

«Ну зачем вы так? Вы можете предложить какой-то другой способ выкурить вооруженных российских наемников, с теми же Градами?»

«Все правильно. Но где же возмущение по поводу тех (того), кто длит эту безумную бойню? Не прослеживается».

«Есть, мягко говоря, некоторая нечестность в упоминании только одной вооруженной стороны».

«И не просто упоминание двух вооруженных сторон, но называние агрессора, того, кто первый начал, кто вторгся на чужую территорию, а теперь виноват оказывается хозяин, который пытается дать отпор бандиту».

Дорогие мои, вы спятили? Я не писал публицистической статьи о войне на Украине. Это был абзац в дневнике про дачу и собаку. Какая «мягко говоря, нечестность в упоминании только одной вооруженной стороны»? Какое неназывание агрессора? Вы о чем? О том, что я всякий раз должен говорить, как не люблю бандитов, экспортированных на Донбасс? Да, я их не люблю и даже очень, но их на даче не было. Пока Бог миловал. Или вы о том, что драму надо спрямлять, адаптировать под комфортные для вас эмоциональные переживания? И собаку, помнящую злодейства боевиков, описывать можно и нужно, а собаку, боящуюся ударов с воздуха – нет, нельзя: политически неправильная выйдет собака, место ей на свалке истории.

Интереснее всего, что это возмущение исходит от людей просвещенных и либеральных, наверняка страдающих от закрытия оппозиционных СМИ, от отсутствия свободы печати, от искоренения противоречивой множественности, любой цветущей сложности, случившегося в последнее десятилетие. Как, почему это все-таки произошло в России? Потому, мои дорогие, потому.

18 августа

Максим Семеляк поздравил меня с днем рождения этой картинкой – кадром из фильма Висконти «Семейный портрет в интерьере». Для тех, кто не видел фильм или подзабыл его, напомню сюжет. Профессора (на фотографии справа), обитающего в Риме и занятого там собирательством живописи, атакует экстравагантное семейство, во что бы то ни стало решившее снять в его квартире пустующий верхний этаж. Мать и предводительница семейства (на фотографии слева), богатая буржуазка, в сущности, бандерша, у нее есть дочь и молодой любовник, еще имеется жених дочери, сообща они настырны, вульгарны и несут дыхание улицы. Профессор, наоборот, само благородство, он анахорет, собиратель древностей, живет своей коллекцией и воспоминаниями.

Конфликт напрашивается, и он бодро был определен критикой: великая культура, великое прошлое vs. новая мутная жизнь, герцог Висконти в поисках современности.

Это вообще-то звонкая чушь.

Герой Берта Ланкастера (на фотографии справа) никакой не герцог, а предводительница семейства как раз маркиза Брумонти (недаром ее играет самая изысканная итальянская актриса Сильвана Мангано). Профессор неслучайно американец, это интернациональный, мутировавший между Старым и Новым светом образованный филистер, бюргер «с влажным очажком», постаревший и увенчанный научными регалиями Ганс Касторп. Очень почтенное, но не великое прошлое – вполне умеренное и буржуазное. И хранит профессор совсем не римские древности, не барокко, которое у него за окном.

Фильм начинается с того, что герой покупает картину Дэвиса, английского живописца XVIII века, мало известного даже культурным людям, знающим историю искусств. На Дэвисе, собственно, профессор и сходится с молодым любовником предводительницы, помойным и пленительным (его играет Хельмут Бергер), который ни к какой культуре никакого отношения не имеет, но почему-то знает и опознает Дэвиса. Бывает. Про это, собственно, и снят фильм: человек всегда исключителен, он парадоксальней и значимей, чем его типаж, сословие, цех; коллекция ценна своей стройностью, жизнь – выпадениями, они теплы и человечны, из них и составляется семейный портрет в интерьере.

Кадр, который мы видим, воспроизводит композицию встречи Марии и Елизаветы – два мира, один космос. Профессор и маркиза соединились в рукопожатии перед битвой за пленительного и помойного.

Сейчас, когда былых битв и след простыл, когда уже нет старой Европы, нет ни семейного портрета, ни интерьера, когда этот космос ушел в свою даль, два мира стали совсем равновеликими. Все – исключительны, и все – выпадения, все образуют коллекцию, которую храним, которую оплакиваем, которую перебираем, как самые драгоценные воспоминания.

19 августа

Ездил в Ростов Великий, где великие церкви и великое русское провинциальное палладианство – целые улицы, застроенные гостиными дворами, покосившимися с конца XVIII века клоповниками в два этажа с их неуклюжей, простодушной щемящей грацией. В одном из таких этажей расположилась антикварная лавка, торгующая иконками, крестами и до кучи живописью, русской преимущественно, но и итальянской или, по крайней мере, итальянистой. Одну из картинок я сфотографировал – «Святое семейство с Иоанном Крестителем», как бы XVII века, как бы болонская школа. Хотят по-божески – 150 тысяч рублей и еще 10 % готовы скинуть. Послал фотографию Ипполитову. Аркаша тут же указал на первоисточник – офорт Аннибале Карраччи Madonna della scodella (Мадонна с миской). Офорт, конечно, виртуознейший, рядом с которым ростовская живопись совершеннейший примитив. Когда, где она сделана? Может, в Италии, сразу за Карраччи, а может, в России в конце XVIII или даже в начале XIX века. Недаром св. Анна из офорта Карраччи стала в живописи св. Иосифом – так сюжет привычнее, понятнее, да и баб меньше. И вообще живопись из лавки похожа на болонцев, как ростовская архитектура на Палладио: такая же простодушная щемящая грация. И, в сущности, все равно, какой она страны, какого века, в любом случае это наша великая «девятнашка», болонские академики – любимые художники русского ампира. Братья Карраччи, Гвидо Рени, Доменикино, Гверчино, Альбани в подлинниках, репликах и копиях разошлись по усадебным анфиладам. Парки бабье лепетанье, спящей ночи трепетанье, жизни мышья беготня; красная мебель, диваны с карнизами, кресла с сухариками, шкафы с желудями; Мадонна с миской и тут же миски; может, ты привык, отец мой, чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки, покойник мой без этого никак не засыпал.

23 августа

Читаю письма Гоголя.

«Если бы вы знали, с какою радостью я… полетел в мою душеньку, в мою красавицу Италию. Она моя! Никто в мире ее не отнимет у меня! Я родился здесь. – Россия, Петербург, снега, подлецы, департамент, кафедра, театр – все это мне снилось. Я проснулся опять на родине и пожалел только, что поэтическая часть этого сна: вы да три, четыре оставивших вечную радость воспоминания в душе моей не перешли в действительность».

Это из письма к Жуковскому. Что изменилось за эти почти 200 лет? Даже слово «полетел» тогда было.

27 августа

Слава Шмыров тут задался вопросом: «А вот возможно было бы среди россиян сегодня провести конкурс на тему: у кого в семье есть самые древние артефакты, но не полученные по случаю, так сказать, из коллекционных побуждений, а связанные именно с предками, фамилией?.. Революции, вой-ны, эмиграция, репрессии – все это сделало нашу нацию одной из самых безбытных в мире. А где безбытность, там, подозреваю, и безбытийность. И это многое, полагаю, определяет в сегодняшних словах и поступках соотечественников… Хотя ужасно не хочется чувствовать себя причастным к нации тотальной шпаны».

Чувствовать себя причастным к нации тотальной шпаны никому не захотелось, и народ прибежал в комменты, тряся своими чашками и ложками. Но многое ли они дают? Чашки, ложки, мебель всякая, даже портреты предков – это бывает, и что с того? Вот у Андрея Тарковского, сразу в комментах помянутого, наверняка было, по крайней мере могло быть, доставшееся от отца и деда. См., например, у Арсения «Тогда еще не воевали с Германией» – «Зато у отца, как в Сибири у ссыльного, / Был плед Гарибальди и Герцен под локтем». / «Ванилью тянуло от города пыльного. / От пригорода – конским потом и дегтем». И плед Гарибальди и, тем паче, томик Герцена можно было сберечь и – кто знает? – может быть, их сберегли. Но без пыли с ванилью, без конского пота и дегтя они мертвы.

Вещь это всегда вещь+, а не только предмет, и это относится абсолютно ко всему, от мелкой пластики до архитектуры.

Вот две церкви великого Николая Львова. Одна завтра умрет, ее нет в путеводителях, и к ней не ведут туристические тропы, она оседает в снегах, разваливается на части, продувается со всех сторон – ни крыши тебе, ни пола. Но глаз от нее не оторвать: она дышит подлинностью и всей нашей историей, кровавой и равнодушной к тому лучшему, что есть у родины. Зато другая уже убита реставрацией, и теперь ей жить и жить, она отпидорашена до блеска, затянута в гипрок, как в корсет, она невеста на выданье, хоть сейчас созывай женихов-туристов. И ничего в ней нет, просто вещь в себе, пластмассовая красота-красотища.

29 августа

РБК пишет, что два украинских офицера взорвали себя вместе с 12 российскими.

Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат…

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят.

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте —

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте.

Цитатная постмодернистская война. Все кличут противника фашистами и рапортуют о подвигах в духе ВОВ. Сергей Кузьмич со всех сторон, от Безымянной высоты не продохнешь. До слез жаль и одних, и других – тех, кого бомбят, тех, кого калечат, тех, кто на что-то надеется и страстно, убежденно исповедует звенящую пустоту.

30 августа

Написал, что жаль гибнущих на Донбассе с обеих сторон. Понятно, что с обеих сторон мне тут же прилетело. Обычно больше усердствует русская весна, но тут она была в мимансе, господствовали либералы и киевляне: «Как жаль? Почему с обеих? Уравнивать агрессора и жертву – цинизм! Вы лично своим тупым снобизмом немало сделали для того, чтобы война продолжалась, вытрите сопли и высморкайтесь, засуньте свои слезы себе в жопу, это стилистический кикс!» Напоминать о том, что никакая жалость не является предосудительной, что пожалеть можно и ирода, и этот тупой снобизм, он же стилистический кикс, вот уже 2000 лет исповедуется человечеством, я не стал. Неловко такое напоминать, да и не к месту, к чему, прости Господи, христианство, если идет серьезный политический разговор. Христианство это когда яйца красят и куличи едят, и на Пусси Райот оскорбляются в религиозных чувствах. А тут будьте добры оставаться в рамках мирской логики. Ok. Сформулировал в рамках мирской логики, кого жаль, кого не жаль в этой абсурдной войне. Жаль всех, от кого не зависит принятие политического решения. Жаль солдат по обе линии фронта, не говоря уж о мирном населении. Не жаль: Путина, Порошенко, вождей ДНР/ЛНР. Ангелу Меркель, которая боится замерзнуть, оставшись зимой без газа, жаль, конечно, но не очень.

3 сентября

У меня уже третий месяц в совершенно неурочное время, как бешеная, цветет азалия. В положенный час, в апреле, она попыталась это сделать, набухла бутонами и все их с возмущением скинула: горшок стоит на окне, под окном батарея, которую, невзирая на весну, нещадно топили, а нежная азалия не переносит этого. Однако в июне, когда жара спустилась на город, азалия стала набухать снова: сердечная моя домоправительница бережно окутывала ее льдом, и деточка благодарно откликнулась, она покраснела своими прекрасными цветами и с тех пор яростно ими покрывается. Против войны выступает, я думаю.

12 сентября

Ездил я тут два дня «по церквям Львова», и едва ли не самое сильное впечатление – храм Владимирской Божией матери в Горницах, почти недоступный по непролазным дорогам, туда едва доехали, на обратном пути застряли в засасывающей миргородской луже, один бог знает как образовавшейся в отсутствие дождей – Евгений Соседов поспешил в деревню за трактором и вытащил нас из грязевой ванны, которая на самом деле необходима после такой неизбывной красоты и печали: кругом ни души, дома стоят заколоченными, со слепыми окнами, церковь кончается прямо на глазах. Я еще буду много выкладывать Львова, но сразу хочется сказать про главное. Интеллигенция сегодня не жалует Церковь, особенно после Пусси Райот, и Церковь постаралась для этого, обернувшись к интеллигенции о. Всеволодом Чаплиным; Церковь стала образом несвободы, пространством, где все запрещено. Даже в разрушенных храмах Львова, где нет ни пола, ни крыши, и почти ничего не осталось, очевиден образ свободы, пространства, где все разрешено. В лучших традициях палладианства строгая ордерность ничего не сковывает, а наоборот, выявляет индивидуальность, эксцентричную до экстравагантности. Рамка, благословляющая дух вольности, обеспечивающая его. Лучшее, конечно, что есть в послепетровской, европейской русской архитектуре, «наше все», с которым сохранилась какая-то связь. Покрова на Нерли это все-таки непредставимо давно, совсем абстракция, а тут вроде бы все понятно и было только вчера: Капнист, Хемницер, Державин, глагол полуночных колоссов. Великий дух екатерининского Просвещения – жизнь есть небес мгновенный дар – забытый, забитый, убитый, засосанный лужей.

19 сентября

Среди моих друзей есть крымнаши, что не мешает мне их любить, выпивать с ними и закусывать, обниматься и целоваться. Среди моих друзей есть даже донбасснаши, что мне уже никак не понятно. И что с того? Я уважаю чужие взгляды. При любых взглядах не обязательно превращаться в людоедское кровососущее насекомое.

24 сентября

В Венеции 26 сентября кураторы Аркадий Ипполитов и Василий Успенский открывают выставку, представляющую русское палладианство – большую, умную, красивую, с изумительным каталогом, который сделала Ирина Тарханова. И каталог, и выставка, понятное дело, про то, что Россия – Европа, а про что еще было русское палладианство? Но это в Венеции, где всякое старье лелеют, а родина в те же дни, даже в те же часы устроила большую чистку.

45 построек Торжка, «объекты культурного наследия», больше не объекты и не наследие, их выгнали вон из профессии, разжаловали из памятников, очевидно, для того, чтобы превратить в отели-мотели-бордели с надстроенными этажами и подземной парковкой, или просто снести нах под дворец из стекла и бетона. Можно и так, раз старье изъято из-под охраны. Для этого собственники – частные владельцы или владелец-муниципалитет, не суть – заказали экспертизу, которая не обнаружила художественной, исторической, культурной, вообще никакой ценности, соответствующая инстанция подтвердила виденье экспертов, и обременительный статус памятника был снят.

Случилось это с 45 постройками, в том числе 200-летней давности, – первой половины XIX века, которая, как известно, «наше все». Случилось это буквально вчера, в преддверии V Всероссийской конференции «Сохранение и возрождение малых исторических городов и сельских поселений: проблемы и перспективы», которая состоится в Торжке как раз в начале октября. Я верю в конференцию, на ней деятельно обсудят проблемы и перспективы и, может быть, даже кто-то взорвется, зажжет, произнеся крамольную обличительную речь, и ее встретят громкими фрондирующими аплодисментами и платочками, прижатыми к повлажневшим глазам.

Но вернемся в Венецию.

В каталоге отдельная глава посвящена великому нашему архитектору Николаю Львову и связанному с ним Торжку, который назван «русской Виченцей». Для тех, кто забыл, Виченца – это город Палладио, где не только гордо показываются творения итальянского гения XVI века, но и все возведенное вслед за ним: эхо Палладио катилось по Виченце и в XVII, и в XVIII столетии, образовав уникальную городскую среду, которая сама по себе огромная ценность. Вот такой же огромной ценностью, но только для России, является и город Торжок. Являлся. Если б 45 домов Виченцы были б отданы на заклание, вся Италия стояла бы на ушах.

Выставка в Венеции, организованная министерством культуры России, нужна не для того, чтобы заявить родину как Европу. Этот месседж устарел. Он – побочное, увы, неизбежное и сегодня глубоко неуместное следствие. Но его терпят. Выставка нужна для того, чтобы прочертить новые маршруты иностранцу: смотри, турист, где у нас можно оставить валюту, – не только в Москве и Петербурге, но и в Торжке, славном палладианцем Львовым. С палладианцем Львовым проблема: его прекраснейшие церкви и усадьбы, раскиданные вокруг Торжка, стоят брошенными, запустелыми, в них нет ни крыши, ни пола, они превращаются в мусор, все обваливается и завтра умрет. Но сам Торжок, город удивительной, музейной цельности, до сих пор жил. Ровный такой был рот, почти все зубы на месте. Теперь он заметно поредеет, осклабится дырками. Ничего, их заделают. Ведь иностранный турист прискочит за тридевять земель смотреть на отели-мотели-бордели.

26 сентября

«Сноб» вчера вручал премии по множеству учрежденных им номинаций, в том числе и за социальный проект. Премию получил фонд «Антон тут рядом», героическая Люба Аркус, занимающаяся аутистами и очень нуждающаяся в деньгах. Я за нее голосовал, я за нее радовался. Такой знатный «Сноб», такая богатая премия. Конгресс-парк гостиницы «Украина», чистая нарядная публика, Прохоров, Акопов, Хакамада, Эрнст – герой года, герой вечера и до кучи герой еще каких-то симпатий, Марианна Максимовская, золотая с головы до пят. На сцене ведущая Ксения Собчак желает гостям приятного аппетита: «На столах черная икра, так сказать, фром зе боттом оф ауэр хартс». Милая самоирония. Все, как всегда. Отличие одно: премии оказались без денег, «Сноб» не нашел спонсоров.

Я чего-то не понимаю, друзья. Там же был полный зал спонсоров, все в ассортименте, начиная с Прохорова. Кажется, не самый бедный человек в России. Но всякое, конечно, бывает. Если нет денег, перенеси церемонию, отмени ее, наконец, если нет денег. А то выходит точь-в-точь, как в рассказе Веры Пановой «Сережа», где дядя Петя вручил маленькому Сереже торжественную конфетную обертку, золотую, как платье Максимовской. Развернул ее Сережа, а там ничего, пустышка.

«Дядя Петя, ты дурак?» – спросил Сережа.

29 сентября

Снос бронзового Ленина в Харькове оживил тему Мавзолея, и блогеры принялись обсуждать, хоронить Ильича или не хоронить. Труп, выставленный на всеобщее обозрение, по моим понятиям, должен оскорблять чувства тех, кто любит Ленина. А это не ко мне. У меня он ничего, кроме отвращения, не вызывает, и забота о его, наконец, захоронении – не моя печаль. Пусть новые левые, их сейчас с каждым годом больше, об этом думают. Понятно, что закапывание в землю должно пройти без гражданского противоборства и, главное, без крови. Если при этом столько же погибнет народу, сколько на похоронах Сталина, то пусть лежит дальше.

К тому же хоронить его не по-хозяйски. Достаточно сделать в Мавзолей платный вход, посадить туда бабушку с кассой, чтобы торговала билетами за наличный и безналичный расчет. Карточки MasterСard, Visa, с русских 10 рублей, с иностранцев 10 долларов, выход через магазин, в понедельник выходной. Рынок – самая верная десакрализация, превращение символа в товар, в чудо-юдо-рыбу-кит. Бородатая женщина, ярмарка Диккенса, только у нас, только для вас. А еще лучше отправить его в кругосветное путешествие: Париж – Лондон – Нью-Йорк – Буэнос-Айрес. Толпы посетителей, рецензии в газетах, фотосессии звезд на фоне, торговля сувенирами, хорошо пойдут кепки. Эта идея уже высказывалась лет 20 назад, и, в отличие от Ленина, она с годами не портится. И ничего в ней нет зазорного: царица Клеопатра, куда более почтенная во всех отношениях дама, так путешествовала в начале XX века:

Тогда я исторгала грозы.

Теперь исторгну жгучей всех

У пьяного поэта – слезы,

У пьяной проститутки – смех.

6 октября

Алексей Зимин написал хороший, человеческий мемуар про 4–5 октября 1993 года. Зимин, как я понял, тогда был на стороне Верховного совета, я – и тогда, и сегодня – на стороне Ельцина. Но эмоционально все в этом мемуаре мне понятно, близко, симпатично и лишний раз напоминает о том, что в отношениях между людьми, в их переживаниях, в их общем восприятии мира есть слагаемые бесконечно более важные, нежели политика, которая занимает свое 25 место и никогда, ни при каких обстоятельствах не должна выходить вперед.

7 октября

Сегодня одна юная особа объясняла мне, чем отличается новое поколение: ваше, говорит, выбирало Пепси, а наше – мочу; нынче все пьют мочу, вот и у Валерии Гай Германики в фильме «Да и да» модный художник пьет мочу, это сейчас тренд. Вспомнил, как лет 20, наверное, назад, мы с ТТ пошли в гости к одному известному критику, они с женой приготовились, настрогали салатов – оливье, селедка под шубой, водка запотела, салфетки хрустят, но беседа с самого начала вырулила на питие мочи и уж больше с благословенной темы не съезжала: оказывается, и хозяин, и хозяйка были из этой ложи и азартно кооперировали окружающих. А задолго до того, кажется, в 1978 году в Коктебеле, меня познакомили с Анастасией Ивановной Цветаевой, маленькой женщиной с огромным носом, мне только исполнилось 20 лет, я жадно ловил каждое ее слово, ведь это была живая Ася, про которую писала великая Марина, но ни о сестре, ни о чем интересном она говорить не хотела, только о моче, как, когда, в каком порядке ее следует пить. Вот она пьет, и здорова, бодра телом и духом, будет жить до ста лет. И, произнеся свою речь, Анастасия Ивановна развернулась и ушла. Она все сказала. Это был мессидж, послание, обращение в веру, его нельзя было разменивать, профанировать никакими дальнейшими пустословными разговорами. Я потом лет пятнадцать подряд ездил в Коктебель и время от времени встречал там Анастасию Ивановну, она делалась все меньше, а нос ее – все больше, и она всякий раз замечала: «Что-то вы плохо выглядите. Болеете? И я знаю, почему. Не слушаете добрых людей». И уходила прочь. В последний раз я ее видел, думаю, в 1991 году, она уже была почти памятником и с задачей прожить до ста лет почти справилась. Так что, дорогая юная особа, ваш модный тренд – самая что ни на есть скрепа.

12 октября

Не при Мизулиной будь сказано, но мужскую красоту Дейнека чувствует гораздо лучше женской. Геркулес Фарнезский у него гибок и текуч, и, страшно выговорить, грациозен, а Флора – красавица-спортсменка-комсомолка, девушка без линий, вообще без пластики. Движение и статика. А может, так и задумано? Ведь это Архангельское, главная усадьба России, 1942 год, уже четверть века нет Юсуповых, и царит советская власть, а сейчас пришла война, и все обессилело: куст облетел, лес почернел, стылая река бездвижна и миражные скульптуры над ней. Исчезающая, истаивающая Россия. И себе же самой навстречу, непреклонно в грозную сечу в ней все противостоит врагу: и вода и камень, и флора и фауна, и барин и колхозница.

23 октября

Сегодня суд признал Вексельберга арендатором Архангельского.

Предыдущие суды Вексельберг проигрывал, но тут он был обречен на победу – все стороны, оспаривавшие договор аренды, от своих претензий отказались: и дирекция музея, и Министерство культуры, и Росимущество отозвали свои иски, и у суда не оставалось никаких оснований вынести иное решение. Апелляция возможна, но только теоретически: нет такой стороны, которая могла бы ее подать.

Как так случилось и почем овес, мы гадать не будем, да это уже и не важно: в наступившей реальности Вексельберг – законный арендатор. Он, впрочем, уверяет, что взялся за аренду и отстоял все суды исключительно для того, чтобы ничего там не строить, а только беречь природу.

Месяц назад я гулял по архангельскому Лохину острову с его защитниками, глядел по сторонам и в небо – небывалая осень построила купол высокий, – а защитники нагибались к земле, чтобы подобрать каждую бутылку, бумажку или окурок и вынести их с острова; все, конечно, бывает, но мне трудно представить Вексельберга в этой роли.

Нет, он арендатор-филантроп, разумеется, защитник Архангельского и культуры, но ведь никто не сомневается, что сами собой, против его воли, конечно, он будет страшно, смертельно сопротивляться, вырастут на усадебной земле дворцы, прекрасные, как яйца Фаберже, которые Вексельберг собирает. «Разнузданной безвкусицей» (grotesque garishness) называет их в Speak memory Набоков.

Недавно выложил картину Дейнеки, на которой Геракл Фарнезский и Флора, расположившиеся неподалеку от юсуповского дворца, смотрят на Лохин остров в 1942 году – сегодня он еще точно такой же, ничего не добавлено, ничего не изменилось. В комментариях стали спрашивать, почему скульптуры сейчас стоят, преимущественно, в ящиках, и не лучше ли их показать народу. Понятно, что они со временем стали хрупкими, но летом, когда нет дождей, им ничего не угрожает. Отчего бы их не открывать хотя бы на время? Нет уж, пусть стоят в ящиках. Пусть ничего не видят.

28 октября

Министерство культуры провело ведомственную проверку в Музее кино и выявило там страшные, просто чудовищные растраты – «на выплату премий, не предусмотренных трудовыми договорами, было израсходовано 20,8 тысяч рублей, еще 153 тысяч – на оплату договоров по выполнению работ и услуг».

Это ж сколько договоров по выполнению работ и услуг было заключено на 153 тысячи – пять? три? один? О том, сколько премий было выкроено из 20, 8 тысяч рублей, даже думать совестно. Слезы катятся от таких дум. При этом знатоки свидетельствуют, что в Министерстве культуры все в порядке с коррупцией, о ней говорят, округляя глаза, и цифры называют совсем не детские, не комические, а как у людей, – горделивые пацанские цифры. На фоне таких рассказов проверка в Музее кино особенно впечатляет. Она подобна тому, как если б Мессалина, отдававшаяся пятидесяти клиентам за ночь, решила проверить на девственность высоконравственную девицу и обнаружила бы у нее – глядите, граждане! – румянец во всю щеку: краснеет сучка! бесстыдница! срамница!

1 ноября

Сегодня полчаса выпускал на волю птичку: несчастное создание залетело ко мне в гостиную, которая как веранда: четыре больших модерновых окна на три стороны, всюду стекло, а значит, свобода. Но нет никакой свободы, одна видимость, птичка бьется об стекла, перелетая из стороны в сторону, и все без толку, от сильного удара она падает навзничь, не в силах встать, лежит буквально кверху лапками, минуту, как целую вечность, потом приходит в себя и меняет тактику: к окнам больше не летит, жестокой к ней воли не ищет, а садится на макушку мраморной итальянской головы и, сливаясь с красотой, находит свое утешение. Прочитал написанное и вижу, что вышло пародийное самоописание собственного фейсбука. Ну и ладушки.

6 ноября

Сколько себя помню, слышу историю о том, что Никита Михалков хочет снять фильм по Бунину. Это мягкая редакция, лирическая и пронзительная, вариант для дам. Но за годы и десятилетия не раз всплывала и жесткая редакция: Иванов, Петров, Сидоров или Рабинович решили было экранизировать Бунина, но лежит груша, нельзя скушать, она для Никиты Сергеевича. Обман, обрыв, облом. Сколько было дуновения вдохновения и планов построить на гонорар дачу, сколько разбитых надежд и растоптанных судеб, и все ради того, чтобы газовый шарф развевался на ветру, летал по одной палубе, по другой, путался в трубах и мачтах, был зачем-то спрятан во время секса под подушку и омочен слезами покинутого любовника. Душевная история, эх! После стольких мытарств и злоключений увековечили Бунина в индийском кино.

15 ноября

Гулял я тут по одной подмосковной усадьбе. Дворец и парк XVIII века со следами былой красоты. Усадьба не погибающая, дырявая, без крыши и пола, о нет, она в высоком государственном статусе, и на поддержу морды лица тратятся силы и деньги. Очертания былого парка вполне просматриваются, а, значит, все объемы утрясены друг с другом – там Чайный домик и Каприз, здесь Усыпальница, открытые партерные просторы и темные бунинские аллеи, все продумано и просчитано. И вдруг посреди этой геометрии – клякса, бородавка: стеклянный прямоугольник с железной крышей, хозблок непонятного назначения, как с дачи в 6 соток. Оказывается, за усадьбой числится карета, которую решили выставить, не в различных службах, коих предостаточно, и не в Капризе, как это сделано в венском Шенбрунне, а в специально изготовленной конуре: экспонировать можно круглый год, обзор со всех сторон, какая мысль, какая находка. Но при возведении находки просчитались с высотой, аж на 30 сантиметров, и карета в свое жилище не влезла. Не сносить же его? Ведь на строительство было потрачено денег раз в 10–15 больше любой благопристойной сметы: дело житейское, у всех жены, дети и планы. И встала навек в парке неземная красота, внося в продуманный чертеж немножко хаоса. Защитники старины махнули рукой, им есть, с чем бороться – в том же парке открыта шашлычная поблизости от темной аллеи. В десяти метрах от прибежища для меланхолии – шашлычок под коньячок, вкусно очень. Но тут хоть понятен профит: одни закусывают, другие зарабатывают. А будка для кареты, которая туда не влезла, вставшая в старинном парке наравне с памятниками, это чистая идея, высокая абстракция. Миргородская лужа. Главная, на самом деле, скрепа.

28 ноября

Умнейший Майк Ли, смотреть которого всегда незамутненное счастье, снял фильм о Тернере. Весьма образованный живописец, боготворивший Клода Лоррена, представлен в нем чавкающим, сопящим, пердящим и хрюкающим животным в ядреном фламандском вкусе. Художник, писавший почти абстракции, новатор, на сто лет опередивший время, опрокинут в стихию, господствовавшую за сто лет до его рождения. Тернер как Тенирс Младший. Англия как неизбывная интернациональная Фландрия, общая детская, одно на всех корыто. «Обаяние – это английское национальное бедствие». Когда б вы знали из какого сора. Из фламандского пестрого сора растет «сливочное английское обаяние» – по слову Ивлина Во, на века определившего английскость английского искусства. «Сливочное обаяние, рядящееся в тигровую шкуру», как следует из фильма Майка Ли, происходит из шкуры кабаньей. А между шкурами сень старого вяза, ливанского кедра, сандвич с огурцом, серебряная сахарница, дамы с осанками, лакеи с манерами, и все прекрасно играют в теннис – то, что хранит и пестует сериал Downton Abbey. Теннисный корт размером в остров. Радуги Тернера, интенсивные, драматичные, из-за которых его считали сумасшедшим, встали над этим кортом как родные.

16 декабря

Двадцать с лишним лет назад бассейн «Москва», незадолго до этого приговоренный стать Храмом Христа Спасителя, давал прощальный бал – воду уже выпустили, но к демонтажу еще не приступили, и какие-то остроумцы устроили там вечеринку. В памяти от нее не осталось ничего, кроме художника Бренера, который несколько лет спустя сел в Голландии за то, что нарисовал на картине Малевича знак доллара. А тогда, в бассейне, он залез на вышку, расстегнул штаны и стал яростно дрочить, поворачиваясь поочередно на все четыре стороны. Публика, поначалу ошарашенная, вскоре вошла в азарт, и одни с отвращением, другие с восхищением, третьи, просто скалясь, дружно кричали: «Шайбу! Шайбу!». Искусство объединяет.

Голландская акция легко прочитывается: Малевич стал королем рынка, и бескомпромиссный Бренер в борьбе с коммерцией поставил на нем клеймо доллара. Акция в бассейне «Москва» не так прозрачна, но можно предположить, что творец осеменял место, вдруг объявленное сакральным. А, может, и совсем не так, я не по части Бренера. Но в бассейне «Москва» художник опередил свое время на двадцать с лишним лет. Оборачиваясь сейчас на уходящий год – от взятия Крыма и до падения рубля, – я вижу мужчину, забравшегося на вышку и энергично работающего рукой. А вокруг него публика, и одни с отвращением, другие с восхищением, третьи, просто скалясь, дружно кричат: «Шайбу! Шайбу!»

19 декабря

Путин вчера вспомнил стихотворение Лермонтова «Прощай, немытая Россия», и понеслась по кочкам. По этому поводу хочу заявить: «Немытая Россия» – изумительные русские стихи. Патриоты, которым не нравится, как в них изображена родина, уверяют нас, что Лермонтову их приписали враги. Это печальнейшее расстройство мозга. Стихи на Лермонтова очень похожи, а, главное, настолько сильны и выразительны, что написать их больше решительно некому. Чтобы два раза не вставать, скажу, что «Клеветникам России» – несомненно великое и несомненно лучшее русское политическое стихотворение, исполненное захватывающих ритмических кульбитов: как с горы летишь. Тут бунтуют либералы. Им не нравится, как Пушкин отнесся к польскому восстанию 1831 года. Ничем помочь не могу. Кн. Вяземскому тоже не нравилось, он писал: «Курам на смех быть вне себя от изумления, видя, что льву удалось, наконец, наложить лапу на мышь… Россия вопиет против этого беззакония». Но каким было то польское восстание и какой была николаевская Россия – царством ли свинцовых мерзостей или золотой осенью крепостного права, – от ответа на эти вопросы качество стихов Пушкина и Лермонтова не зависит, ну, просто никак. Точно так же «Двенадцать» и «Скифы» Блока – из лучшего, что было в поэзии XX века, хотя революция, в них прославленная, – самое гнусное, мрачное и подлое событие нашей истории. Бывает и так, смиритесь.

21 декабря

Аркадий Цимблер, который сейчас в Риме, запостил фотографию с выставки итальянской моды 1950–1960 годов. Глаз от нее не оторвать. Какой изгиб бедра, какой узости талия, какая подача. И как гармонична, как совершенна большая жопа: главное ведь пропорции. Стиль шпилек. Последний, как выяснилось, стиль. Последняя элегантность моды, вписанная в последнюю элегантность архитектуры, да, муссолиниевской, ничего с этим не поделаешь. Таких образов больше нет, но и таких девушек теперь не делают. Культура уходит сквозь пальцы, с этим сложно смириться, но можно хотя бы осознать. Но куда делась эта анатомия, исчезнувшая ровно тогда, когда перестала быть востребованной? – вот этого я совсем не понимаю.

24 декабря

Закончился 4 сезон «Родины», которую я, не отрываясь, отсмотрел целиком, все 48 серий, вот уж никогда не думал, что способен на такой подвиг. Очень качественный психологический триллер, с чудесными (цээрушница Кэрри) и даже вполне выдающимися (сержант Броуди) актерскими работами. Говорят, Лунгин перенес ее в Россию, и первые 12 серий выпустит аж весной на одном из каналов. Не понимаю, как это возможно. «Родина» построена на том, что измена и преступление живут повсюду, не только в Броуди, но и на самом верху. У нас такое по определению невозможно: на самом верху все ок. Лунгин, как я понял, из этого выкручивается с помощью простодушной хитрости: действие перенесено в проклятые девяностые, когда был ужас! ужас! ужас! – ведь еще не воцарился великий Пу. Но хитрость эта не многое дает.

Два главных американских героя – пламенная борчиха с мировым терроризмом Кэрри и завербованный этим терроризмом сержант – два полюса сериала отстоят друг от друга совсем не так безнадежно далеко, как может показаться. Недаром между Кэрри и Броуди три сезона подряд длится роман: у них гораздо больше общего, чем разного. Между двумя полярностями есть множество промежуточных, и, собственно, они всякий раз составляют предмет выбора, не только для Кэрри и сержанта, но и для остальных героев.

Выбор может быть сделан в пользу американской идеи, города, сияющего на холме, но это, кстати, сравнительно редкий вариант. Как правило, он делается в пользу абстрактных людей, неведомого множества, которое надо защитить, или одного конкретного друга, в пользу мира во всем мире или в пользу меньшего зла, в пользу хорошо продуманной комбинации или, напротив, жертвуя ею, в пользу семьи, еще живой, здравствующей, или в пользу воспоминаний о давно умершем, но когда-то любимом ребенке. Даже в пользу карьеры может быть сделан выбор, причем вовсе не отрицательным, а наоборот, тоскливо положительным персонажем. И все это будет Родина, Homeland – и семья, и ребенок, и друг, и массы людей, и карьера, и комбинация. Родина бесконечно разнообразна, а выбор непредсказуем и вариативен. На этой вариативности и строится сериал: сегодня так, завтра чуть иначе, послезавтра иначе полностью.

Именно это невозможно в России, где пестуются чувства колхозные, стадные: Крымнаш, Донбасснаш или противоположное им «заукраинство» – ровно той же природы, обратное общее место, а не индивидуальный выбор. Стадом бежим в одну сторону, стадом бежим в другую. Направления, кстати, могут меняться, мы это за последние тридцать лет не раз видели, но стадность забега не меняется никогда. На чьей стороне вы были в августе 1991? Вопрос глупый. Конечно, защищали Белый дом. Этим Родина отличается от Homeland – там кто-то мог быть на стороне хунты. Коллективное чувство, которое выше выбора, превращает у нас выбор в предательство, а оно не прощается ни при каких обстоятельствах. Как из этого выпутаются авторы русской версии, я не понимаю: сериал, который строится на вариативности, не может лечь на монолит единой России. «Узкое место» у нас имеет негативный смысл. 120-120-120. Дама, где будем делать талию?

28 декабря

Презрение к быдлу глупо, как любой снобизм. Но объяснение в любви к урле, выдаваемое за национальное единство, никак не лучше. Цицерон говорил: «Народ не любое соединение людей, собранных вместе каким бы то ни было образом, а соединение многих людей, связанных между собою согласием в вопросах права и общностью интересов». Страшный криминал, по нынешним понятиям.

31 декабря

Портрет Людовика XIV написан Риго в самом начале XVIII века, когда королю-Солнце было 63 года. В юности я любил его разглядывать, перебирая тряпочки, которыми славна картина, и восхищаясь тем, что в самом деле является телесным низом, – последним прибежищем старикашки. Уже фигуры давно нет, и ее отсутствие богато задрапировано, уже лицо скукожилось, как пожилая натруженная мошонка, но ножки! ножки! – в них весь секс, вся сила и власть, вся магия, они по-прежнему стройны и грациозны, по-прежнему вожделенны, и госпожа де Ментенон с маркизой де Монтеспан ведут за них незримый бой.

Приблизившись к герою Риго по возрасту, я обрел и его чулки – компрессорные изделия до паха на резинке 78 Б/Д+, такая же точь-в-точь красота и грация, неотличимые, но ни секса, ни силы, ни власти, ни магии, одна борьба с тромбофлебитом. Два часа провозившись и спустив три литра пота, можно облечься в этот сверкающий низ. Можно так же выставить ножки. И втроем с госпожой де Ментенон и маркизой де Монтеспан пить чай; к нему есть великое подмосковное варенье, правильно сваренное, почти без сахара; ни я, ни мои гостьи ни на что другое не претендуют.

2015. Частное лицо

7 января

В Новой Зеландии рухнул самолет. Никто не погиб, даже не пострадал. Всем пассажирам и экипажу удалось спастись.

Всего на борту было 13 человек – 6 пассажиров, 6 членов экипажа и пилот. Когда началось крушение, люди на парашютах по двое вылетали из самолета – один пассажир + один член экипажа. Последним, как и полагается, был пилот. Святочная история, случившаяся под Рождество. Я всегда подозревал, что экзистенциальная пара вовсе не мальчик + девочка или не мальчик + мальчик и девочка + девочка, а именно пассажир + член экипажа. Есть в этой паре бытийная поступь. Жаль, что она удел бизнес-джетов, при обычных перелетах паритета не бывает. Даже экзистенция в этом мире доступна только богатым.

И все равно всех с Рождеством!

8 января

Когда писатель выступает по Эху и говорит, что расстрелянные сами виноваты, и нечего было рисовать карикатуры на Аллаха, – это, конечно, большая печаль. Зачем она нарядилась, как проститутка, была вызывающе накрашена и бесстыже обнажена – сама напросилась, всякий бы такую изнасиловал и убил.

Но когда в ответ критик сокрушается, не понимая, зачем он защищал от закрытия Эхо, раз по нему звучат такие отвратные речи, он, в сущности, их повторяет. Он совершает ровно ту же ошибку. Расстрелянные карикатуристы высказывали мнение, и писатель, выступающий по Эху, высказывает мнение. И мнение критика о писателе должно остаться только мнением, не влекущим за собой никаких оргвыводов. Всякий имеет право на свое прогрессивное, свое замшелое, свое ничтожное мнение. Оно может быть любым, в том числе, кощунственным и человеконенавистническим – исламофобским, юдофобским, русофобским, гомофобским, плюющим на политкорректность, на все святыни, ВОВ и подвиг народный. Это всего лишь мнение. Точно так же женщина может быть одета, как институтка, как проститутка, как помесь монахини и блудницы, любым доступным ей образом, это всего лишь наряд. И ни одного повода насиловать и убивать он не дает.

С одной стороны мнения и наряды, с другой – насилие и убийства. И между ними непереходимая черта. Почувствуйте ее, пожалуйста.

10 января

В юности Господь послал мне шубу, о которой я мечтал. Она была из горного козла, с длинным ворсом, серая с желтым и в пол – огромное сооружение немыслимой экстравагантности. В ней было тепло, в ней было красиво, она была счастьем, но всего за три недели сделалась мукой. Нельзя было выйти из дома, чтобы не стать центром жадного, агрессивного внимания, а я этого не заказывал и не любил. Шуба гремела, шуба зажигала, и я гремел и зажигал вместе с ней. Прохожие не сводили с шубы глаз, троллейбусы сворачивали нам вслед. Дело происходило в 1980-е, в стираное и штопаное черненковское время, и хотя горный козел, прямо скажем, не соболь, шуба вызывала ажиотажную ненависть. Она оскорбляла религиозные чувства, и ненависть к ней была тоже религиозной, исполненной святой неколебимой убежденности. Жизнь стала невозможной, слушать мат, летящий в спину, мне надоело, не слышать его я так и не научился. Что же делать, если обманула та мечта, как всякая мечта? – месяца не прошло, и я скинул шубу любимому другу Ипполитову, который к мнению ширнармасс всегда был божественно равнодушен и рассекал в ней туда-сюда по Невскому проспекту с теми же проблемами, что были у меня, но без всякого внутреннего дискомфорта.

Я вспомнил эту шубу, слушая важные разговоры о том, что надо самоограничиться, не задевать чувств верующих, пещерно, завистливо, ненавистно верующих – с пивком, матерком и пинком в чужую спину. Неизменно оскорбляющихся в своих чувствах. Бросьте, я и так всю жизнь иду с вами на компромисс, всегда самоограничиваюсь. Кто-то должен еще и рассекать, спорить с тем, что солнце ходит вокруг земли, – а ведь это была крамола почище любых карикатур, плевок на алтарь всех авраамических религий разом. Но ничего, алтарь устоял. От открытий подлинных и мнимых, от глупостей, от умностей, от восхвалений, от оскорблений, от всего устоял. И сейчас устоит – если верить в него, а не в шубу.

11 января

Звягинцев снял кино про кошмар кошмарыч современной российской жизни. Но это масштабное, библейское и фестивальное кино, такая тут обертка. А это значит, что северная каменистая природа должна быть исполнена могучей аскезы, что море должно стонать и биться в торжественном рыдании, и хотя все расхищено, предано, продано, кадр выстроен и вылизан, и огоньки-акценты светятся внутренним золотом. Ну и конечно, книга Иова, куда ж без нее? «Левиафан» это «Груз 200», пересказанный всеми службами издательского дома Конденаст.

Надо, ох, надо похвалить Звягинцева: очень своевременный он сделал фильм, нужный, политически полезный, пошли ему Господь «Оскара». Но зрелище это нестерпимо фальшивое, друг другу на ухо мы сказать это можем.

12 января

Умерла Анита Экберг. Анита в «Сладкой жизни» Феллини не просто выразительная роль, а одна из первых и самых великих инсталляций: барокко XX века в барочном фонтане Треви. Фонтан сейчас в лесах, на реконструкции, Аниты больше нет, и негде плакать, не с кем вспоминать мраморную шведскую красавицу, которой удалось внедриться в Рим и что-то к нему добавить. Даже не знаю, у кого еще в XX веке это получилось.

13 января

К прекрасным созданиям, родившимся в 1990-е, никаких претензий у меня нет. Пусть думают про советскую власть все, что им угодно. Хотят видеть в ней «Летучую мышь», праздничный фейерверк, нескудеющий оливье, пусть видят. Это только проблема знаний, ну и каких-то умственных способностей, элементарных, впрочем, – не дал их Господь, как за то судить? А вот ностальгирующие старперы, коммунизм пережившие, куда дели, где похоронили свои воспоминания?

В юности у меня был приятель, который подолгу жил в Доме творчества, убогом, по нынешним понятиям, но сосны, Комарово, ветер с моря, я часто к нему ездил, утром мы шли завтракать, а над входом в столовую висела перетяжка: «Мир без войн и разрухи – вот идеал социализма» И подпись: Л. И. Брежнев. Тут как раз началась чехарда, Брежнев умер, но не пропадать же добру, жаль перетяжку, подпись замазали и сверху начертали: Ю. В. Андропов. Вскоре Андропов умер, и на перетяжке образовался К. У. Черненко. Потом, понятное дело, возник М. С. Горбачев: цитата, как красное знамя, переходила от вождя к вождю. Но все уже пахло весною, впору было жадно дышать и даже двигаться, и какой-то остроумец, входя в столовую, громко и свободолюбиво произнес: «Мир без воспоминаний – вот идеал социализма». Тридцать лет с тех пор прошло. Мир без воспоминаний рулит, как прежде.

16 января

Я болею, из дома не выхожу, но всех, кто в Москве, призываю двинуться на Садовническую. Прямо сейчас там сносят ансамбль доходных домов Привалова, построенный в 1903–1913 годах архитектором Нирнзее. В одном из них помещался журнал «Млечный путь», и туда ходили Есенин, Северянин, Новиков-Прибой, Пильняк. Именно этот корпус решено полностью снести ради – вы удивитесь! – подземной парковки многофункционального офисного центра.

Какие-то мы совсем беспомощные. Прямо сейчас, в эти минуты, уничтожают последнее, что осталось в Москве. И что? И ничего. Народ безмолвствует. «Я – Нирнзее», «Я – Есенин, Северянин и Новиков-Прибой», «Я – Дом Привалова на Садовнической улице», столько есть вариантов, на любой вкус. «Меня сносят» – лучше всего.

17 января

Говорят, нынешние подростки совершенно равнодушны к сексу. Нам этого не понять. Детям страшных лет России секс чудился буквально во всем, в любом бублике, уж не говоря про щиколотки-запястья, духи-запахи и колени-колени. Важно, как знатоки, обсуждая это с одноклассниками, помню, мы вышли из комнаты большой московской коммунальной квартиры в прихожую, чтобы там одеться и вырваться на улицу, на свежий воздух, прочь из душного шестнадцатилетнего эроса. Как раз в этот момент разговор крутился вокруг того, какая дева для кого идеальная. Блондинка, брюнетка, маленькая грудь, большая грудь, глаза в пол-лица, длинная шея. Не знаю, сказал хозяин комнаты, я так хочу, меня так распирает, что идеальная – вот она, прямо щас ей бы и вдул. И он указал в конец коридора, где восьмидесятилетняя баба Наташа в плотных шерстяных чулках на раздутых варикозом ногах, держась за стену, шаг за шагом пробиралась в сортир и была уже почти у цели. Как она догадалась, что о ней зашла речь, что почувствовала, не знаю, но в этот момент баба Наташа обернулась и долго, с нежностью на нас смотрела.

20 января

Прочел в ленте: «Газету выебали. Логично и заслуженно». Сейчас не про газету, а про жизнь слов.

Меня всегда поражало, что действие, сладостное для обоих участников, наделяется самой негативной коннотацией. И вовсе не только по-русски. И не пишите мне, что дело в изнасиловании, это ни из чего не следует. Все по взаимному согласию, но сам процесс тягостен. На всю жизнь запомнил, как рабочий, набивая цену на ремонт, который от него требовался, говорил мне: «Тут надо будет поебаться; надо будет крепко поебаться, хозяин». То есть, тяжело поработать, за что следует хорошо заплатить. Вот и выходит, что живейшее из наших наслаждений кончается содроганием почти болезненным (что все знают хотя бы из Пушкина). А описывается, как адова мука (о чем постоянно твердят вокруг).

P.S. Увидел в дискуссии интересное понимание речи рабочего: телесный низ греховен, все его проявления грязны. Слова – «тут надо будет поебаться; надо будет крепко поебаться, хозяин» – таким образом не только про тяжелую, но и про грязную работу, каковой является живейшее из наших наслаждений, а также ремонт. И то, и другое не только утомляет, но еще и пачкает. А иногда и зашкваривает. Мне такая трактовка не приходила в голову, но, наверное, она правомочна: весна средневековья не на пустом же месте возникла.

22 января

Адова война только нарастает, каждый день убивают людей. С одной стороны – русские и украинцы и с другой – украинцы и русские, отупевшие, озверелые, кличут друг друга фашистами. На фоне этого апокалипсиса патриарх приходит в Думу, впервые в истории, и требует запретить аборты. Как будто ему заказали проиллюстрировать хрестоматийные стихи Пушкина в их ранней редакции:

Глухой глухого звал к суду судьи глухого,

Глухой кричал: «Моя им сведена корова!» —

«Помилуй, – возопил глухой тому в ответ: —

Сей пустошью владел еще покойный дед».

Судья решил: «Почто ж идти вам брат на брата,

Не тот и не другой, а девка виновата».

25 января

Юная жительница Мариуполя – назовем ее Н. – написала и разместила у себя на странице ВКонтакте письмо Путину с призывом ввести в Украину российские войска. Словно в ответ на это войска двинулись на Мариуполь и обстреляли восточную окраину города. Н. погибла, имя ее есть в списке. По этому поводу проукраинские журналисты и политически ангажированные блогеры, не таясь, ликуют: Бог есть! Н. просила российских войск? Они пришли.

Ссылок давать не буду. Тошно. Желающие погуглят и найдут.

То, что Н. 20, а хоть бы и 40 лет, то, что она могла жить и жить, то, что ее жалко, как и всех убитых, под каким бы флагом они ни выступали, это нормальное человеческое чувство отбрасывается как постыдное сюсюмусю, хотя постыдно прямо противоположное – злорадство, с которым встречается смерть, пляска с бубнами над телом врага. Ее вообще-то танцуют дикие. Война превращает человека в зверя, дело известное, но когда такое случается на фронте или в городах, которые бомбят, это можно и даже нужно понять. Увы. Но здесь бодро и зажигательно, роняя шутки-прибаутки, людоедствуют те, кто с чаем и кофием, в тепле и уюте сидят перед своими мониторами за тысячу километров от мест, где стреляют. Болельщики с обеих сторон. Они, конечно, самые жуткие. От них все зло и происходит.

1 февраля

Про многодетную мать-госизменщицу. Совершенно не в том дело, сколько у нее детей. Да хоть бы она была полностью бездетной. Никакой госизмены частное лицо совершить не в состоянии. Оно, может быть, и хочет, и рвется, и душой летит навстречу, но не имеет для этого технической возможности. Госизмена – только про лиц, владеющих доступом к гостайне и подписавших соответствующие бумаги. Все остальные вправе распространять любым образом любую информацию – кроме детской порнографии, клеветы и т. п. К и т. п. относится и гостайна. Получил к ней доступ, подписал бумагу, но продал Родину за фильдеперсовые чулки, тогда отвечай. Не было доступа, не ставил подписи, можешь пользоваться свободой слова в полной мере, иначе, про что нам рассказывает Конституция? «Каждый имеет право свободно искать, получать, передавать, производить и распространять информацию любым законным способом. Перечень сведений, составляющих государственную тайну, определяется федеральным законом». Статья 29, параграф 4. В УК, наверное, записано по-другому, думцы постарались, но Конституция – закон прямого действия. И по нему: procul este, profani – прочь, непосвященные, здесь свято место преступления.

2 февраля

Великая фотография. Волнующий рассказ про художника и его модель. У Фрейда первобытная баба, архаическая богиня, сама природа, Мать-Сыра Земля. Девушка на картине вполне единственная, девушка в жизни – каких миллион. К этой заурядности модель, наверное, долго и терпеливо шла, по капле выдавливая из себя совершенство, со слезами рассталась с пирожком, сидела на Монтиньяке или не ела после шести, потеряла свои тридцать кг, к тому же грамотно оделась в просторное черное – так что стала совсем-совсем никакой: не хочу быть римскою папой, хочу к разбитому корыту. Ну, не к разбитому, наоборот, к залатанному, свежепокрашенному, достойно упакованному в целлофан.

3 февраля

Обвиняемая в госизмене Светлана Давыдова отпущена под подписку о невыезде. Разрыв шаблона. Мятеж не может кончиться удачей, в противном случае его зовут иначе. Обвиняемая в госизмене не может быть отпущена домой под подписку, тогда это не обвинение, не госизмена, не товарищ Сталин. Искать слова, как тут зовут иначе, я не буду, да и важно ли это? Впервые за несколько лет можно просто выдохнуть.

4 февраля

Поражаюсь я на авторов, которые каждый пост посвящают Украине. И неважно, с какой стороны и что именно они пишут, потому что все равно чума, проклятия, кровь, ад. А из ада надо вырваться куда угодно – в горькую иллюзию, в сладкий самобман. Пир во время чумы, почему-то осуждаемый моралистами, – единственная здоровая реакция, инстинктивная самозащита организма. Развеселись – хоть улица вся наша / Безмолвное убежище от смерти, / Приют пиров, ничем невозмутимых.

Недаром приют этот породил пленительно-бодрого «Декамерона» Бокаччо. Как говорил про него академик Веселовский, «страсть к жизни у порога смерти». И куда ж без нее, спрашивается.

5 февраля

Антон Красовский написал пост – про Русь изначальную – женскую, где всей страной правят бабы. Энергичное рассуждение о бытийных обстоятельствах. Оно имело успех – 4000 лайков, 1000 расшариваний – и провисело, кажется, сутки. Фейсбук его снес, а Красовского забанил. Интересно, за что?

В посте нет ни Путина, ни борьбы с кровавым режимом, никакой политики; нет мата; никто не разоблачен; ничье белье не полощется, не вывешивается на обозрение; нет призывов к террору, к национальной, религиозной и др. розни; не раскрыты никакие преступные доходы; не плюнуто ни в церковь, ни в ислам; одна рефлексия на темы гендерной экзистенции. Про м и ж на просторах родины. Неужто они под запретом?

Какая-то цензура всегда и везде есть. Даже в девяностые вольные годы были свои ручейки и пригорки. Я тогда работал в «Коммерсанте», писал колонки, и хорошо помню, как Леша К., вкрадчивый пруфридер, страшно стесняющийся своих полномочий, отводя глаза в сторону, сообщал, что сегодня срать в кепку нельзя, у газеты скоропостижный роман с мэрией, и надо вычеркивать Лужкова. И, проклиная деликатнейшего, милейшего К. за то, что не сказал этого раньше, я перестраивал свою колонну: делать нечего, таковы правила игры.

В двухтысячные годы к бизнес-интересам добавились политические.

Ругайте кого хотите, всех, кроме первого лица. И АП не касайтесь, от греха подальше. Петра Петровича тоже не трогайте, эта крыса нам кума.

Ругайте кого хотите, всех, кроме первого, второго и, на всякий случай, третьего лица. Далось вам это третье лицо, кому оно вообще интересно?

Ругайте кого хотите, но, прежде всего, – вашингтонский обком и мировую закулису, разве вы не видите, Россия в кольце, Россия в огне, все против нас, вся Гейропа.

Но бытийные темы, но экзистенция всегда были вне цензуры. Правда, с недавних пор нельзя писать о том, что гомосексуализм это нормально, но не будем придираться к таким частностям. Зато про м и ж пиши, что хочешь. Тут полная, ничем не ограниченная свобода.

И вот выясняется, что про м и ж тоже нельзя, за м и ж банят, и не где-нибудь, а в фейсбуке. Что тут делать? Графиня изменившимся лицом бежит пруду. Ничего другого ей просто не остается.

10 февраля

Новым директором Третьяковской галереи стала Зельфира Трегулова. Я давно знаком с Зельфирой. Она не хамка, не хабалка, не тетка с халой, не эффективный менеджер и не крепкий хозяйственник и – что не часто встречается промеж начальства – любит и знает искусство. Она умная, тонкая, интеллигентная. К тому же абсолютно порядочная. И она теперь директор Третьяковки. Ущипните меня, я грежу.

12 февраля

Подписанный мир – несомненное благо хотя бы потому, что перестанут гибнуть люди. На это, по крайней мере, возникла надежда. Похоронить ее могут людоеды с обеих сторон, которые сейчас сделались рыдальцами: о, горе нам, мы проиграли. Слезами крокодилов залито все информационное поле: и в России, и на Украине минский договор воспринимается как поражение. Но чтобы он действовал, надо добиться прямо противоположного: и в России, и на Украине минский договор должен считаться победой. Это задача для пропагандистской машины, про которую напрасно думают, что она великая. И в России, и на Украине она умеет работать с одними отрицательными смыслами, только с образом врага: вставай, страна огромная, против изверга-агрессора, проклятого фашиста. В позитивном регистре бодрость и живость мгновенно исчезают, уста немеют, редкое натужное слово всегда вяло и фальшиво. Наши пиарщики могут наложить вдохновенную кучу говна. Но даже слить воду они не умеют.

13 февраля

Митрополит Новосибирский и Бердский Тихон потребовал запретить постановку «Тангейзера» Вагнера – там «используется не по назначению церковная символика. Верующие люди возмущены».

Верующие люди теперь всегда возмущены. По крайней мере, в пересказах. Смирение больше не христианская добродетель. То, что Господь терпел и нам велел, им, как выяснилось, безразлично. Но больше всего впечатляет резиновая формулировка «используется не по назначению», с помощью которой можно запретить вообще всю мировую культуру, построенную на церковной символике, а это, считайте, три четверти того, что создано человечеством. Тыкаем наугад в то, что у всех на слуху, и попадаем в «жар соблазна / Вздымал, как ангел, два крыла / Крестообразно». Ну, очевидно – не по назначению. Запретить! Но зачем ограничиваться культурой? В юности моей был такой отец Павел, который, приходя к духовному чаду в дом, первым делом направлялся в ванную, но не для того, чтобы помыть руки, а чтобы выяснить, как там устроен слив. После чего доставал из сумки принесенный с собой напильник и уничтожал крестообразные перекладины – именно потому, что «церковная символика используется не по назначению». Мне кажется, митрополиту Новосибирскому и Бердскому Тихону пора выступить с таким почином, обратив высокое пастырское слово против кощунственных раковин и ванн. В обиходе верующих они встречаются несколько чаще, чем Вагнер.

15 февраля

Наступило Сретение Господне – праздник Принесения во Храм Младенца Иисуса, где Его встретил Симеон Богоприимец.

Симеон, живший в третьем веке до нашей эры, переводил Священное писание с еврейского на греческий и, дойдя до слов пророка Исайи «Се Дева во чреве приимет и родит Сына», немало удивился, решив, что это описка, и вместо Дева следует читать Жена. Но Ангел не дал ему исправить текст, пообещав, что он не умрет, пока не убедится в правоте предсказанного пророком.

Встреча во Храме 300-летнего Симеона с сорокадневным Младенцем издревле трактуется как встреча Ветхого завета с Новым. Встреча и прощание – прощание с Законом во имя Благодати.

Ны́не отпуща́еши раба́ Твоего́, Влады́ко, по глаго́лу Твоему́, съ ми́ромъ; я́ко ви́деста о́чи мои́ спасе́нiе Твое́.

Смерть как избавление от тягости бесконечной жизни. Смерть как благая весть, как обретение истины.

Про это одна из величайших картин в мировой живописи «Симеон Богоприимец» Рембрандта.

Но мозаика из любимой римской церкви Санта Мария Маджоре про другое. Она датируется 432–440 гг., это первое, древнейшее изображение Сретения Господня. Трехсотлетний Симеон здесь мущщщина через три «щ», решительно не тяготящийся своей нескончаемой безысходной жизнью, и такие же бодрые за ним старцы. Да и Мария похожа на римскую богиню, хранящую очаг, дарующую урожай. Здоровый крепкий уродился у нее младенец, будущий гражданин и, конечно, патриот, ничто не предвещает ни креста, ни муки. Вроде бы. Языческий мир вовсю виден, но уже не цветет, уже дрогнул, Бирнамский лес еще не пошел, но вот-вот двинется.

18 февраля

На Украине запретили «Брат-2» Балабанова – за то, что «содержит сцены, унижающие украинцев по национальному признаку».

Что за сцены, как унижают, кто решил, почему – не интересно выяснять. Не бывает таких сцен, их не существует в природе. «Брат-2» – игровой фильм, fiction, выдумка. Не может fiction унижать – ни украинцев, ни русских, ни евреев, ни татар, ни верующих православных, ни верующих мусульман, никого и никаким образом. И если они унижаются и оскорбляются, это их проблема, той казармы, в которой они сидят и которая сидит в них. Россия, твердящая про скрепу, оскорбляется всласть, она свои унижения холит и лелеет, запрет тут самоценен, как дедовская портянка, он колом стоит, Кремлем высится. Но Украина же про свободу, или мы ослышались?

19 февраля

Печальнее всех в фейсбуке не шизо-либералы, не шизо-патриоты и даже не здравомыслящие крокодилы. Печальнее всех мудаки.

Написал про работающих пенсионеров России, у которых отныне будут отбирать базовые пенсии, если они слишком много зарабатывают. Задался вопросом: как это возможно? Ведь базовые пенсии складываются из тех отчислений, которые целевым образом делались из месяца в месяц на протяжении десятилетий. Это не надбавка, не подачка, не царская милость, не шуба с плеча. Это деньги, заработанные пенсионером, принадлежащие только ему и никому другому. На каком основании их можно отнять? И кто это вправе сделать? Партии-правительству они не принадлежат. Партия-правительство ими только распоряжается, следит за тем, чтоб они вовремя попали к получателю. Так за этим отныне следит, что берет и конфискует.

Вспомнил, как пару месяцев назад эта ситуация уже разбиралась прессой в связи с Донбассом, где киевская власть прекратила выплаты тамошним пенсионерам на том основании, что территория захвачена террористами. СМИ тогда изумлялись, ведь власть не владелец пенсий, а только распорядитель и, зажимая чужие деньги, она их попросту ворует.

Аналогичный случай теперь произойдет в России.

Немедленно в коменты пришли мудаки с высоконравственными восклицаниями: как вы смеете сравнивать нищих донбасских стариков с богатыми российскими? Алле! Я не стариков сравниваю, а презумпцию воровства. Старики разные, воровство одинаковое: распорядитель вдруг становится владельцем, брюки превращаются, превращаются брюки.

Терпеливо объясняю это – один раз, другой, напрасно. Может быть, совсем близко, где-то рядом, а, может быть, далеко, за океаном, сидит мудак, уставив в компьютер глаза-пуговки – красный, запыхавшийся, весь переполненный чувством оскорбленной справедливости.

21 февраля

Рашка, ПаРаша, ЧебуРашка – не изрядно изобретательно, зато изрядно безвкусно. Ну, и мерзопакостно, конечно, свыше всякой меры. Изъясняются на этой фене люди кристальной чистоты, высоких идеалов, приверженные рукопожатному дискурсу, и ничто внутри них не дрогнет, не шелохнется, не слышны в саду даже шорохи. А ведь Рашка это то же самое, что Жидовник, Хохландия или Чуркестан. Никакой разницы. Да, да, это я таким образом угождаю режиму, лижу Путину, отрабатываю получку, вчера упала на карточку.

28 февраля

Все можно говорить, вопрос только в том, где, когда и как. Обстоятельства места, времени и образа действия рулят. Даже аналитика бывает неуместной – версии перебирают, как бусы, стоя перед зеркалом. Но в доме покойника зеркала занавешивают. Это я к тому, что многие нынче ночью упустили возможность промолчать. А Борис Ефимович был очень хороший человек. Царствие ему Небесное.

2 марта

По скучным врачебным делам приехал в главный город. Прошелся вчера по Мойке; любимый зеленый дом у Дворцовой площади стал Amber Palace – магазином драгоценностей; в подвалах, где раньше были сортиры, теперь рестораны, в мужском – Распутин, в женском – НЭП, имиджевые превращения не так поучительны, как физиологическая непререкаемость: и поглощать пищу, и испражняться следует без воздуха, зато бриллианты должны дышать в бельэтаже, им дан простор, везде дорога. Мойка 12, где жил Пушкин, на месте, дом рядом с ним стал отелем Pushka Inn; это, если вы не поняли, каламбур. Великие стасовские конюшни заставлены мусорными панелями так, что оголен только изумительной красоты центр – храм, где Пушкина отпевали. В отсутствие крыльев церковь оказалась совсем крохотной, сжавшейся перед закланием: конюшни хотят реконструировать, то есть убить. Они станут ровненькими, чистенькими, гладенькими, из гипрока, наверное, с подземной стоянкой – куда-то надо девать нынешних коней, коли это конюшня; они станут людными и живыми, почти настоящими, справа отель, слева бриллиантовый магазин, посередине церковь – многофункциональный Центр Konushnya Inn. И ничто, ничто, ничто не будет напоминать мой обшарпанный, гордый, зелено-бледный Ленинград, который был гораздо ближе к Питеру, чем то, что нынче называется Санкт-Петербургом.

4 марта

Посмотрел ту серию «Карточного домика», где герой фильма, президент США Андервуд принимает в Вашингтоне президента России Петрова. Загримированный под Путина Петров вдвое его выше и на двадцать лет свежее, привез с собой водку в бутылках из чистого золота, чтобы насильно ею потчевать гостей Белого дома, поет песню «Ой, полным полна моя коробушка», широко разводя руками, и прямо за обедом целует взасос, без страсти, но сердечно, как девку, отличившуюся на сцене, жену американского президента: мой поцелуй да будет тебе наградой. Такой откровенный лубок 29-й серии никак не вяжется с тем, что было в предыдущих 28 – «Карточный домик», изобличающий преступность американской власти, старается быть психологически корректным.

Сценарий, очевидно, писался еще до войны на Донбассе, и сама коллизия уже устарела: президент Андервуд ищет широковещательного союза с Россией, чтобы вместе установить мир на Ближнем Востоке, но президент Петров ему не верит, он ждет подвоха, он знает, что американка гадит и вместо Лексуса подсунет Ладу. Именно так он и говорит. И в хитрых глазах его светится многовековая в этом убежденность.

В фильме снялись Толоконникова, Алехина и Верзилов, они появляются в Белом доме за обедом, и роль их описывалась прессой как камео для Pussy Riot. Это не так. Толоконникова, Алехина и Верзилов вполне значимы, они изображают оппозицию Петрову – шумную, деланную и донельзя глупую. Но именно ее от полной безысходности вынужден прославить президент Андервуд после провала переговоров с президентом Петровым.

Итак, что мы увидели в фильме? Мы увидели Америку, для которой Россия – водка-шуба-балалайка, кровавая Рашка. И ничего другого Америка знать не хочет. Мы увидели Россию, мнительную, на грани с безумием, которая во всем и везде чует заговор. Еще мы увидели российскую оппозицию, какую увидели. И что на это возразить? Я не знаю, что на это возразить.

5 марта

Плюсы сериала «Карточный домик», качественного, местами очень лихо сделанного, все же на три четверти исчерпываются артисткой Робин Райт, которая играет вполне прилично, конечно, но ведь никак не скажешь, что она отличается выдающимся талантом или мастерством. Просто очень красивая пятидесятилетняя женщина, ни секунды не скрывающая своего возраста. Причем красота ее это спина, шея и хорошие манеры. Спина, шея и хорошие манеры производят сегодня оглушительное впечатление.

P. S. Понятно, что это достоинства, которые не приобретаются, не воспитываются ни в людях, ни в университетах, а бывают, либо, как правило, не бывают от рождения. В голливудском кинематографе в последний раз такое показывали больше 60 лет назад в фильме «Римские каникулы» в исполнении Одри Хэпберн, и она тогда играла европейскую принцессу. Торжество масскульта, начавшееся в шестидесятые годы, сделало это невозможным, ни в политике, ни в кино, ни на какой публичной сцене, ни в какой ситуации, ну разве что в костюмированной постановке про XVIII век, когда Глен Клоуз играет маркизу де Мертей, но они во всех смыслах слова бывшие – и Клоуз, и маркиза.

А из попсовой современности прямая спина, которой не выходит подражать, была изгнана как оскорбляющая взгляд, и очень многое должно было сойтись, чтобы она вдруг возникла. Робин Райт играет не просто жену американского президента, их в сериалах хватает, вот жена из «Скандала», сдобные губки, пожирающие куриные крылышки. Но там и президент сахарный. А Робин Райт играет жену убийцы, повязанную преступлениями мужа. Это, собственно, и выдает ей индульгенцию на прямую спину. Никогда вам, дорогие зрители, не бывать такими, – говорят нам создатели сериала. – Нет у вас, и не будет такой шеи, но зато вы не суки конченные. А как иначе сегодня упаковать свежайший глоток антинародности?

12 марта

Это мой Никола, художник Никола Самонов – в год, когда мы познакомились, ровно сорок лет назад. Жива ли эта питерская калитка, бог весть, но того Ленинграда уже не осталось. Он, впрочем, был населен народом, который кричал «Израиль, налево!» абсолютно русскому Николе, когда тот выходил из дома. Добрый, мудрый наш народ, он все знает, все видит, его не обманешь.

17 марта

Госдума отказалась почтить память Немцова минутой молчания.

Депутат Дмитрий Гудков предложил, но Дума отвергла. Нельзя сказать, чтоб она сэкономила время – на процедуру отвержения его уходит больше. Простой импульс – вскочить и почтить – гораздо экономнее. Но у депутатов принципы: Немцов для них – дерьмократ и либераст, пятая колонна, враг, ради него жопа от стула не отдирается. Я вот думаю, сейчас умер Валентин Распутин, не самый любимый мой писатель, очень тухлых, мне кажется, взглядов, но если бы кто-нибудь предложил почтить его память вставанием, неужто б я сидел? Конечно, нет. Встать в такой ситуации – рефлекторное движение, как «здрасьте» при встрече, как нож в правой руке, вилка в левой, как чистить по утрам зубы. Под это не подводят мощной идеологической базы. Проблематизация рефлекторных жестов, отягощение их принципами это и есть дикость. Варварство иногда усложнение, а не упрощение.

23 марта

Новосибирская РПЦ обратилась с открытым письмом к министру Мединскому с требованием исключить образ Христа из постановки «Тангейзера» или сам спектакль из репертуара театра. Аппетит приходит во время еды. Уже недостаточно убрать то, что показалось кощунством и оскорбило верующих театралов. Изъят должен быть сам образ Христа из постановки. По сути, церковь заявляет о Его приватизации. Тут соединились два разнонаправленных, даже противоположных импульса.

Кошке под хвост отправлены века секуляризации: церковь предъявляет исключительные права на образ Иисуса Христа, который уже не одно столетие является достоянием искусства и науки, гражданских дискуссий и исторических исследований, всего многообразного светского обихода. Если можно административным приказом исключить Господа из оперы Новосибирского театра, то почему бы Его не исключить из романа Толстого «Воскресение» или из картины Александра Иванова «Явление Христа народу»? В чем принципиальная разница? Это светские произведения. Богохульство можно обнаружить и там, и там. Ренана в таком случае лучше от греха подальше сразу собрать в кучку и сжечь.

Но стремление назад соединяется нынче с коммерческим чувством современности. Церковь выступает как пиар-агентство, которое забрендировало Христа. Исключительные права на образ это копирайт (с), – все права защищены, частичное или полное использование только с нашего согласия. В принципе это и есть нерв сегодняшнего дня – буржуазное брендирование для крестового похода в Средневековье.

23 марта

Я вообще-то – глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах. Я совсем не за то, чтобы дразнить гусей. Я за то, чтобы со всеми гусями найти компромисс. Но иногда это не выходит, гуси загоняют в угол, не оставляя никакой возможности для примирения. Вот так сегодня действует новосибирская епархия в неутомимой борьбе с «Тангейзером». И уже совершенно все равно, что сделал режиссер Кулябин. Что бы он ни сделал, церковь не должна выступать так, как выступает. Не должно быть Политбюро по духовной части: искусство всегда возмутительно, всегда радикально – и то, что слывет новаторством, и то, что считается традицией. Иначе оно не искусство. Художество = экстремизм, так Господом устроено, и не нам судить.

Премудрость Вышнего Творца

Не нам исследовать и мерить:

В смиреньи сердца надо верить

И терпеливо ждать конца.

Великий русский поэт завещал – очень православный, кстати.

25 марта

Феминисткам не нравятся какие-то слова, они хотят их запретить, как власть запретила мат. Почему – понятно: женщина – человек, а не «телочка», которой можно «присунуть», не объект, а субъект, такой же, как ты. И черный такой же, как ты, и гей, и мусульманин, и еврей, и чукча, безрукий, безногий, безносый, все – люди. И относиться ко всем надо, как к людям, а не носителям гендерности, расы, сексуальности, национальности и так далее. Человека следует уважать – любого, всякого. И в нашей ксенофобской, гомофобской, сексистской стране это надо всегда помнить, неустанно повторять, вдалбливать, насаждать, как картошку при Екатерине. Иначе хейтспич, иначе мордобой, война всех со всеми. Именно так.

Но.

Господь создал не абстрактных людей, бесполых и прекрасных, лишенных цвета и запаха. Он зачем-то допустил многообразие. И женщине дал сиськи, которые у мужчин, как правило, отсутствуют. И отчего же их не заметить, когда они имеются? И вообще, как так – не заметить? Вы сошли с ума. Не заметишь сисек, жди беды. Тут, как с 8 марта: поздравь, и ты в этом раскаешься; не поздравь, и ты в этом тоже раскаешься; поздравь или не поздравь, ты все равно в этом раскаешься. Говорите, женщина – субъект? Разумеется. Но она же объект, как объектом является и мужчина. При этом настаивание на женской субъектности бывает самым уничижительным. Я вам с легкостью выстрою речь про женщину-человека, пропитанную злокачественным ядом. И вообще, разве в словах дело? Малейшее изменение интонации опрокидывает смысл любых слов. Главное, чтобы не было хейта, тогда спич может быть каким угодно. «Все дело в чувстве, а названье – лишь дым, которым блеск сиянья без надобности затемнен», – говорил Фауст. Про Бога говорил. К «телочке» и «присунуть» это тоже относится.

25 марта

По следам сегодняшних дискуссий вспомнил анекдот из забытой мною книги – он, очевидно, про Францию XVIII века, этого же времени источник. Знающие люди подскажут, чьи записки. В них рассказывается, как дама пришла на бал более обнаженной, чем было принято. На прекрасной вздымающейся груди покоилось усыпанное камнями распятие. Туда устремились все взоры. Какой-то остроумец, заметив сладострастный пожирающий взгляд прелата, не удержался и съязвил: «Ваше преосвященство не может оторваться от Креста». «Почему вы так решили? – возразил прелат, – мне больше нравится Голгофа».

Франция XVIII века, конечно, несравнимо свободнее нынешней России, здесь за такие шутки сожгут и спичек не пожалеют. Сразу две группы товарищей разведут костер. Про православный талибан и так понятно, но чуждые ему феминистки со своей стороны поднесут дров, подольют бензинчика. Желание быть оскорбленными у них одинаковое. Высокое, гордое чувство, оно над ними, как знамя, стоит и, как пламя, их освещает.

P. S. Знающие люди всегда придут на подмогу. Глеб Смирнов в комментариях уточняет, что герой анекдота, действительно, француз, и острый смысл – галльский, и действие происходит в XVIII веке, но не в Париже, а в Риме. Это кардинал де Бернис, посланник Французской короны, на приеме у княгини Сантакроче, в палаццо ее имени, неподалеку от Кампо де Фиори.

31 марта

«Одна из самых почетных жопис-гламуров – это Такая-то», – сообщила мне читательница в комментариях, само собой, указав фамилию.

Такую-то не знаю, наверняка она достойная женщина, а с супругом ее, певцом Таким-то, я пару раз виделся без малого тридцать лет назад, он тогда пел песню «Осторожно, двери закрываются» и был бешено популярен. У подруги моей – умной, блестящей и головокружительно юной – был с ним роман, который с каждым днем меня все больше раздражал: уж очень далеко зашло дело. А начиналось все с невинных сверкающих поебушек – кто же кинет в них камень? – но вдруг запахло керосином, зачем-то он представил ее своей матери и называл невестой. О такой ли партии мечтал я для подруги? Это сейчас я изживаю последний остаточный снобизм, следы белка, а тогда брак с попсовиком, еще к тому же неуловимо скопческим, с лицом, как у аккуратной церковной старушки – нет, ни за что! Лучше смерть.

Но бог упас, все разрешилось мгновенно и бравурно. Подруга пришла в ночи и сообщила: «Ложусь я, значит, с ним в постель, и в самый ответственный момент черт меня дернул произнести: осторожно, ноги раздвигаются. Он стал белым, потом красным, потом синим и говорит: как ты безнравственна! как ты цинична!.. Ну, вот я и здесь», – завершила она свой рассказ и стала радостно, заливисто хохотать.

Мы тогда вообще много смеялись, – я уже писал тут об этом – каждый день, еженощно. «Мы смеялись, смеялись, как потом никогда». Этим советское время отличается от нынешнего. Все остальное, ну почти все, уже вернулось.

31 марта

Министр культуры Подмосковья Олег Рожнов ратует за цензуру: «В прессе появилась информация, что Минкультуры России может ввести предпросмотр спектаклей в государственных театрах. Я бы поддержал такое решение, при этом надо понимать, что это не введение цензуры, а мера, которая позволит предотвратить конфликты, в том числе и межконфессиональные».

Ну да, ну да – «конфликты, в том числе и межконфессиональные», предпросмотр их решит, кто бы сомневался. От «цензуры» они открещиваются не потому, что такие трепетные – все чепцы давно заброшены за мельницы. Но слово не годится – цензуру ввести не может ни Рожнов, ни Мединский, ни сам Путин, потому что цензура прямо запрещена Конституцией. Такая вот незадача. Переписать Конституцию не Художественный театр, но изрядная волокита, поэтому возник эвфемизм «предпросмотр».

Сочинение эвфемизмов – процесс захватывающий. Вот, например, изнасилование – тоже преступление, как и цензура, карается со всей строгостью. Но что, если назвать это сладостное занятие «всепроникающим обладанием»? Достойно зазвучит, не хуже «предпросмотра», и статьи в УК нет. Или возьмем «убийство» – дело хорошее, но слово грубое, неделикатное. А что если сказать «придание телу состояния вечной стабильности»? Это же загляденье. За такую красоту и Государственную премию дать не грех, а?

3 апреля

Николай Руденский, который за всех нас смотрит телевизор, приводит фразу ведущего Соловьева: «Общество и художники должны слушать людей в рясе! Вспомните, как страстно проповедовал Савонарола – и Микеланджело ему внимал!» Ох, зря Соловьев вспомнил Савонаролу. Влияние его на Микеланджело никак не подтверждается творчеством: при диктатуре доминиканца (1494–1498) были созданы «Спящий Амур» и «Вакх». «Спящий Амур» пропал, но «Вакх» до нас дошел: от истерического савонарольского благочестия он дальше, чем новосибирский «Тангейзер». Микеланджело, который внимает Савонароле, скорее всего, позднейший романтический апокриф, не имеющий отношения ни к какой истории. Зато прямое отношение к истории имеет тот несомненный факт, что рассудительный флорентийский народ повесил Савонаролу и для верности сжег его тело. Избави бог от такой параллели нынешних пастырей.

6 апреля

Раиса Фомина вспомнила, как они с Элемом Климовым ходили на прием к Грегори Пеку. Прием был со строгим дресс-кодом: явиться надо было в вечернем костюме. У Климова его не было, брать костюм напрокат он отказался, решив не идти вовсе. Когда Пеку это передали, он сказал: «Пусть этот русский режиссер приходит хоть голый».

История показательная. Регламент существует как для того, чтобы его исполняли, так и для того, чтобы его нарушали. И то, и другое одинаково важно: исполнять надо, и нарушать необходимо. На этой диалектике, собственно, строится весь светский этикет и – шире – наше грешное мироздание. Глупые люди называют это «двойными стандартами» и громко возмущаются, почему Юпитеру разрешено, а быку – нет. Великое множество обид происходит от этого недоумения: нас презирают, нас топчут, нас мелко видят. Из этого рождаются государственные комплексы и национальные идеи – жалкие, преступные, кровавые, великие и прекрасные, по-разному бывает. Нет никакой предопределенности. Дерево растят, его поливают, за ним ухаживают. И вырубают тоже – даже если оно покрыто листьями.

Сегодня день иссушения смоковницы, кстати.

8 апреля

Вот вы верите в Бога, говорят мне, а в православных, которые оскорбляются на «Тангейзере», не верите. Почему? В православных верю, в театралов – нет. Это же какую муку надо претерпеть, слушая неискушенным ухом многочасовую музыку Вагнера, чтобы дождаться, когда на 28 (!) секунд возникнет Христос промеж женских ляжек, чудесный мираж, и сладостно, с оттяжкой, оскорбиться. А потом мираж рассеется и наступит расплата – один Вагнер. Нет уж, лучше остаться дома и слушать певицу Валерию, чистейшей прелести чистейший образец, мракобесу тоже доступно чувство прекрасного.

8 апреля

Алена Злобина, спасибо ей, напомнила великое «Омовение ног», написав в своем комментарии, что Тинторетто в этой работе решает чисто формальные задачи и даже иронизирует над Священной историей, с чем невозможно согласиться при всем уважении к Алене, тонко и глубоко разбирающейся в искусстве. Любой большой художник решает чисто формальные задачи, иначе он не большой художник, да и вообще не художник. Создателя Скуоло ди Сан Рокко, конечно, чисто формальные задачи очень волновали, это очевидно, но он не занимался ими одними, иначе бы не было никакой Скуоло. И в «Омовении ног» совсем не только формальные задачи. Что мы видим? Мы видим Христа сбоку, который омывает одному из учеников ноги. И мы видим учеников, которых это совершенно не интересует. Но Омовение ног – одно из главнейших событий Великого четверга – обряд, обращенный именно к ученикам, а они его не замечают почти демонстративно, занятые своими разнообразными проблемами. В центре композиции кто-то снимает нечто невообразимое, какие-то ласты, на омовение ног смотрит одна собака, только она его видит, только она понимает важность события. Зритель невольно тоже прикован к ластам (к центру), а через них к перспективе с водой и колоннами: может ли быть что-то красивее? При этом Тинторетто, действительно, решая чисто формальные задачи, создает в картине множество точек отсчета и углов зрения, но все это подчинено одному месседжу: мы видим разное вокруг – случайное, суетное, причудливое, пустое, ужасное или прекрасное, но мы не видим главного. Это не ироническое прочтение Священной истории, это самое драматическое ее прочтение. И самое точное. Ведь Тайная вечеря именно об этом. Завтра Великий четверг; поставил Тинторетто себе обложкой и вписался в картину положенным образом – смотрю мимо Омовения.

9 апреля

Газета «Ведомости» с протокольным безразличием излагает грядущую катастрофу: главную подмосковную усадьбу «Архангельское», которую удавалось отстаивать многие годы во многих судах, все-таки наконец уничтожат, вырубив там 10 га парка и застроив образовавшуюся пустошь фастфудами, гостиницами, конференц-залами и, конечно, спа, без спа никуда, «всего двадцать капитальных объектов».

Смета, говорят, немереная, и доброхоты сейчас бросятся считать, сколько спиздят бабок, поверьте, это не адское зло. Адское – уничтожение 10 га со столетними деревьями. 10 га это сто тысяч квадратных метров: был парк, стал паркинг. Липы, которым 150 лет, это как 150-летнее здание, такая же ценность. Зато уничтожаются они проще, общественность пару раз нервно чихнет, и только, это вам не конструктивистский дворец труда, но вместе с деревьями исчезнет образ, который худо-бедно, отягощенный уродливыми сталинскими постройками, сохранился даже при большевиках. Образ этот держался, прежде всего, на том, что из Архангельского ничего, кроме Архангельского было не видать, никакой срани, ни коттеджной, ни многоэтажной, все виды были защищены со всех сторон Лохиным островом через речку и огромным парком через дорогу, и заданную еще Пушкиным систему отражений можно было, по крайней мере, представить. Вообразить, как «вихорь дел забыв для муз и неги праздной / В тени порфирных бань и мраморных палат, / Вельможи римские встречали свой закат. / И к ним издалека то воин, то оратор, / То консул молодой, то сумрачный диктатор / Являлись день-другой роскошно отдохнуть, / Вздохнуть о пристани и вновь пуститься в путь». Пушкинский вздох об архангельской пристани – вздох об Элизиуме, где шествию теней не видно конца. Было. Теперь конец обозначен. На месте Элизиума появится Крошка-картошка.

10 апреля

Стоит сказать про женщину, что она растолстела, вам тут же заметят: «Не по-мужски говорите!» И просвещенно добавят: «Это сексизм». «Не по-мужски» и «сексизм» нынче ходят парой, что немного изумляет. «По-мужски, не по-мужски» из почтенного слободского дискурса с пэтэушно-дворовым выговором, которому современная западная мораль, породившая слово «сексизм», вроде бы не подруга. Я, впрочем, за любые комбинации – за то, чтобы у обоих полов была одинаковая зарплата, но муж не пропивал бы получки, а приносил ее домой, за то, чтобы женщин призывали в армию (да-да, иначе не будет равенства!), но чтобы часть квартировала у моря, где ажурная пена плещется в 8 марта хоть каждый день. У меня только один вопрос: а про то, что мужчины растолстели, писать можно? Ведь если можно, выйдет сексизм, у мужчин появится преимущество, пусть даже отрицательное. А если нельзя? Тогда все навсегда останутся тонкими и воздушными, без живота, без каскада подбородков, без одышки, без волочащейся по земле жопы, все будут парящими и неизменно прекрасными, все – 90–60–90. Но это, увольте, не по-мужски.

12 апреля

Написал пост про подругу юности, которая была прекрасной, а стала ужасной, исполненной злобы. Но и пост о ней вышел злобным, и очень много злобы образовалось в комментариях. Стер пост праздника ради – прежде всего, потому, что прекрасная подруга из прекрасного прошлого никуда не делась, не исчезла, она существует, она где-то рядом – до тех пор, пока вспоминается с нежностью. Ничто не уходит, ничто не кончается, ничто не умирает, и даже если перед нами гроб, надо отвалить от него камень, как это сделал Ангел. Всех с праздником! Христос Воскресе!

13 апреля

Умер Гюнтер Грасс. Я узнал об этом из статьи на РБК, где сказано: «Когда Грассу исполнилось 17 лет, его отправили в танковую дивизию СС. Этот факт он скрывал до 2006 года».

Не упомянут ни один роман – ни «Жестяной барабан», ни «Кошки-мышки», ни «Собачьи годы», ни «Из дневника улитки». Не было Данцигской трилогии, вообще ничего не было, только служба в СС. Видимо, за нее Грасс и получил Нобелевскую премию. Понимаю, что сайт, понимаю, что новостники, понимаю, что спешили, но танковую дивизию вставить успели, а книги – нет. Ньюсмейкер маркируется скандалом, а чем же еще?

Очень простодушная, очень наглядная демонстрация того, что такое технологии XXI века. И, в самом деле, «настоящий двадцатый век» окончательно завершился – как раз со смертью Гюнтера Грасса.

16 апреля

Бродский, конечно, замечательный поэт, наверное, самый крупный русский поэт последней трети XX века, но ссылаться на него как на святцы все же не стоит. Сейчас по фейсбуку гуляет запись из его дневника 1970 года: «Вторая мировая война – последний великий миф. Как Гильгамеш или Илиада. Но миф уже модернистский. Содержание предыдущих мифов – борьба Добра со Злом. Зло априорно. Тот, кто борется с носителем Зла, автоматически становится носителем Добра. But second World War was a fight of two Demons». Понятно, что запись вытащили из-за английской фразы, меня она не покорила. Ну да, во Второй Мировой войне сражались два Зла, но одно Зло было все-таки меньшим – то, что победило. Понимаю, что есть адепты другой точки зрения, и не хочу плодить говносрач: пусть английская фраза будет величавой, пусть. Но все, что до нее, все, что по-русски, это как? Это же не точно до изумления. Где в Илиаде борьба Добра со Злом? И кто там Зло, тем паче априорное? Неужто троянцы? Уж если говорить о борьбе понятий, кивая на Илиаду, то это Любовь Небесная (Ахилл и Патрокл) vs. Любовь Земная (Гектор и Андромаха) – разные виды Добра, Зло тут сбоку, и оно всяко не определяется пропиской по линии фронта. Даже в «Войне и мире» нет прописочной борьбы Добра со Злом. Вот Растопчин – несомненное Зло, но он сражается с Наполеоном, уж как умеет. Борьба Добра со Злом это именно про Вторую Мировую, где в роли Добра меньшее зло – отвратительное, благословенное, ну, что тут поделаешь.

17 апреля

К 30-летию Апрельского пленума ЦК КПСС Weekend опубликовал 8 текстов о том, кто, когда и как осознал перестройку. Свое сочинение я вынесу сюда, а все остальные рекомендую прочесть в журнале.

Март 1985 года был вовсе не такой, как нынче. Мерзкий был март – скользкий, пасмурный и промозглый. Я жил тогда в Ленинграде и валялся целыми днями дома с книжкой, вечером 10 марта пришел Аркадий Ипполитов, который тогда был столь же прекрасен, как нынче, но гораздо менее знаменит. Как и нынче, он работал в Эрмитаже, и весь ужин был посвящен высоким культурным обстоятельствам и низким музейным страстям. В самом конце Ипполитов вдруг что-то вспомнил и сменил тему: «А… ты, наверное, не знаешь: Андропов умер». Так я узнал, что умер Черненко.

В апреле – журчат ручьи, слепят лучи, и тает лед, и сердце тает – состоялся исторический пленум, которого, конечно, никто из нас не заметил, но уже в мае возникло диковинное слово «перестройка». «Видимо, товарищи, всем нам надо перестраиваться. Всем», – сказал Горбачев. Это как так – перестраиваться? Они же боги, куда еще лучше? Они же всегда «верной дорогой идем, товарищи!». А выходит, не туда пришли. Это имело вид дворцового переворота, и я ринулся обсудить его со своей взрослой подругой Надеждой Януарьевной Рыковой, которой было тогда 83 года.

Выдающаяся переводчица и великая умница, я о ней уже здесь писал и напишу обязательно еще, Надежда Януарьевна происходила из крымских дворян и с юности была девушкой политически ангажированной, помнила газеты 1916 года с пустыми полосами вместо кадетских речей и Белое движение у себя под домом. Будучи неистово антисоветской и ненавидя «их» со всей страстностью своей поэтической натуры, Рыкова всегда живо интересовалась разной житейской прозой и особенно политикой.

Надежда Януарьевна тоже заметила новое слово, и оно ее тоже смутило. «Предположим, – рассуждала она, – они это всерьез. Предположим, они, в самом деле, задумали перестраиваться. Но это ведь невозможно. Чуть-чуть подправить, слегка подкрасить – это да, но радикально изменить не получится. Вы понимаете, они создали совершенную в своем роде штуку: к ней не подступиться. Это самая мерзкая политическая система – и самая крепкая, нерушимая. Это великое произведение, в нем все продумано. Его невозможно менять кусками, его можно только целиком уничтожить. Разбомбить. А это значит, пойти на голод, на мрак, на распад, на кровь. Иначе оно не отпустит, иначе оно не отступит. Всю страну придется залить кровью. Вы знаете, как я их ненавижу? – люто! Но, думая о том горе, которое неизбежно, я не скажу, что хочу этого».

Все, однако, складывалось иначе. Наступил сон в летнюю ночь. Перемены были лавинообразными и поначалу почти бескровными, и даже когда случился Карабах, а потом Беловежская пуща и таджикский ужас 1992 года, все равно казалось, что мы счастливо выпутались, откупившись совсем не той бедой, которая была суждена и положена. Может быть, так считала и Надежда Януарьевна: не сбылось ее страшное пророчество – и слава богу; по крайней мере, когда я видел ее в последний раз в сентябре 91-го на набережной в Коктебеле, она праздновала и ликовала: «Вы представляете, я их пережила! Они при мне пришли и при мне вышли. Просто вышли вон. Это невозможно, немыслимо, этого никак не должно было случиться, но это произошло: я их пережила!»

Надежда Януарьевна умерла осенью 1996 года; мы долго не виделись, и я не знаю, что она думала пять лет спустя той коктебельской встречи. Но теперь я точно знаю, что она была права весной 85-го. Вот война на Украине – про что она? Конечно, у нее есть внешние источники, кто бы спорил, но все ведь не сводится к тому, что «русские идут» или «американка гадит». Внутренняя коллизия существенна. Одна часть народа рвется в Россию, где никого не ждут, в ту Россию, которой нет, а на самом деле хочет вернуться в Советский Союз. Другая часть народа рвется в Европу, где никого не ждут, в ту Европу, которой нет, а на самом деле хочет вырваться из Советского Союза. И с той и с другой стороны Советский Союз – он в центре этой идеальной симметрии, он – главный, он рулит, он густо сеет смерть. Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй. И тридцать лет не отпускает.

18 апреля

Наткнулся в фейсбуке на то, как один патриот восторженно цитирует другого: «Я очень люблю памятники Рима – и никогда не был в Горловке, с ее советской застройкой. Но если нужно будет уничтожить Рим, чтобы спасти Горловку, – я сделал бы это, не задумываясь».

Попытался представить голландского патриота, немецкого, испанского или французского, готового уничтожить Рим ради родного захолустья. Не представить.

Вот поэтому нас боятся, поэтому ненавидят. Мы для них православный ИГИЛ, от которого ждут космического зла, Sacco di Roma, как минимум. И правильно ждут – раз сакку пообещали. Но ведь наш патриот не ИГИЛ. Борода – его оружие, знатные доспехи, и на вилы он никого не подымает, только на вилку. Он обручен с телевизором и видит себя во славе, и машет мечом картонным. Он плотно, хорошо отобедал, и тепло разливается по его членам, ему хочется говорить, говорить, говорить. Постмодернистский писатель с имиджем. Зачем его бояться, кого ненавидеть?

21 апреля

Ольга Романова рассказывает гениальное: «Читаю протокол допроса женщины 50+, работницы муниципалитета:

– Где Вы хранили искусственный половой член телесного цвета?

– В кухне, за иконами».

Жаль, нельзя спросить, оскорблялась ли работница в своих религиозных чувствах от художественных выставок и оперы «Тангейзер». И у самой ведь никакого кощунства, наоборот, самый почтенный цикл – согрешила, помолилась, раскаялась – в одном углу бесперебойно работающее хозяйство. Наверняка чисто вымытое, опрятное, ну разве что немного пропахшее луком от хорошо прожаренных, с корочкой, котлет.

22 апреля

Слова «русский мир», мало кому понятные еще вчера, сегодня уже залапаны донельзя. Но Россия, Украина, Белоруссия и северный Казахстан это ведь действительно единый мир, одно культурное пространство. Разные государства, и что с того? Какая в том беда? Что за дело современному человеку, живущему в мире без границ, куда входит тот же Крым, в Украину или в Россию? Да куда угодно. Важно ведь жить свободно, говорить свободно – на том языке, на котором привык изъясняться, зарабатывать свободно и свободно передвигаться, забыв навсегда и про территориальную принадлежность и про государство, и про власть – это, в конце концов, детали.

Присоединением Крыма по единству России, Украины, Белоруссии и Казахстана был нанесен такой удар, который уже никогда не избыть и не забыть. Взяв Крым, похоронили бесконечно более важную идею многовековой общности огромного единого пространства. Она, эта идея, сегодня мощно обосрана. А теперь смотрите.

Присоединение Крыма оставило нас без Европы. И одновременно присоединение Крыма оставило нас без того надгосударственного союза, который должен был со временем сложиться между четырьмя странами, связанными между собой так, как никакие другие в мире. Потому что не только Украина теперь смертельный враг, но и батька нос воротит, и Назарбаев рвется прочь. Братская любовь, не различающая своего и чужого, кого хошь напугает.

Присоединение Крыма застопорило, если не прервало, и европейскую интеграцию России, и постсоветскую. И с той, и с другой одинаковая беда. Нам все время объясняют, что это противоположные, взаимоисключающие векторы. Ложь. Между русским и европейским нет никакого природного конфликта. «Наше все» Пушкин – самый убедительный русский европеец. Это и есть русская традиция, а не слободские скрепы, которые нам пихают. Вот снохачество – когда отец имеет невестку наперед сына или хотя бы, так уж и быть, после него – тоже знатная скрепа. Будем насаждать?

26 апреля

Посмотрел ролик с новороссийскими девочками, которые сплясали на фоне мемориала «Малая земля» и получили за это 15 суток. Ничего вызывающего в их танце нет, ничего эротического, ничего рискованного, даже чересчур раскованного. Танец как танец, похож на аэробику. Грации ноль, одна физкультура, ну и молодость, конечно. Они, видимо, и оскорбительны. За них, как выяснилось, теперь 15 суток дают, и это впечатляет не меньше, чем история с «Тангейзером» – российский талибан неустанно на марше. Талибан говорит: нельзя плясать на фоне памятника. Почему нельзя? Кто сказал? На Красной площади плясали много десятилетий подряд, хотя там вообще кладбище со спрятанными в стену, в землю и выставленными напоказ мертвецами, а спортсмены со спортсменками в сексуальных трусах прыгали, проходя перед ними, и ничего, никто не икал. Мемориал «Малая земля» – наоборот, вещь в себе, стоит покинутый и забытый, о нем по разнарядке вспоминает начальство и, кряхтя и пердя, возлагает к нему три гвоздики. Теперь девочки сплясали и вписали его в сегодняшнюю жизнь, что ж в том плохого? Нет, говорят, это против традиций и скреп. Против скреп, наверное. Но традиции тут ни при чем. Традиции у нас прямо противоположные. Традиции это – Пушкин, мечтавший: «И пусть у гробового входа / Младая будет жизнь играть».

Хуй тебе. Размечтался.

28 апреля

Шопенгауэр говорил, что большинство писателей мыслят для того, чтобы писать, а большинство читателей принимают слова за мысли. Сладостное, однако, было время. Писатель давно уже не мыслит, облегчаясь словами, как поносом, а читатель, подобно председателю Президиума Верховного совета СССР товарищу Подгорному Николаю Викторовичу, принимает посла Франции за посла Англии, он среди слов, как в глухом лесу, идет напролаз, не зная ни одной тропы, и что ему почудится, где аукнется, никогда не угадаешь.

8 мая

Я любил День Победы, очень любил, но это про какое-то совсем забытое вчера, безвозвратно ушедшее в свою даль. Это праздник освобождения – совсем не только мира от нацизма, а человека от номенклатуры, опрокидывание сложившейся иерархии, случающееся раз в году и только на один день, когда вдруг выясняется, что вон тот сторож, вахтер, всеми пинаемый, стертый в пыль Николай Иванович, оказывается, самый главный, он – герой, он весь в орденах, и его целуют, тискают, качают однополчане, а среди них сам Петр Петрович из горкома, с уважаемой шеей и подбородками. 9 мая это ежегодный миг победы внятных фронтовых ценностей над мутными советскими. Кончится день, кончится и победа, и карета снова станет тыквой, и Николай Иванович в одном башмаке вернется в свою сторожку, и получит привычный поджопник от другого Петра Петровича, со столь же уважаемыми подбородками. Но пока длится карнавал, праздник непослушания, всюду цветы и улыбки, все в слезах, чистое счастье.

Это ушло, когда ушли однополчане, солдаты Великой оте-чественной не были бессмертными, и на их место явилась георгиевская ленточка. С ее помощью слова советской песни – все, что было не со мной, помню – получили творческое развитие: все, что было не со мной, стало мною. От надписи на машине «Спасибо деду за победу!» до надписи «На Берлин!» оказался один шаг. И как его было не сделать, когда из каждого утюга звучало, что Победа – наша главная сакральная ценность. А раз так, то мы и есть победители. Это нас бомбили, мы сидели в окопах, подрывались на мине, шли в атаку, брали Берлин. С украинской войной эта травестия сделалась кровавой – с обеих сторон бьют фашистов, а гибнут люди.

Переживание истории как мистерии в христианском мире случается. Христа здесь и сейчас предают, здесь и сейчас распинают. Здесь и сейчас Он воскресает. Никакого другого сюжета для ежегодной мистерии нет. Раньше не было. Теперь Христа теснит Победа. Церкви бы прийти от этого в ужас, сказать – вы сошли с ума! – но она сама порохом пропахла.

9 мая

Несмотря на старания властей, душащих Победу в своих объятиях, 9 мая все равно прекрасно. Великий день ни в чем не виноват – ни в том китче, который ему навязали, ни в тех парнишах, которые чужую войну присвоили. 9 мая это праздник ветеранов – тех, кто воевал, тех, кто молился за них и ждал. Оставшимся в живых – низкий поклон. Остальным – вечная память.

10 мая

Желающие присвоить чужую войну говорят, что это и есть развитие цивилизации: вот наши предки с Татьяной Лариной и Анной Карениной в одном поле не срали, а мы гуляем с ними рука об руку. Но книжки для того и пишутся, чтобы их присваивали. Пушкин об этом мечтает как о самой заветной доле – «И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой / Тунгус, и друг степей калмык». Нет никакой надобности размахивать перед оппонентом своим прежде диким тунгусом: если присвоение Пушкина в самом деле случилось, то слава небесам.

Другое дело присвоение чужой войны. Представил солдата 1945-го, освободившего свою землю и далекий Будапешт, который узнает, что два его внука, один из Донецка или прискакавший туда из Воронежа, другой из Киева или Чернигова, будут обзывать друг друга фашистами, и стрелять друг в друга, и уничтожать ни в чем не повинных людей, оказавшихся рядом, и оба при этом примутся размахивать знаменем Победы и сравнивать свою подлую войнушку со Сталинградской битвой. Какое счастье, что солдаты 1945-го, почти все умерли, умерли, умерли. Какой ужас, что они оттуда все видят.

21 мая

Хождение в сортир почему-то принято изъяснять эвфемизмами. Долгое время королевой в этом жанре я считал реставраторшу, приехавшую ко мне на дачу блеснуть своим мастерством. Чтобы ей развернуться, должны были пройти годы, никакой дачи еще не стояло, работать ей было негде, на участке находились два кривых обиталища – сортир-скворечник с дыркой посередине и бытовка, где мы выпивали с рабочими; выпитое неизбежно просилось наружу, реставраторша терпела, крепилась, краснела, белела, но в конце концов не выдержала: «Александр, где у вас находится дамская комната?»

Чудесная Екатерина Семенова, артистка, с которой мы на прошлой неделе сидели в жюри питерского фестиваля, затмила простодушную реставраторшу. На закрытие нас привезли заблаговременно, загнали в какую-то комнату отдыха, где выпить не давали и, конечно, нельзя было курить, я там поскучал, потоптался, спросил коллег, не встречался ли им сортир, и отправился на его поиски. Вернувшись, услышал лихой Катин вопрос: «Александр, скажите, где вы пудрили носик?»

30 мая

Татьяна Толстая написала в фейсбуке текст длиною в абзац, в котором усомнилась в количестве изнасилованных весной 1945 года немок, исчисляемом миллионами. Не в самих изнасилованиях усомнилась, не в их преступности – с этим она, упаси боже, не спорит, – а только в цифре, которая, гротескно распухнув до 2 млн, превращает реальный ужас в апокриф, а, значит, и в анекдот. Зачем это делать? Зачем громоздить нелепую кучу гипербол? Ведь в куче все пропадает. Что случилось с преступлением? – оно утонуло. Про это писательница и сочинила абзац, для наглядности заострив анекдотичность: если изнасилованы были миллионы, то и Германия теперь Россия, там русский мир, там Русью пахнет, как иначе? Не верит Толстая в миллионы.

Но есть люди, которые в 2 млн не просто верят, но веруют. И считают, что цифра эта – сакральна, а отрицание ее кощунство. Кто они, правда, не слишком понятно – патриоты равнодушны к изнасилованным в 1945 году немкам, они проходят не по их ведомству, а по ведомству либералов не проходит кощунство. Подумаешь, кощунство, оно вызывает зевоту, напугал бабу яйцами, она «Месяц в Дахау» видела. И вообще, либералы же не хоругвеносцы, чтобы оскорбляться в религиозных чувствах. На какой такой солее сплясала Т. Толстая? Нет либеральной солеи, ее не существует в природе, не должно, по крайней мере, существовать.

Солеи нет, но есть читатели, самые светлые и совестливые, переживающие злодеяния советской армии в Германии. Они пришли под пост писательницы и с болью в сердце рассказали, что вина ее огромна – масштабом в абзац, в целый путинистский абзац, а значит, она сука, тварь, говно собачье, ее нужно четвертовать, повесить за жирную шею, сжечь, а перед этим печень съесть и выплюнуть, вот так: тьфу, тьфу и тьфу.

Вы скажете, это не либералы, а боты, от которых никто не застрахован, стихия, ветер, дующий в любую сторону, зачем обращать на него внимание? Незачем. Но люди, печатающиеся в журналах, ходящие в собрания, твердо стоящие на определенной стороне, совсем не ветер, а именно либералы, отметились в том же роде.

Вот один из них пишет: «Сходил почитать печально известный людоедски-провокаторский пост известной российской писательницы о русском населении Германии – с единственной целью (про писательницу-то все ясно очень давно). Никогда этого не делал, но подумал, что всему есть предел: прошелся по списку лайкателей и методично выкинул из друзей всех, кого там обнаружил. Обнаружил среди прочего ассортиментную „интеллигенцию“, поименно называть не буду. Прощайте, друзья!»

Важно пишет о важном деле – чистке френдов за лайки, читал пейджер, много думал, и никто в ответ не рассмеялся, не написал: гы! Правильно, сказали ему, так и надо. Единство рядов надо бдить и крепить: это священный ритуал чистки. Тут же образовались лидеры мнений, не просто либералы, а статусные и заслуженные. И принялись красить лайкателей синеньким, требуя их к ответу. С писательницей «все ясно очень давно», пора разобраться с приспешниками. И приспешники, заикаясь, лепетали, что произошла ужасная ошибка, они всего лишь проходили мимо, лайк только по-английски «нравится», а по-русски совсем даже иначе.

Я много раз видел эти сцены, молча терпел, больше не могу. Дорогие статусные и заслуженные! Вас неправильно информировали. Либералы не крепят единство, они его нарушают. Либералы не за стройность рядов, они за нестроевую роту. Либералы не верят в миллионы. Они верят в частное лицо, в отдельного человека, в его причуды и прихоти и, прости господи, изгибы. Эти изгибы прекрасны своей небрежностью – хотя бы только поэтому либералы не проводят чисток. Имеются и другие причины. Устроители чисток, оскорбляющиеся в своих чувствах, и есть «кровавый Путин». А тот, который Владимир Владимирович, смотрит на него, отодвинувшись, и приветливо машет рукой.

31 мая

Ирина Павлова – спасибо ей! – напомнила, что сегодня 70 лет Райнеру Вернеру Фассбиндеру. В 37 лет, как и положено гению, он умер, уже 30 лет и 3 года прошло, а Фассбиндер и сейчас самый вдохновенный, самый умный, самый радикальный и самый молодой. Ничего нового, в сущности, за эти 33 года не возникло – так, разные вариации, значение которых мы благодарно преувеличиваем. Когда-то мне казалось, что он для кино, как Джотто для искусства, все открыл. Впереди простирались немыслимые горизонты. Теперь я понимаю, что он все закрыл: обо всем подумал, все сказал, прошел во все стороны до конца, до упора и умер. И кино после него кончилось – тема устала.

3 июня

Наша общественность как-то совсем неправильно стала бороться с памятником Владимиру Святому, который хотят установить на Воробьевых горах. Памятник опубликован, он, в самом деле, ужас-ужас-ужас, но вовсе не потому, что Владимир Святославич кого-то там трахал в чьем-то присутствии, как доложила общественность, словно у нее припасено селфи, снятое на айфон, а не сведения из мутного источника, почерпнутые при чтении Википедии. То, что захватывающий сюжет тысячелетней давности в любом случае слабо документирован, разоблачителей не смутило, а того, что все грехи смываются крещением, они, видимо, не знают, иначе не стали бы облизываться на злодеяния Владимира-язычника, совершенные до того, как он крестился сам и крестил Русь. С тем же успехом можно перечислять преступления благоразумного разбойника, раскаявшегося на кресте: он вообще-то первым вошел в рай.

Не было никакой надобности топтаться со слоновьей грацией в житии Крестителя Руси, почитаемого православными, уж не говоря о Владимирах, носящих его имя, когда речь всего лишь о памятнике, который в тысячный, в сто тысячный раз воспроизводит одно и то же – как бы похожего портретного дядьку, реалистического, прямо из древнерусской жизни. Этот дядька – в плаще, в пиджаке или в доспехах, если он про прошлое – появился в 19 веке и там навсегда остался, он сам по себе не великое завоевание искусства, но размноженный в бесчисленных повторениях давно стал садово-парковым китчем, проклятием улиц и площадей.

Не надо плодить дядек, ставите памятник – думайте про образ, он может быть любым, а вовсе не только антропоморфным. Хорошо найти редкий, единственный образ, но и напрашивающийся бывает уместным. Почему бы не воздвигнуть на Воробьевых горах Крест – разве это не лучший памятник Владимиру Крестителю?

4 июня

Глава Департамента культурного наследия Михаил Брызгалов заявил, что Версаль – конкретная задача, которую поставили перед новым директором «Архангельского». Ох.

Версаль это королевская резиденция, она про мощь и величие самой могущественной короны в мире. Про масштаб государства, масштаб правления и правителя. Про короля-Солнце и его вечное сияние.

Архангельское это частное пространство частных лиц. Оно про Элизиум, про «вздохнуть о пристани», как завещал Пушкин, про свободу и прихоть отдельного человека. Про свободу и прихоть, про свою отдельность и его владельцы, князья Юсуповы – от Николая Борисовича, воспетого Александром Сергеевичем, до Феликса Феликсовича Сумарокова-Эльстона, воспетого Серовым.

Партерная часть, весьма отдаленно напоминающая Версаль, занимает там сравнительно немного места, в основном это пейзажный парк со всеми его изгибами и извивами. Именно пейзажным парком, пришедшим в запустение, всегда тяготилась дирекция, для нее он лес, который лучше вырубить, а землю, бесценную в этих местах, пустить в оборот: сколько портянок выйдет для ребят. Отсюда навязчивая идея дирекции сменить статус «ансамбля», в котором ничего нельзя менять, на статус «достопримечательного места», позволяющего любое строительство.

Чисто конкретная задача сделать из Архангельского Версаль узаконит уничтожение пейзажного парка, чуждого версальской регулярности. Под вырубку десяти гектаров вековых деревьев, уже сейчас заложенную в скандальный проект «развития Архангельского», подведена идеологическая база. Изгибы и извивы станут геометрией, украшенной строи-тельным новоделом – припудренным, позолоченным, с торжественной халой, как у них, в Версалях, носят. И всюду боскеты, боскеты, боскеты.

Татьяну Ларину и Анну Каренину примутся превращать в госпожу де Ментенон и маркизу де Монтеспан. Что из этого выйдет? Правильно – выйдет спикер Матвиенко и сенатор Петренко.

5 июня

Вчера умер человек, с которым мы в юности нежно любили друг друга, страстно и пристрастно, мы с ним каждодневно и вдохновенно дружили, лет, наверное, семь, не меньше. Потом пришли прочные сердечные отношения, мы дружили вяло, но мило, по инерции, но очень родственно. Потом родственность ушла, осталась инерция, потом и инерции не осталось. И мы уже совсем не дружили, годами, десятилетиями не виделись. Оба старели, тяжелели, глупели, считая обиды и бережно их перебирая. И вот он умер. И куда теперь бежать? И что говорить, зачем, кому? Обыкновенная история. Мои года – мое мусорное богатство.

6 июня

Не спал сегодня всю ночь, не мог заснуть, проклятая кукушка в саду стучала по голове, вынимала душу, клевала печень. Только, я думаю, она успокоилась, зараза с новой силой бралась за свое. И не было этому конца и края. Включил свет, полез в любимые Записки: «Словами не выразить, как я люблю кукушку! Неожиданно слышится ее торжествующий голос. Она поет посреди цветущих померанцев или в зарослях унохана, прячась в глубине ветвей, у нее обидчивый нрав… С приходом шестой луны кукушка умолкает, ни звука больше». В ожидании шестой луны предадимся литературе. Она никогда не обманывает или всегда обманывает, неважно. Важно, что утешает.

9 июня

Есть вещи, которые простой человек не понимает совсем – абстракции разные, «Критику чистого разума» или Томаса Манна. В филармонию ходила, слушала Бетховена, ничего не поняла, ну и так далее. И то сказать, поди пойми. Зато простой человек твердо знает, что не надо обсирать жену друга или мать его, или сына. Ну вот не надо, и все. Не то что в глаза, но и за глаза жен-матерей-сыновей не трожь, у нас сейчас интернет, все тайное обнаруживается в секунду, избави боже от такой напасти. Простой человек это понимает животом и не спрашивает, почему. Нет для него этого вопроса, если он, конечно, не хочет стать другу женой, или матерью, или сыном – всякое бывает.

Не то сложный человек. Он тверд и бескомпромиссен, он предан одной истине, нет ему преград ни в море, ни на суше. Как не сказать правду жене про мужа, матери про сына, если он у нее кровавый Сечин или, прости господи, Греф. Бросить в лицо железный стих, облитый горечью и злостью, – гражданский долг сложного человека. Исполнив его, он рассудительно объяснит, что государство – морок и тлен, любое, что главное в жизни это частное пространство, что его надо беречь, холить и лелеять, нет у нас в жизни большей ценности.

Поэтому простому человеку сложность часто кажется только неопрятностью. Что тут скажешь? – сами виноваты.

9 июня

Вчера отпели Колю.

Узнав о его смерти, я написал пост про нашу с ним пылкую дружбу, завершившуюся ничем, многолетней злобной пустотой. Читатель, равнодушный к виражам чувств, но озабоченный фактчекингом, стучал в личку, любопытствовал: «Сон был?» Нельзя никого разочаровывать, и Платон мне друг, но сна не было. Была молодость, напряженно эротичная, в каждом движении и звуке, в словах, словах, словах, такая ненасытная явь, что сон не нужен. Коля был самый умный, самый красивый, самый одаренный, захватывающий, как роман, который пожираешь, с тоской думая о том, что непрочитанных страниц остается все меньше и ты сам губишь собственное счастье, ведь сейчас роман кончится, и что тогда? И роман кончился, и ничего не осталось. Мне казалось, совсем ничего. Дуновение вдохновения превратилось в потную одышку. Но вчера на отпевании в гробу он был таким, каким я знал его 35 лет назад. Это крайне редко бывает с покойниками: черты так обостряются, что проступает юный, вечный облик. И не это ли произошло с Симеоном Богоприимцем, когда, увидев, наконец, Младенца Христа, он произнес свое «Ныне отпущаеши». Ны́не отпуща́еши раба́ Твоего́, Влады́ко, по глаго́лу Твоему́, съ ми́ромъ; я́ко ви́деста о́чи мои́ спасе́нiе Твое́. И трехсотлетняя бессмысленная, изматывающая жизнь – жизнь после конца, данная в поучение, отодвинулась и ушла, навсегда отпустила.

10 июня

Евгений Соседов сообщает: «Из Павловского Посада пришел ужасный сигнал. Уничтожены остатки забытого кладбища героев Отечественной войны 1812 года. Деревья вырублены, надгробия на сегодняшний день уже вывезены, площадка укатана и подготовлена под строительство».

И построят там отель-мотель-бордель, все три в одном флаконе, многофункциональный центр с подземной парковкой. И на открытие приедет чиновник с красной шеей и произнесет торжественную речь, и ближе к концу вспомнит национал-предателей из пятой колонны, и пригвоздит их стихами, популярными нынче в Администрации президента:

Два чувства дивно близки нам,

В них обретает сердце пищу:

Любовь к родному пепелищу,

Любовь к отеческим гробам.

13 июня

Приехали вчера на день с дачи в Москву, начали парковаться, а ставить машину негде: все стоянки заняты. Делать нечего, сели в засаду, и как раз в этот момент какая-то дамочка выскочила из своего подъезда, и, очевидно, спеша, устремилась к машине. Уже схватив руль, она заметила нашу нетерпеливость и тут же поменяла планы, решив навести марафет: укрупнить помадой губы, попудрить носик (в буквальном смысле) и тщательно, занудно накрасить очи – бесконечно долго. Закончив свое священнодействие, она достала из сумочки темные солнцезащитные очки и, закрыв ими наведенную красоту, все-таки отчалила. Шикарная женщина. «Она носит под джинсами целые колготки», – завистливо говорили о таких в моей бедной юности.

13 июня

Советский Союз со всеми его трепетными кодами – уже затонувшая Атлантида, мало кому доступная.

Вспомнил я тут крылатую советскую фразу «она носит под джинсами целые колготки», которая тогда не нуждалась ни в каких объяснениях, и в комментах мне заметили, что фраза не про джинсы, а про брюки, «джинсы тогда были удивительнее, чем колготки, пусть и целые». Но во фразе этой совершенно не важно, что надето, джинсы или брюки, да хоть комбинезон, и сколько стоит верх, важно, что честная советская девушка – трудовая, пыльная и рачительная – никогда не наденет вниз целые колготки, скрытые от глаз, она наденет – дырявые. Колготки – дефицит. Целые колготки под штаны наденет та, у которой жизнь удалась, редкая и шикарная, ей все доступно, она не ведает дефицита, смотрите, лярвы, и завидуйте.

Лярвы могли обзавидоваться только в какой-то специальной ситуации, в раздевалке бассейна например, такой праздник еще надо было подгадывать и подстраивать, зато избранник сердца в соответствующий момент это должен был заметить и оценить. Такие окрыляли упования. Но избраннику в «соответствующий момент» было совсем не до разглядывания колготок, ну а потом, предавшись посткоитальной грусти, – всякое животное после соития печально – он злым тоскливым взором замечал, что у нее глаз подбит и ноги разные, и какие на них колготки, это уже тридцать восьмое по счету обстоятельство. Так что фраза «она носит под джинсами целые колготки» это, конечно, высокая абстракция, она про захватывающий роман с самой собой, про чистое искусство, некогда вызывавшее восторг и оторопь, а нынче никому не внятное, – оно на памятном листке оставит мертвый след, подобный узору надписи надгробной на непонятном языке.

Уже оставило.

15 июня

Ездил сегодня в Мелихово, где бронзовый парниша, изображающий Чехова, лихо стоит, задвинув одну ногу за другую, всегда готовый оттянуться на дискотеке. Но дом строго по делу, все в нем говорит про хозяина, и письменный стол, и книги, и рояль, и картины, и при этом какая-то антибарская, антидворянская, почти нарочитая аскеза, совсем не усадьба и вовсе не дача, никакой веранды, ни тени праздности, не месяц в деревне, а жизнь, подчиненная служению. Народ, которому А. П. служил, живо интересуется главным – как великий русский писатель ходил по нужде. Музейная сиделица не в курсе, в доме есть специальная комната, но что в ней тогда стояло – ватерклозет или ночная ваза – она в точности не знает. Морщинистый мужчина, бодрый и любознательный, сразу видно, большой знаток во всем, не задумываясь, выбирает вазу и, презрительно фыркая, в чем-то убеждает свою спутницу. «Все равно лучше нас жили, не в двухкомнатной квартире панельного дома», – громко и раздраженно возражает спутница без шеи, без щиколоток, без запястий, одним куском туловище в очень короткой и блестящей, прямо дискотечной, юбке, а на голове боскет, как у сенатора Петренко. Я, глядя на него, улыбаюсь. Неправильно поняв мою улыбку, она тычет в меня пальцем и говорит с каждым словом все враждебней: «А вот мужчина хорошо живет, сразу видно. Потому и улыбается. Вы же хорошо живете, мужчина?»

15 июня

Хочу капитальней высказаться на животрепещущую тему обуви, снимаемой в гостях по требованию хозяев. В моем детстве это едва ли не в первую очередь отличало интеллигентный дом от неинтеллигентного. Собственно, отличий было два. В интеллигентных домах гости обувь не снимали, и никто от них этого не требовал. Ровно так же в интеллигентных домах не висел на стене ковер, чай не гобелен, ковер мог лежать или не лежать на полу, а по стене стояли книжки. Остальные отличия были не строгими и текучими, благо все жили в типовых домах, в похожих друг на друга клетках. Колченогая хрущевская мебель стояла везде, и даже ужасающие румынские стенки могли встречаться в интеллигентных жилищах. Там чаще висели репродукции импрессионистов или кватроченто с красавицами Боттичелли и Доменико Венециано вместо «Ржи» Шишкина и «Неизвестной» Крамского или портретов Софии Ротару, хотя тот же Крамской мог затесаться где угодно, а уж Алла Пугачева и подавно. Повторяю, все различия были вариативны, кроме двух догматических: книжки vs. ковры и тапочки для гостей.

Заметьте, жили тогда бесконечно беднее и теснее, жили скученно, убираться приходилось больше, а домработницы водились только в очень обеспеченных семьях. При этом люди в разы чаще ходили в гости друг к другу, нынче от гостей дома избавляет обед в ресторане, тогда этого не носили. Зато с чистящими средствами имелись проблемы, которых нет нынче, словом, с какой стороны ни зайди, тогда было гораздо больше оснований просить гостей снять обувь. Но не просили.

Объяснение, которое я помню с детства, – может, у гостя носок дырявый, не ставь его в неловкое положение – было полушуточным. Серьезность состояла в том, что нельзя насильно разоблачать человека, у него и так полно разоблачителей. Не надо умножать то, что нуждается только в умалении. У советского человека не было privacy – нигде, никогда: с самого детства и до самой смерти он подчинялся коллективу. Ни в школе, ни во дворе, ни в казарме, ни на работе, ни в тюрьме, ни в больнице личного выбора не было, были общие правила. Даже за гробом шла группа товарищей с пламенными казенными речами. И вот гость пришел к вам в дом, одевшись так, как захотел. Уважайте этот выбор хотя бы вы. Хотя бы вы считайтесь с его отдельностью. И тогда считались, а сейчас – нет.

Можно поговорить о влиянии ислама: при входе в мечеть снимают обувь. Дом сакрализовался по мусульманскому типу, бессознательно, само собой, но все бессознательное особенно прочно. Это, наверное, частное объяснение, но я бы не стал его полностью отбрасывать. Общее объяснение на поверхности: интеллигентных людей стало гораздо меньше, книжек ведь тоже стало меньше в квартирах. Дом мутировал вслед за родиной. Как там говорил недавно вождь? «Никому никогда не удавалось и не удастся перекодировать Россию, переделать под свои форматы. Нас невозможно отлучить, оторвать, изолировать от родных корней и истоков». Вот и дом теперь никому не удастся перекодировать, родные корни и истоки всегда наготове, стоят под вешалкой: кожаные для мужчин и с бантиком для дам. А privacy ваше пусть остается за дверью, оно следы оставляет.

20 июня

Почитал я тут дискуссии вокруг одной групповой фотографии и хочу доложить вам следующее. Фотографироваться с жуликом и проходимцем, который весь в крови, вне зависимости от того, убивал он сам или только воодушевлял убийц, конечно, не надо. Еще раз для тупых и любящих передергивать: разумеется, не надо. Тошнотворное вышло дело. Но обсуждать и осуждать это сутками, наливаясь, как яблоко, сознанием своей нравственной чистоты и высоты, не сильно лучше. Рукопожатный дискурс, помимо всех прочих радостей, еще антихристианский по сути. «Царство мое не от мира сего», – сказал Господь. Мир лежит во зле, нельзя строить царство Божие на земле ни в пределах государства, как это делали большевики, ни в пределах общества, как это делают рукопожатники. Общество не секта и не ложа, оно вынужденно разнообразно и держится на взаимодействии и примирении заведомо враждебного и чуждого. Баланс этот всегда не надежен – не потрясайте его своими догмами и ризами. Это беспощадно и глупо одновременно. Пизда со скорбно поджатыми половыми губами, – как говорит одна моя подруга.

30 июня

Взял сегодня такси в Париже, водитель спрашивает: откуда вы? Говорю: из Москвы. Водитель обрадовался: я очень люблю Путина, он молодец, все правильно делает. Я вжался в кресло: моя твоя не понимай. Водитель перешел на жесты: Путин, говорит он, и большой его палец поднимается вверх; Америка – и палец падает вниз. Я, не в силах оторваться, внимательно разглядываю за окном парижские пейзажи. Кончилось это для меня плачевно – водитель поехал окружным путем, точь-в-точь, как московский жулик. И что я мог ему сказать, если я не говорю? Вспомнил старуху из далекой юности – высокую, громкую, с нарисованным свеклой коммунистическим румянцем, которая, завидев безмолвную, бесконечную очередь в кассу, бодро огибала ее и со словами – Мы победим, товарищи! Слава КПСС! – пробивала себе чек.

4 июля

Молодые мои друзья, как и положено, страдают от жары в Тоскане, хавая культуру, мимо которой там ни пройти, ни проехать. А я перебрался к холодному Бискайскому заливу, в Сан-Себастьян, где бель эпок навсегда: скучающие социальные работницы катают тут в креслах прибранных старух со стеклянными, только что сделанными прическами, и ничто их не колеблет. Дикой обкуренной баскской молодежи, впрочем, тоже хватает. Неподмытая юность и тщательно прочищенные морщинки существуют в параллельных, не пересекающихся реальностях, но в воздухе стоит смесь старческого парфюма и юношеского пота. Миры разные, а эфир один, где Танатос и Эрос неразрывны.

6 июля

В детстве мне объяснили, что ум это способность отличить существенное от несущественного и, по возможности, предвидеть последствия. Существенное это – закаты, рассветы и запах жасмина в июне, старые деревья, липовые аллеи, вообще усадьба и парк, музыка, живопись, литература, дуновение вдохновения и любая любовь, к женщине, к мужчине, к другу, к собаке, весь Петербург, Покров на Нерли, камни Европы, Иоанн Златоуст на Пасху. Самое существенное это – слово.

Несущественное это – разное величие и тщеславие, государственное, национальное, сословное, цеховое, наша партия, наши взгляды, наш круг, захватывающее соревнование пиписек, консерваторы, новаторы, националисты, либералы, вся вообще политика, любой срач. Самое несущественное это – слова.

Казалось бы, так легко отличить одно от другого.

10 июля

Я не Крымнаш и в Крым не езжу не по идейным соображениям, а просто потому, что трудно ездить туда, где был счастлив в юности и где сейчас все другое. Но представить себе, что можно кого-то за поездку в Крым осудить и руки ему не подать, я, признаюсь, не мог, совсем не мог; однако же осуждают и руки не подают, и даже прозвище уже придумали: гнойная ватка. Все-таки в людях, одержимых рукопожатностью, больше всего идиотизма. Идиотизм всему голова. Ведь самим себе или своим родителям, тридцать лет назад ездившим в Прибалтику, в Юрмалу гламурную и в дикий Плиенциемс, эти люди руку подают. Или тоже бескомпромиссно убирают ее за спину? А если не убирают, то в чем находят разницу с нынешним Крымом? И в чем разница с Крымом у Комарово и Репино, то есть, прошу прощения, у Келломяки и Куоккалы? Или туда тоже нельзя ездить, и все, кто там сейчас бывает, хуже того, кто жил там в домах творчества и на собственных дачах, начиная с конца сороковых годов, – академики, писатели, композиторы, кинематографисты, гордость русской науки и культуры, все – нерукопожатная сволочь? Ахматова, писавшая про Комарово: «Там средь стволов еще светлее, / И все похоже на аллею / У Царскосельского пруда»? Вот бы и убиралась к своему пруду, а то расселась оккупанткой среди чужих стволов, гнойная ватка.

15 июля

Николай Львов – едва ли не лучшее, что есть в русской архитектуре, но уже через несколько лет этому придется верить на слово, его наследие исчезает на глазах, гниет и рушится; прекраснейшие церкви доживают последние дни, без крыш, с проваленными полами. Теперь обвалилась колокольня. Взывать к власти бесполезно. Она горазда только пиздеть про патриотизм, про духовность и скрепы, и что американка гадит. Русская петербургская культура XVIII – начала XX века ей прямо враждебна, тем более вызывающе европейский Львов. Но господа буржуи, те, которые поумнее, о чем думают? Авен, Беляев, Мамут, Прохоров и его высокоученая сестра неужто не понимают, что им нельзя оставаться наедине с родиной, что нужна прокладка, что русский европеизм, русский Золотой век и его строитель Николай Львов, петербургская культура вообще – их единственная опора, эфемерная, конечно, но другой у нас нет, другое – с раскосыми и жадными очами. Держаться им можно только за колонны, больше – не за что. И ведь спасти Львова для них копейки, а сколько будет профиту – и дежурную социальную ответственность можно Пу предъявить, и знак сохранить, великий русский, великий европейский знак, без него их съедят – ам, ам – и выплюнут. И правильно сделают вообще-то.

20 июля

В Прадо сейчас выставлены 10 картин Пикассо из Базельского музея. Пикассо всегда хотел, чтобы его картины висели в Прадо, и в 2006 году это временно осуществилось. Тогда прошла огромная выставка Пикассо, раскиданная на музей королевы Софии и Прадо, где работы Пикассо показывали в рифму – «Менины» рядом с «Менинами», а «Махи» с «Махами». Никакого концептуального смысла в нынешней экспозиции не заявлено – просто базельский музей закрыли на ремонт, и десять картин из его коллекции выставили в центральной галерее Прадо, одну за другой посередине зала. Рифмы там, само собой, есть: Пикассо во всех своих периодах искал новый язык классики, но первоисточник в Прадо не всякий раз присутствует. Вот прекрасные «Девушки на берегу Сены», они отсылают к картине Курбе, которая в Париже, вариант в Лондоне, но в Мадриде нет и варианта. В Прадо работа Пикассо окружена Тицианом, Тинторетто и Рубенсом. И этот контекст она выдерживает. Как Бродский – единственный из русских поэтов последнего времени естественно входит в список, начинаемый Пушкиным, Тютчевым, Лермонтовым и Баратынским, так и Пикассо, большую часть XX века бывший главным знаком современного искусства, давно стал совсем в другой ряд, и выставка в Прадо получилась про это. Нет в картинах Пикассо прямых рифм с «Дианой на охоте» Рубенса, например, но они из одной истории искусств с долгим эхом друг друга. Выставка по случаю ремонта оказалась вполне концептуальной, с двумя, мне кажется, напрашивающимися выводами. Начну с организационного.

Музею Прадо, когда-то передавшему «Гернику» в музей современного искусства королевы Софии, мне кажется, пора вернуть ее назад. И сделать в постоянной экспозиции зал Пикассо. Его мечта висеть в Прадо не должна осуществляться время от времени, он давно уже там, осталось развесить картины.

Художники не делятся на нынешних и старых мастеров. Они бывают существенными и не очень. Нет никакого современного искусства. Это химера XX века. Он уже 15 лет как закончился.

21 июля

Вчера в адской жаре Мадрида в одном из бульварных парков, где я по всем правилам приличия глотал, сидя на лавочке, тень, огромная шерстяная собака, которой ничто не указ, примчалась к фонтану и, прыгнув в него, стала красоваться, как Анита Экберг в «Сладкой жизни»: и так выгнется, и эдак, одним боком, другим, то голову подставит под струи, то хвост. Кокетство все-таки – высшее проявление естественности, физиология свободы.

26 июля

Вася Пичул умер. Я его знал много лет и всегда любил. Он был красивый, умный, исключительно талантливый, но давно и совсем потерявшийся. Во всех его фильмах, снятых после «Маленькой Веры», даже удачных, недооцененных, есть какая-то тяжесть, мешающая их смотреть. Но «Маленькая Вера» – чистый шедевр, один из лучших наших фильмов последних тридцати лет, где все пронизано родством, отвращением и нежностью. Про Мариуполь и тамошний русский мир это вдохновенное, исчерпывающее высказывание – очень художественное, поэтому ни одним, ни другим сегодня совершенно не нужное.

28 июля

Литературно одаренный блогер, но полный нравственный аутист, с дыркой в том месте, которое Кант считал доказательством бытия Божия, написал текстик, ничего на этот раз страшного, никому не пожелал сесть в тюрьму, ни в кого даже не плюнул, просто лирический еврейский анекдот рассказал бунинским дворянским синтаксисом. Получилось остренько. Дамам нравится, они взволнованно обмерсикали его сочинение – «как изящно», «как написано», «спасибо», «спасибо» – и принялись шарить. В одно из расшариваний пришел грозный судия, жрец рукопожатности, и разразился бранью: «Зачем вы это публикуете?! Он конченый мерзавец!! Он весь в крови!!!» Это про политическую физиономию автора, которая в текстике никак не отразилась. Ведущий телеканала, статный румяный молодой человек, немного блондинка, тоже поучаствовал в дискуссии: «Пошлость. Какая пошлость!» – прошептал он.

Бывший поэт Панцербитер, нашего прихода честный пресвитер, да молчел Риттер. Это в фейсбуке.

А на даче воет буря, качаются мои двухсотлетние деревья, одна из сосен предательски накренилась, чтобы всей мощью упасть на гараж, на дом, на провод. Даже если только на провод, и все останутся целы, то не будет электричества, а значит, ничего не будет – ни света, ни тепла, ни воды, ни слива в толчке, никакой связи, ни телефона, ни интернета, ни фейсбука. Отсутствие электричества за городом это полное обрушение в Средневековье, о чем Эко эссе написал. Наступит такая тишина, в которой, как у Фра Беато Анджелико, слышна поступь ангелов.

2 августа

Читаю про российское вето на трибунал по Боингу, который нельзя учреждать по тысяче причин, – и потому, что расследование еще не закончилось, и потому, что пиндосы сбивали самолеты, а трибуналов не было, и укры их сбивали, и тоже обходилось без трибуналов, и, главное, потому, что это будет политический процесс над родиной, а судьи кто? И вспоминаю нынче позабытого Виталия Калоева, который после долгой разлуки встречал свою семью – жену и двоих детей – в Барселоне, но так и не встретил, а вылетел в Цюрих и оттуда в Юберлинген, где упал самолет, и прорвался на место катастрофы, и нашел свою дочь в трех километрах от падения лайнера, сначала бусы нашел, а потом уже тельце, и полтора года ждал, что кто-то ответит за преступление, что будет суд, но так и не дождался, и 24 февраля 2004 года убил авиадиспетчера Питера Нильсена, которого – справедливо или нет – считал главным виновником катастрофы. Хорошо помню, как тогда писали, очень страстно и убедительно писали, что преступление не может оставаться без наказания, должен быть суд, иначе самосуд неизбежен. Видимо, за прошедшие десять лет эти доводы устарели, стерлись в труху.

5 августа

Выскажусь-ка и я на модную тему часов и пр. знаковых атрибутов. В конце девяностых годов я три утра подряд провел с одним богатым ньюсмейкером, которого надо было подготовить к выступлению. Я, понятное дело, отвечал за слова, а двое коллег по консалтингу, приглашенных независимо от меня – молодой человек и его напарница, – за сценический образ: как выйти, как встать, куда деть руки, какие делать паузы. За три дня, за три занятия надо было научить ньюсмейкера разным премудростям.

Молодой человек был и в самом деле молодым, лет 25, и такого же возраста была его товарка, они тогда считались восходящими звездами, а в двухтысячные уже воссияли. Я был пятнадцатью годами старше, и между нами пролегала пропасть, я сам по себе, одиночка с листочками, они несут бренд, представляют фирму, вместо моего самиздата хорошо упакованная презентация: дизайн, картинки, шрифты, все, как у взрослых. Москва между уходящим Ельциным и надвигающимся Путиным была тем местом, где наши два мира могли еще встретиться. Разница, однако, была кричащей и начиналась с одежды. Я сунулся в гардероб и – ура! – обнаружил там фуфайку, удачно скрывавшую мою толщину, мысль залезть в костюм даже не приходила в голову, я костюмы терпеть не могу, но дело не в этом – занятия наши начинались в 10 утра, какие в такую рань костюмы? Черта лысого! – молчел явился в белой рубашке с галстуком и платком, торчавшим из пиджака. И под стать ему была молодуха, с обручальным кольцом на пальце, накрашенная, отштукатуренная, с тяжелыми ресницами, в жакете, на отвороте которого сверкала, переливаясь, огромная жирная брошь, усыпанная красными, зелеными и голубыми камнями, – как у Мадлен Олбрайт, которая тогда была госсекретарем Америки и ковровыми бомбардировками утюжила Белград. Олбрайт носила бижутерию, американский налогоплательщик другого бы не понял. И это, конечно, тоже была бижутерия. «В каком табачном ларьке ты прикупила ее, подруга?» – подумал я.

«Самое смешное, что она настоящая. Фи, она настоящая. Это сапфиры, изумруды и рубины. Дорогая брошь для делового утра», – смеясь, заметила моя приятельница, когда я ей описал наш первый урок с ньюсмейкером. Приятельница знала эту пару и продолжила свой комментарий: «Вы не понимаете, она брошью посылает сигнал, как и Мадлен Олбрайт. Эта нацепляет дешевую демократическую голубку, чтобы показать миролюбие, а та богатой брошью обозначает цену, стоимость своего консалтинга. Приглядитесь, он наверняка делает то же самое».

И действительно, молчел невзначай и очень элегантно выпрастывал руку, демонстрируя манжету с бриллиантовыми запонками, а под нею часы – не спрашивайте, какие, и почем был овес, я часов отроду не носил и ничего в них не понимаю. Но элегантность движения, как бы случайного, меня поразила. Молчел был слободским в анамнезе, с мясистыми чертами, проступавшими сквозь стертый офисный облик, но рука от многократно повторенных механических движений стала воистину выразительной: короткие толстые пальцы, широкая кисть, уже приученная к великосветской небрежности.

Богатый и даже очень богатый ньюсмейкер все три дня принимал нас в свитере, тонком, под горло, один день в сером, другой – в коричневом, третий – в темно-зеленом. Под свитером, наверное, имелась футболка или майка, по крайней мере, рука его была совершенно голой – ни часов, ни запонок, ни браслета, ни перстней, ни даже обручального кольца, ни одного знака. Школьный учитель, одетый никак, чтобы не привлекать к себе внимания и не смущать учеников, слушает, как они отвечают ему урок.

В сущности, так оно и было.

8 августа

«Сноб» опубликовал свой шорт-лист. По разделу Театр там Тимофей Кулябин с «Тангейзером», который оскорбил в религиозных чувствах множество людей, спектакля не видевших. Так они изловчились. Теперь другое заочное множество, будем надеяться, даст «Тангейзеру» премию. Великую формулу «Я Пастернака не читал, но скажу» пора обогащать. Не всегда же за первой частью должно следовать гав-гав-гав. Пусть, наконец, прозвучит ми-ми-ми.

8 августа

Всякий раз, как похвалишь кого-нибудь из наших современников (писателя, режиссера, музыканта), наткнешься на гордое возмущение: кто эти люди? – за МКАДом их никто не знает. И эта сверкающая очевидность кажется негодующему козырным тузом: ваша дама бита.

Дорогие мои, не все писатели, режиссеры, музыканты избираются в Государственную Думу, и не все отвечают перед электоратом. У некоторых есть другой Судия. Дух веет, где хочет, и если ему больше нравится Садовое кольцо, никто ничего с этим поделать не сможет. Замкадность это не вечная ценность, а только местоположение. За МКАДом и Пушкина не все знают. И что теперь, удавиться?

8 августа

У либеральной интеллигенции тьма недостатков, которые для меня всегда были очевидны, я о них много писал в девяностые годы и в начале двухтысячных, и сейчас иногда прорывается. Это легкий хлеб: все здесь на поверхности, и охотников до такого чтения много – возмущенное бульканье и кипяток восторга гарантированы. Но это странное нынче занятие. Тут лернейская гидра, у которой пятьдесят тысяч голов и сто тысяч шей, пускает яд и твердит про свою народность, а ты клеймишь вон того индюка за то, что плюется косточками.

P. S. «Тристана» Бунюэля начинается с того, что главный герой, стареющий и благородный, конечно, презирающий церковь и государство, видит, как мимо него пробегает вор с только что обретенной добычей, следом появляются полицейские с вопросом, куда побежал разбойник, и герой, не раздумывая, направляет их в противоположную сторону. Действие происходит в Испании, в двадцатые годы. Это я к тому, что такое «либеральная интеллигенция». С разными поправками на национальную специфику она существует повсюду в Европе с конца XIX века и по сей день. А то тут у меня в комментах пишут, что это моя выдумка, нет никакой «либеральной интеллигенции». Прямо по Булгакову – чего ни хватишься, ничего нет.

10 августа

Пару дней назад «Сноб» обнародовал свои номинации, а теперь это сделал журнал «Интервью». Там по разным традиционным разделам проходят разные замечательные люди, за которых стоит проголосовать. Но сказать я хочу про раздел Публицист online, который про нашу фейсбучную жизнь. В нем оказались Роман Супер, Нахим Шифрин, Вера Полозкова, Татьяна Толстая и я.

Про себя, прежде всего: не надо за меня голосовать. Я блогер с очень узкой аудиторией, зачем бессмысленно распылять голоса? Про Веру Полозкову ничего сказать не могу, я ее блога не читал, Роман Супер и Нахим Шифрин, каждый по-своему, прекрасны, я очень ценю обоих. Но сам это сделал и всех призываю – проголосовать за Татьяну Толстую: она, конечно, самый блистательный нынче блогер. К тому же она почти не получала премий в России, что легко объяснимо: патриотическая общественность и либеральная, люди, которые ни в чем никогда не совпадают, в одном поле не сядут, с трогательным единодушием относятся к Толстой. Вода и камень, лед и пламень и проч. противоположные субстанции сошлись в ненависти к крупнейшему ныне живущему русскому писателю. Позорище вообще-то, нет?

13 августа

Панюшкин пишет: «Хорошо, когда владелец кафе привечает зашедшего к нему инвалида – из сочувствия. А не из страха перед следственным комитетом. Толерантность, основанная на страхе, нахрен никому не нужна».

Чушь.

Все прямо наоборот. Нужна толерантность, основанная на страхе, только она и работает – везде в мире. На страхе владельца кафе, что к нему больше не придут, что он станет зачумленным и разорится. Нельзя требовать толерантности, основанной на сочувствии. Сочувствие дано немногим, не всегда, не всюду. А толерантность необходима во всем, каждую минуту, с нее начинается общежитие. Толерантность это не движение души, а правила поведения. Нельзя называть узбека черножопым, гея – пидором и так далее. Нельзя толкать в бок инвалида, изволь сделать ему пандус. Изображай сострадание, так принято. И рожу не вороти, когда «эти» заходят. А нравится тебе узбек или нет, что ты на самом деле думаешь про гея и сочувствуешь ли инвалиду, это вообще никого не касается. Ты можешь проклинать их 24 часа в сутки, называя всех пидорами, – но только про себя, молча. А вслух будь добр говорить так, как установлено правилами поведения: лицемерие – основа цивилизации, я когда-то об этом большую статью написал. И страх владельца кафе нарушить эти правила – главный двигатель прогресса.

Беда России не в том, что у нас мало людей, склонных к толерантности. Их везде не хватает. Беда России в том, что у нас нет правил поведения, от которых зависят физические и юридические лица – извините за такой волапюк. Четверть века существует рынок и столько же – гражданское общество, а их никто не боится. Никакого страха перед ними нет. Значит, не очень они и существуют. Гуляй, рванина, говори, что хошь, и кому хошь, плюй в суп. Есть только один грозный судия – Следственный комитет, пред ним и немеют.

16 августа

Ровно тридцать лет назад Бронюс Майгис, гражданин СССР, житель Литвы, пришел в Эрмитаж и облил серной кислотой «Данаю» Рембрандта, фактически уничтожив картину. Для верности он еще дважды пырнул ее ножом. Свои действия Майгис объяснил политическими мотивами. Я был тогда (как, впрочем, и сейчас) самых антисоветских взглядов и окружен сплошь антисоветчиками, однако не припомню ни одного человека, пытавшегося найти в совершенном преступлении какую бы то ни было логику, хоть что-то, кроме безумия. Решение поместить Майгиса в ленинградскую психиатрическую клинику было воспринято с дружным облегчением: сумасшедший оказался там, где ему и место, – в сумасшедшем доме.

То ли дело сейчас. В главный выставочный зал страны, где экспонируются скульптуры полувековой давности, приходят зрители, заявляют, что они оскорблены в своих религиозных чувствах, и пытаются разгромить и уничтожить музейные вещи, находящиеся в государственном хранении. Но их не сажают в тюрьму, не запирают в лечебницу, а отпускают с миром, и знатные публицисты вместе со спикерами церкви ищут и находят этому самое продуктивное объяснение.

Сегодня, тридцать лет спустя, Бронюс Майгис не стал бы твердить о каких-то политических мотивах. Он бы всесторонне и глубоко оскорбился в религиозных чувствах. И как тут не оскорбиться, православные? Лежит бабища с неприкрытым срамом, ждет, когда в ее чебурашку прольется золотой дождь, Зевс таким образом ее поимеет, и от этого родится герой Персей. Есть ли, скажите, более наглое, более глумливое издевательство над священным для каждого верующего сюжетом Благовещения, над Духом Святым, ставшим золотым дождем, над Непорочным Зачатием, над Рождеством Господа нашего Иисуса Христа?!!

Приди Майгис к «Данае» сегодня, сколько бы мы услышали гневных слов о выставочной политике Эрмитажа. Нет, серная кислота, наверное, перебор, но зачем будить лихо? Зачем выставлять голую языческую бабу, на что был расчет? Ведь так легко убрать ее в запасник, почему этого не сделали? А потому, что хотели плюнуть в душу русскому человеку. И не с подсказки ли вашингтонского обкома была продумана вся эта провокация? Ведь недаром для нее выбрали так называемый Эрмитаж, выставляющий искусство Гейропы, – руки прочь от Бронюса Майгиса, вставшего на защиту авраамических религий, не дадим объявить его сумасшедшим: знаем мы эти многоходовки, насквозь видим.

Эх. Великие люди, истинные первопроходцы, всегда трагически опережают свое время.

17 августа

Очевидно, что государство не хочет и не будет окорачивать оскорбляющихся верующих: не для того оно растило, холило и лелеяло этого крокодила, чтобы сейчас вырвать ему зубы. Кому нужен крокодил без зубов? – он не страшит, а смешит.

Что из этого следует?

Из этого следует множество различных, весьма мрачных, даже апокалиптических выводов про жизнь на родине, но не они меня сейчас занимают. Меня занимает один конкретный сюжет. Понятно, что оскорбиться в религиозных чувствах можно по совершенно любому поводу. Оскорбление в глазах смотрящего. А значит, никакие произведения, выставленные для всеобщего обозрения, – в Третьяковской галерее, в Пушкинском музее, в Русском музее, в Эрмитаже – отныне не находятся в безопасности. Музейный статус больше ничего не значит. Госхран – тоже. Сила оскорбленных чувств верующих смыла все статусы в унитаз. И теперь туда может быть отправлена любая картина, абсолютно любая. Раму не тронут – кто ж покусится на святое? – а картины разрежут на части, свернут в трубочку и спустят воду.

Эта угроза тем более реальна, что с ноября полиция уходит из музеев, снимает охрану, нашли время.

Пиотровский думает об этом и пишет письмо, сегодня оно размещено на сайте Эрмитажа.

Письмо без адреса, крик городу и миру, сдавленный и политически продуманный так, чтобы возмутиться, но церковь не обидеть и государство не обидеть, и все же попрекнуть кое-кого за «неадекватность ухмылки». Впечатляет конкретный план: «Мы предлагаем музеям России срочно провести учения по защите режима работы экспозиций собственными силами с учетом того, что с ноября сего года полиция прекращает физическую охрану музеев». Живо представляешь предынфарктных бабушек-сиделиц с одышкой и артрозом, которые учатся заменять собой ушедшую из музеев полицию.

Поздно. Поздно писать такие письма.

Сегодня должно быть совершенно другое письмо – с предложением закрыть все музеи, вообще все. Предлагаю черновик.

Дорогая Власть!

Мы понимаем, что ты рассорилась с Западом и плодишь мракобесие, и пестуешь погромщиков. Мы понимаем, что они тебе нужны. Но ведь все заканчивается, все меняется, и Запад когда-нибудь станет другом, и погромщики стушуются, растворятся среди обывателей, как это уже не раз случалось, а знатные публицисты и даже спикеры церкви будут говорить совсем другое – не то, что сейчас, мы это многажды слышали, услышим еще. И единственное, что не станет другим, что навсегда исчезнет, это картины, скульптуры, все достояние музеев: его заново не сделаешь. Закрыть музеи – единственный сейчас выход.

В моем детстве была телепередача «Музыкальный киоск». Прекрасная ее ведущая с высокой прической и гордой спиной, когда заканчивалась программа, ставила на стол извещающую об этом табличку. Все новости рассказаны, соображения изложены, сюжеты исчерпаны, надо обозначить финал. Так и сейчас – осталось только поправить прическу и, распрямив спину, выставить табличку «Киоск закрыт».

20 августа

Невозможно читать о счастье, которое было у нас 19–21 августа 1991 года. Невозможно. Победил-то ГКЧП – разгромно, как ему не снилось в самом фантастическом сновидении. А мы все равно заворожены своей ностальгией. Какое великое было похудание, за два месяца удалось скинуть тридцать кг, и снова возникла талия и даже шея. Но назад вернулись все пятьдесят, вместо двух подбородков стало пять, и жопа уже лежит на земле, и одышка не дает ходить. И все равно: три счастливых дня было у меня, три счастливых дня.

25 августа

Много лет назад я знал одну артистку МХАТа – не великую артистку, но умную, остроумную женщину, которая после войны, играя уж не помню кого, длинной вереницей плелась за Синей птицей, но это в театре, а в свободное от работы время крутила роман с югославским послом как раз в тот год, когда у Сталина роман с Югославией кончился и народ каламбурил: Иосиф, брось Тито. Вышла у артистки с родиной асимметрия, за что ее арестовали и стали шить ей шпионаж в пользу Югославии. Артистка изумилась: «Алле! То, что мужчина и женщина делают друг с другом наедине, теперь называется шпионажем?» Но следователь не был расположен шутить, и артистке стало смешно: «Хорошо. Пишите! Я была югославской шпионкой, американской шпионкой, японской шпионкой, я Сталина хотела убить, мавзолей взорвать, памятник Ленину уничтожить!» Следователь аккуратно все записал, и артистка получила 20 лет.

Ровно столько же получил сегодня режиссер Сенцов и ровно за то же: за разговоры о взрыве памятника Ленину – подлинные или мнимые. Никто не был ни убит, ни ранен, никто не пострадал, в деле вообще нет жертв, есть только слова, произнесенные или не произнесенные Сенцовым. По мне, взорвать страшный памятник страшному Ленину – это благодеяние, которым государство, было дело, само занималось. Теперь передумало. Бывает. Но разве это повод давать за разговоры про взрыв памятника 20 лет, тем более – за разговоры артистов.

Юлия Латынина тут на днях обрушилась на кампанию в защиту Сенцова, в которой участвовали едва ли не все ныне живущие кинематографисты Европы. Мол, негоже строить защиту на том, что режиссер не мог призывать к теракту; это евнух не может совершить изнасилование, а агитация за теракт доступна каждому. Вдаваться в дискуссию про евнуха я не буду, хотя уверенность Латыниной мне тут кажется напрасной, но крупнейшие режиссеры Европы не до ветру вышли. Они знали, про что писали письма. В деле нет ничего, кроме разговоров, и давать за них 20 лет инженеру или пожарнику – тоже ни в какие ворота, но у режиссеров и артистов другие отношения со словом – и с собственным образом, кстати, тоже, их эскапады бывают ролевыми. Творческий человек творит не обязательно на рабочем месте и не всегда по расписанию. Заявления артистов сплошь и рядом юридически ничтожны, как у моей югославской, американской, японской шпионки. Если цель – установить вину, а не посадить любой ценой, это принимают во внимание, про это думают, об этом помнят – в том, конечно, случае, когда нет сладостной задачи поднасрать соседней братской стране, например Югославии.

Сегодняшний день выдался на редкость обильным. С утра разрешили было запрещенную «Википедию», но запретили разные чистящие средства, днем выпустили по УДО Васильеву, потом дали 20 лет Сенцову. В деле родственной власти Васильевой фигурировали адовы деньжища, в деле Сенцова, повторюсь, одни разговоры. Васильева отсидела 109 дней, на фоне 20 лет это, конечно, экстремальный, но по-своему захватывающий отпуск.

Еще до вынесения приговора Сенцову, когда царил один абсурдный бурлеск, я переделал классическую эпиграмму, вставив в нее сегодняшние события:

Не день сегодня, а феерия,

А все рыдают от бессилия:

Открыли Wiki, закрыли Fairy

И вышла по УДО Васильева.

В комментарии пришла подруга и напомнила, что приговор Сенцову тоже будет объявлен сегодня, и вечер перестанет быть томным.

А то. Вечер давно перестал быть томным.

27 августа

Умерла прекрасная женщина – умная, деятельная, совсем еще не старая. Мы не были дружны, даже близко знакомы, несколько раз виделись, вместе обедали и долго разговаривали, мне она была очень симпатична. И ее смерть, неожиданная для всех, сильно меня задела, второй день мучает, не отпускает, не могу о ней не думать, не могу не написать. Но и написать тоже не могу. Невозможно назвать ее по имени – женщина была богатой. У меня открытый дневник, мудаки-комментаторы и трудолюбивые тролли придут плюнуть на ее могилу. Я не хочу их на это организовывать.

Богатства у нас не прощают никому – ни умным, ни великодушным, ни жертвенным. Богатым быть преступно. Мы люди бедные, мы люди скромные, тихие, неказистые, кривой березкой стоим на опушке. Мы – мелкий, нищенский, сквозной, трепещущий ольшаник. Мы – как все.

Есть, конечно, такие, которые привыкли пердеть шире жопы. Но теперь у них жопа с кулачок. Такие времена пошли. Лучше спасительно прибедниться, пригнуться, стушеваться – золотой дворец, и тот построен на последние. Деньги, которые себя не стесняются, это вызов. С них начинается оппозиция. И против нее что кровавый режим, что его ниспровергатели выступают одним фронтом. Народ и партия едины.

28 августа

Бывшему депутату Госдумы Глущенко за организацию убийства Галины Старовойтовой дали 17 лет – на три года меньше, чем Сенцову.

И правильно. Разве можно сравнить какое-то убийство с разговорами о взрыве памятника Ленину.

31 августа

Драма нынче не живет больше часа, ее превращает в фарс сам герой драмы. Вот Никите Михалкову запретили въезд на Украину. Что тут скажешь? – ничего не скажешь, глупость одна. Промолчи Никита Сергеич, и был бы он в дамках. Но Никита Сергеич – не могу молчать! – заявил Интерфаксу: «Я испытываю такое же чувство, которое, как мне кажется, испытывал бы Сергей Михайлович Эйзенштейн, если бы ему запретили въезд в фашистскую Германию в 1939 году». И нет уже новости про то, что Михалкову запретили въезд на Украину, есть новость про то, что Михалков сравнил себя с Эйзенштейном. Что тут скажешь? – какая фашистская Германия, таков и Эйзенштейн.

2 сентября

Ответил на вопросы Кольты про начало девяностых.

1. Где вас застали 90-е? Кем вы были, чем занимались в начале нового десятилетия?

В 1990 году возник журнал «Столица», и Андрей Мальгин, ставший главным редактором, позвал меня обозревателем. Вместе со мной обозревателями были Минкин, Радзиховский, Поздняев и Алла Боссарт – кажется, так, если не вру. Это было увлекательно, «Столица» с первого же номера стала боевой, это было необременительно – за ставку полагалось сдавать четыре статьи в месяц, две свои и две чужие, деньги при этом платили очень вменяемые, ходить на работу не требовалось, только раз в неделю на редколлегию, а для меня это было главным условием существования. Монопольной преданности Мальгин не требовал. Тогда же, в 1990-м (или это было в начале 1991-го?), Лена Чекалова, которую я к тому времени знал уже лет 10, позвонила мне с рассказом, что собирается рожать и на год, а может, и больше уйти из «Московских новостей», и попросила взять на себя ее еженедельную телевизионную колонку в газете. «Московские новости» были тогда главными, передовой линией огня, и, узнав о том, что я туда иду, моя знакомая, важная искусствоведческая дама, сказала, что пошла бы туда даже пол мыть. Телевизионная колонка, кстати, числилась не за отделом культуры, а за отделом политики, где с умирающей советской властью тогда сражались одни красавицы: в монументальном итальянском вкусе – Альбац, в тонком французском – Геворкян, очень хорошенькая Телень и совершенно сногсшибательная Бычкова. У каждой из них были свои отношения с Егором Яковлевым, главным редактором «Новостей» и главным кумиром московской интеллигенции. Я в эти расклады не очень вписывался и не слишком стремился вписаться: на меня сильное впечатление произвела статья Яковлева в журнале «Искусство кино», которая называлась «Интимно о Ленине» и начиналась со слов: «Открываю любимый (такой-то по счету) том». «Столица» мне, конечно, подходила гораздо больше, и лучшие свои тексты я напечатал там. Среди них были две большие статьи о новых медиа – «Независимая газета» мне не приглянулась, а «Коммерсанту» я объяснился в любви. Володя Яковлев откликнулся на это объяснение, пригласив меня в тогда создаваемый им холдинг своим «личным критиком» – мне надо было раз в неделю рецензировать все выходящие в ИД издания и думать над новыми. Дело происходило в мае 1992 года. На сентябрь был намечен выпуск ежедневного «Коммерсанта», который должен был стать правильной газетой для правильной буржуазии – уравнение с одними неизвестными. И правильную газету, и правильную буржуазию предстояло выдумать, но это была уже новая задача совершенно нового времени.

2. Можете вспомнить, когда и как вы почувствовали, что наступают новые времена? Какое событие стало для вас знаком перемен?

Мне кажется, я могу совершенно точно датировать – свои чувства, по крайней мере. В январе 1987 года на каком-то слете или встрече, уж не помню, Горбачев сказал, что общечеловеческие ценности выше классовых. Я охнул, услышав об этом по радио. Все, дорогие мои, вам пиздец, этот рубеж просто так сдать не выйдет, обратного хода нет, коготок увяз – всей птичке пропасть. Начиная с января 1987 года мы жили с чувством нарастающего счастья. Сейчас молодые люди, тогда толком не родившиеся, компетентно описывают наши страхи – я тут недавно с изумлением прочитал, что мы боялись общества «Память». Тогдашнее общество «Память» – это малосимпатичные ряженые. Бояться их – все равно как сегодня бояться казаков: всякие есть опасливые люди, конечно. Но мы боялись только одного: что наше счастье схлопнется – что Горбачев передумает или за него передумают, и эти страхи трудно назвать совсем напрасными.

3. Как вы тогда, в начале 90-х, представляли себе будущее – свое и страны?

В 1991 году я съездил в Америку на три месяца и, вернувшись оттуда, написал статью для «Столицы» про политическую корректность, которая тогда была в новинку. Конечно, это был фельетон про искусственные правила говорения, но закончил я его в том роде, что ругать политическую корректность у нас рано, что все защищаемые ею меньшинства должны чувствовать себя в полной безопасности и когда это наконец произойдет, можно будет с чувством и расстановкой плюнуть на любые вымученные предрассудки речи. Казалось, что еще года три, ну пять, от силы семь – и Россия станет нормальной европейской страной с защищенными меньшинствами, в которой на первом месте отдельный человек, частное лицо, личность выше государства и так далее, и тому подобное. Конечно, всякая ксенофобия и ненависть к чужому останутся, никуда не денутся, куда ж без этого, но их будут стесняться, их будут стыдиться. Смешно, правда?

4 сентября

Их осталось уже совсем немного – краснокирпичных модерновых домов, которыми когда-то славилась Москва, этот, построенный в 1914 году в Лефортово, сразу стал госпиталем, здесь царь с царицей и дочерьми навещали раненых, здесь в домовой церкви 26 марта 1915 года молилась вел. кн. Елизавета Федоровна, и память об этом жива. Память жива, а дом уничтожают прямо сейчас, хотя он на редкость хорошо сохранился, все крепкое, ладное, с родной арматурой, с оконными рамами, ручками, полами, стоит уже сто лет, и еще простояло бы столько же, но у строительной компании Мортон другие планы: она задумала возвести тут бизнес-центр, такая неожиданная свежая идея.

Спрашивать, куда смотрят милиция, мэрия, министерство культуры и др. высокодуховные инстанции, я не буду, надоело. Им и не справиться с Мортоном: не могут или не хотят, уже не интересно выяснять. Но ведь с недавних пор у нас появилась сила, перед которой все немеют. Где она, спрашивается? Где верующие, оскорбленные в своих чувствах? Или их оскорбляют только пиписки? И только пиписки возбуждают в них гражданские страсти?

В госпитале храм, который вот-вот сравняют с землей, – в последний раз дореволюционную церковь сносили в Москве в 1972 году. Не станет места, где молилась святая преподобномученица, такова жизнь. При чем здесь религиозные чувства? То ли дело нарисованные и слепленные гениталии, они – удар ниже пояса, плевок в душу, кровоточащие стигматы. А тут что? Тут построят прекрасный бизнес-центр, и милиция, мэрия, министерство культуры придут на открытие, и церковь придет, и окропит, и освятит, и изгонит, и дух вел. кн. Елизаветы Федоровны, еще сейчас витающий, ретируется оттуда навеки.

8 сентября

Ходил сегодня к врачу на умное компьютерное обследование. Врач посмотрел на меня изучающе и спросил: «У вас есть профессиональная бедность?» Я подумал: надо же, какой проницательный человек, глаз – алмаз, по виду я – срань и богема, типичная профессиональная бедность, но так вышло, случайно, в сущности, что последние четверть века зарабатываю консалтингом, а на лице это никак не отразилось – о, счастие, о, радость! Великий всевидящий доктор! И выражение какое чудесное – профессиональная бедность. Я, конечно, ослышался. Доктор сказал: профессиональная вредность. Он принял меня за шахтера.

11 сентября

В Петербурге все еще рассказывают про красавиц 1913 года, которые прошли через войну и блокаду, поседели и посидели – без этого никуда, а все равно в 80 выглядели на 50, всегда нарядней всех, всех розовей и выше и, главное, всех остроумнее, с шутками на грани фола. Красавицы эти давно ушли, а сейчас уходят те, кто застали их в своей юности, но все шутки живы и передаются внукам. Вчера слышал рассказ про даму уже крепко за 70, которая – талия рюмкой, юбка воланами, сумочка небрежно висит на руке – входит в автобус, и сзади военный, красивый, здоровенный, шепчет ей жарко: «Девушка, разрешите вас проводить»; а она, оборачиваясь: «Куда? В могилу?» Пока такое помнится, Петербург не сгинет, не умрет – есть в его танатосе что-то очень жизнеспособное.

13 сентября

Одна из любимых книг детства – Тютчев, изданный несколько десятилетий спустя после его смерти, – вот эта книжка небольшая томов премногих тяжелей. Там Денисьева в примечаниях еще называлась госпожой Д. Помимо великой лирики и политических стихов, прекрасных и трескучих, в ней был раздел, мною больше никогда не виданный, – собрание тютчевских бонмо, кем-то любовно сохраненных и записанных. Удивительное для начала XX века понимание поэта, после которого остаются не только стихи (проза, дневники, письма), но и городской фольклор, по определению не имеющий достоверного авторства. Я эти бонмо учил наизусть, как стихи, но и стихи сейчас не рискую цитировать по памяти, так что могу наврать. Про светского знакомого, который женился на даме, известной своей доступностью, Тютчев в той книжке, помнится, говорил: «Это подобно тому, как если б я купил Летний сад для того, чтобы в нем прогуляться». Какая-то совсем затонувшая Атлантида. Старик, по-старому шутивший, – отменно тонко и умно, что нынче несколько смешно.

15 сентября

С позорным опозданием узнал, что памятник св. Владимиру примеривают к Боровицкой площади. Это большая беда. На Боровицкой площади гадить нельзя. Она в Москве самая красивая. Больше у нас ничего не осталось. Там на воздушных путях двух голосов перекличка: Пашков дом и Кремль в напряженном собеседовании, которому 250 лет – оно для русской культуры вообще-то главное, уж простите за пафос. И что, теперь в этот диалог встрянет новодельный каменный дурак, прервет его, отрежет пути, съест воздух? На Боровицкой площади не должно быть преград, третий там лишний – вне зависимости от качества памятника и отношения к св. Владимиру. Вас здесь не стояло.

19 сентября

Дамы чаще, но и господа, бывает, представляют себя фотокарточкой двадцатилетней давности, вывешивают ее себе на страничку как основной портрет. Свой уголок я убрала цветами. Такое простодушное жульничество, трогательное, в сущности. Повальное опрокидывание в девяностые, случившееся нынче в фейсбуке, конечно, про это, а вовсе не про политику – с той лишь только разницей, что и жульничества тут никакого нет: карты честно выложены на стол, дело было 20 лет назад, а сейчас возник предлог показать себя во всей красе – эх, были и мы рысаками. Странно видеть в этом идеологический демарш и реабилитацию ельцинизма, хотя прекрасный ельцинизм сам по себе давно заслужил воспевания. Но шея без пяти подбородков не об этом. Иногда шея это только шея, что на фотографии июня 1991 года было задокументировано в разных обличиях.

P. S. Меня тут спросили, чья дача, что за сюжет, кто собрался и по какому поводу. Рассказываю. Это конец июня 1991 года, последние дни советской власти, тридцатилетие пианиста Алексея Гориболя, он рядом с Дуней Смирновой, обнимает лежащего у него на коленях кинооператора Сергея Дубровского. Над Дуней Людмила Шендяпина. «Дача» композитора Десятникова, он в первом ряду, рядом с Дубровским. Дачу я заключил в кавычки потому, что это коттедж в доме творчества композиторов в Репино, под городом, который еще, кажется, назывался Ленинградом. Композиторы жили жирнее других творцов, и каждому из них в доме творчества полагался личный коттедж в три комнаты с роялем и крыльцом, по нынешним понятиям, сарай, по тогдашним – немыслимая роскошь. Слева от меня Кирилл Веселаго, справа Полина Осетинская, под ней Аркадий Ипполитов, чуть выше него Рахель Каминкер-Напарина, жена певца Владимира Напарина, он рядом с Десятниковым, между ними обладательница лучшей тут шеи кинокритик Ирина Любарская. В центре композиции мать Гориболя, Ирэна Пастухова, подо мной прекрасный виолончелист Олег Ведерников, который этим летом умер. Под ним Белла Ахмадулина, ее тоже уже нет в живых. Ахмадулина и Мессерер любили композиторский дом в Репино и часто там останавливались. Видимо, они из своего коттеджа пришли на день рождения к Гориболю, с которым дружили. Все остальные тоже стеклись из окрестных домов творчества – писателей и кинематографистов – или приехали из Ленинграда. Советская власть кончалась на глазах, дома творчества переживали взлет, они стали гораздо доступнее и милее, но еще не разорились, не заплесневели, не осыпались; перед близкой смертью им выпало последнее неистовое цветение.

24 сентября

Советская власть, та, которую я застал, – брежневская, была тошнотворной и беспросветно унылой, она брала за горло: ни охнуть, ни вздохнуть. Но дышалось мне в то время как никогда легко; жизнь была немыслимо прекрасной, полной захватывающих романов – в книжках и совсем не только, которые упоительно переплетались и путались, и столько было открыто и понято, столько прочувствовано и продумано, что хватило на тридцать лет вперед. Мы, как жирафы, тогда набирались страстями и мыслями. А люди? Боже, какие вокруг жили люди! И плевать было на власть с вышки без передышки. И это относится к любой эпохе – и к сталинской, и к ельцинской, и к путинской. Человек, конечно, общественное животное, и социум всесилен и мерзопакостен, но с посылания его нах – не обязательно вслух, можно и про себя, главное, без глупой пустой аффектации – и начинается свобода, разве нет?

P. S. С изумлением читаю комментарии друзей. Я вообще-то своими кривыми словами пересказал пушкинское «зависеть от царя, зависеть от народа – не все ли нам равно?» Конечно, один социум лучше другого, ельцинский – мне гораздо милее брежневского, не говоря уж о сталинском. Конечно, детские сады и пенсии всегда нужны. Конечно, посылание власти нах при вегетарианском Брежневе это одно, а в фашистской Германии совсем-совсем другое. Но вне зависимости от того, какая нам выпала власть, дурная или сносная, человек живет своей жизнью, и время в ней отражается совсем не так, как в учебнике истории. И в этом зазоре видна свобода – если была выбрана.

28 сентября

Меня поражает количество ханжей, выступающих за повышение всех «возрастов согласия». Правительственная идея не продавать выпивку «лицам до 21 года» встречает народную поддержку.

В армию идут с 18 лет, теперь на год, потом могут служить по контракту. Контрактники в свои 19–20 лет оказываются там, где убивают и погибают. Это можно, а выпить ни-ни?

Вместо недоступной водки «лица до 21 года» будут травиться суррогатами. Наткнулся на комментатора, уже предвкушающего это с восторгом: «Не будет большого вреда, если некоторая часть населения, готовая пить все, что горит, покинет сию юдоль скорби раньше времени (или, хотя бы, не сможет воспроизводить себе подобных – генетика, вообще-то, страшная штука!)». Чем это отличается от «смерть хачам!» (пидорам, жидам, вставьте по вкусу), мне никто не объяснит. Разве что длиннее.

Видимо, правительство рассуждает, как этот комментатор. Или вообще не рассуждает. Потому что как быть теперь со свадьбами? Женятся ведь тоже с 18 лет. Брачный возраст повысят? Свадьба отныне станет безалкогольной? Гости будут кричать «Горько!» и чокаться компотом? Или пусть вместо жениха в магазин семья снарядит предынфарктного отца с животом и одышкой, и он вернется оттуда навьюченный водкой, а сзади будет семенить дедушка с шампанским?

Нет, я верю в свое правительство. Я знаю, как оно поступит. Свадьба это святое. Свадьба это скрепа. Трезвая свадьба это совсем антинародно, это против всех установок и традиций, это хуже, чем гомосексуализм. Пить до 21 года запретят, но на свадьбе разрешат, для свадьбы сделают исключение, на свадьбе – ужрись в хлам. Придумают специальные свадебные талоны. Так было при советской власти, так будет и теперь.

При советской власти жених и невеста, подавая заявление в ЗАГС, получали два талона: один – на еду, на сырокопченую колбасу по твердой брежневской цене, на югославскую ветчину в банке, на печень трески, все для шикарного стола, другой – на постельное белье, все для бурной брачной ночи. Я со случайными подругами раз пятнадцать ходил тогда в ЗАГС. Подавали заявление, получали талоны, шли в торжественный свадебный магазин, отоваривались, мне – колбаску, ей – наволочку, потом сердечно целовались в щечку и разбегались навсегда.

28 сентября

Мне тут интеллигентный человек пишет в комментариях, что не ходят в армию москвичи в 18 лет, институт, то, се. И в самом деле, сегодня это вопрос только денег, военкоматы до них охочи, а на любимое дитя нужная сумма сама соберется. И по контракту в Донбассе не служат, пишет тот же интеллигентный человек, не могут москвичей там убить, потому как их там нет. И свадеб не играют они в 20 лет, не бывает такого, гораздо позже все женятся.

Наверное, так оно и есть. Могу даже азартно продолжить.

Не знаю, как сейчас, а в моей юности не то что в 20 лет свадеб не играли, их не играли вообще: жених и невеста, оба в джинсах, ходили в ЗАГС вдвоем, без всякой свиты, на чисто техническую процедуру. После этого они могли устроить, а могли и не устроить вечеринку, которая ничем не отличалась от любой другой: выпили, закусили, поболтали, поплясали. Кто-то в шутку мог крикнуть «горько!», но один раз, шутку не повторяют. Свадьба с фатой в нашем кругу бывала, случалось и такое, но редко, и, как правило, в церкви. Там это естественно.

Фата с флердоранжем в ЗАГСе, с куклами на машине, с посещением могилы Неизвестного солдата, с пышным застольем, кудрявыми тостами и неизбежным мордобоем, такая свадьба считалась очень дурным тоном. Над этим смеялись и помню злой рассказ про невесту, которая не лежала только под трамваем, но перед свадьбой зашила то, что, по понятиям, должно было быть нетронутым, и, водрузив флердоранж, отправилась в ЗАГС и потом трясла перед гостями простынями. Это был рассказ про то, чего мы в нашем интеллигентном кругу никогда не делаем.

Мы в нашем интеллигентном кругу – три процента в России, пять, ну семь, пусть десять процентов в Москве.

Это я к рассказу интеллигентного комментатора о том, что москвичи в 18 лет не ходят в армию, не воюют по контракту там, где идет война, не играют в 20 лет свадеб. Есть у нашего круга две противоречащих друг другу черты: мы замыкаемся и не пускаем к себе посторонних, тщательно оберегая чистоту рядов, но при этом считаем, что все вокруг должны жить, как мы. Не знаю, какая из этих двух черт хуже.

1 октября

Мой друг, родом из Донбасса, переехал в Москву 15 лет назад, а донбасских своих родителей поселил здесь прошлым летом, вытащив буквально из войны. В дом их попали снаряды, превратив в труху отсек, в котором они жили: был трехподъездный дом, стал двухподъездный. От всего имущества осталась у родителей только машина – турецкий фиат. На этом фиате они время от времени выезжают на Украину, буквально на несколько часов, это если повезет и удастся быстро пройти таможни, пересечь границу туда-обратно и с новыми отметками в паспорте, уже легальными приличными людьми направиться назад в Чехов, где сын им снял квартиру. Чтобы этой мороки не было, нужно оформить статус беженцев, а чтобы оформить статус беженцев, нужно дать взятку, а чтобы дать взятку, нужно найти того, кто даст взятку, целая история, есть же фиат, проще в него сесть и потратить один день на поездку за отметками в паспорте. Теперь это не выйдет. Фиата больше нет. Жителям Чехова машина давно не нравилась: то «хуй» напишут, то «смерть фашистам», на ней же украинские номера. Вчера машину измордовали – пусть отольются бендеровской сволочи слезы русских людей, и фиат стал трухой, как подъезд в Горловке. Но колеса предварительно сняли, не пропадать же фашистскому добру, чем оно виновато?

3 октября

Ездил вчера в античный Коринф, куда турист отправляется за древней Грецией и где ее представляет в разрозненных фрагментах Рим, большею частью, нашей эры. Коринфа Периандра тут нет совсем: он был не раз разрушен – и Луцием Ахейским, и многочисленными землетрясениями, и Аларих постарался. Но гений места все пересилил: храм Афродиты с тысячью жриц-проституток и великой Лаисой исчез бесследно, город богатый и сладострастный давно уже беден и вполне целомудрен, как вообще весь Евросодом, и поговорку «Не всякому плавать в Коринф» можно спустить в унитаз: всякому туда плавать и приезжать на автобусных экскурсиях, всякому вообще, но коринфский ордер, однако, по-прежнему жив. Сейчас он рассыпался по античному Коринфу спящими то тут, то там собачками – в цветах, в камнях, на коврике перед входом в музей, на мостовой, где их бережно объезжают машины. Листья аканта с завитком хвоста и волютами ушей, картинно раскинувшиеся повсюду, но особенно умилительные на газонах, цветущих посреди археологии, где собачки эти, как розетки в розах. И в них столько неги и нежности, сколько было только в Лаисе.

Европа, которая вот-вот погибнет, теперь от нашествия варваров – сирийских беженцев, это такой самоутешительный российский миф. Никуда не денется Европа, она Османскую империю сдюжила, уж как-нибудь сдюжит и беженцев, уж очень цельный тут мир, в котором все аукается и рифмуется, протягивает друг другу руку через тысячелетия. Здесь даже ветхость бодра, и слабость сильна, крепка, непробиваема.

На мостовой перед музеем, где живописно и недвижно лежали собачки, посреди этих листьев аканта в своей инвалидной коляске восседала греческая старуха, сто лет в обед. Ее на автобусе привезли из Афин, потом в коляске прокатили по развалинам, она все посмотрела и оценила и теперь должна выкурить сигарету. Автобус подождет. Не зря же она выкрасила чем-то вроде хны и басмы в иссиня-черный цвет свои редкие, свои драгоценные волосы, и сквозь них победоносно проглядывал розовый череп, нет, не зря – она должна медленно, с наслаждением, со сладострастием выкурить свою сигарету, так, как бы это сделала Лаиса.

7 октября

Самое печальное качество, встречаемое у либералов, – их нетерпимость. Она сводит на «нет» любые достоинства. Этим, собственно, отвратителен рукопожатный дискурс, он нетерпимость культивирует. «Надо уважать чужой псих», – сказала мне в детстве одна умная дама. Либералы, не уважающие чужой псих, это оксюморон и катастрофа – как музыкант без слуха.

9 октября

Строгая Алиса Зюс, придя в дискуссию про нетерпимость под моим недавним постом, раздраженно меня отчитала и сформулировала заказ: «Как же надоело это ваше затянувшееся сражение с либералами. Уже сил нет. Давайте лучше про Рим, а?»

Про Рим? Пусть будет про Рим.

Мы сегодня в Риме искали с другом, где пообедать, увидели террасу под тенистым навесом, всю в цветах и листьях. На террасе кормили. Фиксированное меню, ланч за 25 евро, не оглушительно дешево и выбор убогий. Официант на плохом английском уточнял, из чего он состоит, и я уж собирался развернуться, как в дверях образовалась старуха, которая властно взяла меня за руку и объяснила: выбор не то что убогий, его вообще нет, есть у тебя 25 евро? – тогда садись, не пожалеешь, накормлю тем, что приготовила, вкусно будет.

Мы сели. И началась катастрофа.

Бутылка воды, вино в графине, прошутто, моцарелла, чечевица, помидоры, шарики из картошки, шарики из сыра, и все отменное – это только антипаста, потом два вида пасты, белая и красная, потом томленая телятина и к ней фасоль, потом еще пирожное и лимончелло, смерть всем надеждам на похудание. Очень римская, очень вкусная, очень домашняя кухня.

Это и был дом. Старуха на кухне – глава семейства, ее муж, беленький, уже почти облетевший одуванчик лет 80, большей частью сидевший за столом с газетой, и два их сына, подававшие еду, одному чуть больше полтинника, другому чуть меньше. Старик, отрываясь от газеты, ласково руководил нашим обедом – ох, неправильно вы едите, телятину нужно макать в соус, а пирожное в вино – он горестно всякий раз подходил и показывал, что делать. Я чувствовал, что мне три с половиной года. После первой перемены в дверях возникла старуха, спросила глазами: ну, я ведь не обманывала? Мы встретили ее криками радости, она сделала книксен – гибкая, проворная, совсем юная.

Где я ее видел? Ну, конечно же, в «Сладкой жизни». Помните там девочку-официантку? 55 лет прошло, старухе сейчас где-то 75, тогда, значит, было 20. Это та официантка, которая второй раз возникает в самом конце финальной метафорой, на пляже в Остии, где приливы образовали посреди песка речку, и она стоит на другом берегу и пытается что-то сказать, объяснить герою, но он ее не слышит. Прекрасный образ из живописи Перуджино – про чистоту и тепло, желанные и недоступные.

Про чистоту и тепло был весь наш обед. Старуха обещала накормить, старуха обещала согреть, и она накормила и согрела. Она гладила нас по руке, по голове, мы целовались на прощание. Наверное, в Риме еще есть такие таверны. Но внуки уже в это не играют, у них другие дела, сказал мне дед, один пошел в банкиры, другой вообще уехал в Америку, деньги ведь на обедах большие не заработаешь, и кому охота бегать всю жизнь с тарелками, и вообще сейчас совсем другая жизнь, разве ты не видишь?

Вижу.

Сколько еще жить старухе и вдохновенно колдовать на кухне? Ну, пять, пусть, десять лет. А потом она уйдет и окажется на другом берегу, и будет что-то объяснять, показывать руками, кричать оттуда, но никто ее не услышит.

14 октября

«Ночное тв на пятом канале разливается голосами историков – про то, каким светлым благоуханным старцем был Григорий Распутин… Уже даже понять невозможно, какую именно инструкцию они там озвучивают. Я запуталась, по-моему, это уже опять школьный учебник истории, года этак 1978-го», – пишет умная Федянина. Но про учебник 1978 года не точно. Распутин там был силой реакции. И нынешний его культ про другое. Он про природного русского человека vs. человека умствующего, про то, что мы Азия-с, про духовность невежества, сермяжности и говна, про откровение портянки, про ее чудесные, исцеляющие свойства, про то, как обоссу сейчас всю вашу цивилизацию, и будет вам богоносно. И это живее всех живых, бессмертней стухшего Ленина.

14 октября

Встретил в Ортиджии Надю Васильеву, вдову Леши Балабанова, я его четверть века знал и любил. Надя – чудесная, гуляем с ней по Ортиджии, посреди греческих и римских колонн, готических роз и барочных пленительных чудовищ, гуляем и разговариваем.

Оказывается, Балабанов, конечно, главный русский кинорежиссер последних 25 лет, не получил никакой международной премии на западном фестивале, который хоть как-то котируется. Четыре последних фильма – «Груз 200», «Морфий», «Кочегар» и «Я тоже хочу» – сплошь шедевры, не имеют даже плевой заграничной награды. Тут бы сладко посетовать на то, как Запад не понимает русскую душу, но не выходит: Балабанов не был членом Союза кинематографистов России, а им вообще-то несть числа. Я сам, прости господи, член. Нет, Балабанов Союзом не брезговал. Его туда не приняли. В конце девяностых годов он подавал заявление. Уже были сняты «Счастливые дни» по Беккету и «Замок» по Кафке, уже был всенародно любимый «Брат» и ценимый знатоками фильм «Про уродов и людей», но комиссия решила, что этого недостаточно. Комиссии понадобились какие-то бумаги, и она вернула Балабанову документы. Больше он в Союз не совался.

Это я к недавним, а, впрочем, вечным страстям по премиям. Господь все справедливо разделяет. Кому-то достаются золотые львы, орлы и куропатки, а кому-то другое. В Ортиджии, где все про другое, это особенно понятно.

15 октября

Сергей Аб, живущий в Вене, сделал эту фотографию, на которой одна из вилл Хоффманна на Хоэ Варте. И обратил внимание, что виноградник, задушивший виллу, убрал полностью правое окно – «глазницу со сшитыми веками». Непонятно, куда смотрит полиция. Мы в России вопрос с уничтожением модерновых памятников решаем просто и безболезненно – сносим нах, и все, а тут медленная, мучительная, сладчайшая смерть: вьюн камень точит. «Красота спасет мир». Не-а. Красота его уничтожит.

Хоффманн – замечательный модерновый архитектор, он строил дома, делал интерьеры, рисовал мебель. Русскому человеку он родной. Один из его гарнитуров был очень у нас популярен, и его в промышленных количествах штамповали накануне Первой мировой войны, уютно попирая потом жопой врага; спустя много десятилетий, когда я родился, гарнитур был, как новенький, очень крепкий; я всю жизнь с ним прожил: козетка, столик, два кресла и стулья. За кресла буду Хоффманну до гроба благодарен: нет ничего прекраснее и удобнее.

Словом, пойду запишусь в патриоты. Пора снова брать Вену – за Родину, за Хоффманна!

17 октября

Трое гастарбайтеров стащили, распилили и сдали в металлолом памятник Евгению Леонову. В истории этой поражает художественная безошибочность и выбора, и действий. Леонов не просто один из лучших русских актеров XX века. Лирический герой Леонова – смешной, нелепый и очень чистый человек, который чистотой своей нелеп и смешон. Чистоту сегодня насаждают сверху и выходит, разумеется, говна кусок, а в Леонове она сказывалась сама собой – через быт, через казус, через анекдот, всегда снизу – и в результате возникла едва ли не самая убедительная нравственная высота, какая только была в послевоенном искусстве. Почему именно ее надо было распилить и сдать в металлом? Жизнь, конечно, большой мастер придумывать самые настырные и беспощадные метафоры.

20 октября

В Ортиджии, на площади дивной красоты, есть церковь святой Лучии, возникшая на месте ее погребения. В 1608 году, за пару лет до смерти, Караваджо сделал из сюжета этого погребения алтарный образ, которым до сих пор жива сиракузская церковь. Подходить к картине близко нельзя, так что на репродукции она видна едва ли не лучше, чем в жизни – свидетельствую, за последние дни я несколько раз туда заходил.

Святая Лучия (Луция, Лукия), жившая в Сиракузах на рубеже III и IV веков, уверовала во Христа и решила не выходить замуж. Оскорбленный этим жених подал на нее в суд и отомстил; языческий судья рассудил точь-в-точь, как нынче рассуждают православные активисты – коли семейных ценностей не чтит, значит, блядь – и постановил отдать Лучию в публичный дом. Однако неведомая сила приковала ее к земле, и ни всадники, ни повозки, ни быки, ни лошади, ни тысячи людей не смогли сдвинуть Лучию с места, ей вырвали глаза, зарезали ее кинжалом. Было ей 20 лет.

Мать Лучии, поначалу тоже восставшая против ее решения, сделалась христианкой, исцелившись на могиле святой Агаты, которая, как и святая Лучия, из Сиракуз. Лучии вырвали глаза, Агате отрезали груди, и обе они изображаются с блюдом, на котором лежит то, чего их лишили, но Караваджо выбрал сюжет погребения, написав мертвую Лучию, осиротевших, жмущихся друг к другу христиан и двух раздольных могучих могильщиков, один из которых, впрочем, в чем-то как будто сомневается и про что-то, кажется, вопрошает, а второй уверенно вершит свое дело: последнее усилие, оно же насилие; могильщик сливается с мучителем, погребение – с забвением.

Главная, конечно, в картине – правая фигура в контрапосте, крепкая, пластичная, прекрасная, истинно римская. Она вся про земное и языческое, про мощь, про секс, про власть, про суд, отправивший деву в публичный дом, про мир, лежащий во зле, про то, что царство Его не от мира сего – про Рим. И на стороне Рима стена – огромная, глухая, непробиваемая. Могильщики и стена это, собственно, и есть государство, великое и великой силой влекущее, не чета нынешнему, ботоксному. Я очень люблю Рим, больше всего на свете, но не дай бог настолько ослепнуть, чтобы полюбить еще и государство. Святая Лучия, покровительница слепых, убережет меня от этого.

22 октября

Не помню точно у кого, наверное, у Чуковской, у кого же еще, есть рассказ о том, как Ахматова в середине пятидесятых годов держала корректуру первой своей книги, выходившей после этапного ждановского литературоведения, и там в строчке «откуда унеслась стихов сожженных стая» обнаружила соавторство цензора, заменившего слово «сожженных» на «сгоревших». Вдохновение, посетившее цензора, понятно: советский поэт не мог сжигать стихов, бдительно спрашивается, зачем? – советскому поэту нечего таить и некого бояться, он весь открыт для партии и ленинского ЦК, в каждом своем закоулке, в любых извивах души. «Пусть думают, что у меня был пожар», – примирительно съязвила Ахматова.

Спустя 60 лет ее слово переполошило проницательных людей из фейсбука. Газета ру, подписывая фотографию Одесского дома профсоюзов, сообщила, что там «в мае 2014 года произошел пожар, десятки людей погибли». Сразу выстроился непробиваемый ряд. Газета ру – оппозиционная, а оппозиционеры – либералы и укропы, и случившееся в Одессе мелко видят или даже хуже того. Для всех них это шашлык из колорадов и очистительный огонь пожара, и они, скоты, теперь так и пишут.

Понятно, что оппозиционеры бывают разные, как разными бывают и патриоты, и либералы. Понятно, что шашлык из людей радует только чикатил, а одесская беда на любой вменяемый взгляд – катастрофа и преступление. Понятно, что Газета ру, издаваемая олигархом Мамутом, комфортно распластавшимся под властью, оппозиционностью и либеральностью превосходит разве что «Литературную газету» времен Брежнева, и то не очень: мягкая, вполне узаконенная фронда, всегда готовая эмигрировать в кусты. Вам это понятно, а проницательным людям – нет.

Никакого злого умысла, пригрезившегося им, конечно не было, что тут же доказала жизнь: как только раздался фейсбучный крик, газета торопливо исправила подпись, мы не хотели сказать то, что вы подумали, ссы покойно. Просто кто-то не вник, а кто-то не доглядел, отвлекся на футбол, полез в айфон изучать сиськи и письки, они интереснее. И какая нах разница, был поджог или не был, когда один результат: пожар, все сгорели, с этим же не поспоришь. И про что ваш базар – про «тся» и «ться», про «одеть» и «надеть»? «Сгоревшие» и «сожженные» уже почти неразличимы в тумане.

Тут в самом деле водораздел, но он совсем не политический. Он между Ахматовой и ее цензором – с одной стороны и большей частью современной России – с другой, слипшейся болотно-поклонной площадью, которую только проницательный сумасшедший дом хоть как-то вынуждает задумываться над смыслами.

27 октября

Подруга моя сегодня пострадала от веселых подвыпивших сицилианцев: взятую ею напрокат машину кто-то из жителей Ортиджии исполосовал ключом – так просто, забавы ради. Воскресенье, народ гулял, ночь стояла теплая, машина попалась под руку, отчего же не начертать на ней выразительный барочный круг? – будет шутка юмора. Машину надо отдавать назад, пришлось тащиться в полицию, составлять бумагу, и еще неизвестно, чем дело кончится, заставят ли платить штраф. Вспомнилось, как несколько лет назад мы с другой моей подругой вышли разгоряченные из ресторана, и за то время, пока мы там сидели, выпал снег – свежий, чистый, покрыв собою автомобили. Подруга моя пробежалась мимо всех попавшихся по дороге машин и на каждой из них начертала главное русское слово, запрещенное теперь депутатами, – короткое, безгрешное, безвредное, убираемое с машины вместе со снегом одним простым движением. Все-таки русская зима имеет перед вечным теплом свои преимущества.

27 октября

Сергей Чупринин пишет, что образ Европы это Мона Лиза. И задается вопросом: а образ России это что?

Народ в комментах тащит любимые картинки – Серова, Саврасова, Васнецова, Репина, Левитана, Венецианова, ну и милорда глупого, Ленина в чехлах, куда уж без него. То есть все убеждены, что Россия не Мона Лиза, ну ни в какой степени. У нас свой путь. Ok.

Вообще-то австрияка, латыша или голландца, да и немца, и немца тоже, Мона Лиза выражает никак не больше, чем русского. Если у них в знаменателе Мона Лиза, то и у русского будет она. В этом смысле Россия – Европа, а кто же еще? А там, где мы поминаем Саврасова и Васнецова, голландец назовет Рембрандта, Хальса, Вермера и Ван Гога, а никакую не Мону Лизу. Словом, если общность резиновая, про европейские ценности, то Мона Лиза – и наше все, а если хоть самую малость нет, то Мона Лиза – только итальянская, даже миланская, ну еще чуть-чуть парижская, поскольку в Лувре висит.

Хорошо, на славу поработала власть последние десять лет, если даже просвещенные люди этого не понимают.

29 октября

В Мосгордуме хотят штрафовать москвичей за каждый брошенный на улице окурок, и даже цена вопроса уже известна – две тысячи рублей. Разными бумажками, конфетными обертками, раздаваемой рекламой сорить по-прежнему можно в полное удовольствие, а крохотным окурочком – не смей. Чистота хорошее дело, я за чистоту, но тогда надо решать проблему «комплексно», говоря на их собачьем языке – расставить по Москве урны, которых не хватает, увеличить число дворников, которых не хватает тоже, создав заодно новые рабочие места – это ли не задача для депутата? Нет, они будут обирать людей и ссылаться при этом на Париж. Милые мои, вы уж там определитесь, у вас скрепы и особый путь или общечеловеческие ценности. Если вдруг снова общечеловеческие, а мы этого не поняли, то тогда гей-браки подавайте, а не клеймите Евросодом. А то выходит особый путь к взятке, и невольно думаешь, не потому ли стряпают новый закон, что надо полицию подкормить. И сразу представляешь воодушевленных депутатами ментов, которые, как заметят окурочек с красной помадой, так рванутся из строя к нему. Две тыщи, знаете ли, на дороге не валяются.

31 октября

Перед моим домом на Ортиджии каждый день, задрав голову, сидит кот. Сидит всегда с часа до полвторого, когда вся Сицилия обедает. Именно в это время откуда-то сверху, с неба (на самом деле, со второго, нашего третьего, этажа) ему сбрасывают пасту, аккуратно завернутую в фольгу. Макароны с сыром, с рыбой, с морскими гадами. Кот аккуратно разворачивает обертку и все тщательно съедает – так, что опустошенная фольга сверкает своей чистотой на солнце, отражает редкие облака, ждет, когда там наверху доедят свой обед и уберут мусор. В 2 часа никакой фольги уже нет. Кот не домашний, вольный, но чистый, лоснящийся. Всласть нагулявшись, обойдя по кругу всю набережную, подышав морским воздухом и потоптав камни, которым тыща лет, то есть, проведя день точь-в-точь, как я, он приходит в одно и то же время, в одно и то же место, садится и задирает голову. И терпеливо ждет. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И ему дают. Ортиджия – рай.

2 ноября

Я очень люблю Италию, очень люблю Сицилию, очень люблю Ортиджию. Здесь все по мне – море кругом, от моря идешь и к морю выходишь, и сплошь старый город, еще Архимеда, но в сегодняшнем виде, конечно, барочный, что может быть прекраснее? Никакого «Брежнева», адских семидесятых, которые своим мусорным однообразием засрали все лучшие побережья. Еще можно найти место дикое, где нетронутая природа, и типового строительства нет потому, что вообще ничего нет, но рукотворная красота на берегу это великая редкость. К тому же в Ортиджии недорого, квартиры стоят дешевле, чем в Бутово, – и чтобы купить, и чтобы снять, еда чудесная, народ чудесный, работаю я в «удаленном доступе», интернет есть, значит, проблем нет, можно в тепле и счастье провести всю зиму, чего еще надо? Но вот упал самолет, и думаешь, кто там был, чьи близкие, и не попала ли туда К., они с ребенком собирались в Шарм-эль-Шейх, но, кажется, позже, значит, уф, пронесло. Но не навсегда же. И ведь ужас ужасный, если техническая история и если привет из Новосирии – тоже, и непонятно, что еще хуже, и так и эдак может повториться, и где в следующий раз полыхнет и рухнет, неизвестно, и как уберечь родных, друзей, любимых, тех, о ком молишься, тех, кто и есть родина, – куст-особенно-рябина.

3 ноября

Валерий Шубинский пишет, что «у русского фэйсбучного жанра есть три предшественника: А. С. с Table-talk, Ф. М. с Дневником писателя и, конечно, В. В. с Опавшими листьями». Три источника, три составных части определены абсолютно точно, но Ф. М. с В. В. рулят. Наше все в кулисах. А ведь нет ничего пленительнее, чем table-talk А. С.: «Боитесь вы графини – овой? – Сказала им Элиза К. – Да, – возразил NN суровый, – Боимся мы графини – овой, Как вы боитесь паука». Или: «Третьего дня был бал у К **. Народу было пропасть, Танцевали до пяти часов. К. В. была одета очень просто; белое креповое платьице, даже без гирлянды, а на голове и шее на полмиллиона бриллиантов: только! Z по своему обыкновению была одета уморительно. Откуда берет она свои наряды? На платье ее были нашиты не цветы, а какие-то сушеные грибы. Не ты ли ей, мой ангел, прислала их из деревни?». Все это ушло давно и бесповоротно, навсегда, но вдруг выскочит откуда-то и аукнется тем бонмо, что выдала в фейсбуке Елена Пастернак: «Почему все уже неделю обсуждают часы какого-то человека с лицом туалетного ерша?».

Ну, махайте на меня, махайте!

4 ноября

Хорошо помню, как придумывали нынешний День победы над поляками, почему-то прозванный единством и согласием. Дело было в 2002 году. Я тогда работал с Павловским, который ваял Гражданский форум, а я для этого форума сочинял сайт Хартия ру про всякие общественные беды и горести. Сидели мы в РИА Новости множеством подразделений. Павловский собрал узкий круг и говорит: надо навсегда закрыть 7 ноября, кинув праздничную кость народу, один красный день календаря заменить другим. Пишите свои предложения. Хорошая идея? – хорошая! Нельзя удалять праздник, оставляя вместо него дырку. И к тому же в ноябре ветер дует – несносный, промозглый, надо согреться, душа просит тепла, должен быть повод выпить и закусить. Вот пусть повод и станет причиной, решил я, и предложил День салата оливье. Чем не праздник? Салат оливье – общенациональная ценность, само единство и согласие – богатых, бедных, образованных, невежественных, советских, антисоветских, буржуев и социалистов, любых, всяких, всех со всеми – русская идея, русский мир, русский салат, везде в мире любимый. Он так всюду и называется Russian salad – готовят его там скверно, густо заливая майонезом из уважения к родине.

Ясен пень, мою идею похоронили без обсуждения: мы тут серьезное дело делаем, а вы со своими глупыми постмодернистскими шутками. Но теперь ясен другой пень. Это и была развилка: с непонятно зачем реанимированной победы над поляками началось остальное махание ссаными тряпками – и борьба с американкой, которая гадит, и борьба с внутренними пидарасами, и Крымнаш, и скачки в Донбассе по терриконам. А могла быть картошечка, колбаска, соленый огурчик, зеленый горошек, яички и яблочко. Яблочко обязательно надо добавить.

8 ноября

Меня тут спрашивают, кто я – правый или левый. Пребываю в растерянности. Я за свободу выбора, а значит, за низкие налоги и право богатых самим распоряжаться своими деньгами: пустить в оборот, построить хоспис или кинуть в камин, как Настасья Филипповна. Это вроде бы правая ценность, но лучше бы было побольше хосписов, конечно. Я за свободу выбора, а значит, за аборты, за эвтаназию, за однополые браки и пр. левые радости. Но лучше бы эвтаназии не было и абортов, по возможности, тоже. Октябрьскую революцию, в честь которой меня, видимо, спрашивают, я, как прежде, не люблю, и Февральскую любить не за что, всю эту сволочь левее кадетов с окрыленными лицами я всегда терпеть не мог, но и красномордые государственники ведь – туши свет, сливай воду. Не выходит никакой у меня стройности, ну и ok: право-левая каша самая съедобная. А стройность хороша в архитектуре и в фигуре. Ну еще в фигуре речи, естественно.

9 ноября

Акция Павленского «Горящая дверь Лубянки» выразительная, даже красивая, вполне художественная. Образ есть – дверь в ад, охваченный пламенем. И воля, и отчаянье, и гражданский жест – все на месте. У Павленского, кстати, акции всегда красивые, пластичные, not in my line, как говорил Вронский, но не могу не отдать должного. Совсем не мое искусство, а вчуже мне Павленский нравится. Но именно эта акция все же – нет. И даже – конечно, нет. Не нравится.

Тут простое соображение. В мошонке, прибитой к брусчатке на Красной площади, тоже был образ и воля, и отчаяние, но вред наносился только себе. За дверью, подожженной Павленским, мог быть кто угодно – сторож, вахтер, лифтер, и не надо мне говорить, что он тоже злодей из ФСБ и весь в крови, нет, он – сестра ее Лизавета. Даже если там никого не было и быть не могло, и Павленский это просчитал, с метафорой все равно проблема: огонь не знает различий, мировой пожар в крови не бывает только в крови, пламя взлетает и рвется во все стороны, и кончается всегда пепелищем. Остаются одни головешки. А вокруг них водят хоровод и песни поют. Взвейтесь кострами, синие ночи. Плоский затылок, уши без мочек.

10 ноября

«Павленский великий художник. 8 ноября – новая веха в истории России… Мне кажется, я и не доросла, чтоб говорить об этом – тут историческое и культурное событие такой величины, что просто немеешь… Теперь мы знаем, что вместо памятника Дзержинскому на этом месте будущее страховое общество „Свободная Россия“ воздвигнет памятник Петру Павленскому. Героям – слава!» Это не один и тот же восторженный голос, это разные люди и разные записи, общий экстаз сегодняшнего фейсбука. На таком фоне Глеб Морев, сравнивший Павленского всего лишь с Репиным, выглядит позорным филистером, Достоевским, поставившим Некрасова рядом с Пушкиным, – только рядом, с каким-то Пушкиным. «Нам эти слова показались вопиющей несправедливостью, – писал потом Плеханов. – Он был выше Пушкина! – закричали мы дружно и громко».

11 ноября

Были вопросы, по которым среди нас – московско-питерской антисоветской богемы, молодой при позднем Брежневе, царил полный консенсус. Советская власть рухнула, а консенсус сохранялся. Никто из нас не жаловал народовольцев, террористов, бомбистов, всякого Желябова и Перовскую; в них видели протобольшевиков; к тому же их безумная многолетняя охота на царя-освободителя, успешно завершившаяся его уничтожением, привела к тому, что Конституция Лорис-Меликова была положена под сукно, а Победоносцев над Россией простер совиные крыла. 1 марта 1881 года заморозило Россию почти на четверть века.

Ненависть ко всей революционной сволочи, огнем и мечом прокладывающей путь в светлое будущее, а на самом деле назад, в пещеру, была у нас так сильна, что распространилась на тех, кто стоял рядом, сбоку и поодаль – на нигилистов, на интеллигентов, ходивших в народ и ни в чем, кроме глупости, не повинных, даже на художников-передвижников и поэта Некрасова; я годами это потом в себе изживал и только в самое последнее время научился видеть хоть что-то хорошее в русском освободительном искусстве конца XIX века.

Вторая презумпция, тесно связанная с первой, относилась к самому самодержавию. Конечно, оно – душная тюрьма народов и ужас что такое, но пускающий красного петуха люд все же ужаснее. Нет, не так – определенно и гораздо ужаснее. Пусть будет лучше тюрьма, чем такая воля. Власть отвратительна, как руки брадобрея, но народ-брадобрей еще отвратительней.

Теоретики современного искусства считают, что одна из его задач – выявлять драмы, обществом не осознанные, делать видимым – невидимое. В свете пламени от сгоревшей двери на Лубянке стало очевидным, что обе презумпции, о которых я тут писал, давно рухнули. Красный петух, пущенный Павленским, был встречен дружными криками радости, венчан, коронован, вознесен на небеса и уподоблен Иисусу Христу. На мой взгляд, это очень грустная метаморфоза. Но уж какая есть. И за то, что Павленский ее вытащил наружу, сделал видимой, даже наглядной, ему полагается искреннее спасибо.

14 ноября

Чужая смерть невнятна нам —

Поахали – и по делам:

Кто на завод, кто в магазин,

В контору, в банк – и ни один

Из них не думал, что когда —

Нибудь исчезнет навсегда.

Вчера всю ночь сидел в интернете, и смерть была совсем рядом, я знаю эти места в Париже, кафе Маленькая Камбоджа, мы в нем не раз обедали, где стол был яств, там гроб стоит, прямо тут у меня в комнате, компьютер уничтожает все расстояния, и вздрагиваешь от любого звука. Но утром ночные кошмары уже почти выметены, Ортиджия стоит свежевыбритая, по-субботнему чистенькая, базар, успокаивающе крикливый, покупайте моцареллу, копченую, с перцем, с миндалем, и надо выбрать, и еще успеть заплатить за интернет, и пообедать в котлетной, здесь лучшие в мире котлеты, а потом обязательно надо поплавать, вода сейчас теплее воздуха, и особенно хорошо плыть назад, к берегу, смотреть на дворцы, на сад, в котором кривые тысячелетние фикусы, на Аретузу, нимфу, превратившуюся в поток и поившую еще греков, теперь в ней гуси, которые Рим спасли, и почему-то растет водно-болотный папирус. И все это вместе – Греция, Рим, Египет, барочные дворцы на набережной, фикусы и стаи птиц над ними – надвигается, обступает, забирает к себе; и хочется уйти в самую глубь, спрятаться в тепло воды, как под одеяло.

26 ноября

Лучшие стихи про русско-турецкое безумие, конечно, «Мушкет» Бунина. На века написаны. Там вся беспомощность русской агрессии, вся ее людоедская жертвенность, нервный, прерывистый сон о Царьграде.

Твой крестовый брат

В Цареграде был посажен на кол.

Брат зовет Мушкета в Цареград —

И Мушкет проснулся и заплакал.

Встал, жену убил,

Сонных зарубил своих малюток,

И пошел в туретчину, и был

В Цареграде через сорок суток.

И турецкий хан

Отрубил ему башку седую,

И швырнули ту башку в лиман,

И плыла она, качаясь, в даль морскую.

И глядела в высь, —

К Господу глаза ее глядели.

И Господь ответил: «Не журись,

Не тужи, Мушкет, – попы тебя отпели».

26 ноября

Юрий Альберт пишет: «Забавно видеть, как знакомые, спокойно продолжающие ездить в Крым, огорчаются, что теперь придется отказаться от Стамбула».

А почему надо отказываться от поездок в Крым или в Стамбул? Пока самолеты туда летают, можно сесть и полететь. И если запретят прямые рейсы, можно полететь кривыми. Я вот не сяду и не полечу ни в Крым, ни в Стамбул, но политические соображения будут последними в этом решении. Дороги мои туда не идут, все дороги ведут меня в Рим, вели бы они в Стамбул или в Крым, я бы туда двинулся. Уж будьте покойны. И это для частного лица, по-моему, самая естественная позиция.

И не надо мне навязывать ваших фальшивых презумпций. Я отвечаю только за себя, за себя и своих близких, и этого мне достаточно. Нет никакой связанности частного лица и государства. Она ложная в обоих случаях – и с Крымом, где ее от частного лица требует либеральная российская общественность, и со Стамбулом, где ее от частного лица требует авторитарная российская государственность. Источники требования разные, а само требование одно. И ответ на него у меня один: хуй вам. И никакого другого ответа никогда не будет.

30 ноября

Рязанова оплакивают в Москве, как в Копенгагене оплакивали Андерсена, а в Барселоне – Гауди. Подобно другим великим сказочникам, Рязанов обустроил пространство, в котором все живут, с той лишь разницей, что мир его возник 30, 40, 50 и 60 лет назад, а как раз в последние четверть века образовалась тут новая жизнь, к Рязанову уже имевшая опосредованное отношение. Жизнь эта была для кого-то отвратной, для кого-то манящей, но выглядела для всех реальной и вдруг улетучилась с какими-то ужасными гримасами. А рязановский фикшн живее всех живых – панельный, малогабаритный, сердечный, как ничто другое, одним ключом открывающий сразу все двери.

9 декабря

Правозащитный центр «Мемориал» требует освобождения Ильдара Дадина. И я вместе с ним. Я тоже считаю, что Ильдар Дадин, посаженный за одиночный пикет, который не нуждается в согласовании, должен быть немедленно освобожден. Ильдар Дадин вызывает у меня уважение и восхищение.

Но вот известная сценаристка считает иначе. И это ее право. И не потому, что она известная сценаристка, а потому, что всякий человек вправе считать иначе, не так, как вы, не так, как я. И не надо искать в этом заказ кровавого режима, отработку чечевичной путинской похлебки, желание услужить и подсказать власти – множащиеся догадки бесчисленны и безумны. И не надо приходить к несогласному с такими речами: «Ты гнида! Ты мразь! Ты тварь! Ты сосешь у Путина! Ты со своими внуками – человеческая труха! Ты получишь гробики со своими внуками!»

Милые, интеллигентные люди, это понаписавшие! Не гоните говно по трубам. Вы реагируете всего лишь на мнение. Каждый имеет на него право – и Ильдар Дадин, и известная сценаристка, и неизвестные, никому неведомые рты. Каждый имеет право на свой одиночный пикет.

15 декабря

Иван Давыдов пишет: «Посмотрел вчера минут десять программы Караулова „Момент истины“ на Пятом».

Господи Сусе, этот «Момент» до сих пор в телевизоре, а в нем до сих пор Караулов. Какая великая стабильность «Момента». А лет 25 назад я, впервые увидев это название, говорю Караулову: «Слушайте, это же гениальный бренд для рюмочной. Нужно сделать такую сеть по Москве и Питеру, по всей стране. Сто грамм, соленый огурец, бутерброд с килькой и яйцом и с глазами кроликов момент истины кричим». Он злобно на меня посмотрел и навсегда обиделся. Рыдать не буду. Но какая маркетинговая идея пропала. И жизнь двинулась не в ту сторону. И очи синие бездонные не цветут на дальнем берегу.

18 декабря

Почти половина россиян (41 %) считают борьбу с «иностранными агентами» и «пятой колонной» оправданной, передает «Интерфакс» со ссылкой на данные опроса «Левада-Центра». По данным этого же опроса, 66 % граждан России считают себя свободными.

Понятно, что это одни и те же люди – хотя бы отчасти. Свободные, они уверены, что человека за другое мнение нужно травить, как таракана. И не надо думать, что эти люди плохи. О, нет. Это хорошие, добрые люди, готовые прийти на помощь. Они же считают себя православными, но при этом не верят в Бога. А яйца красят и на Пасху несут их на кладбище для дорогого покойника. И ставят на могилу с водкой и черным хлебушком, чтобы Тот, Которого нет, ради Светлого Христова Воскресения отворил двери ада и рая и отпустил души на землю выпить и закусить.

27 декабря

Фейсбук одну за другой подсовывает мне мои реплики про старое искусство, но эта – Гвидо Рени на злобу дня – имеет к искусству косвенное отношение. В канун 2013 года был принят закон Димы Яковлева, самый жуткий в новейшей истории, и сюжет избиения младенцев вышел на улицы. У Гвидо Рени нашлось все про это – про руку брадобрея, про зашедшийся в крике рот, про спящее, еще ни о чем не подозревающее дитя. Три года назад это было, Господи помилуй.

2016. Бессилие

5 января

В Москве погиб спецназовец при спасении собаки из-под колес электрички.

И не надо писать здесь, что его смерть нелепа. Для меня этот спецназовец прекрасен. И никаких отягчающих «но». Рефлекторная человечность, не знающая рассуждений, – лучшее, что в нас есть.

Апдейт. 5 января 2017 года. Константин Волков – так звали человека, погибшего год назад. Царство ему Небесное.

7 января

Живу на даче, где под голубыми небесами великолепными коврами. Счастье. Купил себе валенки с галошами и топчу ими привольно разлегшиеся ковры, общаясь ежедневно со своими деревьями, и это самый напряженный культурный диалог, который только может быть на свете. Но я тут не один такой счастливец – каждый день на одно из деревьев прилетает дятел. Полез читать про это умные книжки, в них все темно и двусмысленно; дятел вроде бы дерево лечит, поедая насекомых-вредителей, есть такая праздничная версия, но есть и прискорбная: птица долбит только умершие стволы. Дерево, огромное и прекрасное, дятел уже сверху до низу его обстучал, снимая слои и покровы, и стоит моя ель на заклание, так парадно обнажена. Рождество празднует.

10 января

Читаю про Россию после Путина и вот что хочу сказать, друзья. Главная беда путинского правления это его бесконечность. Уйди отец родной в 2008 году, остался бы в истории красавцем, ну, по крайней мере, не уродом. Но он не ушел, а придумал игру в конституционную паузу, пересидел антракт в тандеме, после чего начал все заново, как ни в чем не бывало, и к тому же увеличил каденцию до 6 лет, и не уйдет теперь никогда. Никогда. Если не Путин, то кот. И все разговоры о том, что будет после, – бессмысленны. Не будет никакого после.

Но если все-таки мечтать, то о сменяемости власти, о том, чтобы она уходила, – научилась это делать. «Позвольте вам выйти вон» – великие слова из чеховской «Свадьбы», завет любому правителю. В гипотетическом «после Путина» надо вводить мораторий на два президентских срока, временный, лет на двадцать: четыре, как раньше было, года, и позвольте вам выйти вон, потом еще четыре года с новым тираном, и тоже, пожалуйте на выход, и в третий раз закинул он невод, и в пятый. Власть должна почувствовать вкус к сменяемости – все в этой жизни имеет начало, середину и конец, а не только одну нескончаемую, одну вечную середину. Конец – делу венец. Без осознания этой великой банальности никакой свободы, конкуренции и парламентаризма никогда не будет. Они ни для чего не нужны.

12 января

Смотрю Би-би-сишную «Войну и Мир» в крайнем изумлении. Никаких тонкостей и глубин там не обнаружить, ну так этих глупостей никто и не ждал. Пьер не Пьер, Андрей не Андрей – подобные пустяки даже обсуждать нелепо. Наташе Ростовой в первой сцене романа, где она еще совсем ребенок, в фильме хорошо под тридцать, она давно и прочно засиделась в девках – ok. Но уважение к материальному миру, к дому, к саду, к стулу, к костюму считается главной добродетелью Би-би-си. Где она? Кто над ней так цинично надругался? Пьера, который ходит к Ростовым через скотный двор, расталкивая и приветливо поглаживая свиней, еще можно объяснить художественными химерами – тьфу, прозаические бредни, фламандской школы пестрый сор. Но как объяснить тряпочки, натянутые на героев, все до единой нелепые и которые никак не могут соединяться друг с другом? Так бы артистов одели при Брежневе – в чем бог послал и что сохранилось в закромах усть-жопинской самодеятельности. И совершенно под стать этому интерьеры, немыслимо шикарные и дармовые при советской власти, – Большой Гатчинский дворец, в который создатели фильма загнали Болконских. Алле, касса! Лысые горы, где они живут, это Ясная Поляна под Тулой, а не замок, построенный Ринальди под Петербургом. Но в Гатчине разрешили снимать, ее даже позволили декорировать. Бросовая роскошь – доступная, про которую можно договориться, в сочетании со штопаной бедностью, из которой нельзя выбраться, это классический совок. Теперь на Би-би-си. Welcome to the club.

P. S. А вот про «Войну и мир» Бондарчука из статьи, написанной мною для «Русского телеграфа» в 1998 году.

Бондарчука нынче принято мерсикать как символ кинематографа, который мы потеряли, но перед Львом Толстым это делать совестно. В фильме получились батальные сцены (народ красиво бегает врассыпную), да, пожалуй, мебель – павловская, александровская, любовно собранная по мосфильмовским складам и смело вывезенная из Архангельского и Кускова. Еще есть несколько удачных, даже очень удачных ролей, особенно Кторов – старый князь Болконский, но всех затмевают Элен и Долохов. Статуарная Элен вышла у Скобцевой бодрой, пусть и оплывшей, старушкой, Амалией Карловной, Гороховая, третий двор направо, будет вывеска «Шляпы». Долохов Ефремова – водитель-дальнобойщик, тоже оплывший, но ничуть не бодрый, с тоской в глазах потому, что уже несколько дней крепится перед ответственной дорогой.

Элен и Долохов – это главное для экранизации, претендующей на аутентичность. Не в том смысле, что они главные герои; герои они, как известно, второстепенные, а в том смысле, что второстепенное становится главным, коли речь идет об амбициозной реконструкции. Таковы правила игры. Это Пьер, Андрей, Наташа, даже княжна Марья могут быть какими угодно, на то вольная режиссерская воля, тут трактовка, концепция и проч. важный вздор оправдан по определению, но Долохов и Элен – общие места эпохи – неизменяемы, как мебель. Они и есть время и место действия. Проблема всех реконструкций всегда в одном: сто пятьдесят минувших лет подвластны только гению, да и то с оговорками, их не жук чихнул.

Бондарчук не гений и волей-неволей снимает другое время с другим действием, то, что еще можно поймать в начале шестидесятых и что уже смотрится доступно ностальгически как полумузей, полумираж, – свою Элен и своего Долохова, уходящую мещанско-пролетарскую, слободскую прелесть, наконец-то чисто отмытую, но за какие-то грехи костюмированную и сосланную на полтора века назад. Четырехсерийная картина «Война и мир», конечно же, не дворянский, не московско-петербургский, а советский номенклатурный эпос – Толстой как пра-Шолохов.

19 января

Наступило Крещение Господне.

Явился еси днесь вселенней, и свет Твой, Господи, знаменася на нас, в разуме поющих Тя: пришел еси и явился еси, свет неприступный.

Свет – главное в «Таинстве Крещения» Джузеппе Марии Креспи, болонца XVII–XVIII века, бесконечно мною любимого, самого экстравагантного художника в мировой живописи, мне кажется. Но какой это свет – житейский, земной или божественный, неприступный? Оба, я думаю. Это как две руки у прекрасной аристократической матери (или крестной?), одна – обнаженная, с засученным рукавом, трудовая, другая – в покое, в «до самого локтя перчатке», белой и складчатой. Одна – про власть и работу, другая – про покой и складки рефлексии. Обе необходимы, всегда вместе, как Марфа и Мария. И свет неприступный на земле иначе не видится. По-моему.

Всех с праздником!

21 января

Прочел тут: «Чем высказывание Кадырова более жесткое, чем высказывание Проханова, который в передовице газеты „Завтра“ постоянно называл всех действующих лиц внесистемной или системной оппозиции „иудами“, „предателями“? „Взлетел Чубайс на древо русской государственности, отряхнул кровавые перышки“. У Александра Андреевича запросто такие метафоры выходили. Почему Проханов кажется литературой, а Кадыров кажется – ах, угроза-угроза. Потому что он чеченец. Только поэтому. Это скрытый расизм».

Скрытого расизма не вижу. У Кадырова и Проханова разная инфраструктура. У Кадырова – в чешуе, как жар горя, тридцать три богатыря или сколько их там тысяч. А у Проханова – планшет, айпад или какая другая нынче чернильница, ни одна не стреляет. Поэтому погром, сочиненный Прохановым, в любом случае останется литературой, а за литературой, подписанной Кадыровым, всегда будет вставать погром. Почувствуйте разницу. 282-я статья, приравнявшая перо к штыку, преступна как раз тем, что эту разницу стирает.

25 января

Не могу разделить коллективного переживания про «поскользнулась и – бац – растянулась» на собянинской плитке, я сейчас под чуждым небосводом, в далеком Хуахине, хожу берегом океана, ногами в воде, веду с отеком битву за щиколотку. Каждый день несколько часов – три после завтрака и два в закате.

Сегодня выбираюсь из отеля и еще в лифте замечаю сооте-чественницу: только наша дева может с утра быть на таких каблуках и при полном боевом раскрасе, как же еще идти на пляж? В лобби ее ждет товарка с другого этажа и приветствует восклицанием: «На лабутенах нах!» «И в охуительных штанах!», – отвечает моя спутница из лифта.

Позывные – главное в русском мире, уж так повелось.

«Утро красит нежным светом стены древнего Кремля!», – кричала вожатая в пионерском лагере, который сам по себе есть одно из самых страшных воспоминаний в жизни. И в ответ выстроенный на линейку отряд должен был прогавкать: «Просыпается с рассветом вся советская земля!» Интеллигенция, впрочем, общалась так же. Завидит кто-нибудь аптеку или просто фонарный столб и обязательно произнесет, задумчиво так, будто подбирая слова: «Ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет». А другой важно отзовется: «Живи еще хоть четверть века, все будет так, исхода нет».

Ау! – Ау!

Родина это перекличка.

1 февраля

Мы с Николой каждый день проделываем свои 16 километров, 8 из Хуахина до горы с золотым Буддой и 8 обратно. Над золотым Буддой есть китайский храм, а под Буддой ресторан, где мы обедаем, между Буддой и храмом живут обезьяны, сегодня одна из них, проголодавшись, пришла в ресторан, подошла к нашему столику, ближайшему ко входу, села, чтобы осмотреться, и, быстро оценив всю диспозицию, поняв, что обед наш уже закончен, что остались одни сладкие объедки, что мы люди мирные, скандалить, звать официантов и выставлять ее вон не будем, прыгнула на стол, как-то очень уверенно, по-хозяйски села и стала пировать из всех тарелок сразу. Был смех, буфф и водевиль, но в снимке, который удалось сделать, их нет и следа, тут тоска великая, неизъяснимая, как в «Смерти Прокриды» Пьеро ди Козимо. Откуда она взялась и что значит, не спрашивайте, не знаю.

P. S. Выразительный этот снимок сделал Игорь Мягков – он в тот день путешествовал до горы с нами. В комменты пришел Андрей Амлинский и поставил прекрасную «Обезьяну» Ходасевича, которую я забыл, а она на редкость соединяется с обезьяной, запечатленной на фотографии, – к тому же Никола мне сказал, что в момент, когда его снимали, он как раз вспоминал, как серб ушел, постукивая в бубен; присев ему на левое плечо, покачивалась мерно обезьяна, как на слоне индийский магараджа; огромное малиновое солнце, лишенное лучей, в опаловом дыму висело; изливался безгромный зной на чахлую пшеницу; в тот день была объявлена война.

6 февраля

Этот текст был в «Русской жизни», первой, еще бумажной, он очень личный. Пусть встанет здесь. Сегодня для этого есть повод.

День рождения

5 февраля, четверг. В четверг к половине десятого я отправился на день рождения Антона в ресторан ХЛАМ (художники – литераторы – артисты – музыканты), где за остаток вечера перебывало человек шестьсот. Помимо тех, кто вынесен в название, там были журналисты, продюсеры, модельеры, телезвезды, жены миллиардеров, трансвеститы, послы – все, как в европах: шумно, ярко, бессмысленно, мило. Но при чем здесь я? Я уж лет десять как не хожу в такие собрания, зачем же сейчас явился? У меня нет ни желания, ни интереса, ни надобности бывать на публике, нет, наконец, полагающейся случаю одежды. Рубашка навыпуск, чтобы скрыть живот, это совсем не тот наряд, в котором блистают в свете. Что мне делать в этой куче селебритиз? Можно, конечно, пробраться в угол и с великолепным презрением наблюдать за окружающими, но роль усталого скептика в модной тусовке вообще-то чрезвычайно глупа. Общество трезвости это какая-то чепуха, – говорил Толстой. Если общество, надо пить, если трезвость, зачем собираться компанией? Так и здесь. Если презираешь свет, сиди дома, если пришел, то изволь соответствовать, будь добр расслабляться. Но расслабляться нет никаких сил. И к чему я тут? – чушь какая-то.

6 февраля, пятница. В пятницу – кончен пир, умолкли хоры – я с чувством исполненного долга предавался безделию и собирался писать письмо Т., но текст не шел. Меня занимала одна и та же неотвязная мысль: я должен кого-то поздравить с днем рождения. Кого? Антон вчера был поздравлен, это-то я твердо помнил. В феврале родилась еще Вера Т-ая, но она мне уже звонила, приглашала на свой полтинник 15-го, значит, ее поздравлять рано, это будем делать через неделю. А сейчас кто? Несчастный склеротик, я мучительно забываю все на свете. Кого поздравлять? Каждый час этот дурацкий вопрос приходил мне в голову. В какой-то момент я решил с собою тихо поговорить: нет такого человека, которого мне надо поздравлять, нет этого императива. Чтобы не забыть, запишем всех на бумажке. Ар. – мартовский, Т. – майская, Д. – июньская, Никола – тоже, М. – через день после него, мачеха моя – сентябрьская, отец родился в ноябре, Ан. – тем же месяцем, предыдущим числом. Остальные спокойно обойдутся без моего поздравления. О-бой-дут-ся. Я свободен и могу думать про реализм, о котором вызвался сочинять письмо Т. Но реализм ретировался, голова была полна одним: необходимостью кого-то поздравить. Тьфу.

В конце концов, вспомнилась моя давняя приятельница Е-ова, похожая на лань, с лицом Одри Хэпберн, в белых носочках и замшевых туфельках, в плиссированной юбке колоколом, с широким поясом, туго схватывающим ее самую узкую в мире талию. Е-ова-лань со своим колоколом встала передо мной как живая. Зачем? Она, действительно, родилась в начале февраля, в один день с бабушкой, это я помню, потому что каждый год, ерзая, высиживал положенные часы в кругу семьи, чтобы потом лететь к Е-овой. Но зачем мне сейчас ей звонить? И кому звонить, главное? Е-ова была сильно меня старше. По моим подсчетам, лани должно быть 63 года. Жива ли она? И жива ли ее талия? Вряд ли. Очень мутный день пятницы закончился таким же мутным сном – тяжелым, болезненным.

7 февраля, суббота. В субботу не было ничего, пустота.

8 февраля, воскресенье. А в воскресенье я собрался к отцу – к ним с мачехой без специального повода, просто так пришла их дочь с мужем-канадцем, словно из воздуха образовался мой единокровный брат. Вышел семейный вечер, и отец предался воспоминаниям; заговорил о бабушке, я заметил, что она умерла молодой, теперь я это понимаю, раньше она мне казалась древней старухой. Сколько ей было лет? – спросила мачеха. – Это легко подсчитать. Она умерла в 1981, а была девя… Девятого года, – вскричал я. – И сейчас девятый год. У нее ведь в начале февраля был день рождения? – Шестого февраля – подтвердил отец.

То бишь, в пятницу. В пятницу бабушке исполнилось сто лет.

В отличие от Е-овой, что называется, очень миленькой, бабушка была настоящей красавицей, но это я знаю только по фотографиям. С детства она усвоила расхожие дворянские добродетели: бегло играла на фортепьянах, изрядно живописала маслом – ужасающие натюрморты с селедкой и бликующим бутылочным стеклом – и даже сочиняла стихи: «В этой сутолоке дней, в этой жизни суматохе как-то стало мне трудней отвечать на ваши вздохи». Сутолока дней победила вздохи, в бабушке была удивительная воля к жизни; несмотря на происхождение (или благодаря ему?), она стремилась вписаться в новый мир и вписалась в него: стала деканом ГИТИСа, дружила с селебритиз, жизнь удалась. Я помню ее светской советской гранд-дамой, непременно за столом и среди гостей. И хрустенье салфеток, и приправ острота, и вино всех расцветок, и всех водок сорта. Степенная номенклатурная вакханалия, воспетая Пастернаком. И под говор стоустый люстра топит в лучах плечи, спины и бюсты, и сережки в ушах.

Казалось, она не бывает одна, я не мог представить ее читающей. Всегда в движении, она была окружена шуршащими креп-жоржетовыми подругами, которые оставляли на моих щеках жирные равнодушные следы помады. Боже, как я это ненавидел. В тринадцать лет она взяла меня на море, там была шумная компания, какой-то модный художник и его блондинка с большим подвижным крупом. Бабушка перед летом долго сидела на диете, сделала подтяжку, диковинную по тем временам, и в 62 вновь расцвела. Я выглядел старше своих лет, это было некстати. «Ты будешь называть меня тетей», – решила она, и возражения не принимались. Но когда в моей жизни возникла Е-ова, бабушка была уже другой: круг ее знаменитостей поредел, а память ослабла, она записывала на отрывном календаре их дни рождения, но это не помогало: за хорошо сервированным столом было все больше пустых стульев. Пережив два инсульта, она растолстела, облысела и окончательно превратилась в московскую барыню, жесткую и жалкую. Когда я, полный мыслей о Е-овой, подходил, наконец, к ней прощаться, на меня с укоризной глядел печальный плешивый бегемот.

После ее смерти я перетащил к себе фамильное бюро, из которого вывалилась целая коллекция очков, битых, без одного стекла, со сломанной дужкой, все они, аккуратно собранные, лежали по ящикам. Очки оказались сплошь дальнозоркие; бабушка их не выкидывала, боясь, что останется без книг, без чтения. При ее жизни я ничего этого не знал, не ведал. Смотрел прямо, а видел сбоку. Боковым зрением мы отмечаем чужую боль и, охваченные мимолетным сочувствием, бежим прочь. Прочь, прочь от бабушки, быстрее к Е-овой – там сутолока дней, там жизни суматоха. Там вздохи. «Сашенька, вы чудесно танцуете вальс. Давайте танцевать вальс». Лань, сущая лань, самая тонкая в мире талия. И плывет, плывет на меня ее юбка-колокол.

Но 6 февраля 2009 года я общался не с Е-овой. 6 февраля 2009 года я общался с тем светом, да-да, прямо по Козьме Пруткову – верные вести оттудова получила сама графиня Блудова. Да только ничего не поняла.

Бедная, бедная бабушка. Она все тщательно продумала, все гениально обставила, сначала в виде пролога сочинила раут у Антона: гляди, внук, как надо меня праздновать. Потом сигналила весь свой красный день, стучала, кричала, заставила меня в память о ней записывать дни рождения на бумажке, наконец, плюнула и, презрев девичью гордость, наслала на меня, такого дурака, Е-ову-разлучницу, отчаянно била в ее юбку-колокол, и все впустую. Я ничего не услышал. Я все пропустил. Наверное, так и должно проходить это общение. Оно осознается лишь тогда, когда его нет и не будет.

Боком коснулась, отошла прочь.

Февраль 2009

10 февраля

В Хуахине песок вдоль воды на многие прогулочные километры и лошади, и обезьяны, и цапли, и собаки, бегущие вдоль, свернувшиеся клубком, и щербатая тропическая зелень с редкими пунцовыми прыщами цветов, и убогий многоэтажный модернизм, и традиционный тайский срач, и посреди него птицы небесные, не сеют, не жнут, не собирают в житницы, но Господь кормит их, а они танцуют Матисса.

12 февраля

«Поэт в России больше, чем поэт» – сколько глупостей рождено от этой веры. Поэт в России такое же частное лицо, как слесарь или риэлтор. Вот сказал Норштейн что-то о Крыме, который, на его взгляд, правильно присоединили, и одни его чихвостят, а другие рвут на себе волосы. Какие страсти. С чего это? – сказал и сказал. А другой скажет иначе. О Крыме, как и на любую другую тему, можно думать по-разному: есть одно мнение, есть второе, третье и тридцать третье. В чем проблема? А все в том, что Норштейн – учитель и пророк, как же он мог так опростоволоситься. Да запросто. Норштейн – снял «Сказку сказок» и «Ежика в тумане». Это хорошие фильмы, даже очень хорошие, они достойны любых оваций, но это кино, а не универсальный ключ к мирозданию, которому, кстати, было бы странно аплодировать. Норштейн – кинорежиссер. Они водятся на киностудиях, а учителя и пророки водятся в Библии, за всеми ключами обращайтесь туда, всегда лучше ходить по адресу.

22 февраля

Не хочу писать про Украину, надоел срач в комментах, концентрированный бульон злобы, кипит и разливается со всех сторон. Зачем он мне? Но одну мысль запишу под замком, только для себя. Два года назад ее надо было озвучить. Сегодня двухлетний юбилей.

После того как 21 февраля 2014 года Янукович улетел в Харьков и стало понятно, что новой киевской власти ничто больше не помеха, победители должны были выйти на крыльцо и сказать: «Дорогой народ! Янукович морочил тебе голову, обещая отстоять русский язык, но не сделал этого. Он тебя обманул. Он принял половинчатый закон, который никому не нужен, а мы, европейская власть, дадим тебе закон настоящий – русский язык станет вторым государственным, полноценным и равноправным, как полноценны и равноправны все граждане Украины».

Скажи победители это, и ничего бы не было – ни Крымнаша, ни Донбасснаша. Одним заявлением, несколькими предложениями из-под них был бы выбит стул, и никакой хитрожопый Кремль его бы назад не задвинул. Но сказано было прямо противоположное: отменили даже ту половинчатость, что приключилась с языком при Януковиче, – вместо того чтобы протянуть Востоку руку, ее демонстративно убрали за спину: мира не ждите! Агрессии, которая поползла из Москвы, зеленый свет дал Киев.

Почему так произошло? Потому, что свобода приходит нагая, бросая на сердце цветы, а не доводы рассудка, толпа ликует, и политики вместе с ней. А они должны еще и думать – пусть не в тот же день, пусть на следующий. Но толпа, раздраженная такими думами, может родную власть с кашей съесть. Может съесть, а может и не съесть, это от съедаемых тоже зависит. В любом случае, политик должен – хоть иногда – идти наперекор своему Майдану, а не только семенить вслед за ним.

Умный политик не выпячивает, а скрывает торжество, не тычет в нос свое – это мешает сделать своим чужое. Нельзя двигаться в одном направлении безудержно и безоглядно: два, три шага вперед, один обязательно назад, так надежнее. И главное – не надо «давить гадину». Если речь о миллионах соотечественников, то задача эта, прежде всего, глупая: с проигравшими придется жить, а, значит, договариваться. И чем скорее, тем лучше. А самое лучшее – сразу уступить, чтобы никто не чувствовал себя побежденным.

В стране не должно быть побежденных, тут источник всех будущих бед. Слабый правитель пестует свою силу, он мстит врагам и этим их множит, слабый правитель любит воинственный вид, сильный – широту и миролюбие: так править легче. Это азы, букварь, элементарные истины, начальная политическая школа.

22 февраля

Взял из приюта двух молодых псов – одного немыслимо статного и грациозного, с лисьим пушистым хвостом, похожего на бордер-колли, второго – с хвостом-жгутом, совсем, мне кажется, дворового, о трех лапах. Оба пса потерялись, оба побывали под автомобилем, один остался инвалидом. Брать я собирался грациозного, но они со жгутом неразлучные друзья и за свою годовалую жизнь уже так много пережили, что травмировать их разлукой было бы жестоко. Так что обрастаю животными, как старческой гречкой, такая же возрастная метаморфоза, еще не худшая, согласитесь.

2 марта

Френды мои, поздравляя с днем рождения Горбачева, рассказывают о своих встречах с Михаилом Сергеевичем, мне тут нечем похвастаться. Несколько раз после его отставки, в середине девяностых годов – я в ту пору еще ходил на приемы, – мы с ним оказывались в одном зале, но он был плотно окружен людьми, и прорваться к нему не было ни возможности, ни желания: про что можно говорить, о чем спрашивать в бессмысленных светских обстоятельствах? Ну разве что о здоровье.

А вот с Раисой Максимовной я, считайте, виделся. Это тоже было на каком-то вечере или в консерватории, или на премьере, помню мизансцену – гардероб, а в нем лицо, которое я отлично знаю, но никак не могу понять, кто это. И она тоже смотрит, и тоже уверена в нашем знакомстве, и тоже не понимает, кто я. Она глядит на меня, я гляжу на нее, это длится мгновение, считанные секунды, но они пролетели, и отворачиваться уже поздно. Поздно делать вид, что мы не заметили или не узнали друг друга, надо здороваться. И мы со всею пылкостью беремся за руки:

– Как вы? – Прекрасно! А вы? – Прекрасно! Я страшно рада, ну, еще увидимся сегодня! – Обязательно!

И, сердечно сказав друг другу эти дежурные пустые слова, мы расстаемся навсегда.

Про что была байка? Про то, что фальшивый светский ритуал никому не нужен? Ничего подобного, это одно из самых глупых заблуждений.

Светский ритуал вытягивает из нас человечность, на которую мы сами по себе уже не способны. «И, встретившись лицом с прохожим, ему бы в рожу наплевал, когда б желания того же в его глазах не прочитал». Нет, на плевок в рожу не остается никакого времени – надо улыбаться глазами, губами, ушами, ноздрями, всем существом сияя навстречу.

8 марта

Великий восьмимартовский сюжет про Юдифь и Олоферна. Мужчина ждал, надеялся, шею вымыл, бегал к окну вглядываться в пустоту, устроил в честь дамы пир, ну и выпил лишнего, что тут такого, ведь он мирно уснул. А она пришла с кинжалом за пазухой и методично проделала свою работу, срезала спящему голову, как кочан капусты. Все-таки нет ничего мерзопакостнее героического патриотизма.

Караваджистка Артемизия Джентилески, лучшая, мне кажется, художница в истории искусств, очень любила этот кровавый гиньоль и не раз с бесстрашной нежностью его живописала. Левая картина, находящаяся в Каподимонте, создана ею в 1611 году, правая, висящая в Уффици, – десять лет спустя.

P. S. 8 марта 2017 года

Обе эти картины выставлены сейчас в Риме, в музее города, на огромной выставке кровожадной Артемизии, я как раз вчера там был, в канун 8 марта, которое здесь, кстати, празднуют, и еще как.

Лет семь назад мы с Татьяной Толстой оказались 8 марта во Флоренции, решили погулять в садах Боболи, где много красот и в это время неистово цветет камелия, туда вход по билетам, я пошел за ними в кассу. «Вы с кем?» – спросила меня кассирша. От изумления я молчал, не зная, что ответить. «Вы с мужчиной или с женщиной?» – добивала меня кассирша совсем наглым, непристойным, немыслимым вопросом. «Почему вы меня об этом спрашиваете?», – я стал заикаться от возмущения. «Потому, что для женщин сегодня билет бесплатный», – холодно ответила кассирша.

Девушек, которые отмечают 8 марта, поздравляю с 8 марта. Девушек, которые не отмечают 8 марта, поздравляю с чем-нибудь другим. И всем нам сообща желаю дожить до того, когда и на родине будут бесплатные билеты в этот день, да и в любой другой день тоже.

23 апреля

Наступившая Вербная суббота, иначе Лазарева Суббота, Лазарь из Вифании, Четверодневный, брат Марфы и Марии, которого Христос воскресил через четыре дня после смерти – «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет». В русской культуре Лазарь, мне кажется, глубже и драматичнее всего получился у Кузмина в поэме «Лазарь», где новая чудесная жизнь неотделима от навсегда утраченной:

Взгляни с балкона прямо вниз:

Растет малютка-кипарис,

Все выше траурная крошка!

Но погоди еще немножко —

И станет сад как парадиз!..

Как золотится небосклон!

Какой далекий, тихий звон!

Ты, Вилли, заиграл на скрипке?

Кругом светло, кругом улыбки…

Что это? сон? знакомый сон?.. —

А брат стоит, преображен,

Как будто выше ростом он…

Не видит он, как друг хлопочет,

Вернуть сознанье Мицци хочет

И как желтеет небосклон…

Только еще у Ван Гога в его «Воскрешении Лазаря» небосклон преображенно золотится и безысходно желтеет разом.

28 апреля

36 Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания, и говорит ученикам: посидите тут, пока Я пойду, помолюсь там. 37 И, взяв с Собою Петра и обоих сыновей Зеведеевых, начал скорбеть и тосковать. 38 Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною. 39 И, отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты. 40 И приходит к ученикам и находит их спящими, и говорит Петру: так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною? 41 бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна. 42 Еще, отойдя в другой раз, молился, говоря: Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя. 43 И, придя, находит их опять спящими, ибо у них глаза отяжелели.

«Тайная вечеря» Луки Джордано – одна из самых глубоких и на удивление мало известная. Хотя про немощную плоть и отяжелевшие глаза, про то, как трудно бодрствовать с Ним, никто лучше Джордано, по-моему, не сказал.

1 мая

Анна Пармас опять сняла замечательный клип и опять на песню группы Ленинград.

До этого были «Экспонат», «Вип», «ЗОЖ», все три – шедевры. Новый клип и новая песня вообще про главное: в Питере – пить. Великая фонема, десятилетиями, веками освященное действие, питерские шлепальщики, которые, дыша духами и туманами, путешествуют по рюмочным, здесь дают водку, а к ней бутерброд с килькой, тут – портвейн-жопомой и конфету-каракум. А за ними уже брезжит сияние, за ними прямой путь к истине, а значит, только из горла. И безнадежным промозглым утром все начинается по новой.

Так мы жили тридцать, сорок лет назад при советской власти, а потом в проклятые девяностые, в краткий миг демократии, так живут и теперь, при новейшем авторитаризме, в Питере – пить это вечная ценность, не колеблемая временем. Клерк, обматеривший офис, продавщица, сбежавшая из магазина, экскурсоводша, бросившая свою экскурсию, гаишник, выкинутый, как Распутин, в речку, но выплывший оттуда, таксист-кавказец, не очень знающий по-русски и конфликтующий из-за этого с навигатором, все они – маргиналы, все парии, все отверженные. Не ведающие никакой культуры и высокодуховные, трепетные, в немыслимом розовом берете. Разные, но дружно пославшие жизнь нах.

Это и есть прекрасный русский мир, навсегда задумчивый, навсегда одинокий. Он не сверкает кремлевскими звездами, не плюется фашистами в телевизоре, не стреляет в далекой Новосирии. Он вообще не стреляет. Он качается, кончается, исчезает в промозглом утреннем тумане. И так сохраняется навеки. Как завещал нам Тот, Кого мы вспоминаем сегодня – смертию смерть поправ.

2 мая

Зам. министра культуры, обвиняемый в захватывающем воровстве на беззащитных памятниках, сказал о себе в суде: «Я человек положительный». Прямо жених из чеховской «Свадьбы», напыщенный жулик: «Я человек благородный, и у меня в душе свой жанр есть». Тоже русский мир, и тоже неизменный.

9 мая

Я уже вспоминал великую фразу Ахматовой, которая после доклада Хрущева, когда народ стал возвращаться из лагерей, сказала: «Теперь две России взглянут друг другу в глаза – та, что сидела, и та, что сажала». С тех пор прошло ровно 60 лет. Двух Россий как ни бывало – там за далью непогоды есть блаженная страна, полная благородных воинов, в ней никто не изуверствовал, не крысятничал, не кропал доносов, не проводил чисток, не расстреливал несчастных по темницам, пламя войны все озаряет и очищает. От жуткой советской истории «Бессмертный полк» оставил четыре года, одни святые воспоминания. Когда 700 тысяч человек вливаются в улицы и каждый идет со своим мемориалом, это величественно и трогательно до слез. Тут и праздник, и память, и 9 мая, и новые совсем граждане. Все деды у них родом из Победы, все героические, все жертвенные, все прекрасные, все равны, как на подбор, с ними дядька Черномор. Усатый, с трубкою, дядька возникает сам собою, со всей неизбежностью.

P. S. 9 мая 2017

Оказывается, Вторую мировую войну «не удалось предотвратить прежде всего из-за попустительства преступной идеологии расового превосходства, из-за разобщенности ведущих стран мира». Это сегодня Путин рассказал. Кто же попустительствовал? Надо полагать, Англия, Франция, Америка, занятые разобщением с СССР – его идеологию тоже ведь считали преступной, и не то чтобы совсем беспочвенно: на месте расового превосходства у нас было социальное. Торжество гегемона, классово сознательного пролетария отправило в небытие целые сословия – дворян, священство, купечество, не говоря уж о миллионах крестьян, замученных и уничтоженных в коллективизацию. Чем социальное превосходство менее преступно, чем расовое? Разница лишь в том, что социальный uber alles обслуживал внутренние нужды, борьбу с контрреволюционной сволочью, а расовый – был направлен вовне, на господство во вселенной. Сталин, разумеется, тоже о нем мечтал, но Гитлер выбрал прямой путь, угрожающий всему миру сразу, и жуткость коммунизма на время стушевалась, он стал меньшим злом, а, значит, добром, великую победу которого мы со слезами на глазах празднуем.

Конструкция «меньшее зло против большего» тяжела и тягостна, в ней безысходность драмы, но в ней и освобождение от немецкого нацизма, от всякого фашизма, в том числе, и советского, в ней человечность воина-победителя, выстраданная и кровавая. В ней Георгий топчет Змия: за безысходность положена премия. В конструкции, озвученной Путиным, где есть преступная идеология и державы-попустительницы, разобщенные с СССР (и чего это они нос воротили?), безысходности не содержится, а, значит, не видать и премии, накал драмы падает. К тому же реальные победители, герои войны, тонут в арифметическом множестве святых на палке, зато новый пантеон, с каждым годом только ширясь, затопляет собою нынешние постсоветские города и советские кровавые десятилетия.

19 мая

Три года прошло со смерти Балабанова. Самый крупный, самый глубокий и важный его фильм, конечно, «Груз 200» – про поздний Советский Союз и то путинское, что в нем было. Про террор, растущий из родины, про мертвого жениха и старые песни о главном. Собственно, путинская Россия со старых песен о главном и началась, когда в середине девяностых из них стали лепить оптимистический миф времени. «Груз 200» – ответ на этот миф, никто так художественно, так убийственно не возразил: жених в муках и в мухах, в звуках му, одних и тех же, сквозной образ последних тридцати лет, груз 200 из Афганистана, Донбасса, Сирии.

Когда все это кончится – то, что сейчас, «Груз 200» будут изучать в школах. Вряд ли я доживу до этого времени, но оно, безусловно, настанет.

23 мая

Горбачев тут поддержал Путина за Крымнаш: мол, я бы в такой ситуации тоже присоединил, – сказал Михаил Сергеевич. Ну, сказал и сказал. Но лента моя вспучилась. Кругом дискуссии негодующие и совсем звенящие – одним звуком, настолько, что слово «дискуссия» уже пустое, коллектив единомышленников дружно и страстно топчет отщепенца:

– Тоже мне патриот меченый.

– У него как будто синдром Дауна ваще.

– Ссучился.

– Пошел путлеру сапог целовать, номенклатурная жаба…

Ну и так далее. Это за то, что очень пожилой человек, четверть века назад ставший частным лицом, высказал сейчас свое мнение, и только. Мнение, из которого ничего не следует, никаких оргвыводов. Мы думаем так, а он думает иначе.

Хуй ему, не сметь думать иначе!

Тут самое интересное, что люди, которые сейчас пишут про номенклатурную жабу, это ровно те, судьбу которых Горбачев самым благотворным образом изменил, разрушив коммунизм и дав свободы. Вольно или невольно он это сделал – вопрос глубоко третьестепенный. Первостепенно то, что сделал это именно он, а никто другой даже не подступал к такой задаче. Не Иван Иванович, не Петр Петрович, а Михаил Сергеевич Горбачев – наш общий благодетель.

Предательство благодетеля у Данте самый страшный грех. Вместе с Иудой он помещает в девятый круг Ада Брута и Кассия, предавших Цезаря, свою номенклатурную жабу, которая ссучилась.

Но клубу единомышленников эта участь не грозит. Право на отдельное мнение они не считают ценностью и даже наоборот, а тогда с чего бы им видеть в Горбачеве благодетеля? Вольно ж ему было разрушать коммунизм ради свобод, которые дружно для всех сделались ненавистными.

24 мая

Есть артистка Полина Стрепетова. Те, кто изучали историю театра, ее знают: она великая и трагическая, огнедышащая и влажная, она Катерина из «Грозы», луч света в темном царстве. И есть знаменитый портрет Репина, известный всем, кто хоть немного знает русскую живопись. И там Стрепетова ровно такая, как в мифе, который они в четыре руки с Ильей Ефимовичем сваяли – луч жарко пробивается из темноты.

Стрепетова прожила всего 53 года. Директор императорских театров И. А. Всеволожской, в злобной кабинетной тиши творивший свои карикатуры, запечатлел Стрепетову, когда ей было вообще 40–45 лет, не больше. Но изображена им бабка-функционерка, матерая, дама треф за 70. Эта бабка, наверное, жила в Стрепетовой, вечно юной, как и положено героине трагедии. Эта бабка наверняка жила и во Всеволожском, иначе бы он ее не изобразил. То, что он делает, потом обозвали «деконструкцией мифа». Сейчас с подобными деконструкциями власть вступила в смертельный бой, что, прежде всего, смертельно глупо: деконструкция только выявляет миф, а значит, позволяет ему жить. Без матерой бабки, без ума холодных наблюдений и сердца горестных замет, луч света посиял бы чуток и заглох, навсегда похороненный в невозмутимо прекрасном темном царстве.

Сегодня в Царицыно открывается выставка «Тузы, дамы, валеты. Двор и театр в карикатурах И. А. Всеволожского из собрания В. П. Погожева». Куратор выставки Аркадий Ипполитов всех зовет и приглашает.

29 мая

Вчера был день рождения Ходасевича, и Глеб Морев запостил изумительные его стихи:

Палкой щупая дорогу,

Бродит наугад слепой,

Осторожно ставит ногу

И бормочет сам с собой.

А на бельмах у слепого

Целый мир отображен:

Дом, лужок, забор, корова,

Клочья неба голубого —

Все, чего не видит он.

1923

Я вспомнил картину Магритта «Ключ к пространству» из коллекции Тиссена в Мадриде и написал, что стихотворение Ходасевича это русский и поэтический вариант того же самого. У Магритта пейзаж сохраняется в разбившемся стекле, как на бельмах у слепого, где дом, лужок, забор, и это названо «ключом к пространству». В ключе отныне нуждается окно, которое распахнуто в мир, ведь сам мир распался на куски и сохранился в осколках. Что при этом видит человек, глядящий в окно? – он подобен слепому.

Глаз, кстати, тоже окно.

Магритт и Ходасевич тут близки, даже очень, но, сказав, что стихотворение – русский и словесный вариант картины, я ошибся: поэзия на тринадцать лет опередила живопись. Ходасевич со слепым были первыми. При этом Магритт в 1936 году пришел туда же своим ходом – стадиальная общность самая непререкаемая. Ведь как бывает? – Богу нужно что-то сейчас сказать, и разные души на разных полюсах земли угадывают какой-то смутный зов и, откликаясь на него, сочиняют единственные слова, линии, звуки, божественные слова, божественные звуки, а потом выясняется, что все это части общего замысла, что 1923–1936 это одна эпоха, одни приоритеты, один в конечном счете стиль, одно, прости господи, ар деко.

5 июня

Драматичнее всего разрыв шаблона. Вы любите родину, но не любите Путина. Вы преданы свободам, но не заукраинец. Вы за выбор каждого и за Господа нашего Иисуса Христа. Вы ненавидите тех, кто уничтожает старину, но также ненавидите слово «скрепы». Зато вы обожаете предания и сказания, но вовсе не про то, что англичанка с американкой нам в два очка гадят. Ну и так далее и тому подобное. Современное сознание очень этому сопротивляется. Оно жаждет единства, оно требует стройности. Звенья должны соединяться в цепь, маркируя друг друга, иначе они не нужны. Иначе, ничего не понятно. Шаг в сторону, причудливый и своенравный, рушит всю картину и оскорбителен для собеседника, его умственное хозяйство покоится на целом, которое взяли и вынули. Если вы любите тощих костлявых брюнеток, то к ним полагается белое вино, интернациональная готика и музыка Шенберга. Уж будьте добры понимать это. А вас застукали уткнувшимся в сиську толстухи, в жизни или на картине Рубенса. Все, стройность рухнула, а с ней и мироздание, садись, Петров, два, ты не сдал экзамен.

17 июня

Ревзин нескончаемое благоустройство Москвы объясняет тем, что «довольно трудно пить кофе на тротуаре шириной метр, сидя напротив пробки из сотни машин с включенными двигателями». Геворкян на это возражает: «Я живу в городе, где именно так и происходит, и это не худший город на земле». Геворкян живет в Париже, в Марэ, и ширину в метр там холят и лелеют. Средневековому городу никто ляжки не раздвигает. Это немыслимо. Барон Осман давно преодолен. А до Москвы он как раз сейчас докатился, сто пятьдесят лет спустя. Москва – новодел, теперь переживающий османизацию-собянизацию.

Когда-то Москва тоже была Европой, кривой и узкой, сорок сороков, со старушечьми ухабами и путаным раздольем, с вросшими в землю домами в садах – чудесный XVIII век, простодушное слободское палладианство. И где это все? В книжках встречается до сих пор.

Мне тут возражают, что Москву постоянно уничтожают и отстраивают заново. Да-да, но основные структурные элементы раньше сохранялись – посредине Садового кольца, у Театра кукол, где сейчас ездят, а все больше стоят автомобили, до Олимпиады 1980 года был островок с вековыми деревьями и заброшенными дачками, сладчайший приют любви, доложу я вам. «Москва – большая деревня» там еще живо угадывалась.

Это зачистили так, чтобы не осталось ни одного микроба, выжил только Кремль, под стенами которого плодятся церетелевские звери. Через дорогу от них есть сталинско-брежневский, лужковско-собянинский город. Он еще бодрый и все время молодится. Мне этот город абсолютно чужой, и что с того? – он ничем не плох, таких городов миллион. И почему бы его не благоустраивать до бесконечности, в нем все под это заточено.

22 июня

К вечно продолжающейся дискуссии. Чистым все чисто. Невозможен хейтспич, коли нет ненависти. Это абсурд. Любые вообще слова можно употреблять, все зависит от того, как они произносятся и что в них вкладывается. Интонация преображает все, малейший сдвиг, и волк оказывается ягненком, стервятник – голубем, и это вызывает одно восхищение. Можете плеваться жидами и пидорами и быть при этом безвредным, быть очаровательным? – тогда вперед, отчего же не плеваться. Не можете? – засуньте язык себе в жопу. Речевые правила придумываются не для тех, кто умеет их нарушать, а для тех, кто этого не умеет, а, значит, обязан соблюдать – строго и неукоснительно.

4 июля

Посмотрел видео про убийство двухсотлетнего дуба в Кусково. Дело было позавчера, 2 июля. Заняло 15 секунд. Это барский парк, барский дуб, живой свидетель истории и культуры, сам история и культура, бесконечно большая ценность, чем многие здания, возбуждающие общественность на защиту. По мне так пусть всю Москву еще пятьдесят раз перероют и все АТС снесут – плакать давно не над чем. А тут как человека зарезали – почтенного, редчайшего, еще дружившего с Пушкиным.

7 июля

Андрей Громов справедливо пишет о том, что мужчины не меньше женщин страдают от насилия: «Очень многие мужчины тоже боятся и тоже „держат в руке ключи так, чтобы можно было использовать их как оружие“. Только с той разницей, что позволить себе бояться они, как мужчины, не могут. И если вдруг исключить слово „сексуальное“, а оставить только насилие, то окажется что любой практически мужчина сто очков даст вперед большинству женщин… И поверьте, мужчине, которого избили и ограбили, крайне херово. Не менее херово, чем девушке, которую облапали».

Все верно в этом рассуждении, только слово «сексуальное» не надо исключать. Оно – ключевое. Уличное насилие почти всегда сексуально, даже то, которое так не осознается и не воспринимается и даже оно в первую очередь. Я понял это, когда постарел и неожиданно обнаружил, что могу спокойно перемещаться по любому, самому драматическому пространству, будь то условные здешние Люберцы или мусорные углы возлюбленного Неаполя. Конечно, старикам тоже дают просраться, бывает, но это происходит в разы реже, нет тут простора для энтузиазма, для доблестного молодечества. Агрессию возбуждает юность, она ее притягивает, и молодому человеку ровно так же, как и девушке, страшно в этом мире бушующем. И да, в каком-то смысле у него больше угроз. Но как только он стареет, все эти угрозы сразу исчезают, в один миг, он никому нах не нужен, и – о счастие, о радость! – может в любой точке света испытывать всю полноту целомудренного блаженства.

9 июля

Ездил сегодня на кладбище, где вся Вена похоронена, там же могилы советских солдат, освобождавших город. Одинаковые надгробия, однотипно оформленные: даты рождения и смерти, к-ц Петров, к-ц Петренко, русские и украинцы, по большей части. Не сразу сообразил, что невнятный канцелярский к-ц это красноармеец, все застили даты рождения, глядя на которые сразу хочется плакать: 1925, 1926, даже 1927 год. Не великие разночтения, зато смерть вообще без них: апрель 1945 года. Значит, погибшим было 20, 19, 18 лет. Какого-то месяца не хватило им до возвращения домой, остались они в неведомой земле, еще такое несчастье. Но спустя семьдесят лет это выглядит иначе. Здесь нет ни бедности, ни злобы, ни срачей-грачей, нет внуков, которые с криком «фашистская сволочь!!!» убивают друг друга, зато есть газоны, всегда заботливо постриженные, и привольно выросшие на них березы, точь-в-точь как на родине, и всюду цветы, чудесно запутавшиеся в колосках. А вообще тут царит ясность: липовые аллеи, как по линейке прочерченные, уходят в бесконечную даль, и там могилы, могилы, могилы, но рядом с русским мемориалом, прямо за церковью, в сотне метрах от наших солдат лежат Бетховен и Шуберт, и Брамс, и Штраус, поди, плохо.

18 июля

«Не всякую мысль можно записать, а только если она музыкальна», – говорил Розанов. Немузыкальную мысль не надо записывать, даже пробовать не стоит. То, в чем нет звука, пусть остается не озвученным. «Некрасивые люди во сне становятся еще безобразней и потому должны спать ночью», – завещала Сэй Сенагон.

22 июля

Комментируя олимпийские страсти с пробирками, приятель сказал: «У нынешней власти руки по локоть в моче». Даже не знаю, пригвоздил он кровавый режим или выгородил.

25 июля

О сколько нам открытий чудных готовит просвещенья дух. Оказывается, МОК, дав возможность конкретным людям, многим российским спортсменам, доказать свою непричастность к допингам и выступить на Олимпиаде, поступил, как плохой пацан. Надо было запретить чохом всю команду. Просвещенные люди нынче выбирают коллективную ответственность. Да-да, мы не ослышались. И пишут теперь так: «Нет или-или, или личная ответственность, или коллективная. Обе две одновременно присутствуют – одна как личный выбор, другая как независимая от нашего желания реальность».

Ох. Решение МОК это не «независимая от нашего желания реальность». Решение МОК это решение. МОК проголосовал за личную ответственность.

Коллективную ответственность можно испытывать, к ней даже можно взывать (немцы, покаемся перед миром за фашизм!), но ее нельзя вменять (немцы, вы должны чувствовать вину перед миром!), и за нее нельзя наказывать, ни уголовно, ни административно (все немцы должны посидеть или хотя бы поседеть потому, что они немцы). Это чистый товарищ Сталин, извините за пример, навязший в зубах, но у нас он, увы, неотступен.

Друзья! Даже если это вредит кровавому В. В. Путину, нет ситуаций, позволяющих оборачиваться товарищем Сталиным. Таких ситуаций не существует в природе.

31 июля

Мне тут подарили чудесное кузнецовское блюдо, и как раз подоспел яблочный урожай, добытый на рынке, белый налив и какой-то румяный сорт, название, которого я позабыл, были свалены вместе и поставлены благоухать на веранду – сидишь там, как в розарии. Прекрасное никакой твари не чуждо, божественные запахи воодушевили ос, и я с тоской наблюдал, как одна из них облюбовала мое яблоко, съеденное до половины и оставленное на тарелке. Она на нем расположилась, она им угощалась. Воровка, с тоской подумал я, и, дождавшись того момента, когда она отлетела в сторону, чтобы отдышаться, отплеваться и с новыми силами сесть за стол, за который ее не звали, схватил свое яблоко и быстро его съел. Потрясенная таким коварством оса мгновенно поменяла тактику и устремилась вслед за исчезнувшей добычей. «Она влетела к тебе в рот!», – закричал мне друг Никола, но я уже сам чувствовал злодейку, сглатывал ее и пучил глаза. Умирая, оса пустила яду, отравившего меня почти на сутки: горло болело, как при сильнейшей ангине. А еще говорят, что твари не бывают ни жертвенными, ни героическими. Еще как бывают – поверьте человеку, который отныне знает это на вкус.

5 августа

Умерла Зинаида Шарко. Ей было 87 лет, а представить себе, что ее не стало, невозможно. Последние четыре минуты из «Долгих проводов» Киры Муратовой с мимом на фоне простыни, с песней на стихи «Белеет парус одинокий», со зрительным залом, забитым, взволнованно дышащим, с трогательным партикулярным мальчиком, вытаскивающим героиню Шарко из скандала, с требовательным ее в скандал возвращением, с торжественным стоянием посреди него, как на сцене, со сталинской гипсовой вазой, рядом с которой только и можно сесть, с огнями иллюминации, с париком, стащенным с хорошо уложенной головы, это такое сочетание искренности, фальши, сценичности, деланности и подлинности, что слезы сами катятся из глаз. Тут весь театр и все кино разом.

11 августа

Пойманные террористы, которые собирались устроить взрывы в Крыму, чтобы посеять панику и убить там туризм, это японские диверсанты, они, родные, чистый фикшн, высокая поэзия, Тертуллиан большого сталинского стиля, верую, ибо абсурдно, – а для чего еще Господь посылает на землю японского шпиона?

12 августа

ФСБ крутит в СМИ видео с главным террористом, руководителем предотвращенных взрывов в Крыму. Он, в частности, рассказывает: «Был приглашен в Киев. Объяснили: создается группа для проведения диверсионных акций на территории Республики Крым». Прямо сознается: закладывал взрывчатку в такие-то тайники, получил за это столько-то гривен.

Тов. Вышинский, прокурор СССР в 1935–1939 годах, на всех главных процессах времени, разоблачивший множество врагов, хотевших уничтожить большевистскую партию, нашу коммунистическую власть, молодую страну Советов, называл это царицей доказательств. Признание, учил Андрей Януарьевич, – царица доказательств.

У меня по этому поводу созрела просьба.

Дорогая ФСБ!

Мы понимаем, что кругом враги, задумавшие взорвать Крым. Мы гордимся нашими органами, которые разоблачили заговор, предотвратили взрывы, поймали диверсантов. Мы не сомневаемся, что следствие располагает неопровержимыми доказательствами их вины. Пусть это будут прямые и косвенные улики, княгини и графини разные. Но пусть не будет царицы. Можно без царицы обойтись, а?

12 августа

Главное свойство молодости – легкое дыхание. Никакого разврата в молодости не бывает, ни у кого. Разврат – дело внушительное, с тяжкой поступью, с одышкой. А как у собачек это не разврат. Обнюхались, виляя хвостиками, спарились, разбежались. Все невинно, все смешно, все не обязательно и летуче. Живите-ка смеясь – это про молодость, и светскость – тоже про молодость. И ум – жадный до нового, мгновенно схватывающий, ко всему открытый – тоже про нее.

С годами человек глупеет. Мудрость это эвфемизм глупости, рот открывается, а сказать ему нечего, и он важно, со значением закрывается: несказанность как обретенная нирвана.

Есть, есть, конечно, сильно немолодые люди, сохраняющие светлый и даже быстрый ум. Но это требует сосредоточенности. Быть походя прекрасными в старости не выходит. Поэтому не надо лезть в телевизор, на сцену, светиться под рампой, давать интервью и проч. Старость это хорошо промытые морщинки, в том числе и умственные. Старость это усилие. Нет ничего печальнее легкого дыхания в старости.

22 августа

Любимые, можно сказать, девушки стонут от перспективы водить в школу ребенка при новом министре образования. Девушки! – специально ради вас прослушал-просмотрел слова этого министра. Что она такого сказала? Ну, неприятно, да. Ну, ужас, конечно. Но не ужас!ужас!ужас! Дежурная лояльность власти, и только. Не зигует министр, всего лишь сделала книксен.

Уже минимум десять лет как дискурс решительно поменялся. Сталин больше не упырь, однозначный и страшный людоед, каковым он был и останется для нас. Нет, для власти такой упырь генерал Власов, а Сталин, наоборот, – трагическая фигура, исполненная противоречий. По отношению к нему власть давно практикует диалектику «с одной стороны, с другой стороны». С одной стороны, эффективный менеджер, выиграл войну, увеличил и возвеличил империю, с другой – поубивал народу, гм, было дело, гм, не забудем, не простим, но не забудем также, что цифра им убитых сильно раздута шакалящими у посольств, и не простим им, что, топча Сталина, они всю нашу историю втаптывают в грязь. Тут вам и тезис, и антитезис, и синтез – все на месте.

Совсем выпасть из этого дискурса министр не посмела, это было бы неслыханным санкюлотством. Она что-то внутри него невнятное пропела, без акцентированного злодейства, по-моему. Присела перед партией и правительством, как любой другой министр. А вы что хотели, чтоб она кинула в них калом? Беспокоиться по поводу детей, отводимых в школу, не надо. Мы учились при точно такой же диалектике, но антитезис тогда был гораздо хуже проработан. Писк XX съезда в школьных учебниках почти не раздавался, что не помешало нам вырасти убежденными антисоветчиками, страстно ненавидящими и Сталина, и Ленина, и всех других товарищей из того серпентария. И ненависть эта светла до сих пор. И что с нею сделает новый министр? – смешно.

25 августа

Французский запрет буркини на пляжах это немножко очень глупо и никак не сообразуется ни с какой свободой. Глупость заразительна, она не знает границ. Французский закон уже принялись развивать российские блогеры. Прочел тут, что батюшка, выходящий из церкви, попадает на улицу, которая, в сущности, тот же пляж – общее светское пространство, – а значит, должен оставить рясу в храме и переодеться в джинсы. Милые мои! Если мы либералы, то батюшка нам ничего не должен, пусть идет куда хочет, как хочет, с кем хочет, во что хочет одетый. Нам нет до этого никакого дела. Из того, что они запрещают шорты и мини-юбки, не следует, что мы должны запрещать буркини и рясы. Светские запреты – не альтернатива фундаменталистским, а их продолжение. Не путайте роли, не отбирайте их хлеба, мы за то, чтобы все разрешать, запрещают пусть они. А иначе выходит, что мы оскорбились в своих светских чувствах, как они оскорбляются в религиозных. Иначе выходит светский фундаментализм, что-то совсем жуткое, по-моему.

26 августа

Вчера выпивали и говорили про пьянство. Отец вспомнил своего друга, который утром, в сильном похмелье, брился, глядя в унитаз.

– Помилуй, зачем? Ведь вот же зеркало, над умывальником, – сказали ему.

– Не достоин, – ответил он.

Чистый Федор Михайлович. Русский мир, угрюмый и беззащитный.

31 августа

Марина Цветаева, 75 лет со дня гибели которой отмечается сегодня, сказала, расставшись с Софьей Парнок: «Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обратное, – какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая необычное родное, – какая скука!»

Я гляжу на эту фразу и понимаю, что она против любой морали – консервативной или прогрессистской, досоветской, советской, постсоветской, традиционно религиозной или секулярно либеральной. Нет такой общности, которая бы эту максиму разделила, для одних неприемлема первая часть, для других – вторая, для третьих – обе.

Какие тут выводы? Про одиночество Цветаевой, вообще поэта, выпадающего из всех раскладов? Да, конечно. Но еще и про ценность любого выпадения, индивидуального опыта, личного свидетельства, для которого и живем.

3 сентября

Как хорошо, что я не писал постов про 57-ю школу, ни за, ни против, ни во что с горечью не плюнул, никого с визгом не защитил. Есть на Страшном суде перед Господом уже одно оправдание.

8 сентября

Получил записку:

«Александр, здравствуйте! Я главный редактор онлайн-проекта „Коммерсант Lifestyle“. Хотел вам предложить попробовать себя в роли колумниста на нашем сайте. Могло бы это быть вам интересно? Если да, готов все детально рассказать».

Знатное предложение я получил от Коммерсанта – «попробовать себя в роли колумниста» – двадцать лет спустя после того, как писал для этой газеты по две колонки в неделю.

Цветы ночные утром спят, не прошибает их поливка, хоть выкати на них ушат. В ушах у них два-три обрывка… Прошло ночное торжество. Забыты шутки и проделки. На кухне вымыты тарелки. Никто не помнит ничего.

Можно начинать вакханалию заново. Волшебно, по-моему.

8 сентября

Сегодня Натальин день – 8 сентября (26 августа), и православные вспоминают Наталию Никомидийскую. Она жила в самом начале IV века и была женой Адриана, начальника судебной палаты, который, мучая христиан и видя, как безропотно они переносят мучения, сам перешел в христианство. Когда об этом доложили императору Максимиану, он спросил: «Неужели и ты обезумел и хочешь погибнуть? Пойди, принеси жертву богам, прося у них прощения». Адриан отвечал: «Я не обезумел, а обратился к здравому разуму».

Великий ответ, не правда ли?

Но императору он великим не показался – Адриана заперли. Узнав об этом, Наталия возликовала, потому что сама была тайной христианкой. Она пришла в темницу к мужу с такими словами: «Блажен ты, господин мой, что уверовал во Христа, ты приобрел великое сокровище. Не жалей ничего земного, ни красоты, ни молодости [Адриану было 28 лет], ни богатства. Все земное – прах и тлен. Богу же угодны только вера и добрые дела».

Скоро Адриана выпустили – сообщить жене о дне своей казни, но она не сразу открыла ему дверь, боясь, что муж отрекся от Христа и поэтому на свободе. Продолжая бояться отречения Адриана, того, что он не выдержит вида страданий других, Наталия попросила начать казнь с него и сама клала руки и ноги мужа на наковальню. Руку Адриана она потом отнесла домой.

Бескровной мученицей называют Наталью.

Когда-то у меня была такая подруга, 12 лет мы были вместе, тоже, конечно, Наталья – страстно, истово, требовательно верующая. Но требовательной она была только к себе. На роль Адриана я никак не годился, да и на другие роли тоже, но ее это не останавливало, ничуть, вообще, потом враз остановило, она развернулась и ушла; без скандалов и объяснений, без единого слова, молча; перестала звонить и подходить к телефону, встречаться с общими друзьями; всегда была рядом и вдруг исчезла, пропала, как не было; я никогда не пойму, почему мы расстались, да и зачем понимать? – я и сейчас ее люблю, как прежде.

8 сентября

Вся молодость моя с ней связана, до 33 лет, с тех пор мы не виделись, она была старше на 21 год. 13 августа у нее день рождения, за день до моего. 13 августа ей исполнилось 79, в будущем году 80 – моей Наташе.

10 сентября

Журналисты разучились переписывать пресс-релизы, не слова даже, на это давно никто не надеется, а тупо – названия, что иногда сулит нечаянную радость. Я уже прочел несколько бумажек о выставке Рафаэля, которая открывается 13 сентября в Пушкинском музее, зевнул и представил поход в лес по грибы, но вдруг из четвертого (!) текста узнал, что к нам едет «Экстаз святой Цецилии», не может быть! Может, оказывается, хотя это – величайшая картина Высокого Возрождения, из самого первого ряда, там, где Тондо Дони Микеланджело и Анна и Мария с Младенцем Христом Лео-нардо. Мы говорим «большой стиль», обзывая им все, что угодно, сталинскую архитектуру из папье-маше, любую бутафорскую хрень, но у слов все-таки есть первоначальный смысл, и «большой стиль», maniere grande, это как раз про тот ряд, откуда «Экстаз святой Цецилии».

Св. Цецилия – римлянка из патрицианской семьи, с детства уверовавшая во Христа и носившая под одеждой власяницу. Родители, однако, решили выдать ее замуж за язычника Валериана, которому Цецилия объявила о том, что останется верна Господу. Валериан не только это принял, он принял само христианство и убедил своего брата Тивуртия перейти в новую веру. Жизнь Цецилии, Валериана и Тивуртия наполнилась христианскими подвигами и страшными мучениями, все трое были казнены. Но сначала св. Цецилия привела ко Христу 400 язычников. Это происходило в III веке, а с XVI св. Цецилия становится покровительницей духовной музыки.

Ее изображают со скрипкой, как Гвидо Рени, или с лютней, как Артемизия Джантелески, или за разными клавишными, как Карло Дольче, Рубенс и Симон Вуэ. Или за арфой, как наш Федор Бруни. Но ни у кого из перечисленных нет никакого конфликта между святой Цецилией и музыкальными инструментами. Нет драмы отторжения. А у Рафаэля она главная. Так, по крайней мере, кажется.

Откуда вообще взялась музыка? Есть предание, что Цецилия шла на свадьбу с молитвами и духовными песнопениями, призванными освободить ее от супружеской близости, а в ответ услышала пение ангелов. Именно его изображает Рафаэль, так выстроена у него композиция: внизу, под ногами святой, разбросанные, поломанные, попираемые инструменты, наверху поющие ангелы, между ними Цецилия в окружении четырех святых – движемся по картине слева направо – апостола Павла, Иоанна Богослова, Блаженного Августина и Марии Магдалины. Святое собеседование, sacra conversazione, весьма не банальное по составу участников, чему тут посвящено? Любовь земная, которую отвергла св. Цецилия ради любви небесной, очевидно рифмуется с инструментальной музыкой, бессильной рядом с божественными звуками. Одно приносится в жертву другому. Действительно?

Низ, центр и верх, все части композиции так связаны друг с другом, что уже неразрывны. Как пение ангелов стало откликом на песнопение Цецилии, так и рафаэлевский концерт в небесах начинается с игры святой на органе. Этот орган в какой-то момент становится ненужным, и трубки от него летят на землю, но те, что остались, смотрят в том же направлении, что и складки на плаще Марии Магдалины – все взаимосвязано, одно продолжает другое.

Любовь и музыка едины: да, святая Цецилия отвергла земную любовь ради небесной и земную музыку ради божественных звуков, но что есть земное, а что небесное и где граница между любовью и музыкой, ведь одной любви музыка уступает, но и любовь – мелодия. Святое собеседование, будем считать, посвящено этому вопросу, поискам гармонии, которую четверо святых, окружающих Цецилию, олицетворяют, все вместе и каждый по отдельности: невозможно застыть с большей выразительностью и совершенством. Небесное и земное, реальное и идеальное тут навсегда соединились, как любовь и музыка, и это уже не только про экстаз святой Цецилии, это про Рафаэля вообще, про большой стиль Высокого Ренессанса, который на краткий миг, на двадцать лет, с 1500 по 1520 породил такую абсолютную гармонию. «Святая Цецилия» датируется между 1514 и 1517 годом. Осталось буквально несколько лет, и рафаэлевская гармония обрушится в радикальнейшие изломы и драмы маньеризма. Но это будет потом. А пока – есть в осени первоначальной короткая, но дивная пора, весь день стоит как бы хрустальный.

Какбыхрустальность – главное в «Экстазе святой Цецилии». Да и вообще главное.

16 сентября

Надо, конечно, ехать в Москву на выборы, голосовать за боевую прекрасную Баронову и против опереточного профессора-гомофоба, любимца интеллигенции, так гражданский долг велит и требует ему подчиниться, но ведь оба они не пройдут, и все это твердо знают, выиграет Гончар Николай Николаевич, бесцветный, безвредный, безвкусный, как обезжиренный творог, он в ЦАО всегда побеждает, ну и зачем в этом участвовать? А по партийным спискам голосовать совсем нелепо. Ехать полтора часа с дачи в Москву, чтобы написать в бюллетене главное русское слово во всех графах и потом еще сверху? Или забрать его домой на подтирку? Деньги на пипифакс пока еще есть, зачем тогда бюллетень? А здесь хмурое плачущее небо без июльской сверкающей показухи, зато со всем своим милосердием, и до сих пор цветут гортензии.

Баронова, прости!

28 сентября

Хочу написать про мою семью вековой давности, которая на фотографии. Точность всегда полезна: карточка сделана не сто, а девяносто лет назад, что существенно: это конец двадцатых годов в городе, который уже назывался Ленинградом. В центре мой прадед Павел Ильич Тимофеевский, военный врач, во время Первой мировой войны генерал санитарной службы. В Петербурге на Литейном, 15 – вместо этого дома уже давно пустота – занимал второй этаж по фасаду и во флигеле, где жил он, его жена, трое детей и три человека прислуги. Павел Ильич был умеренно оппозиционным, колебался между октябристами и кадетами, с энтузиазмом воспринял Февраль, в котором увидел триаду Россия – свобода – Бог. В одну сторону от дома был Спасо-Преображенский собор, в другую – Пантелеимоновская церковь, оба храма неподалеку, семья была русская, интеллигентная, либеральная и православная, и тут не возникало никаких противоречий.

В конце двадцатых, когда снята эта фотография, все еще не полностью безнадежно: Пантелеимоновскую церковь скоро закроют, но пока там идет служба, дом на Литейном, 15 пока на месте, но от огромной квартиры у семейства Павла Ильича осталась пара комнат, разоренный быт, уже коммунальный, на полпути из профессорского Петербурга в расстрельный Ленинград. Пока на полпути. Пока у прадеда есть работа, преподавательская, в Военно-медицинской академии. В БМЭ Павел Ильич «специалист в области организации и тактики медицинской службы, доктор мед. наук (1935), бриг-врач (1935)». Советская справка дышит благополучием. В 1938 году рухнули его остатки: прадеда арестовали. Но это случилось десятилетием позже фотографии – пока семья вместе.

Слева стоит старший сын Тимофей Павлович, он будет известным ученым-изобретателем, в память о нем в Петербурге сейчас проводят Тимофеевские чтения; на фотографии бритоголовый молчел, страдающий от запрета иметь домработниц, такая большевистская блажь воцарилась тогда, ненадолго, впрочем. Его брат, Павел Павлович, мой дед, он на фотографии справа, сочинил про это стихи:

Приходит поздно Тимофей,

Нет больше добрых Тима фей,

Никто не скажет: «На-ка чай!» —

Возьми и примус накачай.

И, домработниц заменя,

Налей стакан и за меня.

Дед мой участвовал и в боях на Халхин-Голе, и в финской войне, и в Великой Отечественной, мне тут сказали, что о нем вспоминает Жуков, надо поискать. Так же, как и его отец, дед был военным врачом, и так же, как мой отец, писал стихи, это, выходит, наследственное. Стихи у деда были чудесные, очень культурная версификация, такие крепкие «бывшие» стихи, альбомные и гумилевские, еще я помню, как он гладил меня по детским густым волосам и говорил, что у него были такие же, и вода в них стояла, не могла протечь, и меня поражало это болото на плешивой голове, поверить, что раньше она выглядела иначе, я не мог.

И прадед, и прабабка (она сидит слева) умерли задолго до моего рождения, дед – когда мне было восемь лет, Тимофей Павлович прожил до глубокой старости, но я по глупости своей мало с ним общался, и единственный человек на этой фотографии, кого я хорошо знал, это дочь Павла Ильича (она сидит справа), моя двоюродная бабка, тетя Катя, как ее все называли.

Самая юная на фотографии, она родилась в 1906 году, закончила Академию художеств по классу живописи, никуда больше ее не брали, ровно так же, как и ее подругу, дочь министра Временного правительства Андрея Ивановича Шингарева, убитого в январе 1918 года вместе с Кокошкиным пьяными матросами в лазарете; убийство это потрясло образованную Россию, Шингарев и Кокошкин были символом всего лучшего и светлого, всего самого либерального и прогрессивного, а, главное, народолюбивого, что только было в русской интеллигенции, и вот возлюбленный ими народ их благодарно зарезал: «внутри дрожит» записал в день этого убийства Блок и стал сочинять «Двенадцать»; так вот дочь Шингарева, учившаяся вместе с моей тетей Катей в Академии художеств, в том же классе живописи, никуда потом не могла устроиться на работу, рядом с ней всегда возникала сиротливая пустота, как от снесенного дома, и ветер вокруг рыскал, и так было годы, десятилетия спустя, пока она не умерла в блокаду; после нее осталась голова Аполлона Бельведерского, гипсовая, не имеющая никакой ценности, просто красота и память, голова эта стояла еще в кабинете Шингарева, а последние 30 лет живет у меня, я ее очень люблю.

Лет семь спустя после того, как была снята эта фотография, когда из Ленинграда массово выселяли «бывших», пришли и за моей прабабкой, именно за ней, отбирали по книге «Весь Петербург», дети Павла Ильича там не значились, а его самого изгонять не стали, наверное, потому, что он был военный спец и нужный пролетариату попутчик; так или иначе пришли за прабабкой, и тетя Катя, воспользовавшись тем, что они обе с матерью «Е. Тимофеевская», отправилась вместо нее в высылку, вон из Ленинграда на двадцать лет. Благодаря этому прабабка с прадедом не расставались еще три года.

Прадеда взяли не как троцкистско-зиновьевского изверга, для этого не было даже формального основания – ни в какую ВКП (б) он никогда не вступал – нет, прадеда взяли, что называется, за дело: со времен еще дореволюционных он был связан с петербургским теософским обществом, и связь эта ни на день не прерывалась; при проклятом царизме и государственном православии власти теософией не интересовались, чувств верующих она не оскорбляла, а при большевиках оскорбила чувства неверующих; былое общество стало домашним кружком: пожилые, по большей части, люди собирались под абажуром ради оккультных и мистических обстоятельств, то бишь, контрреволюционного заговора и шпионажа в пользу небесных светил. В 1943 прадед умер в лагере, а тетя Катя еще долго путешествовала по тем местам, где разрешали селиться высланным, детей у нее не было, замуж она не вышла, на жизнь зарабатывала прикладным рисованием: лучше всего ей давались коровы. Так она развивала советское животноводство, будучи вегетарианкой и восприняв от отца не только православие, но и теософию, а с ней и любовь к Индии, где коровы священны.

Я помню тетю Катю со своих семи – десяти лет, а значит, со второй половины шестидесятых, когда она могла спокойно жить в Ленинграде, никуда не выезжая. Но, кажется, она всегда была в пути, спешила на помощь близким и дальним с рюкзачком за плечами: в нем было самое необходимое и тетради со стихами. Рисовать она с годами бросила, а стихи писала до смерти.

Я быдло,

стоящее в очередях

полвека с гаком

за туалетной бумагой,

гнилой моркошкой,

помороженной картошкой,

за капустой такой же

и за всем прочим.

Вкус тюрем и рабской доли,

голода вкус,

подголадываний годами

наизусть знаю.

И все же

землю мою,

крещеную страхом,

слезами и кровью политую,

люблю все более.

Этого стихотворения я от нее не слышал, прочел только после ее смерти. Я был для нее ребенок, а детей надо приобщать не к драмам, а к таинствам – к Пушкину, Жуковскому, Баратынскому, Тютчеву, их я узнал от нее. И в Эрмитаж она меня водила к «Оплакиванию» Веронезе, к «Бенуа» и к «Литте», к «Святому Луке, который пишет Мадонну» Рогира ван дер Вейдена. Она меня не поэзии учила и не живописи, мы с ней в музей ходили, как в церковь, и там, и там – к причастию. И Пушкин, и Веронезе, и литургия в Спасо-Преображенском соборе, и Андрей Рублев, и Сергий Радонежский, ей особенно дорогие, и, конечно, Индия, везде – любовь и откровение, повсюду Бог.

Из Спасо-Преображенского собора или из Эрмитажа мы возвращались в тимофеевскую квартиру, в то, что от нее осталось – фасада давно не существовало, а флигель был разбит на две клетки по обе стороны от лестницы, в каждой клетке по паре квартир, в каждой квартире по паре комнат, у тети Кати было десять метров: книжная полка под потолок с Пушкиным и Жуковским, почему-то Мережковским и житиями святых – сплошь дореволюционные издания, оставшиеся от мамы, на другие не было денег, за полкой стояла лежанка, жесткая и узкая, не больше полуметра шириной, как на таком можно спать, уму непостижимо, над ней в углу икона, не видная с улицы, на противоположной стене комод, который и туалетный, и письменный, и обеденный столик, над ним, у окна большая репродукция Ангела Златые власы, к крохотному зеркальцу пришпилена фотография Кришнамурти, еще молодого и пленительного, с огромной, не оторвать глаз, мочкой уха. На комоде – голова Аполлона Бельведерского, мною уже описанная, а на полке, перед книгами, другой гипс – Геракл Фарнезский из Академии художеств, в классе знаменитого профессора Чистякова над ним корпело не одно поколение рисовальщиков. Над входной дверью висел портрет Блаватской, писанный тетей Катей, думаю, по фотографии.

Прекраснейший, по-моему, мир. Но чем старше я становился, тем больше нелепых претензий у меня к нему возникало.

Претензии, прежде всего, были к теософии и тому, что из нее произросло. Я сам вырос в молчела, пошлого в своей изысканности, любившего Бердслея и Сомова, а тут культ Рериха, вы еще скажите, Куинджи, зачем-то Индия и отечная женщина Блаватская, к чему это все? – пытал я тетку. Она отмалчивалась, чтобы не спорить впустую о любимых ею людях и не обидеть меня ненароком. Она вообще никого не обижала, не осуждала, даже не обсуждала, и я на всю жизнь запомнил, как про моего Николу, у которого другие с аппетитом замечали брюки, прическу, манеры, она твердо сказала: «У него прекрасная душа». Но, сейчас читая ее стихи, вижу, как она ответила на мои приставания.

Было ей пять или шесть. Ко мне заглянула,

села на старый диванчик, ножки поджала,

вскинула глазки и так начала, обо мне сожалея:

«Как это так? До сих пор ничего-то ты не умеешь!

Ты и стихи не умеешь читать».

«Так… не умею».

«И рисовать не умеешь».

«Что делать, – вздохнув, – не умею».

«Шить и вязать».

«Не научилась», – уже равнодушно.

«Вкусный состряпать обед. Пирожков с капустой

ты во всю жизнь не спекла таких, как делает мама…»

«Стыдно, но так. Не спекла. Все правда, дружочек, все правда».

«Ты и посуду-то мыть не умеешь», – почти со слезами…

«Врешь! – я ответила вдруг горячо. – Уж это я точно умею!»

Стыдно, но так. Все правда, дружочек, все правда. Ужасно, невыносимо стыдно. Ничего глупее и ничтожнее снобизма не бывает. Всем надо уметь мыть посуду, смирение – главное. Иначе оскорбляешься в религиозных чувствах, они же чувства прекрасного. Бог это свобода, а не солея, свобода и любовь, про что в тимофеевском доме всегда понимали. «Твоя свирепая бабка Катя» – подписывалась она в конце каждого письма.

30 сентября

Гены, конечно, великое дело. Некоторые стихи отца мне исключительно близки:

Мир хрупок и звенит. Деревья

Впечатались в стеклянный воздух.

Поедем к дедушке в деревню.

И в монастырь. И примем постриг.

Картоху будем есть, соленья…

И будут медленные годы,

И будем ждать, когда моленья

Пройдут сквозь каменные своды.

Только не надо мне их приписывать, друзья. У меня нет этого дара. Был бы – написал именно так.

15 октября

В Орле поставили памятник Ивану Грозному. Сделал это тамошний губернатор, летом прогремевший на всю страну рассказом о том, что сын царя Ивана не был убит отцом, как утверждают клеветники и лжеисторики, а умер, когда его везли к лекарям, по дороге из Москвы в Санкт-Петербург.

Памятник установили на Покров, у главного собора в городе, церковь, очевидно, хотят взять в союзники, но тут придется показать фокус. Святитель Московский, митрополит Филипп, почитаемый православными со дня своей гибели, был умучен царем Иваном – обвинен в колдовстве, извергнут из сана, аки злодей, и изгнан прочь самым унизительным образом. В Успенском Соборе любимец царя «с девичьей улыбкой, с змеиной душой, отвергнутый Богом Басманов» облачил его в драное монашеское тряпье и отправил навечно в монастырь, под арест, где его заковали в кандалы, а вскоре удушили подушкой. Если дуэль выиграл Дантес, почему памятник стоит Пушкину? В истории Ивана Грозного и митрополита Филиппа этот недочет исправлен. Дуэль выиграл Дантес, и памятник ему воздвигли.

19 октября

19 октября – главный наш праздник, конечно. Ни убить, ни отнять, ни испохабить его невозможно. Убежище, над которым никто не властен. Все те же мы: нам целый мир чужбина; Отечество нам Царское Село. Русский мир, самый родной. Всем привет.

21 октября

Поговорил с Василием Степановым для «Сеанса» о том, почему в России невозможен свой Фассбиндер. Вот кусок моего монолога на эту тему.

Посмотрел на днях хороший сборник новелл про Петербург, семь женщин-режиссеров его сделали, там много интересного, очень качественная новелла у Пармас. Анна Пармас вообще, может, лучшее, что случилось в русском кинематографе последних лет. И здесь все ею чудесно придумано, написано, поставлено, много смешных и очень смешных деталей, две женщины, мать и взрослая, сорокалетняя беременная дочь, идут на врачебное обследование и собачатся на разные темы, в том числе и про товарища Сталина. Точно обозначенный конфликт, прекрасно поставленный скандал, отторжение со звенящей в воздухе ненавистью, очевидно, застарелой и не только со Сталиным связанной, – все это растворено в захлебывающихся слезах финала: на обследовании выясняется, что будет дочка, что она здорова, еще одна девочка, третья, и героини, ставшие одним целым, выходят из больницы, прижавшись друг к другу и забыв снять бахилы, это последняя точная смешная подробность в череде других. Сентиментальная – что в том плохого? Ничего. Можно и так.

Проблема в том, что нельзя иначе.

Торжествующая человечность является обязательным разрешением любой драмы. Живая вода должна пролиться со слезами. Она не то что прописана в драматургическом регламенте кино и телевидения, все еще хуже: она прописана в мозгах, причем в самых лучших мозгах. Вот вы вспомнили «Германию осенью», как там Фассбиндер беспощаден и к себе, и к матери, и к любовнику. А у нас кто был настолько же жестким? Только Балабанов. Я бы добавил «Маленькую Веру» Пичула, но она снята еще при советской власти. А в последние 30 лет есть острейшая нехватка мертвой воды, по сути она была у одного Балабанова, и вспомните, в какие штыки приняли даже просвещенные зрители его великий фильм «Груз 200»: в результате мы и дискутируем, как относиться к товарищу Сталину, и в фильмах, и в жизни, можно или нельзя ставить памятник людоеду, в Германии такой разговор невозможен – ни осенью, ни в какое время года.

Вот читал не так давно в фейсбуке: «Если дело, не дай Бог, дойдет до очередной – какой уже там по счету в нашей истории? – обороны Севастополя, то защищать его останутся все больше мракобесы, гомофобы, сталинисты, клерикалы и прочее и прочее, – в то время как многие милые и просвещенные люди будут радостно прыгать по ту сторону фронта, в обозе у Мировой Жабы: сдавайся, Иван! Так что скандальные вопросы нашей повседневности пусть себе шумят, куда без них, – но я бы скандалить не спешил. Бывает, что мой народ ошибается, но это все равно мой народ».

«Бывает, что мой народ ошибается, но это все равно мой народ» – это та же холера, что и «народ никогда не ошибается», чуть более продвинутая. Ошибка признается, но сразу откидывается как пустячная: на фоне битвы за Севастополь не стоит разговора. Сравните с тем, что было у Фассбиндера: мой народ – крамольный, кромешный, кошмарный, но это мой народ; мой народ преступник, но это мои преступления. Такую конструкцию в России последних лет одолел только Балабанов, сняв «Груз 200». Остальные не взошли. Остальные отбросили ее как навязанную извне, как чуждую нашей ментальности, самой природе русской человечности. Не пролилось здесь мертвой воды, одни бурные, орошающие и всепрощающие слезы. Но без мертвой воды они сопли в маникюре, даже если и были рыданиями.

26 октября

Песков тут высказался о цензуре: «Цензура недопустима, но при этом надо четко дифференцировать те постановки, те произведения, которые ставятся или снимаются за государственные деньги, и те, которые снимаются с привлечением каких-либо иных источников финансирования», – уточнил он. По словам Пескова, «естественно, если государство дает деньги на какую-то постановку», то «вправе обозначить ту или иную тему».

Понятно, что теперь такая цензура, что ни вздохнуть, ни пернуть, и это касается вовсе не только политики: знакомые сценаристы стонут, что в сериалах нельзя ни прямым путем на коне скакать, ни кривым – на козе объехать. Все запрещено. Это у них называется «вправе обозначить ту или иную тему».

Кто девушку ужинает, тот ее и танцует. Если ужинают иные источники финансирования, они и обозначают, но если государство накрыло поляну, то тут уж вправе оно, – сказал пресс-секретарь президента России.

Очень простодушно.

Государство вообще-то есть не только в России, оно имеется и в других странах, на разных континентах, но «ту или иную тему» в искусстве не обозначает нигде, кроме Северной Кореи, по крайне мере, старательно создает такой вид. Все в меру финансовых возможностей ужинают девушку и в меру демагогических способностей уверяют, что она танцует сама, даже сама-сама-сама. Так принято. Мысль про девушку, которую ужинают-танцуют, у нас убежденно исповедуют, она дорога многим. Но ее полагается скрывать. За это, собственно, и спичрайтеры, и сам Песков получают зарплату. Скрывать не значит выпячивать. Это противоположные действия. Ну, по крайней мере, так считалось еще совсем недавно.

26 октября

А ведь ничего особенного Райкин не сказал. Одни общие места, по тыще раз на день произносимые другими. Но это слова, которые нынче не звучат в высоком собрании. Драматург Розов так, помнится, выступал – выйдет и что-нибудь как скажет, что хоть стой, хоть падай, то есть ничего потрясающего основы, ни боже мой, он не Солженицын, но сплошь такое, что говорят только на кухнях, а в Колонном зале Дома Союзов выражаются иначе. Вот этот разрыв совсем из 1980 года – как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя.

28 октября

Посмотрел две серии «Молодого папы» Паоло Соррентино – Анна Балала, спасибо ей, подарила ссылку. Это выдуманная история сегодняшнего папы, пленительного, как Джуд Лоу, который его играет, и отвратительного, как должен быть папа Римский. Про сам фильм говорить нелепо, я видел только маленькую часть, но одно замечание созрело.

Оно про папу, который должен быть не только пленительным, но и отвратительным. Возможно, в будущих сериях он станет святым, но в первых двух показан человеком, не верующим в Бога, такого избрал конклав. Конечно, всякое бывает, но все бы сильно удивились, если бы вышло иначе. Вышло бы иначе, Сорентино был бы гением, а так он – правильный, современный, прогрессивный художник, непримиримый к истеблишменту, смело бросающий в лицо любой власти стих, облитый горечью и злостью.

Что-то не складывается у меня роман с Соррентино. «Великая красота», заваленная кучей призов, включая «Оскара», не кажется мне великой, да и про «Молодость», которая определенно глубже, можно всласть побрюзжать. Само собой, Соррентино талантливее многих и, как полагается итальянцу, многих пластичнее. Но видали мы итальянское кино, которое было тысячекратно выразительней, и по части пластики тоже. Висконти, Феллини, Антониони, Пазолини – исчезнувшая давно реальность, навсегда, напрочь, но из памяти-то не стирается. И как теперь рыдать над Соррентино? Не производят больше черной икры, ни осетровой, ни белужьей, и красной икры тоже не делают, есть только щучья; да, она не фейк, да, не из того, что нынче $50 за баррель, настоящая, вышла из рыбы. Конечно, щучья икра – ценность, кто бы спорил.

30 октября

Это моя Ортиджия, где я опять нахожусь. Прекрасную фотографию сделала Алиса Голубева, дочь Евгении Пищиковой, навсегда любимой писательницы. Обе сейчас здесь. И никаких погодных девиаций, все в высшей степени обычно, вчера купались в море, вода +23, а сегодня тут черная буря: так и вздулись сердитые волны, так и ходят, так воем и воют. И плюются на берег пеной, которая совсем, как снег. Понятно, как из такой пены Венера родилась – дева римская среди своих снегов.

30 октября

Я никогда не праздновал Хеллоуин, толком не знаю, про что он, и не желаю знать: не нужны мне чужие праздники. Но люди, которые с Хеллоуином воюют, вывешивая в сети плакатики, хватают за руки празднующих и готовы к ним прийти в ночи, чтобы оскорбиться в религиозных чувствах, – куда большая чума, чем какой-то Хеллоуин. Пусть каждый празднует, что он хочет, и кого хочет оплакивает. Это уж совсем гигиенический минимум свободы, дальше отнимать нечего, только грязь под ногтями.

9 ноября

Голосовать на выборах за меньшее зло, как учат нас интеллектуалы, правильно, конечно, для результата, но осилить такое действие могут только сами интеллектуалы, да и то не все. Выбирая между Бабой-Ягой и Змеем Горынычем, интеллектуалы естественно голосуют за Бабу, но для остальных это совсем не так естественно. Интеллектуалы на любых выборах статистически ничтожны, выборы проводятся для избирателя. Объяснять избирателю, что он вековой раб, любят у нас либералы, поэтому они всегда проигрывают выборы. Это их ноу-хау, везде в мире для избирателя создаются максимально комфортные условия. Выбирать меньшее зло он не умеет. Голосовать за то, чтобы не стало хуже, не будет. Он хочет, чтобы сделалось лучше. Он ищет позитива. В раздувающихся от жара ноздрях Горыныча его можно разглядеть.

10 ноября

Я почти перестал писать о политике – даже показательные, исторические сдвиги, вроде тех, что случились вчера, не вдохновляют. Короля играет свита, событие делает реакция на него, а тут со всех сторон тягостная неточность. И в Америке, и в Европе, и в России «наш круг» сотрясается от рыданий. Take it easy. Победил реднек, вслух говорящий то, что они сообща надумали. Слушать тошно, кто бы спорил, но бывают трагедии помощнее. И в Америке, и в Европе, и в России полно ликующих, и это тоже take it easy, опять карикатура, но у нас она к тому же стыдная. На престол в Золотой Орде воссел идейно близкий Тохтамыш и вообще родной человечек. Радостно, понимаю. От него, может, удастся получить ярлык на княжение в Крыму и отдать за это не слишком большой ясак. Дело, согласен. Но зачем выставлять его наружу и на рожу – это что, повод для гордости? Так нынче выглядит вставание с колен?

С чьих колен встали? – спросил один остроумец.

14 ноября

Буйное параноидальное невежество взяло новую высоту. Коммунисты и зоозащитники борются с Яном Фабром и Эрмитажем из-за выставки, на которой представлены чучела животных. Запущен флэшмоб «Позор Эрмитажу!»

«Ян Фабр не раз рассказывал журналистам о том, что собаки и кошки, которые появляются в его инсталляциях, – это бездомные животные, погибшие на дорогах. Он пытается дать им новую жизнь и победить смерть, – отметили в Эрмитаже». Еще раз: в инсталляциях животные, не замученные ради выставки, а погибшие на дороге. В третий раз: погибшие на дороге.

Ольга Федянина резонно напомнила, что Эрмитаж и Фабр отнюдь не первопроходцы, и чучела животных без тени протеста не один век выставляют во всем мире, ими набит Натурхисторишес, великий музей Вены.

Я уж не говорю о том, что чучело Ленина выставлено для всеобщего обозрения уже почти сто лет, и у коммунистов это не вызывает никакого протеста, наоборот, они возмущаются всеми попытками похоронить их любимую экспозицию.

Словом, предлагаю запустить флэшмоб «Слава Эрмитажу!»

15 ноября

У вас там в Москве, говорят, застарелые снега, метели и ледяные дожди, а у нас на Ортиджии +20 и вода +22, я сегодня купался, упоительное это дело, особенно когда плывешь назад, и дворцы с набережной плывут тебе навстречу. Но вообще это радость для безумных отдыхающих, местные во всем мире живут не по погоде, а по календарю, справедливо рассуждая, что наступил ноябрь, небо в тучах, и вечерами прохладно – самое время обновить шубу. И обновляется не только шуба. Сегодня вот обновлялись олеандры – были усыпанные цветами деревья, стали огрызки, обмылки, шарики-сироты, стриженные под полубокс. Пока я пил кофе, ребята с пилами у меня на глазах загубили три дерева, сбрили белые, красные прекрасные цветы, сгребли их в кучу, уложили в кузов, чтобы увезти и сжечь. В цветочном, видимо, крематории. Так здесь издавна заведено, может, уже столетия, а, может, и две с половиной тысячи лет, Сиракузы же, считай, Греция, и колонны Аполлона VI века до нашей эры, прямо напротив олеандров, благословляют порядок вещей.

Про обновление и порядок вещей великая греческая ваза, где три возраста, мальчик с открытием – «смотри, ласточка!», зрелый муж, верифицирующий увиденное – «клянусь Гераклом, правда!», и старик с обобщением – «скоро весна!». Три возраста переживаются нынче одновременно. Я вот, как мальчик, ужасался впервые увиденной ласточке – уничтожаемым цветам, хотя, конечно, понимал, что так и надо, и это полезно, хорошо для дерева, клянусь Гераклом, правда, и был готов, как старик, предъявить великие выводы, но тут меня опередили. Когда с одним из деревьев было покончено, на балконе, расположенном прямо против него, появился дед, коренастый, как ранне-классическая колонна, и крепкий еще, как она. Дед много раз, несколько десятков раз, шесть-семь-восемь десятков раз это видел, но снова вышел посмотреть и, постояв минуту, – «опять зима!» – ушел прочь.

22 ноября

Прочел тут у Пархоменко, «что если сначала дней пять подряд объяснять населению Крыма, что в случае возвращения под юрисдикцию Украины им увеличат зарплаты и пенсии, а также разрешат строить еще больше курятников для отдыхающих в береговой полосе, а потом предложить им проголосовать на референдуме, – будет 95 процентов за возвращение назад. Ну и потом новому правительству можно будет опереться на это подавляющее большинство, отстаивая свое право на полную юридическую отмену крымнаша».

Я вот совсем не крымнаш и считаю мартовские события 2014 года печальной ошибкой, мягко говоря, но про пять дней агитации – бессмысленно оскорбительные речи. Зачем держать людей за скот? Про что этот плевок, кроме желания плюнуть? С 1976 по 1992, шестнадцать лет подряд я каждую осень ездил в Крым, а иногда еще и весной, был там везде, хорошо его знаю. Конечно, тамошний народ всегда считал себя Россией, даже до 1991 года, когда это не играло особой роли. И все равно жители Крыма настаивали на своей русскости – по крайней мере те, с которыми я сталкивался.

Как раз на днях, перебирая для книги свои старые публикации, наткнулся на текст, написанный для «Русского телеграфа» про поездку в Дельфы с американскими туристами: «За окном подымались горы. „О, – сказала моя соседка. – У вас есть такие в России?“ – „Да, в Крыму“, – механически ответил я, не предполагая за ней геополитической ушлости. „Но ведь Крым на Украине“, – удивилась старуха и посмотрела на меня с подозрением неожиданно осмысленными глазами».

Это апрель 1998 года. Шесть с лишним лет прошло после Беловежской пущи и распада СССР. Конечно, Крым – Украина, и никакая смена этого юридического обстоятельства, тем паче в одностороннем порядке, никем не предполагалась. Тогда, как и сейчас, это казалось безумием. Тогда, как и сейчас, существовали международные договоры и обязательства по ним. Но, конечно, Крым – Россия. Севастополь – наша слава, Потемкин-Таврический, Толстой и Чехов в Ялте, царская тропа в Ливадии, Коктебель со всей русской культурой, каждое лето там оседавшей, – это что, не Россия? Не о чем тут спорить – сейчас, как и тогда.

Юридические обстоятельства про одно, культурные – про другое, международные договоры – про третье, история – про четвертое, самосознание жителей – про пятое. И все надо учитывать. И это нормально. Противоречия – ценность. В них цветущая сложность и многообразие жизни, а не простота, краснота и пустота, как в рыхлой перезрелой редиске.

24 ноября

«Российский президент задал несколько вопросов на знание географии двум мальчикам – Тимофею Цою и Мирославу Аскирко. Мирослав заявил, что он знает „все столицы, все контуры стран“. Тогда Путин спросил у него: „Где заканчиваются границы России?“. „Границы России заканчиваются через Берингов пролив с США…“, – начал отвечать Мирослав. Однако российский президент остановил его, заявив, что „границы России нигде не заканчиваются“.

„Это шутка“, – добавил президент».

Эпичная шутка, не правда ли? С библейской, я бы сказал, поступью. И мир замер, ей внимая, вытирает проступающий на лбу пот.

25 ноября

Это «Милосердие» Рафаэля, которое сейчас можно увидеть в Третьяковской галерее на выставке шедевров из Ватикана, очень концептуальной (куратор Аркадий Ипполитов) и при этом сплошь состоящей из работ исключительно высокого качества, что редко соединяется. О выставке этой, совершенно замечательной, я еще напишу подробно, а пока два слова о «Милосердии» Рафаэля, которое, конечно, произросло из Тондо Дони Микеланджело – тут очевидная композиционная связь, – но в свою очередь многое породило, и не только в живописи. Мадонна не с одним, а с множеством младенцев – с «Милосердия» Рафаэля начинается новое гуманистическое милосердие. «Слепая мать» Шиле – один из позднейших прекраснейших отголосков.

29 ноября

Последний по времени заяц на Боровицкой площади станет памятником нашему интеллигентскому идиотизму: боролись с ним на Воробьевых горах, где он – с торжественным треском открытый, но мало кем увиденный – благополучно бы сгинул, в Лету бух, а получили его между Пашковым домом и Кремлем, в самом заметном, самом важном месте Москвы, к тому же самом прекрасном – еще вчера.

29 ноября

Доставили мне тут письмо – не виртуальное, простое, каких мы все получаем в ежедневном великом множестве, а единственное, золотое, можно пощупать, пришедшее по старинке почтой. Прислал Sergey Ab проездом из Виченцы. Что можно прислать из Виченцы? Конечно, виллу Ротонда, вырезанную из картонки. Заполненная прекрасными, сердечными, от руки написанными словами бумажная Ротонда села в машину, потом тряслась в поезде или томилась в самолете, оттуда снова перебралась в машину – совсем как человек, и совсем как человек сохранила по прибытии, в первые благословенные часы, свет, запахи и тепло Италии.

Скажете, абсурд? Конечно, письмо по почте нынче абсурд. Но именно абсурд дарует порядок вещей – радостный к тому же. Пляшите! – говорили раньше, когда приходило письмо. И с чего теперь плясать? Письмо по почте это счета за квартиру, платежка из налоговой, штрафы ГИБДД, повестка в военкомат. Письмо по почте всегда ожидание дряни. Какая пляска? – стоишь прикованным к полу, не в силах сдвинуться с места. А тут Ротонда, счастье. Шлите друг другу письма по почте, друзья. Спасибо, дорогой Сережа!

3 декабря

Сериал «София» сценаристки Райской и режиссера Андрианова – очень пошлое, очень глупое, очень бездарное кино. Широко разрекламированной исторической точности тут нет и в помине. Даже Италия, в которой так много всего сохранилось, бери и снимай, показана с какими-то карикатурными анахронизмами – нужно было очень исхитриться, чтобы всякий раз безошибочно попадать в другой век. Что уж говорить о Руси, про которую никто толком не понимает, что там и как выглядело. Великокняжеские палаты в кино похожи на ладную купеческую избу конца XIX века, в которой провидчески торжествует партийно-хозяйственный сленг, не простой, впрочем, а золотой, словно глумливо спародированный: определение непременно следует за определяемым словом, что, видимо, должно наполнить диалоги из пьесы «Премия» не свойственной им древнерусскостью. Но это ладно. Ничего другого и не ожидалось. Хуже, что кино к тому же подлое. Сюжет начинается с того, что Зоя (София) Палеолог выходит замуж за Ивана III, к тому времени имеющего взрослого сына от первого брака – Ивана Иваныча Молодого. Несколько лет спустя Молодой женится на Елене Стефановне, прозванной Волошанкой, дочери молдавского господаря, и у них рождается сын Дмитрий. Понятно, что Молодой как старший в роде и вслед за ним Дмитрий – прямые бесспорные наследники московского княжества. Понятно также, что создателям сериала надо выгородить свою Софию, которая как нормальная властолюбивая женщина занималась интригами, и весьма успешно, в конце концов посадив сына Василия на трон и обрушив таким образом московское престолонаследие. Но этого же сказать нельзя. София должна быть возвышенной и добродетельной – она строит церкви и 24 часа в сутки предана одним семейным ценностям.

Как тут быть? А очень просто: престолонаследие обрушили другие, те, кто были в нем более всех заинтересованы. Хрен с ним, со здравым смыслом. Пусть Ивана Молодого убьет его жена Елена Волошанка, она в нашем кино на семейные ценности какала, пытается соблазнить Ивана III и лесбиянничает до кучи, сделаем из нее отравительницу, а, значит, идиотку – ведь Молодой был главной ее связью с престолом, а она травит его, как крысу.

В истории было больше логики. Иван Иваныч занемог ногами, по этому поводу вызвали из Венеции врача, тот его лечил, долго и неудачно, Иван Иваныч умер, и поползли слухи, которые напрашивались, что это работа Софьиного круга: Ив. Ив. мешал ей и ее детям. Слухи эти, однако, не считаются подтвержденными. Врача казнили, хотя и он вряд ли был отравителем. И уж никому в страшном сне не пришло в голову обвинить Волошанку: это ноу-хау создателей сериала.

В 1498 году волошанкин Дмитрий взошел на престол: есть чудесная вышивка про это событие, сделанная в мастерской Елены Стефановны. (Я запостил три фотографии этой пелены – вышивка целиком и два фрагмента; на одном Дмитрий, он скрестил на груди руки, и седобородый Иван III; на другом София Палеолог, она с нашивкой на плече, рядом с ней Елена). София оказалась сильнее и спустя 6 лет свергла сына Волошанки, поставив взамен своего. Дмитрий и его мать были упрятаны в тюрьму, где их, по всей видимости, и прикончили: Волошанка умерла в 1505, а Дмитрий в 1509 году. Править стал Василий, от которого родился Иван Грозный. Это вы все знаете и без меня, но я повторяю сейчас для собственного успокоения, чтобы, как Антей, держаться за землю простых исторических фактов.

Исходя из них, мне больше всего жаль Волошанку. Наверное, она была не безгрешной и тоже интриговала, куда ж без этого? – в воде плавают, во власти интригуют. Но она была на своем месте и в своем праве, она вышла замуж в 17 лет и сразу родила мужу ребенка, должна была стать женой великого князя, а потом и матерью великого князя и на короткий миг ими стала, чтобы затем всего лишиться, все потерять, как Иов, и пережить крушение сына, и оказаться за решеткой, и знать, что сын тоже в тюрьме. Все, с жизнью покончили.

Не дотянув до 40 лет, Волошанка умерла и была захоронена в Вознесенском монастыре Кремля, где пролежала еще четыре столетия. Но пришли большевики, и в 1929 году монастырь снесли, и от места, где веками покоилась Волошанка, не осталось и следа. Чисто там все выметено. Со смертью покончили так же бесповоротно, как с жизнью.

А потом пришли создатели сериала и сделали из нее убийцу, нелепую отравительницу мужа, идиотку, которая действовала себе во вред. И не потому, что выводили ее на чистую воду, устанавливали историческую правду, срывали все и всяческие маски – нет! А потому только, что на чистую воду нельзя выводить Софию. У нас нынче мораль и нравственность, так партия и правительство повелели. А значит, София должна быть романтической и чистой, с книжкой в руке, молитвой на устах, духовностью во взоре. И никаких интриг! А на другом конце жирной мрачной кляксой должна торчать антагонистка. Так положено.

Кем положено, почему положено, за что положено? Я вот утешаюсь только тем, что на том свете, где всем про все, наконец, ясно, Елена Волошанка ничего не поймет в сочиненном про нее сюжете.

7 декабря

Ханжи всего мира накинулись сейчас на Бертолуччи: оказывается, Марлон Брандо в фильме «Последнее танго в Париже» что-то не то и не так делал в кадре с юной Марией Шнайдер, а что именно и как – никто толком не знает. Насилие вроде было, но секса – нет, не было. Точно не было. Секса не было, но насилие было. Точно было. Артистку унизили и растоптали. Когда Тарковский в «Андрее Рублеве» живьем сжигал корову, это был ужас-ужас-ужас, а девушку ведь жальче, и вообще, разве человека можно сравнить с коровой? Нельзя. Потому что корова не артистка, роль свою не учила, в образ не входила, зерно в душе не растила, для премьеры нового платья не шила. Корову гораздо, несравнимо жальче, ее бросили в топку без всякого для нее профита – ни те вдохновения, ни те озарения, одни муки, и совсем не творческие. А с девушкой какая окрыленность могла приключиться, и мы знаем, что приключился успех, был собран весь урожай наград и восторгов, не только призы, не только цветы, миллионы сердец летели навстречу.

И вопрос, собственно, как всегда, один: знала ли девушка, что с ней будут делать на съемках и давала ли на то согласие. Бертолуччи тут не совсем внятен, его показания путаются. Говорит, что все в фильме соответствовало сценарию, который артистка читала, – сняли ровно ту сцену, что была написана. Тогда какие к кому претензии? Но тут же сообщает, что хотел эффекта неожиданности, хотел увидеть не играющую артистку, а переживающую героиню и ввел в сцену масло, о котором артистка – да, не знала.

Неожиданность была, а насилия – нет, не было.

Мутная эта диалектика про то, что граница тут крайне зыбка. Все случилось как бы взаправду, а не как бы понарошку. Стакан был наполовину полон, а должен был быть наполовину пуст. Бертолуччи, в сущности, обвиняют в том, что не описываются творческие коллизии в юридической терминологии, и это всегда было известно, всегда было понятно, всегда было ok. Режиссер не читки требует с актера, а полной гибели всерьез, и тут все «за», все за Пастернака. Но как только кончается искусство, и дышит почва и судьба, все тут же «против» – в профком, местком, во всемирный партком политкорректности бежит табун и багровеет от возмущения, радостного, а то. Топот стоит на всю планету: у них счастье. Чувство моральной правоты – сладчайшее на свете.

9 декабря

Родители школьников пожаловались в прокуратуру на пропаганду православия. Такое решение родители пятиклассников приняли после того, как ознакомились с учебником по новому предмету «основы духовно-нравственной культуры народов России» (ОДНКНР), в котором «постоянно говорится про нечистую силу, святую воду, ангелов-хранителей» и «чудеса, которые творят иконы».

Я вот православный человек, верю в ангела-хранителя, но страстно желаю успеха родителям-диссидентам. Россия – светское государство, на чем надо мертво стоять, иначе чад-ра и шариат, православный или исламский, это в принципе безразлично. Нельзя отдавать ни пяди светскости, за нами Москва. 28 панфиловцев, которые были или которых не было, благословят бунт родителей.

14 декабря

Маргарита Симоньян строчит по инстанциям, что Баунов назвал ее «армянской девушкой». Пишет, что это нацизм. Поняли. Армянской быть не положено, а французской? «Французская девушка Марин Ле Пен» можно или нельзя? Или отныне это тоже нацизм? Или Ле Пен можно, тут не национальность, а подданство? Поняли. А «итальянская красавица Софи Лорен» можно или нельзя? Тут-то точно не подданство. Или когда красавица можно, и следовало писать «армянская красавица Маргарита Симоньян»? Или так тоже нельзя? Ок, никак нельзя, поняли. Верю, что когда напишут «настоящий русский мужик Путин», Маргарита Симоньян, отвергающая двойные стандарты, сразу примется строчить по инстанциям.

14 декабря

Сегодня 1 декабря по-старому. «Зима идет, и тощая земля в широких лысинах бессилья». Из самого великого, что сказано по-русски. Про широкие лысины бессилья еще «Собака» Гойи – из самого великого, что есть в живописи. «Собака» написана между 1819 и 1823, стихи Баратынского в 1836–1837. Это, собственно, одна эпоха, общее стилевое усилие, повсеместно принятый бидермейер. Только тут он сошел с ума. Обыватель Майер – безысходный в своем обывательстве, с под самым носом шишкой.

20 декабря

Человек, среди толпы народа

Застреливший императорского посла,

Подошел пожать мне руку,

Поблагодарить за мои стихи.

Это Гумилев про террориста Блюмкина, причастного к убийству немецкого посла Мирбаха. Вспомнил эти стихи, читая сейчас статью про террор заговора, плохой, разумеется, и террор отчаяния, который, видимо, надо понять и простить – так в тексте не говорится, автор опытный и осторожный, но весь пафос его именно в этом. Да и само слово «отчаяние» взывает к состраданию, автор, повторю, опытный, знает, как слова работают.

Убийство Мирбаха – классический пример террора заговора, интрига продумана, цель ясна: сорвать Брестский мир. В терроре отчаяния цель с интригой просматриваются вяло, все поглощает отчаяние, исчисляемое не единицами, а десятками, сотнями жертв: сел в автобус и въехал в рождественскую толпу в Берлине или в праздничное гуляние в Ницце, безмерность отчаяния не знает мещанских мер.

Убийство графа Вильгельма фон Мирбаха – несомненная мерзость, и я никогда не понимал обаяния бритоголового Блюмкина, по всей видимости, присвоившего себе чужой выстрел, скромно не отрекавшегося от славы убийцы, о чем, в частности, свидетельствуют и стихи Гумилева, хотя современные историки считают, что немецкого посла на тот свет отправил Андреев, блюмкинский помощник совсем не романтического, а вполне плюгавого вида. Так или иначе, убийство Мирбаха – мерзость. Но там был расчет, там с помощью одной жертвы хотели поменять ход Мировой войны. Террор отчаяния гораздо, несравненно большая мерзость – именно потому, что все застит отчаяние: отсутствие причинно-следственных связей и умопостигаемых целей компенсируется горой из трупов.

Видит Бог, расчет человечнее отчаяния.

21 декабря

Статью про регентшу церковного хора, которая зарабатывает проституцией, ругают за то, что она выдумана. Но в самой выдуманности греха нет. Чистой журналистики, свободной от писательства, уже давно не встречается, как не часто встречается и чистое писательство, свободное от журналистики. И беда авторши не в том, что она наврала, а в том, что плохо наврала, не интересно, не правдоподобно, не изучила матчасть, не подумала, про что пишет, – это вообще хуже всего. Статья, сочиненная для скандала, пуста, длинна и скучна. Кроме букв, в ней ничего нет – ни греха, ни раскаяния, ни высоты, ни падения, ни страдающей высокодуховной Мармеладовой, ни сладострастной хохочущей Мессалины. В храме попела, потом дала, как рыгнула.

Эта животная рефлекторность без человеческой рефлексии – умной, глупой, любой – вполне себе тема, но авторша к ней даже не подступает, хотя материал сам напрашивается. После двух работ – для души и для тела – героиня ищет себя, посещая кружки: «драмкружок, кружок по фото, хоркружок – мне петь охота». В детский мир Агнии Барто у нее вписался хуйкружок. Вот вокруг этого и должен был строиться текст, здесь его драматургия, особенная стать, метафора и, прости Господи, смысл: нынче, когда все мельтешит и мельчает, даже круги ада становятся кружками.

22 декабря

Прачечная объявила конкурс на создание сценария фильма о новой святой – Зое Космодемьянской. Рабочее название – «Страсти по Зое».

«Она – святая, такая же святая, как 28 героев-панфиловцев, как сотни и тысячи наших предков, отдавших свою жизнь и принявших страшную гибель за наши жизни. Относиться к их жизням можно только как к житиям святых…» – заявил Мединский.

Кто бы там ему объяснил, что страсти по Иоанну или по Матфею, прослышав про которые он придумал свое нелепое название, это страсти Господни в изложении Иоанна или Матфея и, называя сценарий столь претенциозным образом, он саморучно опускает Зою, переводя ее из мучениц в свидетели. Берет и одним названием уничтожает подвиг, смахивает его в мусорную корзину. И, главное, чего ради? Герои войны в самом деле герои, прекрасные, навсегда любимые, зачем делать из них святых? – им бы это не понравилось. Но партия велела взять самую высокую ноту, и, когда голос до нее доходит, он дает петуха, визжит, пищит, хрипит, одна надежда, что потом обрывается.

25 декабря

Когда 11 сентября телевизор показывал мусульман, пляшущих от счастья и радостно бьющих в бубен, мы смотрели на это с ужасом и отвращением, конечно, но и с чувством удовлетворенного превосходства: мы – не дикие, мы – просвещенные белые люди, христианской веры, европейской цивилизации, не станем себя так вести, никогда. Чувство превосходства – самое ложное на свете, белые люди, христианской веры, европейской цивилизации прыгают сейчас от радости на обломках самолета, в котором разбились наши близкие, журналисты и музыканты, доктор Лиза – великая подвижница, лучшее, что есть на родине. Но даже если бы там сидели сплошь крокодилы, зачем радоваться чьей-то гибели? Но радуются, и шумно. Заходить в некоторые углы фейсбука сегодня можно, только предварительно надев калоши (по бессмертному выражению Корнея Чуковского). Мы – такие же дикие, и в день Рождества Христова по григорианскому календарю самое время покаяться в напрасном чувстве превосходства.

27 декабря

60 тысяч подписей под петицией о лишении Божены гражданства и статья в КП с требованием судить суку, чтобы села на нары, пошла по этапу или встала к стенке, это та же Божена, вид сбоку. Одна смеялась, ха-ха, над разбившимися в самолете, другие за ха-ха хотят казней вавилонских. И там и там полная неадекватность, выпадение из всех социальных понятий, из элементарной человечности и здравого смысла, сумасшедший дом, властно требующий к себе внимания. И там и там ветхозаветная мстительность, театрально вышедшая на подмостки, ставшая жестом и пиаром. И там и там одна пена, конечно, все понарошку, слава богу.

Но самолет-то рухнул по-настоящему.

29 декабря

У меня сейчас выходит книга эссе, называется «Весна средневековья», это памятник любви ко мне моих близких; Люба Аркус, великое ей спасибо, отрыла мои тексты, заставила меня их перечесть и сложить композицию; Аркаша Ипполитов подобрал к ним иллюстрации, разную прекрасную старую живопись; никто бы никогда не сделал этого с таким знанием, с таким глубоким и вдохновенным пониманием; но главное в книге – обложка, Николина картина «Курсанты и балерины», самая моя любимая: про изощренность и простодушие, про их тягу друг к другу, про эрос; про напряженный ритм пуговиц и погон, мужской мир; про магию спины и плеч, которая ему противостоит, женскую линию, розовый цвет; про диалектику светского и советского, про их отталкивание и единство. Это великая работа, она сделана тридцать лет назад, я с ней всю жизнь прожил. В центре, кстати, спина Наташи, с нее списано, четверть века назад она растворилась, ушла с концами, в один день бесповоротно, чтобы нигде, никак, ничем о себе не напомнить. И это бы у нее вышло, если бы не картина «Курсанты и балерины», она у меня всегда перед глазами.

29 декабря

Воспоминания, как блохи, которые скачут под платьем так, что, кажется, оно ходит ходуном.

29 декабря

Говорят, «Последний адрес» установит в Питере табличку Юрию Юркуну на Рылеева, 17–19 – дело хорошее, даже очень. Из этого дома, где он больше двадцати лет жил, его забрали в феврале 1938-го, а в сентябре того же года уничтожили. Обыкновенная история. Но сам Юркун – необыкновенный, литератор и художник, красавец и любовник, герой стихов и дневников великого поэта Михаила Кузмина, его многолетний спутник, воспетый писателями, додуманный читателями, человек-миф, исключительный par excellence. Правда, таблички «Последнего адреса» не об этом – они о терроре, не знавшем исключений, о бессчетном множестве замученных, среди которых оказался и Юркун. Четыре даты – когда родился, когда арестовали, когда расстреляли, когда реабилитировали – привычные, стандартные, как у людей, вот вам и весь Юркун, ставший бессчетным множеством, тем, что остается у нас от исключительности. Русский мир – а кто же еще? – стирает ее в пыль, к законной радости современников и потомков. Прочитал у автора, называющего себя атомным православным, про «скандальный код ахматовской „Поэмы без героя“ с Кузминым, Судейкиной и всей этой грязью». Это он так промокнул свой одышливый похотливый рот кружевной слободской салфеткой.

30 декабря

Складываю сейчас из фейсбука другую книгу, читаю тексты, написанные за пять лет, и вижу, как аукнулись в них «Записки у изголовья». Великие записки, любимая Сэй Сенагон. Вся юность с ней связана, а нынче ее, боюсь, не знают. Какое там «нынче»? – двадцать лет назад Гринуэй сделал экранизацию «Записок», и ничего о них не слышавшие переводчики обозвали Pillow book «Книжкой-подушкой». Потом исправились, но я своими глазами видел это дурацкое чудесное название. Оно, в самом деле, удачное – потому, что дачное, мы читали «Записки» в пору пятой луны, когда льют дожди, и в спутанных ветках деревьев вдруг прозвучит кукушка, ее волнующий сердце голос. Книжка у изголовья, с которой засыпаешь, она и есть подушка, книжка-подушка с Подушкинского шоссе, мокрая и жаркой охрой покрытая – куда ж без этого.

31 декабря

Наступает Новый год, снежный праздник, а я поставлю текст о пляжной Италии, не имеющий к сегодняшнему дню никакого отношения. Зачем он здесь? Затем, что книжка кончается, и он здесь нужен.

Душенька

Согласимся с банальностью: Италия это красота. И пойдем дальше: красота это Италия. Чего уж там. Никакой пластики, кроме итальянской, не существует в природе. Ну, или скажем чуть более аккуратно, не существует в Европе. Возьмем любой прекраснейший город Старого Света – Прагу, Вену, Париж или Петербург, – он на свой лад, разумеется, (на свой! на свой!) трактует одно: Италию. Во всех ты, Душенька, нарядах хороша, во всех обличиях, в любую эпоху; и древности у тебя лучшие, и романика, и даже готика, а барокко вообще это ты, и Палладио, конечно, Палладио, и даже мертвый девятнадцатый век в тебе дышит и животрепещет. А модернизм? Лучший в мире модернизм! Пока граница была на замке, мы, сидя дома, питались иллюзиями: ужасна наша революция, бессмысленная и беспощадная, зато стиль Сталин это о-го-го, полноценная модернистская утопия. Совестно вспоминать такую чепуху. Прыщ этот стиль Сталин, надувшийся, рыхлый прыщ, тупая неповоротливая бутафория. А у Муссолини громады как доспехи – гулкие, звенящие – натянутая тетива тугого лука. Сталин супротив Муссолини все равно, что плотник супротив столяра.

Это я только про камни, а Италия еще – и краски, и линии, и звуки, и слова, и море, и горы, и долы, и сады в камелиях, и небо в пиниях.

Но и на солнце есть пятна. Точнее, пятно. Маленькое такое пятнышко, длиной в два с половиной десятилетия – с девяностых годов девятнадцатого столетия и по роковой 1914 год. Тотальное шествие модерна по всей Европе – однотипное, победоносное – обернулось здесь стилем «либерти». Чужая, заемная мода, добравшаяся из Лондона и Барселоны, сочиненные растительные орнаменты, кривые линии, поставленные на промышленный поток. Детская песочница вкуса. В любом другом месте она вызывает умиление, тут – пожатие плеч. Модерн в Италии это – как если б Чечилии Бартоли предложили спеть на Евровидении. Чего не спеть-то? Она умеет.

Модерн и есть евровидение – в прямом смысле слова. Первое в истории.

С него и началось настоящее освоение тосканского побережья. Это была Новая Рига столетней давности, и, как уважающая себя Новая Рига, она тут же украсилась коттеджным поселком. Домик, садик, палисадник, все это крохотное, тесное, неотличимое друг от друга, с одним каким-нибудь, простодушным изгибом, одним, прости господи, лотосом – счастье менеджера среднего звена, купленное в кредит. Это третья, четвертая, седьмая линия. А на первой, с видом на море, многоэтажные доходные дома, притворяющиеся оте-лями, в мавританском или неоклассическом стиле, что совершенно все равно, одинаковые на всех побережьях, от Лиссабона до Баку, на один манер безликие, на один манер достойные, как у людей, с тоскующими во дворе пальмами. Вдоль пляжа – эспланада: купальни, давно превращенные в бутики, с большими обзорными витринами. Километры песка и параллельно – километры мелких, как песок, бриллиантов. Таков Виареджо.

Всего три часа пехом (10 минут на машине) отделяют Виареджо от Форте деи Марми, а мир уже другой: все то же, да не то. Нет эспланады, вместо нее пирс, уходящий в море. Не было типовых купален, не из чего делать бутики. Их и не видно. Зато есть чем дышать, есть где развернуться, есть даже пустоты – свободное место, пространство для прихоти, дух небрежности, верный признак того, что здесь гораздо дороже. Никакой кучности – особняки, просторно, вольготно утопающие в садах, разреженный воздух и сосны: в рачительном Виареджо их повырубали, заключив остатки в парки – гетто для общественного пользования. А тут повсюду пинии – домов гораздо меньше, чем деревьев. Да и дома все разностильные, разновременные; кое-где попадается модерн, но нет удушающей цельности: она распалась на кусочки, пыльные и человечные. С Новой Риги мы выбрались на Рублевку, в старо-дачное место. Дойдя до этого открытия, понимаешь, почему здесь так много русских: они из Жуковки летают в Жуковку.

Свинья грязи найдет. Но всякий раз поражаешься, с какой безошибочной точностью у нас это получается. Из всего немыслимого многообразия Италии мы выбрали ничтожнейшую микроскопическую подробность, сто двадцать восьмую по значению – Жуковку у моря. Ни горы Тосканы, ни дали Умбрии, ни маркеджанские холмы, ни средневековые замки, ни барочные палаццо, ни мраморы, ни плафоны, ни терракотовые полы, а свое, до отвращения родное, но по цене дворца – дачка с вьюном на участке с соснами. Чтобы как дома, но совсем прекрасно.

В сущности, так всегда и было. Из века в век в Италии искали лучшее «я», свое идеальное отражение. «Графиня Эмилия / Белее, чем лилия. / Стройней ее талии / На свете не встретится. / И небо Италии / В глазах ее светится». Это не Эмилия, это Италия белее, чем лилия, поэтому и светится. Лермонтовская идиллия может обернуться блоковской катастрофой – «в черное небо Италии черной душою гляжусь», – но расстановка будет ровно та же. Меняется знак, роль Италии неизменна. В вопле Поприщина она такая же: «Вон небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали; лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит в тумане; с одной стороны море, с другой Италия; вон и русские избы виднеют». Гоголь опрокидывает, сметает расстояния, Италия одомашнена, она в самом центре облюбованного им сумасшествия, она – зеркало. Но в зеркало это глядятся не горделиво, не подбоченись, а с последним отчаянием, как в душу.

Италия – душенька.

Поэтому я твердо знаю, что, уйдя с пирса на Форте деи Марми и двинувшись в поселок, никогда не заблужусь. Повернув в любую сторону, попаду на Подушкинское шоссе, с него направо и сразу опять направо, будет переулок, уходящий в тупик. А в переулке забор дощатый, дом в три окна и серый газон; там пахнет скошенной травой и жасмином; там дева белее, чем лилия, читает записку: «Questa sera…». Увидев меня, она вскочит и рассмеется, обнаружив широкоскулое мордовское лицо, и убежит, взметнувши юбкою. Сосны кружатся, падают на голову, небо клубится передо мною, звездочка сверкает вдали, струна звенит в тумане. И все похоже на аллею у Царскосельского пруда.

Никоторого числа. День был без числа

Я никогда не был тряпичником, сначала из самомнения и гордой убежденности, что картина важнее рамы. С годами картина, как и положено, стала портиться и приходить в негодность, но любви к раме от этого не возникло. Была, впрочем, в юности одна вещь, о которой я мечтал, всего одна, но была. Это никакие не джинсы, которые задним числом нам всем, расцветшим при позднем Брежневе, записали в глупую коллективную мечту, и не сапоги, ходившие с джинсами нога об ногу, хотя как раз сапоги, и дивные, столетней давности, шнурованные до колен, я обнаружил на вещевом рынке в центре Москвы, где торговали разным старьем, нарыл и глазам не поверил, и немедленно купил, и потом не вылезал из них лет пять, а то и семь. Вплоть до колен текли ботинки – ботинки с Тишинки, абсолютно уникальные, музейные, тончайшей выделки, век своей жизни, похоже, они провели в прихожей, стояли в чулане, лежали на антресолях и почти никуда не выходили, потом, попав на рынок, уценились с возрастом и стоили копейки, восемь с половиной, помнится, рублей, это была бросовая, доступная всем роскошь, всем, кто способен ею восхититься, такое сложно было обрести, но о нем не приходилось мечтать. А мечтал я о пальто Loden, темно-зеленом, шерстяном, раздваивающемся сзади, оно, почти не меняясь с годами, на весь мир поставляется Австрией уже полтора века, его выпускали еще при империи, с ампирной покрышкой, тогда это шинель с пелериной, или пусть без покрышки, но непременно с кожаными пуговицами, футбольными мячами на крохотном металлическом крючке, сорок лет назад эдакая красота стоила четыреста, по-моему, рублей, что для меня было абсолютно не представимой цифрой.

Красоту эту я впервые увидел в 17 лет на закрытом просмотре в Москве зимой 1976 года то ли в Союзинформкино, то ли на студии, то ли во ВГИКе, где именно тогда приобщали к искусству загнивающего Запада, я сейчас не помню, но загнивал в тот раз Бунюэль, давали его «Виридиану», зал был маленький, человек на сорок, и один из них, крепкого сложения, но с мягкими чертами, очень правильный, надежный молчел, встав с кресла, когда зажгли свет, сказал, обращаясь к спутнице: «Когда я вас впервые увидел, то сразу понял: всё кончится тем, что кузина Виридиана будет играть со мной в карты». Это были только что отзвучавшие последние слова только что завершившегося фильма, вообще-то очень трагического, безысходного, и, произнеся их со спокойной сытой улыбкой, правильный молчел принялся надевать свой темно-зеленый Loden из плотной бархатистой шерсти, свалянной таким образом, что она никогда не промокает, оставаясь предельно мягкой, – самое комфортное и самое надежное в мире пальто, в котором море по колено, дико буржуазное и дико аристократичное пальто тирольских пастухов. В нем он пойдет со своей спутницей домой, и там они сядут за стол под абажуром, таким же мягким, темно-зеленым и защищающим от всех напастей, как пальто Loden, и за окном повалит снег, мокрый, липкий, а они будут пить чай и играть в карты, и смеяться над всеми дураками, которые играют в карты. Эх.

Второй раз я увидел пальто Loden на Леоне в Ленинграде.

Я туда переехал из Москвы в конце августа 1976 года, летом поступил в какой-то глубоко не интересовавший меня институт исключительно для того, чтобы жить в Питере. А как там не жить? Там Растрелли, Кваренги, Ринальди; и своды, и арки, и тяжелые чугунные, легкие прозрачные решетки, всегда и везде воздух; и все колеблется; и шествию теней не видно конца, и звук их шагов пока слышен. А кто-то не тень вовсе, кто-то здравствует. Еще жива Ольга Николаевна Гильдебрандт-Арбенина, вдова Юрочки Юркуна, ближайшего друга Кузмина, они всегда ходили втроем. А теперь она ходит одна или не ходит вовсе? «Давайте это проверим, пойдем к Ольге в гости, ее хорошо знает Надя, и Настя может позвонить», – говорит Леон. Он старше меня на 11 лет, ему 29, по моим теперешним и по тогдашним понятиям 75-летней «Нади» он ребенок, но всех называет по первым именам, даже по коротким и уж точно без отчеств, и в этой фамильярности нет ни бравады, ни хамства, ну, почти нет, скажем аккуратнее, а есть дом, уклад, детская, есть «наш круг». Леон – сын академика или, кажется, членкора, не суть, а суть в том, что членкор этот – ученик академика Орбели, тоже Леона, легендарного Леона Абгаровича, физиолога, родного брата другого Орбели, легендарного Иосифа Абгаровича, директора Эрмитажа, отца легендарного Мити Орбели и мужа совсем легендарной Тоти. Орбели это полноценный миф новейшего, интеллигентского Ленинграда, последний миф Петербурга, и Леон, в честь Леона Абгаровича названный, в этом мифе с рождения, он в нем свободно, уютно расположился, со знанием дела его обжил и сейчас ведет по нему экскурсию.

– Вот вы уверены, что Иосиф Орбели сатрап, почти, как Иосиф Сталин, раз был при нем начальником, многолетним директором Эрмитажа. А вы знаете историю про дворян – в 37-м году, между прочим? Вижу, не знаете. Тогда в Эрмитаже готовили пушкинскую выставку, к столетнему юбилею, и компетентные товарищи пришли принимать ее с вопросом: «Что это у вас, товарищ Орбели, столько дворян работает, несознательных, классово чуждых сотрудников, скрытых врагов Советской власти? Почему вы их не увольняете?» И знаете, что Иосиф Абгарович ответил? Не знаете, вижу. А Иосиф Абгарович сказал: «Да, помилуйте! Какие они дворяне? Ну, есть несколько человек, знающих свою родословную с 18-го, а двое – с 17-го века. Ну, разве это дворяне? Вот мы, князья Орбели, мы – дворяне, ведем свое происхождение с 12 века, а мать моя – урожденная княжна Аргутинская-Долгорукая. Так что уволить я могу только себя».

И, пересказав анекдот сорокалетней давности, Леон вздыхает с победоносной безысходностью. В героическом жесте Орбели – выгородил людей, защитил и спас их от высылки, а, возможно, и смерти, переведя огонь на себя, – он предлагает ценить не героизм, в него еще, поди, поверь, а жест: эх, как сказал, чистое наслаждение. В мифе Орбели им презентуется презентация: картина может быть и фальшаком, но рама-то несомненна; сюжетов множество, подача – единична. В мире сплошных мнимостей, в городе, где туманы-обманы, и все колеблется, всюду мираж, есть только «эх, как сказал» – одна твердыня, за нее и держись.

Вот Митя Орбели – они с Леоном ровесники, дружили с детства – он умер пять лет назад, не дожив до 25. У него был врожденный порок сердца, на груди вырос горб, чудо, что прожил так долго.

– Как жаль, что вы не застали Митю, – говорит Леон. – Вы бы обязательно с ним подружились. Он хоть и занимался биологией, физиологией и разной медициной, но был совсем по части «эх, как сказал». Вы знаете, что он написал пародию на «Поэму без героя»?

Я обожаю «Поэму», я ею брежу, она, наконец, издана целиком, ну, не целиком, конечно, в «Решке» полно цензурных пропусков, но, по крайней мере, есть все три части, они собраны в книжке, напечатаны на бумаге, это только что произошло, а человек, написавший на «Поэму» пародию, умер уже пять лет назад. Где эта пародия? – покажите!

– Я не знаю, где пародия на «Поэму», – честно признается Леон. – Зато я помню пародию на Северянина и на литфондовский Коктебель одновременно. Вот, послушайте.

И Леон, остановившись посреди Литейного, читает: «В кружевах тамариска, невесомо-усладных, / Под шуршание моря по соленым камням / Парк серебрянолунный, парк литфонднопрохладный, / Ароматами юга опьяняет меня. / Запах трав и клозета! Абрикоса и дыни! / Яркоцветность Матисса и ажурность Калло! / Я в полыноклозете! Я в клозетополыни! / Терпко-знойное лето! Ах, зачем ты прошло!»

Парк литфонднопрохдадный густо, гротескно пародиен, как клозетополынь, но читающий эти стихи Леон строг и элегантен, он воплощение дендизма, зелено-бледного и немного фрустрированного, а какой еще носят в Питере? Леону это дается с трудом, он болезненно здоров и удручающе нормален, ни одной перверсии и аномалии, никакой на них надежды. Хорошо отмытый и хорошо упакованный молчел со щеками-почти-эполетами, словно лежащими на плечах, щечки-висячки, говорила о таких моя прабабушка, крупный тридцатилетний бэби, у которого изо рта пахнет высокогорной свежестью и всегда водятся деньги, что в бедной моей питерской юности само по себе было дендизмом.

Уж не помню, кто нас представил, да и был ли мальчик, надобность в представлении отсутствовала – скорее всего, мы зацепились друг за друга глазами в «Сайгоне»: так промеж своих назывался кафетерий на углу Невского и Владимирского, перекресток всех дорог, куда из любой точки города было легко попасть и где было легко пропасть на день, на год, на всю жизнь. «Сайгон» затягивал, засасывал, забирал без остатка, растворяя в бессмысленном топтании, стоянии в правильной очереди, к Люсе, варившей маленький тройной, или к Стеле, которая делала аж четверной, да еще и с минимумом воды. Теперь мы понимаем, что Стела продавала банальный эспрессо, который варят везде в мире, а в Италии – на каждом углу, но в Советском Союзе тех лет он нигде не встречался, абсолютно непредставимый и немыслимый. И слова такого никто не знал. Конечно, это была фронда. Несоветский, даже почти антисоветский напиток, многооборотный в своем названии, густо гротескный, как стихи Мити Орбели, ежедневно и по нескольку раз вливаемый в себя, превращал посетителя кафе-стоячки, зашедшего туда с обычной ленинградской улицы, если не в открытого борца с режимом, то, по крайней мере, в несгибаемого внутреннего супостата, в члена ложи, попавшего, наконец, к своим.

Антисоветское в нашей ложе было обязательным маркером, но далеко не единственным и мало что определяющим. По умолчанию, мы все были антисоветскими, а как иначе? – это никогда не выяснялось, все их в гробу видели, что понятно без вопросов.

Более важным маркером было обращение на «вы». Сразу на «ты» при первом знакомстве переходили друг с другом «они»: «Ты комсомолец? – Да! Давай не расставаться никогда». Мы так никогда не делали, мы обязательно расставались, и расставания эти ценили не меньше встреч, это «они» принадлежали народу и партии, всем товарищам без остатка, а у каждого из нас было пространство, доступное только себе, где всегда можно укрыться, и где никто не смел никого тревожить. И это, понятное дело, не квартира с видом на парк. Наше общение друг с другом на «вы» было, прежде всего, про пространство укрытия, про privacy, про «я плюс», которое, собственно, и отличает «нас» от «них».

Ну а дальше шли позывные, самая важная в этой жизни вещь. Позывные всегда берутся из книжек, музыки и картинок, состоят из названий, имен и цитат. Модными позывными осенью 1976 года был роман «Возвращение в Брайдсхед». И наша сайгонская публика, ой, не вся, конечно, совсем не вся, а именно наша поделилась – на Себастьянов и Джулий Флайтов и на Энтони Бланшей. Здесь все определялось физиологией. Хрупкие и ломкие были Джулиями и Себастьянами, ведь раньше всех умрет тот, у кого кроваво-красный рот и на глаза спадающая челка; напористые и нажористые обоего пола выбирали Энтони Бланша с его стремительной словоохотливой экстравагантностью, живучей такой. В этом, как сейчас говорят, формате, был Сережа, надо о нем написать, но Леон выступал ярче. И первым закончил выступление: самый живучий оказался самым недолговечным.

Но я забежал вперед. Вернусь к позывным. Прощайте, прелестный друг мой, найдите себе новую возлюбленную, как я нашла нового возлюбленного, не моя в том вина. Главными для нас, и не только в 1976 году, а на несколько десятилетий стали «Опасные связи» Шодерло де Лакло, обожаемые злодеи маркиза де Мертей и виконт де Вальмон с их пленительно-изощренной речью, созданной по-русски Надеждой Януарьевной Рыковой. «Опасные связи» тут переплелись с великой русской литературой.

Рыкова была без малого на 60 лет меня старше. Мы познакомились как раз в 1976, вскоре после моего переезда в Питер, и близко подружились, и много, очень много общались, почти до самого 1996 года, когда она умерла – я в то время был обозревателем «Коммерсанта» и сделал для газеты о ней текст: «В советском мире, в котором жили все современники Рыковой, „прямая речь“ годилась лишь для писания в стол, чему переводческая школа обязана своим небывалым расцветом. Заведомо подцензурная, сложнейшая иносказательная речь, без единого прямого слова, вся построенная на вынужденной или нарочитой недоговоренности, на изысканных реминисценциях и карикатурных советизмах, на перепадах от грубого, явственного к тонкому, едва ощутимому, на отсылках к отсылкам, стала достоянием ленинградских литераторов – ровесников века. Созданный ими эвфемистический язык, замечательно новый и совершенно русский, был, несмотря ни на что, чуть иностранным – хотя бы по ограниченности своего бытования – и словно предназначенным для переводов. В них он и остался. Рыкова переводила со всех языков, которые полагалось знать образованному человеку, – с французского, итальянского, английского, немецкого: Гюго и Лафонтена, Макиавелли и Монтеня, Ларошфуко и Клейста, „Короля Джона“ Шекспира и „Опасные связи“ Шодерло де Лакло. Каждый из этих трудов стал классическим, но гениальнее всего получился роман Лакло. Головокружительные словесные пируэты в речах маркизы де Мертей и виконта де Вальмона, президентши де Турвель или госпожи де Розмонд с их единством назидательности и иронии, аристократического и простонародного были обычной практикой того круга, к которому принадлежала Рыкова. Шутки ее ближайшей подруги, легендарной Тоти Изергиной, жены директора Эрмитажа, академика Орбели, как афоризмы из „Горя от ума“, расходились по городу и повторялись десятилетиями. Подобно пушкинскому герою, который всю жизнь изучал только одну книжку – „Опасные связи“, – новые поколения, воспитанные на рыковском Шодерло де Лакло, считали этот роман вершиной письменности и устным преданием одновременно».

Гляжу на свой текст двадцатилетней давности и вижу, что он совсем про «эх, как сказал». И еще вижу, что Леон отменяется. Все, что можно не чисто личного, а познавательного, вытащить из моих о нем воспоминаний, все это теряется рядом с любой, самой мелкой частностью, которая осталась от Рыковой. Уж не говоря о том, что Леон устраивал экскурсии по мифу Орбели, а Рыкова в нем жила, в буквальном смысле: Изергина ушла замуж из их общего с Н. Я. дома.

– Как жаль, что вы не застали Тотю, – говорила мне Н. Я. – Вы бы непременно с ней подружились.

По части «эх, как сказал» Тотя была королевой, но «все забывается, мой ангел, не моя в том вина», из многочисленных ее бонмо я помню несколько: членов политбюро она называла «наши корнеплоды» и говорила, что фараоны правили тысячелетиями, надо запастись терпением. Другим известным остроумцем был Лев Львович Раков, тоже постоянный герой рыковских рассказов. Интеллектуал и красавец, которому жена Эйзенхауэра сказала: «Мистер Раков, вы единственный мужчина в СССР, умеющий носить шляпу», Лев Львович – прямая связь с кругом Кузмина, он живет в его стихах и дневниковых записях, ему посвящен «Новый Гуль». И мифу Орбели Раков не чужой, он там и герой, и рассказчик, историю с защищенными в 1937 году дворянами, со слов Ракова, работавшего ученым секретарем в Эрмитаже, мне рассказывала и Н. Я. Только в ее, то есть, в раковской версии у этой истории было продолжение, которое Леон то ли запамятовал, то ли постарался забыть за неприглядностью: оградив сотрудников от власти, Орбели вскоре, чем-то раздраженный, сильно раскричался, пообещав затравить их собаками, что не было «эх, как сказал», никакой метафоры: страшные псы бегали ночью по первому этажу Эрмитажа, защищая музей от воров. Так что сатрап был все-таки Иосиф Абгарович, не как Иосиф Виссарионович, конечно, но как Кирила Петрович Троекуров, в лучших сатрапских традициях.

Надо сложить в кучку воспоминания о Рыковой. Но сначала закончу с коммерсантовской статьей. Там еще было такое: «На глазах исчезающее прошлое можно было реконструировать по ее речи. Человек редкого ума и образованности, она не доверяла всему абсолютному и беспрестанно утверждала все относительное, с одинаковой, почти пародийной страстью и в то же время ласковой, примирительной беспомощностью восклицая: „я ненавижу пошехонский сыр“, или „я ненавижу динамичную живопись“, или „я ненавижу русскую идею“. Почти всегда безобидная, ненависть у нее была неизменно торжественной: „Золотой хоругвью пронести / Можно человеческую злобу“ – описывала она свои чувства к победившей советской власти в стихотворении конца двадцатых годов. Русскую идею она и в самом деле не жаловала, как, впрочем, и динамику в живописи, „обожая“ любую статику: кватроченто и леонардесок, „Юдифь" Джорджоне и „Святую Агату“ Луини, которая „с таким равнодушием глядит на свои отрезанные груди“, авангард двадцатых годов и особенно сюрреалистов, вообще все с некоторым сдвигом, все метафизичное и двусмысленное или даже просто похабное – то, что сейчас любят многие, совсем иначе, впрочем. Но разницу объяснить невозможно: это умерло вместе с Рыковой».

Про русскую идею скажу подробнее. Ее в поэзии, от Пушкина до символистов и дальше, она любила как стихи и ненавидела как идею. То, что хорошо в искусстве, плохо в политике, и наоборот – Рыкова страстно исходила из этой максимы. Главное тут страстность. Вот читаю сейчас ее рассказ, мною от нее не раз слышанный, об их споре с Андреем Белым в Коктебеле у Волошина в 1924 году, и там Европа vs. Россия определяется как металлическая и каменная культура против деревянной, как сушь против сырости, как отмериванье и разграниченье против безмерностей и безграничностей, как относительность против абсолютности. Я бы ровно так же стал действовать, ища тех же «эх, как сказал», но мне бы не пришло в голову, что этому я научился у нее, просто с ней разговаривая. Но это так, реплика в сторону, а по сути металлическая и каменная культура ничем ведь не лучше деревянной, как и сушь не лучше сырости. Страстность переворачивает любую конструкцию, страстно ненавидимое – уже почти любимое. И таким переворачиваниям я тоже у нее научился – свободе, в сущности. «Не надо бояться противоречий, – говорила мне Рыкова. – Только глупые люди их боятся и во всем ищут целокупности». Из этого не следует, что она из западницы превратилась в почвенницу – ничуть, она была убежденной, твердокаменной и цельнометаллической западницей, но она все понимала про почвенность, она с ней чувственно сжилась и сроднилась, она ее яростно, ненавистно обожала.

Эти же кульбиты происходили и в политике.

Главным в наших беседах был начавшийся в конце двадцатых ее «переход на позиции», как она сама его называла. Морок какой-то. Как так случилось, что уже взрослая, очень умная и культурная девушка из бывших, к тому же крымчанка, заставшая белое движение у себя под домом и ненавидевшая большевиков до судорог, как так случилось, что она вдруг в них уверовала, причем взахлеб? Надежда Януарьевна честно старалась ответить на этот вопрос.

– Я как раз тогда читала «Закат Европы», – объясняла она, – и с ужасом убеждалась, что там правда написана. Никаких метафор, простая документальная правда. И все вокруг говорило об этом. В Европе как раз началась депрессия. Плохо стало в Европе. Ну, значит, Шпенглер прав, и большевики-черти правы, капитализм умирает, очень жаль, но что делать? – пришло новое время, и надо к нему привыкать, оно неотступно.

– Ну, хорошо, то есть, плохо, вы убедились, что зло победило, но как, почему оно сделалось добром?

– Слушайте, человеку не нужны конфликты, никакому, это нормально. Не надо бояться противоречий, но культ из них делать тоже незачем. Человек хочет быть в мире с окружающим. И это тоже нормально. Я бедствовала при НЭПе, работы не было, денег не было совсем, а потом появились и работа, и зарплата. Бытие определяет сознание, тут эти сволочи правы.

– Но они ведь были не просто сволочи, мирные и уютные. Они были деятельные, кровожадные сволочи, агрессивно невежественные к тому же, как этого можно было не замечать?

– А я и замечала. Еще как замечала. Но грезилось-то другое. И это другое все затмило и вытеснило. Так бывает. Забудьте про целокупность, эту немецкую философию. Я лучше историю из жизни расскажу.

И вот тут возникал Лев Львович. История была про горячий май-июнь 1936 года, горячий в переносном смысле – уже пошли аресты, но и в прямом тоже: день в Ленинграде выдался солнечный, и вечер тоже был солнечный, когда Надежда Януарьевна села ужинать с Раковым, и они сразу заговорили об общей беде: арестовали НН, близкого обоим, безобиднейшего НН, не похожего ни на троцкистско-зиновьевского изверга, ни на японского шпиона. Ох, ах, какое нелепое недоразумение, но там, конечно, разберутся, и НН выпустят, вот увидите, а солнце сияет и не скоро зайдет, впереди белая ночь и вся жизнь впереди, им нет тридцати пяти, и жарко пахнет сиренью, и неумолчно поют соловьи. И Надежда Януарьевна, зажмурившись от того, что должна сейчас сказать, отчетливо произносит:

– А знаете, Лев Львович, что бы там ни происходило, но это мое государство, мой народ, моя страна, моя власть.

Лев Львович изумился:

– Да? Правда? Ваша власть? В самом деле? А тогда скажите, Надежда Януарьевна, за что вы посадили НН?

Рассказывая об этом, Н. Я. смеется:

– Я, конечно, вздрогнула от этого вопроса, вздрогнула, но тут же его отбросила. Дура была.

Про Льва Львовича еще помню чудесный рассказ. В первые дни войны Н. Я. встретила его на улице в Ленинграде:

– Лев Львович! Лев Львович! Что же происходит! Какой ужас!

Он посмотрел на нее спокойно:

– Ну что вы так нервничаете, Надежда Януарьевна! Ну, придут немцы… Но вы же понимаете, они не надолго. Рано или поздно их все равно прогонят американцы. А потом… – лицо Льва Львовича сделалось мечтательным – потом все читают Диккенса.

И, помолчав, добавил:

– А кто не хочет, тот не читает.

Это конец июня 1941 года, а уже в июле Лев Львович пошел добровольцем в Красную Армию, прорывал блокаду, закончил войну полковником и директором «Музея обороны Ленинграда», куда блокадники несли свои драгоценные реликвии, весь свой ужас, все сохраненное и выстраданное. Публичную библиотеку Лев Львович возглавил по совместительству, уйти из «Обороны Ленинграда» было невозможно, да и называли его в городе «блокадным директором». Но в музее было много оружия, и не важно, что битого, ни к чему не годного, оно же когда-то стреляло, с ним могли замышлять покушение на тов. Сталина, значит, оно злодейски готовилось. Музей был закрыт и разгромлен, бесценные экспонаты выброшены на улицу и уничтожены, а сам Лев Львович получил «25 лет тюремного заключения, с поражением в правах на 5 лет». Про этот приговор он потом говорил: «Ну ладно, двадцать пять лет тюрьмы – куда ни шло, но потом в течение пяти лет не голосовать – нет, это уже слишком жестоко!» Тоже ведь, «эх, как сказал», причем в моем любимом роде – мягкой, даже мягчайшей иронии, самой нежной, самой убийственной.

Если влюбляться в девочку, то в Тотю, если в мальчика, то в Ракова, и какая разница, что их нет в живых? Ведь прекраснейшей Тотей пленялся не только Орбели, но и Щеголев, и Пунин, а Лев Львович – вообще лучший, единственный, без всякой поганой расхожей андрогинности, умный и мужественный, такую комбинацию давно не носят. Он при речистом своем интеллекте был совсем мальчик-мальчик, мечтал стать моряком, но в военное училище его из-за дворянства не взяли, пришлось сделаться историком и в сталинском лагере потом сочинять «Новейшего Плутарха», шутейного, понятное дело. Но выставку про русское оружие он в тридцатые годы в Эрмитаже делал всерьез и, выйдя из лагеря, всерьез работал над книгой о форменной одежде.

Для людей из 1976 года форменная одежда была отстоем, хорошая одежда должна быть фирменной, Леон уважал пальто старинного кроя Loden, классический виски и сигареты из «Березки», сыну членкора к ним полагалась академическая дочка, и она была в ассортименте. Я был призван придать этой немножко типовой элегантности остроту и продвинутость небанальных соединений.

– Мы с вами Кузмин, Юркун и Гильдебрандт, всюду вместе – радостно сообщил мне Леон. – Я Кузмин, а вы, Шурочка, – Юрочка.

– Вообще-то наоборот. Не Кузмин был женат на Гильдебрандт, а Юркун. Выходит, что именно вы – Юрочка, иначе не складывается.

– Ну и отлично, – сразу согласился Леон. Тогда мы Мережковские – Дмитрий Сергеевич, Зинаида Николаевна и Философов, они тоже ходили втроем. Это-то складывается!

Но и это не складывалось, мы редко ходили втроем, Леон дружил с Сережей, надо о нем написать, еще с тысячью людей, все встречались в Сайгоне, где кто-то обязательно за нами увязывался, и мы шли компанией дальше выпивать по злачным местам, а иногда и по дворам, и даже по парадным, в Питере были изумительные парадные, в них тогда водили гостей, как во дворец, но могли оказаться и в ресторане, за столом с белой скатертью, на Витебском вокзале, например, перед поездом в Царское (г. Пушкин) или на обратном пути оттуда. Там можно было вкусно отужинать, взять горячего бульона с яйцом, который хорошо оттягивает плещущий в организме алкоголь, там зеркальная модерновая стойка до потолка, такой бар в Фоли-Бержер, и в стеклянное его озеро, наполненное огнями отраженной люстры, хочется нырнуть, особенно, если много выпито, а при возвращении из Царского мало выпито не бывало.

Поедем в Царское село свободны, веселы и пьяны, таков гений места. Поездка в Царское пролегала по питейным заведениям, одним и тем же, хорошо проверенным – по дороге на вокзал, на Витебском и потом на пути от станции до парка, везде были рюмочные, они могли называться кафе-мороженым, главное, там наливали – где водку, где коньяк, где портвейн. Последнее заведение располагалось в воротах прямо при входе в Екатерининский парк, и в аллеи мы вкатывались уже на бровях, распахнутые в космос, там Холодная баня с Агатовыми комнатами, Руина и руины Китайской деревни, Геракл Фарнезский у Камероновой галереи и царскосельская статуя у воды, там Лицей и наш Агамемнон из пленного Парижа к нам примчался, и липы, липы, липы, и при звездах из тьмы ночной, как отблеск славного былого выходит купол золотой. Поездка в Царское всегда была вон из Брежнева, вон из 1976 года, вон из всего советского, беспросветного, и, чтобы по-настоящему улететь, необходимо взять на грудь. Но мне не надо улетать, не надо предварительно наливаться, и даже в Царское попадать не обязательно, мне достаточно прийти на Казанскую (ул. Плеханова) и позвонить в дверь. Там будет мир, которого 60 лет как нет.

Это на самом деле не совсем так. В комнате Н.Я. на вас обрушивалась коллекция агитационного фарфора, изумительная, кстати, тарелки со спортсменами и колхозницами и даже каким-то супрематическим Ильичом густо висели по стенам, там же красовались очень робкие, дамские акварели Гильдебрандт, с которой Н. Я. всю жизнь дружила, семейная миниатюра начала 19 века, древнеегипетская собака, сидевшая на модерновом письменном столе, и огромная библиотека французских, немецких, итальянских и русских книг. Еще в комнате были николаевские красные кресла. Какой эпохи тут целое? Я думаю, со всеми частными особенностями это последний кузминский мир, творец которого умер в 1936 году – от старости скончался тот проказник. Я попал туда ровно сорок лет спустя, там все жило и пело, и ничто, буквально ничто еще не стало музеем.

Мир этот был, прежде всего, свободным. Может иметься в шкафу пальто Loden, а может и не иметься. А может не быть и шкафа. С рамой хорошо, но без нее тоже не плохо. Естественность – главная рама. Как-то к Н. Я. пришла дама, сильно за 70, вышедшая из дома без зонта и попавшая под проливной июльский дождь. Квартира коммунальная, ванная занята, а платье полностью промокло. «Смотрите на Надежду Януарьевну, молодой человек, это гораздо интереснее того, что я могу продемонстрировать», – сказала мне старуха и с этими словами сняла через голову платье, чтобы повесить его сушиться. И в самом деле, не сидеть же мокрой, заболевая на глазах.

Мир этот был бисексуальным по умолчанию. А о чем тут говорить? Большинства табу для него не существовало. «Словом, если бы я была мужчиной, у меня бы на него не встал», – заключила Н. Я. свой рассказ про нашего общего знакомого и его нового любовника, который ей не приглянулся. Сложнейшая многоэтажная перверсия, в этой фразе задействованная, потребовалась не для характеристики неприглядного молчела – бог бы с ним – а только для самой фразы. Она ценность, а не молчел. Это «эх, как сказал» во всем своем величии. Сплошное переворачивание заложено в самом процессе сочинения слов и в процессе их постижения. Суровый Дант не презирал минета. В нем жар души Петрарка изливал. Его игру любил творец Макбета… И в наши дни прельщает он поэта, ну и так далее, тут каждое лыко в строку. Переворачивающие любили играть с Пушкиным.

Посадили Надежду Януарьевну тоже за переворачивание. Это произошло во время войны. Н.Я. находилась не в Ленинграде, а в эвакуации, но и там было голодно, а тут выдался праздник, завезли морковку, друзья устроили пир и за яростный патриотизм вручили Рыковой орден: Н. Я. деятельно переживала победы наших войск, отмечая их на карте флажками. Орденом стала морковка совсем непристойной формы: огромный фаллос с чем-то очень похожим на тестикулы у основания. Тоже ведь «эх, как сказал». Вид этого ордена вызывал дружный смех. Вечером отсмеялись, утром заплакали: всех арестовали.

Переворачивание, собственно, и отличает кузминский круг от Ахматовой, у которой сплошные пафосные константы. «Час мужества пробил на наших часах, и мужество нас не покинет». Ахматовское мужество не переворачивается. «А если когда-нибудь в этой стране воздвигнуть задумают памятник мне». Это без комментариев. «А туда, где молча Мать стояла, так никто взглянуть и не посмел». Тут Мать с прописной буквы, а там морковка.

Но я твердо знаю, что при всей неистовой свободе слов, притом, что хозяйкой светской и свободной был принят слог простонародный, и мы обсуждали с Н. Я. любые сюжеты в любых выражениях, я так и не спросил у нее про их отношения с Тотей: немыслимый, абсолютно неприличный вопрос. Про пиписки можно говорить сколько угодно, а про чувства – нет, лезть в чужую душу своими лапами не позволено никому: крайняя живость речи на самом деле вуалирует такую же крайнюю стыдливость, мат сплошь и рядом является верным признаком целомудрия.

С Леоном я встречался всю осень 1976 года, но меня зимой отчислили из дурацкого моего института, и я уехал в Москву, а вернувшись назад в Ленинград, забыл ему позвонить, а потом стало незачем, и мы долго, очень долго не виделись, может, несколько лет, и вдруг он меня нашел. «Суровый Дант не презирал минета», – радостно прокричал он вместо «здравствуйте». Я скис: «Да-да. У нас еще его не знали девы, как для него уж Дельвиг забывал. Это я в курсе, Леон. Вы что-нибудь другое расскажите». Но ничего другого Леон рассказывать не планировал, он уже сильно дунул. Я не раз видел его выпившим, и в этом было много бодрости и обещания новых высот, водка сушит и трезвит. Но тут все было иначе. Человек больше не очаровывает, и все в нем делается неприятным, становится неопрятным, на нас падал мокрый снег, и непромокаемый его Loden словно впитал воду, позорно набух, и пуговицы-мячи поникли головой. Леон качался с пятки на носок и что-то говорил. Я не мог разобрать, что. Но потом услышал: «И повторяют: ты». И еще раз: «И повторяют: ты». И в третий раз: «И повторяют: ты». Ничего не понимаю. Не дышите на меня перегаром. И вообще мы с вами на «вы», Леон.

Больше я его не видел.

Сережи тогда с ним не было, и, наверное, его уже не было в Ленинграде, он переехал в Америку. Про Сережу я так и не написал, хотя, конечно, читателю это всего интереснее. Но что я могу рассказать? Как мы стояли в очереди к Стеле, пили маленький тройной, сваренный Люсей? Он был высокий и красивый, мне нравился. Я помню, что Леон с почтением к нему относился, называл писателем, но я читал тогда Пруста, зачем мне Сережа?

Леон погиб в сентябре 1980 года в Крыму, купил арбуз и шел с ним домой, когда его сбил мотоциклист – какой-то байкер, прилетевший из будущего. А Сережа стал памятником, стоит на Рубинштейна, где жил, каменный и толстый, каким он никогда здесь не был.

Надежда Януарьевна умерла в 1996 году, последнее время мы не виделись.

Я редко вылезал из Москвы, до ночи сидел в «Коммерсанте», там была жизнь, я строил капитализм. Но капитализм тут так и не построился, в России снова Николай I, который, кажется, никогда нас не покидал. Бичуемые великой русской литературой «свинцовые мерзости» установились на очередную тысячу лет, а я потерял те драгоценные годы, когда еще была жива Надежда Януарьевна, и я мог с ней общаться, ее слушать и любить. Потому что это была любовь, конечно. Не к Тоте, не ко Льву Львовичу – их уже не существовало, а к Надежде Януарьевне, которая ими стала, воплотив их словесно. Чувственная, поцелуйная осязаемость букв и звуков, я слово полюбил, что я хотел сказать. А в нем дышит эрос, безнадежный, как ему и положено.

Пальто Loden я не купил ни в 20, ни в 30, ни в 40 лет, а потом это стало не важно. Но в прошлом году, гуляя в Риме по любимой Governo Vecchio с ее винтажными лавками, мы с Николой зашли в одну из них, и в дальнем углу друг мой нарыл что-то темно-зеленое: «Узнаешь?» Это был Loden полувековой давности, может, чуть посвежее, сорокалетний, как их отличить, они не менялись десятилетиями; ни разу не надеванное, а теперь уцененное пальто, на нем не хватало одной пуговицы; напротив нижней петли была девственная, не тронутая никакой иголкой ткань, три маленькие пуговицы сидели на своем месте, а из трех больших имелись только две, деревянные, обшитые кожей, с крестом, и это был крест на всей покупке: очевидно, что сегодня третьей такой пуговицы не добыть ни в первом Риме, ни, тем более, в третьем. Можно попробовать поискать ее в Лондоне или в Вене. Ну, конечно, в Вене, пальто оттуда, там складированы тысячи пропащих подробностей, там культ мелочей, прелестных и воздушных, там есть музей бабочек и в рифму к нему музей смерти, там чтят Сисси и тот вещный мир, который она благословила на полтора столетия вперед, там заботливо сберегается и горделиво выставляется наш драгоценный, наш нежно любимый мусор, называемый антиквариатом. И вообще, полет в Вену за пуговицей это очень правильное завершение покупки пальто Loden. Но пуговицы с крестом не нашлось в самой Вене. Хозяйка пуговичного царства подобрала по размеру точно такие же, как у меня, обшитые такой же кожей, только без креста. Проблема с пальто была решена, но эх, эх, без креста, с тоской думал я и вдруг увидел мячи, как у Леона – шесть пуговиц-мячей, и немедленно их схватил. Пусть будет два набора, они оба прекрасные, и не надо выбора, зачем решать, какой из них пришить, – я все равно не стану носить Loden, смешно даже. Леон пересказывал анекдоты сорокалетней давности, прошло еще сорок лет, и теперь их пересказываю я, бабушкину швейную машинку кручу, пасьянс раскладываю. Для этого достаточно взять пуговицы в руки, нет, зачем их брать? Можно мысленно приставить к пальто один набор, потом другой, соединить с третьим, перемешать их, раскидать по темно-зеленому сукну, сгрести и потасовать вновь, кузина Виридиана давно готова играть в карты. Можно написать эту фразу, торжественно откашлявшись и пародийно закольцевав композицию, а можно обронить ее невзначай, и тогда вдруг возникнет всамделишная драма, а можно все соединить, чтобы смех и слезы стали неразрывны, и, взметнувшись вверх, в неудержимом пафосе, тут же рухнуть, сползти под плинтус, затеряться там, замереть, только какой в этом смысл, ведь ничего не вернешь, все равно не изменишь и даже не вспомнишь, не опишешь – связать нельзя черты, не восстановишь круга, своей неправоты не отогнать испуга, и смотрят друг на друга, и повторяют: ты.

Content

Александр Тимофеевский
Книжка-подушка

Благодарности

2012. Закон

2013. Искусство

2014. Война

2015. Частное лицо

2016. Бессилие