Сергей Юрьевич Нечаев

Нравы Мальмезонского дворца

© Нечаев С.Ю., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2016

Глава первая. История Мальмезона

Mala domus

Мальмезонский замок (La Malmaison) находится в пригороде Парижа, на западе от города, рядом с деревней Рюэй (Rueil).

Добраться до Мальмезона несложно. Можно поехать на поезде метро до станции «Дефанс» (La Defense), а затем пересесть на автобус № 258, который ходит достаточно часто, чтобы доехать далее до остановки Malmaison-Château. Если есть желание и время немного прогуляться, можно поехать другим путем – на поезде RER, до остановки Rueil-Malmaison, дальше пройти пешком до моста Шату, а потом продолжить путь вдоль левого берега Сены, приблизительно три километра, по пешеходной тропе GR 11, после чего пройти через парковую зону прямо к замку. Такая прогулка займет немногим больше часа.

Впервые латинское название «Mala domus» (Дурной дом) появилось в источниках в 1244 году.

Однако еще в IX веке норманны, грабившие поселения и города, расположенные вдоль Сены, свозили сюда свою добычу. Откуда, по всей видимости, и происходит название «Дурной дом». Во всяком случае, биограф Жозефины Гектор Флейшман утверждает, что Мальмезон сохранил имя, «полученное от нормандских пиратов в IХ веке, означавшее «Скверное логовище» или «Гнилушки».

Ворота при въезде в Мальмезон

Сеньориальное владение Мальмезон, что также можно перевести как «Дурной дом», но уже с французского, впервые было упомянуто в XIV веке. В 1390 году землю вокруг Мальмезона купил офицер армии короля Карла VI Гийом Гуде.

Первое подобие замка было построено здесь в XVI веке, а потом, вплоть до 1763 года, поместье находилось во владении семейств Дюбуа, Давернь, Перро и Барантен. В частности, в 1622 году владельцем был Кристоф Перро, советник Парижского парламента.

Исследователь истории Мальмезона Бернар Шевалье утверждает, что замок был выстроен в 1610 году, но потом он еще долго достраивался – примерно где-то до 1686 года.

В самом деле, замок был построен – по крайней мере, его центральная часть – в XVII веке при советнике Перро, который потом уступил его капитану гвардейцев кардинала де Ришельё Гуитону де Форлаку, который находил удовольствие в том, чтобы устроиться поблизости от своего господина, расположившегося собственной персоной в замке Рюэй.

Граф Франсуа-Антуан Буасси д’Англа пишет, что «Мальмезон, входивший раньше в состав владения Рюэй, принадлежал кардиналу де Ришельё». А вот Бернар Шевалье представляется более точным, он утверждает, что «кардинал де Ришельё купил в 1633 году замок Валь-дю-Рюэй».

«Дурной дом» – кто сейчас позарится на недвижимость с таким названием? Но в ту давнюю героическую эпоху люди, без сомнения, были не слишком щепетильны, ибо малопривлекательное название владения никого не пугало. Впрочем, место было очаровательное, хотя чрезмерно сырое, но тогда люди мало забивали себе голову проблемами ревматизма. К тому же привлекательные окрестности позволяли на многое не обращать внимания.

Владение господина Лекуто дю Моле

В 1763 году сын и вдова канцлера Франции Анри-Франсуа д’Агессо, умершего в 1751 году, купили поместье Мальмезон, чтобы перепродать его через восемь лет одному из богатейших банкиров того времени Жаку-Жану Лекуто дю Моле.

Последний родился в 1740 году в Париже в семье богатого дворянина Жака-Феликса Лекуто, сеньора дез Обри и дю Моле, владевшего несколькими замками. В 1769 году (в год рождения Наполеона Бонапарта) этот самый Жак-Жан Лекуто дю Моле, после смерти отца перебравшийся в Париж, женился на своей кузине Женевьеве-Софи Лекуто де Ля Норай, которая была почти на тринадцать лет моложе его.

В апреле 1771 года супруги Лекуто дю Моле купили имение Мальмезон вместе со всеми его землями и замком. Денег на это было предостаточно, так как глава семьи был известным финансистом и владельцем банка «Лекуто».

Жили супруги Лекуто дю Моле на широкую ногу и ни в чем себе не отказывали. В 1776 году у них родилась дочь, которую назвали Полина-Лоретта (она умрет в 1802 году при родах). Через три года у них родился сын, Жак-Феликс, который потом станет префектом департамента Кот-д’Ор и бароном Империи (он умрет в Дижоне в 1812 году).

Женевьева-Софи, жена банкира, устроила в Мальмезоне литературный салон. Так тогда было модно. Там она принимала придворную художницу королевы Марии-Антуанетты Элизабет Виже-Лебрён, поэта Жака Делилля, философа-просветителя Мельхиора Гримма, писателя Бернарден де Сент-Пьера, и к тому же целую толпу прочих людей, в той или иной степени сочувствовавших надвигавшейся революции. Это, впрочем, не уберегло самого Жака-Жана Лекуто дю Моле от тюрьмы в годы революционного террора.

Элизабет Виже-Лебрён долго жила в Мальмезоне в 1788 году и написала портрет хозяйки имения, который сейчас выставлен в одном из парижских музеев.

Часто посещал Мальмезон и уроженец Перу Пабло де Олавиде, известный энциклопедист, бежавший в 1780 году из Испании во Францию из-за конфликта с инквизицией (его именем сейчас назван университет в Севилье). Считается, что он был любовником Женевьевы-Софи Лекуто дю Моле. Когда испанское правительство потребовало его выдачи, он под именем графа де Пилоса бежал в Женеву. Вернулся во Францию он в 1789 году и стал участником революционных событий. В 1791 году он обосновался в замке Мёнг, незадолго до этого купленном Жаком-Жаном Лекуто дю Моле. После ареста мужа Женевьева-Софи с детьми долго скрывалась в этом замке от преследований «санкюлотов», но это ей не помогло: в апреле 1794 года она все же была арестована по приказу Комитета Общественного Спасения и даже провела несколько месяцев за решеткой. Вместе с ней был арестован и Пабло де Олавиде, которому удалось вернуться в Испанию лишь в 1798 году (он умрет в 1803 году).

Для работ в Мальмезоне Жак-Жан Лекуто дю Моле в 1792 го-ду нанял известного архитектора Шарля-Франсуа Мандара, и тот построил в имении дом для актрисы Луизы-Розали Лефевр, известной как мадам Дюгазон, которая была любовницей хозяина имения. Кроме того, семья банкира немного расширила крылья замка, выходящие в сад.

Граф Франсуа-Антуан Буасси д’Англа пишет:

«Мальмезон был владением господина и госпожи Лекуто дю Моле, богачей из Парижа, которые за свой счет посадили прекрасный сад, который на долгие годы стал своеобразной моделью того, как можно украсить пейзаж: известный архитектор Морель создал его план, а аббат Делилль добавил ему славы, льстиво воспев его в одной из своих прекрасных поэм».

В апреле 1799 года Жак-Жан Лекуто дю Моле перепродал Мальмезон некоей Мари-Роз Таше де ля Пажери, и с этого, собственно, началась настоящая история этого замка, каких, по большому счете, в одной лишь Франции насчитывается несколько тысяч. Мальмезону в этом смысле повезло, так как упомянутая Мари-Роз Таше де ля Пажери к тому времени уже была гражданкой Бонапарт, той самой знаменитой Жозефиной, женой великого Наполеона.

Глава вторая. Каприз Жозефины

Биограф Жозефины Гектор Флейшман пишет:

«В 1798 году, когда, чтобы прицениться, поместье посещает Бонапарт, оно принадлежит дю Моле. Революция не отняла собственность у хозяев…

Генералу Мальмезон понравился, только цену он нашел слишком высокой.

Но Жозефина не признавала преград своим капризам. Она хотела Мальмезон. Поместье восхищало ее, как новая игрушка, как кашемир неведомых оттенков, как драгоценный камень. Она настроена так же, как тогда, когда без гроша в кармане и с долгами на шее сняла за известную цену дом на улице Шантрен.

Дело повел Шанорье, с которым Жозефина познакомилась в Круасси, во время нежных прогулок с Баррасом».

Приведенная цитата нуждается в пояснениях. Дворянин Поль Баррас был активистом Великой французской революции, инициатором термидорианского переворота 1794 года, фактическим правителем Франции в 1795–1799 годах. В 1792 году он был избран в Конвент, голосовал за смертную казнь короля, потом примкнул к якобинцам.

Поль Баррас активно содействовал выдвижению Наполеона Бонапарта, а еще он был любовником Жозефины. Считается даже, что это именно он познакомил Жозефину с Наполеоном.

В самом деле, именно Поль Баррас представил Наполеона Жозефине, та произвела на него впечатление, и стоило ей немного поощрить малоопытного в подобных делах генерала, как в его сердце запылала страсть. То, что репутация Жозефины была далеко не безупречна, а красота уже отцветала, для него не имело значения. В свете, где он теперь вращался, вообще господствовали легкие нравы. Жозефина же умела очаровать любого мужчину. Она ловко льстила Наполеону и, кроме того, разжигала его страсть тем, что заставляла усердно ухаживать за собой, прежде чем согласилась на брак, да и то лишь тогда, когда он получил новое блестящее назначение.

В Париже многие говорили, что Поль Баррас служил посредником между Жозефиной и влюбленным в нее Наполеоном. Однако влиятельный политик не просто желал отделаться от своенравной и расточительной женщины, уже изрядно надоевшей ему своими капризами, он хотел полностью нейтрализовать человека, честолюбие которого могло однажды сделаться опасным. Во всяком случае, брак Наполеона с Жозефиной был очень выгоден Баррасу, и он всячески поддерживал Наполеона в этом стремлении. Сделавшись, наконец, женихом Жозефины, Наполеон говорил ей, что у него много врагов, но это мало беспокоит его. Он не нуждается ни в чьей протекции. Скоро, наоборот, все будут искать его покровительства! С ним его сабля, а с нею он пойдет далеко!..

Что касается упомянутой улицы Шантрен, то именно на этой улице в 9-м округе Парижа Жозефина де Богарне 17 августа 1795 года, то есть за два месяца до ее судьбоностного знакомства с генералом Бонапартом, сняла дом у своей подруги Жюли Карро, бывшей жены великого актера Франсуа-Жозефа Тальма. Вдове казненного генерала Александра де Богарне этот дом обошелся в четыре тысячи ливров в год. Это была огромная сумма. При этом заплатившая ее женщина с двумя детьми на руках, приехавшая с острова Мартиника, тогда и мечтать не могла о том, что всего через девять лет она станет императрицей французов. Так откуда же у нее появились такие деньги?

Историк Фридрих Кирхейзен по этому поводу пишет:

«У мадам Тальенн Жозефина познакомилась с тогдашним комиссаром Баррасом, приобретшим вскоре большое влияние. Он без доклада входил к Терезии, бывшей в то время обладательницей его сердца и кошелька. Ему, знатоку женской красоты во всем ее разнообразии, понравилась нежная Жозефина, в которой своеобразно перемешивались французская элегантность и креольская небрежность. Терезия ничего не имела против этого. Баррас познакомил ее с богатым и щедрым банкиром Увраром. „Ребяческая ревность” была ей незнакома, и она спокойно уступила место своей подруге. Жозефина была очень довольна – теперь она была избавлена от всяких забот. О любви к Баррасу у обеих женщин, понятно, не могло быть и речи, а поэтому не было и признака ревности. Наоборот, они еще теснее сблизились друг с другом, чтобы сообща извлекать пользу из влиятельного покровителя.

Жозефина жила теперь в прелестном домике на улице Шантрен, который сняла у изящной Жюли Карро, разведенной жены актера Тальма. Дом был обставлен с большим комфортом, во дворе были стойла и целый ряд служб. Мадам де Богарне держала теперь двух венгерских лошадок и экипаж, полученный ею при посредстве одного благотворительного комитета. У нее были кучер, портье, повар, камеристка, словом, полное хозяйство, хотя комнаты и были обставлены довольно просто. Стол накрывался очень небрежно, но кушанья были всегда утонченные и изысканные. Сама она одевалась со вкусом и изяществом. Салон ее был центром старого и нового общества – в нем бывали выдающиеся представители всех партий.

Почти все издержки по ведению хозяйства оплачивал Баррас».

Когда в октябре 1795 года Наполеон появился у Жозефины в доме, он был буквально шокирован и подумал, что его новая знакомая страшно богата; умная креолка не стала его в этом разуверять.

Фридрих Кирхейзен продолжает свой рассказ:

«Бонапарт зачастил в дом на улице Шантрен. Жозефина пленила его. Она вскружила ему голову своим утонченным изяществом, своими роскошными волосами, причесанными на этрусский лад, и красивыми томными глазами. Она казалась ему идеалом женщины и была к тому же так благородна и богата. Он не имел ведь понятия, что за всем этим блеском скрывается такая нужда, что у этой элегантной дамы всего лишь шесть сорочек, что по будням она ест из глиняной посуды, что весь запас столового белья состоит из восьми скатертей и стольких же салфеток. Всего этого генерал Бонапарт не замечал. Он видел только ее, свою очаровательницу, которая одна была в состоянии дать ему высшее счастье. Ее стройное, гибкое тело, с таким искусством облекавшееся в тонкие ткани, ее пластичные формы и мягкие движения приводили его в восторг. Ему не приходило и в голову, что эта женщина шестью годами старше его. Жозефина замечала свою власть над ним и старалась ее использовать. Их отношения, однако, долгое время оставались чисто светскими. Лишь из более позднего письма Наполеона к Жозефине можно было заметить, как далеко зашло дело. Оно было написано после одного вечера, проведенного у Барраса и закончившегося, по-видимому, на улице Шантрен: „Я проснулся, преисполненный тобою. Твой образ и дивный вчерашний вечер опьянили меня. Дорогая, несравненная Жозефина, какое странное впечатление произвели вы на мое сердце. Если вы сердитесь, если я вас увижу опечаленной и озабоченной, я погибну от горя, спокойствие вашего друга будет навеки нарушено. Но зато как счастлив я буду, когда отдамся глубокому чувству, владеющему мною теперь, и выпью с ваших губ и из вашего сердца то пламя, которое меня сжигает… Через три часа я увижу тебя, пока же, mio dolce amor, тысячу поцелуев. Мне же ни одного, – они сжигают мою кровь”».

9 марта 1796 года они поженились, и Наполеон тут же покинул дом на улице Шантрен. Безжалостное правительство направило его на войну в Италию уже на третий день после свадьбы.

После ряда блестящих побед генерала Бонапарта в Италии улица Шантрен в его честь была переименована в улицу Победы, а 26 марта 1798 года Наполеон выкупил дом Жозефины (теперь он стал домом № 60 по улице Победы) за 52 400 ливров и полностью переоборудовал его.

Теперь – несколько слов о некоем Шанорье, который «повел дело» о покупке Мальмезона.

Жан Шанорье был известным французским агрономом и политическим деятелем, и он имел замок в Круасси-сюр-Сен. В 1794 году Жозефина, у которой только что отправили на эшафот первого мужа, скрывалась от возможных преследований в Круасси, где она отдала своих детей в обучение (сына Эжена – к столяру, дочь Гортензию – к Жюли Блезо, портнихе из замка Шанорье). В замке Круасси тогда собирались многие бывшие аристократы из Парижа. Бывал здесь и Поль Баррас, «покровительствовавший» Жозефине.

Мальмезон находился поблизости, и Жозефина частенько в дымке вечерних туманов смотрела на его крыши, которые ей бесконечно нравились. И вот теперь, став женой победоносного генерала Бонапарта и узнав, что Мальмезон продается, она настоятельно пожелала приобрести его.

Наполеона, как мы уже сказали, не вдохновила цена выставленного на продажу имения. Но стоило мужу отправиться в Египет, как Жозефина, увлеченная своим замыслом, решила довести его до конца.

Жан Шанорье, который после революции эмигрировал в Швейцарию, но потом вернулся в Круасси, оказался рядом и взялся «по старой памяти» помочь Жозефине в осуществлении этой операции. 2 марта 1799 года он отправился для осмотра Мальмезона, и донесение, сделанное им Жозефине, еще более поощрило ее к покупке.

Гектор Флейшман пишет:

«Владение занимает 387 десятин, из которых 75 отданы парку. Есть лес, виноградники, луга и пашни.

Переговоры тянутся с вантоза до конца жерминаля. Жозефина начинает выказывать нетерпение. Она пишет гражданину Ренувье, что с нетерпением ждет окончания дела. Сама мадам Реноден интересуется Мальмезоном. 2 флореала она пишет Кальмеле, спрашивая: „Купила ли Жозефина Мальмезон? Некоторые говорят – да, другие – нет. А когда я говорю, что ничего не знаю, – это похоже на то, будто я хочу все скрыть”.

Не стоило беспокоиться. В тот же день сделка была удачно завершена, и Жозефина сделалась собственницей Мальмезона, купив его за 225 000 франков. Мебель обошлась в 37 516 франков. 9111 франков – за купчую.

Из этих 271 627 франков Жозефина не отдаст и четвертой части. Она уплатит только за мебель. „Победа доставит бронзу”, – гласили приказы по армиям Конвента. Это Жозефине по вкусу. Она решает, что генерал внесет остальные деньги, когда вернется из Сирии. Если только вернется».

Жан Шанорье, активно посодействовавший этой сделке, позже, когда Наполеон станет Первым консулом, будет назначен президентом Сельскохозяйственного общества департамента Сена-и-Уаза, депутатом Совета Пятисот и членом Института Франции по ветеринарной секции. Вот что значит вовремя дать дельный совет и оказать содействие нужному человеку…

Жозефина умела быть благодарной. Но вот вопрос, откуда у нее взялись деньги на мебель – 37 516 франков? Их дал Наполеон? Едва ли. Тогда кто? Это так и осталось неизвестным.

Биограф Жозефины Гектор Флейшман делает предположение:

«Одна из самых легковесных версий – Баррас расщедрился. И якобы в возмещение долга Жозефина „разрешила ему наслаждаться ее прелестями без покрывал”.

Баррас протестует, заявляя, что это Жозефина желала подарить ему Мальмезон».

На самом деле, Поль Баррас, по словам историка Фридриха Кирхейзена, «не всегда бывал щедрым возлюбленным. Деньги он давал неохотно, так как сам в них нуждался. Он любил платить натурой».

Глава третья. Роман с Ипполитом Шарлем

Он уехал на войну, а она безумно влюбилась

Итак, 21 апреля 1799 года мадам генеральша Жозефина Бонапарт в отсутствие своего мужа, отправившегося воевать в Египет, подписала при помощи нотариуса Рагидо (того самого, что в марте 1796 года в мэрии 2-го округа Парижа изготовил брачное свидетельство для Наполеона Бонапарта и Жозефины де Богарне, урожденной Таше де ля Пажери) акт о покупке имения Мальмезон, до этого принадлежавшего банкиру Жаку-Жану Лекуто дю Моле.

Биограф Жозефины Гектор Флейшман пишет, что во время второй большой отлучки мужа, когда тот с надеждами на блестящую победу отправился в Египет и Сирию, Жозефина вновь «решила утешиться в соломенном вдовстве». Едва переселившись в Мальмезон, она пригласила туда Ипполита Шарля. «Он явился в кабриолете, запряженном кобылой, известной как самая резвая лошадь Парижа. Скоро Шарль устроился там на жительство».

С этим красавцем-капитаном Жозефина познакомилась, когда ее муж покрывал себя славой на полях сражений в Италии. Тогда, преисполненный гордости Бонапарт жаждал продемонстрировать свое могущество перед обожаемой женой, а посему он стал настойчиво призывать Жозефину приехать к нему в Италию. Но креолка не имела никакого желания променять прелести Парижа на дискомфорт военно-полевой жизни. Кроме того, она была так влюблена в своего Ипполита Шарля, что и не помышляла его покинуть.

Историк Андре Кастело пишет:

«Жозефина не торопилась ехать к мужу. У нее теперь голова забита другим – она безумно влюбилась в Ипполита Шарля, который был на девять лет младше ее. Он неотразим! К тому же он ее так развлекает! Наполеону это не дано, может, иногда, да и то невольно. Воспоминания о муже ее не тяготили. Имя генерала Бонапарта было у всех на устах, только не у его жены».

Десмонд Сьюард описывает Ипполита Шарля следующим образом:

«Невысокого роста, смуглый, с иссиня-черными волосами, он был большим любителем производить впечатление на дам щегольскими нарядами. Жозефина как-то заметила, что была убеждена, что „никто до него толком не знал, как повязывать галстук”. Это был законченный ветреник и, что самое главное, в отличие от вечно мрачного корсиканца неизменно пребывал в радостном состоянии духа. Все дамочки тех дней, включая мадам Рекамье и Тальенн, были от него без ума, несмотря на его провинциальные манеры. Покровительница Шарля представила его самым влиятельным особам парижского общества. Само собой разумеется, родня со стороны мужа приложила все усилия, чтобы слухи о неверности супруги достигли ушей генерала Бонапарта».

Последнего избежать было невозможно. Естественно, все это стало известно Наполеону и вызвало в нем страшную вспышку ревности. Он приказал провести тайное расследование и обнаружил, что этот ловкий капитан служил посредником между продажными членами Директории и армейскими интендантами, спекулируя на поставках продовольствия для его армии. Ему сообщили также, что капитан Шарль доставлял Жозефине сокровища, награбленные в городах Италии: собрания античных медалей, жемчужные браслеты, бриллиантовые колье, картины, золотые и серебряные изделия…

Жозефина. Художник Анри Франсуа Ризенер

Когда Жозефина все же приехала к мужу в Италию, тот незамедлительно заявил ей:

– Только что я приказал арестовать капитана Шарля…

Страх, перекосивший ее лицо, огорчил Наполеона, но он продолжил:

– Я знаю, что он покровительствовал грабежам и совершал грязные сделки…

Жозефина заплакала.

– Завтра утром он будет осужден военным советом и в полдень расстрелян!

Жозефина упала в обморок. На этот раз любовь взяла верх над гневом, Наполеон кинулся к ней и, обвиняя себя в жестокости, принялся бормотать извинения:

– Я его прощаю… Не будем больше говорить об этом… Я лишь выгоню его из армии, вышлю в Париж…

Историк Андре Кастело пишет:

«Наполеон разомлел, смирился и чуть ли не сам стал извиняться перед ней! А Шарлю на все наплевать, его компания продолжала заниматься незаконными сделками. Каким же образом Жозефине, любовнице Ипполита, удалось добиться своего? Очень просто. Она вдруг отважно заявила, что поедет с мужем в Египет. Вояка-муж был сражен наповал ее женской самоотверженностью. Но до выхода в море еще далеко, и она, вполне естественно, найдет тысячу предлогов, чтобы остаться во Франции и возобновить в спокойной обстановке любовный дуэт с гусаром, столь неловко „прерванный ужасной жестокостью этих монстров”».

На следующий день Ипполит Шарль навсегда покинул Италию.

Неделей позже Жозефина тоже решила вернуться в Париж.

В декабре 1797 года она прибыла в Париж, оставив мужа в Италии. Ее приезд стал триумфом. Толпы народу с восторгом приветствовали «спутницу жизни великого героя, чьи подвиги достойны античных времен». Стреляли из пушек, трубили в трубы, дети кидали цветы, поэты читали стихи. Креолка принимала все эти почести с любезным видом, но сама думала совершенно о другом: она торопилась найти своего дорогого Ипполита Шарля.

Их встреча была весьма бурной.

Новая встреча двух любовников

Ги Бретон описывает парижскую встречу Жозефины и Ипполита Шарля следующим образом:

«После двух недель разлуки они ринулись друг к другу с такой страстью, что их любовные забавы иногда прерывались самыми бурлескными эпизодами.

Послушаем Пьера Аделена:

„Как только Жозефина вышла из кареты, месье Шарль увлек ее в спальню, где для удобства в любовных забавах две кровати были поставлены бок о бок. Они приступили к делу с таким пылом, что повешенный над кроватью коврик затрясся и с шумом свалился на них. Горничная, прибежавшая на шум, отогнув ковер, увидела голых любовников, смеющихся до изнеможения. Они встали, выпутав ноги из ковра, и сразу снова ринулись друг к другу, так что горничная из скромности поспешно удалилась.

Оставшись одни, любовники взобрались на сдвинутые кровати и начали резвиться, катаясь по ней время от времени, как пара игривых щенков.

Жозефина, бравшая уроки галантных игр у мадам Тальенн, показывала любовнику сложные позиции, разжигая его любовное неистовство. Но переизбыток страсти привел к тому, что сдвинутые кровати разъехались и любовники очутились на полу.

Снова появилась малютка горничная, помогла любовникам привести ложе в порядок, после чего вернулась к своим делам.

Ничуть не обескураженные, любовники снова залезли на кровать и продолжали свое занятие, но – увы! – последовала новая катастрофа. Когда маленький капитан пылко трудился, даруя блаженство своей возлюбленной, сорвалась драпировка над кроватью и любовники оказались в темноте. На их крики снова явилась безмолвная горничная, распутала штору и исчезла”».

Возвращение Наполеона из Италии

На следующий день любовники отправились попутешествовать по окрестностям Парижа.

Генерал Бонапарт в это время, окончательно сокрушив австрийцев, подписал с ними мир в Кампо-Формио и 5 декабря 1797 года вернулся в Париж.

Историк Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш описывает его приезд следующим образом:

«Встреча Наполеона парижанами была такова, какой он мог ожидать от народного к нему благорасположения, приобретенного громкими делами. Директория, поставленная в необходимость быть официальным отголоском общественной благодарности, скрыла свою зависть и опасения и дала в Люксембургском дворце блистательный праздник покорителю Италии…

Наполеон выступил с краткой речью, в духе тогдашнего расположения умов французского народа, и из скромности приписал Директории честь заключения мира. Но этой официальной скромности требовали от него обстоятельства, и Директория не была ею обманута.

С этой поры Наполеон на деле один заменил собой правительство республики в отношении к европейской дипломатии, сосредоточил в себе всю власть и говорил от имени Франции не то, чего хотела Директория, а то, чего требовали его собственные виды на будущее.

С самого времени похода в Италию, и особенно со времени битвы при Лоди, Наполеон начал прилагать усилия, чтобы заставить французскую политику утратить тот жесткий характер, который она приняла с самых пор ужасной борьбы 1793 года… Ему показалось, что наступило время положить конец революционному фанатизму, который он прежде считал нужным и которым сумел уже воспользоваться. В отношениях своих с королем сардинским, Папой и австрийским императором он показывал тот дух умеренности и миролюбия, который свойственен людям, поставившим себя выше требований и страстей мятежных партий. Это расположение было в особенности заметно при конференциях, вследствие которых был заключен мир в Кампо-Формио.

Он сам сказал впоследствии, уже в бытность свою на острове Святой Елены: „Начала, которые должны были руководствовать действиями республики, были определены в Кампо-Формио: Директория не вмешивалась в это дело”. И таково было существенное могущество этого человека, что Директория, которую он, таким образом, отстранил от всякого влияния на дела, присваивая одному себе всю верховную власть, сосредоточенную в ней, не только не осмелилась потребовать отчета в его поступках, но еще рассыпала перед ним, посредством своего президента, самые напыщенные комплименты.

„Природа, скупая на произведение чудес, – сказал Баррас в своей ответной речи, – нечасто рождает людей великих; но она захотела ознаменовать зарю свободы одним из этих феноменов, и величественная французская революция, дело новое в истории наций, должна была внести имя нового гениального человека в историю мужей знаменитых”.

Эта лесть, вынужденная общественным мнением от зависти, обличает высокое положение, в которое Наполеон поставил себя; и здесь нельзя не заметить, что Баррас, глава тогдашнего французского правительства, счел необходимым говорить подобным образом простому генералу, своему подчиненному, так же точно, как впоследствии и в том же самом месте говорил ему президент сената, то есть первый из его служителей».

А где мадам?

На самом деле, прежде чем явиться к членам Директории, Наполеон поехал на улицу Шантрен, переименованную в улицу Победы, чтобы обнять свою жену.

Но дом, понятное дело, оказался пустым. Пробежав по комнатам, Наполеон встретил слугу и спросил:

– А где же мадам?

Когда он узнал, что Жозефины нет в Париже, глаза ревнивого корсиканца налились кровью.

В этот момент с поклоном вошел управляющий и протянул Наполеону пачку счетов.

– Это вам, мой генерал! – сказал он.

Оказалось, что в отсутствие мужа Жозефина заново отделала и меблировала дом. Счетов было на такую сумму, что расстроенный Наполеон надолго заперся в своей комнате, приказав никому его не беспокоить.

Историк Андре Кастело отмечает:

«Жозефина приказала провести дорогостоющий ремонт. Спальня на первом этаже превратилась в боевую походную палатку из пестрой ткани, с креслами в виде боевых барабанов. Кровати на античный манер могли сближаться или удаляться, благодаря хитроумному пружинному устройству. Все было сделано по последнему слову, на заказ».

Лишь на следующий день он отправился в Люксембургский дворец, где Директория организовала в его честь пышную церемонию. Можно себе представить, что восторженные крики «Да здравствует Республика! Да здравствует Бонапарт!» не особенно порадовали его. Ну, право же, что ему было до хвалебных речей министров, членов Совета Старейшин и Совета Пятисот, чиновников самого высокого ранга, если рядом не было его Жозефины! Если рядом не было человека, которого он любил больше жизни, ради которого он и совершил все свои подвиги в Италии. Такой праздник не представлял для Наполеона никакого интереса. Более того, слушая поэмы и гимны в свою честь, он думал лишь об одном: раз Жозефины нет здесь, значит, она продолжает его обманывать и с ней надо разводиться…

Историк Десмонд Сьюард по этому поводу пишет:

«Женщины! Как они смеют обманывать меня! – негодовал он. – Да обрушатся на их головы все несчастья. Я сотру в порошок всю свору ее щенков и прихлебателей. Что до нее самой – развод, и только развод!» Он даже написал брату Жозефу: «Я страдаю от личного горя. Наконец, пелена спала с моих глаз…»

Пасынок Наполеона, Эжен де Богарне, написал, чтобы предупредить мать:

«Ты знаешь, мама, я этому не верю, но генерал действительно весьма расстроен. Тем не менее со мной он держится даже более дружески, чем обычно. Похоже на то, что он пытается доказать мне своим поведением, что дети не отвечают за прегрешения матерей».

Лишь 2 января 1798 года Жозефина прибыла в Париж, такая красивая, такая волнующая и кокетливая, и она, как всегда, нашла тысячу оправданий своему отсутствию, а Наполеон, как всегда, сам не заметил, как оказался у ее ног и все ей простил. Правильно говорят, что страсть сильнее ревности. А любовь – она, как горячка. Она делает глупыми даже самых умных людей, а слабыми – даже самых сильных. Короче говоря, «несите прочь медикамент, болезнь любви неизлечима».

Сомнительные сделки Ипполита Шарля и Жозефины

Несколько дней спустя прибыл и Ипполит Шарль, и Жозефина снова занялась устройством его дел. Она рекомендовала его в одну торговую компанию, получавшую немалые барыши, снабжая французскую армию некачественными гетрами и рубашками, скверным фуражом и негодными лошадьми. Говорят, что любвеобильная креолка получала от этой компании неплохие комиссионные.

Историк Десмонд Сьюард по этому поводу пишет:

«Жозефина, которая так и не прекратила тайком видеться с Ипполитом Шарлем, возобновила с ним свой страстный роман, как только ее внушавший ужас супруг оказался вдали от дома. Живя в основном на средства от сомнительных сделок (на которых ему и удалось сколотить себе капитал), Шарль был в восторге от того, что заново обзавелся богатой любовницей, пусть даже на девять лет его старше».

В марте 1798 года Наполеон узнал от своего брата Жозефа о делах Жозефины, а также о том, что она практически ежедневно встречается с Ипполитом Шарлем в одном из домов предместья Сент-Оноре.

Ги Бретон рассказывает:

«Разъяренный Бонапарт бросился к жене, в жестоких словах высказал все, что думает о ней, для полноты эффекта разбил цветочный горшок и ушел, хлопнув дверью.

Жозефина сразу же написала Ипполиту, предупреждая его об опасности. Письмо сохранилось. В нем звучит ненависть Жозефины к семье Бонапартов. Вот оно, со всеми особенностями стиля и орфографии:

“Жозеф имел вчера крупный разговор со своим братом. Меня стали допрашивать, знакома ли я с месье Бодэном и правда ли, что я постаралась обеспечить ему поставки для армии в Италию, и что им известно, что Шарль живет в доме месье Бодэна на улице Сент-Оноре, в доме № 100, и я хожу туда каждый день. Я ответила, что обо всем этом понятия не имею, а если он хочет развода, пусть так и скажет, зачем все эти фокусы, а я самая бесталанная и несчастная из женщин.

Да, мой Ипполит, я их ненавижу; моя любовь и нежность принадлежат только тебе; они видят, как они мне омерзительны, будучи причиной моей разлуки с тобой; они видят мою тоску, мое отчаяние. Ипполит, я покончу с собой, да, я хочу покончить свою жизнь, которая отныне для меня тягостное бремя, раз я не могу посвятить ее тебе.

Увы! Что же мне делать? Но что бы они ни делали, я не покорюсь этим монстрам…

Умоляю тебя, скажи Бодэну, чтобы он говорил, что он меня не знает; что он получил снабжение Итальянской армии вовсе не через мое посредство; чтобы он приказал портье на улице Сент Оноре говорить, что он меня в жизни не видел; чтобы он не использовал рекомендательных писем, которые я ему дала, когда он начал свои дела в Италии… Ах, я боюсь, что это Жюдье выдал нас Жозефу… Но знай, что как бы они меня не мучили, они не в силах оторвать меня от моего дорогого Ипполита, мой последний вздох будет о тебе.

Я сделаю все, чтобы увидеть тебя сегодня. Если мне не удастся, я пошлю к тебе завтра Блондэна, чтобы назначить час встречи в саду Муссо…

Прощай, мой Ипполит, тысяча поцелуев пламенной любви”».

Отправив это письмо, как утверждает Ги Бретон, Жозефина явилась к Наполеону и «осыпала его ласками, а он, как всегда, не мог перед ней устоять».

Ипполит Шарль в Мальмезоне

В мае 1798 года Наполеон опять надолго уехал из Парижа.

Историк Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш пишет:

«Решение об экспедиции в Египет было принято. Директория не противилась исполнению этого проекта, потому что ее недальновидность, усматривая опасности одного только следующего дня, заставляла ее желать удаления знаменитого воина, и она не рассчитала, что новые его успехи послужат к большему обожанию нации и, следовательно, умножат к нему любовь народа, чего именно Директория и опасалась. Бонапарт, который один составил план экспедиции, один и занялся его исполнением и принял на себя все устройство войск, назначенных в экспедицию…

Когда Наполеона спросили, долго ли он намерен оставаться в Египте, он отвечал: „Или несколько месяцев, или шесть лет, глядя по обстоятельствам”».

Жозефина проводила мужа до Тулона. Наполеон страстно любил ее, и их расставание было самым трогательным. Предвидя опасности, предстоявшие Наполеону, они вполне могли думать, что расстаются навечно. Эскадра вышла в море 19 мая.

На самом деле, Наполеон вернется из Египта лишь 16 октября 1799 года, то есть через семнадцать месяцев.

Ипполит Шарль остался с Жозефиной в Париже, а в апреле 1799 года он обосновался в только что купленном Жозефиной Мальмезоне.

Биограф Жозефины Гектор Флейшман не может удержаться от романтических ноток в повестновании:

«Он жил в Мальмезоне как хозяин…

Из письма Эжена к матери мы узнаем, что „крепыш” принес креолке собачку, что он возил ее в Итальянскую оперу и закрытые ложи…

В Мальмезоне от флореаля до фруктилора лениво тянулись счастливые дни. Любовники, забывшие о человеке, который тем временем являл миру победы в долинах фараонов, гуляют в прекрасных тенистых садах.

А в дальнем далеке, среди пыльных вихрей пустыни, под ослепительным солнцем шла бойня. Это – сиюминутная эпопея, врезанная в эпопею прошлого, это – лавры, белые от пыли; это – смертельная усталость и смерть, сменяющая изнеможение.

А здесь, в Мальмезоне, на берегу Сены, чьи воды неторопливо движутся мимо шелестящих тополей, – весна, исполненная свежести…

Немая красота убаюкивающих вечеров…

Пурпурное солнце на закате прощается со всем живым, и начинается мистерия появления мрачного лика ночи…

Может быть, ступая по мозаичным полам своего египетского дворца, муж Жозефины вспоминает такие же вечера… Когда запах земли казался нежным ароматом неба…

Бонапарт еще не знает о мальмезонской идиллии. А когда узнает, сможет ли он уснуть в духоте египетской ночи? Будут ли в его висках стучать молотки? Будет ли он сжимать кулаки? Будут ли его глаза полны безумием? Будет ли он взывать к вероломным любовникам, блуждающим по садам Мальмезона с губами, влажными от поцелуев?»

Разговор с генералом Жюно

Наполеон конечно же узнал о мальмезонских похождениях своей жены. Уже 3 июня 1799 года ему обо всем рассказал его верный адъютант Жан-Андош Жюно.

Тогдашний секретарь Наполеона Луи-Антуан де Бурьенн свидетельствует:

«Я увидел Бонапарта, прохаживающегося одного с Жюно, как это довольно часто с ним случалось… Лицо генерала, всегда лишенное румянца, сделалось между тем, как я не мог узнать тому причины, еще белее обыкновенного. В чертах его было нечто судорожное, во взоре нечто дикое, и он несколько раз ударил себя по голове. Поговорив еще с четверть часа, он оставил Жюно и подошел ко мне. Я никогда еще не видывал его столь недовольным, столь задумчивым».

Собственно, Наполеон догадывался о проделках Жозефины и раньше. Вся его родня, начиная с матери и кончая самой младшей сестрой и невесткой, не исключая даже и Жерома, постарались, чтобы Наполеон узнал в мельчайших подробностях о жизни его жены в Париже. Но больше всех постарался Жюно.

Различные авторы излагают суть произошедшего по-разному, путаясь при этом в хронологии и деталях.

Жак Бенуа-Мешэн:

«Тем временем, Жюно получил письмо от своей семьи, в котором говорилось о том, что Жозефина открыто обманывает своего мужа, а весь Париж над этим потешается. Возмущенный, даже не представляющий той ярости, которую он спровоцирует, Жюно показал это письмо Бонапарту. Тот же был этим потрясен».

Рональд Делдерфилд:

«Его (Наполеона. – С.Н.) вера в собственную звезду и свои таланты сохранилась, но личная гордость и вера в счастливую семейную жизнь получили что-то вроде смертельного удара, когда адъютант Жюно как-то утром попросил у него частной аудиенции и вручил письмо, которое не сумели перехватить английские дредноуты. В письме содержался подробный отчет о бесстыдной связи Жозефины с Ипполитом Шарлем. Жюно, вероятно, делал это скрепя сердце. Этих мужчин связывали не только служебные отношения как главнокомандующего и его подчиненного. Они также были уже в течение пяти лет друзьями… Верность Жюно Наполеону (он всю жизнь обожал его) оказалась настолько непоколебимой, что не позволила ему сжечь письмо, умолчав о его содержании».

Ярость Наполеона была беспредельной. Он осыпал страшной бранью имя, бывшее еще вчера ему таким дорогим:

– Женщины! Жозефина! А я в шестистах милях расстояния от нее… Как она могла меня обмануть! Ну, берегитесь! Я уничтожу весь этот выводок молокососов и франтов… А с ней я разведусь… Да, разведусь! Устрою публичный, скандальный развод!

После этого Наполеон обрушился на своего секретаря Бурьенна:

– Если бы ты меня любил, то ты уведомил бы меня обо всем, что я теперь узнал от Жюно: вот истинный друг!

Гертруда Кирхейзен пишет:

«Жюно, несомненно, рассказал больше, чем он знал, а Наполеон был легковерен да к тому же не имел уже прежнего доверия к Жозефине. Впрочем, это были последние вспышки той страсти, которая в своей силе и стойкости не угасла бы никогда, если бы она нашла больше пищи на том очаге, где она зажглась».

Бурьенн начал осторожно успокаивать главнокомандующего. Возможно, он сказал ему, что подозрения Жюно были слишком преувеличены, и, чтобы сменить тему, заговорил о славе Бонапарта.

Но в ответ Наполеон насупил брови.

– Моя слава! – воскликнул он. – О! Не знаю, что бы я отдал за то, чтобы все, что я услышал от Жюно, оказалось неправдой, настолько я люблю эту женщину!

Позднее Бурьенн напишет в своих «Мемуарах»:

«Я увидел, что Жюно дозволил себе предосудительную нескромность с генералом и что если госпожа Бонапарт действительно была в чем-то виновата, то он слишком преувеличил вину ее».

Бурьенн якобы сразу нашел поведение Жюно предосудительным, нескромным, достойным порицания и даже глупым. Но интересно, что давал эти «смелые» и «объективные» оценки Бурьенн не по свежим следам, а спустя тридцать лет после описываемых событий и после смерти Жюно и Бонапарта – главных действующих лиц, способных что-либо уточнить или опровергнуть. К тому же у Бурьенна были все, в том числе и очень личные, основания ненавидеть чрезмерно правдивого и преданного Бонапарту Жюно.

Но оставим личные мотивы Бурьенна, не о нем сейчас идет речь. Очевидно, что несколько позже Наполеон взял себя в руки и ни с кем не говорил на эту тему. Жюно, впрочем, его откровения дорого обошлись.

Простодушный, желавший сделать все как лучше, Жюно не учел того, что рассказать другу о неверности его жены – отнюдь не самый удачный способ укрепления дружеской привязанности. Подобная «доброжелательность» опасна еще и потому, что она наносит удар по гордыне, задевает чувство собственной значимости и вызывает обиду и желание нанести ответный удар. Особенно у корсиканца.

Петь дифирамбы подруге друга – это вопрос склонности. Но петь дифирамбы его жене – это уже вопрос необходимости, больше того, личной безопасности. Бедный Жюно и предположить не мог, что в дружбе, как и во многом другом, нужна не откровенность, а дипломатия.

А может быть, Жюно просто думал, что объявление этой новости подтолкнет Бонапарта ускорить свое возвращение во Францию?

Эту последнюю версию категорически отвергает Сильвен Дюбьеф:

«Некоторые утверждают, что Жюно хотел этим откровением спровоцировать досрочное возвращение во Францию, другие объясняют его действия обыкновенной глупостью. Как для этого надо плохо знать Жюно! Обвинения его в махинациях лишены здравого мысла: он был к этому неспособен, достаточно посмотреть на его карьеру, чтобы в этом убедиться. Напротив, он был честным и непосредственным. А кроме того, он обожал Бонапарта».

Главное для нас здесь заключается в необратимости и непоправимости последствий тех нескольких фраз, сказанных у Аль-Ариша, которые предопределили для Жюно все последующие события его жизни (по свидетельству Бурьенна, вся беседа длилась не более четверти часа).

А.З. Манфред пишет:

«Бонапарт никогда не простил ему сказанного у Аль-Ариша. Из всех близких к Бонапарту генералов Жюно оказался единственным, не получившим звания маршала».

Вторит академику Манфреду и Ги Бретон:

«Жюно заплатил за свою бестактность. Помня о Мессудии, Бонапарт постоянно отказывался сделать его маршалом».

Собственно, эти два мнения российского и французского авторов лишь в более или менее корректной форме формулируют нижеследующее высказывание свидетеля описываемых событий Бурьенна, который писал: «Я заметил впоследствии, что он (Наполеон. – С.Н.) никогда не простил ему этой глупости; и могу сказать, почти наверное, что это было одною из причин, по которым Жюно не был сделан маршалом Франции, подобно многим из его товарищей, которых Бонапарт меньше любил, чем его. Можно себе представить, что Жозефина, узнавшая потом от самого Бонапарта о речах Жюно, не слишком много оказывала ему расположения».

К сожалению, вышеописанный эпизод стал вехой, как бы разделившей жизнь Жюно пополам – на «до» и «после». До – искренняя дружба и близость к Наполеону и, как следствие, неизменный успех и слава; после – постепенное отдаление от Наполеона, череда неудач, недоразумений и досадных поражений и, как результат, самоубийство. Верно говорят французы – в каждом деле ищите женщину…

Мой настоящий муж – это ты

Больше всего Наполеона возмутило сообщение о том, что Жозефина устраивала в Мальмезоне разорительные приемы, на которых она и Ипполит Шарль принимали гостей как хозяева замка. По вечерам она прогуливалась с ним по аллеям, и поздние прохожие на дороге в Сен-Жермен имели возможность поглазеть на них. Впав в обман по причине изящного сложения молодого офицера, некоторые думали, что гражданка Бонапарт гуляет, обняв своего сына Эжена…

Одна из соседок, например, увидев их вечером в саду, вернулась домой и написала такие назидательные строки:

«Ее видели на тропинках парка; по вечерам в лунном свете ее фигура в белом платье и белой вуали, опирающаяся на руку сына, одетого в черное или синее, производила фантастический эффект: казалось, что это две тени или два призрака… Бедная женщина! Может быть, она вспоминала о своем первом муже, убитом палачами Революции; она думала и о втором муже, который мог быть в любое мгновение сражен пушечным ядром. И как же его в таком случае похоронят без мессы там, среди мусульман?»

Но у Жозефины и в помине не было таких благочестивых опасений. После прогулки она увлекала Ипполита Шарля на широкую кровать, и они развлекались, перепробовав едва ли не все самые разнообразные и дерзкие позиции.

Поздно вечером 9 октября 1799 года, как обычно, Жозефина лежала на своей кровати в Мальмезонском замке совершенно голая. Рядом с ней, раскинув руки, лежал ее Ипполит Шарль.

Любовная битва только что закончилась, а теперь они мирно отдыхали, набираясь сил для новых свершений, и беседовали:

– Что-то от Бонапарта нет никаких вестей… Наверное, он погиб там в песках Египта. Впрочем, если это так, то тем лучше… Для любви он – конченый человек…

Сказав это, она с усмешкой положила ногу на живот Ипполита Шарля и вдруг заявила:

– Мой настоящий муж – это ты! Вот разведусь и выйду за тебя замуж…

Дальнейшее Ги Бретон описывает так:

«Она впилась взглядом в лицо своего любовника. То, что она увидела, не обрадовало ее. Капитан гусаров растерянно молчал. На глазах Жозефины черты его неузнаваемо преображались: рот запал, нос удлинился, лицо стало маской ошеломленного полишинеля. Совершенно очевидно, что он понял, какие последствия может повлечь за собой брак с креолкой.

Жозефине стало ясно, что она промахнулась. Накануне она обсуждала с Баррасом и Гойе, председателем Директории, проблему своего развода с Бонапартом. Баррас был решительно против; Гойе, надеявшийся впоследствии стать ее любовником, поддержал план Жозефины.

Однако отсутствие энтузиазма, проявленное месье Шарлем, решало вопрос. Неспособная долго сосредоточиться на одной мысли, беспечная креолка решила развеселить нахмурившегося любовника и стала щекотать ему подмышки.

Отставной капитан, поняв, что опасность миновала, вздохнул с облегчением».

Как всегда, ночь прошла бурно, и любовники в сладостном изнеможении заснули.

Бегство Наполеона из Египта

А на следующий день, 10 октября 1799 года, Наполеон прибыл в Париж.

Финал его злоключений в Египте и Сирии Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш описывает так:

«Бонапарт послал парламентера к английскому адмиралу. Тот прислал ему номер французской газеты от 10 июня 1799 года. Наполеон, который жаловался, что давным-давно не имеет никаких известий из Франции, жадно принялся за чтение листка. Он увидел из него печальное положение дел республики и поражение ее войск, которых в ту пору бил Суворов в Италии, и вскричал: „Так и есть! Предчувствие не обмануло меня! Италия пропала!!! Экие негодяи! Все плоды наших побед потеряны! Приходится мне ехать”.

С этой самой минуты он решился возвратиться в Европу и сообщил свое намерение Бертье и адмиралу Гантому, которому поручено приготовить два фрегата, „Мюирон” и „Каррер”…

Желала ли Директория возвращения Бонапарта, отъезд которого она видела с таким удовольствием? Говорили, что Трельяр, Ларевельер-Лепо и Баррас писали Наполеону, и будто это-то письмо и заставило его решиться оставить Египет. На этот счет существует столько разноречивых показаний, что согласовать их трудно; нам кажется всего вероятнее то, что Наполеон, отказавшийся от своих видов на Восток неудачей сирийской кампании и извещенный о ходе дел и расположении умов во Франции, предположил, что наступило уже время обнаружить свои честолюбивые виды и обратиться на Запад».

Бросив остатки своей армии, Наполеон отплыл из Александрии 23 августа 1799 года. С собой он взял лишь генералов Бертье, Мармона, Бессьера, Мюрата, Ланна и Андреосси, верного Дюрока и Эжена де Богарне, а также любимых ученых Монжа и Бертолле. Чудом успользнув от британских кораблей в Средиземном море, 6 октября он сошел на французский берег в районе Фрежюса.

Портрет Наполеона в его рабочем кабинете. Художник Жак-Луи Давид

Многие осудили Наполеона за этот поступок.

Генерал Клебер, например, которого Наполеон оставил вместо себя во главе армии, взорвался:

– Наш командир бежал, как напроказивший лейтенант, узнав, что слухи о его долгах и разных неблаговидных проделках становятся главной темой разговоров в гарнизонных кофейнях.

Историк Виллиан Слон пишет:

«Великий беглец без труда уверил себя, что совершает геройский подвиг, рискуя жизнью для спасения Франции, так как по Средиземному морю сновали взад и вперед английские крейсеры. Разумеется, он сам мог руководствоваться при этом такими соображениями: „Предполагалось устроить в Египте колонию, и эту задачу он выполнил. Возвращаясь во Францию, он пользовался правом, которое было ему предоставлено Директорией, и делал только то, что было решено уже заранее”. Ему незачем было, однако, ждать приговора потомства, чтобы уяснить себе недостойность подобного образа действий по отношению к египетской армии. Не подлежало сомнению, что Наполеон выказал бы себя в большей степени героем, если бы остался в Египте и разделил с ней последствия проекта, почин которого в такой значительной степени принадлежал ему самому. Это нашептывала Бонапарту и собственная его совесть. Он не решался даже проститься с блестящим генералом и талантливым администратором, которого оставил своим заместителем в Египте».

По словам историка Андре Кастело, армию «развлекло это тайное бегство с квартиры без уплаты за постой». После этого у генерала появилось новое прозвище – генерал Bonattrape, то есть «Большой хитрюга».

Впрочем, нашлись и те, кто оправдал Наполеона. Например, Стендаль написал следующее:

«Что касается другого его поступка, гораздо более серьезного, – того, что он бросил в Египте свою армию на произвол судьбы, – то этим он, прежде всего, совершил преступление против правительства, за которое это правительство могло подвергнуть его законной каре. Но он не совершил этим преступления против своей армии, которую оставил в прекрасном состоянии, что явствует из сопротивления, оказанного ей англичанам. Наполеона можно обвинять только в легкомыслии: он не предусмотрел, что Клебер мог быть убит, в результате чего командование перешло к бездарному генералу Мену. Будущее выяснит, вернулся ли Наполеон во Францию по совету некоторых прозорливых патриотов, как я склонен предположить, или же он сделал этот решительный шаг, руководствуясь исключительно своими собственными соображениями. Людям с сильной душой приятно представлять себе, какие чувства волновали его в ту пору: с одной стороны, честолюбие, любовь к родине, надежда оставить славную память о себе в потомстве, с другой – возможность быть захваченным англичанами или расстрелянным. Какая нужна была твердость мысли, чтобы решиться на такой важный шаг, исходя единственно из предположений! Жизнь этого человека – гимн величию души».

Вот даже как! Оказывается, для главнокомандующего бросить армию на произвол судьбы, руководствуясь исключительно своими собственными соображениями, это значит исполнить гимн величию души. Логика, надо сказать, весьма странная…

Возвращение Наполеона в Париж

Приехав в Париж, Наполеон в сопровождении Эжена де Богарне сразу же помчался на улицу Победы, чтобы увидеть свою Жозефину. Он не сомневался, что на этот раз его ждут и дом сияет праздничными огнями.

Наполеон выскочил из кареты, вбежал в дом и оцепенел в изумлении: вестибюль был пуст и не освещен. Он в возмущении начал открывать одну дверь за другой: комнаты были пусты и холодны. Совершенно взбешенный, он поднялся по лестнице и увидел слугу:

– Где моя жена?

– Она уехала встречать вас…

– Ложь! Она у любовника! Упакуй ее вещи и выставь их на лестницу – пусть забирает…

В этот вечер Наполеон, которому еще в Египте докладывали о фривольном поведении Жозефины в его отсутствие, твердо решил развестись.

Дорожная карета Жозефины доставила ее в Париж только на следующий вечер. Смущенная консьержка остановила Жозефину у дверей особняка на улице Победы:

– Генерал запретил вас пускать, – пробормотала она.

Жозефина плакала и колотила ногами в дверь. Потом, прижавшись к дверной щели, она молила, просила прощения, напоминала мужу об их любви, об упоительных ночах сладострастия, о нежных ласках, беспрерывно тихо стонала, уверенная, что ее муж в своей комнате прислушивается к звукам у входной двери.

Кровать в спальне Жозефины в Мальмезоне

Через час добрая служанка, которая тоже рыдала на лестнице, с другой стороны двери, решила позвать Эжена и Гортензию, чтобы они попробовали смягчить Наполеона, и они, заливаясь слезами, принялись умолять:

– Не покидайте нашу мать! Она не переживет этого, и мы, кого эшафот в детстве лишил отца, сразу лишимся и матери, и второго отца, посланного нам Провидением!

Послушаем теперь рассказ самого Наполеона:

«Я не мог спокойно глядеть на плачущих; слезы двух злополучных детей взволновали меня, и я сказал себе: разве они должны страдать за провинности их матери? Что я мог поделать с собой? Каждый мужчина имеет какую-нибудь слабость».

После этого он открыл дверь. Бледный, с горящими глазами, он раскрыл объятия Жозефине и увлек ее в спальню…

Жозефина была прощена.

Глава четвертая. Перестройка Мальмезона

Работа архитекторов Фонтена и Персье

После этого Наполеон утвердил покупку Мальмезона. Он поставил свою подпись под договором купли-продажи в декабре 1799 года, через несколько недель после государственного переворота 18–19 брюмера (9–10 ноября 1799 года), в результате которого Директория была лишена власти и было создано новое правительство во главе с самим генералом Бонапартом.

Надо сказать, что в 1799 году Мальмезон представлял собой не слишком привлекательное зрелище и был мало пригоден для жилья. Подруга Жозефины мадам Жюно, ставшая потом герцогиней д’Абрантес, в своих «Мемуарах» отмечает:

«Мальмезон в ту эпоху, о которой я говорю, представлял собой загородный дом, прекрасный своими окрестностями, но как жилье совершенно неудобный и даже вредный для здоровья».

Именно по этой причине Жозефина, купив поместье, предприняла в нем значительные перестройки, поддержанные и ускоренные ее мужем. За работу взялись лучшие архитекторы и декораторы эпохи Первой Империи Шарль Персье и Пьер-Франсуа-Леонар Фонтен.

Камердинер Наполеона Констан Вери пишет:

«Поместье замка и само здание сильно отличались от того, чем они стали позднее. Все поместье включало сам замок, состояние которого Бонапарт по возвращении из Египта нашел очень плохим, парк, уже более или менее приведенный в порядок, и, наконец, ферму, доход от которой не превышал двенадцати тысяч франков в год. Жозефина лично руководила всеми работами по улучшению поместья, и, надо признаться, мало кто из женщин мог проявить при этом лучший вкус».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман отмечает:

«Все было переделано, модернизировано и украшено. Это стоило несколько миллионов.

Бонапарт, возвратившись из Египта, нашел „замок рушащимся со всех сторон”, свидетельствовала мадам Жюно. Она, безусловно, преувеличивала. Но все-таки таким, каким он был тогда, Мальмезон мало подходил для жизни, какую консул собирался вести в нем. Бонапарт говорил о тогдашнем Мальмезоне, что он „сухой, выжженный”. И поместье принялись оживлять».

Шарль Персье был родом из Парижа. Он родился в 1764 году. Он был учеником знаменитого французского архитектора XVIII века Мари-Жозефа Пейра, жившего и работавшего в Риме.

Шарль Персье также учился в Риме. После революции, в конце 1792 года, он вернулся во Францию и в последующие четыре года занимался работами по декорации помещений, в частности в Парижской Опере. Там он и познакомился с Пьером-Франсуа-Леонаром Фонтеном.

Фонтен был родом из Понтуаза. Он родился в 1762 году. Его отец был королевским архитектором, а сам он тоже учился у Мари-Жозефа Пейра в Риме.

После революции Фонтен эмигрировал в Англию, но потом вернулся на родину. В 1799 году он познакомился с Жозефиной де Богарне.

Очень скоро своей совместной работой Персье и Фонтен обратили на себя внимание Наполеона, тот назначил их своими личными архитекторами, и они потом работали над всеми крупнейшими проектами времен Империи. Фасады домов на улице Риволи, Лувр, Тюильри, Пале-Руаяль, Версаль, Сен-Клу, Фонтенбло, Елисейский дворец, Дом Инвалидов, Триумфальная арка на площади Каррусель – это лишь самые знаменитые объекты, к которым приложили руки Персье и Фонтен.

В 1800 году их силы волей обожавшего их Наполеона были брошены на Мальмезон. Работа закипела и не прекращалась почти два года.

Гектор Флейшман пишет:

«В 1801 году реставрация продвинулась настолько, что архитектором Фонтеном и его помощником Персье (впоследствии – создатели наполеоновского стиля) уже были израсходованы 600 000 франков. На вопрос Бонапарта, сколько еще вложений понадобится, последовал ответ: „Более миллиона”. Благодаря Жозефине эта сумма вырастет почти вчетверо».

Новое устройство Мальмезонского замка

После перестройки, произведенной Фонтеном и Персье, Мальмезонский дворец стал выглядеть следующим образом.

Главный вход в трехэтажный замок вел в просторный вестибюль, оформленный в бежево-коричневых тонах. Вестибюль был отделан мрамором и украшен античными статуями.

На первом этаже направо от центрального вестибюля шли бильярдный зал и большой салон, из которого можно было попасть в так называемый Музыкальный салон.

Бильярдный зал Мальмезона был приспособлен под игру в бильярд с 1703 года. В 1800 году его основательно переделали архитекторы Персье и Фонтен. Все первоначальное убранство зала было заменено, стены были выкрашены в зеленый цвет (под цвет сукна бильярдного стола), а пол выложен черно-белыми квадратными плитками. Непосредственно стол и лампы над ним украсили бронзой.

Бильярдный зал в Мальмезоне

Надо сказать, что Наполеон и Жозефина любили и умели играть в бильярд. На людях они никогда не играли на деньги, но зато, когда оставались одни, всегда делали ставки в три франка.

Камердинер Наполеона Констан Вери рассказывает о Жозефине:

«Она любила бодрствовать по ночам и сыграть партию в бильярд, когда все уже улягутся… Однажды, когда все уже ушли, она спросила меня, умею ли я играть в бильярд. Я ответил, что умею, и она любезно предложила мне сыграть, и с тех пор я частенько имел честь играть с ней. Так как играл я неплохо, я старался давать ей почаще выигрывать, и это очень забавляло ее. Возможно, это был своеобразный подхалимаж, сознаюсь в этом, но мне кажется, что я поступал бы так же и с любой другой женщиной, каков бы ни был ее ранг по сравнению с моим, даже если бы она показывала лишь половину той любезности, какую демонстрировала мадам Бонапарт».

Музыкальный салон, находившийся в крайнем правом крыле замка, также был существенно переделан Персье и Фонтеном (он был сформирован ими из бывших трех маленьких комнат). Салон был выдержан в красно-коричневых тонах. До постройки театра в этом салоне давались представления, здесь же была вывешена значительная часть коллекции картин, собранной Жозефиной.

Налево от центрального вестибюля шли столовая, зал Совета и библиотека.

Столовая была декорирована Пьером-Франсуа-Леонаром Фонтеном. Она хорошо отапливалась, так как рядом находилась кухня. Главным элементом внутреннего убранства столовой стали восемь фигур танцовщиц, нарисованных на стенах художником Луи Лафиттом по эскизам Персье. По центру столовой были поставлены стол и двенадцать стульев. Два кресла работы известного мастера Жоржа Жакоба предназначались для Наполеона и Жозефины. Напротив стола установили мраморный умывальник и большое зеркало. Пол столовой был украшен крадратными плитками черного и белого цвета.

Столовая в Мальмезоне

Гектор Флейшман пишет:

«Столовую увеличили. Правда, переделки привели к тому, что столовая почти не использовалась, и приглашенных в сезон усаживали обедать в саду, в палатке».

Из прежней спальни Персье и Фонтен сделали зал Совета. В этой большой комнате вокруг круглого стола собирались министры Наполеона (всего в период с января 1801 года по сентябрь 1802 года здесь состоялось 169 заседаний). Зал Совета был выполнен в виде военной палатки, обитой шелком. Во времена Наполеона он был трехцветным, сейчас – черно-желтый. Стены зала украсили картинами, изображавшими военные трофеи.

Библиотека Наполеона в Мальмезоне

Библиотека в Мальмезоне и сейчас выглядит просто великолепно. Ее Персье и Фонтен также сделали из трех бывших маленьких комнат. В результате получился зал размером тринадцать на шесть метров. Удивительно, но роспись потолка (а это почти восемьдесят квадратных метров) была выполнена всего за десять дней. В библиотеке был поставлен огромный стол и двенадцать стульев. Общее количество книг в библиотеке Наполеона доходило до четырех с половиной тысяч.

Гектор Флейшман пишет:

«Библиотека – любимое место занятий Бонапарта. Она разделена на три части дорическими колоннами красного дерева, поддерживающими декорированные арки. Письменный стол из красного дерева с золоченой бронзой, с самопритворяющимися ящиками. Чернильный прибор из слоновой кости с бронзовыми инкрустациями и тремя вазами. Средняя ваза скрывает звонок. Сбоку – бронзовый золоченый факел в три свечи. Вертящееся кресло из вяза, обитое зеленым шелковым кантом.

Когда на улице бывало жарко, письменный стол из библиотеки выносили на улицу и ставили под тиковый тент, на маленький мостик, перекинутый через ров во дворе».

По всей длине первого этажа замка идет галерея. Ее заканчивал уже архитектор и декоратор Жозефины Луи Берто, приглашенный в Мальмезон в сентябре 1805 года. Работы были закончены в 1808 году, и галерея получилась длиной в тридцать четыре с половиной метра и шириной почти в одиннадцать метров. Вся она была увешана картинами и уставлена скульптурами.

Гектор Флейшман пишет:

«Из трех комнат нижнего этажа сделали галерею, куда потом свезли множество бесценных картин и античных статуй».

Бернар Шевалье отмечает:

«Жозефина, похоже, очень интересовалась живописью, и к ее смерти в Мальмезоне находилось 450 картин, рисунков и миниатюр, не считая того, что было в Наваррском замке».

Подбирать картины и скульптуры ей помогали Александр Ленуар и Доминик-Виван Денон.

Александр Ленуар, родившийся в 1762 году, был известным археологом, директором учрежденного в 1795 году Музея французских памятников, пополнявшегося за счет собраний монастырей. Этот человек прекрасно разбирался во всевозможных древностях, был автором нескольких фундаментальных сочинений.

Доминик-Виван Денон был на пятнадцать лет старше. Он по праву считался отличным искусствоведом, графиком и коллекционером. В качестве художника-баталиста он сопровождал Наполеона в его Итальянском и Египетском походах, а потом был назначен генеральным инспектором музеев и директором Парижского монетного двора.

С такими советниками, можно не сомневаться, коллекция Жозефины представляла огромный интерес и значительную ценность. Особенно это относится к собранию античных, в том числе этрусских, ваз.

А еще Жозефина выставляла в галерее цветы из своих коллекций. К сожалению, в 1830 году эта галерея была уничтожена.

На втором этаже по центру находился зал Жозефины. Направо от него шли еще один зал, прихожая, две комнаты Жозефины, ее туалетная комната и будуар.

Галерея роз в Мальмезоне

В первой комнате Жозефины, украшенной бордовым кашемиром, стояла золоченая кровать под балдахином, увенчанная впоследствии золотым императорским орлом. Эта комната-спальня была сделана так, что походила на шестнадцатистороннюю палатку римского центуриона. Она была декорирована самыми дорогими тканями, а на полу лежал расшитый золотом ковер.

Другая комната Жозефины выглядела попроще. В ней был паркетный пол и большое овальное зеркало. Кровать стояла в нише с задергивающейся белой шелковой занавеской с золотыми галунами. В этой комнате Жозефина обычно хранила свои драгоценности.

Будуар (туалетная дамская комната) имел низкий потолок, который делал его более интимным и облегчал обогрев. В период Консульства стены будуара были декорированы двенадцатью медальонами с женскими головками. В годы Империи Луи Берто, декоратор Жозефины, покрыл их муслиновой тканью. Главным украшением будуара был массивный камин. Лестница, исчезнувшая в 1900 году, позволяла Жозефине прямо из будуара спускаться вниз, на первый этаж замка.

Комната Жозефины в Мальмезоне

Налево от зала Жозефины шли зал Маренго, зал Шейхов, комната Наполеона и салон Наполеона.

Камердинер Наполеона Констан Вери отмечает:

«В самом начале моей службы в Мальмезоне Первый консул всегда спал вместе со своей женой, как обычный парижанин среднего класса, и в замке я не слышал сплетен по поводу каких-либо интриг».

Позже положение изменилось, и они стали спать раздельно. В этом нет ничего удивительного, и многие так делают. Более того, специалисты в области сна даже утверждают, что это – лучший рецепт продления брака. А Ги де Мопассан, например, относился к общей постели супругов, как «к обмену плохим настроением днем и дурными запахами ночью». А если кто-то из супругов храпит? А если кто-то брыкается во сне или нарушает ночную тишину другими странными действиями? А если кто-то привык регулярно вставать в пять-шесть часов утра? Короче говоря, спать отдельно – значит помогать браку, при условии, что такое решение будет принято с необходимой деликатностью.

Что касается Наполеона и Жозефины, то тут Констан Вери свидетельствует:

«В Мальмезоне Первый консул жил в обстановке очень спокойного домашнего очага. Он привык проводить с Жозефиной часы, которые не были заняты работой, различными торжествами или охотой. Он обедал вместе с семьей и после обеда заглядывал в свой кабинет и, если не задерживался там в связи с работой, возвращался в гостиную и играл в шахматы. Как правило, он любил беседовать в семейном кругу. Он обожал вступать в дискуссии, но никогда не навязывал своего мнения и не претендовал на собственное превосходство, как умственное, так и должностное. Когда приходило время для сна, мадам Бонапарт следовала за ним в его комнату. Наполеон не тратил много времени на подготовку ко сну и не раз говорил, что всегда с удовольствием предастся сну. Он говорил, что следовало бы воздвигнуть памятник в честь тех людей, которые изобрели постели и кареты. Однако ту постель, в которую он с наслаждением ложился, совершенно обессиленный от усталости, он очень часто покидал в течение ночи. Он привык вставать с постели после часа сна и был таким бодрым и с такой ясной головой, словно спокойно спал всю ночь. Как только он ложился, его жена устраивалась в ногах постели и начинала читать вслух. Поскольку она читала очень хорошо, он с удовольствием слушал ее».

Был в Мальмезонском замке еще и небольшой третий этаж, включавший в себя несколько комнат.

По мнению исследователя архитектуры И.Э. Грабаря, Персье и Фонтен были слабыми архитекторами, «педантичными компиляторами, довольно надоедливыми, скучными и даже не слишком изобретательными в своих орнаментальных разводах». Без сомнения, оценка резкая, но она может объясняться не столько скудностью таланта этих мастеров, сколько ограниченностью стиля Ампир, в котором они работали. В самом деле, жесткость идеологии сделала Ампир не художественным стилем в полном смысле этого слова, а стилем декорации, который иногда даже называют «поверхностным камуфляжем».

В своей угодливости придворные декораторы Наполеона порой доходили до абсурда. Так, например, спальня Жозефины в Мальмезонском замке была превращена в подобие походной палатки римского центуриона. Императрица в походной палатке – не странно ли? Не даром Шарль-Морис де Талейран-Перигор говорил о Наполеоне: «Ему все кажется, что он в военном лагере».

Глава пятая. Наполеон и Мальмезон

Символ радости и веселья

Как ни странно, Наполеон быстро привык к Мальмезону. Можно даже сказать, что он к нему привязался.

След этой привязанности мы находим в «Мемуарах» его секретаря Луи-Антуана де Бурьенна, который пишет:

«Когда в субботу вечером Бонапарт покидал Люксембургский дворец или дворец Тюильри, его радость можно было сравнить с состоянием школьника, отправляющегося домой на выходные».

В самом деле, в Мальмезоне, в отличие от Парижа, жизнь была очень веселой и непринужденной. В залах замка и в садах нередко бегали взапуски, играли в жмурки, танцевали в кругу, взявшись за руки. Будущие суровые маршалы и помпезные герцогини резвились, следуя примеру будущего императора, как это могут делать лишь очень молодые люди, которыми они, собственно, тогда и были. Действительно, Эжену де Богарне в 1800 году было девятнадцать лет, Гортензии де Богарне – семнадцать, Лоре Жюно – шестнадцать, Констану Вери – двадцать два…

Главный вход в Мальмезон

Короче говоря, маленький загородный замок стал символом веселья, радости жизни, ожидания будущего, которое всем рисовалось восхитительным и которое, на самом деле, таковым и должно быть, когда ты молод и самонадеян.

Камердинер Наполеона Констан Вери вспоминает:

«Люди, представлявшие это общество, в большинстве своем были молодыми, и они постоянно затевали спортивные игры, которые напоминали им дни, проведенные в колледже. Но все же самым любимым развлечением обитателей Мальмезона была игра в так называемый „лагерь для пленных”. Обычно после обеда гости замка и семья Бонапарта разбивались на два лагеря, в которые надо было брать пленных, а потом обмениваться ими. Эта игра, видимо, напоминала Первому консулу ту великую игру, к которой он в своей жизни был так привязан. Наибольшую прыть в этой игре проявляли Эжен, Изабэ и Гортензия. Что касается генерала Бонапарта, то во время бега он часто падал, но тут же с громким хохотом вставал».

Игру в «пленников» Наполеон обожал. Даже в период самого расцвета своей империи он продолжал играть в нее, бывая в Мальмезоне. Тот же Констан Вери пишет, что император играл в эту игру в сентябре 1808 года, когда позади уже были Аустерлиц, Йена, Эйлау и Фридланд – сражения, унесшие жизни тысяч французов. «Был вечер, и лакеи вслед за игроками носили зажженные факелы. Однажды император упал, пытаясь схватить императрицу, и тут же был взят в плен, но он вскоре освободился от пут и побежал вновь, а потом утащил Жозефину, несмотря на протесты других игроков. Так закончилась эта игра в «пленников», когда я в последний раз видел играющего императора».

В самом деле, играющий в подобные игры глава государства – это потрясающе. В 1800 году Наполеон мог еще позволить себе быть веселым и беззаботным, потом – уже нет, ибо не может быть искренней веселости, когда совесть нечиста. Но Наполеон умел расслабляться, умел забывать на некоторое время даже о самых неотложных делах. Похоже, что для этого у него и был предназначен Мальмезон – интимный уголок, единственное место на земле, где он мог хоть немного побыть самим собой в окружении близких ему людей.

В 1800 году, по словам Констана Вери, «генерал Бонапарт и его семья, казалось, испытывали беспримерное счастье особенно тогда, когда находились в Мальмезоне».

Гектор Флейшман по поводу жизни Наполеона в Мальмезоне пишет:

«Бонапарт любил, вернувшись из военного похода, пожить в Мальмезоне. Его прельщала жизнь в месте, где „дивно хорошо и чрезвычайно просто”».

В Мальмезоне, встав, как обычно, в пять-шесть часов утра, Наполеон работал у себя в кабинете, откуда выходил только к завтраку. А в дни совсем уж безотлагательной работы он приказывал сервировать себе завтрак на круглом столике рядом с письменным столом.

Завтракали в Мальмезоне в одиннадцать часов. Обычно это происходило без гостей, без посторонних. Только по средам устраивались большие парадные обеды, на которых собиралось много народу.

Лора Жюно, более известная как герцогиня д’Абрантес, вспоминает:

«Утром вставали в то время, кому какое нравилось, и лишь завтрак был зафиксирован на одиннадцать часов. В это время все собирались в небольшом салоне, находящемся в правом крыле и выходившем прямо во двор. За завтраком почти не бывало мужчин, за исключением Жозефа, Луи или Феша[1], то есть кого-то из членов семьи. Исключения бывали так редко, что я не могу вспомнить, видела ли я вообще посторонних мужчин на наших завтраках в Мальмезоне. После завтрака все разговаривали и читали газеты. Всегда кто-то приезжал из Парижа для аудиенции. Несмотря на ясно выраженную волю Первого консула, мадам Бонапарт давала аудиенции и визировала петиции. Например, однажды она вывела из себя Первого консула тем, что завизировала петицию, касавшуюся продажи лошадей. Ей казалось, что она все сделала правильно. Тогда один человек пытался осуществить сделку на две или три тысячи лошадей по цене намного более низкой, чем была выплачена министерством, и это дело получило огласку. Но Наполеон увидел в этом выгоду для государства».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман пишет:

«В официальный приемный день у дверей Мальмезона – толпа.

В другие дни – только приглашенные друзья. В Мальмезоне близкие друзья Первого консула бывали, пожалуй, чаще, чем в Тюильри.

Фонтен перечисляет только дюжину приглашенных на один из дней отдыха. В действительности, общество более многочисленно. Там бывает Вольней, к которому Жозефина питает „искреннюю дружбу” и „любовь к его уму”, тот Вольней, который проводит иногда в Мальмезоне по сорок часов и возвращается оттуда больным; Мюрат, Лебрён, Жюно, Тальма, Савари, Дюси, де Сен-Пьер, Дюрок, Камбасерес, Бертье, Талейран, Рапп, Корвизар, д’Арлевиль. Как-то Бонапарт в присутствии друзей, когда Жозефина игриво ударила его по плечу, шутливо обронил: „Господа, будьте свидетелями, моя жена меня бьет!” Д’Арлевиль удачно сострил: „Все знают, что ей одной принадлежит эта привилегия, генерал!”

Из женщин там бывали все представительницы ветреного общества тех дней».

Относительно женщин в Мальмезоне Лора д’Абрантес отмечает:

«За завтраком иногда присутствовало по двенадцать-пятнадцать женщин».

Гектор Флейшман не может удержаться от романтического тона:

«Бонапарт участвовал в играх гостей. Местом их чаще других бывал парк. Играют в чехарду, жмурки, в „ножницы”. Бонапарт, как и положено в играх, плутовал, смеялся. Дурачась, подталкивал Жозефину, когда в теплые ночи флореаля среди аллей, залитых бледным светом луны, начинали водить старинные хороводы („Вы, хороводники! Держите ровнее круг!”). Дамы надевали для таких случаев легкие юбочки и прозрачные шарфы. Ветер мягко касался изящной ткани, и она, казалось, с трепетом отдавалась ему».

Действительно, Мальмезон тех времен вполне можно сравнивать с загородной дачей, с деревней, где можно было прекрасно отдохнуть от столичной суеты.

Мальмезонский замок (вид со стороны главного входа). Гравюра начала XIX в.

Уже в ссылке на острове Святой Елены Наполеон вспоминал:

«Я всегда любил звук сельских колоколов».

Хорошо знавший Наполеона Луи-Антуан де Бурьенн в своих «Мемуарах» пишет:

«Колокольный звон производил на Бонапарта необыкновенное действие, которого я никогда не мог себе объяснить. Он слушал его с наслаждением. Сколько раз бывало, в Мальмезоне, когда мы гуляли с ним по аллее, ведущей к Рюэйской равнине, сельский колокол прерывал наши беседы о самых важных делах. Он останавливался, чтобы шум шагов не заглушил ни одного из чарующих звуков, и почти сердился на меня за то, что я не испытывал тех же чувств, как он. Действие, производимое на него этими звуками, было так сильно, что в голосе его слышалось волнение, когда он говорил мне: „Это напоминает мне мои юные годы в Бриеннской школе. Я был счастлив тогда!”».

Герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» рассказывает:

«Первый консул захотел после возвращения из Египта увеличить Мальмезон и его парк. Для этого он обратился к мадемуазель Жюльен, очень богатой старой деве, жившей в Рюэйе, с просьбой уступить ему за любую цену ее парк, или, вернее, сад, который был отделен лишь небольшой дорогой…

У Первого консула был свой маленький личный сад, в который можно было попасть через мост, покрытый тиковой тканью и похожий на палатку, начинавшийся практически от самого его кабинета. Там он любил дышать воздухом, когда слишком уставал от работы… Этот мост в виде палатки представлял собой как бы его дополнительную комнату. Туда ему выносили стол, и он часто работал там один, изучая карты или делая пометки на документах. „Когда я нахожусь на свежем воздухе, – говорил он, – я чувствую, что мои мысли принимают совершенно иное направление. Я не представляю, как люди могут успешно работать у печки, не имея контакта с небом”.

Комната Наполеона в Мальмезоне

С другой стороны, Наполеон не мог переносить даже малейшего холода, он тут же начинал замерзать. Он приказывал разжигать огонь уже в июле и не понимал, что другим совсем не холодно».

А вот рассказ верного слуги Констана Вери о Жозефине и Наполеоне:

«Вечерами она часто проводила время у столика, за которым шла игра в триктрак. Эту игру она очень любила и играла в нее хорошо и быстро. В Мальмезоне, в помещении маленького театра с залом на двести зрителей, силами членов семьи давались спектакли. По воскресеньям устраивались балы, во время которых, бывало, танцевал и Наполеон. В подобной патриархальной жизни он находил особое очарование.

Наполеон не всегда придерживался низкого мнения о поэзии; или, пожалуй, я должен сказать, что он смотрел на известных поэтов в тот период его жизни, о котором я веду речь, как на глашатаев его славы. В период Консульства он часто заигрывал не только с учеными, но также и с поэтами и писателями.

Я не мог отделаться от чувства изумления, когда обнаружил такую простоту привычек у такого человека, как Наполеон, который на расстоянии казался столь величественным. Я ожидал, что он окажется грубияном, с капризным и вспыльчивым характером. Вместо этого я увидел терпеливого, снисходительного человека, которому можно легко угодить, совсем не трудного в общении, оживленного, готового к шумному веселью с подшучиванием, а иногда даже просто очаровательного друга. Но фамильярность с его стороны, однако, вовсе не означала, что он готов дать какие-либо основания для взаимности в этом плане. Наполеон с самого начала пожелал, чтобы я чувствовал себя с ним совершенно свободно, и как следствие этого – с первого же дня службы я не испытывал никакого смущения в его присутствии. Я не ощущал перед ним никакого страха, и это мое состояние еще более укрепилось, когда мне удалась увидеть его нежные отношения с Жозефиной, усердную преданность его офицеров, добросердечность его отношений с консулами и министрами, дружеское, почти фамильярное поведение с солдатами».

Констан Вери только и делает, что восхищается Наполеоном. Он словно не видит вещей, которые просто не могут не бросаться в глаза другим людям из окружения этого неоднозначного человека. Неоднозначного? Это еще мягко сказано…

Вообще-то развлечения у Наполеона порой были достаточно специфическими. Например, телохранитель Наполеона Рустам в своей книге «Моя жизнь рядом с Наполеоном» рассказывает такой случай:

«Однажды в Мальмезоне во время утреннего туалета он увидел из окна, которое выходило на узкий канал, стаю лебедей. Сразу же попросил у меня карабин, и как только я принес, выстрелил. Императрица в своей комнате одевалась. Услышав выстрел, она в одной ночной рубашке с наброшенной на плечи шалью вбежала к нам:

– Бонапарт, прошу тебя, не убивай лебедей!

Его Величество упорствовал:

– Жозефина, не мешай мне, я развлекаюсь!

Взяв меня за руку, императрица попросила:

– Рустам, не заряжай для него карабин.

А Наполеон настаивал:

– Дай карабин.

Увидев, что я нахожусь в трудном положении, Жозефина вырвала из рук мужа карабин и унесла. Его Величество хохотал, как безумный».

Действие, как видим, происходит уже во времена Империи, но это ничего не меняет. Наполеон в Мальмезоне «хохотал, как безумный». И над чем? Над тем, что его жена переживала из-за того, что он из окна замка расстреливал ни в чем не повинных лебедей. Понять и принять такое трудно. Впрочем, не зря же говорят, что между гением и безумным есть одно сходство – оба живут совершенно в другом мире, чем все остальные люди.

Не так-то просто находиться рядом с великим человеком!

Секретарь Наполеона Клод-Франсуа де Меневаль констатирует:

«В течение первых шести месяцев, последовавших за Амьенским миром, Первый консул вел почти праздную жизнь в Мальмезоне».

Речь у Меневаля идет о 1802 годе. Тем не менее Наполеон в Мальмезоне не только развлекался.

Констан Вери категорически не согласен с Меневалем:

«В дни „отпуска”, по его выражению, он больше занимался личными делами, чем государственными; но он никогда не оставался бездеятельным – он был просто не в состоянии ничего не далать. Он всех держал в напряжении, заставлял что-то воздвигать, строить, увеличивать, расставлять, подрезать изгородь, в общем, постоянно что-то делать в замке и в парке, а сам при этом изучал статьи расходов, счета, давал указания по ведению хозяйства. За всеми этими занятиями время проходило быстро, и вскоре наступал момент, когда необходимо было возвращаться и, по его выражению, вновь „впрягаться в ярмо мучений”».

С камердинером Наполеона трудно не согласиться. Пока Жозефина собирала редкие цветы, наряды и игрушки, Наполеон часто уединялся в библиотеке, устроенной по его вкусу. Здесь, в частности, он подготовил соглашение, по которому Испания уступала Франции Луизиану, которую, в свою очередь, двумя годами позже переуступили Соединенным Штатам. Здесь к нему пришла идея Конкордата с церковью, здесь он набросал план создания Почетного Легиона, здесь, наконец, он подписал приказ об аресте и убийстве герцога Энгиенского, что кровавым пятном отметило зарю его царствования.

Задний фасад Мальмезонского дворца. Современный вид

Помимо маленького кабинета-библиотеки, у Наполеона в Мальмезоне был еще и довольно большой зал для совещаний. В результате в 1800–1802 годах Мальмезонский замок, наряду с Тюильри, стал местом, где частенько заседало правительство Франции, где встречались в неофициальной обстановке министры и ближайшие помощники Первого консула.

Луи-Антуан де Бурьенн пишет:

«Когда я жил в Рюэйе, я имел возможность получить уроки пунктуальности и рвения. Едва я просыпался, я уже не принадлежал сам себе. Мне не оставалось времени даже для того, чтобы нормально одеться, так как уже в шесть утра я должен был выходить. Чтобы вовремя успеть в Мальмезон, я вынужден был перепрыгивать через ограду. Когда я не ужинал с Первым консулом, я мог вернуться к себе, но это тоже в любой момент могло кончиться грозой. Очень редко мне удавалось доесть, не будучи побеспокоенным, так как Бонапарт постоянно отправлял кого-нибудь за мной. Увы! Не так-то просто находиться рядом с великим человеком!»

Многих других просто шокировало то, как Наполеон «вел почти праздную жизнь в Мальмезоне». Например, министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран-Перигор, которому в 1800 году, кстати, было сорок шесть лет, писал одному своему знакомому:

«Приехал я в Мальмезон, и знаете, что я там делал и где устроил Первый консул свой рабочий кабинет? На одной из лужаек. Сидели на траве. Это ничего не значит для него, при его привычке к походам, сапогам и кожаным штанам… Но я! В шелковых чулках и панталонах! Представляете ли вы меня сидящим на траве? Я разбит ревматизмом. Что за человек! Ему все кажется, что он в военном лагере».

Еще один разговор с генералом Жюно

В Мальмезон к Наполеону приехал вернувшийся из Египта генерал Жюно. Уехать вместе с главнокомандующим генерал не смог, так как был тяжело ранен в живот, а потом, уже в Средиземном море, он был перехвачен англичанами и пробыл несколько месяцев у них в плену. Когда его, как это было принято в то время, обменяли на нескольких британских капитанов, он незамедлительно направился к Первому консулу.

Встреча была очень трогательной. Ее обстоятельства дошли до нас, благодаря «Мемуарам» жены генерала Лоры д’Абрантес.

– Ну, Жюно! – сказал Первый консул, когда они остались наедине. – И ты был так прост, что позволил взять себя этим англичанам! Но, судя по тому, что ты писал мне из Марселя, они, кажется, тебя ожидали… И, несмотря на мои приказания, Клебер не хотел отпустить тебя? Да? Прекрасно! Он, наверное, боялся, что вокруг меня будет слишком много друзей…

Они еще поговорили о генерале Клебере, трагическая смерть которого в Каире искупила все. Потом Наполеон спросил:

– Да, но что же ты хочешь теперь делать? Я всегда говорил, что докажу тебе свою дружбу при первой же возможности. Нет ли у тебя каких планов? Хочешь ли ты служить? Хочешь ли, чтобы я послал тебя в Рейнскую армию?

Жюно сделался красен, как гранат, что бывало с ним всегда при сильных ощущениях.

– Разве вы хотите уже отделаться от меня, генерал?.. Впрочем, если прикажете, я поеду к Моро доказать, что офицеры Итальянской армии не забыли своего дела в Египте.

– Ну, буря начинается! – воскликнул Первый консул. – Нет, нет, господин Жюно, вы не оставите меня. Я очень люблю генерала Моро, но все же не так, чтобы одаривать его своими лучшими друзьями…

И он потянул Жюно за ухо так, что оно сделалось длиннее на дюйм.

– Жюно! – продолжал Наполеон с большей важностью. – Я назначу тебя комендантом Парижа. Это место для человека доверенного, особенно теперь, и я не могу сделать выбора лучше… Но, – прибавил он, продолжая расхаживать по кабинету, – ты должен жениться. Это прилично, и не только для достоинства места, которое теперь займешь… Я знаю тебя и требую этого для твоей же собственной пользы…

– Где теперь Отелло? – вдруг спросил Первый консул после долгого молчания.

Речь шла о ребенке, который родился у Жюно в Египте в результате «весьма нежных отношений с одной из темнокожих красавиц». Как пишет историк Рональд Делдерфилд, «во время похода Жюно еще не был женат, появившаяся же у него впоследствии жена отзывалась о рабыне, как о семейной шутке, как бы иллюстрируя широту взглядов и терпимость французских женщин того периода».

– Отелло остался в Египте, – ответил Жюно, – но я велю привезти его сюда на первом же корабле.

Первый консул кивнул в знак одобрения.

– А мать? – спросил он.

– Также осталась в Египте, она под покровительством интенданта армии.

– Хорошо…

Наполеон надолго умолк. Наконец, он словно превозмог себя и, оглянувшись по сторонам, тихо промолвил:

– А Полина? Что сделалось с ней?

Теперь речь зашла о Полине Фурес, египетской любовнице главнокомандующего. Их роман развивался на глазах Жюно, на глазах всей армии, а потом Наполеон неожиданно уехал во Францию, и его связь с красавицей Беллилот (так звали Полину ее близкие друзья) прервалась.

– Я узнал, и то из английских журналов, – прибавил Наполеон с горькой усмешкой, – что генерал Клебер обходился с ней дурно после моего отъезда… Видимо, моя привязанность к ней была поводом к преследованиям… Все, кого я любил, не имели счастья нравиться ему…

Жюно не отвечал.

– Разве ты не слышишь? – сказал Первый консул громко и с досадой. – Спрашиваю еще раз: правда ли, как уверяют англичане, что этот человек был зверем с такой доброй и любезной женщиной?

Жюно усмехнулся, причем без всякой задней мысли, Наполеон, однако же, понял это иначе: он схватил Жюно за руку так, что оставил на ней следы от своих маленьких пальцев, побледнел и сказал дрожащим от гнева голосом:

– Как? Что же хочешь ты сказать? Неужели он…

Далее Лора д’Абрантес пишет:

«Жестокая буря чувств помешала ему говорить. Не любовь, и даже не воспоминания привели его в это почти ужасное состояние: одна мысль, что Клебер мог быть наследником его в любви госпожи Фурес, лишала его рассудка.

Жюно привел вопрос к настоящему значению. Он сказал, что госпожа Фурес встретила со стороны генерала Клебера препятствия только в получении паспорта, впрочем, так же, как и все, кто хотел оставить Египет…

Первый консул тотчас успокоился и обратил разговор к тому, что касалось Жюно».

Это свидетельство герцогини д’Абрантес не совсем сходно с версией Гертруды Кирхейзен, которая констатирует:

«И на этот раз, как с Жозефиной, первый, кто возбудил в сердце своего генерала сомнения относительно верности Беллилот, был опять-таки Жюно. Мысль о том, что Клебер был его преемником не только в командовании армией, но и в милостях его возлюбленной, зажгла в сердце Наполеона такое пламя ревности, какое возгорелось в нем только раз в жизни, когда он узнал, что Жозефина изменяет ему».

И уж совсем все это противоречит версии любителя пикантных и не всегда достоверных деталей Ги Бретона о том, что в ожидании отплытия во Францию «Полина, чтобы скрасить вынужденное бездействие, стала любовницей Жюно, который тоже готовился покинуть Египет».

Впрочем, было бы совсем удивительно, если бы жена Жюно спустя тридцать пять лет стала бы вдаваться в такие подробности, даже если бы знала о них наверняка.

Добавим лишь, что по одной из версий, по странному стечению обстоятельств, Жюно добирался до Франции на одном корабле с Беллилот. Во всяком случае, историк Эдмон Лепеллетье пишет:

«„Египтяночка” вернулась во Францию после отъезда Бонапарта, но корабль, на котором она ехала, попал в плен к англичанам. Когда она вместе с Жюно и несколькими офицерами и учеными, находившимися на борту „Америки”, была отпущена на свободу, примирение Бонапарта с Жозефиной уже состоялось, и дело 18 брюмера было выполнено».

Это всего лишь версия. Интересный факт, не более того, поэтому оставим его без комментариев.

Достоверно мы знаем, что Наполеон отказался принять Полину Фурес, однако подарил ей замок, дал приданое и выдал замуж. Вскоре она развелась и отправилась с одним из любовников в Бразилию. Во времена Реставрации Полина вернулась в Париж и, как пишет Эдмон Лепеллетье, «само собой разумеется, стала рьяной роялисткой. Ведь нельзя требовать от молодой любительницы приключений и от легкомысленной женщины особенной верности отвергшему ее императору».

Вышеописанный разговор весьма интересен. Он показывает, что уже в Египте Наполеон вовсю изменял своей любимой Жозефине, и произошло это после того, как он узнал о том, что она в Париже изменяет ему.

Лора д’Абрантес в своих «Мемуарах» пишет:

«Весь этот разговор происходил в Мальмезонском парке и длился больше часа».

Случай с мамелюком Али

Как известно, Наполеон привез из Египетского похода целый эскадрон мамелюков, участвовавший затем в его завоеваниях. Несколько из них, в том числе мамелюк Али, стали личными телохранителями будущего императора.

Этот мамелюк Али был достаточно странной личностью. По европейским меркам, конечно. Камердинер Наполеона Констан Вери в своих «Мемуарах» рассказывает такой случай, произошедший в Мальмезоне:

«Ибрагим взял себе имя Али, перейдя на службу к мадам Бонапарт. Он был уродливее любого араба, а взгляд его был страшно злобным. Я вспоминаю один случай, имевший место в Мальмезоне, и он может прекрасно дать представление о его характере. Однажды, когда мы играли на лужайке перед дворцом, я случайно толкнул его, и он упал. Разъяренный из-за этого падения, он вскочил, выхватил свой кинжал, с которым не расставался никогда, и бросился на меня. Я сначала посмеялся, как и все остальные, над его падением, а потом продолжил бегать. Но тут раздались предупредительные крики моих товарищей, я повернулся, чтобы посмотреть, что происходит у меня за спиной, и только тут я заметил в его руках оружие. Я резко остановился, уставившись на кинжал, а потом лишь чудом увернулся от удара, направленного мне точно в грудь. В свою очередь, я разозлился, и меня тут можно понять. Я схватил его за широкие штаны и сильно толкнул в сторону мальмезонской речки, в которой глубина составляла отсилы два фута. Он пошатнулся, кинжал выпал из его рук и плюхнулся в воду, и это сделало моего противника не столь грозным. От обиды он стал кричать так громко, что мадам Бонапарт услышала его, а так как она была очень добра к своему мамелюку, меня здорово отругали. В любом случае, несчастный Али так плохо умел ладить с людьми, что вскоре он перессорился со всеми, и дело кончилось тем, что его отправили в Фонтенбло».

Переезд Наполеона в Сен-Клу

Мальмезонский замок использовался для заседаний правительства вплоть до осени 1802 года. В августе 1802 года была принята новая конституция, и Наполеон был провозглашен Пожизненным консулом. Изменение формы правления во Франции изменило и статус Мальмезона.

Прием в Мальмезоне в 1802 году. Художник Ф. Фламенг

Констан Вери по этому поводу пишет:

«Мальмезон – дом, который становился день ото дня все больше и больше переполнен людьми, не удовлетворял больше Первого консула. В связи с этим стало необходимо более обширное жилище, и выбор Первого консула пал на Сен-Клу. Жители Сен-Клу адресовали в Законодательное собрание петицию, в которой просили сделать дворец летней резиденцией Первого консула».

Историк Гектор Флейшман уточняет:

«В день, когда Бонапарта сделали Пожизненным консулом, он решил, что безыскусная мальмезонская жизнь не подходит для первого чина Республики. Это произошло 14 термидора X года (2 августа 1802 года). А 20 сентября он отправился в Сен-Клу, чтобы осмотреть замок. И замок ему понравился. Так Сен-Клу стал постоянной резиденцией Бонапарта».

Таким образом, Жозефина осталась практически единственной хозяйкой Мальмезонского имения.

Сен-Клу – это западный пригород Парижа, расположенный на берегу Сены в десяти километрах от центра города. Назван он так в честь внука короля Хлодвига Клодоальда, гробница которого расположена в пределах города.

Замок в Сен-Клу, находящийся буквально в двух шагах от Мальмезона, был построен в 1572 году, а еще с 1693 по 1766 год здесь действовал один из лучших фарфоровых заводов Франции.

В 1658 году король Людовик XIV купил замок Сен-Клу для своего брата, герцога Орлеанского. В 1782 году этот замок был передан Людовиком XVI Марии-Антуанетте, а перед государственным переворотом 18–19 брюмера (9—10 ноября 1799 года) здесь некоторое время заседали Совет Старейшин и Совет Пятисот. Замок Сен-Клу в самом деле очень понравился Наполеону. Тем не менее он еще долго продолжал приезжать в ставший ему таким родным Мальмезон. Его туда тянуло. Только там он мог еще чувствовать себя свободным и счастливым.

Гектор Флейшман констатирует:

«К Мальмезону, как и ко всем вещам и существам первых лет его славы, Бонапарт сохранит тайное влечение.

Когда Бонапарт хотел убежать от самого себя и от своего сердца, он ехал в Мальмезон, чтобы насладиться безмолвным опьянением воспоминаний. Мальмезон видел его без орлов и пурпура, окруженного семьей и прекрасного своей будущей славой. Там он мог смеяться, бегать по аллеям».

Глава шестая. Покушения на Наполеона

Секретарь Наполеона Клод-Франсуа де Меневаль вспоминает:

«После Амьенского мира восемь или девять месяцев прошли поровну в поездках между Мальмезоном и Сен-Клу, куда Первый консул въехал, определив его своей новой резиденцией весной того же года».

Это же подтверждает и камердинер Наполеона Констан Вери:

«Первый консул расположился в Сен-Клу, хотя в это же время он также часто бывал и Мальмезоне. Но ему и Жозефине приходилось разрываться между двумя резиденциями, ибо их поездки в Париж были очень частыми не только из-за государственных дел, требовавших чуть ли не постоянного присутствия Первого консула, но и из-за увлечения генерала Бонапарта театром и итальянской оперой».

Стоит ли говорить, что эти бесконечные поездки из Парижа в Мальмезон и обратно представляли значительную опасность.

* * *

Напомним, что после государственного переворота 18–19 брюмера (9—10 ноября 1799 года), совершенного при активном участии Наполеона, Директория, коллегиально правившая до этого во Франции, была упразднена, и власть в стране была вверена трем консулам – самому Наполеону Бонапарту, Эмманюэлю Сийесу и Пьеру-Роже Дюко.

Это был государственный переворот, не оправдывавшийся никакой серьезной внутренней или внешней опасностью. Но после революции 1789 года во Франции было произведено столько различных переворотов, а конституция так часто и бесцеремонно нарушалась, что события 18–19 брюмера вызвали скорее удивление, чем негодование.

Через месяц была подготовлена соответствующая новой власти конституция, но ее необходимо было провести через процедуру всенародного голосования. Необходимо – нет проблем. Были пущены в ход все средства, чтобы обеспечить успех этого плебисцита. Вместо того чтобы созвать первичные собрания, на которых когда-то подавались голоса за конституцию 1793 года и конституцию 1795 года, их просто признали фактически упраздненными. Какие-либо публичные прения новой власти не были нужны, и было принято решение заставить граждан голосовать поодиночке путем открытой письменной подачи голосов.

По этому поводу историк Альбер Вандаль пишет:

«Что конституция будет принята, это не подлежало сомнению, но друзья Бонапарта несколько боялись оцепенения и инертности масс. При прежних плебисцитах народ никогда не отвечал на поставленный ему вопрос отрицательно, но воздерживавшихся от подачи голоса всегда было несравненно больше, чем голосовавших».

На этот раз все было продумано и организовано гораздо хитрее, и голосование протекало в относительном спокойствии.

Альбер Вандаль пишет:

«Не было ни подготовительных собраний, ни шумных съездов; в определенных местах скрыты были двойные списки, куда граждане могли вносить свое одобрение или отказ. Многие из них не решались приходить и записываться, из опасения, как бы в случае нового переворота этот список имен не обратился в список лиц, подлежащих изгнанию; эти страхи не свидетельствовали о твердой вере в стойкость и беспристрастность правительства. Чтобы успокоить граждан и привлечь их к голосованию, пришлось обещать им, что записи будут потом сожжены. Войска подавали голоса отдельно».

Генерал Лефевр, например, собрал своих людей на Марсовом поле и повел дело быстро, по-военному. Солдатам прочитали указ для того, чтобы каждый мог свободно высказаться о нем; затем бравый генерал произнес пылкую речь и в порыве красноречия, чересчур уж наивного, воскликнул:

– Мы переживаем вновь золотые дни революции. Утверждение конституции положит конец нашим распрям. Только бунтовщики способны отвергнуть ее. Клянемся нашими штыками истребить их!

И солдаты голосовали так, как им было приказано.

Первый Наполеоновский плебисцит, который еще называют плебисцитом VIII года, имел место 25 декабря 1799 года. По официальным данным, за новую конституцию, сделанную под трех консулов во главе с Наполеоном и, кстати сказать, уже принятую за двенадцать дней до этого, проголосовало три с лишним милиона человек, против – всего чуть больше полутора тысяч человек.

Следует отметить, что реальных голосов «за» было подано лишь чуть больше полутора миллионов. Эти цифры показались тогдашнему министру внутренних дел Люсьену Бонапарту (по совместительству – брату Наполеона) слишком несерьезными, и он самовольно добавил к ним численность сухопутной армии и флота, подразумевая, что все военные конечно же проголосовали бы «за». В некоторых частях голосование действительно проводилось, но солдаты там отвечали на вопрос командира хором, поэтому голосов «против» просто не было слышно. Кроме того, Люсьен Бонапарт добавил к проголосовавшим «за» еще неких девятьсот тысяч человек. Главной задачей хитроумного Люсьена было всеми правдами и неправдами «перевалить» через психологически важный и знаковый трехмиллионный рубеж, что и было успешно сделано.

После объявления официальных результатов плебисцита Наполеон первым делом закрыл сто шестьдесят из существовавших в стране ста семидесяти трех газет (через некоторое время их останется лишь четыре). Сделав это и обеспечив себе недоступность для критики снизу, он «убрал» неугодного ему консула Сийеса, откупившись от него на время высокооплачиваемой должностью президента Сената. Бывший аббат все правильно понял и не стал отказываться от годового оклада в двести тысяч франков.

Пост второго консула «незаметно» перешел к юристу Жану-Жаку-Режи де Камбасересу, а третьим консулом стал финансист Шарль-Франсуа Лебрён.

Летом 1800 года после крупной победы над австрийцами при Маренго стало ясно, что Наполеон может делать с ликующей Францией все, что ему заблагорассудится.

* * *

После этого роялистски настроенная эмиграция поняла, что Наполеон не из тех, кем можно управлять. Он уже давно перестал ощущать себя простым генералом и был готов управлять страной сам. Фактически он и был уже правителем Франции, наделенным почти неограниченной властью. Понятно, что в таких условиях желание враждебного Франции Лондона «убрать» Наполеона еще более укрепилось. Осуществить это желание британская разведка попыталась руками осевших в Лондоне французских роялистов.

Практически в то же самое время подобная мысль возникла и в кругах ярых якобинцев, грустивших об уходящей в забвение Великой французской революции. Для них идеи демократии не были пустым звуком, они своими руками создавали республику и по праву считали себя ее наследниками. Отчаянные средства, которыми они ее создавали, всем известны, и теперь, видя, как Наполеон присваивает себе власть в стране, они считали себя обязанными отомстить.

Историк Андре Кастело по этому поводу пишет:

«Экстремисты – якобинцы и роялисты – не выносили такого позорного зрелища, когда большинство прежних революционеров и большая часть эмигрантов низкопоклонствовали перед новым хозяином».

В результате первый год Консульства представлял собой череду заговоров, направленных против Наполеона, на которого как роялисты (правые), так и якобинцы (левые) смотрели не иначе как на узурпатора и тирана, как на позор искренне любимой ими Франции.

Мальмезонский дворец со стороны парка. Современный вид

Камердинер Наполеона Констан Вери в своих «Мемуарах» рассказывает:

«После возвращения Первого консула из Египта на его жизнь было совершено несколько покушений. Полиция неоднократно предупреждала его о том, чтобы он был настороже и не подвергал себя риску, прогуливаясь в одиночку в Мальмезоне. До последнего времени первый консул вел себя весьма беззаботно в этом отношении; но западни, подстерегавшие его даже в уединененной обстановке семейного круга, вынудили его принять меры предосторожности и стать более благоразумным. Теперь утверждается, что все эти заговоры были всего лишь сфабрикованы полицией, которая хотела казаться более необходимой, или что сам Первый консул организовывал все это, чтобы усилить интерес к собственной персоне. Абсурдность всех попыток покушения на его жизнь якобы только подтверждает подобные догадки…

Пусть будет, что будет, но я поведаю о том, чему я сам был свидетелем во время первого месяца моего пребывания в Мальмезоне. Ни один человек там, во всяком случае, в моем присутствии, не выказывал сомнений в отношении реальности всех этих попыток.

Для того чтобы избавиться от Первого консула, его враги считали, что все средства хороши; они просчитывали все до мелочей, не забывали даже его рассеянность».

Далее Констан Вери приводит пример одного из таких покушений:

«В комнатах Первого консула в Мальмезоне проводились ремонт и работы по украшению каминов. Подрядчик, ответственный за эту работу, прислал в замок резчиков по мрамору, в число которых, судя по всему, втерлись несколько жалких негодяев, нанятых заговорщиками. Охрана Первого консула была постоянно начеку и проявляла высочайшую наблюдательность: среди рабочих были замечены люди, которые только делали вид, что работают, но их внешность, манера поведения, профессионализм резко отличались от других рабочих. Эти подозрения, к сожалению, остались всего лишь подозрениями, но когда апартаменты были уже готовы для приема первого консула, и он должен был вот-вот занять их, кто-то, проводя окончательный осмотр помещений, нашел на письменном столе табакерку с нюхательным табаком, во всех отношениях похожую на те, которыми пользовался Бонапарт. Сначала было решено, что эта табакерка действительно принадлежит ему и что она была положена и забыта на столе его камердинером; но сомнения, вызванные подозрительным поведением некоторых резчиков по мрамору, привели к дальнейшему расследованию. Состав табака был изучен и качество его подвергнуто тщательному анализу. Выяснилось, что табак был отравлен».

Вслед за этим Констан Вери рассказывает историю о том, как заговорщики, решив захватить Первого консула, раздобыли мундиры консульской охраны. Дело обстояло следующим образом:

«Заговорщики обещали организовать нападение на охрану замка Мальмезон и силой похитить из замка Первого консула. Для этого они обзавелись точно такими мундирами, которыми пользовалась консульская охрана, день и ночь стоявшая на страже замка и следовавшая за Бонапартом в конном строю во время его поездок. В этих мундирах, используя специальные сигналы, они вместе со своими сообщниками (мнимыми резчиками по мрамору), находившимися внутри замка, могли легко смешаться в толпе настоящих охранников, которые столовались в замке и были там расквартированы. Они даже могли вплотную подойти к Первому консулу и похитить его. Однако весь этот первоначальный план покушения был забракован ввиду сомнительности его исполнения, и заговорщики льстили себя надеждой, что добьются успеха в своем предприятии более верным путем и с меньшим риском для себя. Зная о частых поездках Первого консула в Париж и используя маскировочные мундиры, они планировали равномерно рассредоточиться вдоль дороги среди регулировщиков эскорта Первого консула и затем зверски убить их. Сборным пунктом заговорщики определили карьер у Нантерра, но их заговор провалился и во второй раз. В парке в Мальмезоне был один глубокий карьер; существовали опасения, что карьер можно использовать для того, чтобы скрыться там и потом напасть на Первого консула во время его прогулок в одиночку. В связи с этим было решено перекрыть вход в карьер железными воротами».

* * *

Пока Наполеон во Франции медленно, но верно двигался к императорскому венцу, Лондон был буквально наводнен французскими эмигрантами. Наиболее агрессивно настроенные из них группировались там вокруг трех личностей: графа д’Артуа, герцога Беррийского и принца де Конде.

Шарль-Филипп де Бурбон, граф д’Артуа, был младшим братом казненного в 1793 году Людовика XVI. После революции он вместе с другими французскими дворянами и уцелевшими вождями вандейского восстания нашел приют в Англии. Впоследствии (в 1824 году) он станет французским королем под именем Карла X.

Шарль-Фердинанд де Берри, или герцог Беррийский, был сыном графа д’Артуа, и в 1803 году ему было всего двадцать пять лет.

Принц Луи-Жозеф де Конде также принадлежал к свергнутому дому Бурбонов. Несмотря на свои почти семьдесят лет, он возглавлял эмигрантскую армию, которая в 1814 году вторгнется во Францию вместе с союзными русско-австро-прускими войсками.

Все они, как говорится, «плели в Лондоне нити коварных заговоров» против революционной Франции. Правда, существует версия, что вся эта идея с заговором была разработана самим начальником полиции Наполеона Жозефом Фуше и претворялась в жизнь через его тайного агента Жана-Клода Меге де ля Туша, которого историк Виллиан Слоон образно называет одним из «негодяев, столь часто появляющихся из мрака в смутные времена».

Жермена де Сталь в своих «Мемуарах» в этом вопросе идет еще дальше, обвиняя во всем самого Наполеона. Она пишет:

«Этот заговор, послуживший поводом для бесчисленных злодеяний Бонапарта, был задуман им самим; он управлял заговорщиками с дьявольским искусством, которое следует описать во всех подробностях.

Он отправил в Англию якобинца, который мог заслужить право вернуться на родину, только оказав услуги Первому консулу. Человек этот, звавшийся Меге, явился среди эмигрантов, словно Синон[2], представивший себя жертвой греков, среди троянцев… Меге без труда ввел в обман несколько государственных мужей, управлявших страной в ту пору… Агент Бонапарта, притворявшийся его врагом, утверждал, что во Франции есть множество недовольных, готовых поднять восстание».

Этот Меге де ля Туш действительно был агентом тайной полиции. Прибыв в Лондон, он вступил в контакт с представителями британского правительства и французскими эмигрантами, в частности, с бывшим морским министром графом де Мольвиллем, соблазнив их планом заговора против Наполеона. Удалось ему «запудрить мозги» даже главе британской разведки в Мюнхене Фрэнсису Дрейку. Одновременно с этим Меге де ля Туш информировал обо всем французскую сторону.

Безусловно, обвинять одного Фуше в организации заговора против Наполеона нельзя. Да и зачем ему это было бы нужно? Не для того же, чтобы поднять свой авторитет, вовремя «раскрыв» заговорщиков? Это было бы слишком примитивно. По этому поводу очень верно пишет в своих «Мемуарах» барон де Барант:

«Не следует думать, что полиция собиралась руками агентов готовить покушения на Первого консула с тем, чтобы в последнюю минуту их раскрыть. Ни один полицейский не рискнет ввязываться в игру столь глупую».

Первопричина заговора находилась гораздо выше. Ведь трудно не признать тот факт, что одной из целей Наполеона была компрометация своих противников через представление их лидерами заговорщиков. Кроме того, его полиция стремилась заманить в заготовленную ловушку представлявших большую опасность бурбонских принцев.

Была у Наполеона цель и «покруче». Четкую формулировку этой цели можно найти в «Мемуарах» мадам де Сталь:

«Но зачем было Первому консулу разжигать заговор против самого себя, грозивший ему столькими опасностями? Все дело в том, что он нуждался в предлоге для перемены формы правления; что же касается заговорщиков, то он не сомневался, что сумеет вовремя их остановить…

Не существовало никакой явной причины для перемены порядка вещей и требовалось сослаться на заговор, в котором были бы замешаны англичане и Бурбоны, разжечь, таким образом, пыл сторонников революции и с их помощью, якобы для предотвращения возврата к старому порядку, ввести во Франции порядок ультрамонархический. Замысел этот кажется весьма сложным, между тем суть его была весьма проста: следовало внушить революционерам, что их интересы в опасности, а затем предложить им помощь и защиту в обмен на окончательный отказ от былых принципов. Именно так Бонапарт и поступил».

Как бы то ни было, заговор явно осуществлялся под контролем консульской полиции, и Наполеон (особенно поначалу) знал о многих шагах заговорщиков. Министерство полиции еще со времен Фуше имело картотеку, содержащую более тысячи досье на особенно опасных роялистов. Она носила название «шуанская география».

Согласно планам лондонских заговорщиков, весной 1800 года Жорж Кадудаль, один из главарей контрреволюционного восстания в Вандее, должен был устранить Наполеона, напав на него с группой вооруженных людей, когда тот будет ехать из Парижа в свой загородный замок в Мальмезоне. Дело представлялось несложным: Первого консула обычно сопровождал отряд из десяти-двенадцати гвардейцев, которых при желании можно было перестрелять из засады в течение одной-двух минут.

По свидетельствам очевидцев, Жорж Кадудаль был фанатиком в самом полном значении этого слова. Родился он в 1771 году в Оре (Бретань) в зажиточной крестьянской семье. После окончания учебы он стал работать клерком у нотариуса. С 1787 года молодой человек увлекся новыми идеями, ставшими прелюдией будущей республики, но быстро разочаровался в них. В разразившейся после революции гражданской войне в Вандее Кадудаль уже воевал на стороне короля. Постепенно он превратился в одного из лидеров шуанского движения, стал генерал-лейтенантом королевской армии и главнокомандующим шуанской армией в Бретани. Он десятки раз рисковал своей жизнью, бывал в самых невероятных переделках и теперь без колебаний был готов предпринять все возможное, чтобы сместить Бонапарта, в котором он видел победоносное выражение ненавистной ему революции, узурпатора, мешающего законному королю из рода Бурбонов взойти на престол. В свое время министр полиции Фуше заслал двух своих агентов к Кадудалю, но тот оказался весьма проницательным и без труда разоблачил их. Обоих повесили на деревьях в назидание другим.

Историк А.З. Манфред пишет о Кадудале:

«Жорж Кадудаль в шуанском движении, в роялистской партии занимал особое положение. Этот бретонский крестьянин, не получивший образования, не умевший грамотно писать, был наделен от природы живым и острым умом, наблюдательностью и зоркостью охотника, умением вести за собой людей. Огромного роста, поразительной физической силы, он мог казаться неуклюжим медведем, если бы не сочетал эту тяжеловесную массивность с непостижимой ловкостью и изворотливостью. Он был фанатически предан делу Бурбонов и брал на себя самые сложные поручения. То не был заурядный убийца вроде Маргаделя[3], в иное время, например в Средние века, такой человек мог бы стать предводителем какой-либо религиозной секты или движения жакерии. В начале девятнадцатого столетия он стал одним из главарей шуанского подполья, и заносчивые чванливые аристократы беспрекословно выполняли приказы этого немногословного человека».

По поводу первой попытки покушения Жоржа Кадудаля Гектор Флейшман пишет:

«Однажды англичане воспользовались простотой и даже беспечностью, царившей в Мальмезоне, и попытались захватить Бонапарта, выехавшего в Париж всего с двенадцатью человеками эскорта. Кадулаль и сто его сообщников, переодетые в мундиры национальных гвардейцев, взялись за это предательское дело за вознаграждение в сто тысяч франков. Заговор вовремя раскрыли».

На самом деле все обстояло не совсем так. Действительно, согласно планам лондонских заговорщиков, весной 1800 года Жорж Кадудаль должен был устранить Первого консула, напав на него с группой вооруженных людей, когда тот будет ехать из Парижа в Мальмезон. Но Кадудаль, каким бы коварным и продажным его ни рисовали, был не таким человеком, чтобы с отрядом в сто человек нападать на двенадцать человек эскорта Наполеона. Как ни странно, человек этот был, в определенном смысле, даже благородным.

Позже, когда его арестуют, его поведение на суде будет коренным образом отличаться от поведения других участников заговора. Он будет четко говорить о своих целях во Франции, на все вопросы он будет отвечать коротко и ясно, стараясь никого не подвести и не предать. На вопрос о способе планировавшегося покушения он ответит так:

– Мы готовились напасть на Первого консула.

– С кинжалами в руках?

– Нет. C таким же оружием, как и у его эскорта.

– Объясните подробнее.

– Я посчитал, что при Бонапарте всегда находится порядка тридцати охранников. Чтобы все было по-честному, я набрал двадцать девять единомышленников. Я хотел натянуть через дорогу веревку, чтобы заставить эскорт остановиться. Потом все зависело бы от нашей храбрости и удачи.

Как известно, эта попытка нападения на Наполеона по ряду причин не удалась. Потом Жорж Кадудаль бежал в Англию, где продолжил вести антинаполеоновскую деятельность. Потом он вновь приехал во Францию, чтобы еще раз попытаться убить Наполеона, но был схвачен и 25 июня 1804 года казнен.

* * *

По поводу организации системы безопасности в Мальмезоне Констан Вери пишет следующее:

«Консьерж Мальмезона, пользовавшийся полнейшим доверием, специально натренировал для охраны замка несколько больших собак, среди которых были два громадных ньюфаундленда. Работа по усовершенствованию поместья Мальмезон шла постоянно, и большое число рабочих оставались там на ночь. Их предупредили, чтобы они не выходили по ночам в одиночку, но однажды ночью, когда смотрители с собаками были в гостях у рабочих и позволили им поласкать собак, очевидное послушание и покорность последних подтолкнула одного из рабочих к опрометчивому шагу – выйти погулять наружу. Считая, что верный путь избежать снаружи опасности – заручиться покровительством одного из этих сильных животных, он взял одну из собак с собой, и оба с самым дружеским настроем вышли на дома; но лишь только они оказались вне дома, как собака прыгнула на своего незадачливого друга и повалила его на землю. Крики несчастного рабочего привлекли внимание охранника, который тут же прибежал на помощь. И как раз вовремя: собака, прижав рабочего к земле, вцепилась ему в горло. Рабочий был спасен, но сильно поранен. Госпожа Бонапарт, узнав о происшествии, дала указание вылечить рабочего до полного выздоровления и, передав ему солидное денежное вознаграждение, порекомендовала быть более осторожным в будущем.

Наполеон, пересекающий Альпы. Художник Жак Луи Давид. Из собрания Мальмезона

Каждый раз, когда Первому консулу удавалось урвать минуту от государственных дел, он спешил и Мальмезон. Вечер каждого последнего дня десятидневной недели был временем надежд и радости в замке. Госпожа Бонапарт посылала домашних в конном порядке и пешком, чтобы те встретили ее мужа. Очень часто на встречу с ним она отправлялась сама, в сопровождении дочери и друзей. Когда я был свободен от своих обязанностей, то выходил в одиночку, чтобы встретить его; ибо у всех нас было к Первому консулу одно и то же чувство большой привязанности и мы тревожились и беспокоились за него. И столь велики были неприязнь и дерзость его врагов, что дорога, хотя и короткая, между Парижем и Мальмезоном просто кишела опасностями и ловушками. Мы знали, что много раз его враги планировали похитить его на этой дороге и что подобные попытки могли быть возобновлены. Наиболее опасным местом был карьер у Нантерра, о котором я уже рассказывал: поэтому то место было тщательно изучено и охранялось каждый раз, когда Первому консулу приходилось проезжать мимо него. Наконец, впадины у карьера были засыпаны землей и дорога исправлена.

Первый консул был благодарен нам за нашу привязанность, хотя он сам, казалось, никогда не испытывал чувства страха или тревоги. Очень часто он в мягкой форме подсмеивался над нашим беспокойством и с серьезным видом рассказывал Жозефине о том, как ему с большим трудом удалось спастись по дороге домой, как зловещие личности множество раз попадались ему на пути, а один был столь дерзок, что даже стал целиться в него, и т. д. И когда он видел Жозефину действительно испуганной, то разражался смехом, ласково трепал ее по щеке или целовал в щеку и шею, говоря при этом: „Не бойся, маленький гусенок, они не посмеют мне что-либо сделать”».

Конечно, по нынешним меркам, все эти меры безопасности в виде собак или засыпанных карьеров выглядят просто смехотворно. В этом смысле слова Гектора Флейшмана о «простоте и даже беспечности, царившей в Мальмезоне», выглядят абсолютно верными, а утверждение Констана Вери о том, что Наполеон «никогда не испытывал чувства страха или тревоги», – удивительным. Фактически можно, наверное, говорить о том, что уберегли Наполеона в то время лишь непрофессионализм и даже некоторая наивность подсылавшихся для его устранения людей.

Глава седьмая. Сын Гортензии де Богарне

Говоря о Мальмезоне, невозможно не затронуть историю Гортензии де Богарне, дочери Жозефины от первого брака.

Гортензия де Богарне. Художник Анн Луи Жироде-Труасон

Камердинер Наполеона Констан Вери пишет:

«Мадемуазель Гортензия никогда не покидала свою мать, и они до самозабвения были преданы друг другу. Они часто совершали конные прогулки в окрестностях замка. Однажды, когда конная кавалькада возвращалась во внутренний двор Мальмезона, лошадь, на которой восседала Гортензия, неожиданно чего-то испугалась и понеслась. Гортензия была искусной и очень энергичной наездницей, поэтому в создавшейся ситуации она попыталась спрыгнуть с лошади на придорожную траву; но тесьма, которая скрепляла под ее ногой низ юбки для верховой езды, помешала ей быстро освободиться от лошади. В результате лошадь сбросила ее и протащила несколько метров. К счастью, мужчины, участники кавалькады, увидели, как Гортензия свалилась, и спрыгнули со своих коней как раз вовремя, чтобы спасти ее; благодаря исключительно счастливому случаю она не получила даже царапин и первой стала смеяться по поводу случившегося».

* * *

Как известно, 4 января 1802 года Гортензию выдали замуж за одного из младших братьев Наполеона Луи Бонапарта. Официально от этого брака у нее родились три сына: Наполеон-Шарль (родился 10 октября 1802 года), Наполеон-Луи (родился 11 ноября 1804 года) и Шарль-Луи-Наполеон (родился 20 апреля 1808 года).

К несчастью, Наполеон-Шарль умер 5 мая 1807 года, не дожив и до пятилетнего возраста.

Как утверждает Ги Бретон, «этого ребенка, начиная с его рождения в 1802 году, все считали сыном императора».

Мы уже знаем, что в 1802 году семья Наполеона Бонапарта, бывшего тогда Первым консулом, переехала жить в замок Сен-Клу, однако Жозефина и ее дочь продолжали часто навещать Мальмезон. Простые расчеты показывают, что зачат Наполеон-Шарль был где-то в январе 1802 года, и, по словам все того же Ги Бретона, «ходили слухи о том, что очарование и грациозность Гортензии так волновали кровь ее отчима, что он частенько наведывался к падчерице».

Подтверждений этим слухам множество. В частности, генерал Тьебо в своих «Мемуарах» пишет:

«Как только Гортензия достигла половой зрелости, Первый консул стал проявлять к ней повышенный интерес, и мадам Кампан с согласия Жозефины стала организовывать их свидания. Едва приезжал Первый консул, мадам Кампан тут же уводила с собой Каролину, которая хотя и была очень молода, но женским чутьем обо всем догадывалась».

Поясним, что младшая сестра Наполеона Каролина Бонапарт и Гортензия де Богарне одно время находились в знаменитом пансионе госпожи Кампан в Сен-Жермен-ан-Ле. При этом Каролина была на год старше Гортензии, но они быстро стали подружками.

Бывший адъютант короля Вестфалии Жерома Бонапарта де Рикар пишет:

«Утверждали, что между Наполеоном и его приемной дочерью не было никакой преступной связи, но те, кто это утверждали, явно грешили против истины. Весь двор и весь Париж знали, какое огорчение эта связь доставляла Жозефине, а все обстоятельства женитьбы Луи обсуждались как в городе, так и в кулуарах Тюильри».

Жан-Поль Пеллерен вообще без всяких обиняков утверждает, что «человек необузданных страстей, Наполеон доводился своему сыну одновременно дедом и дядей».

Против подобных обвинений выступает секретарь Наполеона Луи-Антуан де Бурьенн, который утверждает:

«Это чистая ложь, утверждать, что Бонапарт питал к Гортензии какие-то другие чувства, кроме тех, которые мог питать отчим к падчерице».

Но другой близкий к Наполеону человек барон Мунье отвечает на это так:

«Бурьенн задумал доказать в своих „Мемуарах”, что между Наполеоном и его падчерицей не существовало никакой интимной связи. Мне же кажется, что все это не так. Господин Лесперра часто говорил мне об этой связи, как об общеизвестном факте. Такого же мнения придерживалась и семья императора.

Все считали старшего сына Луи ребенком Наполеона. Он даже хотел усыновить его официально и сделать своим наследником. Я своими глазами видел в начале 1806 года, как Наполеон вел ребенка за руку по одной из галерей Сен-Клу. На лице императора были написаны и удовольствие и гордость. Мальчик был пригож лицом и очень на него похож. Пока ребенок был жив, планы развода откладывались за ненадобностью: ведь у него был наследник».

* * *

Загадка этого ребенка вот уже почти два века делит историков на два лагеря. Представители этих лагерей пытаются объяснить необычное отношение Наполеона к Гортензии де Богарне и к Наполеону-Шарлю по-разному. Попробуем разобраться в этих взглядах на проблему.

Очевидно, что Наполеона Бонапарта очень волновал вопрос о наследнике. У Жозефины уже было двое детей от первого брака, поэтому Наполеон, как пишет Ги Бретон, «был не очень уверен в своих детородных способностях».

Гортензия с ребенком

У него было несколько вариантов решения этой проблемы. Первое, что приходило в голову, – это развестись с Жозефиной и жениться на более молодой женщине. Но, во-первых, Наполеон любил Жозефину, а во-вторых, уверенности в себе у него не было. Поэтому он решил проявить себя благородным супругом. «Ну, как я могу прогнать эту милую женщину только из-за того, что я сам стал более велик? Нет, это – выше моих сил, у меня человеческое сердце, ведь не тигрица же меня воспитала!» – говорил Наполеон члену Государственного совета графу Рёдереру.

Второе решение было подсказано Наполеону его семейством. Можно было назначить наследником кого-нибудь из его братьев. Но тогда возник бы спор между Жозефом и Люсьеном: первый был старшим по возрасту, второй – отцом семейства. Жозеф был старшим из братьев, он родился в 1768 году. Люсьен же еще в 1794 году зачем-то женился на малограмотной владелице деревенской гостиницы Катрин Бойе (видимо, тогда это казалось ему очень выгодной партией), которая к тому же была на два года старше его. От этого брака у Люсьена было две дочери.

Первый консул отклонил оба эти варианта и нашел третье решение: женить своего третьего брата Луи на Гортензии де Богарне и усыновить их первого ребенка (это конечно же должен быть мальчик, в жилах которого будет течь одновременно и кровь Бонапартов и кровь «его несравненной» Жозефины!). О будущем ребенке Гортензии и Луи Наполеон говорил Жозефине: «Мы усыновим или удочерим его, и это утешит нас в том, что мы не имеем собственных детей». Но план этот не встретил одобрения. Впрочем, как пишет историк Рональд Делдерфилд, «это, однако, не могло стать причиной для его отклонения».

* * *

Семнадцатилетняя Гортензия, родившаяся 10 апреля 1783 года в Париже, была красивой девушкой, полной веселья и обаяния. Она была весьма привлекательна, хотя и несколько легкомысленна. Но какая красивая девушка не легкомысленна в семнадцать лет? Естественно, вокруг нее роились кавалеры, и ей все это страшно нравилось.

Луи Бонапарт, родившийся 2 сентября 1778 года на Корсике, напротив, был угрюмым и нелюдимым. Десмонд Сьюард в книге «Семья Наполеона» описывает его следующим образом:

«Луи постоянно пребывал в отлучке по причине слабого здоровья и проводил дни, уткнувшись носом в книгу или предаваясь мечтаниям. Он страдал от некой жестокой, хотя и точно не установленной хвори, возможно, последствий гонореи, в результате чего был подвержен ревматическим приступам, которые, в конце концов, сделали его калекой. В душевном плане он был не более здоров, нежели физически, и часто страдал от вспышек ревности или мании преследования, которые, согласно некоторым предположениям, являлись следствием его гомосексуализма».

Это был раздражительный ипохондрик с неизменно мрачным выражением лица. Очень привлекательный жених, не правда ли? Узнав о намерениях Наполеона выдать ее замуж за Луи Бонапарта, Гортензия, которая в то время флиртовала с красавцем Дюроком, будущим гофмаршалом двора Наполеона, разрыдалась. Но мать быстро дала ей понять, что это пускай и не самое приятное замужество и рождение ребенка поможет спасти ее от грозящего ей развода. Гортензия была очень привязана к матери и, в конце концов, уступила.

Церемония бракосочетания состоялась 4 января 1802 года в салоне особняка на улице Победы в Париже. Луи Бонапарту в то время было двадцать четыре года, а Гортензии – девятнадцать лет. Проводил церемонию кардинал Джованни Капрара, архиепископ Миланский. Гортензия была бледна от проведенной в слезах ночи. Жозефина, испытывавшая чувство вины перед дочерью, слез не скрывала и прорыдала всю церемонию, но это при желании можно было списать на слезы умиления.

Осыпав новобрачных дорогущими подарками, 8 января Первый консул вместе с братом Жозефом уехал по делам в Лион. Вернулся в Париж он лишь 1 февраля.

После свадьбы Луи Бонапарт, продолжая мучиться своими болезнями, вел себя, как неврастеник, постоянно преследуя жену и пытаясь отыскать у нее в комнате любовников. Первая крупная ссора произошла у них еще в медовый месяц, проведенный в Мальмезоне. Гортензия с подругами над чем-то засмеялись, а Луи принял этот смех на свой счет и начал орать, что он не позволит унижать себя и предпочтет лучше разорвать брак, чем терпеть эти вечные насмешки. «После этого, – писала потом в своих „Мемуарах” Гортензия, – Луи вызывал у меня лишь одно чувство. Это был страх!»

* * *

Как бы то ни было, но 10 октября 1802 года у Гортензии родился ребенок. Это был мальчик! Первый мальчик в роде Наполеона Бонапарта!!! И назван он был Наполеоном-Шарлем в честь самого Наполеона и его отца. Если считать, что нормальная беременность длится 270 дней, то можно сказать, что маленький Наполеон-Шарль был зачат 14 января, то есть шесть дней спустя после отъезда Наполеона. Но это лишь приблизительные расчеты. В реальной жизни происходит всякое как в одну сторону, так и в другую. Во всяком случае, у Десмонда Сьюарда мы находим такие рассуждения:

«Луи боялся, что супруга произведет на свет младенца до истечения девяти месяцев. Но случилось, что она родила сына после восьми месяцев беременности. Это был Наполеон-Шарль, который стал единственным наследником Наполеона. За исключением, пожалуй, одного только Первого консула, все остальное семейство настаивало на признании ребенка незаконнорожденным».

Ги Бретон, утверждая противоположное, пишет:

«Если верить ходившим в Тюильри слухам, Бонапарт был любовником Гортензии с лета 1801 года. В декабре молодая девушка не без смущения обнаружила, что она беременна. Встревоженный будущий император сообщает о случившемся Жозефине и решает выдать Гортензию за хилого Луи, чтобы избежать скандала. Жозефина со слезами на глазах согласилась с таким его решением».

Пьер де Лакретелль в книге «Тайны и несчастья королевы Гортензии» подводит итог всем этим арифметическим изысканиям:

«Сегодня нет ни одного бесспорного доказательства того, что первый сын Гортензии был рожден именно 10 октября 1802 года в девять часов вечера».

Это свое утверждение он основывает на том, что эта дата была указана в одном из наполеоновских «Мониторов», а всем известно, что «Монитор» до этого никогда и ничего не писал о семье и личной жизни Первого консула. Кроме того, всем известно, что вся информация в этих официальных вестниках Наполеона тщательнейшим образом «фильтровалась» самим Наполеоном, и верить ей на сто процентов нельзя. При этом подлинный документ о рождении Наполеона-Шарля куда-то исчез, а все историки впоследствии имели дело только с его копиями. Кроме того, Пьер де Лакретелль указывает на один очень странный факт, связанный с регистрацией рождения Наполеона-Шарля:

«В то время, как акт о заключении брака и брачный контракт Луи и Гортензии были подписаны многими родственниками и высшими чиновниками, ни один из близких, ни один чиновник не были приглашены 15 октября в мэрию… На выписках из акта регистрации рождения стояли только три подписи: двух свидетелей, каковыми являлись Бонапарт и Жозефина, а также Луи».

Таким образом, Гортензия вполне могла тайно родить ребенка раньше официально объявленной даты рождения Наполеона-Шарля.

Немаловажным обстоятельством появления на свет Наполеона-Шарля является и то, что в первые месяцы супружества Луи, как пишет Рональд Делдерфилд, занимался «исключительно своим ревматизмом». Вскоре он заявил, что ему необходимо отправиться на юг в Пиренеи, чтобы принимать там водные процедуры. Гортензия отказалась ехать с мужем. Наполеон и Жозефина тоже возражали против этой поездки. В результате Луи уехал один, а Гортензия вздохнула с облегчением, предавшись своим любимым светским развлечениям.

Пошли толки. Вскоре их сменили сплетни, что Первый консул проявляет слишком уж живой интерес к Гортензии и ее еще не родившемуся ребенку. Активный противник версий о кровосмесительских связях Наполеона Рональд Делдерфилд пишет:

«Наверное, ни один человек в современной истории не становился предметом большей клеветы, чем Наполеон. Вплоть до наших дней историки идут дальше намеков на отцовство этого ребенка, Наполеона-Шарля, равно как и на кровосмешение Наполеона со своими сестрами. Но никаких существенных доказательств этого предоставлено не было».

Интересно, о каких доказательствах говорит уважаемый историк? И могут ли они существовать в принципе? Ведь в те времена не было ни видеосьемки, ни компьютеров, ни анализов ДНК. В распоряжении исследователей имеются лишь документы (но их было очень просто подделать) и воспоминания очевидцев (но они всегда столь субъективны).

В частности, один из таких очевидцев, граф Пьер-Луи Рёдерер, в своих «Мемуарах» пишет:

«Что не оставляет никаких сомнений о связи Бонапарта и его падчерицы, так это слезы Жозефины и эта свадьба с Луи, которую она же сама очень торопилась сыграть».

* * *

После рождения ребенка Первый консул немедленно заявил о своем желании усыновить племянника. Но этому воспротивился Луи, которого раздражало уже то, что ребенка назвали Наполеоном. Для того чтобы сделать брата более сговорчивым, Наполеон стал задабривать его всевозможными титулами и наградами (Луи был сделан членом совета ордена Почетного Легиона, кавалером ордена Золотого Руна, великим коннетаблем и т. д. и т. п.). Но все было напрасно. В 1804 году Луи Бонапарт был введен Наполеоном в состав Государственного совета, в 1805 году – стал мэром Парижа.

В январе 1805 года Наполеон в последний раз предложил усыновить ребенка брата и под именем Наполеона II сделать его королем Италии. Луи оставался непреклонен. Тогда 5 июня 1806 года Наполеон возвел брата на трон короля Голландии. Тот оставался непреклонным.

По этому поводу Пьер де Лакретелль пишет:

«В течение трех лет Наполеон и Луи вели между собой борьбу, в которой Гортензия ни на секунду не прекращала поддерживать свояка в его борьбе против мужа. Кроме того, когда люди видели эту странную любовь, которую Наполеон питал к племяннику, походившему на него так, как бывает похож на отца сын, когда все видели, как он раздает короны братьям, чтобы их обезоружить, когда становятся известными все уловки, к которым он прибегал в надежде обеспечить трон этому ребенку, то это уже никак не похоже на действия главы рода, думающего о судьбе династии, а скорее, на поступки отца, желающего любой ценой вернуть себе сына. Но ему пришлось потерпеть поражение, поскольку Луи, готовый пойти на любой скандал, решил отомстить за комедию, которую разыграли по его мнению Жозефина, Наполеон и Гортензия, задев его честь».

Наполеон очень любил этого ребенка. По воспоминаниям первой горничной Жозефины мадемуазель Аврийон, он играл с ним, ползал перед ним на четвереньках, мазал ему личико конфитюром. Их внешнее сходство было поразительным. Генерал Тьебо утверждает, что этот ребенок «был настоящим Наполеоном, в то время как все остальные сыновья Гортензии были просто Бонапартами».

Отношения Гортензии и Луи совсем не клеились. Луи изводил Гортензию допросами и подозрениями в измене. По словам Десмонда Сьюарда, он «ежевечерне являлся к ее постели и требовал от нее признания в содеянных грехах».

В довершение всех несчастий ее ребенок Наполеон-Шарль прожил всего четыре с половиной года: он умер от дифтерии в ночь с 4 на 5 мая 1807 года. Его тело было перевезено из Голландии в Париж, в собор Парижской Богоматери (после Реставрации его перевезли в замок Сен-Лё, купленный в сентябре 1804 года). Горе Гортензии не поддавалось описанию.

* * *

Для Наполеона это тоже стало большим потрясением. Он писал о своих чувствах к несчастному ребенку всем: двадцать раз Жозефине, пять или шесть раз Гортензии, братьям Жозефу и Жерому, Фуше, Монжу и многим другим. Но, как пишет Фредерик Массон, «если бы он без конца предавался горю, он не был бы самим собой. Он изменил бы тому философскому взгляду на жизнь, к которому приучило его непрерывное жестокое зрелище войны, где смерть – постоянная спутница, где только живые входят в наличный состав и принимаются в расчет».

А новые живые к тому времени уже появились. 13 декабря 1806 года у Наполеона родился внебрачный сын от Элеоноры Денюэлль, еще одной выпускницы пансиона мадам Кампан. Здесь «чистота эксперимента» была соблюдена полностью, за этим лично следила подруга Элеоноры и сестра Наполеона Каролина, ненавидевшая, как и все члены клана Бонапарта, Жозефину и желавшая навредить ей.

Первая «случайная» встреча Наполеона с прекрасной Элеонорой состоялась в январе 1806 года, сразу после Аустерлицкого триумфа. После этого Каролина поселила Элеонору во флигеле своего дома, запретив ей выходить в свет, и Наполеон несколько раз тайно посещал ее там. Зачатие, в конце концов, состоялось, и его источником совершенно точно был Наполеон, который теперь был совершенно убежден в том, что он не бесплоден, и начал подумывать о разводе с Жозефиной. Кстати сказать, родившийся мальчик получил имя Леон, составлявшее ровно половину имени Наполеон, и он поразительно был похож на императора.

Факт рождения внебрачного сына тешил самолюбие Наполеона, но не решал проблемы с наследником, так как его собственный свод законов не признавал права на престолонаследие за внебрачными детьми царствующих особ.

Что же касается отцовства Наполеона в случае с Наполеоном-Шарлем, то этот вопрос так и останется загадкой истории. Прямых доказательств ни того, ни другого нет и быть не может.

Но есть одна странная вещь, на которую невозможно не обратить внимания. Официальная идея Наполеона заключалась, как мы знаем, в том, чтобы в наследнике была объединена кровь Бонапартов и Жозефины. Именно поэтому им и был выбран сын Гортензии де Богарне и Луи Бонапарта. Но у Гортензии в браке с Луи было три сына: Наполеон-Шарль, Наполеон-Луи и Шарль-Луи-Наполеон. Почему же тогда император решился на развод именно после смерти маленького Наполеона-Шарля, заявив, что смерть этого ребенка лишила его наследника мужского пола из рода Бонапартов?

Ведь второй сын, Наполеон-Луи, родился в Париже 11 ноября 1804 года, то есть задолго до смерти Наполеона-Шарля. В 1807 году ему было уже почти три года. Впоследствии Наполеон-Луи женится на Шарлотте, дочери своего дяди Жозефа Бонапарта и Жюли Клари. Он умрет от кори 17 марта 1831 года в возрасте двадцати шести лет.

Получается, что Наполеон не любил его так же сильно, как другого племянника. Но почему? Почему Наполеон-Луи не стал наследником вместо безвременно ушедшего мальчика? Известный историк и биограф Наполеона Жан Саван делает вывод:

«Это еще предстоит выяснить. И пока это не будет сделано, невозможно пренебречь высказываниями современников императора, столь категорично утверждавших, что генерал Бонапарт находился в очень близких отношениях со своей падчерицей и свояченицей Гортензией де Богарне».

Возможно, это произошло потому, что второй сын Гортензии не был сыном Наполеона? А может быть, он не был и сыном Луи Бонапарта? Отцом его мог быть кто угодно из многочисленных и часто менявшихся любовников Гортензии.

Кстати сказать, будущим императором Франции Наполеоном III станет третий сын Гортензии Шарль-Луи-Наполеон, родившийся 20 апреля 1808 года. Но был ли и он сыном Луи Бонапарта? Впрочем, это уже совсем другая история…

Глава восьмая. Был ли Наполеон любовником мадам Жюно?

Летом 1803 года Жозефина какое-то время находилась на лечении в Пломбьере, в Вогезах, в трехстах километрах к востоку от Парижа, а Наполеон со своей свитой пребывал в Мальмезоне. Собиравшееся там общество устраивало спектакли, охоты и развлекалось самыми разнообразными играми. Вечером все, страшно усталые, ложились в постели и засыпали крепким, беспечным сном молодости, каким наслаждалась и двадцатилетняя жена военного коменданта Парижа мадам Жюно.

Однажды утром Лора Жюно (будущая герцогиня д’Абрантес) проснулась от шума в ее комнате, было всего пять часов утра, а Первый консул уже стоял у ее постели. Затем он сел рядом с удивленной Лорой и начал невозмутимо читать какие-то письма. Лоретта не знала, что и подумать об этом странном госте, который выбирает спальню молодой замужней женщины для того, чтобы читать свою корреспонденцию.

Подобные визиты продолжались несколько дней подряд, причем с каждым разом Наполеон становился все фамильярнее, он даже несколько раз щипал ее за ногу сквозь одеяло.

Недоумение Лоры росло, хотя она прекрасно догадывалась, что скрывается за этими посещениями.

Самому генералу Жюно запрещалось покидать Париж без особого на то разрешения Первого консула, но Лора решила уговорить мужа нарушить это правило, не выдавая, правда, настоящей причины этого своего желания. Она заранее была в восторге от того, какое удивленное лицо будет у Наполеона, когда на следующее утро он увидит Жюно в постели рядом с ней, и почти не могла спать от возбуждения.

Утром Наполеон по обыкновению вошел в спальню Лоры.

Кто из двух мужчин – Наполеон или Жюно – был более поражен, трудно сказать, во всяком случае муж осведомился, что понадобилось Первому консулу делать в спальне его жены в такой ранний час утра.

– Я хотел разбудить мадам Жюно на охоту, – последовал ответ Наполеона, который не преминул бросить на плутовку яростный взгляд. – Но я вижу, что она нашла другого, кто разбудил ее еще раньше. Я мог бы наказать вас, господин Жюно, потому что вы здесь без разрешения.

– Генерал, если когда-нибудь поступок был более достоин извинения, то это в данном случае. Если бы вы могли вчера видеть здесь эту маленькую сирену, как она пускала в ход свои чары и способы обольщения, чтобы убедить меня остаться здесь, то вы, несомненно, простили бы меня.

– Ну хорошо, я прощаю тебя и даже охотно. Мадам Жюно одна будет наказана. Чтобы доказать тебе, что я на тебя не сердит, я позволю тебе ехать вместе с нами на охоту.

С этими словами Наполеон удалился.

Днем во время охоты он имел очень оживленную беседу с молодой неподатливой комендантшей, во время которой он несколько раз назвал ее «дурочкой».

Так излагает эту историю сама мадам Жюно, и из этого ее рассказа трудно вывести какое-либо определенное заключение, кроме того, что Жюно невольно встал на пути любовных утех будущего императора Франции. Остается только поражаться невинному цинизму двадцатилетней женщины, так «подставившей» своего мужа. Хотя, конечно, не исключено, что вышеописанный эпизод является лишь плодом фантазии писательницы, оставшейся на закате жизни без средств к существованию и желавшей такими вот пикантными подробностями привлечь по возможности больше читателей к своим литературным изысканиям, а заодно и погреть лишний раз свое самолюбие в лучах славы и интимного внимания (пусть даже и самолично придуманного) одного из ярчайших персонажей французской истории.

* * *

Вопрос о том, была ли действительно мадам Жюно любовницей Наполеона, так и остается открытым. Ги Бретон посвятил этому вопросу целую главу своей книги «Наполеон и женщины», и она заслуживает того, чтобы быть приведенной ниже практически без сокращений.

Ги Бретон пишет:

«Летом 1801 года Жозефина, не терявшая надежды подарить мужу наследника, отправилась в Пломбьер на воды, которым приписывалось, как я уже говорил, благотворное воздействие…

В ее отсутствие Бонапарт поселился в Мальмезоне с Гортензией и несколькими красивыми женщинами. Среди них была и Лора Пермон, будущая герцогиня д’Абрантес, в двадцать лет вышедшая замуж за Жюно.

Никогда в жизни Первый консул не проводил время так весело, как в тот год. Он резвился, играл в карты, слушал стихи, бегал наперегонки с посетительницами по лужайкам…

Но бегал он за ними не только в прямом смысле этого слова. Мадам Жюно, ставшая герцогиней д’Абрантес, позднее вспоминала в своих „Мемуарах” одну очень забавную историю. Послушаем же ее».

Далее Ги Бретон приводит выдержку из «Мемуаров» мадам Жюно, которая пишет:

«Как-то утром, когда я крепко спала, меня разбудил громкий стук в дверь моей комнаты, и в тот же момент я увидела Первого консула совсем рядом с моей кроватью! Я подумала, что все это мне снится, и начала тереть глаза. Но тут услышала смех.

– Это действительно я, – сказал он. – Что это вас так удивляет?

Я посмотрела на часы. На них еще не было и пяти.

– И правда, – сказал он, когда я показала ему часы, – неужели так рано? Ну что ж! Тем лучше, мы поговорим!

Он пододвинул кресло к кровати и сел на него, закинув ногу на ногу».

В руке у Наполеона была толстая пачка писем. В течение четверти часа, расположившись на кровати мадам Жюно, как на своем рабочем столе, он разбирал почту, делая иронические замечания молодой женщине, которая продолжала оставаться в постели.

Возможно, как утверждает Ги Бретон, это продолжалось даже не четверть часа, а гораздо дольше. При этом Наполеон не только просматривал почту, но и комментировал прочитанное, делал какие-то пометки. Заставил Первого консула прервать это свое странное занятие лишь бой часов.

Сама Лора Жюно вспоминает:

«Услышав бой часов, он сказал:

– Черт возьми! Уже шесть! До свиданья, мадам Жюно!

И, подойдя к моей кровати, он собрал все бумаги, ущипнул меня за ногу через одеяло и, с просветлевшим от улыбки лицом, ушел, напевая резким фальцетом:

– Нет, нет, такого не бывает:

Никак не можно видеть в колыбели

Дитя милее и красивей… Ах, в самом деле… и т. д.»

Когда Наполеон удалился, Лора Жюно встала и принялась одеваться, продолжая думать об этом удивительном утреннем визите…

На другой день, утром, она снова была разбужена стуком в дверь, и Первый консул, как и накануне, пришел к ней с ворохом писем и газет. По привычке он разложил их на кровати и начал разбирать, обмениваясь с молодой женщиной шутками. После чего, как пишет Лора Жюно, «он ущипнул меня за ногу через одеяло, попрощался и спустился в свой кабинет, напевая какую-то песенку».

По этому поводу Ги Бретон пишет:

«Эта история возбуждает умы историков, которые увлеченно ломают голову над вопросом, ограничился ли Бонапарт только тем, что щипал за ножку очаровательную мадам Жюно или же пошел в своем ребячестве несколько дальше… Ниже мы увидим, как это следует расценивать. А пока предоставим госпоже д’Абрантес досказать эту историю. Она весьма интересна:

„Я позвала горничную и сказала ей, не объясняя причин, что запрещаю открывать дверь, когда будут стучать в столь ранний час.

– Но, мадам, а если это будет Первый консул?

– Я не желаю, чтобы меня будили так рано ни Первый консул, ни кто другой. Делайте, как я вам сказала”.

После обеда Бонапарт повел своих прекрасных гостей в павильон Бютар, который он приобрел для того, чтобы расширить Мальмезон. Поскольку усилиями горничных стало известно о том, для кого именно он хотел расширить поместье, а также о том, что Первый консул два дня подряд выходил в шесть часов утра из комнаты мадам Жюно, во время прогулки царила довольно любопытная атмосфера. Молодая женщина получила право на особое к ней отношение со стороны остальных женщин. Все стали смотреть на нее, как на официальную фаворитку, ей уступали дорогу, здоровались с ней почтительно, да и Бонапарт подтвердил все подозрения, громко сказав мадам Жюно очень длинный комплимент, и это притом, что он был очень скуп на похвалы.

Мальмезонский дворец во времена Первой империи

Когда они пришли в Бютар, Бонапарт объявил о своем намерении организовать через день охоту и обед.

– Мне это пойдет на пользу, да, полагаю, и всех нас повеселит. Я назначаю вам всем свидание здесь послезавтра в десять часов.

В тот вечер, в Мальмезоне, мадам Жюно долго не могла заснуть».

О том, что произошло дальше, она сама вспоминает так:

«В шесть часов утра я услышала в коридоре шаги Первого консула. Он остановился у моей двери и постучал, но значительно тише, чем в предыдущие дни.

Немного подождав, он постучал снова. Моя горничная, вероятно, проснулась, и я услышала, как она сказала ему, что я забрала у нее ключ. Он ничего не ответил и ушел».

Ги Бретон пишет:

«Мадам Жюно сообщает нам, что она была настолько взволнованна, что даже заплакала, представив, что должен был в тот момент чувствовать Бонапарт. Наконец, ей удалось заснуть. Но вскоре ее разбудил шум у двери. Первый консул, сходивший за вторым ключом, был уже в ее комнате.

– Так вы что же, боитесь, что вас здесь убьют? – со злостью спросил он.

Потом, даже не выслушав объяснений мадам Жюно, он продолжал:

– Завтра мы отправляемся в Бютар на охоту. Выйдем рано утром, а для того, чтобы вы успели приготовиться, я сам разбужу вас. А поскольку вы здесь не в татарской орде, не стоит баррикадироваться, как вы это сделали. К тому же сами видите: ваши меры предосторожности не помешали вашему старому другу войти к вам. До свиданья!

И он удалился, но на этот раз ничего не напевая.

А в тот же вечер, когда все уже спали, в Мальмезон неожиданно прибыл Жюно.

Не имея возможности предупредить об этом Бонапарта, Лора ожидала рассвета с вполне понятным беспокойством».

Послушаем теперь, как она сама излагает версию этого происшествия:

«Когда часы пробили половину шестого утра, я услышала в конце длинного коридора шаги Первого консула. Сердце мое отчаянно забилось. Я отдала бы жизнь за то, чтобы Жюно сейчас был в Париже. Мне хотелось сделать его невидимым, спрятать его куда-нибудь, но было уже поздно.

Положив голову на подушку, я решила ничего не предпринимать.

Дверь с шумом распахнулась:

– Как! Вы все еще спите, мадам Жюно! В день охоты! Я ведь вас предупреждал, что…

Продолжая говорить, Первый консул прошел по комнате, чтобы приблизиться к кровати, приподнял полог и застыл в изумлении, увидев так хорошо знакомое ему лицо. Лицо самого верного, самого преданного друга!

Я почти уверена в том, что поначалу он подумал, что это ему привиделось.

В свою очередь и Жюно, не совсем еще отошедший ото сна, смотрел на Первого консула с тем удивленным видом, который поразил бы любого, кто мог бы присутствовать при этой необычной сцене.

– Боже, мой генерал, зачем это вы пришли к моей жене в такое время?

– Я пришел затем, чтобы разбудить мадам Жюно на охоту, – ответил Первый консул, – бросив на меня тот долгий пронзительный взгляд, который я помню вот уже тридцать лет. – Но, я вижу, у нее есть будильник, который поднимает ее намного раньше, чем я. Я мог бы рассердиться на вас, господин Жюно, поскольку вы нарушили мой приказ».

Ги Бретон завершает свой рассказ следующим образом:

«После нескольких шуток, произнесенных наигранно веселым тоном, Бонапарт ушел, а Жюно, наивности которого можно только поражаться, тут же вскочил с кровати и сказал жене:

– Да, должен признаться, это – прекрасный человек! Какая доброта!.. И это вместо того, чтобы отругать меня, вместо того, чтобы погнать меня, как преступника, исполнять мои обязанности в Париже. Моя Лора, согласись, что он и впрямь удивительный человек, не вписывающийся в общечеловеческие рамки…

Через час все гости собрались на каменном мосту сада. Бонапарт сел в небольшую коляску и подозвал к себе Лору:

– Мадам Жюно, не соблаговолите ли составить мне компанию?

Молодая женщина села в коляску, и они выехали из замка. Некоторое время они ехали молча, пока, наконец, Первый консул не сказал:

– Вы полагаете, что вы очень умны?

Очень смущенная – как вспоминает она в своих „Мемуарах” – мадам Жюно ответила:

– Я полагаю, что не намного выделяюсь среди других, но надеюсь, что и не совсем глупа.

– Конечно, не глупа. Вы просто дура!

И поскольку она молчала, добавил:

– Вы можете мне объяснить, почему это вы оставили у себя мужа?

– Объяснение настолько просто, что напрашивается само собой, генерал. Я люблю Жюно. Мы женаты, и я считаю, что нет ничего противоестественного в том, что муж проведет ночь со своей женой.

– Но вы ведь знаете, что ему это запрещено, и знаете также, что мои приказы должны выполняться.

– Меня они не касаются. Вот когда консулы начнут распоряжаться интимной жизнью семейных пар и определять, сколько времени и когда они должны видеться друг с другом, тогда я буду вынуждена подчиниться. Но пока, генерал, законом для меня, признаюсь вам, является только мое желание.

Вечером того же дня Лора Жюно покинула Мальмезон.

Правдива ли история, рассказанная госпожой д’Абрантес? Завершилась ли неудачей любовная атака Первого консула? Современные историки до сих пор отказываются верить в это.

Вся глава „Мемуаров”, которую я вам сейчас вкратце пересказал, написана, как мне кажется, с одной лишь целью: объяснить приход Бонапарта в комнату Лоры в то утро, когда там находился Жюно.

С другой стороны, следует обратить внимание на один примечательный факт: приключение в Мальмезоне произошло летом 1801 года. А 6 сентября Бонапарт, у которого после описанной Лорой сцены явно не было никаких оснований быть любезным с семейством Жюно, вручил им тридцать миллионов франков (триста тысяч современных французских франков).

Кроме того, бригадный генерал Жюно был произведен, без особых на то оснований, в чин дивизионного генерала. Позднее, уже во времена Империи, он ежегодно получал семьдесят пять миллионов старых франков.

Вряд ли мужчина будет так щедр с женщиной, которая его отвергла. А посему мы можем допустить, что Бонапарт приходил по утрам к мадам Жюно не только для того, чтобы разбирать там почту, но и для того, чтобы начинать день с занятия более приятного, чем разработка планов предстоящих баталий».

* * *

Все в рассуждениях Ги Бретона кажется, на первый взгляд, очень убедительным, если исходить из того, что вышеописанное приключение в Мальмезоне произошло летом 1801 года. Однако это не так. Многие историки, например Гертруда Кирхейзен, точно указывают на то, что это было летом 1803 года.

Вообще Ги Бретон в своих многочисленных произведениях, посвященных наполеоновским временам, демонстрирует удивительное пренебрежение к цифрам и датам. В той же приведенной нами главе, например, он пишет, что Лора Пермон вышла замуж за Жюно в двадцать лет. Это – явная ошибка, ибо Лора родилась в 1784 году, а вышла замуж за Жюно не в 1804 году, а значительно раньше – в 1800-м.

Небольшая перестановка дат переворачивает рассуждения и выводы Ги Бретона с ног на голову. Ибо всего через несколько месяцев после описанных событий, в самом начале 1804 года, генерал Жюно сначала был отправлен из Парижа в небольшой городок Аррас, что следует рассматривать, как явное понижение, а затем, вопреки ожиданиям, не был включен в число тех, кто получил маршальские жезлы.

Если это рассматривать, следуя бретоновской логике, как «щедрость» добившегося своего мужчины, то тогда Наполеон точно «приходил по утрам к мадам Жюно не только для того, чтобы разбирать там почту». Мы же позволим себе остаться при своем мнении.

Глава девятая. Короткий роман с Луизой Роландо

В том же 1803 году, когда Жозефина вновь уехала на лечение в Пломбьер, парижане, собравшиеся однажды вечером в театре «Фейдо», чтобы посмотреть объявленный спектакль «Удачный обман» Джованни Паэзиэлло, увидели афишу о замене спектакля какой-то малоинтересной буффонадой в исполнении актеров второго состава.

Возмущенные театральные завсегдатаи попросили разъяснений у директора театра.

– Я не виноват в изменении программы, – ответил он. – Сегодня утром Первый консул вызвал труппу первого состава к себе в Мальмезон, чтобы сыграть «Ночи Дорины». Сами понимаете, возражать я не имел никакой возможности.

Как пишет Ги Бретон, «как всегда охочая до сплетен толпа начала злословить, утверждая, что Первый консул вызвал к себе комедиантов не для удовольствия послушать итальянскую музыку и пение, а для того, чтобы отведать прелестей приглянувшейся ему молодой актрисы. Как всегда, злые языки были правы».

Жозефина, как мы уже сказали, отбыла в Пломбьер в надежде вылечиться от своей злосчастной бесплодности. Ее супруг, чувствуя себя в то время бодрым и пылким, решил приударить за актрисой итальянской оперы Луизой-Филиппиной-Жозефиной Роландо.

Она не была итальянкой. Она родилась в Париже, но это отнюдь не вредило ей в глазах французской публики, обожавшей итальянскую оперу. Ее дебют на сцене состоялся в 1791 году, и с тех пор дела ее шли прекрасно. Ее манеры, игра и пение – все было так приятно видеть и слышать. Как утверждают очевидцы тех событий, «в ней соединялись чувствительность и кокетство, и в манере держать себя были присущие французским актерам точность жестикуляции и неуловимое благородство, которые с натугой имитируют итальянцы, как мы с трудом перенимаем их врожденную музыкальность».

Луиза была хрупка и изящна, словно фея из сказки. Увидев ее первый раз, Наполеон был восхищен. Потом он пригласил труппу к себе в Мальмезон, а после представления «Ночей Дорины» Бонапарт предложил Луизе и всей труппе остаться в загородном замке.

Как утверждает Ги Бретон, «актриса, очарованная мыслью увидеть в ночной рубашке генерала, которым в парадной форме восхищалась вся Европа, охотно согласилась».

Мальмезонский замок показался ей настоящим шедевром. С нескрываемым удовольствием смотрела она на мраморные колонны, шеренги канапе, камины, облицованные благородным камнем и бронзой, прекрасные картины и волшебные статуи, расставленные повсюду. Все вокруг сверкало, слуги выглядели безупречно, и все это вкупе не могло не вызывать чувства благоговейного трепета.

– Бог мой, как вы прелестны…

Услышав эти слова, Луиза обернулась и с радостной улыбкой посмотрела на говорившего. Это был камердинер Наполеона Констан Вери. Он проводил актрису в гостиную, куда вскоре пришел сам Наполеон. После подписания Амьенского мирного договора и Конкордата с Римом он стал исключительно весел и жизнерадостен. В отсутствие Жозефины он постоянно организовывал балы и спектакли, играл на лужайках Мальмезона и забавно подшучивал над своими гостями. Это мальчишество, которое сейчас так тщательно скрывают официальные историки-бонапартисты, очаровало Луизу Роландо.

Наполеон во все глаза смотрел на ее платье, и ему уже не думалось о недавнем представлении. Платье на Луизе было из ярко-голубого воздушного шифона. Широкие рукава придавали одеянию просто сказочное очарование, а от туго обтянутой талии материя мягкой волной сбегала к ногам. Луиза стояла перед ним несказанно изящная и ослепительно прекрасная, и глаза у нее сияли, как драгоценные камни.

– Вам нравится мое платье? – спросила Луиза, не в силах придумать что-то еще от восхищения и растерянности.

Наполеон улыбнулся и протянул ей обе руки.

– Нравится, моя дорогая. Оно великолепно…

– Правда? Но вы пока увидели лишь половину…

С этими словами она повернулась на каблучках и продемонстрировала Наполеону глубокий вырез на спине, который любому мужчине показался бы неожиданным после широких рукавов, высокой стойки и длинной, до пят, юбки. При виде безукоризненной кремовой кожи у Наполеона все поплыло перед глазами.

Присев рядом с ней, он вдруг сделал резкое движение, задрал ей юбку и со смехом воскликнул, сам наслаждаясь своей шуткой:

– Поднимем занавес!

Ги Бретон, любитель исторических событий подобного толка, описывает дальнейшее следующим образом:

«Потом, запустив руки в теплую глубину ее шелковых юбок с кружевными оборками, он перешел на лирический тон и стал петь дифирамбы ее таланту, ее глазам, нежной коже, белокурым волосам, изящным изгибам ее тела. Луиза, покоренная, молча позволяла себя трогать, мять, щекотать, в мечтах уже воображая себя мадам де Помпадур великого человека, который ее желал.

Наконец, Первый консул отнес девушку в смежную комнатку, раздел и положил на кровать, нетерпеливо, словно перед битвой, он разделся, засунул в нос понюшку табака и бросился в объятия Луизы.

Он обнаружил изрядный пыл, актриса ответила ему не менее страстно».

Когда все было кончено, Наполеон вздохнул. Он так и не решил, как с ней теперь обращаться, кем ее считать: глупенькой девочкой или сложившейся женщиной. Глупенькой девочке многое можно было предложить. Можно было даже предложить ей поселиться на какое-то время в Мальмезоне. Но с женщиной все было гораздо сложнее… И главное, что потом? Можно походить с ней в оперу, можно даже подыскать ей квартиру поблизости, но что потом? Безвыходное положение.

На самом деле, подобные мысли посещают любого мужчину, изменяющего своей жене, ведь реальные измены дают возможность прочувствовать реальную сложность внебрачных связей. А кому они нужны – эти бесконечные сложности…

Связь Наполеона с Луизой Роландо продолжалась недолго. Проинформированная обо всем Жозефина мигом выехала из Пломбьера и в Мальмезоне закатила мужу жуткую сцену. Первый консул, весьма смущенный, распорядился, чтобы актрису отправили в Париж, и пообещал супруге вести себя примерно.

Судьба Луизы Роландо сложилась трагически. В 1806 году она покинула оперу и стала директрисой одного из театров. Однажды вечером, в мае 1807 года, когда она сидела у камина, огонь случайно попал на ее платье, оно загорелось, и она погибла в страшных мучениях.

Считается, что Луиза Роландо возбудила у Наполеона вкус к актрисам. Пять месяцев спустя его сердце было покорено мадемуазель Жорж, красавицей со скульптурными формами, которая в пятнадцать лет дебютировала на сцене в роли Клитемнестры в «Ифигении в Авлиде». А еще у него были оперная певица Джузеппина Грассини и мадам Браншю, блиставшая в опере Сальери «Данаиды»…

Глава десятая. Эму для Жозефины

Мальмезонский райский сад

Живя в Мальмезоне, Жозефина постоянно модернизировала и украшала это имение. Она просто обожала английские сады, чудеса природы и кунсткамеры с различными диковинами.

Камердинер Наполеона Констан Вери вспоминает:

«Нужно сказать, что одним из главных удовольствий мадам Бонапарт в Мальмезоне были пешие прогулки по большой дороге, шедшей вдоль стен парка; она всегда предпочитала эту внешнюю прогулку там, где почти всегда можно было видеть клубы пыли, прекрасным внутренним аллеям парка».

Розы «Сувенир де ла Мальмезон»

Сейчас эта большая дорога называется авеню Императрицы Жозефины. Она идет от Мальмезонского замка к замку Буа-Прё и дальше, в сторону Парижа. По пути между двумя замками она проходит мимо знаменитых теплиц Жозефины.

Хорошо известно, что в Мальмезоне, помимо теплиц для тропических растений, Жозефина велела построить несколько павильонов и даже зверинец, в котором содержались самые ценные животные – эму, кенгуру и черные лебеди. Ну и, конечно, огромный интерес и сейчас представляет прекрасный Мальмезонский парк.

О том, как выглядел Мальмезон до Жозефины, герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» пишет:

«Парк не был большим: это был красивый английский сад, он окружал замок со всех сторон. Парк был отгорожен стеной, выходившей на Сен-Жерменскую дорогу…

Огромной плантации тюльпанов и всевозможных растений, окружавшей дворец, и всех его вспомогательных построек не было… Мальмезон представалял собой красивый загородный дом, не более того».

О том, как стал выглядеть Мальмезон, с восторгом рассказывает в своих «Мемуарах» Мария-Аделаида Ленорман, знаменитая гадалка, прославившаяся тем, что предсказала Жозефине корону, Наполеону – падение, а Бурбонам – реставрацию. Она пишет:

«Сады Мальмезона при жизни Жозефины походили на Эдем; чего-либо более чудесного невозможно было и представить. В теплицах были собраны все шедевры природы. Жозефина любила заниматься ботаникой. Каждый день она ходила осматривать свои экзотические растения, которые она в шутку называла членами своей большой семьи. Она постоянно получала самые красивые, самые редкие растения, а также ценные виды кустарников. Богини Флора и Помона, галантно споря друг с другом, способствовали украшению загородного дворца Жозефины. Богиня цветов отустошала ради нее свою корзину, а ее сестра, богиня древесных плодов, – свои сады. Этрусские вазы и статуи работы самых великих мастеров окружали этот новый Элизиум[4]… Жозефина считала своим долгом поддерживать искусства и артистов, обожала беседовать с самыми знаменитыми земледельцами Европы».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман уточняет:

«Со временем парк населили статуями, героями и богами. Из музея привезли два красных мраморных обелиска – каменные сторожа, призванные охранять очаг завоевателя Египта».

Герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» рассказывает:

«Парк был великолепно спланирован, несмотря на расположенную рядом безводную гору. Трудно представить себе что-то более свежее, более зеленое, более тенистое, чем его часть, шедшую вдоль дороги и поля, от которых парк был отделен небольшим рвом. Близость реки придавала растениям и деревьям дополнительную свежесть, и растительность в районе деревни Рюэй была более красивой, чем в верхней части парка.

Мальмезонский парк, как мне кажется, в то время не превышал по площади ста арпанов[5]. Со стороны горы и со стороны владений мадемуазель Жюльен он был так сжат, если можно так выразиться, что с вершины горы, где находился маленький итальянский бельведер[6], можно было видеть в зрительную трубу все, что происходит в нижней части парка».

Гектор Флейшман дополняет:

«Парк простирался до деревни Рюэй. Постепенно путем целенаправленных приобретений он значительно увеличится. Там было все: молочная ферма, озера, теплицы и оранжереи, английский сад, разведенный знаменитым Берто и поддерживавшийся в должном виде специально приглашенным англичанином, мостики, бельведеры, гроты, каскады, даже храм Любви или Фортуны (его называли и так и этак, с намеком, что обе они улыбались Бонапарту).

Предметом особой гордости и попечений Жозефины стали теплицы, где она собирала – и по каким ценам! – самые редкие, самые прекрасные, самые нежные цветы, душистые образы родной Мартиники. Жозефине много дарили цветов, знали, что это трогало ее».

Относительно закупки уникальных растений камердинер Наполеона Констан Вери рассказывает:

«Восстановление мира с Англией позволило Жозефине вести переписку с некоторыми английскими ботаниками и с людьми, возглавлявшими основные Лондонские питомники, от которых она получила редкие саженцы и кустарники, пополнившие ее коллекцию. Она имела обыкновение давать мне эти письма из Англии, чтобы я переводил их на французский. В Мальмезоне у Жозефины вошло в привычку регулярно навещать теплицы, к которым она проявляла особый интерес».

Мать, Мари-Роз-Клер де Верже де Саннуа, прислала Жозефине с Мартиники манговые деревья и семена манго; Луи-Гийом Отто, комиссар в Лондоне, – карликовые деревья.

Жозефина написала последнему из Мальмезона в 1801 году:

«Очень вам благодарна, гражданин, за ваши новые любезные заботы. Очень сочувствую вашему предложению помочь мне всеми возможными для вас способами в исполнении моего плана натурализации во Франции разных полезных деревьев. Недавно я выписала большое количество таковых из Америки, что не помешает мне прибегнуть еще и к вашим услугам.

Я в восхищении, что обязана и вам удовольствием, ожидаемым мною от удачи моего проекта.

Вы дали мне надежду, что садовник согласится дать вам несколько любопытных семян. Прошу напомнить ему о его обещании.

Собираюсь послать вам очень скоро выписку растений, которые нужно спросить у господ Зее и Кеннеди.

Примите уверения в особом моем сочувствии».

Как видим, Жозефина просто обожала цветы и плодовые растения. И она отлично разбиралась в них.

Гектор Флейшман констатирует:

«Любовь к цветам так сильна в Жозефине, что цветы стали одним из самых приятных ей подарков».

Гортензия де Богарне, в то время уже голландская королева, в 1806 году писала матери:

«Посылаю тебе плоды, которые, наверное, еще не созрели во Франции: их выписывают в лучшие оранжереи. В Роттердаме мне оказали любезность: думая, что для меня характерна твоя любовь к цветам, в залу, где был подан завтрак, собрали все самые красивые. Я осмотрела их с видом знатока, но думаю, что тебе они показались бы прекраснее, нежели мне.

Прощай, милая мама. У тебя столько прекрасных растений, что трудно найти для тебя новые».

Гектор Флейшман отмечает:

«Иногда явная для всех любовь Жозефины к цветам служила прикрытием любовных интриг».

Например, после расставания с Ипполитом Шарлем она написала одной своей близкой подруге:

«Мальмезон, имевший для меня столько привлекательности в этом году, кажется сейчас пустынным и скучным.

Вчера я так поспешно уехала, что не имела времени сказать что-либо садовнику, который обещал мне цветы. Я непременно хочу ему написать. Я хочу засвидетельствовать ему мою печаль, так как, моя милая крошка, она очень сильна».

По этому поводу Гектор Флейшман пишет:

«Занимательное, должно быть, садоводство у садовника, вызывавшего такую „сильную” печаль. Но, в конце концов, так как Жозефина любила цветы, не естественно ли, что она любила и садовника. Остается узнать, которого.

Граф д’Англез дает такое объяснение любви Жозефины к цветам: „Чересчур несчастная в царствование своего супруга от его грубости и пренебрежения, она прибегла к ботанике и довольно далеко ушла в этой приятной науке”.

Но для нас нет секрета в том, что именно переживала Жозефина в царствование своего супруга. Любовь же Жозефины к диковинным растениям – это продолжение ее любви ко всему яркому, всему, что составляло предмет вожделения для уроженки экзотической страны, и стало предметом еще большего вожделения для креолки, живущей во Франции. Иметь такие растения здесь – это признак роскоши, которую могут позволить себе очень немногие».

Граф Франсуа-Антуан Буасси д’Англа вспоминает о Мальмезоне:

«Мадам Бонапарт очень полюбила это имение; и хотя ее муж был всего лишь главнокомандующим Итальянской армии, он был настолько овеян славой, так демонстрировал всем свое будущее могущество, что имел неограниченный кредит, и никто не осмелился отказать ему в чем-либо, а посему она без проблем его купила по той цене, какую указала. Она его увеличила, обставила мебелью; она украсила его массой очень ценных предметов искусства, шедеврами живописи и скульптуры, произведениями лучших авторов из Италии и Франции; она разместила там самую обширную коллекцию этрусских ваз; ее теплицы и зверинец содержали растения и животных, привезенные из самых отдаленных стран, а ее сады – диковинные деревья, до сих пор неизвестные в Европе. Она расположилась в имении во время Египетской экспедиции; и когда Бонапарт, вернувшись, стал Первым консулом, оно стало ее загородным домом, а также, в течение нескольких лет, его жилой резиденцией и местом заседаний его правительства».

Австралийские диковины от капитана Бодена

Гектор Флейшман пишет:

«Жозефине мало было растений. Она выписывала крикливых попугаев, ловких и хитрых обезьян, мериносов, кенгуру и газелей, которых Бонапарт угощал табаком из своей табакерки. В коридорах Мальмезона, его кулуарах, вестибюлях, передних – везде можно было видеть клетки, в которых бились, кричали и пели маленькие пернатые создания.

Должно быть, восхищенный всем этим кардинал Антонелли расхваливал «утехи Мальмезона». Ничего подобного не было даже в садах Ватикана.

Жозефина вырывала обитателей тропиков из привычной им обстановки, чтобы заставить жить рядом с собой, чтобы тешиться ими.

Экзотические гости тешили Жозефину, насколько хватало сил. А потом многие из них умирали, не выдержав новых условий. Так умерла одна из очаровательных и страшных обезьян редкого вида, принимавшая дорогие лекарства с видом важной персоны; так умерли диковинные птицы, похожие на индейку. Их с головками, спрятанными под крыло, находили в утренние часы под кустами. А жаль… Они величественно скользили по кротким волнам озера, как маленькие темные галеры, и с достоинством принимали хлеб из рук Жозефины. А сама Жозефина восседала в длинной шлюпке под створчатым шатром, шитым золотом (кстати, счет за эту роскошную лодку не был оплачен и в 1814 году, году смерти императрицы)».

Во что бы то ни стало заполучить живые редкости, собранные с разных концов света, – таково было желание Жозефины. Именно ради этого она помогла организации экспедиции капитана Бодена, вероятно, даже больше, чем все парижские профессора, вместе взятые, и даже сам Наполеон.

Николя-Тома Боден происходил из купеческой семьи. Поступив в военно-морской флот, он участвовал во многих экспедициях и дослужился до чина капитана. В июне 1800 года Наполеон поручил ему с научными и геополитическими целями обследовать побережья Австралии и Земли Ван Димена (нынешней Тасмании). Боден командовал флагманом «Географ», второе судно – «Натуралист» – вел капитан Эммануэль Гамелен.

Но главной целью экспедиции был каприз Жозефины. Ради него капитан Боден готов был терпеть ропот экипажа и ученых, которым он урезал рацион питьевой воды и продовольствия и которым порой приходилось уступать свои каюты экспонатам собиравшейся коллекции.

Никакие геополитические задачи, естественно, не были решены: французов опередили англичане (судно «Инвэстигейтор» под командованием Мэтью Флиндерса), однако участникам экспедиции удалось собрать просто выдающуюся зоологическую, ботаническую и этнографическую коллекцию, поступившую позже в Парижский национальный музей и в Мальмезонский замок, в личную коллекцию Жозефины.

25 марта 1804 года на пирсе в Лорьяне корабли встречал директор Мальмезонских садов Шарль-Франсуа Бриссо де Мирбель.

Люди, которые, пошатываясь, сходили по трапу на причал в Лорьяне, мало походили на героев. Почти три с половиной года домом для них были узкие палубы кораблей «Географ» и «Натуралист». Но теперь их миссия была завершена: во Францию было доставлено множество зоологических и ботанических находок, уникальная коллекция с континента, который вскоре получит имя «Австралия».

Экспедиция «Географа» и «Натуралиста» оказалась самой плодотворной научной экспедицией своего времени. К сожалению, это смелое предприятие потребовало немалых жертв. Погибли больше трех десятков ученых и моряков. Кто-то умер от дизентерии и лихорадки, кто-то утонул во время многочисленных штормов или при попытке высадиться на незнакомом берегу. А кое-кто предпочел остаться в чужих краях. Всего из двадцати четырех ученых и художников, отплывших в эту экспедицию, лишь пять вернулись в родную Францию.

Не было и капитана. 16 сентября 1803 года Николя-Тома Боден умер от туберкулеза на острове Иль-де-Франс, после чего командование «Географом» принял Пьер Милюс. Если бы он был жив, он бы сейчас наверняка торжествовал, наблюдая за безграничным изумлением на лице профессора из Национального музея естественной истории, который примчался в Лорьян из самого Парижа…

Этьен Жоффруа Сент-Илер, профессор зоологии, континентальный предшественник британского эволюциониста Чарлза Дарвина и предтеча современного учения об инволюции[7], ряд за рядом обходил ящики, наполненные всевозможными минералами, невиданными семенами, фруктами и клубнями, зоологическими объектами всех типов – от раковин и законсервированных медуз до насекомых, от чучел птиц до скелета огромного крокодила.

Ящиков с экзотическими растениями было около трехсот. В их находились эвкалипты, казуарины, необычные мирты. Резкий запах и громкие крики доносились из клеток с живыми зверями. Там были два больших страуса эму, достигавших почти двух метров в высоту и весивших до шестидесяти килограмов. При беге они могли развивать скорость до пятидесяти километров в час, а за день могли покрыть до двадцати пяти километров. Теперь они сидели в тесных клетках. Рядом мучились три кенгуру. Профессор Сент-Илер остановился перед ними. Теперь их можно было рассмотреть воочию: ведь это были первые представители своих видов, которые живыми добрались до Европы.

Потом зоолог в изумлении стал разглядывать трех невиданных животных – вомбатов. Это были такие роющие норы травоядные животные, внешне напоминавшие маленьких медведей и проживавшие только в Австралии. А вот птица-лирохвост, полдюжины попугаев, черные лебеди, два императорских голубя, змеиношейная черепаха… Всего в своем списке профессор Сент-Илер отметил семьдесят три животных.

На пирсе в Лорьяне корабли, как мы уже отметили, встречал еще один человек. Это был Шарль-Франсуа Бриссо де Мирбель, известный парижский ботаник, в 1803 году занявший пост главного интенданта садов Мальмезонского замка.

Профессор Сент-Илер с негодованием наблюдал, как этот посланец Жозефины отбирал для своей госпожи растения и самых ценных животных – эму, кенгуру, черных лебедей. Конечно, он знал о любви супруги Наполеона к растениям и животным. Но, будучи серьезным ученым, он понимал, что все это больше походило на каприз. Хочу – и все тут! Впрочем, он понимал и то, что между капризом такой женщины, как Жозефина, и «вечной любовью» разница заключается только в том, что каприз длится несколько дольше.

Отобранных для Мальмезона животных из порта вывезли в девяти повозках. Отныне садом Жозефины и ее австралийскими диковинами будут восхищаться многочисленные гости, а литераторы со всей Европы прославят их на весь свет.

Следует отметить, что черные эму, обитавшие на острове Кенгуру у южного побережья Австралии и оказавшиеся в личном зоопарке Жозефины, исчезли с лица Земли в 1822 году. Все они были истреблены, оставив на память неблагодарному человечеству лишь несколько шкур и скелетов в музейных коллекциях.

И все же возвращение экспедиции капитана Бодена не вызвало тогда того резонанса, которого заслуживало. В декабре 1804 года Наполеон стал императором. Снова началась война с Австрией, Россией и Англией. Кому в такой обстановке были интересны какие-то звери и растения…

Жаль! Ведь находки, сделанные экспедицией, могли задолго до Чарлза Дарвина перевернуть представления об эволюции. Как это обычно и бывает, заслуги Николя-Тома Бодена, исследовавшего по поручению Наполеона побережье Австралии, оценили лишь спустя века.

Мальмезонский театр

Гектор Флейшман пишет:

«В Мальмезоне был даже театр. Устроенный сперва во втором этаже, он не понравился Наполеону малыми размерами. Его перевели во временный зал, сооруженный в парке, в ожидании возможности исполнять комедии на настоящей сцене, за которую Персье и Фонтену заплатят тридцать тысяч франков».

Камердинер Наполеона Констан Вери вспоминает:

«С самого начала пребывания в замке Мельмезон семья Бонапарта устраивала любительские театральные представления, которые служили для Первого консула хорошим отдыхом и от которых он получал большое удовольствие, хотя и выступал в них только в роли зрителя. Эти представления посещали все, кто проживал в замке. И я должен признаться, что мы, слуги, получали от них удовольствие более, чем кто-либо иной, поскольку видели на сцене пародии на тех лиц, в услужении которых находились.

Труппа замка Мальмезон, если мне позволительно обозначить так группу актеров, занимавших в обществе столь высокое положение, состояла в основном из господ Эжена, Жерома, Лористона, Бурьенна, Изабэ, Леруа, Дидло, а также из мадемуазель Гортензии, госпожи Каролины Мюрат и двух девиц Огье, одна из которых впоследствии вышла замуж за маршала Нея, а другая – за господина де Брока. Последние четверо были очень молодыми и очаровательными, и немногие театры в Париже могли похвастаться такими привлекательными актрисами. Они были столь же естественны на сцене, как и в светском салоне, в котором держались с исключительным изяществом и изысканностью.

Поначалу репертуар труппы не был обширным и состоял из небольших концертных водевилей, хотя следует отметить, что сами водевили обычно тщательно отбирались. Во время первого представления, на котором я присутствовал, был сыгран „Севильский цирюльник”, в котором господин Изабэ изображал Фигаро, а мадемуазель Гортензия – Розину. В другой раз играли „Нечаянное пари” и „Ложные советы”. Мадемуазель Гортензия и Эжен были очень хороши в последней пьесе, и я и сейчас помню, что в роли мадам Леблан мадемуазель Гортензия была, как никогда, хороша, несмотря на костюм пожилой женщины. Эжен играл Ленуара, а Лористон – шарлатана. Первый консул, как я уже говорил, ограничился ролью зрителя, но, судя по всему, он получал огромное удовольствие от пьесы, сыгранной в домашних условиях, часто смеялся и аплодировал от всей души, хотя иногда и не отказывался от критики в адрес исполнителей».

Луи-Антуан де Бурьенн вспоминает, что в «Севильском цирюльнике» будущий посол Франции в России Александр Лористон был очень хорош в роли графа Альмавивы, а Эжен де Богарне – в роли Дона Базиля.

Герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» рассказывает:

«Полковник Савари женился, и его жена также стала членом нашей труппы. Жюно обладал самым большим талантом, равно как Бурьенн и Эжен де Богарне. Лористон также был хорошим актером».

Продолжая свой рассказ, Констан Вери пишет:

«Госпожу Бонапарт также очень развлекали подобные домашние представления; и даже если она не всегда могла похвастаться удачной игрой своих детей, ведущих актеров труппы, то удовлетворялась тем, что эти представления дают ее мужу возможность приятно отдохнуть. Для нее это было важно, поскольку ее постоянная забота заключалась в том, чтобы составить счастье великому человеку, который соединил ее судьбу со своей собственной.

Если на определенный день назначалось представление, то оно никогда не переносилось, хотя пьеса могла поменяться, но не в связи с недомоганием или хандрой актрисы, как это часто бывало в театрах Парижа, а вследствие более серьезных причин. Часто случалось так, что слуга доктора Бартоло вдруг получал приказ явиться в расположение своего полка, или графу Альмавиве поручалась важная миссия, хотя Фигаро и Розина всегда оставались на своих местах. Желание угодить Первому консулу было настолько великим и всеобщим, что вновь назначенные исполнители буквально лезли из кожи, чтобы поддержать спектакль на должном уровне, и поэтому постановка пьесы никогда не терпела неудачу из-за отсутствия того или иного актера».

Двор Жозефины

Констан Вери рассказывает:

«Мальмезон в тот период, о котором я рассказываю, был приятным местом, и все, кто приезжал туда, выражали чувство искреннего удовлетворения по поводу положения дел во дворце: повсюду я слышал одни лишь слова благодарности и пожелания благополучия и счастья в адрес Первого консула и госпожи Бонапарт. В Мальмезоне не было даже тени того строгого этикета, следовать которому позднее было так необходимо в Сен-Клу, в Тюильрн и во всех дворцах, в которых император держал свой двор. Консульский двор тогда еще отличался простой элегантностью, равно отдаленной от республиканской грубости и от роскошного образа жизни периода империи».

После того как Наполеон стал Пожизненным консулом, у Жозефины появились четыре придворные дамы, но лишь после провозглашения Империи у нее сформировался настоящий двор, отдельный от императорского двора.

Духовником Жозефины был старик Фердинанд-Макси-мильен де Роан, родившийся в 1738 году. Он был доктором Сорбонны и архиепископом Бордо, когда Жозефина еще и не родилась. Он умрет в Париже в возрасте восьмидесяти лет.

Почетной дамой или гофмейстериной (dame d’honneur) Жозефины была Аделаида-Мария-Франсуаза де Ларошфуко, кузина ее первого мужа Александра де Богарне. Она родилась в 1769 году в Париже в семье богатого землевладельца с острова Сан-Доминго Франсуа-Луи Пивар де Шатюлле, связанного родственными связями с семьей Жозефины. Знаменитую фамилию Ларошфуко она получила от мужа, графа Александра де Ларошфуко, сына герцога де Ларошфуко, за которого она вышла в 1788 году.

Родственные связи семейств Богарне, Бонапарт и Ларошфуко еще более украпились, когда Наполеон выдал дочь Аделаиды-Марии-Франсуазы де Ларошфуко замуж за принца Альдобрандини, брата принца Боргезе, мужа своей сестры Полины Бонапарт.

Камердинер Наполеона описывает мадам де Ларошфуко следующим образом:

«Мадам де Ларошфуко, первая почетная дама императрицы, была горбата и так мала ростом, что, когда она садилась за стол, ей приходилось подкладывать толстую подушку из фиолетового сатина. Мадам де Ларошфуко умела скрывать свои физические недостатки за своим блестящим, но немного едким умом и самыми утонченными придворными манерами».

Придворные дамы находились под непосредственным руководством мадам де Ларошфуко. В 1805 году их было двенадцать, а в 1809 году, в момент развода Жозефины, – двадцать девять. В их числе можно отметить мадам Люсэ, мадам Ремюза, мадам Лористон, мадам д’Арберг, мадам Дюшатель, мадам Серан, мадам Кольбер, мадам Савари и Аглаю-Луизу Огье, жену ставшего маршалом Мишеля Нея.

По свидетельству Констана Вери, после завтрака Жозефина «играла в бильярд или, когда погода была хорошая, гуляла в саду или в парке. Потом она возвращалась в свои апартаменты и начинала вышивать, разговаривая с придворными дамами, работавшими вместе с ней».

Дамой, ведающей одеванием (dame d’atours) Жозефины, была Эмилия-Луиза де Лавалетт.

Эта женщина, родившаяся в 1781 году, носила фамилию Богарне, а мадам де Лавалетт она стала после брака, заключенного в 1798 году со знаменитым политическим деятелем Антуаном-Мари Шаманом, графом де Лавалеттом. История их отношений достойна отдельного рассказа. До революции граф де Лавалетт мирно служил секретарем библиотекаря короля Людовика XVI, а после 1789 года, как и многие другие юноши, записался добровольцем в национальную гвардию. С Наполеоном Лавалетт познакомился в Италии в 1796 году, став одним из его его адъютантов и выполняя требующие деликатности и знания языков дипломатические поручения.

В 1798 году Лавалетт породнился с Наполеоном, женившись на племяннице Жозефины Эмилии-Луизе де Богарне (ее отец был родным братом первого мужа Жозефины Александра де Богарне). Далее он стал одним из ближайших его сподвижников: сопровождал его в Египетском походе, участвовал в государственном перевороте 18–19 брюмера и в 1801 году стал генеральным комиссаром почт Первого консула.

В годы империи Лавалетт занимал пост государственного советника и директора почтового ведомства. На этом посту он отличился тем, что организовал знаменитую систему быстрой передачи важной информации на большие расстояния – так называемую службу эстафет с передачей сообщений, закрытых в специальных сумках с замками, из рук в руки. После падения Наполеона Лавалетт гордо отказался присягнуть Бурбонам, а в 1815 году во время Ста дней стал всеми силами способствовать вступлению в Париж возвратившегося с острова Эльбы императора.

После поражения при Ватерлоо и второй реставрации Бурбонов Наполеон предложил Лавалетту сопровождать его в ссылку на остров Святой Елены, но граф отказался, заявив, что у него тринадцатилетняя дочь, а любимая жена вновь беременна и он никак не может бросить их.

В июле 1815 года граф де Лавалетт был арестован и помещен в тюрьму Консьержери, где встретился с также арестованным наполеоновским маршалом Неем. Как и Ней, Лавалетт был осужден за государственную измену и приговорен к смертной казни. Нею никто не помог, и его расстреляли, а к Лавалетту 20 декабря, то есть за день до казни, пришли в камеру жена с дочерью. Дерзкий план родился быстро и, как ни странно, сработал. Переодевшись в платье жены, прикрыв лицо платком и взяв дочь за руку, Лавалетт спокойно вышел из тюрьмы и скрылся. В январе 1816 года он покинул Париж и уехал в Бельгию, затем перебрался в Баварию.

Отважная Эмилия-Луиза де Лавалетт, спасшая мужа от смерти, находилась в тюрьме Консьержери до 23 января 1816 года. В камере она серьезно заболела, а ее беременность закончилась выкидышем.

Первым шталмейстером (конюшим) Жозефины был блестящий кавалерийский генерал Этьен-Мари де Нансути. Генералом он стал в 1799 году, а в 1804 году он уже командовал кирасирской дивизией, считавшейся одной из лучших в наполеоновской армии. Отличившись во многих сражениях, звание первого шталмейстера двора императрицы он получил в 1808 году.

При дворе он появлялся редко, но у него в подчинении находилось около восьмидесяти человек, которые отвечали за сотню лошадей из конюшни Жозефины.

А еще у Жозефины был Первый камергер двора барон Луи де Боссе, командовавший шестью проворными камергерами.

Естественно, после развода с Наполеоном двор Жозефины несколько сократился, но все равно он остался достаточно многочисленным: одних придворных дам, которых возглавила мадам д’Арберг, у нее осталось с десяток.

Глава одиннадцатая. Дело герцога Энгиенского

Талейран и Фуше: дружба кошки с собакой

Камердинер Наполеона Констан Вери вспоминает о жизни в Мальмезоне:

«В замок безо всяких церемоний приезжали Мюрат, Дюрок, Бертье и все те, кто впоследствии занял самое высокое положение, а некоторые стали даже монархами».

И все же, и это следует подчеркнуть особо, чаще других в Мальмезоне бывал министр иностранных дел Шарль-Морис де Талейран-Перигор.

Тот же Констан Вери пишет:

«В то время господин де Талейран очень часто навещал Мальмезон. Иногда он обедал там, но обычно прибывал вечером между восемью и девятью часами, а уезжал в час, два, а иногда и в три утра».

Этот человек, как известно, никогда ничего не делал просто так, случайно, без какой-то выгоды для себя. Очень похож на него в этом отношении был и министр внутренних дел Наполеона Жозеф Фуше. Он тоже частенько появлялся в Мальмезоне.

Отношения у этих двух весьма неординарных людей складывались очень даже странные. С одной стороны, они были антиподами, с другой – противодействие безграничной власти Наполеона объединяло их и делало во многом похожими.

Очень точную картину сопоставления этих двух выдающихся политических деятелей дает нам Стефан Цвейг:

«Эти два самых способных министра Наполеона – психологически самые интересные люди его эпохи – не любят друг друга, вероятно, оттого, что они во многом слишком похожи друг на друга. Это трезвые, реалистические умы, циничные, ни с чем не считающиеся ученики Макиавелли. Оба выходцы из церкви, оба прошли сквозь пламя революции, оба одинаково бессовестно хладнокровны в денежных вопросах и в вопросах чести, оба служили, одинаково неверно и с одинаковой неразборчивостью в средствах, республике, Директории, Консульству, Империи и королю. Беспрестанно встречаются на одной и той же сцене всемирной истории эти два актера в характерных ролях перебежчиков, одетые то революционерами, то сенаторами, то министрами, то слугами короля, и именно потому, что это люди одной и той же духовной породы, исполняющие одинаковые дипломатические роли, они ненавидят друг друга с холодностью знатоков и затаенной злобой соперников. Они принадлежат к одному и тому же типу безнравственных людей, но если их сходство проистекает из их характеров, то их различие обусловливается их происхождением».

Действительно, Талейран был из очень знатной аристократической семьи, а Фуше – из семьи потомственных моряков и купцов. Талейран пришел к революции сверху, как господин, вышедший из своей кареты, Фуше – снизу. Талейран, обладая тонкими манерами, добивался своего со снисходительностью барина, Фуше – с ревностным старанием хитрого и честолюбивого чиновника. Оба они любили деньги, но Талейран делал это их как аристократ (он любил сорить деньгами за игорным столом и в обществе красивых женщин), а Фуше – как купец, превращая их в капитал, получая барыши и бережливо накапливая.

Стефан Цвейг пишет:

«Для Талейрана власть – только средство к наслаждению; она представляет ему лучшую и пристойнейшую возможность пользоваться земными наслаждениями, роскошью, женщинами, искусством, тонким столом, между тем как Фуше, уже владея миллионами, остается спартанцем и скрягой. Оба не в состоянии окончательно избавиться от следов своего социального происхождения: никогда, даже в дни самого разнузданного террора, Талейран, герцог Перигорский, не может стать истинным сыном народа и республиканцем; никогда Жозеф Фуше, новоиспеченный герцог Отрантский, несмотря на сверкающий золотом мундир, не может стать настоящим аристократом. Более ослепительным, более очаровательным, может быть, и более значительным из них является Талейран. Воспитанный на изысканной древней культуре, гибкий ум, пропитанный духом восемнадцатого века, он любит дипломатическую игру, как одну из многих увлекательных игр бытия, но ненавидит работу. Ему лень собственноручно писать письма: как истый сластолюбец и утонченный сибарит, он поручает всю черновую работу другому, чтобы потом небрежно собрать все плоды своей узкой, в перстнях рукой. Ему достаточно его интуиции, которая молниеносно проникает в сущность самой запутанной ситуации. Прирожденный и вышколенный психолог, он, по словам Наполеона, легко проникает в мысли другого и проясняет каждому человеку то, к чему тот внутренне стремится. Смелые отклонения, быстрое понимание, ловкие повороты в моменты опасности – вот его призвание; презрительно отворачивается он от деталей, от кропотливой, пахнущей потом работы. Из этого пристрастия к минимуму, к самой концентрированной форме игры ума вытекает его способность к сочинению ослепительных каламбуров и афоризмов. Он никогда не пишет длинных донесений, одним-единственным, остро отточенным словом характеризует он ситуацию или человека. У Фуше, наоборот, совершенно отсутствует эта способность быстро все постигать; как пчела, прилежно, ревностно собирает он в бесчисленные мелкие ячейки сотни тысяч наблюдений, затем складывает, комбинирует их и приходит к надежным, неопровержимым выводам. Его метод – это анализ, метод Талейрана – ясновидение; его сила – трудолюбие, сила Талейрана – быстрота ума. Ни одному художнику не придумать более разительных противоположностей, чем это сделала история, поставив эти две фигуры – ленивого и гениального импровизатора Талейрана и тысячеглазого, бдительного калькулятора Фуше – рядом с Наполеоном».

Не бывает ненависти более сильной, чем между различными видами одной и той же породы. Взаимное отвращение Талейрана и Фуше проистекало из понимания ими друг друга на уровне инстинктов. С самого начала большому барину Талейрану был противен этот прилежный работяга, кропатель доносов и собиратель сплетен Фуше. Фуше же раздражали мотовство и презрительно-аристократическая небрежность Талейрана. Они, где только было возможно, создавали друг другу проблемы, а если представлялась возможность навредить, каждый хватался за малейший к тому повод.

Эта их взаимная зависть-ненависть была очень удобна для Наполеона, ведь они лучше, чем сотни шпионов, следили друг за другом и доносили друг на друга. Это была очень странная пара, и Наполеон, будучи превосходным психологом, умело использовал соперничество своих лучших министров. Но при этом, сам того не желая, Наполеон и удивительно сплачивал эту пару. Почему? На этот вопрос очень точно отвечает все тот же Стефан Цвейг:

«Когда между кошкой и собакой вспыхивает такая внезапная дружба, значит, она направлена против повара; дружба между Фуше и Талейраном означает, что министры открыто не одобряют политику своего господина, Наполеона».

Цель оправдывает средства

Герцог д’Альберг в своих «Исторических мемуарах о катастрофе герцога Энгиенского» пишет:

«Много говорили о совете, который имел место в Мальмезоне и был связан с арестом герцога Энгиенского…

Зал Совета в Мальмезоне

Факты таковы: непосредственно заседания совета не было. Первый консул жил в Мальмезоне и был доступен своим министрам в любое время. В тот день, когда пришла новость об аресте герцога Энгиенского, Фуше, который часто виделся с Первым консулом, прибыл в Мальмезон в девять часов утра и имел с ним длительный разговор в саду. Господин де Талейран, не такая ранняя пташка, прибыл позднее, чтобы, как обычно, узнать новости. Первый консул говорил с ними после завтрака, а потом приказал срочно найти двух других консулов, Камбасереса и Лебрёна, которые прибыли по отдельности к полудню. Первый консул долго говорил с ними, с одним вслед за другим».

Сам Наполеон впоследствии писал:

«Никогда в своей жизни я ничего не делал без большой причины. Видели ли меня когда-нибудь проливающим кровь по капризу?»

Подобное заявление звучит более чем странно, особенно из уст человека, на глазах у всей Европы приказавшего убить ни в чем не повинного герцога Энгиенского.

История эта достойна отдельного рассказа, так как она очень хорошо характеризует вошедшего во вкус узурпатора, «ничего не делавшего без большой причины».

* * *

После нескольких покушений на свою жизнь Наполеон пребывал в ярости. Помимо «руки Лондона», в этом деле ему представлялась очевидной и провокационная роль Бурбонов. Однажды в гневе он даже заявил, что напрасно Бурбоны думают, будто он не может воздать им лично по заслугам за попытки его уничтожить. Эти слова услышал министр иностранных дел Талейран и мгновенно поддакнул:

– Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная.

Это привело Наполеона в полное бешенство. Тут-то и было впервые произнесено имя тридцатидвухлетнего принца Луи де Бурбон-Конде, герцога Энгиенского, последнего представителя родственного Бурбонам рода Конде.

9 марта 1804 года Наполеон наскоро собрал в Мальмезоне тайный совет, в который входили ближайшие его соратники Камбасерес, Лебрён, Талейран и Фуше. Как очень скоро выяснилось, собрал их Наполеон вовсе не для того, чтобы узнать их мнение, а для одобрения и поддержки уже намеченного захвата герцога Энгиенского.

Талейран решительно выступил «за» (это естественно, ведь именно он выступил инициатором этой идеи). Третий консул Шарль-Франсуа Лебрён долго мялся, но, в конце концов, тоже присоединился к его мнению.

По некоторым свидетельствам, Фуше был против акции с герцогом Энгиенским, и ему даже приписывают по этому поводу слова: «Это больше, чем преступление, это – ошибка». Но это все сомнительно, так как вряд ли бы в таком случае Фуше получил свой министерский пост, а потом и титул герцога Отрантского.

Серая тень Фуше в этом деле была повсюду. Он навещал Наполеона в Мальмезоне как «добрый советчик», озабоченный благополучием «хозяина». Свою «историческую фразу» он произнес, но уже после расстрела несчастного герцога и после последовавшей на это негативной реакции.

Единственным, кто на самом деле попытался высказаться «против», оказался второй консул Жан-Жак-Режи де Камбасерес.

– Генерал, – сказал этот мудрый человек, – герцог живет за границей, а нарушение границы нейтрального государства и его похищение всколыхнут всю Европу. От нас все отвернутся.

– Месье, – холодно ответил ему Наполеон, – страна, укрывающая моего врага, не может рассматриваться как нейтральная. Возникшие обстоятельства оправдывают нарушение границы.

Камбасерес не сдавался, и это вынудило Первого консула язвительно заметить:

– Что-то вы стали излишне щепетильны и скупы на кровь ваших королей.

Испуганный Камбасерес тут же замолк, а Наполеон, как и следовало ожидать, решил поступать по-своему (или последовать совету Талейрана, хотя очевидно, что будущий император был не из тех людей, которым можно навязывать чужие мнения).

В этом деле имелось лишь два затруднения: во-первых, герцог жил не во Франции, а в Бадене, во-вторых, он решительно никак не был связан с каким-либо заговором против Первого консула. Первое препятствие для Наполеона было несущественным: он уже тогда распоряжался в западной и южной Германии, как у себя дома. Второе препятствие тоже особого значения не имело, так как Наполеон уже заранее решил судить герцога Энгиенского военно-полевым судом, который за серьезными доказательствами никогда особенно не гнался.

* * *

Герцог Энгиенский спокойно жил в небольшом городке Эттенхейме, не подозревая о страшной угрозе, нависшей над его головой. В ночь с 14 на 15 марта 1804 года отряд французской конной жандармерии, подчинявшийся генералу Орденеру, вторгся на территорию Бадена, вошел в Эттенхейм, схватил герцога и увез его во Францию. Баденские официальные власти не показали никаких признаков жизни, пока происходила вся эта операция.

О начале этих ужасных событий мы знаем от самого герцога Энгиенского, так как сохранился его дневник, который он вел по дороге из Эттенхейма в Страсбург:

«В четверг 15 марта в пять часов (пополуночи) мой дом в Эттенхейме окружили эскадрон драгун и жандармские пикеты; всего около двухсот человек, два генерала, драгунский полковник, полковник Шарло из Страсбургской жандармерии. В половине шестого выломали дверь. Бумаги мои изъяты, опечатаны. Довезен в телеге между двумя рядами стрелков до Рейна. Посажен на корабль курсом на Риснау. Сошел на землю и пешком добрался до Пфортсхейма. Обедал на постоялом дворе».

До 18 марта арестованный герцог находился в Страсбурге, а 20 марта он был привезен в Париж и заключен в Венсеннский замок. Вечером того же дня собрался военно-полевой суд, обвинивший герцога Энгиенского в том, что он получал деньги от Англии и воевал против Франции. В три часа ночи 21 марта 1804 года несчастный, которому не дали даже сказать слова в свое оправдание, был приговорен к смертной казни.

Председатель суда генерал Юлен хотел написать Наполеону ходатайство о смягчении приговора, но адъютант последнего генерал Савари, специально посланный из Тюильри, чтобы следить за процессом, вырвал у Юлена перо из рук и заявил:

– Ваше дело закончено, остальное уже мое дело.

Через пятнадцать минут герцог Энгиенский был выведен в Венсеннский ров и расстрелян.

Историк Д.С. Мережковский по этому поводу высказывается коротко, но очень точно:

«Суд был пустая комедия, действительный приговор исходил от Бонапарта».

Комендант Венсеннского замка Аррель с фонарем в руках вошел в камеру несчастного герцога Энгиенского и вывел его на расстрел.

– Соблаговолите следовать за мной, месье, – сказал он.

* * *

Сразу после расстрела «вдруг» возник и стал распространяться слух, что именно герцога Энгиенского Жорж Кадудаль и его сообщники планировали пригласить на французский престол после того, как будет покончено с Наполеоном. Все это была очевиднейшая клевета: несчастный герцог никогда не бывал в Англии и никогда не встречался ни с какими заговорщиками. Однако слух этот сослужил отличную службу Наполеону.

Тут же учреждения, изображавшие собой представительство народа (Трибунат, Законодательный корпус и Сенат), «вдруг» заговорили о необходимости раз навсегда покончить с таким положением, когда от жизни одного человека зависит спокойствие и благо всего народа, когда все враги Франции могут строить свои надежды на покушениях. Вывод был ясен: Консульство просто необходимо превратить в наследственную монархию, а это – как раз то, что было нужно Наполеону. Таким образом, Венсеннский ров, где был расстрелян невинный потомок Бурбонов, по определению Д.С. Мережковского, «есть рубеж между старым и новым порядком», важная ступень, приведшая Наполеона прямиком на императорский трон.

Герцог Энгиенский

Анализируя вышеописанные события, Франсуа-Рене де Шатобриан написал в своих знаменитых «Замогильных записках»:

«Изучив все факты, я пришел к следующему выводу: единственным, кто желал смерти герцога Энгиенского, был Бонапарт; никто не ставил ему эту смерть условием для возведения на престол. Разговоры об этом якобы поставленном условии – ухищрение политиков, любящих отыскивать во всем тайные пружины. Однако весьма вероятно, что иные люди с нечистой совестью не без удовольствия наблюдали, как Первый консул навсегда порывает с Бурбонами. Суд в Венсенне – порождение корсиканского темперамента, приступ холодной ярости, трусливая ненависть к потомкам Людовика XIV, чей грозный призрак преследовал Бонапарта.

Мюрат может упрекнуть себя лишь в том, что передал комиссии общие указания и не имел силы устраниться: во время суда его не было в Венсенне.

Герцог де Ровиго[8] приводил приговор в исполнение; вероятно, он получил тайный приказ: на это намекает генерал Юлен. Кто решился бы „безотлагательно” предать смерти герцога Энгиенского, не имея на то высочайших полномочий?

Что же до господина де Талейрана, священника и дворянина, он выступил вдохновителем убийства; он был не в ладах с законной династией… Трудно отрицать, что господин де Талейран подвиг Бонапарта на роковой арест, вопреки советам Камбасереса. Но так же трудно допустить, что он предвидел результат своих действий. Если он позволил себе дать роковой совет, то, разумеется, оттого, что недооценил возможных последствий. Князя Беневентского не смущала проблема добра и зла, ибо он не отличал одного от другого: он был лишен нравственного чувства и потому вечно ошибался в своих предвидениях».

Далее Шатобриан делает вывод, что смерть герцога Энгиенского в жизни Наполеона стала одним из тех «дурных поступков», которые «начали и довершили его падение».

«Напрасно надеялся он, что его слава вытеснит его злодеяния из памяти людской, они перевесили и погубили его. Подвело его именно то, в чем он видел свою силу, глубину, неуязвимость, когда попирал законы нравственности. Пока он нападал только на анархию да на иноземных врагов Франции, он одерживал победы, но стоило ему вступить на путь бесчестия, как он лишился всей своей мощи.

В доказательство этой истины прошу отметить, что со смертью принца начался раскол, который вкупе с военными поражениями погубил виновника Венсеннской трагедии.

Смерть герцога Энгиенского, подчинив поведение Бонапарта иному закону, подорвала его здравомыслие: ему пришлось усвоить, дабы пользоваться ими как щитом, максимы, которые он не мог применить в полной мере, ибо его слава и гений постоянно им противоречили. Он стал подозрителен; он сделался страшен; люди потеряли веру в него и в его звезду; ему пришлось терпеть, если не искать, общество людей, с которыми он в ином случае никогда не стал бы знаться и которые из-за его деяния сочли себя равными ему: их позор пал и на него. Он не смел ни в чем упрекнуть их, ибо утратил право осуждать. Достоинства его остались прежними, но благие намерения переменились и уже не служили поддержкой этим великим достоинствам; первородный грех точил его изнутри».

Другой современник Наполеона, Стендаль, характеризует историю с герцогом Энгиенским следующим образом:

«Герцог Энгиенский, внук принца де Конде, проживавший на территории герцогства Баденского, в нескольких километрах от Франции, был арестован французскими жандармами, увезен в Венсенн, предан суду, осужден и, как эмигрант и заговорщик, расстрелян. Раскрытие этого заговора дало Наполеону возможность осуществить последний, величайший из его честолюбивых замыслов: он был провозглашен французским императором, и его власть была объявлена наследственной. «Этот хитрец, – сказал о нем один из его посланников, – из всего умеет извлечь выгоду».

Стендаль приводит очень интересные слова самого Наполеона, пытавшегося оправдать чрезмерную жестокость в отношении герцога Энгиенского исходившей от него угрозой его собственной жизни:

«Министры настаивали на том, чтобы я приказал арестовать герцога Энгиенского, хотя он проживал на нейтральной территории. Я все же колебался. Князь Беневентский[9] дважды подносил мне приказ и со всей энергией, на которую он способен, уговаривал меня подписать его. Я был окружен убийцами, которых не мог обнаружить. Я уступил лишь тогда, когда убедился, что это необходимо. Мое законное право на самозащиту, справедливая забота о спокойствии общества заставили меня принять решительные меры против герцога Энгиенского. Я приказал его арестовать и назначить над ним суд. Он был приговорен к смертной казни и расстрелян… Разве не все средства являются законными против убийства?»

Позаботиться хоть о каких-то доказательствах «вины» несчастного герцога Наполеону даже не пришло в голову. Зато на это не могло не обратить внимание ближайшее окружение Наполеона и так называемое общественное мнение. Тот же Стендаль пишет:

«После того как герцог Энгиенский был казнен, при дворе говорили, что его жизнь была принесена в жертву. Я слышал от генерала Дюрока, что императрица Жозефина бросилась к ногам Наполеона, умоляя его помиловать молодого герцога; Наполеон с досадой отстранил ее; он вышел из комнаты; она ползла за ним на коленях до самой двери».

Большинство историков также сурово осудило убийство Наполеоном герцога Энгиенского. Так, например немецкий историк Эмиль Людвиг в книге «Наполеон» пишет:

«Никто и не вспомнил бы об этом расстреле, не иди речь о Бурбоне – символе коронованных правителей Европы. Таким образом, этот поступок консула был наглым вызовом европейским тронам и многим миллионам европейцев, веривших в то, что королевская власть дается Божьей милостью. Он стал сигналом к борьбе против диктатора, который никогда раньше не прибегал к террору».

Ниже приводятся еще несколько высказываний известных историков.

Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш:

«В это время Наполеон запятнал себя кровавым, неизгладимым из памяти народов преступлением. Он велел похитить из баденских владений герцога Энгиенского, последнюю ветвь знаменитого дома Конде, и предал его смерти. Наполеон чувствовал и сам, что убийство герцога навлечет на него негодование современников и потомства».

Эрнест Лависс и Альфред Рамбо:

«Его бумаги с полной очевидностью обнаружили его невиновность в деле о покушении на жизнь Бонапарта; несмотря на это, он был приговорен к смерти комиссией, составленной из полковников парижского гарнизона, и тотчас расстрелян во рву Венсеннского замка (21 марта). Это убийство вызвало во всей Европе чувство ужаса и тревоги».

Виллиан Слоон:

«Сам Бонапарт до конца жизни был убежден, что его жертва была виновна, и считал герцога Энгиенского соучастником в злодейском заговоре. Одно время Наполеон прибегал к недостойным себя уловкам, стараясь доказать, будто герцога расстреляли по недоразумению, но, впоследствии, он оправдывал свое поведение, ссылаясь на государственные соображения, и утверждал, что казнь герцога Энгиенского была делом самообороны.

Известие об этом юридическом убийстве заставило содрогнуться всех и каждого. Император Александр оказался, однако, единственным из европейских монархов, осмелившимся протестовать против злодеяния. Он прервал дипломатические отношения с Францией и наложил при дворе траур. Первый консул страшно злился и обижался. Многие из самых близких к нему людей с самого начала высказывались против суда над герцогом Энгиенским, и он болезненно чувствовал дурно замаскированное их неодобрение. Все, что он мог сделать, это запретить рассуждения о казни герцога, и он действительно прибег к этой мере. Следует заметить, что Бонапарт намеревался достигнуть прямо противоположного результата. Он хотел, чтобы позор злоумышлений в убийстве пал на Англию и на Бурбонов, но меры, принятые им для этого, побудили всех глядеть на него самого почти как на убийцу».

Как видим, все в один голос отмечают негативную реакцию общественности на кровавую выходку Наполеона («вызвало во всей Европе чувство ужаса и тревоги», «заставило содрогнуться всех и каждого» и т. д.). Один лишь Жан Тюлар по одной ему ведомой причине написал:

«Смерть герцога Энгиенского, что бы там ни утверждал Шатобриан, не произвела никакого впечатления на французское общество».

Шатобриан, как известно, указывал на то, что убийство герцога Энгиенского коренным образом изменило отношение людей к Наполеону. Самым бесповоротным образом изменило оно и самого Наполеона.

Не менее жестко оценивает последствия убийства герцога Энгиенского для Наполеона и А.З. Манфред. Он пишет:

«Нетрудно заметить, что с течением времени по мере „возвышения Бонапарта” менялся и он сам – элементы реакционного и агрессивного в его политической деятельности усиливались, возрастали. Эта тенденция неоспорима, и, чем дальше, тем явственнее будет проступать ее гибельное влияние. Попирающее всякую законность, всякие основы права дело герцога Энгиенского, начиная от захвата его на территории нейтрального государства и кончая расстрелом при отсутствии состава преступления, было полностью на ответственности Бонапарта. Казнь герцога Энгиенского от начала до конца была политическим актом».

* * *

16 мая 1804 года, то есть всего через неполных два месяца после казни герцога Энгиенского во рву Венсеннского замка, Наполеон был официально провозглашен императором Франции с правом наследования.

По этому поводу французский историк Жак Бэнвилль восклицает:

«Глядя на календарь, сопоставляя даты, как не признать, что Венсеннское дело имело успех? Герцог Энгиенский погиб 21 марта рано утром, а уже 27-го имело место первое открытое проявление желания восстановить монархию в лице Наполеона Бонапарта».

Глава двенадцатая. Роман с мадам Дюшатель

В конце февраля 1805 года Наполеон вдруг переехал в Мальмезон. Историк Гертруда Кирхейзен утверждает, что сделано это было «среди зимы» и «по какой-то странной прихоти». Рональд Делдерфилд уточняет: «Весь двор, несмотря на скверную погоду, был переведен в Мальмезон, который не подготовили для такой передислокации, и все ужасно страдали от холода». Почему? Да потому что Наполеон решил, что «в Мальмезоне, в том дворце, где его обманывала Жозефина в те времена, когда он так страстно и горячо любил ее, должно было погаснуть то пламя, которое вспыхнуло в его сердце к гордой мадам Дюшатель».

Мадам Дюшатель была женой государственного советника графа Шарля Дюшателя, родившегося в 1751 году. При Наполеоне он заведовал административной частью 7-го и 23-го военных округов, за что очень скоро удостоился титула графа Империи. Его супругу звали Мария-Антуанетта-Адель, и она была дочерью Жана-Батиста Папена, графа де Сен-Кристо, сенатора и депутата Законодательного собрания. От этого брака у нее родилось два сына: в 1803 году – Шарль, а в 1804 году – Наполеон-Жозеф.

Мария-Антуанетта-Адель Дюшатель была на тридцать с лишним лет моложе своего мужа.

Любитель интимных подробностей Ги Бретон пишет, что мадам Дюшатель «обладала пылким темпераментом, которому муж, по своему возрасту, уже не мог соответствовать. Поэтому она легко уступала домогательствам других мужчин. Она была очень красива».

Герцогиня д’Абрантес в своих «Мемуарах» утверждает, что «во взгляде ее огромных продолговатых синих глаз с густейшими ресницами таилось непобедимое очарование… Эти глаза могли выражать все, что она желала, кроме искренности, потому что скрытность была основой ее характера и поведения».

Короче говоря, мадам Дюшатель была дамой видной во всех отношениях, и Наполеон не мог не обратить на нее внимания. По словам Гертруды Кирхейзен, это было «не только скоропреходящее увлечение». Муж ее годился этой двадцатитрехлетней красавице в отцы. Мадам Дюшатель служила придворной дамой у Жозефины. Долгое время ее имя держалось в секрете в «Мемуарах» современников: кто-то называл ее мадам Д… кто-то заменял ее фамилию тремя звездочками.

Как утверждает Ги Бретон, «на первом же свидании в маленькой потайной спальне при кабинете императора мадам Дюшатель и Наполеон поняли, что они созданы друг для друга и для великих подвигов в любовных битвах».

Гертруда Кирхейзен пишет:

«Сам Наполеон окружал свою связь величайшей тайной, отчасти, может быть, потому, что не хотел вносить раздор в семейную жизнь мадам Дюшатель, которая была со своим мужеи в наилучших отношениях, а отчасти чтобы не возбуждать непомерной ревности Жозефины. Он простирал до того свою предосторожность, что предпринимал свои визиты к придворной даме не иначе как в самый глухой час ночи, когда во дворце все спали, крадучись, как вор, на цыпочках и в чулках. Ни разу Констан не освещал ему путь свечкой; он всегда нес ее сам, чтобы потушить ее тотчас же, если бы он заметил что-нибудь подозрительное. Так как шпионы Жозефины были очень бдительны, то он легко рисковал попасться».

Камердинер Наполеона Констан Вери рассказывает:

«Однажды, почти уже совсем рассвело, а консул все еще не возвращался в свои покои. Так как я опасался какого-нибудь скандала, то я предупредил камеристку мадам Д… как он сам мне приказывал делать в подобных случаях, чтобы она сообщила своей госпоже, который час. Не прошло и пяти минут после того, как я ей дал это поручение, как я увидел консула, возвращавшегося в большом возбуждении. Вскоре я узнал и о причинах этого возбуждения. На своем пути он заметил одну из приближенных Жозефины, которая наблюдала за ним через окошечко выходившей в коридор уборной. После сильной вспышки гнева по поводу любопытства прекрасного пола он послал меня к разведчице враждебного лагеря, чтобы передать ей приказ молчать, если она не хочет, чтобы ее удалили».

На этот раз Наполеон отделался только испугом, потому что молодая шпионка была достаточно благоразумна, чтобы молчать. Однако эти путешествия по коридорам дворца показались Наполеону слишком небезопасными, и он приказал Констану нанять для мадам Дюшатель особняк на Елисейских Полях, где Наполеон и посещал ее время от времени.

Отношения Наполеона с этой придворной дамой завязались в конце 1803 года, однако приобрели более страстный характер только уже во время Империи.

Гертруда Кирхейзен пишет:

«Молодая женщина обладала всеми качествами, чтобы нравиться мужчине. Она была среднего роста, стройная и грациозная, белокурая и нежная. Она умела придавать любое выражение своим голубым глазам, кроме выражения открытой простоты. Искренность, по-видимому, не лежала в характере прекрасной придворной дамы. Она была большой актрисой и могла входить в салон Жозефины с невиннейшим лицом, только что выйдя из тайных покоев Наполеона. Ее внешность была скорее холодна, чем угодлива. Ее гордое лицо с немного длинным орлиным носом отнюдь не говорило о страстности натуры, и она всецело владела его выражением. Ничто не могло нарушить выдержанной ровности мадам Дюшатель. И все же в своей горделивой недоступности она была кокетлива на свой лад. Она часто и охотно показывала свои жемчужные зубки, потому что знала, что смех к ней идет и делает ее неотразимой. Ее руки были белы и прозрачны, ее ноги – малы и узки. Она восхитительно танцевала, играла на лютне и обладала красивым голосом. В умственном отношении она была менее интересна, хотя была не лишена известной хитрости и изворотливости.

Все эти качества прекрасной дамы сумел оценить не только один Наполеон, но и его пасынок, юный Эжен де Богарне. Он явно ухаживал за ней, и хитрая дипломатка делала вид, что разделяет его чувства. В действительности же он ей нужен был лишь для того, чтобы направить ревность Жозефины на ложный след. Злополучная Жозефина испытывала адские муки ревности. Она догадывалась, что между ее мужем и придворной дамой установилось тайное соглашение, но у нее не было на это прямых доказательств».

Естественно, когда Эжен убедился, что мадам Дюшатель только играет с ним и употребляет его вместо ширмы, он тут же оставил ее. Но она быстро нашла себе других добровольных помощников. Каролина Бонапарт, ненавидевшая Жозефину, и ее муж маршал Мюрат охотно взяли на себя роль пособников и любовной интриге Наполеона и стали устраивать ему свидания с мадам Дюшатель.

Однако Жозефину не так-то легко было провести. Как сообщает нам историк Жозеф Тюркан, она «мобилизовала весь свой штат шпионов, чтобы уличить супруга в измене». Ее люди подслушивали под дверью, следили повсюду, и она очень скоро узнала, что мадам Дюшатель явно пользуется исключительным вниманием Наполеона. Тем более что, как замечает Гертруда Кирхейзен, «он все меньше и меньше мог владеть собой в присутствии возлюбленной». В результате Жозефина, наделенная потрясающими женскими инстинктами, удвоила, нет – утроила свою бдительность.

Гертруда Кирхейзен пишет:

«Каждый вечер император приглашал мадам Дюшатель, Каролину Мюрат и мадам Ремюза составить ему партию в игре. Но вместо того, чтобы играть, он заводил с молодыми дамами сентиментальные разговоры о любви, о верности, ревности и т. п. Каждое слово, каждая фраза предназначалась для возлюбленной, которая давала односложные ответы, но зато тем красноречивее говорили ее глаза. В свою очередь, это красноречие взгляда предназначалось только для Наполеона. В это время Жозефина сидела в другом конце салона, также за карточным столом со своими дамами. Но она тоже только механически держала карты в руках, не думая об игре. С горящими глазами, с мукой в сердце, она буквально пожирала взглядом своего мужа и мадам Дюшатель. Но этой последней ничего нельзя было поставить в упрек в ее поведении с императором. Она была сдержанна к холодна, но в этой-то сдержанности и было заключено самое опасное кокетство. Ее глаза были томнее и нежнее, чем всегда, ее улыбка – тоньше и загадочнее, ее слова – осторожны, ответы – рассчитаны, а ее туалеты день ото дня становились все изысканнее.

Но вот однажды случилось, что мадам Дюшатель вдруг покинула салон императрицы без всякой видимой к тому причины. Жозефина заметила ее исчезновение. Ее подозрительность сразу всполошилась. Некоторое время спустя, так как мадам Дюшатель все еще не возвращалась, она тоже поднялась с места. Первым ее делом было пойти в рабочий кабинет императора. Ей сказали, что его там нет. В высшей степени возбужденная, она поднялась по винтовой лестнице наверх, в потайные комнаты. Дверь была заперта! За дверью она слышала голоса своего неверного мужа и придворной дамы. Бедная Жозефина! Он была вне себя. С отчаянием она постучала в дверь и плачущим голосом позвала ее по имени. На некоторое время все затихло. Потом дверь вдруг отворилась, и Наполеон появился перед ней с искаженным гневом лицом, а сзади него стояла мадам Дюшатель.

Ярость Наполеона на нескромность жены была беспредельна. Жозефина вся в слезах убежала в свои комнаты и дрожала от страха перед той сценой, которая должна была последовать. Действительно, Наполеон вскоре явился вслед за ней в ее будуар. Его гнев не утих и обрушился со всей силой на плачущую женщину. В своей ярости он разбил вдребезги несколько предметов, попавшихся ему под руку. Ему, наконец, надоело быть вечно под надзором, и он заговорил о разводе. Он должен это сделать ради политики, ему нужна жена, которая рожала бы ему детей. Она, Жозефнва, кажется, должна бы уж привыкнуть к его развлечениям. Он не то, что все остальные люди, и не позволит никому ставить ему условия. Единственным ответом Жозефины на все эти обвинения были слезы. Страшное слово «развод» наполнило ее ужасом перед возможностью подобной перспективы. Тропутый ее слезами, Наполеон смягчился. Он постарался утешить ее и оставил ее почти успокоенной».

Тем не менее он продолжил видеться с мадам Дюшатель. Все-таки он был очень увлечен ею. Но час фаворитки уже пробил, и ей в скором времени суждено было смириться с неизбежностью охлаждения отношений.

Приехав в конце февраля 1805 года в Мальмезон, Наполеон еще продолжал проводить с ней время наедине.

Историк Рональд Делдерфилд по этому поводу пишет:

«Император и его любовница и не пытались теперь скрывать свою связь и даже гуляли вместе вдоль оголившихся каштановых аллей».

Придворная дама Жозефины мадам де Ремюза в своих «Мемуарах» рассказывает:

«Император, к всеобщему изумлению, прогуливался в парке с мадам Дюшатель, почти не занимаясь делами. Императрица заливалась слезами, укрывшись в своих покоях. У нее не было больше сил устраивать сцены».

Мадам Дюшатель в это время, казалось, с каким-то нечеловеческим удовольствием старалась помучить несчастную императрицу. Она явно пренебрегала всеми правилами осторожности и словно гордилась своим положением фаворитки, выставляя это всем напоказ. Обычно женщины ведут себя так, когда уже предчувствуют, что их владычеству скоро наступит конец.

В самом деле, это были последние дни любви Наполеона и мадам Дюшатель, и Жозефине уже недолго оставалось ревновать и страдать. Как очень верно отмечает историк Рональд Делдерфилд, «конец наступил неожиданно». Либо Наполеон сжалился, наконец, над слезами жены, либо он устал от миловидной блондинки Дюшатель, либо ему просто наскучил этот любовный роман…

Ги Бретон дает нам следующее объяснение:

«Наполеон отдалился от мадам Дюшатель, но действительной причиной было не горестное состояние супруги, а амбиции, которые начала проявлять любовница.

– Моя подлинная любовь, – говорил он, – это власть. – Я испытал много бед, чтобы завоевать ее, я не позволю отнять ее у меня, и не желаю делить ее с кем-либо, я всегда буду единственным ее господином.

А ведь он „чувствовал, что его хотят прибрать к рукам” (слова Фредерика Массона). Правда, дама, достаточно умная и опекаемая умными советчиками, ничего для себя не просила. Доходя почти что до маккиавелистской изощренности, она отказывалась даже от подарков щедрого любовника.

Однажды Наполеон прислал ей свой портрет в рамке, украшенной крупными бриллиантами. Она оставила у себя портрет и отослала ему рамку, „найдя роскошный подарок оскорбительным”.

Такое бескорыстие удивило и постепенно подкупило императора: он стал прислушиваться к ее рекомендациям…

Но в конечном счете Наполеон понял игру своей любовницы.

– Она хотела, – сказал он однажды, – быть на одном уровне со мной. Я отобрал у нее через Дюрока свои любовные письма, не желая видеть их изданными, как это практиковалось у других государей.

С момента, когда Наполеон понял, что любовница хочет стать фавориткой и править рядом с ним, или даже управлять им, он решил порвать с ней».

Как бы то ни было, он пришел к Жозефине и покаялся во всех своих грехах.

– Не плачь из-за этого, – ласково сказал он, – все это ничего не значит…

И Жозефина конечно же все простила ему. Как говорится, чья бы корова мычала…

Мадам де Ремюза пишет:

«Он признался ей, что был влюблен, но теперь с этим кончено».

Рассказав все, он воззвал к Жозефине, умоляя о помощи в деле разрыва с ее соперницей. Надо сказать, что идея с помощью жены избавиться от любовницы – достаточно своеобразна, но Жозефину это не смутило. Как утверждает мадам де Ремюза, «императрица, надо воздать ей должное, никогда не была мстительной. Избавившись от своих опасений, она снова стала для императора снисходительной супругой, которая так легко прощала его грехи».

На следующий день она позвала к себе мадам Дюшатель и объявила ей, что император больше не будет посещать ее спальню.

– А я лично приказываю вам не носить больше таких глубоких декольте, которые горячат ему кровь. Император поручил мне передать вам, что отныне вы не должны выказывать ему никаких знаков нежности, какие были дозволены вам ранее.

Мадам Дюшатель не возразила ни единым словом.

По свидетельству мадам де Ремюза, «она показала себя классической любовницей, не придав никакого значения отставке и предупреждениям, приняв все хладнокровно, без эмоций, без тени признательности за былой фавор; она явила жадным взорам двора холодно горделивые манеры, доказав, что сердце ее не было затронуто в этой оборвавшейся связи».

Гертруда Кирхейзен описывает их разговор следующим образом:

«Почти материнским тонон она выставила ей на вид всю неосторожность ее поведения, предупреждала, насколько легко она может этим самым повредить своей репутации, говорила ей, что она молода и неопытна и многое другое. Но мадам Дюшатель осталась холодна и не обнаружила ни малейшего волнения. Гордо и высокомерно она отрицала все, в чем императрица упрекала ее. И, несмотря на то что она знала, что всему двору известна ее история, она не выказала ни смущения, ни подавленности, и сохраняла более чем когда-либо свой гордый вид».

Наполеон теперь, казалось, совсем забыл о своей возлюбленной. Теперь он даже перестал разговаривать с ней. По мнению Ги Бретона, «император вел себя по хамски». Может быть, он стыдился того, что на этот раз непрошенная любовь так долго держала его в плену.

Любовь? В этом нет никаких сомнений. Ближайший сподвижник Наполеона генерал Арман де Коленкур, например, по этому поводу пишет:

«Напрасно думают, что у него было много фавориток. Конечно, порой кто-нибудь кружил ему голову, но любовь редко была для него потребностью и, пожалуй, даже редко была для него удовольствием. Он жил слишком на виду у всех, чтобы предаваться удовольствиям, которые, в сущности, мало развлекали его, а к тому же длились не больше мгновения. Впрочем, он был по-настоящему влюблен в течение нескольких дней в мадам Дюшатель».

Итак, возможно, Наполеон стыдился этой непрошенной любви. Вернее, своей реакции на нее. Может быть… В конце концов, со всяким может случиться. И со всякой. Ведь Жозефина тоже изменяла ему. Ведь что такое измена? Кто-то считает, что это способ уберечь любовь, кто-то – что это развитие вкуса и т. д. В самом деле, сколько людей, столько и мнений. Отчаявшись изменить супруга, ему изменяют. И к не желающей изменяться супруге это относится точно в такой же степени. Впрочем, в данном конкретном случае, не это главное. Главное заключалось в том, что слово «развод» было произнесено.

Глава тринадцатая. Технология развода с Жозефиной

Это была любовь с первого взгляда

Напомним, что Наполеон познакомился со своей будущей женой Жозефиной в ноябре 1795 года. В то время он был простым генералом. Грациозная креолка (Жозефина, как известно, родилась на острове Мартиника) сразу поразила воображение двадцатишестилетнего корсиканца, и он принялся испепелять ее горящим взглядом.

Храбрый на поле битвы, Наполеон, однако, был весьма робок в отношениях с женщинами, вниманием которых он не был избалован. Несколько дней ему потребовалось на то, чтобы решиться первый раз заговорить с Жозефиной. Она же, будучи женщиной опытной, ободрила его, с восторгом отозвавшись о его военных подвигах. По признанию самого Наполеона, эти похвалы буквально опьянили его. После этого он не мог говорить ни с кем другим и не отходил от нее ни на шаг. Совершенно очевидно, что это была любовь с первого взгляда.

Будуар Жозефины в Мальмезоне

Жозефина овладела Наполеоном всецело и вскоре уже стала казаться ему идеалом женщины. Ее же смущало лишь одно: ей было уже, как говорится, «за тридцать». Конечно же она умела искусно скрывать это, но терять время было нельзя. После казни мужа Жозефина осталась одна с двумя детьми на руках, и влюбленный генерал Бонапарт виделся ей весьма перспективной партией. Неважно, что он был маловат ростом, неважно, что он был болезненно бледен и носил такую смешную прическу, а его мундир был изношен до неприличия. Мудрая Жозефина с первого дня знакомства смогла разглядеть в нем человека, для которого не существует ничего невозможного. Короче говоря, ей нужен был мужчина, на которого можно было опереться, и Наполеон был именно таким мужчиной.

Самого же Наполеона влекла к Жозефине только любовь, безумная любовь впечатлительного южанина, закомплексованного и истосковавшегося по женскому вниманию. Прошлое Жозефины его не волновало, и союз с виконтессой де Богарне представлялся ему вершиной счастья.

Подлог в брачном договоре

Наполеон, как известно, был человеком, который решал вопросы быстро и четко. Задача поставлена – она должна быть выполнена любой ценой. Сказано – сделано. Не прошло и четырех месяцев после их знакомства, как 9 марта 1796 года в ратуше 2-го парижского округа на улице д’Антэн состоялось бракосочетание Наполеона Бонапарта с Жозефиной де Богарне, урожденной Таше де ля Пажери.

Накануне этого у нотариуса Рагидо в присутствии юного адъютанта Лемаруа был составлен брачный договор. В нем жених не заявил никакого имущества, кроме шпаги и мундира, но каким-то одному ему известным образом гарантировал жене на случай своей смерти пожизненную пенсию в тысячу пятьсот франков ежемесячно.

В этом документе имелся и еще ряд неточностей, на которые нотариус «не обратил внимания». Слишком уж велика была разница в возрасте между женихом и невестой, причем намного старше был не жених, а как раз наоборот. Чтобы не вызывать ненужных разговоров, Наполеон прибавил себе полтора года, заявив, что он родился не 15 августа 1769 года, а 5 января 1768 года, Жозефина же, родившаяся 23 июня 1763 года, сделала себя моложе на четыре года. Таким образом, Наполеон указал в брачном договоре, что ему двадцать восемь лет, а Жозефина – что ей неполных двадцать девять лет. Внешние приличия были соблюдены. Знала бы Жозефина, чем эта невинная ложь обернется для нее.

В тот же день Наполеон переехал в дом Жозефины на улице Шантрен, а через две недели он уехал на войну в Италию, оставив любившую столичную жизнь и сопряженные с ней удовольствия Жозефину одну. Уезжать в долгосрочную командировку через две недели после свадьбы не рекомендуется и сейчас, а двести лет назад это было прямо-таки непозволительной ошибкой. Тем более, когда речь шла о таком бурлящем романтическими эмоциями городе, как Париж. Однако поймет это влюбленный Наполеон не сразу.

Судьбу не обманешь

Если исследовать исторический факт бракосочетания Наполеона и Жозефины с точки зрения знаков Зодиака и их совместимости, то получается интересная картина. Наполеон, как известно, был Львом, а Жозефина – Раком. С точки зрения совместимости Раки и Львы обычно плохо уживаются друг с другом, проводя большую часть времени в ссорах и борьбе за власть в доме.

Совершив подлог в брачном договоре, Наполеон переименовал себя в Козерога, а Жозефина осталась Раком, изменив лишь год рождения и не тронув его даты. Но судьбу не обманешь. Хоть для Козерогов Раки и являются наиболее надежными партнерами, но развод действительно любивших друг друга Наполеона и Жозефины был предопределен. Слишком уж много аргументов «против» было у этого брака. Во-первых, категорически против креолки был весь клан Бонапартов, открыто объявивший войну самозванке. Во-вторых, как выяснилось, Жозефина не могла больше иметь детей, а ставшему императором Наполеону непременно нужен был наследник. В-третьих, на развод с Жозефиной Наполеона толкали его министры и политики, искавшие возможности укрепления через новый брак необходимого Франции союза с Австрией.

В результате человеческое чувство уступило место государственным соображениям и целесообразности. Решение о разводе созрело уже в 1807 году, а прошедшие после этого два года были полны горьких переживаний: доводами «за» были политика и интересы Франции, доводами «против» – любовь и жалость. Это решение было одним из самых трудных в жизни Наполеона, оно потребовало от него нечеловеческого напряжения сил.

Решение принято

Судьба Жозефины была окончательно решена 16 декабря 1809 года.

Биограф Наполеона Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш пишет:

«Наполеон мог думать, что достиг апогея своей славы. Однако же честолюбие его все еще не было насыщено. Его мучило желание основать свою собственную династию; он уже не довольствовался тем, что усыновил принца Эжена, а хотел иметь прямого наследника и вступить в родственные связи с каким-либо из древних владетельных домов Европы. Вопрос о разводе с императрицей Жозефиной был решен. Тщеславие пересилило привязанность».

На самом деле, и мы это знаем, Наполеон уже несколько лет задумывался о возможном разводе, но это происходило не потому, что его любимая жена, которой он готов был простить все на свете, утратила для него былую привлекательность. Главная причина заключалась в другом, совсем в другом. Политики ведь они, как марионетки. Они не принадлежат сами себе и не могут делать то, что им заблагорассудится. Великим людям только кажется, что они всесильны. На самом деле высокое положение – это всего лишь блистательное рабство. В период расцвета Империи Наполеон уже не был прежним генералом Бонапартом, влюбленным в красавицу-креолку. То есть – нет, он все еще был влюблен в нее, но теперь, став императором, перед которым дрожала вся Европа, он не мог позволить себе просто любить того, кто ему так нравился. Теперь для него было безумно важно иметь законного наследника. Он знал, что без наследника труды его жизни со временем утратят всякий смысл. Во всяком случае, в той степени, в какой это понимал он.

Жозефина не могла подарить ему ребенка. Это было совершенно ясно, и вариантов у честолюбца, к сожалению, оставалось не так много. Все их называет историк Фредерик Массон:

«Таким образом, конец колебаниям! Покончено с борьбой, которая целых два года занимала его мысль и терзала сердце; борьбой с самим собою, когда дни и ночи были отравлены мучительной боязнью разрыва, когда, раньше, чем решиться на жертву, он исчерпал все комбинации, какие только мог придумать его изобретательный ум. Усыновление побочного ребенка, симуляция беременности, даже возврат к одному из сыновей Гортензии – он все обдумал, все перебрал, был готов на все, но на деле одно только практично, одно только может дать прочную основу империи. Он это чувствует, он это понимает. И чтобы избавить себя от волнений, а особенно, чтобы избавить от них свою жену, чтобы не начать снова колебаться, он из Шёнбрунна отдает приказ архитектору в Фонтенбло наглухо отделить апартаменты императрицы от его апартаментов. И когда Жозефина приезжает, он отказывается принять ее и сидит, запершись с министром».

Разделение наглухо покоев императора и императрицы – это был серьезный ход. Это была уже не просто очередная ссора двух супругов, которая, по сути, является их личным делом. В конце концов, все так живут: поссорились – помирились, поссорились – помирились… Без далеко идущих заявлений и выводов… На сей раз это был поступок, направленный на то, чтобы его увидели все. Чтобы все, наконец, поняли, что ситуация серьезна и решение принято. Впрочем, все было не так просто, как может показаться.

Историк Рональд Делдерфилд по этому поводу замечает:

«После ворчания и недолгого морализаторства он ничего не сказал о разводе и никак не объяснил причину разделения их покоев».

После этого они некоторое время провели в спокойной, хотя и несколько взвинченной обстановке. Но решение, как бы кому чего ни хотелось, уже было принято, и решение это имело для Наполеона и Жозефины очень далеко идущие последствия.

Рональд Делдерфилд пишет:

«Это решение было самым трудным из всех, какие ему приходилось принимать, и стоило бесконечных переживаний. Приняв такое решение, он совершенно изменился, потому что для этого ему понадобилось столь страшное напряжение силы воли, что он даже утратил способность принимать решения. В течение шести предстоящих лет нерешительность сыграет важную роль в его падении. В конце концов, это приведет его к такому положению, когда за него все решения будут принимать его тюремщики».

Русский проект Наполеона

Кажется, Вольтер говорил, что развод столь же стар, как и брак, но брак на несколько недель древнее. Конечно, это шутка, но шутка с очень большим подтекстом. К разводу вообще можно относиться по-разному. Кто-то, например, считает развод панацеей от всех недугов, но потом вдруг обнаруживает, что лекарство оказалось гораздо хуже болезни. Кто-то называет развод внезапно наступившей неизбежностью. Кто-то вообще считает, что хорошее дело браком не назовут…

У Наполеона и Жозефины их развод, похоже, был предрешен. Слишком уж высоко забрались эти люди, слишком уж сильны стали обстоятельства, от которых они не могли не зависеть. До непоследственно развода «de jure», впрочем, имел место целый ряд весьма интересных событий, о которых нельзя не рассказать.

6 июля 1809 года Наполеон одержал громкую победу при Ваграме и через пять недель заключил с австрийцами так называемый Венский мир. После этого, уже твердо решившись на развод и не общаясь с Жозефиной, он отправил шифрованную депешу генералу Арману де Коленкуру, послу Франции в России. В депеше было написано:

«Господин посол… Император решился, наконец, на развод… Император говорил о своем разводе в Эрфурте с императором Александром, которому надо напомнить, что он обещал выдать за императора свою сестру, принцессу Анну. Император желает, чтобы вы обговорили этот вопрос с императором Александром, действуя прямо, без обиняков.

Вы должны доставить нам сведения об этой принцессе, особенно сроки, в которые она созреет для материнства».

Речь в этой депеше шла о Великой княжне Анне Павловне, сестре Александра I. Эта девушка получила прекрасное домашнее образование: помимо языков (русского, французского и немецкого), живописи и музыки, она изучала основы математики и естественных наук. По отзыву современников, Анна, «высокая ростом, статная, с прекрасными глазами», была «хотя и не красавица, но взор ее исполнен доброты».

Только что разгромивший Австрию Наполеон действительно сватался к ней в 1809 году, однако, как и следовало ожидать, под предлогом молодости пятнадцатилетней невесты он получил вежливый отказ. Как пишет историк А.З. Манфред, «при резко враждебном отношении его (Александра I) матери Марии Феодоровны и всего русского общества к Наполеону брак его сестры был фактически невозможен».

В 1816 году Анна Павловна выйдет замуж за наследника королевства Нидерланды кронпринца Виллема-Фредерика.

Но летом 1809 года Наполеон еще этого не мог знать. В ожидании ответа от русского императора и полностью уверенный в его согласии, он стал все более отстраняться от Жозефины и теперь встречался с ней только за обедом.

Обморок императрицы

До ноября месяца Наполеон медлил с решительным объяснением. Наконец, 30 ноября 1809 года в конце обеда он объявил той, которую всегда так любил, что намерен ее покинуть.

Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш пишет:

«Это случилось 30 ноября 1809 года. В этот день император и императрица обедали вместе; он был мрачен и задумчив, она грустна и молчалива. После обеда присутствовавшие оставили их наедине.

„Жозефина, милая Жозефина, – сказал, наконец, Наполеон, – ты знаешь, я любил тебя!.. Тебе, одной тебе обязан я всеми минутами счастья, которые имел в жизни. Жозефина, моя судьба побеждает мою волю. Перед выгодами Франции я должен заглушить самый голос сердца”.

Императрица не хотела слушать более; она быстро прервала речь своего супруга и сказала: „Не говори: я это знала; я понимаю тебя…” Рыдания помешали ей продолжать…»

По словам Рональда Делдерфилда, Жозефина «приняла эти прозрачные намеки с неловким молчанием».

Прозрачные намеки? Интересная трактовка…

Когда муж говорит, что намерен жениться на «брюхе», что династия без наследника – это династия без фундамента, что высшие государственные интересы требуют, чтобы у него был ребенок, разве это намеки? Для неспособной больше иметь детей жены, к сожалению, это – не намеки, это – приговор, окончательный и не подлежащий обжалованию.

Собственно, Жозефина в глубине души уже давно была готова к этому. С момента своего неосмотрительного поведения, когда она так глупо и так открыто проводила время с Ипполитом Шарлем в Мальмезоне, она знала, что развод вполне возможен. Но не неизбежен же! Когда Наполеон возвращался из Италии и Египта, она выдерживала ужасные бури, растворяя его гнев в непрекращавшихся потоках слез, поддержанных искренними мольбами сына и дочери.

Рональд Делдерфилд пишет:

«Несмотря на многие месяцы подавляемых предчувствий, это явилось для нее страшным ударом.

Мягким, прерывающимся голосом он говорил ей о „неумолимой судьбе”, об их общей обязанности „принести в жертву собственное счастье ради интересов Франции”.

Не надеясь на успех, она пустила в ход последнее средство. Издала два пронзительных крика, завыла и изобразила обморок отчаяния».

Изобразила? По этому вопросу имеются различные мнения. Но факт остается фактом: Жозефина вскрикнула и упала на ковер…

Барон Луи де Боссе, первый камергер двора императорицы и свидетель этой необычайной сцены, рассказывает:

«Я дежурил в Тюильри с понедельника, 27 ноября. В этот день, а также в последующий вторник и среду, я заметил искаженное лицо императрицы и молчаливую сдержанность в поведении императора. Изредка он нарушал молчание за обедом двумя-тремя вопросами, не обращая внимания на то, что ему отвечали. Обед в эти дни заканчивался в десять минут».

События вечера 30 ноября Луи де Боссе описывает следующим образом:

«Их Величества сели за стол. На Жозефине была большая белая шляпа с лентами, завязанными под подбородком, частично скрывавшая ее лицо. Тем не менее я увидел, что она заплакана и сейчас с трудом удерживает слезы. Она показалась мне воплощением боли и отчаяния.

За столом в этот день царило безмолвие. Единственными словами, которые произнес Наполеон, обращаясь ко мне, были:

– Какая сегодня погода?

Задав этот вопрос, он вышел из столовой в гостиную».

Камердинер Наполеона Констан Вери описывает эту сцену так:

«Его Величество нарушил царившую тишину глубоким вздохом, за которым последовали обращенные к одному из офицеров следующие слова: „Который сейчас час?” Судя по всему, это был бесцельный вопрос, поскольку император не слышал или, по крайней мере, казалось, что не слышал, ответа; но почти немедленно он встал из-за стола, и за ним медленными шагами последовала императрица, прижимая к губам носовой платок, словно желая подавить рыдания.

Был принесен кофе, и, в соответствии с обычаем, паж вручил поднос императрице, чтобы она могла сама наполнить чашку; но император перехватил поднос, налил кофе в чашку и бросил в нее сахар, не отрывая взгляда от императрицы, которая продолжала стоять, словно пораженная оцепенением. Наполеон выпил кофе и вернул чашку пажу, затем подал сигнал, что хочет остаться один с императрицей, и закрыл дверь салона».

Луи де Боссе продолжает свой рассказ:

«Жозефина последовала за ним. Подали кофе; император взял чашку и знаком отослал всех из комнаты. Я немедленно вышел. Обуреваемый грустными мыслями, я сел в углу столовой в кресле, наблюдая за лакеями, которые убирали со стола. Вдруг из гостиной раздались крики императрицы Жозефины…»

Констан Вери:

«Через несколько минут я услышал крики и вскочил с кресла; в тот же момент император открыл быстро двери, выглянул и увидел только нас двоих. Императрица лежала на полу, крича так, словно у нее разрывалось сердце: „Нет, ты этого не сделаешь! Ты не можешь убить меня!”»

Луи де Боссе:

«Один из слуг бросился к двери, но я не дал ему ее открыть. Я еще стоял у двери, когда император открыл ее сам и живо сказал мне:

– Войдите, Боссе, и закройте дверь.

Я вошел в гостиную и увидел лежащую навзничь на ковре императрицу, испускающую крики и душераздирающие стоны.

– Нет, я не переживу этого, – повторяла несчастная».

Констан Вери в своих «Мемуарах» называет Луи де Боссе «человеком, который был со мной». Фактически они были единственными, кто присутствовал при этой сцене, и каждый из них склонен преувеличивать свою роль. Наверное, это желание погреться в лучах славы великого человека вполне естественно.

Продолжим же сравнение их показаний.

Констан Вери:

«Потом я узнал, что император попросил его помочь перенести императрицу в ее апартаменты. „У нее, – объяснил он, – сильное нервное потрясение, и ее состояние требует, чтобы о ней немедленно позаботились”. Господин де Боссе с помощью императора поднял императрицу на руки; и император, взяв лампу с каминной доски, освещал путь господину де Боссе вдоль коридора, из которого небольшая лестница вела вниз, в апартаменты императрицы. Эта лестница была столь узкой, что человек с такой ношей не смог бы спуститься, не рискуя упасть; и господин де Боссе призвал на помощь хранителя архивов, который обязан был всегда находиться у дверей императорского кабинета, которые выходили на эту лестницу. Хранителю архивов передали лампу, в которой уже не было необходимости, так как во дворце повсюду только что зажгли лампы. Его Величество прошел мимо хранителя архивов, который все еще держал лампу, и, взяв ноги Ее Величества, вдвоем с господином де Боссе благополучно донес находившуюся в состоянии обморока императрицу вниз по лестнице до ее спальной комнаты».

Луи де Боссе:

«Наполеон спросил меня:

– Вы достаточно сильны, чтобы взять Жозефину на руки и отнести ее по внутренней лестнице в ее покои, где ей окажут помощь?

Я повиновался. Я приподнял ее и, с помощью императора, взял на руки, а он взял со стола канделябр и открыл дверь в небольшую неосвещенную комнату, из которой был выход на потайную лестницу. Наполеон встал с канделябром в руке на первой ступеньке, а я осторожно начал спускаться; тогда Наполеон позвал слугу, дежурившего круглые сутки у другой потайной двери гостиной, которая тоже выходила на эту лестницу; он передал слуге канделябр, в котором уже не было необходимости, так как мы достигли освещенной части лестницы. Наполеон приказал слуге идти впереди, а сам пошел следом за мной, придерживая ноги Жозефины. Был момент, когда я, задев своей шпагой стенку узкого прохода, споткнулся, и мы чуть не упали, но все обошлось благополучно. Мы вошли в спальню и положили драгоценную ношу на турецкий диван.

Император дернул звонок, вызывая горничных императрицы».

Констан Вери:

«Император звонком вызвал придворных женщин. Когда они пришли, он удалился со слезами на глазах. Этот случай настолько повлиял из императора, что он сказал господину де Боссе дрожащим, прерывающимся голосом несколько слов, которые тот при любых обстоятельствах должен был хранить в тайне. Волнение императора было очень сильным, если он решился рассказать господину де Боссе о причине отчаяния Ее Величества: интересы Франции и имперской династии потребовали решений вопреки велениям его сердца, развод стал его долгом – прискорбным и болезненным, но обязательным».

Луи де Боссе, несший Жозефину на руках, рассказывает весьма интересную подробность:

«Когда в гостиной я взял императрицу на руки, она перестала плакать. Я решил, что она потеряла сознание, но, очевидно, лишь на несколько секунд. Когда я оступился, я вынужден был сжать ее сильнее, чтобы не уронить; ее голова лежала на моем правом плече, и вдруг она сказала, не открывая глаз:

– Вы прижимаете меня слишком сильно.

Я понял, что она уже не в обмороке.

Во время всей этой сцены внимание мое было приковано к Жозефине, и я не смотрел на Наполеона. Когда Жозефину окружили горничные, Наполеон прошел в маленькую гостиную, я последовал за ним. Он был в таком волнении, что начал изливаться мне, и я узнал причину того, что только что произошло на моих глазах.

– Интересы Франции и моей династии заставляют меня пренебречь сердечной привязанностью. Развод – суровый долг для меня. Три дня назад Гортензия сообщила Жозефине о моем решении разойтись с ней. Я думал, что у нее стойкий характер, и не ждал такой сцены; тем более, я огорчен сейчас. Я жалею ее всей душой…

Слова вырывались с трудом, взволнованный голос замирал в конце каждой фразы, он тяжело дышал… Изливаться мне, настолько удаленному от него, – да, он действительно был вне себя. Вся эта сцена длилась не больше восьми минут.

Наполеон послал за доктором Корвисаром, королевой Гортензией, за Камбасересом и Фуше. Прежде чем подняться к себе, он справился о состоянии Жозефины, которая уже немного успокоилась.

Я последовал за ним и, войдя в столовую, увидел на ковре свою шляпу, которую я снял и бросил, прежде чем взять на руки Жозефину. Чтобы избежать расспросов и комментариев, я сказал пажам и привратникам, что у императрицы был сильный нервный припадок».

Историк Рональд Делдерфилд, подробно анализирующий вышеописанную сцену, делает вывод о том, что Жозефина лишь талантливо имитировала обморок, надеясь на то, что Наполеон в очередной раз смягчится и отменит свое решение. Он пишет:

«Де Боссе поступал мудро, выполняя обязанности дворцового слуги. Он помалкивал об этом до тех пор, пока не написал своих „Мемуаров”. Из его описания можно предположить, что они подмигнули друг другу».

Ги Бретон комментирует рассказ Луи де Боссе еще жестче:

«Это необычайное свидетельство доказывает, что Жозефина лгала до самого последнего эпизода своей жизни с Наполеоном.

После того, как любовь ее к нему иссякла, после многочисленных измен, когда, пренебрегая своим саном и возрастом, она то и дело награждала его рогами на глазах у всего Парижа, она исполнила комедию, изображая великую скорбь. Когда упал занавес этой истории, он скрыл игру, полную фальши. Бедный, наивный император!»

Забавное недоразумение

После сцены, описанной бароном де Боссе, в течение нескольких дней пронзительные стоны Жозефины доносились из ее внутренних покоев, отдаваясь эхом в коридорах и на лестницах. Отзвуки их доходили даже до гостиных, переполненных встревоженными придворными. Родственники Наполеона не без наслаждения ловили их. Они всегда ненавидели Жозефину и теперь смаковали каждую ее жалобу, комментируя происходящее в весьма откровенных и совсем не великосветских выражениях.

– Вы только послушайте, как кричит эта шлюха! – восклицала Каролина Бонапарт.

– Да, старуху тряхонуло, как следует, – смеялся Жером Бонапарт.

– Больше не будет превращать императорский дворец в публичный дом, – поддакивала Полина Бонапарт.

По ироничному замечанию Ги Бретона, «так разговаривали в полнейшей простоте короли, королевы и сиятельства среди позолоченных лепных украшений дворца Тюильри, слушая „безумные рыдания” отвергнутой императрицы».

По словам биографа Наполеона Фридриха Кирхейзена, «Наполеона влекла к Жозефине только любовь. Он женился на ней только потому, что любил ее, – любил так, как только может любить мужчина женщину». Совершенно другими глазами смотрели на нее братья и сестры Наполеона. «Они видели в ней только ужасную кокетку, чересчур старую для Наполеона. Люсьен давно знал Жозефину. Он не выделял ее из толпы… Он утверждал даже, что Жозефина никогда не была красивой, особенно же тогда, когда красота ее уже начала блекнуть. Но он все-таки старался быть справедливым. «Жозефина, – говорил он, – была не злая; или, вернее, о ее доброте говорили многие. Она была особенно добра, когда ей не нужно было ничего приносить в жертву».

Реакция детей Жозефины была иной. Гортензия только и делала, что плакала. По поводу Эжена все подмечавший Констан Вери пишет:

«Через несколько дней приехал вице-король Италии Эжен де Богарне, узнавший из уст самой императрицы об ужасном шаге, сделать который вынудили обстоятельства. От этой новости его охватило горе; возбужденный и полный отчаяния, он бросился искать Его Величество и, словно не мог поверить тому, что только что услыхал, спросил императора, правда ли то, что предстоит развод. Император кивнул, подтвердив это решение, и с печатью глубокой печали на лице протянул руку своему приемному сыну.

„Сир, разрешите мне уйти с вашей службы”. – „Что?” – „Да, сир; сын той, кто более не является императрицей, не может оставаться вице-королем. Я хочу сопровождать мать в ее уединении и утешать ее”. – „Эжен, ты хочешь покинуть меня? Ты? Ах, ты не знаешь, насколько вески причины, которые заставляют меня придерживаться намеченного плана. И если у меня будет сын – мое самое сокровенное желание, сын, который так необходим мне, – кто будет заменять меня, когда я буду отсутствовать? Кто будет ему отцом, когда я умру? Кто будет растить его и кто сделает из него мужчину?”

Слезы наполнили глаза императора, когда он произносил эти слова. Он взял руку Эжена и, притянув его к себе, нежно обнял».

Ироничный Ги Бретон снижает мелодраматичность повествования:

«Сетования Жозефины все же не были совсем уж притворными. Фальшивой была скорбь любящей супруги, но сетования об утрате высокого положения были вполне искренними. Креолка рыдала при мысли о предстоящей утрате почестей, денег, дворцов, платьев, драгоценностей и прочих артибутов жены великого императора. Она, забыв о чувстве собственного достоинства, день и ночь жаловалась своим горничным и модисткам».

И все же, несмотря ни на что, Жозефина вынуждена была «делать хорошую мину» на торжественных церемониях, устроенных в начале декабря 1809 года в честь глав государств, прибывших в Париж для празднования подписания Венского мирного договора.

Несколько дней Наполеон сохранял за ней прежнее положение, но в день торжества в соборе Парижской Богоматери решил продемонстрировать обществу, что расставание супругов вот-вот состоится. В это утро императрице было приказано ехать на церемонию не в карете императора, а в другой, что попроще. Но парижане и не заметили этого в связи с одной забавной случайностью.

Вслед за Наполеоном поднялся в карету его брат Жером, король Вестфалии. Маленького роста, тонкий, грациозный, он был в белом атласном костюме с кружевным жабо, в черной бархатной шляпе, украшенной пучком белых перьев, прикрепленных бриллиантовой пряжкой.

Парижане, приветствовавшие императорскую карету, приняли его за Жозефину. Ему зааплодировали, он в ответ помахал рукой, и толпа закричала в восторге:

– Да здравствует императрица!

По словам Ги Бретона, «это qui pro quo[10] привело некоего англосакса, случайного посетителя столицы, к странным умозаключениям относительно нравов императорской семьи».

Церемония развода

Когда празднества закончились, император велел архиканцлеру Империи и лучшему юристу Франции Камбасересу разработать процедуру развода.

Пока тот подготавливал все детали церемониала, Жозефина продолжала торговаться с Наполеоном за свое согласие на развод.

Фредерик Массон по этому поводу пишет:

«Но на этот раз – нечего делать, никакой лазейки, никакого средства. Она пускает все-таки в ход обмороки и слезы, без всякой надежды снова овладеть им, только для того, чтобы извлечь наибольшие выгоды из положения, в которое попала. Она желает прочно устроить сына, желает, чтобы было исполнено то, что ей обещано для него. Что же касается ее самой, то, прежде всего и особенно, она не желает уезжать из Парижа, затем она желает, чтобы были уплачены ее долги, потом, чтобы за ней сохранили ранг и прерогативы императрицы, потом еще, чтобы у нее были деньги, много денег».

Сначала Наполеон предложил ей миллион.

Жозефина отрицательно покачала головой и заявила, что о такой смехотворной сумме не стоит и говорить.

– Полтора миллиона? – спросил Наполеон, насупившись.

Со спокойной уверенностью старой содержанки Жозефина лишь пожала плечами.

– Два миллиона?

Она улыбнулась и сказала:

– Три.

Наполеон подумал, что это явно чересчур, но согласился.

После этого Жозефина кинулась ему на шею, выражая почти детскую радость. При этом она не забыла потребовать для себя еще и три замка: один – в Париже, другой – в пригороде Парижа, третий – в провинции. Но и это еще не все. Она потребовала выплаты всех своих долгов и ежегодной ренты.

Фредерик Массон пишет:

«И она получает все, чего желает: Елисейский дворец, как городскую резиденцию, Мальмезон, как летнюю, Наваррский замок – для охоты, три миллиона в год, тот же почет, каким пользовалась раньше, титул, гербы, охрану, эскорт, весь внешний декорум царствующей императрицы, особое место в государстве, место в высшей степени странное, пожалуй, единственное в своем роде, не имеющее себе примера, если не восходить к эпохам Рима и Византии».

Несколько дней спустя, 16 декабря 1809 года, в девять часов вечера, Жозефина предстала перед семьей Наполеона в полном составе, перед плачущими Гортензией и Эженом, перед архиканцлером Камбасересом, перед государственным министром Реньо де Сен Жан д’Анжели и подписала акт развода.

Перед этим она сказала:

– Я обязана заявить, что, поскольку я больше не могу надеяться родить детей и тем самым удовлетворить политические потребности императора и интересы Франции, я счастлива, что могу предоставить ему самые убедительные доказательства своей привязанности и преданности, которые когда-либо предоставлялись на этой земле… Я всем обязана его доброте: его рука короновала меня… Я останусь лучшим другом императора…

Камердинер Наполеона Констан Вери вспоминает:

«Наконец, этот роковой день наступил. Это было 16 декабря. Императорская семья собралась одетая в строго официальные костюмы, когда вошла императрица в простом белом платье, полностью лишенном украшений. Она была бледна, но спокойна и облокачивалась на руку королевы Гортензии, которая была такой же бледной, но находилась в состоянии гораздо большего волнения, чем ее августейшая мать. Принц де Богарне стоял рядом с императором и так сильно дрожал всем телом, что казалось, он может упасть в любую минуту. Когда вошла императрица, граф Реньо де Сен-Жан д’Анжели зачитал документ о разводе.

Его прослушали в глубоком молчании, и каждое лицо выражало сильнейшие чувства участия и озабоченности. Императрица казалась более спокойной, чем все остальные, хотя слезы беспрестанно текли по ее лицу. Она сидела в кресле посреди салона, облокотившись на край стола, в то время как королева Гортензия стояла, всхлипывая, позади нее. Чтение документа закончилось, императрица встала, вытерла глаза и голосом почти твердым произнесла слова согласия, после чего села в кресло, взяла ручку у господина Реньо де Сен-Жан д’Анжели и подписала документ. Затем она тут же удалилась.

Во время этой ужасной церемонии император не произнес ни слова, не сделал ни одного жеста, но стоял неподвижно, словно статуя. Почти безумным взглядом он уставился в одну точку и пребывал в полном молчании и в подавленном настроении весь день».

Историк Рональд Делдерфилд комментирует это так:

«Хотя семья и ликовала в связи с наконец-то наступившим для них торжеством, члены ее не осмеливались обнаруживать свою радость. Выражение лица императора было чрезмерно мрачным и торжественным, а дочь Жозефины Гортензия проплакала всю встречу.

Сама Жозефина сохраняла спокойствие, потому что ее худшие страхи уже рассеялись. Озабоченная до самого последнего момента материальными соображениями о туалетах и доходах, она испытала огромное облегчение, когда узнала, что не лишится никаких внешних атрибутов своего положения».

И все же, кто бы что ни говорил, этот день закончился самым неожиданным образом.

Камердинер Наполеона Констан Вери рассказывает:

«Вечером, когда Его Величество только лег спать, а я ждал его последних указаний, вдруг отворилась дверь и вошла императрица. Ее волосы были в полном беспорядке, а лицо выдавало сильнейшее волнение. Ее вид привел меня в ужас. Жозефина (отныне она стала просто Жозефиной), дрожа, как в лихорадке, подошла к императору, остановилась и, заливаясь слезами самым душераздирающим образом, упала на постель, обвив руками шею императора, а затем стала осыпать его самыми нежными и бурными ласками. Я не могу описать свои чувства при виде всего этого. Император также зарыдал, присел на постель и, прижав Жозефину к груди, стал говорить ей: „Успокойся, моя хорошая Жозефина, будь более разумной! Успокойся, мужайся, мужайся. Я всегда буду твоим другом”. Рыдания сдавили горло императрицы, и она не могла отвечать: и тогда последовала молчаливая сцена, во время которой их слезы и рыдания слились воедино, и эта сцена сказала больше, чем самые нежные выражения.

Наконец, Его Величество, придя в себя от этого краткого забвения, увидел, что я нахожусь в комнате, и сказал прерывающимся от слез голосом: „Выйди, Констан”. Я подчинился и вышел в соседнюю комнату. Через час мимо меня прошла Жозефина, по-прежнему печальная и в слезах. Поравнявшись со мной, она доброжелательно кивнула мне. Я затем вернулся в спальню императора, чтобы, как обычно, погасить свет. Император лежал молча, так закрывшись одеялом, что нельзя было увидеть его лицо.

На следующее утро он не упомянул о ночном визите, но у него был страдающий и угнетенный вид, и из его груди исходили вздохи, которые он не мог подавить. В течение всего времени, пока одевался, он не разговаривал и, как только закончился туалет, сразу же ушел в свой кабинет».

Любитель подобных сцен Ги Бретон не может удержаться от едкого комментария:

«Потом, как считают некоторые историки, которые, уж будьте уверены, свечки там не держали, Наполеон воздал последнюю почесть „маленькой черной роще” Жозефины, и месье де Буйе, который никогда не выражается обиняками, пишет в своих „Мемуарах”, что император „выпил последний стакан вина, на посошок”.

Возможно, конечно, что и после пятнадцати лет брака страсть генерала Бонапарта по-прежнему была сильнее императорской повадки Наполеона.

Как бы то ни было, Жозефина провела час в спальне Наполеона».

Кто знает, как все обстояло на самом деле…

Подложные брачные договоры могут оказаться полезны

Относительно развода Наполеона и Жозефины можно отметить и еще один удивительный момент. Официально развод был введен во Франции революционным декретом от 20 сентября 1792 года. По мнению «строителей новой жизни», право на развод было одной из составляющих частей общей свободы человека. После этого гигантская волна разводов буквально захлестнула страну. Через десять лет, работая над своим вошедшим в историю Гражданским Кодексом, Наполеон решил ввести в принцип права развода ряд ограничений. После принятия Кодекса Наполеона простой ссылки на несовместимость характеров уже стало недостаточно (подобный довод Наполеон посчитал вульгарным). Необходимым стало доказательство факта измены одного из супругов, причем, как это ни смешно звучит сейчас, прелюбодеяние мужа, как повод для развода, должно было непременно быть совершено непосредственно в семейной квартире, а прелюбодеяние жены – в каком угодно месте. Были введены и возрастные ограничения, затрудняющие разводы: в частности, разрешались разводы лишь после двух, а запрещались – после двадцати совместно прожитых лет. Кроме того, самим же Наполеоном в Кодекс была внесена статья, категорически запрещавшая оставлять женщину сорока пяти лет и старше по одному лишь требованию мужа.

Формально на момент развода Жозефине было сорок шесть лет, и Наполеон, согласно своему же собственному закону, не имел права инициировать развод с ней. Но вот тут-то ему и пригодился их старый брачный договор, в котором возраст Жозефины был уменьшен на четыре года. Согласно этому договору, Жозефине было лишь сорок два года, а значит, развод с ней был возможен.

Все это лишний раз подтверждает мысль французского историка Франсуа Вильмена, который говорил, что «в судьбе не бывает случайностей, а человек скорее сам создает свою судьбу, чем покорно встречает ее».

Глава четырнадцатая. Мальмезонская ссылка

Прощай, моя дорогая

17 декабря 1809 года началось перемещение бывшей императрицы Жозефины из дворца Тюильри, где она пять лет была «более чем королевой», в Мальмезонский замок.

Историк Рональд Делдерфилд описывает это скорбное мероприятие следующим образом:

«Оплакиваемая другими, она удалилась из Тюильри, чтобы никогда больше не переступить порога этого дворца. На улице лил, не переставая, дождь, словно бы Париж тоже оплакивал ее уход».

Получивший в 1809 году титул графа Империи Антуан-Клер Тибодо в своей «Истории Наполеона Бонапарта» дает нам чуть меньше сентиментальных метафор и чуть больше подробностей:

«Попрощавшись с Наполеоном, Жозефина и ее дочь Гортензия покинули дворец Тюильри, а он в это время председательствовал на заседании Государственного совета. Приехав в Мальмезон, она, заливаясь слезами, стала жаловаться на свою судьбу, на семью, на советников своего мужа, на неверных придворных, на неблагодарность людей, которых она буквально осыпала благодеяниями. Ее придворная дама, мадам де Ларошфуко, которую Жозефина выручила в одной весьма неприятной ситуации, изменила ей первой».

Кровать во второй спальне Наполеона

Последнее было очень неприятно, ведь Аделаида-Мария-Франсуаза де Ларошфуко, как мы уже говорили, была родственницей Жозефины.

По словам Ги Бретона, Жозефина «обосновалась в Мальмезоне со своими восемью сотнями платьев, двадцатью норковыми манто, тысячей пар шелковых чулок, попугаем, собаками, обезьянами и воспоминаниями».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман подводит итог:

«Итак, она в ссылке. Осмотрим это место.

Полагали, что после развода императрица покинет если не Францию, то, по крайней мере, окрестности Парижа.

Носился слух, что Жозефина выберет резиденцией Ахен. Ничего подобного. Она отправилась в Мальмезои. И не только потому, что любила это место. Мальмезон – напоминание о только что прошедшем, милый его осколок. Кроме того, отсюда недалеко до Парижа. А для «ссыльной» Жозефины так важно иметь возможность быстро при необходимости (какой, Боже?) прибыть в столицу».

В 1809 году Мальмезон лишь смутно напоминал то, что было куплено в 1799 году. Все было перестроено и отремонтировано, и это обошлось государственной казне в несколько миллионов франков. Теперь это место полностью принадлежало Жозефине, но и она не была свободна от него. По сути, Гектор Флейшам прав, она была в ссылке. Но о ней не забыли.

О том, как развод влияет на женщину, написано очень и очень много, но часто забывается тот факт, что разводятся двое – мужчина и женщина. Вряд ли справедливо полагать, что мужчины переносят развод спокойно, с облегчением и чувствуют себя совершенно счастливыми. Более того, психологи уверяют, что после развода подавляющее большинство мужчин впадает едва ли не в депрессию. Дело в том, что мужчины, какими сильными они бы ни казались, за годы семейной жизни привыкают к определенному укладу и оказываются в растерянности от свалившейся на них «новой жизни». Многие из них, попав в состояние стресса, начинают совершать «странные» поступки. Не стал исключением и Наполеон.

Его верный камердинер Констан Вери констатирует:

«После этого события, столь печального для сердца императрицы, из-за которого она так и не смогла обрести покоя, она никогда больше не покидала Мальмезон, не считая немногих поездок в Наварру. Каждый раз, когда я возвращался в Париж вместе с императором, моей первой обязанностью было посещение Мальмезона, хотя я редко возил с собой письмо от императора, так как он писал Жозефине только в случае чрезвычайных обстоятельств. Но перед тем как я направлялся в Мальмезон, император почти неизменно напутствовал меня следующими словами: „Скажи императрице, что я здоров и что я желаю, чтобы она была счастлива”. В тот момент, когда я прибывал в Мальмезон, императрица бросала все дела, чтобы только поговорить со мной; и зачастую я оставался с ней целый час, а то и два; в течение всего этого времени мы говорили только об императоре».

Биограф Наполеона Фредерик Масон отмечает:

«Он показывает свои непрестанные заботы о бывшей жене, то и дело гоня во весь карьер в Мальмезон пажей, шталмейстеров, камергеров, высших офицеров, чтобы иметь всегда свежие новости о каждом часе, каждом мгновении, которое она проводит без него. И как встревоженный любовник, как самый верный и самый нежный любовник, он пишет письмо за письмом, заставляет всех окружающих ездить к ней с визитами, желает знать до мельчайших подробностей, как живет отвергнутая им жена. Нет такой любезности, нет такой милости, которых он не оказал бы ей, чувствуя себя виноватым перед нею».

Это может показаться удивительным, но через пару дней после отъезда Жозефины Наполеон вдруг явился в Мальмезон навестить печальную изгнанницу.

Антуан-Клер Тибодо рассказывает:

«Император приехал в Мальмезон; встреча была дружеской. Придворные набрались смелости и тоже приехали, опасаясь сделать больше, чем надо, или не сделать необходимого, полностью ориентируясь на своего хозяина».

Относительно утверждения, что встреча была «дружеской», с графом можно, конечно, поспорить. Известно, например, что Наполеон почти целый час говорил Жозефине о своей негасимой любви, а также о своем долге перед Францией, нарушившем их «счастливую семейную жизнь». Вернувшись к себе, он написал ей письмо, в котором говорилось:

«Если ты меня еще любишь, то должна приложить все силы, чтобы быть счастливой и без меня. Прошу тебя, не подвергай ни малейшему сомнению мою постоянную и нежную дружбу к тебе. Я никогда не буду счастлив, зная, что ты несчастна. Прощай, моя дорогая!»

Этими красноречивыми оборотами Наполеон, видимо, лишний раз хотел показать своей бывшей жене, что вынужден был уступить соображениям долга перед своей страной, но несчастная женщина отреагировала на подобное объяснение типично по-женски – она проплакала несколько дней и ночей. Она никак не могла понять, как она может быть счастливой, будучи так коварно брошенной мужем пусть даже и из сображений самого что ни на есть здравого смысла. Впрочем, а могла ли она быть по-настоящему счастливой с человеком, считавшим ее абсолютно разумным существом и всерьез рассчитывавшим на понимание в столь драматических обстоятельствах.

Фредерик Массон утверждает, что Наполеон, опасаясь новой вспышки чувств, стал нарочно ставить между собой и Жозефиной посторонних людей. Он пишет:

«Когда он является в Мальмезон, чтобы повидать ее и постараться утешить, он даже не входит в ее покои, старается все время держаться на виду у всех, потому что хочет, чтобы и Жозефина, и все знали, что между ними все кончено навсегда».

Короче говоря, любовь – любовью, но теперь никаких частых разговоров, никакой возможности объясниться, никаких поводов заговорить себя, залить слезами и вынудить, как это уже не раз бывало, отменить принятое решение.

Жизнь «мальмезонской затворницы»

Итак, с 17 декабря 1809 года Жозефина оказалась в своеобразной мальмезонской ссылке. Об этом периоде жизни ее придворная дама Жоржетта Дюкрест пишет следующее:

«Императрица, сохранив к императору привязанность, граничащую с обожанием, не позволила переставить ни одного стула в помещении, которое он занимал, и предпочла тесниться. Все осталось в том же самом положении, как было, когда император покинул свой кабинет: книга по истории, положенная на бюро, была открыта на той же странице, где он остановился; на пере сохранились чернила, которыми минуту спустя могли писаться законы для Европы; карта земных полушарий, по которой он показывал страны, которые хотел завоевать, носила некоторые следы нетерпеливых волнений, причиненных, быть может, легкими возражениями. Жозефина взяла на себя труд стирания пыли, оскверняющей то, что она называла „своими реликвиями”, и редко давала разрешение входить в это святилище.

Римская постель Наполеона без занавесей, по стенам его комнаты развешаны ружья, и несколько принадлежностей мужского туалета разбросаны по мебели. Казалось, он сейчас войдет в эту комнату, откуда он изгнал себя навсегда».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман считает, что слова Жоржеты Дюкрест – «не аргумент», так как она «писала скорее с усердием, нежели с точностью». И вообще он уверен, что это легенда «изображает Жозефину времен „мальмезонского заточения” олицетворением безутешной печали и благородного отчаяния».

Гектор Флейшман задается вопросом, действительно ли Жозефина была столь безутешна? Отвечая на этот вопрос положительно, обычно обращают внимание на письмо Жозефины маршалу Мармону, в котором есть такие слова: «Вы знаете, какова моя привязанность к императору, и можете судить, что я выстрадала. Только его счастье может вознаградить меня за такое самопожертвование».

По мнению биографа Жозефины, «это письмо вряд ли стоит использовать в качестве решающего аргумента, так как оно направлено тому, кто непременно должен был показать его императору».

А вот свидетельство графини Анны Потоцкой, встречавшейся с Жозефиной в Мальмезоне:

«Я очень хотела быть ей представленной, но она не принимала иностранцев и виделась только с теми, кто своей неизменной преданностью заслужил ее доверие и привязанность. Ее бедное исстрадавшееся сердце замкнулось в своем горе: насколько раньше Жозефина любила свет, настолько теперь она стремилась к одиночеству. По крайней мере, в Мальмезоне она была застрахована от назойливого любопытства. Рассказывали, что она много плакала и не старалась скрыть свое горе. Она всей душой была привязана к Наполеону, и ей было гораздо больнее потерять его, чем свое блестящее положение».

На самом деле, представленная трогательная картина вряд ли имела слишком много общего с реальностью.

Гектор Флейшман пишет:

«Как, не утешившись, Жозефина могла бы менее чем через месяц после развода настойчиво вмешиваться в переговоры о женитьбе Наполеона? А ведь она даже давала советы Меттерниху относительно невесты – Марии-Луизы. Жозефина даже предложила свои услуги самой австриячке. И та, нисколько не считая это компрометирующим, согласилась „поболтать”».

Мальмезонские любовники Жозефины

Гектор Флейшман поднимает и еще один немаловажный вопрос:

«Как могла безутешная Жозефина поддаться плотскому порыву с кем-либо, кроме Наполеона?»

Однозначного ответа на этот вопрос нет, равно как нет и однозначного доказательства того, что Жозефина этому «плотскому порыву» действительно поддалась. Зато есть немало утверждений и так называемых свидетельств очевидцев.

Тот же Гектор Флейшман пишет:

«Имеется свидетельство Виель-Кастеля-сына, который утверждает, что отец его вновь сделался после развода любовником Жозефины, каким уже был раньше».

Барон де Виель-Кастель, автор двадцатитомной «Истории Реставрации», действительно написал такое о Жозефине и своем отце, служившем при ее дворе. Но можно ли полностью доверять его словам? Это, как говорится, дело каждого конкретного человека. По мнению Гектора Флейшмана, «этот Виель-Кастель слыл „значительной ничтожностью”. Но это, очевидно, не служило для Жозефины поводом презирать его. Ведь не презирала же она Ипполита Шарля».

Музыкальный салон в Мальмезоне

Также немало слухов ходило и о нежных отношениях Жозефины с неким графом Тюрпен де Криссе.

Его звали Ланселот-Теодор Тюрпен де Криссе. По профессии он был художником, весьма неплохим художником.

«Моя жизнь – это роман!» – любил говорить этот человек, принадлежавший к одному из самых старинных семейств провинции Анжу. Пережив ураганы Великой французской революции и послереволюционного террора, он стал камергером двора Жозефины. Их отношения могли бы показаться фарсом, но фарсом весьма полезным: он действительно профессионально помогал ей собирать коллекцию картин.

Этого двадцатидевятилетнего мужчину с буйной шевелюрой и потрясающей улыбкой Жозефина приблизила к себе два года назад, и это, кстати сказать, стало одной из косвенных причин ее развода с Наполеоном. Вернее, нет. Не совсем так. Это стало не одной из причин развода, а одним из факторов, который позволил Наполеону решиться на этот судьбоносный для себя шаг.

Очаровательная графиня де Кильмансегге, тайный агент императора, пишет в своих «Мемуарах»:

«Я глубоко переживала развод Наполеона с Жозефиной, хотя понимала, что без веской причины император никогда бы не решился на этот шаг. Но Жозефина нарушила супружескую верность, забыв о своем возрасте и королевском достоинстве.

Только несколько человек знали, что в отсутствие императора, несмотря на искреннюю привязанность к нему, Жозефина вступила в тайную связь с самым молодым камергером Тюрпен де Криссе, – впрочем, для нее это было не впервой.

Личные враги Ее Величества не упустили случая представить императору доказательства ее неверности, и, возможно, именно это помогло ему укротить свое сердце».

По словам специалиста по амурной истории Франции Ги Бретона, «после развода Жозефины с Наполеоном юный аристократ следовал за ней по пятам, и, находясь постоянно рядом, всегда готов был на любом диване или коврике провести успокоительный сеанс, в котором Жозефина очень нуждалась».

Гораздо более серьезный историк Десмонд Сьюард также утверждает, что после развода Жозефина была настроена «довольно легкомысленно и фривольно».

С тем же Ланселотом-Теодором Тюрпен де Криссе они вечно подшучивали друг над другом, о чем то шептались. Жозефина, несмотря на свои сорок шесть лет, была еще очень гибкая, с тонкой талией и легкой походкой, и со спины, особенно на расстоянии, ее нелегко было отличить от Гортензии, ее дочери.

Помимо графа Тюрпен де Криссе, Жозефина «наслаждалась обществом юного поклонника, герцога Фридриха-Людвига Мекленбург-Шверинского. Видимо, он тоже «заслужил ее доверие и привязанность». А еще в нем чувствовалась такая порода, такой стиль и изящество… Он был весьма хорош собой, и ему не было еще тридцати, хотя, должно быть, Жозефина понимала, что подобный глупый флирт наверняка выведет из себя» ее бывшего супруга.

«Глупый флирт» Жозефины привел к тому, что в начале 1810 года герцог Мекленбург Шверинский даже попросил ее руки.

Человек этот родился в 1778 году в Людвигслусте, и он был на пятнадцать лет моложе Жозефины. В 1799 году он женился на Великой княжне Елене Павловне, второй дочери русского императора Павла I, породнившись с Домом Романовых. В сентябре 1800 года у них родился сын, наследник герцогства Мекленбург-Шверинского, внук Павла I, названный в честь деда Паулем. В феврале 1803 года родилась дочь – принцесса Мария-Луиза-Александрина, а в сентябре того же года Елена Павловна умерла.

После предложения снявшего с себя многолетний траур герцога Мекленбург Шверинского положение графа Тюрпен де Криссе едва не пошатнулось, но Жозефина предпочла герцогу пенсию, назначенную ей Наполеоном. К тому же герцог Мекленбург Шверинский был холодным и на редкость суровым человеком. Казалось, что он вообще никогда не улыбался. Короче, он был настоящим герцогом, таким настоящим, что Жозефину охватывала тоска. В конечном итоге он отбыл ни с чем. После этого он женился в Веймаре на принцессе Каролине, второй дочери Великого герцога Саксен-Веймар-Эйзенах, а красавец Ланселот-Теодор Тюрпен де Криссе продолжил «добросовестно выполнять нелегкие, но сладостные обязанности, возложенные на него».

Замок Буа-Прё

Мальмезонский замок – это не единственное стороение в имении, которое досталось Жозефине. Рядом располагалась пара летних павильонов. Кроме того, рядом, как мы уже знаем, находилась оранжерея, а по соседству с ней замок Буа-Прё (Bois-Préau).

Замок Буа-Прё

Как и Мальмезонский замок, Буа-Прё принадлежал Жозефине.

История этого небольшого замка началась в конце XVII века. Первоначально это была одна из вотчин аббатства Сен-Дени, а потом она была куплена неким Фредериком Леонаром, королевским издателем. К 1700 году он закончил строительство замка.

В 1747 году его сын Фредерик-Пьер Леонар продал замок Жану Гарнье, бывшему поваренку, ставшему дворецким королевы Марии Лещинской. Жан Гарнье существенно перестроил поместье, возвел рядом баню, украсил соседний парк статуями.

Затем замок много раз переходил из рук в руки. В 1774 году граф де При продал его банкиру Луи Жюльену. В 1796 году тот умер, и владелицей стала его дочь Анна-Мари Жюльен, которая вошла в историю тем, что отказалась продать свое владение Наполеону, несмотря на заманчивые предложения, которые были ей сделаны. В конечном итоге эта упрямая женщина трагически погибла (в марте 1808 года ее нашли утонувшей в соседнем озере), и лишь после этого Жозефина смогла расширить свое владение в направлении деревни Рюэй.

По поводу замка Буа-Прё Наполеон в сентябре 1809 года написал Жозефине:

«Строение стоит не больше 120 000 франков. Тем не менее делай что хочешь, если тебя это забавляет, но, если ты его купишь, не разрушай его и не превращай в руины».

Через три недели после развода он передал Жозефине двести тысяч франков на покупку Буа-Прё, и 29 января 1810 года контракт купли-продажи был подписан. После этого Жозефина тут же приказала разрушить стену, разделявшую Мальмезон и Буа-Прё, и стало возможно ходить в Рюэй, не выбираясь за пределы своего владения. В замке Буа-Прё стали жить некоторые люди из придворных служб Жозефины. Кроме того, туда были перевезены все излишки книг Мальмезонской библиотеки.

Не удивительно, что Жозефина поручила Луи Берто переделать сад вокруг своего нового замка. Кстати сказать, лишь смерть бывшей императрицы прекратила начатые работы.

Долги Жозефины

Секретарем Жозефины был Жан-Клод Баллуэ. Он же выполнял обязанности ее интенданта по финансам. Вернее сказать, он не выполнял эти обязанности, так как выполнять их было невозможно. По словам Баллуэ, «было очевидно, что императрица никогда не экономила». Она даже не пыталась это делать…

Историк Бернар Шевалье характеризует Жозефину следующим образом:

«Она не могла противостоять своим капризам и желаниям».

Тот же Мальмезон, например, она купила, даже не представляя толком, откуда возьмет на это деньги. На первый платеж она заняла пятнадцать тысяч франков у Жана Люиллье. Наполеону она об этом даже не написала, считая «такой пустяк» совершенно излишним. Понятное дело, она быстро привыкла оперировать миллионами…

По этому поводу Бернар Шевалье отмечает:

«Чаще всего Жозефина прибегала к уловкам, чтобы император не знал о масштабах ее долгов: она занимала у всех вокруг, у финансиста Уврара, у своего ювелира Фонсье, даже у своих собственных детей».

Школьный товарищ и секретарь Наполеона Луи-Антуан де Бурьенн рассказывает, что, находясь при нем, он никогда не получал фиксированного жалованья. Он мог брать «из кассы столько, сколько ему нужно, для своих расходов, равно как и для его расходов». Наполеон всегда легко относился к деньгам и редко требовал от того же Бурьенна отчета.

Известен, например, такой весьма характерный эпизод. Как-то зимой 1800 года Наполеон сказал Бурьенну:

– Погода стала плохая, и я теперь редко буду ездить в Мальмезон. Поезжай туда, забери мои бумаги и кое-какие мелкие вещи. Вот ключ от моего секретера. Возьми все, что там находится.

Через четыре часа Бурьенн вернулся. Наполеон в это время обедал. Бурьенн положил перед ним вещи, привезенные из Мальмезона. Среди них оказались пятнадцать тысяч франков, которые Бурьенн нашел в одном из ящиков секретера.

Наполеон удивился:

– Что это за деньги?

– Я не знаю, – ответил Бурьенн, – это лежало в вашем секретере.

– Aх! Да, да, я совсем забыл, это на мелкие расходы…

Как видим, Наполеон не был мелочным человеком, считавшим «каждую копейку». При этом, по свидетельству того же Луи-Антуана де Бурьенна, у него «существовал большой резерв для оплаты долгов Жозефины, и это заслуживает того, чтобы сделать несколько замечаний».

Луи-Антуан де Бурьенн в своих «Мемуарах» пишет:

«Земля в Мальмезоне стоила сто шестьдесят тысяч франков; Жозефина приобрела ее у господина Лекуто, когда мы были в Египте. Там было сделано много усовершенствований, было возведено несколько новых построек; наконец, добавился парк, который стал просто великолепным. Все это появилось не из воздуха. Первые платежи за эту покупку были сделаны, но это не было единственной задолженностью Жозефины. Кредиторы мало-помалу начали шептаться, это произвело плохое впечатление в Париже, и я уверяю, что я был настолько уверен в недовольстве Первого консула, что постоянно откладывал момент объявления ему об этом. С большим удовлетворением я узнал о том, что господин де Талейран опередил меня. Никто не был способен так „подсластить пилюлю” Бонапарту. Имея незвисимый характер и образ мышления, он оказал ему услугу, рассказав о зреющем недовольстве относительно долгов, наделанных его женой во время его экспедиции на Восток. Бонапарт понял, что нужно срочно действовать.

Это было вечером, в половине двенадцатого, когда Талейран затронул эту деликатную тему. Как только он удалился, я вошел в кабинет Бонапарта, где тот сидел один. Он мне сказал:

– Бурьенн, Талейран рассказал мне о долгах моей жены. Спроси ее о точном их объеме. Пусть она признается во всем. Я хочу с этим покончить, и я не желаю, чтобы это продолжалось, но не оплачивай все, пусть тебе сначала покажут счета этих шельмецов, они все – банда воров…

На следующий день я встретился с Жозефиной. Она сначала была восхищена распоряжениями своего мужа, но это длилось недолго. Когда я попросил у нее точный отчет по ее долгам, она сказала, чтобы я не настаивал и довольствовался тем, в чем она признается.

Я ей сказал:

– Мадам, я не могу вам передать недовольство Первого консула. Он считает, что вы должны значительную сумму, и он настроен оплатить ваш долг. Конечно, вам придется выслушать его упреки и пережить не самую приятную сцену, но она будет одинаковой как для той суммы, в которой вы сознаетесь, так и для гораздо большей суммы. Если вы скроете часть вашего долга, через некоторое время разговоры возобновятся, они дойдут до ушей Первого консула, и его недовольство станет еще большим. Поверьте мне, сознайтесь во всем. Результаты будут теми же, вам лишь один раз придется выслушать неприятные для себя вещи. Если же вы будете тянуть, это будет повторяться многократно.

– Я никогда не смогу сказать ему все, это невозможно. Окажите мне услугу, воздержитесь от того, чтобы разглашать то, что я вам скажу. Я должна, мне кажется, примерно миллион двести тысяч франков, но я признаюсь лишь в шестистах тысячах. Я не буду больше делать долги, а разницу оплачу сама, постепенно, экономя на всем.

– Мадам, я уверен, что ваши долги не удастся покрыть суммой в шестьсот тысяч франков, но я вам гарантирую, что ваши неудобства будут одинаковыми как для шестисот тысяч, так и для суммы вдвое большей…

– Я этого не сделаю никогда, Бурьенн. Я его знаю, он очень рассердится, а я этого не выношу.

Еще через четверть часа разговора на ту же тему я вынужден был уступить и пообещать объявить Первому консулу лишь о шестистах тысячах франков. Можно себе представить ярость Первого консула. Он прекрасно понимал, что его жена что-то скрывает, но все же он сказал:

– Хорошо! Возьми шестьсот тысяч, но ликвидируй все долги этой суммой, и чтобы я об этом больше не слышал. Я приказываю давить на поставщиков и ничего им не давать, если они не откажутся от своих огромных прибылей. Нужно их приучить не давать так просто товар в кредит.

Мадам Бонапарт предоставила мне свои записи. Завышения в ценах были связаны со страхом, что платеж будет сделан нескоро. Мне показалось также, что было немало преувеличений и в перечне поставленных вещей: я, например, увидел, что было изготовлено тридцать восемь новых шляпок за месяц и по очень высокой цене; там были перья цапли по 1800 франков. Я спросил у Жозефины, как она может носить по две шляпки в день; она ответила, что это, скорее всего, какая-то ошибка. Преувеличения сапожника по ценам и по предметам также не показались смехотворными. Я не говорю о других поставщиках, это был аналогичный грабеж…

Мне стыдно сказать, но большая часть поставщиков довольствовалась лишь частью запрошенных сумм; один из них получил 35 000 франков вместо 80 000 и имел неосторожность сказать мне, что хотел бы заработать еще. Наконец, мне посчастливилось, после длительных споров, урегулировать все суммой в 600 000 франков. Но мадам Бонапарт вскоре вновь впала в те же излишества».

Фредерик Массон в книге «Наполеон и его женщины», говоря о Жозефине, подводит итог:

«Не умея считать, постоянно покупая, никогда не платя, воображая, что уплачено все, когда отдана только ничтожная часть долга, она уже тащит за собою, как будет тащить в течение всей Империи, до своего последнего часа, целый хвост кредиторов, которые постоянно толкают ее на новые расходы, счета которых она без конца удлиняет, ни на минуту не задумываясь о сроках платежей. Когда наступает срок уплаты, она плачет, рыдает, теряет голову, придумывает самые безрассудные комбинации, клянется и Богом, и чертом, и если ей удалось выгадать хотя бы немного времени, считает, что все спасено».

Далее Фредерик Массон приводит совершенно возмутительный пример трат Жозефины:

«Одним только поставщикам она должна, как утверждают, миллион двести тысяч франков, что вполне возможно, так как это обычные размеры ее банкротств. Но есть нечто худшее, чего не знают: она купила в кантоне Гляббэ, в департаменте Диль, национального достояния на 1 195 000 франков, и две трети этой суммы должна уплатить она, а остальную треть взяла на себя ее тетка, мадам Реноден, ставшая мадам де Богарне, у которой нет для этого ни единого су».

Относительно покупки Мальмезона Фредерик Массон пишет:

«Она купила у гражданина Лекуто землю и имение Мальмезон, обязуясь уплатить 225 000 франков за основное имущество, 37 516 франков за зеркала, мебель, домашнюю утварь и припасы и 9111 франков пошлин. В счет этого долга она уплатила 37 516 франков за обстановку, «продав принадлежавшие ей брильянты и драгоценности». Но остальное подлежит взысканию, а кто же заплатит?

Несомненно, она может сказать, что Бонапарт, посетивший Мальмезон до своего отъезда в Египет, предлагал за имение 250 000 франков – приблизительно ту сумму, какую обязалась выплатить и она. Но после того, как он видел Мальмезон, Бонапарт видел Ри, ему очень понравилась мысль купить этот замок, а потом он увлекся каким-то имением в Бургундии. К тому же он не дал ей никаких полномочий покупать от его имени. Деньги он доверил своему брату Жозефу; через Жозефа же он выплачивал Жозефине ее годовую пенсию в 40 000 франков; о своих проектах он сообщал только Жозефу – ведь за все это время не было из Египта ни единого письма от него к жене».

Как мы уже знаем, Наполеон в конечном итоге оплатил все.

Далее Фредерик Массон рассуждает следующим образом:

«Ничто не принадлежит ей, даже дом на улице Победы – он был куплен на деньги Бонапарта. Ей остаются ее драгоценности, собранные в Италии, которые она любит показывать и которые, по отзывам современницы, достойны фигурировать в сказках «Тысяча и одна ночь», ей остаются еще картины, статуи и старинные вещи… Но что это в сравнении с тем, что она должна?»

После развода ничего не изменилось. Наполеон продолжил оплачивать долги своей бывшей жены.

Фредерик Массон констатирует:

«Он уплачивает 1 195 000 франков за национальное достояние в департаменте Диль, которое впоследствии послужат приданым Марии-Аделаиде, она же Адель, побочной дочери покойного господина де Богарне, когда Жозефина выдаст ее замуж за пехотного капитана Франсуа-Мишеля Леконта. Он уплачивает долг за Мальмезон, 225 000 франков – пустяки; он уплачивает 1 200 000 франков поставщикам, но предусмотрительно собирает все счета, приказывает привести их в порядок и, благодаря этому, вычтя стоимость недопоставленных предметов и понизив некоторые слишком высокие цены, отделывается половиной: 600 000 франков ровным счетом.

Этого могло быть достаточно для того, чтобы заставить Жозефину задуматься, если она вообще на это способна: муж, который так оплачивает более двух миллионов долгов, – это такой содержатель, какого нелегко найти, и который заслуживает того, чтобы для него кое-чем пожертвовать».

Похоже, Жозефина так ничего и не поняла, ни над чем не задумалась, ничем не пожертвовала. После развода выделенной ренты ей все равно не хватало, а Наполеон не мог допустить, чтобы Жозефина тратила больше, чем его новая жена, ставшая императрицей. Он не мог допустить, но она все же тратила, тратила, тратила…

Бернар Шевалье пишет:

«Наследники после смерти Жозефины обнаружили долгов на три миллиона франков, многие из которых восходили еще к первым годам Империи».

Брак Наполеона с Марией-Луизой Австрийской

Избавившись от Жозефины, Наполеон активно приступил к осуществлению своих матримониальных планов.

Уже 21 января 1810 года он собрал свое ближайшее окружение, чтобы спросить их мнение по поводу «брачного альянса, отвечающего интересам Франции». Большинство выступивших высказалось за девятнадцатилетнюю эрцгерцогиню Марию-Луизу, дочь австрийского императора Франца I и племянницу казненной Марии-Антуанетты, супруги казненного французского короля Людовика XVI.

Императрица Мария-Луиза с сыном, Римским королем. Художник Франсуа Жерар

Но тут выяснилось одно интересное обстоятельство: оказалось, что, разрушив брак гражданский, Наполеон еще не обрубил связывавшие его с Жозефиной церковные узы, а император Австрии категорически выступил против брака своей дочери, который заключался бы иначе, чем по предписаниям и канонам его религии.

Как выяснилось, правом расторгать королевские церковные браки обладал лишь один человек – папа Римский. Но Наполеон и тут быстро нашел нужное ему решение: 3 января 1810 года были в спешном порядке собраны один архиепископ и четыре епископа, которые, сославшись на небольшие нарушения процедуры бракосочетания, единогласно постановили, что «брак между императором и императрицей объявляется утратившим силу». Парижское архиепископство 12 января 1810 года подтвердило это решение, и попробовало бы оно его не подтвердить. Таким образом, последняя нить, связывавшая Жозефину с Наполеоном, лопнула окончательно и бесповоротно.

Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш в своей «Истории императора Наполеона» по поводу этого брака пишет:

«На маршала Бертье было возложено поручение ехать в Вену с официальным предложением. Маршал прибыл в столицу Австрии в начале марта 1810 года и, доставив сперва портрет своего императора, представился австрийскому императору на торжественной аудиенции.

В короткой речи Бертье изложил причину посольства. Император отвечал, что согласен отдать Наполеону руку дочери. Эрцгерцогиня тоже выразила согласие, и 11 марта праздновали в Вене бракосочетание. Новая императрица французов отправилась в путь 13 марта, и 27-го прибыла в Компьень, где Наполеон располагал встретить ее. Первое свидание должно было происходить по великолепному церемониалу; но Наполеон не мог преодолеть своего нетерпения и нарушил правила, им же самим предписанные.

В сопровождении одного Неаполитанского короля, в дождливую погоду выехал он тайно из Компьеня, стал у дверей небольшой сельской церкви и, увидев Марию-Луизу, бросился к ее карете.

Они приехали в Компьеньский дворец вместе; потом отправились в Сен-Клу, где 1 апреля совершился гражданский брак. На другой день они въехали в столицу. Церемония духовного брака происходила в тот же день в Луврской капелле со всей придворной пышностью и с возможным великолепием католического венчания. Император и императрица приняли благословение на брак от кардинала Феша, в присутствии всей императорской фамилии, кардиналов, архиепископов, епископов, сановников и депутации от всех сословий государства. То было истинно народное торжество; весь Париж предался веселью, и даже соседние народы радовались, воображая, что брак Наполеона с австрийской эрцгерцогиней будет прямым залогом мира».

Переезд Жозефины в Нормандию

После заключения брака Наполеона с Марией-Луизой Австрийской Жозефина, дабы не травмировать нежных чувств «молодоженов», была отправлена в далекий Наваррский замок. Что называется, докатилась…

Новое место ее негласной ссылки находилось в Нормандии, в мрачном замке, построенном в ста с лишним километрах от Парижа. 11 марта 1810 года Наполеон преобразовал это скромное имение в герцогство и жаловал Жозефине титул герцогини Наваррской.

27 марта 1810 года рыдающая Жозефина оставила Мальмезон и отбыла в Нормандию.

Проезжавшую через Эврё несчастную изгнанницу Жозефину напоследок побаловали артиллерийским салютом и парадом национальной гвардии, но вся эта показуха никак не смогла сгладить тягостных впечатлений от ее нового места жительства. Наваррский замок, построенный в конце XVII века, был безвкусен и мрачен. Свое название «Наваррский» он получил от имени королевы Наваррской, первой жены короля Людовика XII, жившей здесь в изгнании в имении, на месте которого и был построен этот уродливый замок, представлявший собой трехэтажный каменный куб, планировавшийся в свое время, как основание для гигантского памятника знаменитому полководцу маршалу Тюренну. Памятник так и не был построен, а возведенного «уродца» местные жители прозвали «кастрюлей» за удивительную схожесть приплюснутого купола замка с этим предметом домашнего обихода. Вот в этой-то «кастрюле» и предстояло «царствовать» униженной и оскорбленной Жозефине.

Замок был холодным и полуразвалившимся, и уроженке солнечной Мартиники он показался, по меньшей мере, Северным полюсом. Уже через месяц она начала «бомбардировать» своего бывшего мужа просьбами разрешить ей вернуться в Мальмезон. «Ваше Величество может не сомневаться, – писала она, – что я буду жить в Мальмезоне в полном уединении так, словно я нахожусь за тысячу льё от Парижа».

15 мая, когда суета с бракосочетанием Наполеона немного улеглась, Жозефина, наконец, получила положительный ответ на свои мольбы. Для нее это было счастье, причем не то приятное ощущение, которое обычно получают от созерцания страданий ближнего, а настоящее счастье избавления от своих собственных страданий.

Первое время Жозефина, как и обещала, жила в Мальмезоне в полном уединении, но ее кипучая натура оказалась сильнее соображений самосохранения. Снова начались бесконечные балы и приглашения гостей, причем уже в июне месяце сам Наполеон не удержался и навестил Мальмезон. Затем он приехал еще раз, затем – еще и еще.

Первая горничная Жозефины мадемуазель Аврийон весьма деликатно написала об этом:

«Император приезжал несколько раз, но редко, нанести визит императрице».

Как вспоминает графиня Анна Потоцкая, «так как император часто посещал бывшую императрицу, Мария-Луиза была очень недовольна этим». И ее, в принципе, можно понять. А кончилось все тем, что австриячка закатила Наполеону громкий скандал и потребовала немедленного возвращения Жозефины в ее «Наваррское владение».

Так 22 ноября 1810 года сказка кончилась, прекрасная карета превратилась в тыкву, породистые лошади – в мышей, а Жозефина вновь оказалась в Нормандии. В Эврё ее на этот раз никто не встречал, не было ни салютов, ни грома оркестров: месть новой императрицы по отношению к старой была продумана до мелочей. Надменная австриячка указала креолке на ее место. Подумаешь, герцогиня Наваррская…

Рождение Римского короля

Медленно прошла промозгло-слякотная зима. Сколько слез было пролито Жозефиной за это время, знает лишь она сама. Но вот 20 марта 1811 года в Наварру прибыл почтмейстер из Эврё и привез Жозефине новость, взбудоражившую всю Францию: новая жена Наполеона Мария-Луиза родила мальчика, наследника императора! И надо же такому случиться, что это произошло в день Святого Жозефа.

Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш описывает рождение наследника так:

«19 марта 1811 года императрица Мария-Луиза почувствовала первые боли, показывавшие, что она скоро будет матерью. Сначала опасались трудных родов; знаменитый доктор Дюбуа, предвидя, что, может быть, придется решиться на трудную операцию, спросил, что делать, если нужно будет пожертвовать матерью или новорожденным? „Заботьтесь только о матери”, – живо отвечал Наполеон, в котором человеческие чувства в эту торжественную минуту взяли верх над расчетами и соображениями монарха. 20 числа в девять часов утра все опасения исчезли, все желания исполнились: Мария-Луиза разрешилась от бремени сыном, которого Наполеон принял в свои объятия и показывал придворным, восклицая в упоении радости: „Вот Римский король!”

Гром пушек скоро возвестил столице о счастливом событии, которым исполнялись все желания главы государства. Праздники и публичные увеселения доказывали участие великого народа в счастье великого человека. Неаполь, Милан, все города, покоренные французским оружием, подражали Парижу. Все сословия государства и иностранные послы подносили поздравления счастливому отцу Римского короля».

Что могла попросить Жозефина у своего заступника Святого Жозефа в такой день? Конечно же возможности вновь вернуться в дорогой ее сердцу Мальмезон. И такая возможность вскоре была ей предоставлена.

Уже в Мальмезоне Жозефина как-то сказала своей фрейлине, мадам д’Арбер:

– Сын! Как счастлив должен быть император!..

Ее немногочисленные придворные, в порыве верноподданических чувств, поспешили поздравить Наполеона, а Жозефина поднялась к себе и написала самое примечательное из всех дошедших до нас ее писем.

«Сир, в потоке поздравлений, который хлынет изо всех уголков Европы, всех городов Франции, от каждого полка вашей гвардии, не потонет ли слабый голос простой женщины? Соблаговолите ли вы выслушать ту, которая так часто утешала вас в минуты печали и врачевала раны вашего сердца, выслушать сейчас, когда единственное ее желание – разделить с вами счастье, венец ваших чаяний? Смею ли я, не будучи больше вашей женой, поздравить вас с рождением сына?

Мне было бы приятней, если бы лично вы, а не артиллерийский салют в Эврё, известили меня о рождении Римского короля, но я понимаю: для вас превыше всего государственные дела, а также та, которая осчастливила вас, воплотив самые сокровенные ваши желания. Быть преданней меня невозможно, но она сделала для вас гораздо больше, обеспечив благоденствие Франции. Конечно, ваша нежность и забота, в первую очередь, принадлежат ей, но, быть может, и я, на чью долю выпало быть рядом с вами в самые трудные времена, заслужила хоть малую толику любви, которую вы питаете к императрице Марии Луизе. Смею надеяться, что, поцеловав сына, вы возьметесь за перо, чтобы побеседовать со своим самым близким другом…

От вас, и только от вас, я мечтаю узнать, здоров ли ваш сын, похож ли на вас и будет ли мне позволено однажды увидеть его. Иными словами, я жду от вас полной доверительности. Полагаю, моя безграничная преданность вам, которую я сохраню до конца своих дней, дает мне право на нее рассчитывать».

В полночь, со специальным нарочным, письмо было отправлено в Париж. А через день Жозефина получила от Наполеона записочку:

«Друг мой, благодарю тебя за письмо.

Мальчик родился крупный и здоровый. Надеюсь, и впредь все будет хорошо. У него мои рот и глаза, и сложением он похож на меня. Уповаю на то, что он исполнит предначертание судьбы».

И для ободрения бывшей супруги он приписал:

«Я по-прежнему очень доволен Эженом. Он ни разу не доставил мне никаких огорчений».

Последние строки глубоко тронули Жозефину. Она дала их прочесть мадам д’Арбер со словами:

– Император все еще любит меня. Как мило с его стороны, что в письме о своем сыне он упомянул Эжена, словно это наш с ним сын…

Возвращение Жозефины в Мальмезон

С каким же наслаждением вернулась Жозефина к своим коллекциям редких минералов, драгоценных изделий, книг в дорогих переплетах и картин старых мастеров: Леонардо да Винчи, Веронезе, Рембрандта… И это, если не говорить о ее теплицах, цветах и садах, которые она любила больше всего на свете. Кроме того, по словам первой горничной Жозефины мадемуазель Аврийон, «близость Парижа давала ей возможность чаще видеть своих детей и людей из нового двора, оставшихся привязанными к ней».

И вновь в Мальмезоне забурлила светская жизнь (а могло ли быть иначе?), и расходы на ее обеспечение опять стали превышать все мыслимые и немыслимые нормы. В ноябре 1811 года Наполеон даже приказал министру финансов найти случай увидеть бывшую императрицу Жозефину и передать ей его надежду на то, «что ее хозяйство будет вестись с большей экономией». В результате бюджет Жозефины на 1812 год был ограничен «всего» одним миллионом франков. Но что такое какой-то один миллион для Жозефины, привыкшей жить «на широкую ногу»? Чтобы залатать прорехи в финансировании, ей вскоре пришлось продать большие участки леса в Наварре и Мальмезоне. Наполеон был в ярости, он не понимал, как можно, не занимаясь ни государственными, ни военными делами, не укладываться в миллион. Жозефина успокаивала его записками, в которых утверждала, что с каждым днем становится «если не настоящей скупердяйкой, то весьма экономной хозяйкой», но эти ее порывы длились недолго.

После возвращения Жозефины в Мальмезоне вновь начала бурлить светская жизнь с бесконечными приемами, обедами, прогулками по парку и саду с обязательным осмотром ее гордости – оранжереи и теплиц. Ее относительно свободная жизнь в Мальмезоне теперь осложнялась лишь тем, что подозрительный Наполеон хотел знать о ее жизни все, до мельчайших подробностей, и его тайные агенты постоянно доносили ему о каждом ее шаге, о каждом госте, о всех разговорах в ее гостиной. Иногда он сам, как бы возвращаясь с охоты, неожиданно сваливался ей, как снег на голову, так сказать, для «личной инспекции».

Жозефину также одолевало чисто женское любопытство: ей очень хотелось посмотреть на новую жену Наполеона. Ей казалось, что достаточно будет бросить хоть один взгляд на эту самую Марию-Луизу, как она тут же, благодаря своей тонкой женской интуиции, поймет, что та собой представляет, и способна ли она сделать ее бывшего мужа счастливым. Но Наполеон без лишних церемоний охладил ее пыл:

– Она считает тебя старухой и старается о тебе вообще не вспоминать. Но если она увидит твою грацию, то сразу лишится покоя и потребует сослать тебя куда подальше.

Встреча с Марией Валевской

Бывшие соперницы в борьбе за одного и того же мужчину часто сходятся друг с другом, когда появляется кто-то третий и более счастливый. Этот феномен достаточно хорошо известен, но в данном случае нас больше интересуют не чувства брошенной Наполеоном Жозефины, а ее поступки. Поступок же ее был таков: Жозефина, жившая теперь в Мальмезоне, вдруг высказала желание познакомиться с Марией Валевской, бывшей польской любовницей Наполеона. А еще она захотела увидеть Александра, сына графини Валевской и Наполеона, родившегося 4 мая 1810 года.

Мария Валевская согласилась, и их встреча состоялась.

Позднее мадемуазель Аврийон, первая горничная Жозефины, вспоминала:

«К мадам Валевской императрица относилась с большим благорасположением. Она не раз хвалила ее исключительные достоинства, признавая, что эта добрая женщина никогда не была причиной ее огорчений. Она делала ей подарки и одаряла ребенка, который весьма напоминал чертами императора».

К сожалению, все попытки Валевской к продолжению романтических встреч с императором теперь стали пресекаться, и она, чрезвычайно обиженная, вскоре уехала в Варшаву.

По этому поводу биограф Жозефины Гектор Флейшман задается риторическим вопросом:

«Как, не утешившись, могла бы Жозефина принимать в Мальмезоне мадам Валевскую с сыном. Как могла бы она, отвергнутая и безутешная, принимать любовницу „обожаемого Наполеона”, к которой он питал нежные чувства и которая родила ему ребенка?»

Впрочем, он сам же на него и отвечает:

«Это тоже часть легенды. Жозефина только играла безутешную любовницу, надеющуюся на возвращение возлюбленного».

«Непрерывные отношения» Наполеона и Жозефины

У историков имеется такая версия: в 1811 году Наполеон вдруг нанес тайный визит Жозефине. Как это было, можно только догадываться. Да и было ли это вообще? Кто знает… В истории вообще мало что можно утверждать абсолютно уверенно.

Некоторые, например, излагают такой вариант развития событий.

В тот день император приехал в Мальмезон без эскорта. Жозефина бросилась ему навстречу, но внезапно остановилась в сильном смущении.

– Мне вновь захотелось увидеть вас, – на «вы» обратился к ней Наполеон, – чтобы сказать: государственные дела не убили моих сердечных привязанностей. Теперь, когда мои династические интересы удовлетворены, я не намерен соблюдать все эти условности, которые унизительны для меня и не позволяют проводить время так, как я хочу.

Бывшие супруги сели на софу и предались воспоминаниям. Через некоторое время Наполеон, глядя на Жозефину влюбленными глазами, сказал:

– Дорогая, вы никогда не были столь хороши!

– Ах, что вы, – с грустной улыбкой ответила Жозефина, – горе и одиночество меня явно не красят…

– Нет, что вы, вы нравитесь мне все больше. Если бы вы не были для меня недоступны…

– И что было бы?

– Тогда бы я воспользовался своими правами.

– От которых вы сами и по доброй воле отказались?

– Но в моей власти их восстановить.

– Я вам этого не позволю! Боже милостивый, а как же клятва в супружеской верности?

– Какая там клятва? Неужели вы во все это верите? Хорошо, но ведь я был вашим мужем, значит, я могу и дальше им быть?

– А как же развод?

– Это условность. Впрочем, погодите. Послушаем, что скажут по этому поводу уважаемые теологи. Эй, Рустам, – крикнул он своему мамелюку-телохранителю, – поищи-ка мне какого-нибудь кардинала или епископа и срочно приведи сюда!

Через несколько минут Наполеону доложили, что нашли кардинала Жана Мори. Ему было шестьдесят пять лет. В 1806 году он поддержал Империю, был назначен Наполеоном сенатором, академиком и получил графский титул. Несмотря на активные протесты папы Пия VII, Наполеон сделал Мори архиепископом Парижским, а тот за все это был ему страшно благодарен, всегда старался находиться поблизости и был готов поддержать в любом вопросе.

Жозефина закрыла лицо руками.

– Войдите, святой отец, – громко сказал император. – Я пригласил вас, чтобы вы разрешили сомнения, одолевающие мадам. Она полагает, что развод лишил меня всех прав на нее. Она твердит о каком-то грехе и бог знает еще о чем, хотя прежде она никогда не утомляла меня подобным вздором.

Кардинал Мори, потупив взор, хранил молчание, украдкой поглядывая на явно смущенную Жозефину.

– Что ж вы молчите, святой отец? – теряя терпение, вскричал Наполеон. – Уж не слишком ли щекотлив такой вопрос для ваших целомудренных ушей?

– Сир, – промолвил кардинал Мори, – Святая церковь…

– Я не желаю об этом слышать! Церковь – это я!

– В таком случае, – с поклоном ответил кардинал Мори, – вам и решать.

Наполеон яростно топнул ногой.

– Я требую вашего вердикта! Он нужен не мне – я знаю, как поступить, – а мадам, для успокоения ее совести.

Ги Бретон по поводу подобной версии развития событий пишет:

«Совершенно очевидно, что рассказ этот – порождение самой необузданной фантазии. Ну, можно ли представить, чтобы чувственная Жозефина отказала Наполеону из нравственных соображений, а Наполеон обращался бы к священнослужителям с просьбой разрешить его сексуальные проблемы?

Ничего подобного в действительности, конечно, не было.

Однако нашлись историки, которые приняли это на веру и всерьез утверждали, будто Наполеон оставался любовником Жозефины после женитьбы на Марии Луизе…

В наши дни разделять подобную точку зрения, по меньшей мере, несерьезно. Но, если по воспоминаниям современников, которым нет основания не верить, император не поддерживал любовных отношений с бывшей супругой, то это вовсе не означает, что он время от времени не навещал ее тайком от Марии Луизы».

А вот мнение биографа Жозефины Гектора Флейшмана:

«Жозефина разыгрывала целые сцены, когда ожидала визитов императора. Накануне она, по собственному уверению, чувствовала себя растроганной и трепещущей. Жозефина утверждала, что вынуждена оставаться в кресле в ожидании Наполеона, так как лишалась сил двигаться.

Наполеон всегда отдавал распоряжение, чтобы при его встречах с Жозефиной присутствовали третьи лица. Может быть, он сам не был уверен в своих чувствах? Может быть, он опасался выказать то, чего так ждала Жозефина – грубое пробуждение чувства, вспышку былых любовных воспоминаний?.. Это осталось его тайной.

Но и это Жозефина толковала в свою пользу: император не дает ей „более заметных доказательств” своих чувств, опасаясь ревности Марии-Луизы. Но это абсурдно… Наполеон, пожелай он возобновить интимные отношения с Жозефиной, нашел бы способ сделать это скрытно ото всех».

Историк Альбер Вандаль пишет:

«Со времени развода Жозефина не выезжала из Мальмезона, хотя ее горе не было таким, которое заставляло бы ее уйти в себя и удалиться от общества. Она жила, окруженная своими детьми, приглашала к себе своих друзей, и, в награду за ее милостивую доброту в дни ее величия, она и в несчастье нашла во многих искреннюю преданность. Она не скрывала своих чувств, много говорила, много волновалась и отрешалась от своих причитаний только для того, чтобы с беспокойным чисто женским любопытством разузнать что-нибудь о счастливой сопернице, которую прочили на ее место. Ей хотелось бы играть некоторую роль в решении императора, принять участие в важном событии, подготовлявшемся за ее счет. Она хотела убедиться, сохранит ли она, потеряв личное счастье, уважение и доверие к себе своего супруга. Сама она склонялась в пользу Австрии – во-первых, из личных выгод, чтобы вернее упрочить в Италии положение Эжена, затем, в силу аристократических склонностей, привычек и глубоких роялистических убеждений, которые сохранились в ней от прежних времен и в силу которых она желала, чтобы империя и в выборе брачного союза уподобилась законным монархиям. Эжен и Гортензия вполне присоединились к своей матери. Подобно ей, они охотно виделись с лицами, разделявшими их мнение и так или иначе приходившими в соприкосновение с Австрией. Они демонстративно поддерживали сношения с графиней Меттерних, женой австрийского посланника, оставшейся в Париже, несмотря на войну и отъезд мужа. С другой стороны, Наполеон из своего уединения в Трианоне поддерживал непрерывные отношения с Жозефиной; он заботился о ней, стараясь утешить ее сердечным участием и утонченным вниманием; часто писал ей и посылал „от своей охоты”. Конечно, он знал, что мог найти в Мальмезонe способ тайно сноситься с Веной; но не решил еще этим воспользоваться.

26 декабря он покидает свое уединение, возвращается в Париж и с грустью входит в Тюильри, где все напоминает ему Жозефину. Он непременно желает видеть ее еще до наступления Нового года. Он обещает ей посетить ее в те дни, когда сердце жаждет излияний, когда давит одиночество и оживают воспоминания. Он хочет посвятить Жозефине те минуты, когда он освободится от государственных трудов, от официальных приемов, от обязанности выслушивать изъявления верноподданных чувств войсковых депутаций с поздравлениями по случаю нового года. Утром 31-го он пишет императрице: „Сегодня, мой друг, у меня большой парад; я увижу старую гвардию и более шестидесяти артиллерийских парков… Мне грустно без тебя. Если парад кончится до трех часов, я приеду к тебе. В противном случае, до завтра”. Он поехал к ней только на другой день, и до отъезда успел получить ноту русской канцелярии от 28 ноября…

Однако он считает, что шансов на успех менее, чем он предполагал. Поэтому, вероятно, он не так уже дорожит русским браком. Его раздражение против России выражается уже в более резких фразах в Мальмезоне, то есть там, откуда, как он знает, его слова будут переданы Австрии. Результатом его посещения Жозефины было то, что приглашенная на другой день в Мальмезон графиня Меттерних услышала там „крайне необычайные вещи”. Королева Гортензия и принц Эжен без обиняков признались ей, что они – „в душе австрийцы”. Императрица, в свою очередь, придала особое значение этим уверениям. Она сказала, что проект брака с эрцгерцогиней ей особенно по душе, что она посвятит ему все свои силы и вовсе не отчаивается в успехе; что император, с которым она виделась накануне, сказал ей, что его выбор отнюдь не решен, – а это все время повторялось Австрии, – что он даже прибавил, что охотно бы решился в пользу этой державы, если бы у него была уверенность встретить добрый прием. Сама собой напрашивается мысль: не было ли это с его стороны средством вызвать и получить со стороны Австрии вполне определенное обещание, о котором он мог бы при случае напомнить и потребовать его исполнения?

В следующие затем дни Лаборд снова начал усиленно шнырять то в кабинет герцога де Бассано, то в австрийское посольство. 12 января, в разговоре с глазу на глаз с Шварценбергом, Шампаньи возобновил свои расспросы о принцессе Марии-Луизе. В доказательство того, что император оставался свободным от всякого обязательства, он сослался на выражения своего циркуляра и истолковал их. Наконец, если верить анекдоту, за достоверность которого ручался сам Меттерних, Наполеон хотел самолично, замаскированным, прозондировать почву. Нужно сказать, что прерванный было разводом светский сезон в Париже принял обычное течение; двери Тюильри снова открылись, и важные сановники соперничали в роскоши на своих блестящих приемах.

Зимой 1810 года была мода на маскарады. После одного маскированного бала прошел слух, будто бы во время вечера император в домино пристал к графине Меттерних и, между прочим, после нескольких игривых фраз, спросил ее, согласится ли эрцгерцогиня сделаться императрицей, если ее отец ничего не будет иметь против».

Как видим, Альбер Вандаль рассказывает нам историю развода и сватовства Наполеона. При этом он отмечает, что Наполеон после развода «поддерживал непрерывные отношения с Жозефиной». Но какие? Не любовные же? Он просто «заботился о ней, стараясь утешить ее сердечным участием и утонченным вниманием».

На самом деле, многие после развода приходят к выводу, что бывшие супруги – это настоящее, а не прошлое. Более того, это настоящее постоянно так или иначе вмешивается в жизнь бывших супругов. Более того, многие бывшие супруги после развода еще вступают друг с другом в интимные отношения. Ведь очевидно, что развод – это далеко не идеальное решение своих собственных проблем. От себя-то, как известно, не убежишь… Едва ли тем, кто женится или выходит замуж в очередной раз, удается избежать сравнений предыдущей семейной жизни и нынешней. Так уж устроена человеческая память, что так просто кусок жизни из нее не выкинешь. Другое дело, что часто к воспоминаниям о бывшем муже или жене примешиваются эмоции. Неважно какие, отрицательные или положительные, важно, что бывшие супруги продолжают еще долго оставаться в сильной эмоциональной зависимости друг от друга.

После повторного брака одного из бывших супругов все меняется. Теперь подобные «экскурсы» в прошлое могут сильно ранить не только бывшую, но и нынешнюю половину. А это чревато последствиями…

Скорее всего, Наполеон действительно после развода «поддерживал непрерывные отношения с Жозефиной». Но во время их встреч они лишь нежно беседовали, прогуливаясь по аллеям Мальмезонского парка. В этом случае, даже самые строгие моралисты не смогли бы счесть их «отношения» предосудительными. Они вспоминали прошлое с его радостями, огорчениями и заботами. И уж конечно, Жозефина, будучи верна себе, наверняка, всякий раз пользовалась случаем напомнить бывшему супругу о своих финансовых затруднениях…

Мария-Луиза Австрийская, естественно, в конце концов, узнала о тайных посещениях Наполеоном Мальмезона. И она, естественно, воспылала ревностью. Куда же без этого! Но неужели австриячка влюбилась-таки в корсиканца?

Во всяком случае, она была убеждена в этом, о чем свидетельствует ее письмо, адресованное отцу после рождения Римского короля. Вот оно:

«Я никогда не представляла себе, что буду так счастлива. После рождения сына моя любовь к мужу еще больше возросла, и я без слез не могу вспоминать о его нежности ко мне. И если прежде я не любила его, то теперь не могла не полюбить.

Я пришлю вам портрет малыша, и вы увидите, как он похож на своего отца. Мальчик прекрасно себя чувствует и проводит целый день в саду. Интерес императора к сыну просто поразителен. Он носит его на руках, играет с ним и однажды, вызвавшись кормить его, отдался этому с таким рвением, что малыш занемог…»

Конечно, в ревности больше себялюбия, чем настоящей любви, но Мария-Луиза действительно вдруг поверила, что «ее любовь к мужу еще больше возросла». Для молодой женщины быть рядом с человеком такого масштаба и видеть, какой он обладает властью, было огромным наслаждением. Вполне понятно, что априори она ненавидела всех женщин, которые могли быть ее гипотетическими соперницами. Именно поэтому ее очень беспокоило присутствие Жозефины в двух шагах от Парижа.

Но, как это ни парадоксально, и ненависть, которую Мария-Луиза поначалу питала к Наполеону, не исчезла бесследно, помимо ее воли заставляя совершать те или иные поступки. Как пишет историк Александр Маан, досконально изучивший характер Марии-Луизы, в ней уживались два начала. «Под воздействием одного она была любящей матерью и женой; под воздействием другого – злой феей. Эта двойственность приводила к тому, что она одновременно делала Наполеона счастливым и подталкивала к гибели; видела в нем нежного, любящего мужа и прекрасного отца, и одновременно он был для нее олицетворением духа Революции – революции, казнившей ее двоюродную тетку Марию-Антуанетту, замучившей до смерти дофина; он был демоном, который жестоко унизил ее «дорогого родителя», пленил папу Римского, разорил Священную Римскую империю; из-за него, безжалостного завоевателя, ее родину усеяли могилы и огласил плач вдов и сирот».

Говорят, ненависть к Наполеону Мария-Луиза испытывала с самого раннего детства, когда при ней его называли людоедом. А еще ее отец регулярно получал из Англии цветные карикатуры, на которых «малыш Бонни» изображался тщедушным уродцем, горбуном, палачом с фригийским колпаком на голове или страшилищем, заглатывающим всю Европу. Но и это было не самое худшее. Будучи ревностной христианкой, Мария-Луиза как-то узнала от матери, как Наполеон повел себя в Египте. Она была потрясена, так как ей сказали, что Наполеону удалось спастись, выдав себя за турка. При этом он будто бы заявил, что он мусульманин и признает великого пророка Магомета. А потом, вернувшись во Францию, он якобы вновь стал католиком…

Конечно, это был полный бред, но тогда эта история сильно возмутила Марию-Луизу. Для наивной девушки все, что говорили ее родные, не подлежало сомнению, а посему любая ерунда в ее головке моментально превращалась в реально имевшие место факты, и эти «факты» не прибавляли обаяния к образу Наполеона.

По словам Ги Бретона, теперь, став волей судьбы супругой Наполеона, Мария-Луиза «отвлекала его от занятий. Нежная, чувственная, она подолгу удерживала его в своей постели, ее ласки изнуряли его, ослабляли волю. И вот за какие-нибудь несколько месяцев грозный владыка мира превратился в заурядного домоседа, предпочитавшего тепло семейного очага превратностям военных походов и ночевкам под открытым небом, а партию в безик – бешеной скачке по полю брани».

Предоставим опять слово Александру Маану:

«Авторы мемуаров о том времени все сходятся на том, что Наполеон много месяцев после свадьбы не занимался государственными делами. Прежде неутомимый труженик, долгие часы проводивший за письменным столом, он ложился в десять часов и вставал в два часа ночи, чтобы вновь вернуться к своим досье и картам. После женитьбы привычки Наполеона коренным образом изменились; по утрам он долго оставался в постели и утратил свою феноменальную работоспособность. Как-то, находясь уже на острове Святой Елены, Наполеон попытался объяснить, чем была вызвана эта перемена в его образе жизни после женитьбы и почему он забросил государственные дела. Он оправдывал себя тем, что, вступив в новый брак с молодой женщиной из аристократической семьи, был вправе ненадолго забыться в ее объятиях, околдованный ее чарами. Но при этом он забывал, что был не простым смертным, а тюремщиком, державшим в неволе всю Европу, по меньшей мере, половина которой затаилась и выжидала удобного момента, чтобы разорвать цепи и вырваться на свободу. И малейшее расслабление могло стать для него роковым».

Именно так и произошло. Пока он был в плену у своей юной супруги, от него откололась Испания. Затем Пруссия и Австрия тайно вступили в союз с Россией, а Швеция, вверившая себя его бывшему маршалу Бернадотту, просто «бросилась в объятия» русского царя…

Распорядок дня Жозефины в Мальмезоне

Жизни Наполеона в этот период времени не позавидуешь. С одной стороны, он получил, наконец, долгожданного наследника, с другой – перед ним во весь рост встала опасность потерять свою с таким трудом созданную и еще совсем недавно казавшуюся незыблемой империю.

А какую жизнь вела его брошенная жена в Мальмезоне?

В девять часов утра она уже была одета, причесана и затянута в корсет. По словам Гектора Флейшмана, «Жозефина раньше была противницей „этого орудия пытки”, но теперь, начав отчаянно толстеть, вынуждена прибегать к нему».

Вид Мальмезонского замка со стороны парка. Художник П.-Ж. Пети

Жозефина по-прежнему была преданной рабыней моды. Платья для нее шила некая мадемуазель Маргарита, одна из первых мастериц знаменитого кутюрье Луи-Ипполита Леруа, известного шитьем костюмов к коронации Наполеона. Он начал свою карьеру еще при Марии-Антуанетте, однако зенит его славы пришелся на правление Наполеона, у которого он стал придворным портным. Кстати сказать, эта Маргарита безвыездно жила в Мальмезоне, с утра до ночи обшивала бывшую императрицу, и та, в свою очередь, буквально осыпала ее подарками.

Бернар Шевалье подсчитал, что за один год Жозефина как-то заказала 136 платьев, 20 шалей, 73 корсета, 87 шляпок, 71 пару чулок, 985 пар перчаток и 520 пар туфель, которые добавились к 676 платьям, 556 шалям, 413 парам чулок, 1132 парам перчаток и 785 парам туфель, которые и так находились в ее шкафах. По словам Бернара Шевалье, «два раза в год она проводила смотр своего гардероба», а вот Гектор Флейшман отмечает, что «после смерти Жозефины осталась куча неоплаченных счетов, она задолжала только портным 40 или 45 тысяч франков».

Все утро у нее занимали визиты и покупки. От этой привычки Жозефина отказаться так и не смогла. В результате Мальмезон вновь сделался местом паломничества продавцов женских товаров и безделушек. Бурьенн как-то выразил удивление по этому поводу, на что Жозефина, не задумываясь, ответила:

– Что делать, друг мой, все это должно было бы быть для меня безразличным, но это привычка.

Гостей в Мальмезоне не стало меньше. По словам Гектора Флейшмана, «их бывало много, и не из худших. Ясно, что одиночество отвергнутой в Мальмезоне – слабый пункт легенды».

Лагермейстер (maréchal de camp) Бонифас де Кастеллан вспоминает:

«Я был в Мальмезоне, представлялся императрице Жозефине».

И не он один…

Приезжавшие утром большей частью приглашались к завтраку.

Гектор Флейшман пишет:

«Как и обед, он состоит из одной перемены кушаний, вторую составляет десерт. Первая перемена включает супы, соусы, жаркое и пирожное. Все подается сразу. За стулом каждого приглашенного – лакей, подававший по окончании трапезы синий лекарственный шарик и стакан теплой воды, чтобы прополоскать рот.

Что касается императрицы, то сзади нее – два лакея, гонец, охотник и главный метрдотель.

Завтрак продолжался три четверти часа. В Тюильри во времена Империи он отнимал не более двадцати минут».

В ожидании обеда Жозефина иногда играла на арфе, выполненной из красного дерева с орлом на верхушке и украшениями из золоченой чеканной бронзы. Иногда она вышивала. Для вышивания имелись специальные пяльца из красного дерева с украшениями из бронзы.

Затем следовал обед, а послеобеденное время проходило в игре на бильярде и бесконечных экскурсиях по картинным галереям и оранжереям. По словам Гектора Флейшмана, «гости, впервые попадавшие в Мальмезон, глазели на сокровища картинной галереи» или «разбредались по парку дразнить животных или наживали мигрень, любуясь яркими охапками тепличных цветов».

Иногда, если погода была хорошей, Жозефина с гостями отправлялась в экипажах на прогулку по окрестностям Мальмезона. Но все страшно скучали, всем недоставало Парижа.

По вечерам Жозефина коротала время за написанием писем. Для этого к услугам бывшей императрицы имелось бюро с крышкой из зеленого гранита.

Еще по вечерам Жозефина любила забавляться своими бесчисленными украшениями.

Гектор Флейшман пишет:

«Скрасить скуку можно было и забавами с драгоценностями, хранившимися в комоде красного и тисового дерева, с орлами и столешницей из крапчатого итальянского мрамора. Жозефина примеряла серьги, браслеты, диадемы… Милостиво давала рассматривать их восхищенным дамам. Бриллианты сияли, опьяняя холодным чистым блеском.

В девять часов вечера все возвращались в салон, где опять слушали игру императрицы».

Констан Вери вспоминает:

«Жозефина сама распоряжалась своим временем. В течение дня она принимала многочисленных посетителей. Она привыкла есть второй завтрак со своими друзьями, как с новыми, так и со старыми…

В ее комнате стояла арфа, на которой она играла, если не было занятия получше, и обычно она наигрывала одну и ту же мелодию. Ей нравилось ткать гобелены, и она привлекала к этой работе прислуживавших ей женщин или гостей, чтобы они помогали. Подобным образом ей удалось обеспечить покрывалами всю мебель в гостиной Мальмезона».

В десять часов обычно подавали чай.

Мадемуазель Аврийон вспоминает:

«Как я уже говорила, каждый день кто-то приезжал из Парижа в Мальмезон, чтобы пообедать; другие, их было значительно больше, приезжали просто провести вечер. В десять часов подавали прохладительные напитки, мороженое, пунш и всевозможную выпечку. Среди гостей, приезжавших в Мальмезон чаще всего, был кардинал Мори, разговоры с которым Ее Величество очень любила».

Кардинал Мори был хорошим человеком, но еще он отличался любовью поесть. Мадемуазель Аврийон по этому поводу пишет:

«Кардинал Мори был страшным гурманом и имел невиданный аппетит: каждый раз, когда он приезжал провести вечер в Мальмезоне, он один поглощал, именно это слово следует употребить, большую часть напитков, пирогов и конфет, которые выносили в салон. Слуги, они почти все были молодыми людьми, сильно забавлялись прожорливостью Его Преосвященства».

В полночь Мальмезон погружался в сон, а назавтра все повторялось абсолютно в том же порядке.

В других резиденциях Жозефины расписание мало чем отличалось от мальмезонского.

Мальмезонские свадьбы

А еще в борьбе со скукой Жозефина придумала неожиданное развлечение – она стала устраивать брачные союзы.

Одним из таких союзов была свадьба графа де Пурталеса, вызвавшая много разговоров в Париже. Подробный рассказ об этом можно прочесть у маркиза де Кастеллана, дальнего родственника невесты.

По словам Гектора Флейшмана, «нет более живого наброска мальмезонского двора 1811 года».

При Жозефине в Мальмезоне состояли две юные особы – Виржини и Луиза де Кастеллан, дочери мадам де Кастеллан-Норанте, урожденной Соммери. Мадемуазель Луиза де Кастеллан 18 ноября 1811 года вышла замуж за графа Анри-Шарля-Фредерика де Пурталеса, швейцарского боевого офицера, а ныне шталмейстера Жозефины.

Их брак устроился следующим образом. Придворные дамы Жозефины, заметив с некоторого времени, что де Пурталес очень занят Луизой, предуведомили бывшую императрицу, что шталмейстер не остается в салоне в отсутствие мадемуазель де Кастеллан. Потом де Пурталеса застали у двери мадемуазель де Кастеллан, когда он собирался просунуть под нее письмо. Об этом тотчас сообщили Жозефине. Она вызвала к себе влюбленных, вышла с ними в сад и начала выговаривать Луизе:

– У вас нет ничего, кроме вашего громкого имени. Господин де Пурталес же очень богат. Вы не можете верить в его желание жениться на вас.

Граф де Пурталес не мог не вмешаться:

– Я был бы очень счастлив, если бы это произошло, и именно таково мое намерение.

Жозефина тогда сказала:

– Я даю сто тысяч франков в приданое.

Гектор Флейшман по этому поводу замечает:

«Жозефина на самом деле обещала сто тысяч франков, так как ей это ничего не стоило, но так и не выплатила их. После ее смерти пришлось получать их из ее наследства».

Конец этой истории маркиз де Кастеллан рассказывает так:

«Церемония свершилась в Мальмезоне. Граф де Пурталес был протестантом, и потому Маррон, министр, исповедующий ту же религию, благословлял его в салоне. Его Библия лежала на столе, покрытом зеленой тканью. По правую и по левую его руку стояли два помощника, некрасивые, маленькие, в черных одеждах и со шпагами.

Потом перешли в часовню, где кардинал Мори, назначенный парижским архиепископом, в сопровождении придворных священников Жозефины и Жерфаниона, маделенского кюре, благословил супругов.

Его речь была прекрасна. Он искусно говорил о прошлом величии императрицы, о ее настоящем положении. Он распространялся об уважаемых семьях обоих супругов. Все это давало почувствовать оратора старой школы.

Родственник мадемуазель Луизы де Кастеллан только по фамилии, я был избран держать венец… Полагаю, что выбрали самый тяжелый из венцов. По окончании церемонии императрица Жозефина обняла мадам де Пурталес».

Мадемуазель Аврийон, первая горничная Жозефины, описывает все это несколько иначе:

«Она дала мадемуазель де Кастеллан приданое в сто тысяч франков, носильных вещей на двадцать тысяч франков, подарила ей несколько драгоценностей и выдала ее замуж за господина де Пурталеса, одного из сыновей знаменитого и честнейшего негоцианта, память о котором надолго сохранится в Невшателе. Кардинал Мори дал молодоженам свое благословение в часовне Мальмезона, в присутствии Ее Величества, которая играла роль матери мадемуазель де Кастеллан. Господин де Пурталес был протестантом, и их поженили по законам двух конфессий. Сразу после церемонии молодожены отбыли в Париж».

Кроме того, мадемуазель Аврийон рассказывает еще об одном браке, заключенном в Мальмезоне не без помощи Жозефины. Речь идет о браке придворной дамы Жозефины Анны-Анжелики де Макао, родной сестры контр-адмирала Армана де Макао, и кавалерийского генерала Пьера Ватье, графа де Сент-Альфонса, одного из шталмейстеров Наполеона.

Мадемуазель Аврийон пишет:

«Ее Величество поженила мадемуазель де Макао и генерала Ватье де Сент-Альфонса, сделав для нее все то же, что и для мадемуазель де Кастеллан. Я не могу точно сказать, скольким таким свадьбам посодействовала императрица Жозефина, но все они имели совершенно иной результат, чем те, на которые толкала императора политика».

Глава пятнадцатая. Был ли Наполеон III внуком Талейрана?

Приятными исключениями из устоявшегося жизненного уклада Жозефины в Мальмезоне были лишь приезды дочери Гортензии, практически расставшейся со своим мужем Луи Бонапартом.

Как мы уже говорили, они поженились в 1802 году, а потом у Гортензии родились три сына: Наполеон-Шарль, Наполеон-Луи и Шарль-Луи-Наполеон.

К несчастью, Наполеон-Шарль умер 5 мая 1807 года, не дожив и до пятилетнего возраста. Отношения Гортензии с нелюбимым мужем к тому времени стали просто отвратительными, и, совершенно убитая свалившимся на нее горем, она уехала из Голландии, где правил Луи Бонапарт, в Париж. Таким образом, мать и дочь стали друг для друга надежной опорой в их семейных несчастьях.

Наполеон III. Гравюра XIX в.

Шарль-Луи-Наполеон родился у Гортензии 20 апреля 1808 года. Едва научившись ходить, этот будущий император Франции тоже начал приезжать к бабушке в Мальмезон, где он обожал носиться по саду, разрушая теплицы и срывая сладкие побеги сахарного тростника.

Приезды дочери и внуков были для Жозефины настоящими праздниками, но они быстро заканчивались, и снова наступала повседневная банальная жизнь «мальмезонской затворницы».

В книге «Императрица Жозефина» Бернара Шевалье и Кристофа Пенсемая можно найти одну довольно странную, на первый взгляд, фразу. Выглядит она следующим образом:

«В первые дни июля 1811 года Гортензия оставила своих двух сыновей у своей матери под присмотр гувернантки мадам де Бушпорн. Они оставались в Мальмезоне до сентября, что давало время их матери, беременной от Флао, достичь Борромейских островов[11], где Эжен организовал все так, чтобы она могла родить в обстановке максимально возможной секретности; но она не могла уехать дальше Сен-Морис-ан-Вале, где, похоже, и родился ее сын, будущий герцог де Морни».

Безусловно, фраза эта нуждается в пространных комментариях.

Прежде всего, расскажем, кто такой был этот самый Флао, от которого якобы была беременная Гортензия де Богарне.

Шарль де Флао родился 21 апреля 1785 года в Париже. Его матерью была Аделаида-Эмилия Фийёль, дочь Шарля-Франсуа Фийёля и Катрин-Ирэн дю Бюиссон де Лонпре. Женившись в 1779 году на Шарле-Франсуа де Флао, графе де Бийярдери, она стала графиней де Флао.

После революции в числе многих других аристократов семейство де Флао вынуждено было отправиться в эмиграцию. Таким образом, детство Шарля прошло в Лондоне и Гамбурге, затем в Швейцарии. В 1793 году в возрасте шестидесяти семи лет граф де Флао умер. В 1799 Жозефина де Богарне помогла его вдове с сыном вернуться во Францию. Мадам де Флао вышла замуж за португальского посла Жозе-Мария де Соуза Ботелью и стала зваться мадам де Соуза.

В пятнадцать лет Шарль де Флао написал письмо Первому консулу и вскоре (в марте 1800 года) получил возможность записаться добровольцем в гусарский эскорт Бонапарта. 19 мая 1800 года он начал служить под началом Луи Бонапарта в 5-м драгунском полку. Затем он участвовал в сражении при Маренго и в марте 1801 года был произведен в су-лейтенанты. В 1802 году Шарль де Флао стал адъютантом генерала Мюрата. 1 ноября 1805 года он был ранен при Ульме и отмечен за храбрость. После этого он участвовал в сражениях при Аугсбурге, Лембахе и Аустерлице. В 1806 году он стал капитаном, участвовал в сражениях при Йене и Ауэрштадте. В 1807 году он получил звание командира эскадрона и был переведен в 13-й конно-егерский полк. Отличившись в сражениях при Эйлау и Фридланде, он был награжден орденом Почетного Легиона.

Шарль де Флао был блестящим офицером. Он был красив собой и элегантен, а в своем блестящем мундире он выглядел просто неотразимо. В промежутках между сражениями он быстро заработал себе славу одного из самых обворожительных офицеров своей эпохи. Количество его побед на любовном фронте не подавалось исчислению.

Уже в 1802 году, поступив на службу к Мюрату, он подвергся атаке со стороны жены своего командира Каролины Бонапарт, перед обаянием которой мало кто мог устоять. По слухам, он был ее любовником в 1804–1805 годах.

После этого он закрутил роман с польской графиней Анной Потоцкой. Она была урожденной Анной Тышкевич, племянницей последнего польского короля Станислава Понятовского, женатой на графе Александре Потоцком. Первый раз он увидел ее в Варшаве, затем они долго переписывались. В 1810 году Анна приехала в Париж, и Шарль вызвался показать ей город. Анна была влюблена в Шарля, но к тому времени тот уже был увлечен Гортензией де Богарне. Поняв бесперспективность своего положения, Анна вернулась в Польшу и там вышла замуж за графа Вонсовича.

Большинство любовных связей сына «организовывала» его мать; ей это было безумно интересно. Да и сама она считалась светской львицей, каких мало. Во всяком случае, никто точно не может утверждать, кто был отцом Шарля?

Ее бывший муж граф Шарль-Франсуа Флао де Бийярдери был слишком стар для этого. Родившись 18 января 1726 года, он имел тридцать шесть лет разницы в возрасте с женой, и ему было почти шестьдесят в год рождения Шарля. К тому же он был очень слаб здоровьем. Граф де Флао был скорее «почетным» мужем, чем реальным претендентом на роль отца.

Поговаривали, что им вполне мог быть сэр Вилльям Виндхэм, известный английский государственный деятель, член кабинета Вилльяма Питта. Они познакомились в 1781 году в одном литературном салоне. Затем, уже находясь в Лондоне летом 1784 года, она вновь встретила его, и у них на долгие годы завязались весьма идилические отношения.

В 1966 году в одном французском журнале появилась статья некоей мадам Кастель-Сагаррига «Тайная любовь графини де Флао». В этой статье автор пыталась доказать, что отцом Шарля де Флао был сэр Вилльям Виндхэм. Собственно, доказательств особых в статье не приводится, и можно было бы обойти эту версию стороной, если бы она не оказалась подхваченной другими авторами, например, генеральным секретарем Наполеоновского института Жаком Журкеном.

На самом деле, это всего лишь романтическая спекуляция, отвергаемая самим сэром Вилльямом Виндхэмом в вышедших в 1866 году в Лондоне его «Записках», изданных Генри Барингом. Нескольких встреч с мадам Флао в Лондоне не достаточно для обвинений в отцовстве. Если интимная связь Аделаиды де Флао и Виндхэма и была, то это случилось в октябре 1791 года, когда тот был во Франции, а в это время Шарлю уже было шесть лет.

Наиболее популярной (ее придерживается подавляющее большинство историков) является версия о том, что отцом Шарля де Флао был Шарль-Морис де Талейран-Перигор. Эта версия берет свое начало в свидетельствах губернатора Морриса, близкого друга мадам де Соуза, и господина д’Анживилье, брата графа де Флао.

Это мнение разделяют и многие другие авторы, среди которых можно назвать Франсуазу де Бернарди, написавшую биографию Флао, озаглавленную «Флао – сын Талейрана и отец де Морни». Это же утверждает и Жорж Лакур-Гайе в своей четырехтомной биографии Талейрана.

Российский биограф Талейрана Ю.В. Борисов пишет:

«В двадцать девять лет Талейран встретился с графиней Аделаидой де Флао. Они были вместе почти десять лет. Аделаида жила отдельно от мужа (который был старше ее на тридцать пять лет), хотя и не была с ним в разводе. Мадам Флао имела квартиру в Лувре. Ее салон стал одним из наиболее известных в Париже.

В результате этой почти семейной связи в 1785 году у Талейрана родился сын – Шарль-Жозеф. Он стал генералом, адъютантом Наполеона, а затем, при Луи-Филиппе, послом».

Именно покровительством столь влиятельного отца многие и объясняют блестящую военную и светскую карьеру Шарля, а также его «непотопляемость» в любых обстоятельствах.

Дочь Жозефины де Богарне Гортензия, как мы уже знаем, родилась 10 апреля 1783 года в Париже. Вынужденный ее брак с Луи Бонапартом, и это тоже хорошо известно, с самого начала не был счастливым.

Шарль де Флао познакомился с Гортензией во дворце Тюильри. Гортензия очень хорошо танцевала, и, отдаваясь танцам, она забывала о своих несчастьях. Неожиданно она услышала аплодисменты какого-то весьма нахального офицера, позволившего себе вести себя так, словно перед ним была какая-то балерина. Биограф Гортензии Франсуаза Важене поясняет, что дочь Жозефины задели аплодисменты молодого лейтенанта, ведь «она танцевала, чтобы развлечься, а не для того, чтобы ей аплодировали».

Об этом знакомстве Жан-Мари Руар пишет следующее:

«На одном из вечеров в 1803 году Шарль увидел танцующую Гортензию и стал аплодировать ей. Это вызвало небольшой скандал. Шокированная, но, конечно, в глубине души не очень-то уж и недовольная, Гортензия пожаловалась мадам де Соуза. На следующий день мать и сын предстали перед ней на улице Черутти для извинений. Гортензия не должна была чувствовать себя очень оскорбленной неприличным поведением молодого человека. Прием не был сердитым и неприятным, и Шарль увидел в этом приглашение прийти еще раз».

Андре Кастело в книге «Наполеон III» утверждает, что знакомство Шарля и Гортензии произошло в начале 1804 года. Это более походит на правду, ведь многие, описывая эту первую встречу, называют Флао лейтенантом (Франсуаза Важене, Анри Бордо и другие), а им он стал 16 декабря 1803 года.

Молодой возмутитель спокойствия, который оказался адъютантом Мюрата и другом ее брата Эжена, очень скоро показался Гортензии красивым и обаятельным. Со своей стороны, Шарль, подталкиваемый матерью, установил дружеские отношения с Гортензией, и дружба эта мало-помалу переросла в удивительную историю любви.

Еще один биограф Гортензии Сюзанна Норман дополняет:

«Он был очарователен, обладал многими дарованиями и общими с Гортензией интересами: пение, танцы, верховая езда. Это была удача. Дела службы удерживали его в Париже, оставляя время попеть с ней, потанцевать и поездить на лошадях».

Жена Мюрата Каролина, увлеченная в то время Шарлем, страдала от ревности. Отношения между Бонапартами и Богарне никогда не были блестящими, а теперь две претендентки начали враждовать открыто. Шарль, казалось, не замечал дестабилизирующих маневров Каролины, а Гортензия сделала все возможное, чтобы удалить Шарля из штаба Мюрата, и он был переведен в штаб Бертье. Поняв, что проиграла, Каролина переключила свое внимание на парижского губернатора генерала Жюно.

Второй ребенок у Гортензии родился в Париже 11 ноября 1804 года. Ребенка назвали Наполеон-Луи. Впоследствии он женится на Шарлотте Бонапарт, дочери своего дяди Жозефа Бонапарта, и умрет от кори в 1831 году в возрасте двадцати шести лет. Это был любимец Луи Бонапарта, и его смерть, по словам Рональда Делдерфилда, «послужила причиной глубокого горя для его отца, который рассматривал его в качестве принца, наиболее подходящего для восстановления прежней славы фамилии Бонапарт».

5 июня 1806 года Луи Бонапарт был провозглашен королем Голландии. Став королевой, Гортензия временно переехала в Голландию, но там ей было очень плохо: отношения с упрямым, ревнивым и нелюбимым мужем стали просто отвратительными. В довершение всех несчастий ее первый ребенок прожил всего четыре с половиной года и умер от дифтерии. Сломленная горем и дурным обхождением мужа Гортензия оставила Голландию и вернулась в Париж. Наполеон, кстати сказать, в этой унылой семейной склоке стал на сторону падчерицы, а не брата.

Третий сын, Шарль-Луи-Наполеон, будущий император Наполеон III, родился у Гортензии в ночь с 20 на 21 апреля 1808 года во дворце на улице Черутти в Париже. Простые подсчеты показывают, что зачат он должен был быть где-то в конце июля 1807 года. Доподлинно известно, что в июне 1807 года Шарль де Флао находился в Польше и участвовал в сражении при Фридланде. После этого до марта 1808 года он находился в Португалии, а затем был направлен в Испанию. В промежутках между назначениями он на непродолжительное время заезжал в Париж. Узнав о беременности Гортензии, он писал своей матери:

«Письма от Гортензии очень любезны, но новость о том, что она беременна, меня так взволновала, что я не могу описать… Не знаю, почему я волнуюсь и предполагаю для нее большие неприятности…»

В январе 1808 годя Шарль вновь писал матери:

«Передавай мне почаще новости о ней. Я очень волнуюсь, сам не знаю почему… Только бы она чувствовала себя хорошо, это единственное, чего я хочу. Все остальное не в счет, так как я люблю только тебя и ее…»

Можно понять волнение молодого человека, но понять его можно по-разному.

Третий ребенок Гортензии родился на три недели раньше срока. Это дало повод для подозрений… Ревнивый Луи тут же объявил, что этот ребенок не его, и стал требовать от Гортензии признания в содеянных грехах.

Были ли у Луи Бонапарта основания для подобных подозрений? Конечно, были. Во-первых, их первого ребенка в Париже и так уже практически все считали не его сыном, а сыном Наполеона. Как говорится, прецедент имелся. Во-вторых, сам Луи прекрасно понимал, что тяжело болен (он был наполовину парализован, его позвоночник был искривлен, и он с трудом двигался), а в таком состоянии непросто стать отцом. В-третьих, их отношения с Гортензией, и без того отвратительные, к тому времени стали совсем никакими, и моменты их примирения и близости (если таковая еще вообще имела место) можно было пересчитать по пальцам.

Был ли будущий император Франции сыном Шарля де Флао или нет – этого мы никогда доподлинно не узнаем. Зато совершенно точно установлено, что он был отцом четвертого сына Гортензии, родившегося в Швейцарии в Сен-Морис-ан-Вале 15 сентября 1811 года, ставшего известным под именем Шарля-Огюста де Морни и сыгравшего заметную роль в образовании Второй империи.

На эту тему имеется масса утверждений. В частности, историк Рональд Делдерфилд пишет о де Морни:

«Он был талантливым молодым человеком, и это неудивительно, так как его предполагаемый отец де Флао определенно был незаконным сыном Талейрана, да и сам он происходил из рода Богарне и располагал действительно примечательной родословной».

Историки приводят массу деталей относительно тайного рождения этого ребенка. Например, Жан-Мари Руар в книге «Морни, сладострастник у власти» пишет:

«Гортензия, официально раставшаяся с Луи Бонапартом, беременна. Можно себе представить ее смятение. Что делать? Конец зимы и весна будут посвящены тайной подготовке рождения этого адюльтерного ребенка. Все было сделано, и хорошо сделано, чтобы окружить рождение сына Флао и королевы Гортензии максимальной тайной.

4 июля Гортензия выехала в Экс-ле-Бэн под предлогом необходимости повидаться с братом Эженом, по возможности тайно. Затем вместе с Флао она спустилась к озеру Мажор. Пара остановилась в Сен-Морис-ан-Вале. Префект, граф де Рамбюто, был другом Флао. Кстати сказать, страницы регистрации гражданского состояния за сентябрь 1811 года куда-то исчезли».

Андре Кастело утверждает:

«Гортензия отправилась в дорогу 31 августа 1811 года и встретилась с Флао в Преньи-ля-Тур, около Женевы. Затем, 14 сентября, оба они поехали в Италию. Кардинал Феш был прав: королева в очередной раз ошиблась в расчетах и в дороге, в Сен-Морис-ан-Вале, 15 сентября родила мальчика, который станет герцогом де Морни».

Анри Бордо в книге «Сердце королевы Гортензии» дает уточнения относительно поведения Шарля де Флао:

«В любом случае, он со своей матерью уладил все во имя чести королевы. Ребенка забрала себе графиня де Соуза, которая и тайно воспитала его у себя в доме на улице Сен-Флорентен».

Биограф Гортензии Франсуаза Важене пишет:

«Гортензия пункт за пунктом следовала своему плану: после вод Экса было предпринято маленькое путешествие в Швейцарию, где она жила в Преньи с 31 августа, затем через две недели она перебралась к озеру Маджоре. Она писала гувернантке своих детей мадам де Бушпорн в Париж: „Я буду в Париже с 10 по 15 октября. Не пишите мне больше после 20 сентября, так как я уже буду в дороге”.

Флао сопровождал ее. Они остановились в Сен-Морис-ан-Вале. Дальше они не поедут. Без сомнения, Морни родился там 15 или 16 сентября…

Второе действие: перевозка ребенка в Париж и его регистрация там. Этим занимался Флао. Его мать и он сам все предусмотрели и все организовали… Таким образом, 22 октября 1811 года в мэрии 3-го округа Парижа было зарегистрировано рождение Шарля-Огюста-Луи-Жозефа, рожденного накануне от Эмили-Корали Флёри, жены Огюста-Жана-Гиацинта Деморни, проживавшей в Виллентанёзе».

Франсуаза Важене уверена, что это подставные лица. По ее мнению, «существует две версии, обе малодоказуемые, рождения де Морни». Согласно первой, он родился 17 сентября 1811 года в окрестностях Экса в имении доктора Эме Рея. Согласно второй, королева инкогнито вернулась в Париж и родила у мадам де Соуза, а в это время Флао ждал в соседней комнате.

В обоих случаях существовала вероятность, что королева будет узнана. В то же самое время в Швейцарии (а мы имеем доказательства того, что она туда ездила с Флао) она могла свободно жить с ним, как обычная пара.

Франсуазе Важене вторит Констанция Райт:

«21 сентября Флао вернулся в Париж. Менее чем через три недели Гортензия перебралась на улицу Черутти. 22 октября некий доктор Клод-Мартен Гардьен зарегистрировал в мэрии 3-го округа рождение ребенка мужского пола, родителями которого были записаны Огюст-Жан-Гиацинт Деморни, бывший поклонник Жозефины, и его жена Эмили-Корали».

Шарль-Огюст де Морни впоследствии стал политическим деятелем, председателем Законодательного корпуса при Второй империи. Он был женат на дочери Николая I Софье Трубецкой, родившейся в 1838 году. От этого брака у них было четверо детей: дочери Мария и Матильда, а также сыновья Серж и Шарль-Огюст, женившийся в 1886 году на дочери президента Венесуэлы.

Итак, почти доказано, что Шарль де Флао был сыном господина де Талейрана, а император Наполеон III, вполне вероятно, был сыном Шарля де Флао. Таким образом, получается, что всю жизнь стремившийся к вершине власти, шедший ради этого на любые подлости и живший по им же придуманному принципу «Принципов нет, а есть события, законов нет – есть обстоятельства» наполеоновский министр иностранных дел, в конце концов, достиг своей цели. Правда, если это и так, то достиг своего он лишь виртуально, ведь сам Талейран умер в 1838 году, а его вероятный внук Шарль-Луи-Наполеон стал императором лишь через четырнадцать лет после этого. Впрочем, неопределенность всей этой истории честолюбивого и мечтавшего о бессмертии Талейрана тоже вполне устраивала. Он говорил: «Я хочу, чтобы на протяжении веков продолжали спорить о том, кем я был». Прошло более полутора веков, а о нем продолжают писать и спорить, значит, своего он все-таки добился.

Глава шестнадцатая. Приближение катастрофы

Последняя встреча Наполеона и Жозефины

А тем временем дела Наполеона шли все хуже и хуже. Кое-как миновал трагический 1812 год, и вслед за ним началось Великое Освобождение Европы…

Наполеон, как известно, был очень суеверным человеком. В начале апреля 1813 года он впервые почувствовал, что судьба ему не благоприятствует, и его потянуло к той, кто четырнадцать лет была его «добрым ангелом».

Он приехал в Мальмезон, где Жозефина встретила его с трогательной радостью.

– Счастье изменило мне в тот день, когда мы расстались с тобой, – сказал Наполеон. – Видно, я не должен был этого делать.

– Зато у тебя есть сын, – с грустной улыбкой заметила она.

– Да, но что станет с ним? Когда генерал Мале[12] распустил слух о моей смерти, никто о нем даже не подумал… Неизвестно, что ждет его в будущем… Похоже, ничего отрадного…

Жозефина никогда не видела Наполеона в таком подавленном настроении. Это опечалило ее, и она решила предложить невероятную вещь.

– Если ты, в самом деле, считаешь, что я была твоим добрым гением, – сказала она, – тогда, может быть, мне стоит встретиться с императрицей Марией-Луизой и передать ей «тайну власти» над твоей судьбой. Я тебя уже просила об этом. Мне бы очень хотелось с ней познакомиться…

Наполеон знал: она готова, как в свое время королева Марго, жить при дворе в качестве «гостьи», чтобы сблизиться с новой женой императора, давать ей советы и делиться своим опытом.

Тем не менее он отрицательно покачал головой:

– Мария-Луиза никогда на это не пойдет. Она очень ревнует меня к тебе.

– Ревнует? – переспросила с коротким смешком Жозефина.

– Да. Она знает, как я любил тебя и до сих пор продолжаю любить.

– Ну, тогда позволь мне хотя бы один-единственный разок взглянуть на Римского короля и поцеловать его.

Она и раньше просила об этом, но Наполеон, опасаясь реакции Марии-Луизы, всегда отказывал ей.

Заметив, что бывший муж колеблется, Жозефина призналась, что видела другого его сына, Александра Валевского.

– Мадам Валевская, которой, как и мне, ты причинил столько страданий, была у меня в Мальмезоне. Мы с ней подружились. Она привозила с собой маленького Александра, и мне доставило большое удовольствие ласкать его и задаривать игрушками.

Да, так оно и было. Сойдясь вместе, две женщины задушевно беседовали о добродетелях великого человека, с которым они были близки.

– Александр – прелестный мальчик, но я мечтаю увидеть Римского короля, ребенка, которому предстоит продолжить дело, начатое тобой, когда я еще была рядом…

Искренне тронутый, Наполеон, наконец, уступил ее просьбам. Они условились, что встреча будет как бы случайной. И тогда, даже если Марии Луизе это станет известно, она не рассердится.

Устроить встречу не составляло никакого труда. Маленький принц ежедневно со своей гувернанткой, мадам де Монтескью (мамой Кью), выезжал на прогулку в Булонский лес. Достаточно было в назначенный день продлить маршрут до замка Багателль, где «совершенно случайно» окажется Жозефина.

Свидание было намечено на послезавтра. В тот день Наполеон верхом сопровождал сына. Ему хотелось самому представить сына Жозефине. Карета въехала в парк, мадам де Монтескью высадила ребенка и передала императору. Во время предстоящего свидания не должно было быть никаких свидетелей. В гостиной замка Багателль, теребя носовой платочек, ждала Жозефина.

Дверь открылась внезапно – Наполеон был так же бледен, как и Жозефина.

– Я привел к тебе Римского короля, – сказал он и, склонившись к сыну, прошептал:

– Подойди к этой даме и поцелуй ее. Она тебя очень любит.

Бывшая императрица раскрыла объятия навстречу маленькому принцу, который приближался к ней неверными шагами.

– Какой он красивый!

Когда мальчик, наконец, подошел к ее креслу, она обняла его, посадила к себе на колени и осыпала поцелуями. Ласковый, резвый ребенок стал забавляться драгоценностями Жозефины, дергать за серьги, а потом свернулся калачиком и заснул у нее на руках.

Со слезами на глазах Жозефины молча стала качать мальчика.

Воцарившуюся идиллию через какое-то время нарушил Наполеон. Он разбудил сына и сказал:

– Поцелуй последний раз мадам. Нам пора ехать. Мама Кью ждет нас…

Потом он подошел к Жозефине и поцеловал эту когда-то так страстно любимую им женщину.

Потом дверь закрылась, и она осталась одна.

Это была их последняя встреча…

Кампания 1814 года

23 января 1814 года Наполеон вручил регентство Марии-Луизе, а сам отбыл из Парижа. Он направился навстречу союзникам, которые уже готовы были вторгнуться в восточные провинции Франции. Прощаясь, он сжег все свои тайные бумаги и поцеловал жену и сына… в последний раз.

В конце января начались военные действия. Наполеон, которому удалось собрать лишь сорок семь тысяч человек, напал на пруссаков фельдмаршала Блюхера под Бриенном и после довольно кровопролитного сражения вынудил их отступить. Потом Наполеон отступил в Труа. Союзные армии, насчитывавшие около двухсот тридцати тысяч человек, разделились: армия Блюхера пошла на Париж вдоль Марны, а главная армия должна была направиться туда же через Труа. Положение Наполеона было самое неблагоприятное: с левого крыла и тыла его обходил Блюхер, а справа – главная армия, находившаяся уже в ста километрах от Парижа. Он должен был заботиться о защите своей столицы, которой угрожала явная опасность…

Весь февраль на подступах к Парижу шли ожесточенные бои: Наполеон разбил отряд русских при Шампобере, Блюхер потерпел поражение при Вошане, французы сдали Суассон… Сражения следовали одно за другим: у Сен-Дизье, при Ла Ротьере, при Монмирайле, при Шато-Тьерри, у Краонна, у Лаона, при Арси-сюр-Об, при Фер-Шампенуазе…

После поражения французов при Фер-Шампенуазе дорога на Париж стала открыта. Узнав об этом, Наполеон помчался в Париж, но тут ему вдруг доложили, что столица уже сдана и союзники вот-вот вступят в нее. Эта роковая весть остановила его и вынудила ехать в Фонтенбло.

Бегство Жозефины из Мальмезона

Жозефина в это время находилась в Мальмезоне. Стремительно развивавшиеся события заставили ее нервничать и судорожно искать выход из складывавшегося положения. Что ей было делать? Оставаться в Мальмезоне? Но противник уже почти занял Париж, а у нее не было никакой охраны, если не считать шестнадцати инвалидов, готовых ради нее на все. Но что они могли сделать, эти полусолдаты-полукалеки…

Путь к Парижу загораживали только маршалы Мармон и Мортье. Но после сражения при Фер-Шампенуазе, состоявшегося 25 марта 1814 года, они были отброшены, и стотысячная армия союзников вплотную подошла к французской столице, для защиты которой в наличии осталось лишь около сорока тысяч плохо подготовленных и плохо вооруженных новобранцев. Наполеон со своей главной армией в это время находился далеко на юго-востоке.

Обороной Парижа от реки Марны до высот Бельвилля и Роменвилля руководил маршал Мармон. Мортье была поручена линия обороны, шедшая от этих высот до реки Сены.

Противник с яростью начал атаковать позиции Мармона и Мортье, тесня французов все дальше и дальше на улицы города.

Главным критерием реальной безопасности столицы были императрица Мария-Луиза с наследником. Так вот, они уже давно покинули дворец Тюильри. Очевидцы рассказывают, что малютка долго противился и кричал: «Папенька не велел мне уезжать!» Его увезли почти силой. Большая часть «верноподданных» министров также успела куда-то раствориться.

Оставаться в Мальмезоне становилось не просто опасно, это было чистым безумием.

Утром 29 марта 1814 года Жозефина решилась-таки покинуть свой дом, с которым у нее было связано столько счастливых воспоминаний. Боже, как не хотелось Жозефине оставлять дорогой ее сердцу «райский уголок» на растерзание ужасным бородатым казакам, о бесчинствах которых уже ходило столько слухов, но другого выбора у нее просто не оставалось.

Вывезти все ценное из Мальмезонского замка она конечно же не могла, но все же исхитрилась прихватить бриллианты и украшения, которые были ловко зашиты в подкладку юбки.

Теперь у бывшей императрицы оставалась лишь одна надежда – надежда на Всевышнего!

В своих «Мемуарах о частной жизни Жозефины, ее семьи и ее двора» мадемуазель Аврийон обо всем этом пишет следующее:

«Было решено, что Ее Величество останется в Мальмезоне до тех пор, пока императрица Мария-Луиза и ее сын не покинут Тюильри, и лишь потом она сможет уехать в Наваррский замок…

Посреди всего этого волнения и всеобщей неуверенности, в которой мы находились, мы оставались начеку, и все приготовления к отъезду были сделаны заранее. Всю ночь мы занимались упаковкой вещей, кареты были подготовлены и лишь ждали команды на отъезд. Ее Величество взяла с собой все самое ценное, вроде драгоценностей и бриллиантов. Я зашила их в ватную юбку, которую Ее Величество всегда брала с собой в поездки. Мы все сделали за два дня…

После отъезда первую ночь мы провели в Манте. Во время переезда императрица могла увидеть, насколько она любима: везде, где бы она ни проезжала, на лицах встречавшихся нам людей можно было прочитать лишь нежную и мучительную растерянность. Никто не знал, какая судьба его ждет; у женщин из глаз лились слезы; и даже мужчины не могли удержаться, видя уезжающую императрицу, которая столько лет была матерью всем бедным и несчастным».

Мадемуазель Аврийон была первой горничной Жозефины, она видела все своими глазами, и у нас нет оснований не верить ее воспоминаниям. Она пишет:

«Путешествие из Мальмезона в Наварру было грустным и тяжелым, это неоспоримо, и иначе и быть не могло… Тем не менее я могу утверждать, что Ее Величество, а я не покидала ее ни на минуту, не показала ни малейшего признака отчаяния. Напротив, она была спокойна и молчалива. Конечно, она была глубоко удручена, но никогда прежде она лучшим образом не доказывала того, что страх ей неведом.

Когда мы на второй день прибыли в Наварру, императрица находилась в трансе из-за судьбы императора и своих детей; за все время переезда от них не поступило никаких новостей, никаких известий. Ее Величество легла спать очень поздно, но так и не смогла сомкнуть глаз. В ту ночь я постоянно находилась возле нее, и мы разговаривали: нам было трудно говорить о чем-либо ином, как о наших общих беспокойствах. Они стали еще сильнее, когда на следующее утро мы услышали орудийные выстрелы со стороны Парижа».

Итак, поздно вечером 30 марта 1814 года Жозефина уже была в своем Наваррском «герцогстве». Там, в Нормандии, ей и сообщили о падении Парижа и о низвержении Наполеона. Можно себе представить, что пережила в это время его бывшая жена.

Капитуляция Парижа

Несчастный, многострадальный Париж! На требование сдать оружие его немногочисленные защитники сначала ответили отказом, но затем, когда формальный руководитель обороны Жозеф Бонапарт исчез из города, увезя с собой военного министра и всю свою свиту, войска маршала Мортье отошли на юг в сторону Эссона, а маршалу Мармону ничего уже не оставалось, как начать сдавать численно превосходящему противнику одну заставу за другой. В целом все сходились во мнении, что падение Наполеона было бы единственным средством спасения для истощенной войнами страны.

Господин де Талейран попросил у находившегося в замешательстве Мармона аудиенции и был тут же принят им. В качестве предлога Талейран начал говорить что-то о коммуникациях, спросил, нет ли еще казаков на левом берегу Сены. Потом он долго говорил о несчастьях французского народа. Мармон вроде бы соглашался с ним, но в глубине души мечтал лишь о том, чтобы заниматься своим военным ремеслом и ждать, когда время и сила обстоятельств сами принесут решение, уготовленное Провидением.

31-го Мармон занял позиции в Эссоне, а в ночь с 31 марта на 1 апреля отправился в Фонтенбло повидаться с прибывшим туда Наполеоном и обговорить с ним последние события. Император прекрасно понимал свое положение: он был почти разбит, и ему необходимо было вступать в переговоры. В тот же день из Парижа вернулись офицеры, остававшиеся там для сдачи застав союзникам, и они рассказали о проявлениях радости и восторга, которыми были встречены вражеские войска при вступлении в столицу, а также о заявлении императора Александра I о его нежелании вступать в переговоры. Получалось, что национальная гордость и чувство благородного партиотизма, такие естественные для французов, уступили место ненависти, которую у всех вызывал Наполеон. Все хотели окончания этой нелепой борьбы, начатой два года назад и сопровождавшейся бедствиями, которых еще не знала история. Спасение виделось лишь в свержении человека, амбиции которого привели к таким огромным проблемам.

Вскоре Временное правительство, сформированное 1 апреля и возглавляемое Талейраном, подготовило декрет, провозглашавший отрешение Наполеона и всех членов его семьи от власти.

В сложившихся обстоятельствах Мармон принял решение сохранять перемирие, чтобы дать политикам возможность урегулировать участь его страны. Так называемое общественное мнение считало Наполеона единственным препятствием в этом деле, и Мармон решил признать Временное правительство и присоединиться к нему.

4 апреля Наполеон уступил энергичным уговорам своих маршалов и, признавая невозможность дальнейшего продолжения борьбы, принял решение отказаться от короны в пользу своего трехлетнего сына. Для ведения переговоров с союзниками он назначил полномочными представителями маршалов Нея и Макдональда, а также генерала де Коленкура. Эти трое вместе с примкнувшим к ним маршалом Мармоном приехали в Париж и имели беседу с императором Александром I, всеми силами отстаивая права сына Наполеона и идею регентства. Дискуссия была долгой и очень оживленной, однако русский император закончил ее, объявив, что он не может один решать такой важный вопрос и что ему необходимо посоветоваться со своими союзниками.

Глава семнадцатая. Тайна смерти Жозефины

Возвращение Жозефины в Мальмезон

6 апреля 1814 года рано утром полномочные представители вернулись из Парижа в Фонтенбло. Они доложили императору о том, что союзники в конечном итоге отказались от признания прав династии Бонапартов на престол. Выслушав их рассказ, Наполеон подошел к столу и подписал акт отречения.

Эту новость парализованная страхом Жозефина узнала, находясь в своем Наваррском замке, а через несколько дней адъютант российского императора нанес ей визит и сообщил об августейшем предложении вернуться назад в Мальмезон. Из этого опытная в таких делах Жозефина сделала вывод, что врагов ее бывшего мужа можно не опасаться.

Особенно это относилось к русскому императору Александру, у которого бывшая на четырнадцать лет старше его Жозефина, брошенная ради более молодой и родовитой супруги, вызывала чувство рыцарского сопереживания. Тридцатишестилетнему мужчине приятно было бы стать ее добрым другом и надежным защитником. Кроме того, императору Александру было бы лестно к победе над Наполеоном прибавить маленькую личную победу над его бывшей супругой.

Мадемуазель Аврийон рассказывает:

«Когда в Париже все успокоилось, королева Гортензия, встретившаяся с монархами стран-союзниц, написала матери, что та может возвращаться в Мальмезон. Она была очень обрадована приемом, оказанным ей монархами, особенно императором Александром, который продемонстрировал ей горячее желание увидеться с Ее Величеством.

Через несколько дней мы отправились в путь по направлению к Мальмезону. Приехав, Ее Величество обнаружила отряд русских охранников, обосновавшийся у нее. Едва мы расположились на месте, как был замечен определенный беспорядок. Побили консьержа, разломали кое-какую мебель, но это все, за исключением избитого консьержа, было неважно, так как охрана прибыла очень даже вовремя и предотвратила гораздо большие грабежи, которые вполне могли произойти. Один Бог знает, что могли натворить эти проклятые казаки, ибо события разворачивались так быстро, что не было возможности предпринять никаких мер предосторожности. За исключением драгоценностей, которые Ее Величество забрала с собой, все было брошено: вазы, мебель, картины, статуи, предметы искусства, животные, сады».

Мальмезонские встречи

16 апреля 1814 года в половине второго дня российский император Александр I в сопровождении князя Александра Ивановича Чернышева прибыл в Мальмезонский замок для встречи с бывшей императрицей Франции Жозефиной.

Александр I. Художник Ф. Жерар

Александр был одет в темно-зеленый кавалергардский мундир, украшенный золотым шитьем, алой орденской лентой и тремя крестами: российским Святого Георгия, австрийским Марии-Терезии и прусским Красного Орла. Он заговорил с Жозефиной, как равный с равной, аккуратно перечисляя все ее титулы.

Жозефина познакомилась с русским императором пять с лишним лет тому назад, в сентябре 1808 года, в немецком городе Эрфурте, куда Наполеон пригласил Александра на «дипломатическое совещание». На этом совещании Наполеон всячески обхаживал Александра, демонстрируя ему доказательства самой искренней дружбы и расточая ласковые улыбки в его адрес. Он даже вручил ему высшую награду Франции орден Почетного Легиона, а сам надел на себя русский орден Святого Андрея. Все эти усилия были подчинены одной вполне определенной цели – попытаться склонить российского императора к совместным действиям против Австрии.

Там, в Эрфурте, Жозефина впервые увидела императора Александра, и он произвел на нее неизгладимое впечатление. Он был высок, элегантен и очень красив, но не это больше всего поразило французскую императрицу; самой удивительной была исходившая от него какая-то необыкновенная и весьма притягательная энергия. Она не сводила глаз с этого тридцатилетнего красавца, говорившего на прекрасном французском языке, умело перемежая свою речь утонченными комплиментами и остроумными пассажами в стиле Вольтера.

Как-то после очередного бала, когда все шампанское было уже выпито, а утомленные гости начали расходиться, Александр предложил проводить ее до спальни, находившейся на втором этаже правительственного дворца, выбранного для встречи двух императоров. Перед самой дверью он взял руку Жозефины и приложил ее к сердцу. Сквозь парадный мундир взволнованная женщина почувствовала учащенные удары его сердца. Словно завороженная, Жозефина толкнула дверь, и та неслышно отворилась. Она увлекла Александра за собой…

Жозефина принимает в Мальмезоне императора Александра I. Художник Гектор Виже дю Вино

Российский император пробыл у нее до полуночи. В это время Наполеон, уставший после напряженного дня, спокойно храпел в своей спальне на другом конце длинного коридора. Он и в Эрфурте не нарушал установленного им правила «раздельных спален».

По свидетельству камердинера Наполеона Констана, «после первой интимной встречи Александра и Жозефины, русский царь каждое утро приходил в спальню к императрице, и они подолгу беседовали с ним наедине, как старые знакомые».

После подписания соглашения, 2 октября 1808 года, император Александр уехал из Эрфурта, попрощавшись с Жозефиной, казалось, навсегда. И вот теперь он снова стоял перед ней. Сколько лет прошло, а он был все так же великолепен, как и в 1808 году в Эрфурте. Сколько же разных событий произошло за это время…

Первыми словами Александра были следующие:

– Мадам, я сгорал от нетерпения увидеть вас! С тех пор, как я нахожусь во Франции, эта мысль не оставляла меня ни на минуту.

Жозефина встретила российского императора в картинной галерее замка у камина. Она была очень взволнованна, но, следуя правилам этикета, заявила, что считает для себя огромной честью этот визит главы величайшей из держав мира и вождя «бессмертной коалиции, стяжавшего славу умиротворителя вселенной».

– Я прибыл бы к вам раньше, – непринужденно пошутил Александр, – но меня задержала храбрость ваших солдат.

Жозефина рассмеялась. Она протянула ему руку, он ее любезно поцеловал. Потом, по-видимому, не забыв об их интимных встречах в Эрфурте, порывисто прижал ее к себе и нежно поцеловал в губы. Жозефина на минуту смутилась и пригласила его на «чашку чая», чтобы поговорить и вспомнить о былом. Они прошли в гостиную. Там Жозефина предложила:

– Ваше Величество, я хотела бы представить вам мою дочь и внуков.

Жозефине было уже за пятьдесят, и несчастья последних лет сделали ее настоящей бабушкой. Два ее внука, Наполеон-Луи, которому было девять лет, и Шарль-Луи-Наполеон, которому 20 апреля должно было исполниться шесть, обожали бабушку, разрешавшую им все, что запрещала мать. Она кормила мальчишек сладостями, бегала с ними по аллеям парка, старательно выполняла упражнения с игрушечными ружьями.

Ее дочери Гортензии совсем недавно исполнился тридцать один год. Она была весьма привлекательна, но ее жизнь с Луи Бонапартом, младшим братом Наполеона, сложилась несчастливо, и это наложило отпечаток на ее характер.

Император Александр поздоровался со старшим мальчиком Гортензии и погладил по головке младшего. Мог ли тогда кто-нибудь из присутствовавших предположить, что этот ребенок через тридцать восемь лет станет императором Франции Наполеоном III?

– Что бы вы хотели, чтобы я сделал для них? – спросил российский император у Гортензии.

– Благодарю, Ваше Величество, я очень тронута вашей заботой, но мне нечего пожелать для моих детей, – холодно ответила Гортензия.

Дочь Жозефины явно не желала показывать благожелательность по отношению к человеку, объявившему себя личным врагом Наполеона.

– Позвольте мне быть поверенным в их делах? – осторожно спросил император Александр, обращаясь уже к Жозефине.

После этого он вновь обратился к Гортензии:

– Я понимаю, мадам, что своим предложением я причиняю вам боль? Поверьте, в Париж я прибыл, враждебно настроенным к семье Бонапартов, но здесь, в Мальмезоне, я нашел нежность и мягкость. И теперь я искренне хочу отплатить за это добром.

Гортензия очень понравилась императору Александру, и ему действительно хотелось сделать что-нибудь доброе для нее и ее детей.

– Сегодня я должен был быть в Париже с другими монархами, – продолжил он, – а я здесь, в Мальмезоне, и ничуть об этом не жалею.

После этого Александр предложил обеим дамам прогуляться по парку, но наблюдательная Жозефина, сославшись на недомогание, которого конечно же не было и в помине, предусмотрительно осталась дома.

С каждой минутой разговор российского императора и Гортензии становился все более и более откровенным. Она призналась ему во всех своих несчастьях с Луи Бонапартом. А еще она сказала, что после смерти первенца все время живет в ожидании еще какой-то беды, что она так одинока…

– Но вы же еще так молоды и у вас столько друзей! – воскликнул российский император. – Вы несправедливы к Провидению!

– А что, Провидение говорит с русским акцентом? – кокетливо спросила его Гортензия.

Александр тоже начал откровенничать с ней, а когда она спросила, почему он расстался с императрицей, ответ не оставил никаких сомнений:

– Ради Бога, не говорите больше о ней. У моей жены нет лучше друга, чем я, но соединиться вновь мы не сможем никогда.

После такого ответа на месте Гортензии ее мать пошла бы дальше. Ковать железо, пока горячо – это всегда было ее жизненным принципом. Но, в отличие от Жозефины, Гортензия была застенчивой и совсем не авантюристкой. Дальше аллей парка они не зашли, но российский император сделал выводы из этой прогулки. Вскоре он добился того, что новоявленный французский король присвоил стыдливой любительнице прогулок титул герцогини де Сен-Лё.

При прощании с Александром в знак большой признательности Жозефина подарила ему великолепную камею, подарок от Папы Римского, преподнесенный ей в день коронования, а также великолепную чашу со своим миниатюрным портретом.

После этого визита, не оставшегося незамеченным, Мальмезон стал местом встреч людей со всей Европы. Прибыл король Пруссии и немецкие принцы. Прибыли великие князья Николай и Михаил, Бернадотт, ставший наследником шведского престола, некоторые из маршалов. Даже англичане, в частности лорд Беверли и два его сына, были замечены в этом паломничестве. Единственный, кто воздержался от визита, был император Австрии. Жозефина принимала всех с достоинством, ведь на какое-то время она снова стала первой дамой Франции. Брошенная за ненадобностью, она стала наслаждаться коротким бабьим летом популярности и в своей роли отверженной жены получала покровительство всех властвующих особ и высокопоставленных офицеров, которые прибывали в Париж, как победители. Она была окружена всеобщим вниманием и после отъезда Марии-Луизы стала единственной императрицей – последним живым воплощением минувшей эпохи.

Метания Талейрана

Император Александр I, прусский король Фридрих-Вильгельм III и австрийский фельдмаршал князь Шварценберг, представлявший своего императора Франца I, посчитавшего неудобным для себя участвовать в захвате столицы, где царствовала его дочь, теперешняя супруга Наполеона, вступили в Париж во главе своих войск 31 марта 1814 года.

Простые парижане, в отличие от москвичей в 1812 году, не только не подумали поджигать свой город, но и не попытались даже толком оборонять его. Большинство горожан, заполнив тротуары и балконы домов, с интересом смотрело на колонны союзников, бурно приветствуя «освободителей».

Следует отметить, что когда императрица Мария-Луиза с маленьким сыном покинули Париж, бывший министр иностранных дел Наполеона Шарль-Морис де Талейран-Перигор мучился лишь одним вопросом, как сделать так, чтобы разом и уехать из Парижа и не уезжать из Парижа?

Талейран находился перед труднейшим выбором: ехать ему за императрицей, как велел Наполеон всем главнейшим сановникам, или оставаться в Париже? Если ослушаться императора и остаться в Париже, то в случае победы Наполеона, а также в случае его отречения в пользу своего сына, ему, Талейрану, может очень дорого обойтись эта измена. С другой стороны, было похоже, что союзники победили окончательно и бесповоротно, а это необычайно повышало шансы Бурбонов, и вот тут-то Талейран и мог бы, если он останется в городе, взять на себя деятельную роль соединительного звена между союзниками и Бурбонами. Кто, как ни он, мог в этой ситуации с ловкостью организовать такую обстановку, чтобы вышло, будто сама Франция низлагает династию Бонапартов и призывает династию Бурбонов.

Итак, и уехать из Парижа было нельзя, и не уезжать – тоже было нельзя. Решение такой задачи, на первый взгляд, противоречило законам физики и было совершенно невозможным, но не для такого человека, как Талейран, который как раз в самых безвыходных ситуациях всегда и обнаруживал наибольшую находчивость.

Выход, как обычно, был найден очень быстро. Сначала он отправился к префекту полиции Паскье и дал тому понять, что было бы весьма уместно, если бы, например, при выезде из города его, князя Талейрана, «народ» не пропустил бы дальше и «силой» принудил вернуться домой. В конце концов, условились на том, что не «народ», а национальная гвардия задержит Талейрана и вернет его назад. Сразу же после этой договоренности Талейран с багажом, секретарями и слугами в открытой карете выехал из своего дворца, так сказать, «во имя честного исполнения своего верноподданнического долга и согласно приказу Его Величества Императора Наполеона», чтобы присоединиться к пребывавшей в Блуа, маленьком городке на Луаре в полутора сотнях километров к юго-западу от Парижа, императрице и ее сыну, наследнику императорского престола. Но, «к великому прискорбию», Талейрану на глазах у всех помешали исполнить его долг какие-то наглые солдаты, которые задержали его карету и вернули его в город! После этого он направил рапорт о случившемся прискорбном инциденте архиканцлеру империи Камбасересу, герцогу Пармскому.

«Французский народ» желает Бурбонов

Застраховав себя таким образом от гнева Наполеона, Талейран сейчас же стал работать над подготовкой возвращения или, как уже начали говорить, реставрации Бурбонов. А на следующий день он, как представитель Франции, уже принимал в своем дворце на улице Сан-Флорентен вступившего в столицу русского императора Александра.

По всем правилам, Александр должен был остановиться в Елисейском дворце, но вследствие неизвестно откуда полученного предупреждения, что там он подвергнется опасности (легко догадаться об источнике этой «достоверной информации» о заложенной бомбе), он предпочел остаться во дворце Талейрана.

Перед своим приездом на улицу Сан-Флорентен император Александр откомандировал к Талейрану своего дипломата графа Нессельроде, и они вместе сочинили ту самую знаменитую декларацию, помеченную 31 марта 1814 года, в которой объявлялось, что союзники более не будут вести переговоров ни с Наполеоном, ни с его семьей.

Естественно, что вопрос о правительстве, которое предстояло установить во Франции, был главной темой разговора императора Александра с Талейраном. Тот, не колеблясь, заявил, что династия Бурбонов наиболее предпочтительна как для тех, кто мечтает о старинной монархии с нравственными правилами и добродетелями, так и для тех, кто желает новой монархии со свободной конституцией. А раз Франция хочет именно Бурбонов, то речь должна идти о Людовике XVIII, среднем брате обезглавленного в 1793 году короля Людовика XVI.

Император Александр колебался. Ему, судя по некоторым признакам, хотелось бы посадить на французский престол трехлетнего сына Наполеона с регентством его матери Марии-Луизы, а предлагавшийся Людовик XVIII был русскому императору в высшей степени антипатичен.

– Как я могу быть уверен, – недоверчиво спросил он Талейрана, – что французский народ желает Бурбонов?

Не моргнув глазом, тот ответил:

– На основании того решения, Ваше Величество, которое я берусь провести в Сенате и результаты которого Ваше Величество тотчас же увидит.

– Вы уверены в этом? – переспросил Александр.

– Я отвечаю за это, Ваше Величество.

Сказано – сделано. 2 апреля Талейран спешно созвал Сенат. Это учреждение не играло при Наполеоне ни малейшей роли и ограничивалось положением послушных исполнителей императорской воли. Они привыкли пресмыкаться перед силой, без рассуждений повиноваться приказу, и если из ста сорока одного на призыв Талейрана откликнулось всего шестьдесят три сенатора, то это произошло, главным образом, потому, что еще не все освоились с мыслью о крушении Империи. Опираясь на поддержку союзных армий, стоявших в столице и во Франции, Талейран легко достиг того, что, во-первых, Сенат постановил избрать временное правительство с поручением ему вести текущие дела и выработать проект новой конституции, а, во-вторых, чтобы во главе этого правительства был поставлен именно он – Шарль-Морис де Талейран-Перигор.

Вечером того же дня он принес императору Александру решение, объявлявшее о низложении Наполеона и о восстановлении власти Бурбонов с конституционными гарантиями. Русский император был поражен, когда среди подписей сенаторов, требовавших восстановления власти Бурбонов, он увидел имена нескольких лиц, в свое время голосовавших за казнь последнего из тех же самых Бурбонов Людовика XVI.

Довольный результатами своей кипучей деятельности, Талейран, ставший заметно более уверенным в себе, заявил находившемуся в замешательстве Александру:

– Ни вы, Ваше Величество, ни союзные державы, ни я, которому вы приписываете некоторое влияние, никто из нас не может дать Франции короля. Франция побеждена, и побеждена вашим оружием, и, тем не менее, даже вы не обладаете сейчас достаточной для этого властью. Какой-нибудь навязанный король может быть создан интригой или силой, но того и другого недостаточно. Чтобы установить нечто прочное и заставить принять это без возражений, надо действовать на основании какого-нибудь принципа. С ним мы будем сильны и не встретим никакого сопротивления; во всяком случае, все возражения должны будут в ближайшее время исчезнуть; но есть только один принцип: это Людовик XVIII – законный король Франции.

После своего объявленного Сенатом низложения, Наполеон понял, что ему остается лишь вести с победителями переговоры о положении, которое будет для него отныне создано. Генерал Коленкур с маршалами Неем и Макдональдом прибыли в Париж для ведения этих переговоров. Они очень достойно выполнили это тягостное поручение, в результате чего между союзными державами и временным правительством, с одной стороны, и уполномоченными Наполеона, с другой стороны, было достигнуто соглашение, которое ставило императора и его семью в относительно благоприятные условия и даже щадило их достоинство, как это видно из употребленных в нем выражений.

Декларация союзников была составлена следующим образом:

«Желая доказать императору Наполеону, что всякая враждебность с их стороны прекращается с того момента, как исчезает необходимость обеспечивать покой Европы, и что они не могут и не желают забыть о том месте, которое принадлежит Наполеону в истории его века, союзные державы отдают в полную собственность ему и его семье остров Эльбу. Они обеспечивают ему шесть миллионов дохода в год, из которых три миллиона предназначаются ему и императрице Марии-Луизе и три миллиона – остальным членам его семьи, а именно: его матери, братьям Жозефу, Луи и Жерому, его сестрам Элизе и Полине и королеве Гортензии, которая будет считаться его сестрой, принимая во внимание ее отношения с мужем».

Позднее в это распределение было внесено изменение, так как императрица Мария-Луиза не пожелала последовать за Наполеоном. Было установлено следующее: император получал два миллиона, его мать – триста тысяч франков, Жозеф и его супруга – пятьсот тысяч франков, Луи – двести тысяч франков, Гортензия и ее дети – четыреста тысяч франков, Жером и его супруга – пятьсот тысяч франков, Элиза – триста тысяч франков, Полина – триста тысяч франков.

Еще недавно казавшаяся незыблемой Империя была разрушена в один час, и малочисленному по составу временному правительству все стало даваться без труда. Оно нигде не встречало препятствий и не испытывало недостатка в деньгах, так как все расходы временного правительства, существовавшего семнадцать дней, и суммы, затраченные на вступление короля в Париж, были оплачены из бюджета в размере двухсот тысяч франков.

Сенат по указанию Талейрана освободил армию и народ от данной Наполеону присяги. Независимо от этого, Наполеон подписал в Фонтенбло отречение в пользу своего сына, а регентшей назначил Марию-Луизу, свою жену и дочь императора одной из победивших держав. Весть об этом отречении как раз и привезли в Париж Коленкур, Ней и Макдональд. Талейран попросил их пожаловать на совещание, но они категорически отказались иметь с ним дело, а отправились прямо к императору Александру. Русскому императору идея передачи французского престола сыну Наполеона нравилась гораздо больше, чем проект Талейрана с Людовиком XVIII, да и австрийский император не мог не поддерживать эту комбинацию, при которой его дочь становилась фактической правительницей Франции, а его малолетний внук – номинальным французским королем.

Но Талейран продолжал твердо стоять на своем. «Он продал Директорию, он продал Консульство, Империю, Императора, он продал Реставрацию, он все продал и не перестанет продавать до последнего своего дня все, что сможет и даже чего не сможет продать», – говорила о нем именно в те времена хозяйка влиятельнейшего в Париже салона и знаменитая писательница Жермена де Сталь, которая горько каялась, что помогла его карьере в 1797 году, упросив Барраса дать ему портфель министра иностранных дел.

Строго говоря, положение Талейрана в эти дни было не из приятных. Конечно же за его мартовско-апрельские «заслуги» он мог надеяться на благодарность только со стороны Бурбонов. За то короткое время, что он был главой временного правительства, он успел выискать в архивах и уничтожить компрометировавшие его документы о казни герцога Энгиенского, а также целый ряд других не очень хорошо характеризовавших его бумаг. Успел он также разными путями присвоить и очень много казенных денег, которые в эти критические дни уже ушли от Наполеона и еще не дошли до представителей новой власти. Бывший член Конвента и Директории Баррас позднее приводил такую цифру взяток и хищений Талейрана, совершенных им в 1814 году в связи с реставрацией Бурбонов, – двадцать восемь миллионов франков. Правда это или нет, сказать трудно, ведь Баррас теперь был врагом Талейрана, но бесспорным является одно: Талейран был сказочно богат и не хотел с этим богатством, каким бы способом оно не было добыто, расставаться. Кроме того, он не прочь был сохранить свое княжество Беневентское в Италии, пожалованное ему Наполеоном, а также все знаки отличия, полученные им от Наполеона.

Неприятно было лишь то, что семейство Бурбонов и не думало скрывать признаки своего более нежели отрицательного отношения к моральным качествам Талейрана. Оно, казалось, совсем не желало признавать его главным автором реставрации своей королевской династии, не говоря уж о том, чтобы считать его своим благодетелем. Герцог и герцогиня Ангулемские, то есть племянник и племянница Людовика XVIII, в общении с ним обнаруживали даже нечто очень похожее на брезгливость. Сам Людовик XVIII был скептичен и насмешлив, а уж он-то умел говорить неприятности. Довольно резок временами бывал и брат Людовика XVIII Шарль-Филипп д’Артуа, впоследствии король Карл X.

Наконец, среди придворной аристократии ставки Талейрана тоже котировались не очень высоко. Эта аристократия состояла из старой, в значительной мере эмигрантской части дворянства, из так называемых бывших, вернувшихся вместе с Бурбонами, а также из новой – наполеоновской, за которой остались все ее титулы, данные императором. И те и другие, кто тайно, а кто и открыто, ненавидели и презирали Талейрана.

Старые аристократы не хотели простить ему его религиозного и политического отступничества в начале революции, отнятия церковных имуществ, антипапской позиции в вопросе о присяге духовенства, всего его политического поведения в 1789–1792 годах. Они были возмущены и его ролью в похищении и казни герцога Энгиенского, его содействием полиции в гонениях на аристократов-эмигрантов, прятавшихся на чужбине. С другой стороны, наполеоновские герцоги, графы и маршалы гордились тем, что они, за немногими исключениями, присягнули Бурбонам лишь после отречения императора и по прямому разрешению низложенного Наполеона, а на Талейрана и ему подобных они смотрели, как на презренных изменников, продавших Наполеона из вонзивших кинжал ему в спину, как раз в тот момент, когда он из последних сил боролся против всей Европы, отстаивая целость французской территории. Наконец, и те и другие не только прекрасно знали о, скажем так, «свободном» обращении Талейрана с казенными деньгами и о принимаемых им бесчисленных взятках, но и, волей или неволей, преувеличивали полученные им суммы.

Все эти колкости и неприятности Талейран мог до поры до времени игнорировать. Он был нужен, он был незаменим, и Бурбоны не могли не использовать его.

12 апреля 1814 года младший брат Людовика XVI граф д’Артуа, с 1789 года живший в эмиграции, совершил свой въезд в Париж и принял звание наместника королевства.

3 мая в Париж торжественно въехал Людовик XVIII. Впервые увидев Талейрана, он почтительно сказал:

– Я очень рад вас видеть; ваш род и мой восходят к одной эпохе. Мои предки были более ловки; если бы более искусными оказались ваши предки, то теперь вы сказали бы мне: возьмите стул, придвиньтесь ко мне и поговорим о делах; но вместо того я говорю вам: садитесь и побеседуем.

Талейран дал королю подробный отчет о положении дел в Париже и во Франции в целом. Этот первый разговор был очень продолжителен и весьма плодотворен. Талейран снова пошел в гору: его назначили первым министром, с оставлением в его руках министерства иностранных дел.

Неожиданная болезнь Жозефины

А тем временем 15 апреля 1814 года Жозефина, как мы уже знаем, вновь обосновалась в Мальмезоне. И вновь замок охватило то оживление, которое было свойственно самым прекрасным дням Консульства и Империи. Многочисленные кареты и коляски появлялись перед его воротами, а визит к Жозефине стал обязательным для всех влиятельных и малозаметных принцев, в той или иной степени способствовавших падению Наполеона.

Император Александр был мил с Жозефиной и дружески расположен к ее детям от первого брака – Гортензии и Эжену. Особенно ему нравилась тридцатилетняя Гортензия, и, влекомый одновременно матерью и дочерью, русский император зачастил в Мальмезонский замок. Там он часами о чем-то разговаривал с Жозефиной, гуляя с ней по аллеям парка или уединяясь в дворцовых покоях.

Упиваясь своим великодушием, Александр добился от Людовика XVIII, чтобы Гортензия получила титул герцогини де Сен-Лё, по названию имения, которым она владела в Сен-Лё-Таверни, находящемся в теперешнем департаменте Валь-д’Уаз около города Шантийи. Для ее брата он добился у короля приема, вылившегося в верноподданнический маскарад. Правда, честный и порядочный Эжен, который надеялся получить трон, так ничего и не смог добиться от новой власти…

Беда, как это обычно и бывает, подкралась незаметно. 10 мая 1814 года здоровье Жозефины вдруг неожиданно испортилось. Появились первые признаки недомогания. 11 мая приступы стали настолько сильными, что Жозефина несколько раз теряла сознание, но потом ей стало лучше. Произошло это как раз в тот момент, когда император Александр в очередной раз прибыл повидать ее и отобедал с ней в Мальмезоне. Пересиливая страдания, она осталась в салоне для беседы. После обеда все стали бегать взапуски на прекрасном газоне, находившемся перед замком. Жозефина тоже попыталась принять участие в игре, но силы вдруг изменили ей, и она была вынуждена присесть. Изменение ее состояния не осталось незамеченным. Ей задали массу заинтересованных вопросов, на которые она старалась отвечать с улыбкой. Она уверяла, что немного отдыха пойдет ей на пользу, и все гости поспешно удалились, думая, что действительно назавтра она будет чувствовать себя лучше.

На следующий день, желая успокоить окружавших, она решила совершить свою обычную прогулку, но тут ей стало совсем худо, и ее проводили в знаменитую красную комнату в состоянии, которое сильно встревожило всех. День явно не удался. У Жозефины случилось несколько обмороков подряд. Ночью ей стало еще хуже. Нечто, похожее на бред, охватило ее. Сильно возбужденная, она много говорила, несмотря на то что вызванный врач активно запрещал ей напрягаться.

Несмотря ни на что, 14 мая Жозефина и ее дочь решились дать прием императору Александру в Сан-Лё. Там снова были прогулки в парке и долгие разговоры, а затем Жозефину, одетую в воздушное платье от Леруа, вновь охватило недомогание. Не помог ни отдых на диване, ни настойка из флердоранжа.

В «Мемуарах» мадемуазель Аврийон, первой горничной императрицы, сказано:

«Императрица оставила Сан-Лё и вернулась в Мальмезон во вторник. Как я уже говорила, в этот день Ее Величество обедала за столом; она не выглядела больной, разве что испытывала чуть большую усталость от поездки: иначе могла бы я уехать? Но когда она уже умерла, мне сообщили, что вечером того же дня во вторник императрица почувствовала неясные дрожи, частую тошноту, зловещие симптомы сильной и глубокой боли в груди. Ее Величество провела ужасно утомительную ночь, а на следующее утро на всем ее теле появилась сыпь, в основном в руках и на груди. Эта сыпь оставалась двадцать четыре часа, и исчезла так же внезапно, как и появилась».

На следующий день, 15 мая, Жозефина возвратилась в Мальмезон, где ее личный врач, доктор Оро, диагностировал простой насморк. При этом он дал ей рвотное лекарство и прочистил ей желудок.

Это выглядит странно. Предписание врача полностью противоречит диагнозу! Неожиданность недомогания и повторяющиеся потери сознания, которые оно вызывало, не могли соответствовать обычной простуде, о которой многие историки говорят вот уже два века, как будто не допуская ничего другого. Да и рвотное лекарство, применявшееся в то время, было сделано на базе хлористой ртути; трудно себе представить, как опытный доктор Оро мог предписать такое, продиагностировав обыкновенный насморк…

И вообще, этот доктор Оро выглядит весьма странным человеком. Дело в том, что у него была комната в замке Буа-Прё, находившемся поблизости, но после утреннего визита к Жозефине он имел обыкновение каждый день отправляться в Париж, возвращаясь в Мальмезон только на следующее утро. Удивительно, что, наблюдая тревожные симптомы в состоянии здоровья Жозефины, этот доктор никак не изменил свою привычку, чтобы заниматься исключительно только лечением больной.

В последующие дни Жозефина стала жертвой новых недомоганий, вызывавших у окружающих все большие волнения. 24 мая, поднявшись, она испытала жгучую боль в горле. Доктор Оро заставил ее остаться в постели, так как после прочищения желудка малейшее переохлаждение могло быть опасным.

На следующий день 25 мая ее вновь навестил император Александр и нашел, что она сильно изменилась. Он предложил ей прислать своего личного врача, но больная отклонила это предложение из боязни обидеть господина Оро, к которому она испытывала чувства доверия и признательности. А тем временем у нее появились признаки горячки. Взволнованный Эжен писал своей жене в Баварию: «Врач говорит, что это всего лишь простой катар, но мне кажется, что она совсем плоха».

Вечером 25 мая состояние Жозефины потребовало срочного присутствия врача. В отсутствие доктора Оро, уехавшего в Париж, обратились к местному доктору Лямурё из Рюэйя, который, приехав, ужаснулся состоянию императрицы. Он предложил поставить ей на спину двадцать пять пиявок, но остерегся делать это в отсутствие личного врача Жозефины. На поиски последнего отправились в Париж. Приехав в замок, доктор Оро сделал выговор своему коллеге из Рюэйя, заявив:

– Эх, месье, в подобном случае не надо было ждать меня: два потерянных часа могут оказаться смертельны.

Это утверждение со стороны врача, совсем недавно констатировавшего простой насморк, удивило многих. Бедный доктор Лямурё ничего не мог понять и дрожал как осиновый лист, ведь после подобной тирады, если бы Жозефина внезапно умерла в тот же вечер 25 мая, вся ответственность за это легла бы на него!

Герцогиня Лора д’Абрантес, вдова покончившего с собой годом раньше генерала Жюно, навестила Жозефину 26 мая и предложила познакомить ее с лордом Катхартом, английским представителем при императоре Александре в Париже.

– Хорошо, – весело сказала Жозефина, – приходите к завтраку послезавтра 28-го числа, и мы проведем весь день вместе.

По результатам этого визита Лора, всегда замечавшая малейшие детали поведения окружавших ее людей, спокойно уехала, мало беспокоясь о состоянии здоровья подруги. В своих «Мемуарах» она потом написала: «Я покинула ее в состоянии, мало угрожающем ее здоровью».

На следующий день, 27 мая, наступил новый приступ. Жозефину на этот раз осмотрел сэр Джеймс Уили, личный хирург русского императора.

Относительно этого шотландца, эмигрировавшего в Россию в 1780 году, можно сказать следующее: в 1801 году во время убийства царя Павла I, у которого он был личным врачом, он согласился фальсифицировать причины смерти, констатировав смерть от апоплексического удара. И это в обстоятельствах, когда Павел был убит, а затем еще и задушен! Его сына, Александра Павловича, всегда подозревали в организации этого дворцового переворота, в котором он в конечном итоге оказался главным заинтересованным лицом. Похоже, что Александр взял этого Уили к себе личным врачом и быстро назначил его директором Медицинского департамента Военного министерства для компенсации подобного рвения.

После осмотра сэр Джеймс Уили объявил Гортензии:

– Ее Величеству очень плохо, было бы правильно наложить ей нарывные пластыри.

Весьма странное лечение от ангины…

Вечером того же дня прибыл посыльный с сообщением о визите русского императора на следующий день. Утром 28 мая в десять часов утра герцогиня д’Абрантес, как и договаривались, прибыла в Мальмезон в сопровождении лорда Катхарта. Она была принята господином де Бомоном, камергером Жозефины, который сообщил, что императрица лежит в постели, что у нее горячка и что ее сын Эжен также болен. Озабоченно качая головой, де Бомон все время повторял:

– Ожидается визит русского императора, но так как болезнь наступила очень быстро, не было времени его предупредить…

Герцогиня д’Абрантес и лорд Катхарт отправились назад в Париж, так и не повидав в тот день Жозефину.

Жоржетта Дюкрест, одна из придворных дам Жозефины, вспоминает:

«В ночь с 27-го на 28-е она впала в летаргический сон, длившийся пять часов. В десять утра прибыл господин Бурдуа».

Это был опытный врач из Парижа.

Жоржетта Дюкрест пишет:

«Как и господин Оро, он нашел, что все средства исчерпаны. Он счел необходимым предупредить об этом королеву Гортензию и вице-короля».

Дети Жозефины именно в ночь с 27-го на 28-е послали за священником в Рюэй. Но того не оказалось на месте, и тогда обратились к старому гувернанту детей Гортензии, который когда-то давно был священником. Он-то и исповедовал Жозефину. Как рассказывает Жоржетта Дюкрест, «она отвечала ему с трудом, язык ее все более и более заплетался, но лицо не потеряло ни своего спокойствия, ни своей красоты».

28 мая Жозефина уже совсем ничего не понимала и не воспринимала. Доктор Оро говорил, что она была, как пьяная. Но это не было опьянением. Она стонала от нестерпимой боли, раздиравшей ее горло.

В ночь с 28 на 29 мая Жозефина впала в пятичасовой летаргический сон. Перепуганная Гортензия обратилась к докторам Бурдуа, Лямурё и Лассерру. Эти специалисты, посовещавшись друг с другом, диагностировали так называемую инфекционную эскинансию (так раньше называли ангину).

Обессиленная Жозефина не произносила больше ни одного членораздельного слова. Впрочем, находясь в благородном намерении послужить легенде императрицы, ее придворная дама Жоржетта Дюкрест приписала ей предсмертные слова, которые она, возможно, никогда и не произносила. По версии Жоржетты Дюкрест, Жозефина сказала угасающим голосом:

– По крайней мере, когда я умру, обо мне будут сожалеть… Я всегда желала счастья Франции… Я сделала все, что было в моих силах, чтобы этому способствовать, и я могу с уверенностью сказать вам, кто присутствует при моих последних часах, что первая жена Наполеона не проронила ни слезинки…

Смерть Жозефины

29 мая, в воскресенье, император Александр еще раз прибыл в Мальмезоне, но Жозефину не сочли необходимым проинформировать об этом. Ее безнадежное состояние вынудило Гортензию вызвать к умирающей матери аббата Бертрана, наставника своих детей. Аббат прибыл и начал заниматься полагающимися в подобных случаях процедурами. Потрясенная горем Гортензия не выдержала и потеряла сознание. Когда она пришла в себя, ее брат Эжен взял ее за руки и объявил, заливаясь слезами, что их мать умерла в половине двенадцатого…

Итак, это произошло 29 мая 1814 года. А 24 июня Жозефине должен был исполниться пятьдесят один год; и это именно тот возраст, в котором умрет Наполеон семь лет спустя. Странно, но этим двум своим избранникам, двум островитянам, некоренным французам, надевшим на голову корону Франции, Судьба выделила равное количество лет на этом свете. И умерли они в одном месяце – мае. Наполеон – через семь лет после нее, ровно настолько он был ее младше.

Доктор Беклар, специалист по анатомическим работам, с помощью фармацевта Каде-Гассикура и доктора Оро осуществил вскрытие покойной. Трахея-артерия бывшей Императрицы была неузнаваемой. Врачи констатировали: «Мембрана ярко-красная и разрывается от прикосновения. Легкие, прилегающие к плевре, и бронхи кажутся серьезно пораженными».

Подобное заключение специалистов не может не удивлять. Как это «кажутся пораженными»? Легкие и бронхи бывают либо поражены, либо не поражены, но они не могут казаться пораженными…

С официальной версией смерти Жозефины вообще трудно согласиться, и этому есть несколько причин. Прежде всего, странно, что до сих пор нет единого мнения о болезни, погубившей совсем еще не старую Жозефину. Одни историки называют инфекционную ангину, другие – дифтерию или дифтерит, третьи – катаральную горячку.

Что это за болезни?

Ангина – это общее острое инфекционное заболевание, и чаще всего это заболевание вызывается микроорганизмами или вирусами, живущими на слизистой оболочке полости рта. Заболевание начинается остро, появляются жжение, першение, боль при глотании. Язык становится сухим, повышается температура, появляется головная боль, иногда боль в пояснице, лихорадка, озноб, общая слабость. Для лечения обязателен постельный режим и обильное теплое питье.

Дифтерия – это бактериальное заболевание, которое характеризуется высокой тяжестью и проявляется интоксикацией и образованием характерных пленок на слизистых оболочках верхних дыхательных путей, поражением нервной и сердечно-сосудистой систем. Возбудитель дифтерии выделяет сильнейший токсин, обладающий нейропаралитическим, останавливающим клеточное дыхание и еще каким-то свойствами. Болезнь начинается с недомогания, повышения температуры, появления пленок беловатого цвета на миндалинах и зеве. Иногда бывает отек лица и шеи, отек слизистой оболочки верхних дыхательных путей, приводящий к невозможности дыхания, и тогда смерть наступает от удушья и остановки сердца.

Катаральная горячка – это острая вирусная болезнь. Ее симптомы: крупозное воспаление пищеварительного тракта, дыхательных путей, поражение глаз, центральной нервной системы. Но это болезнь крупного рогатого скота. У людей острым катаром дыхательных путей и приступами спазматического кашля характеризуется такая болезнь, как коклюш.

А какие симптомы болезни Жозефины отмечали люди, находившиеся рядом с ней?

Жоржетта Дюкрест, одна из придворных дам Жозефины, отмечает: «Ей было совсем плохо, и ее проводили в комнату в состоянии сильно встревожившей всех слабости. День явно не удался. У нее было несколько обмороков. Ночью ей стало еще хуже; нечто, похожее на бред, охватило ее. Сильно возбужденная, она много говорила, несмотря на то, что ее врач активно запрещал ей это».

Она же уточняет, что 24 мая 1814 года Жозефина «испытала жгучую боль в горле».

Жоржета Дюкрест, кстати, отмечает, что еще 25 мая император Александр нанес Жозефине визит «и, найдя ее сильно изменившейся, предложил ей услуги своего личного врача. Но она отказалась, не желая обижать господина Оро, которому она очень доверяла». О докторе Оро Жоржета Дюкрест пишет: «Он состоял при императрице с момента развода, и она имела возможность оценить его талант и характер». Это значит, что он был при ней с 1809 года, то есть около пяти лет. Это был опытный врач, и если он стал делать Жозефине промывание желудка, значит, у него были на то все основания.

Пожалуй, можно уже подвести некоторые итоги. Жозефине был всего пятьдесят один год, она неожиданно заболела, все врачи констатировали различные простудные заболевания, но при этом лечили ее совсем не от простуды, а через девятнадцать дней она вдруг взяла и умерла.

Очень многое говорит за то, что это не была обыкновенная простуда. Почему? Да потому, что то же промывание желудка обычно делают при отравлениях.

Ги Бретон пишет:

«Жозефина умерла от инфекционной ангины. Однако же, спустя несколько лет после этого пошли слухи о том что она была отравлена. Говорили, что бывшая императрица заболела после того, как получила отравленный букет цветов от Талейрана».

Жозефина слишком много знала

Зададимся теперь вопросом, а зачем господину Шарлю-Морису де Талейран-Перигору, князю Беневентскому, возглавившему в 1814 году временное правительство, было совершать это коварное преступление? Ведь при расследовании любого преступления вопрос «Quo vadis?» (Кому это выгодно?) является наиглавнейшим.

Все тот же Ги Бретон выдвигает следующую версию:

«Хорошо осведомленные люди под большим секретом шепотом пересказывали друг другу разные таинственные версии относительно смерти Жозефины. И лишь книга „Неизвестные факты из жизни Людовика XVII”, принадлежавшая перу Лабрели де Фонтена, библиотекаря герцогини Орлеанской, пролила свет на это событие.

Лабрели де Фонтен в своей книге утверждает, будто бы Жозефина открыла русскому царю, что Людовик XVII не погиб в Тампле, а до сих пор скрывается в Вандее, выжидая, когда он сможет занять французский престол. Глубоко взволнованный, Александр обратился якобы к Талейрану и предложил восстановить на престоле законного монарха. И тогда князь Беневентский, пишет автор, отправил Жозефине печально известный букет.

Разумеется, это получило широкую огласку, и в декабрьском номере газеты „Законность” за 1897 год напечатано следующее: „Это я, – сказала Александру императрица Жозефина, – действуя сообща с Баррасом, вызволила дофина из Тампля. Нам это удалось благодаря моему слуге, уроженцу Мартиники, которого я не без труда устроила сторожем в Тампль вместо Симона. Баррас подменил дофина чахлым, золотушным ребенком и, чтобы спасти от революционного террора, отправил в Вандею, откуда он ненадолго отбыл в Бретань и потом возвратился на родную вандейскую землю. После четырехлетнего заточения в Венсеннском замке опять-таки я помогла дофину бежать – таким образом, я хотела отомстить за себя Наполеону и эрцгерцогине Марии-Луизе”. В этом месте Александр прервал императрицу, вскричав: „Завтра же я скажу Талейрану, что французский трон принадлежит сыну Людовика XVI, а не графу Прованскому”. И, действительно, на другой день у Александра с Талейраном состоялся по этому поводу разговор. И после этой встречи Жозефина получила отравленный букет, ставший причиной ее смерти, наступившей через несколько дней. Узнав о ее внезапной кончине, император Александр сказал: „Это дело рук Талейрана”.

Приведенный выше текст, за исключением некоторых деталей, содержится в еще неизданных мемуарах Франсуазы Пеллапра. Вполне возможно, что редактор „Законности” именно оттуда и позаимствовал его».

Приведенный текст Ги Бретона, как всегда, нуждается в комментариях.

Прежде всего, книга Лабрели де Фонтена называется «Откровения о существовании Людовика XVII, герцога Нормандского», и она была издана в Париже в 1831 году. Этот автор утверждает, что Жозефина рассказала русскому царю о том, что Людовик XVII, сын казненного в 1793 году короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты, вовсе не умер в тюрьме замка Тампль, а остался жив и ожидает возможности взойти на освободившийся французский трон. Глубоко взволнованный этим Александр якобы немедленно отправился к Талейрану и потребовал от того возвести на трон Франции человека, имеющего на это больше прав, нежели Людовик XVIII.

В. Серебренников, действительный член Императорского Русского Военно-Исторического Общества, в книге «Загадочный эпизод французской революции», изданной в Петрограде в 1917 году, пишет:

«Маркиза де Брольё-Солари сообщает, что королева Гортензия постоянно утверждала о спасении дофина. Причем, по словам Гортензии, когда император Александр I и король Прусский навестили Жозефину и спросили, кого следует посадить на трон Франции, последняя ответила: „Конечно, сына Людовика XVI”».

Лабрели де Фонтен утверждает, что Талейран сразу после этого отправил Жозефине пресловутый букет.

Это обвинение Лабрели де Фонтена не осталось незамеченным, и газета «Законность» в 1897 году опубликовала статью, в которой говорилось о том, что Жозефина вместе с Полем Баррасом, влиятельным политическим деятелем эпохи Великой французской революции, освободила Людовика XVII из тюрьмы.

В. Серебренников в своей книге пишет:

«Все указывает на то, что это таинственное спасение было совершено по желанию и указанию Барраса. В этом событии важную роль сыграли также женщины… Жозефина Богарне увлекла Барраса».

Дофина якобы поменяли на немого тщедушного мальчика, а сам он был увезен в Вандею, затем немного пробыл в Бретани, после чего вернулся в Вандею и там спрятался.

Смысл этой операции, если она действительно имела место, заключается в следующем. Король Людовик XVI правил во Франции с 1774 по 1792 год. В 1792 году он был обезглавлен. Людовик XVII, он же дофин Луи-Шарль де Бурбон, герцог Нормандский, соответственно, был его сын. Он стал наследником престола за десять дней до начала революции, но так никогда и не правил своей страной, ибо Конвент провозгласил Францию республикой и казнил его отца. Людовик XVIII, получивший при рождении титул графа Прованского, был средним братом Людовика XVI. У них еще был младший брат, граф д’Артуа, который в 1824 году, сразу после Людовика XVIII, стал королем Карлом Х.

Строго говоря, у Людовика XVI и Марии-Антуанетты было четыре ребенка. В 1778 году у них родилась дочь Мария-Тереза-Шарлотта, через три года, в 1781 году – сын Луи-Жозеф-Ксавье. После рождения наследника престола оба брата короля, также мечтавшие о троне, понятное дело, тут же стали его врагами. В 1785 году родился Луи-Шарль, получивший титул герцога Нормандского, а в 1786 году – Софи. Бедняжка умерла меньше чем через год. Буквально накануне революции от туберкулеза умер и старший сын, Луи-Жозеф-Ксавье. Наследником престола, то есть дофином, был объявлен Луи-Шарль, о котором и идет речь.

Если предположить, что дофин в 1814 году был жив, то выходит, что французский трон действительно должен был принадлежать сыну Людовика XVI, а не его брату, графу Прованскому!

Более того, если предположить, что Жозефина в свое время действительно участвовала в освобождении дофина, а затем в самый неподходящий момент рассказала об этом русскому императору, решавшему дальнейшую судьбу Франции, то она этим самым подписала себе приговор. Как говорится, она слишком много знала…

В. Серебренников пишет:

«Напрасно ожидали от Барраса в его „Мемуарах” разглашения всех этих тайных действий. В постоянном соприкосновении с делами он приобрел известную осторожность».

Современный историк Альбер Мартен утверждает:

«Если Жозефина действительно участвовала в побеге Людовика XVII, то в 1814 году она наверняка имела грозное оружие против Людовика XVIII. Ведь появление Людовика XVII полностью разрушало легитимность Людовика XVIII!»

Он же приводит слова Франсуазы Важнер из написанной ею биографии императрицы Жозефины: «Та, кто столько об этом знала, кто осмелилась весьма некстати говорить об этом, умерла, несмотря на свое положение».

Свои доказательства того, что Жозефина умерла не своей смертью, Альбер Мартен начинает с анализа заявления о смерти Жозефины, сделанного 31 мая 1814 года графом Клодом де Бёньо. В своих «Мемуарах» господин де Бёньо написал:

«Смерть мадам де Богарне вызвала сожаление… Народ, который не хочет позволить сколько-нибудь известным персонажам умирать естественной смертью, хочет, чтобы она оказалась отравленной. Правда же состоит в том, что в прошедшую среду, когда император России оказал ей честь своим визитом, она предприняла усилия, чтобы сопровождать его в саду и подхватила простуду и, не имея хорошего ухода, умерла через четыре дня после начала болезни».

Это удивительный документ, и особенность его состоит в том, как мог господин де Бёньо знать о желании народа через сорок восемь часов после смерти Жозефины? Ведь в те времена не было ни радио, ни телевидения. Почему он сам уже 31 мая заговорил именно об отравлении? Получается, что этот самый де Бёньо поспешил ответить на вопрос, который еще даже не был задан.

Далее Альбер Мартен пишет:

«Бурбоны имели отношение к смерти императрицы Жозефины. Без всякого сомнения, мы имеем дело со случаем отравления, достаточно распространенным в ту эпоху. Жертву лишали сил, давая ей яд. Когда же ее общее состояние становилось достаточно ослабленным, наносили решающий удар. В первый раз этот удар был нанесен Жозефине 25 мая. У императрицы появилось жжение в горле, что является одним из симптомов отравления мышьяком. Но, будучи крепкой от природы, Жозефина, пусть и ослабленная, выдержала это. Напротив, после 26 мая ее организм взял верх, и она даже предлагала герцогине д’Абрантес погулять вместе с английским послом 28-го числа. Тогда 28 мая ей был нанесен новый удар, на этот раз оказавшийся успешным. Преступление осуществлялось девятнадцать дней».

Тут самым важным косвенным свидетельством является то, какой метод лечения выбрал доктор Оро. Похоже, что он заподозрил неладное, прописав Жозефине рвотное лекарство, совершенно не соответствовавшее им же поставленному простудному диагнозу. Но было уже поздно, отрава уже распространилась по всему организму.

Quo vadis?

Многие историки уверены, что отравил Жозефину именно Талейран. Вернее, не он лично, а кто-то из его людей по его непосредственному приказу. Талейран любил говорить: «Только мертвые ничего не рассказывают и никогда не возвращаются. Что касается угрызений совести, то это – не более чем несварение желудка дураков».

Чтобы ответить на вопрос «Quo vadis?» (Кому это выгодно?), восстановим еще раз хронологию событий весны 1814 года. Тут важны три момента. Во-первых, где-то до середины марта 1814 года союзные державы твердо держались намерения вести переговоры с Наполеоном, чтобы заключить с ним договор на основе сохранения им власти. Во-вторых, Наполеон своим упрямством фактически сам вызвал свое крушение и поставил Францию перед необходимостью вести с торжествующим противником переговоры о своем существовании и спасении. И, наконец, в-третьих, вступая в Париж, союзные государи еще не имели никакого готового решения относительно правительства, которое им предстояло предложить Франции.

Будучи человеком дальновидным и очень умным, Талейран, естественно, не мог не думать об этом. Ему важно было правильно спрогнозировать ход событий и выбрать нужную сторону. Любая ошибка в подобных делах была смерти подобна.

Сохранение у власти Наполеона даже не обсуждалось; с ним, похоже, все было кончено. Признать регентство императрицы Марии-Луизы могла лишь ее родная Австрия, но она не очень высоко котировалась в стане союзников. Кто еще? Маршал Бернадотт? Эжен де Богарне?

Время шло, и Талейрану с каждым днем становилась все более очевидной необходимость подготовки правительства, которое быстро заменило бы развалившуюся власть. В своих «Мемуарах» он написал: «Следовало точно установить, чего желает Франция и чего должна желать Европа». Должна! При этом Талейран не сомневался, что во главе этого правительства должен стоять именно он. Пусть временно, но именно на то время, когда будет решаться судьба Франции, потому что только так он сможет гарантировать соблюдение своих собственных интересов.

Гробница Жозефины в церкви деревни Рюэй

Относительно наследников освобождавшегося престола Талейран сразу же сделал ставку на Бурбонов. Этого же должна была желать и Европа. Ну и Франция, ясное дело.

Ну конечно же Бурбоны! Только Бурбоны могли бы быстро удалить иностранные войска, оккупировавшие Францию, только Бурбоны могли бы возвратить Франции ее положение и выгодные для нее границы, только Бурбоны могли бы отвратить от Франции всю ту жажду отмщения, что накопилась в ходе двадцати лет наполеоновского надругательства над Европой.

Эжен де Богарне. Художник Жан Луи Давид

Если в вышеприведенном утверждении заменить слово «Франция» на слово «Талейран», то это, по сути, и будет означать истинную причину принятого Талейраном решения. Только Бурбоны могли вернуть ему то высокое положение, которое он был предназначен занимать в социальной системе, они одни могли отвратить от него жажду отмщения и т. д. и т. п. Короче, Бурбоны были единственным шансом изменившего Наполеону его бывшего министра иностранных дел.

Но одного желания Талейрана для реставрации во Франции власти Бурбонов было явно недостаточно. В необходимости именно этого еще нужно было убедить союзников. Но как это сделать?

Русский император Александр не был особым приверженцем такого поворота событий. Еще в 1807 году он назвал Людовика XVIII «самым посредственным и незначительным во всей Европе». Он больше склонялся к кандидатурам маршала Бернадотта и Эжена де Богарне, а также к идее регентского совета с особыми правами малолетнего Наполеона II. Австрийцы тоже были за регентский совет, но, естественно, больше поддерживали дочь своего императора Марию-Луизу. За Бурбонов, в частности за Людовика XVIII, реально была одна лишь Англия, которая ни о каких родственниках Наполеона и слышать не хотела.

Какой бы сложной ни казалась задача, решение было найдено, как всегда, моментально. Талейран вызвал к себе своего помощника Эммериха фон Дальберга, а тот привел с собой своего агента Эжена д’Арно, барона де Витролля.

Барон де Витролль был ярым роялистом. После революции он эмигрировал и служил в армии принца де Конде. Вернувшись в 1799 году во Францию, он поступил на службу к Наполеону и через десять лет дослужился до должности инспектора императорских овчарен. Богатое событиями роялистское прошлое де Витролля не ускользнуло от внимания фон Дальберга, и сейчас он счел, что момент выведения на сцену нового игрока наступил.

После короткого совещания и получения подробных инструкций 6 марта барон де Витролль покинул Париж, а 10-го уже был в расположении армии союзников в Труа. Там он постарался живописно изобразить нетерпение, с которым ожидала прихода освободителей французская столица. Более того, он представил все дело так, будто антинаполеоновское временное правительство уже создано, и его нужно лишь признать и поддержать.

Это был явный блеф, но это был не просто блеф, а типичное предательство. Устами де Витролля Талейран фактически призывал союзников быстрее идти на Париж и давал им знать, что никаких войск, способных оборонять столицу, нет. Риск подобного демарша был велик: если бы, не дай Бог, победил Наполеон, за подобные контакты с врагами он мог бы просто-напросто велеть расстрелять их зачинщиков. Но Талейран умел точно взвешивать все «за» и «против».

Следует сказать, что в вопросе о необходимости быстрого вступления в Париж среди союзников не было единого мнения. Австрийцы и англичане предпочитали не торопиться с этим, опасаясь возрастания политического веса России, войска которой сыграли бы решающую роль в окончательной победе над Наполеоном, а ведь именно так всеми трактовался бы захват французской столицы. Министр иностранных дел Австрии князь Клеменс Меттерних даже писал фельдмаршалу Шварценбергу, командовавшему австрийскими войсками, чтобы тот продвигался к Парижу «умно, что означает – медленно».

Талейран предусмотрел и это. По его совету, барон де Витролль направился прямо к русскому дипломату графу Карлу Васильевичу Нессельроде и вручил ему секретную записку, написанную специальными симпатическими чернилами. В этой записке говорилось о том, что предъявитель ее заслуживает полного доверия и что его необходимо выслушать. Записка была написана рукой фон Дальберга, но граф Нессельроде моментально понял, кто является ее настоящим автором. Он тут же организовал барону де Витроллю встречу с императором Александром, слово которого, несомненно, было решающим в стане союзников. Таким образом, записка Талейрана решила вопрос о движении союзных войск на Париж.

После визита в лагерь союзников де Витролль отправился в лагерь Бурбонов к графу д’Артуа, младшему брату Людовика XVI. В это время сам Талейран играл в Париже в вист, развлекая императрицу Марию-Луизу рассказами о последних сражениях и о готовности французов до последней капли крови защищать своего любимого императора и членов его семьи.

На самом деле, судьба империи уже была практически предрешена. Военная кампания 1814 года вступила в свою завершающую стадию. После неудачного сражения при Ля-Ротьере, где французы потеряли около шести тысяч человек и пятьдесят орудий, Наполеон отступил к Труа. Затем, правда, последовало несколько побед, в том числе при Монтрё, но силы Наполеона уже были на исходе. Об этом периоде всегда трезвомыслящий генерал Коленкур писал в своих «Мемуарах»: «Для нас все изменилось. У нас ничего не осталось, кроме храбрости. Мощь и сила были в лагере противника».

7 марта французы были биты союзниками при Краоне, а затем, еще более жестоко, и при Лаоне. Положение становилось просто критическим. Ко всему прочему, на юго-западе Франции британские войска Веллингтона после победы при Ортезе теснили маршала Сульта к Тулузе, Эжен де Богарне еле-еле удерживал свои позиции в Италии, а маршал Даву был окружен и заблокирован в Гамбурге. Но больше всего Наполеона разочаровал герой сражения при Кастельоне, командующий Ронской армией маршал Ожеро, который сдал союзникам Лион.

20 марта Наполеон двинулся на Арси-сюр-Об, где столкнулся с австрийской армией князя Шварценберга, и только нерешительность последнего спасла императора от поражения. Под Наполеоном была убита лошадь, а сам он лишь чудом остался цел и невредим. 23 марта Наполеон уже был в Сен-Дизье.

Получив информацию от Талейрана и изучив оперативную обстановку, командование союзников приняло решение собрать примерно сто восемьдесят тысяч солдат и двинуть их на Париж. При этом союзниками было решено не обращать внимания на действия Наполеона против их тыловых коммуникаций. Ничего не подозревавший Наполеон провел в Сен-Дизье четыре дня, ожидая подкреплений. 27-го он получил известия о том, что войска маршалов Мармона и Мортье оттеснены союзниками от Фер-Шампенуаза и отступают к Парижу. Две дивизии национальной гвардии были практически уничтожены. Теперь ждать подмоги от Мармона и Мортье уже не имело смысла, они сами нуждались в подкреплении. Но это оказалось не самым страшным: для того чтобы опередить союзников в гонке к Парижу, также не осталось ни одного шанса, а на брата Жозефа, командовавшего в столице, особых надежд никогда и не возлагалось.

В Париже царила паника. 28 марта был созван Регентский совет, на котором было принято решение о том, что жена Наполеона и его сын должны срочно покинуть столицу, дабы не попасть в руки противника. На следующий день это решение было выполнено, императрица с сыном выехали в направлении Блуа, а 31 марта 1814 года российский император Александр, прусский король Фридрих-Вильгельм III и представитель австрийского императора князь Шварценберг во главе своих войск вступили в Париж.

Наполеон в это время во весь опор мчался в направлении к Фонтенбло, там он и встретил курьера, сообщившего ему о сдаче столицы.

Если честно, падение Парижа было предопределено: защищать его оказалось практически некому. Обороной безуспешно пытались заниматься маршалы Мармон и Мортье, но силы оказались слишком неравными. Напрасно Мармон в изрешеченном пулями мундире летал с одного фланга на другой и со шпагой в руке водил в атаки свои слабые и плохо вооруженные войска. Сначала он был отброшен к заставе Ля Виллетт, чуть позже после незначительного сопротивления у него был отбит Монмартр. На требование сдать оружие Мармон ответил с негодованием и презрением. На предложение уйти из Парижа в сторону Бретани он ответил, что пойдет туда, куда сочтет необходимым, никому при этом не подчиняясь.

Мортье и его войска начали отступление первыми и направились на юг в сторону Эссона. Войска Мармона разбили лагерь на Елисейских Полях и пустились в путь на следующее утро в семь часов. К восьми часам заставы уже были сданы противнику.

Находившийся в Фонтенбло Наполеон все еще не верил, что его дело безнадежно проиграно. У него еще было тридцать шесть тысяч штыков, через пару дней их, даст Бог, станет шестьдесят тысяч, но что это такое по сравнению с многократно превосходящими их силами союзников? Капля в море. В отчаянии Наполеон все же приказал наступать на Париж, но маршал Ней резко ответил ему, что измученная боями армия уже больше никуда не выступит. «Но армия повинуется мне!» – возмутился император. «Нет, армия повинуется своим генералам», – перебил его Ней, давая понять, что решение уже принято и останется неизменным.

Войдя в Париж, император Александр должен был остановиться в Елисейском дворце, но из-за сообщения о якобы заложенной там бомбе, он принял решение расположиться у Талейрана в его особняке на улице Сен-Флорентен. Этот особняк Талейран купил совсем недавно. Он был большим и просторным, на каждом из его этажей имелось по шестнадцать-семнадцать комнат, чего было вполне достаточно, чтобы принять не только русского императора, но и всю русскую делегацию.

Откуда появилось предупреждение о заложенной бомбе, можно было только догадываться. При этом сам Талейран утверждал: «Император Александр предпочел остаться у меня». Просто предпочел и все. А не сам ли Талейран инспирировал все эти слухи о бомбе? Как это было на него похоже! Не способный заложить реальную бомбу, он прекрасно умел извлекать выгоду из самим же им спровоцированных слухов. Ни разрушений, ни шума, ни крови – одна лишь чистая выгода, а она состояла в том, что теперь Талейран мог быть ближайшим другом и советником, своего рода, «фаворитом русского царя». Теперь он мог подавать русскому императору нужную информацию и контролировать его действия.

Всего в особняке Талейрана на улице Сан-Флорентен Александр прожил двенадцать дней: сам он поселился на втором этаже, а третий этаж стал филиалом русского министерства иностранных дел – здесь разместились граф Нессельроде и его сотрудники.

Естественно, что в это время Талейран много общался с Александром, подводя его к мысли, что народ Франции мечтает о возвращении Бурбонов. На конкретный вопрос Александра, желавшего казаться либералом и любившего рассуждать об уважении к воле французского народа, как он может быть уверен в том, что Франция желает именно Бурбонов, Талейран, не колеблясь, ответил своей ставшей знаменитой фразой: «Я за это отвечаю».

1 апреля 1814 года управляемый Талейраном Сенат образовал временное правительство, во главе которого встал конечно же сам Талейран. Пусть всего на две недели, но Талейран добился своего: он оказался во главе исполнительной власти Франции, и многие знатные посетители теперь часами ожидали приема у его дверей!

А 2 апреля Талейран созвал Сенат и уже вечером принес императору Александру решение о низложении «корсиканского чудовища» и о восстановлении власти Бурбонов с конституционными гарантиями.

Самым главным в этом решении было обращение к французской армии, освобождавшее солдат и офицеров от присяги человеку, который «не являлся даже французом».

Нельзя сказать, что низложение Наполеона вызвало в Париже национальный траур. Большинство населения, уставшего от бесконечных войн, действительно встретило союзников как освободителей. Однако решение Сената далось Талейрану не так-то просто. В ночь с 31 марта на 1 апреля он послал своих верных людей Эммериха фон Дальберга, маркиза де Жокура и аббата Прадта к спящим сенаторам, которых необходимо было срочно разбудить и всеми правдами и неправдами «вытащить» на экстренное заседание. Сенаторы, многие из которых еще сохранили остатки республиканского духа, приняли пожелание Талейрана без особого энтузиазма. В результате, явилось лишь шестьдесят три человека из ста сорока. Но могло ли хоть что-то остановить Талейрана? Необходимый кворум был достигнут следующим образом: несколько депутатов действительно болело, и их вынудили проголосовать прямо в постели, заявив, что все остальные уже проголосовали «за».

В состав временного правительства, помимо Талейрана, вошли верные маркиз де Жокур и Эммерих фон Дальберг, а также граф де Бёрнонвилль и граф де Монтескью-Фезенсак.

А тем временем в ночь с 31 марта на 1 апреля маршал Мармон отправился в Фонтенбло повидаться с императором и обговорить с ним последние события.

После разговора с маршалом Неем Наполеон начал понимать свое истинное положение: дело было совсем плохо, и ему необходимо было вступать в переговоры. Казалось, он остановился на том, чтобы собрать остатки своих сил, по возможности увеличить их, не проводя больше никаких боевых операций, и, базируясь на этом, начать переговоры. В тот же день он приехал осмотреть позиции корпуса Мармона. В это время из Парижа вернулись офицеры, остававшиеся там для сдачи застав союзникам. Это были Дени де Дамремон и Шарль-Николя Фавье. Они доложили о проявлениях радости и восторга, которыми были встречены вражеские войска при вступлении в столицу, а также о заявлении императора Александра о его нежелании вести переговоры. Такой рассказ глубоко огорчил Наполеона и вынудил его вернуться назад в Фонтенбло. Больше Мармон его не видел, а вскоре он получил из Парижа известие о его низложении.

В сложившихся обстоятельствах маршалу ничего не оставалось, как сохранять перемирие и вступать в переговоры с союзниками. Это было мучительно, но необходимо. Можно себе представить, что творилось в душе отважного Мармона. Перед тем как окончательно принять решение, он захотел выслушать мнения своих генералов. Все генералы, находившиеся под его командованием, собрались у него, и он передал им последние новости из Парижа. Мнение было единогласным: было решено признать временное правительство и присоединиться к нему во имя спасения Франции.

Наполеон все это время оставался в Фонтенбло. 4 апреля 1814 года к нему явились маршалы Ней, Удино, Лефевр, Макдональд и Монсей. Там же уже находились Бертье и Коленкур. Наполеон начал излагать им свои планы, но ответом ему стало лишь их гробовое молчание. «Что же вы хотите, господа?» – воскликнул император. «Отречения!» – ответили от имени всех присутствовавших Ней и Удино. Наполеон не стал спорить и быстро набросал проект акта отречения в пользу своего трехлетнего сына при регентстве императрицы Марии-Луизы. Очевидно, он уже продумывал эту возможность.

Наполеон написал:

«Так как союзные державы провозгласили, что император Наполеон есть единственное препятствие к восстановлению мира в Европе, то император Наполеон, верный своей присяге, объявляет, что он готов уйти с престола, покинув Францию и даже положив жизнь ради блага отечества – блага, неразрывно связанного с правами его сына, правами регентства императрицы и законами империи».

Коленкур, Ней и Макдональд тут же отправились с этим документом в Париж.

На следующий день Наполеон сказал маршалу Лефевру: «Я гибну от предательства. Талейран – разбойник: он предал религию, Людовика XVI, Учредительное собрание, Директорию. Почему я его не расстрелял?»

Отречение императора коренным образом изменило положение дел. Теперь маршал Мармон счел свою миссию выполненной и решил прекратить жертвовать собой. Он передал командование корпусом генералу Суаму и тоже отправился в Париж.

Приехав в Париж, Мармон присоединился к делегации, которая вела переговоры с императором Александром, отстаивая права сына Наполеона и идею регентства. Дискуссия была долгой и очень оживленной. Император Александр закончил ее, объявив, что не может один решать такой важный вопрос и что он должен посоветоваться со своими союзниками.

Утром 5 апреля все собрались в доме маршала Нея, чтобы дожидаться окончательного ответа Александра. В это время из Эссона примчался полковник Фавье и объявил Мармону, что через некоторое время после его отъезда прибыло несколько императорских адъютантов с целью найти его и срочно доставить к Наполеону в Фонтенбло. Так как Мармона на месте не было, в генеральный штаб было предложено явиться командовавшему вместо него генералу Суаму. Испугавшись этого предписания, генерал, решив обезопасить себя, не нашел ничего лучше, чем поднять войска и двинуться в сторону расположения противника. Полковник Фавье умолял генерала дождаться возвращения Мармона или его указаний, за которыми он, собственно, и приехал. Мармон тут же отправил в Эссон своего первого адъютанта Дамремона и уже собирался ехать сам, как иностранный офицер, присланный императором Александром, доложил, что весь шестой корпус в этот самый момент уже прибыл в Версаль.

Людовик XVIII, король Франции и Наварры. Художник Антуан Жан Гро

Действие это оказалось непоправимым: войска Мармона оказались выставленными на милость союзников.

Мармон помчался в Версаль, чтобы провести смотр войск и попытаться объяснить им обстоятельства, в которых они оказались, но не успел он тронуться в путь, как ему сообщили о вспыхнувшем большом восстании. Солдаты кричали, что их предали. Генералы бежали, а войска двинулись на соединение с Наполеоном. Мармон решил, что должен восстановить дисциплину и спасти их. Ускорив свое движение, он достиг Версальской заставы, где нашел всех генералов; корпус же шел сам по себе в направлении Рамбуйе. Генерал Компан закричал:

– Берегитесь, господин маршал, солдаты встретят вас выстрелами.

– Господа, вы вольны остаться, – ответил Мармон, – если вам так хочется. Что касается меня, то мое решение принято. Через час я либо погибну, либо заставлю их признать мою власть.

Догнав колонну, он приказал войскам остановиться. Приказ был выполнен. Мармон спешился и вошел в первую группу офицеров, которая стояла на его пути. Он говорил эмоционально, с жаром и воодушевлением. Затем в других группах офицеров он повторял то же самое, поручая им передавать свои слова солдатам. В конце концов, корпус взялся за оружие и закричал: «Да здравствует маршал, да здравствует герцог Рагузский!» Затем он двинулся в район Манта, где Мармон предписал ему разбить лагерь.

6 апреля рано утром полномочные представители вернулись из Парижа в Фонтенбло. Они доложили Наполеону о том, что союзники в конечном итоге отказались от признания прав династии Бонапартов на престол. Выслушав их рассказ, Наполеон подошел к столу и подписал акт отречения.

На этот раз Наполеон написал следующее:

«Так как союзные державы провозгласили, что император Наполеон есть единственное препятствие к восстановлению мира в Европе, то император Наполеон, верный своей присяге, объявляет, что он отказывается за себя и своих наследников от трона Франции и трона Италии, потому что нет такой личной жертвы, даже жертвы самой жизнью, которую он не был бы готов принести в интересах Франции».

При этом всю вину за подобный исход Наполеон возложил на маршала Мармона (кто-то же должен был быть виноватым в его поражении). В отчаянии Наполеон кричал: «Несчастный не знает, что его ждет. Его имя опозорено. Поверьте мне, я не думаю о себе, мое поприще кончено или близко к концу. Я думаю о Франции. Ах, если бы эти дураки не предали меня, ведь я в четыре часа восстановил бы ее величие, потому что, поверьте мне, союзники, сохраняя свое нынешнее положение, имея Париж в тылу и меня перед собой, погибли бы! Если бы они вышли из Парижа, чтобы избежать этой опасности, они бы уже туда не вернулись. Этот несчастный Мармон сделал невозможной эту прекрасную развязку».

Как видим, «козлом отпущения» и главным виновником наполеоновской катастрофы 1814 года стал ни в чем не повинный маршал Мармон.

12 апреля 1814 года младший брат Людовика XVI граф д’Артуа совершил свой въезд в Париж и в течение нескольких дней до прибытия Людовика XVIII управлял Францией в качестве генерал-лейтенанта королевства.

Талейран во главе временного правительства встречал графа д’Артуа. Об этой встрече он написал в своих «Мемуарах» следующее:

«Я нашел его так же благожелательно расположенным ко мне, как ночью 17 июля 1789 года, когда мы разлучились и он отправился в эмиграцию, а я бросился в тот водоворот, который привел меня к руководству временным правительством. Странные судьбы!»

Встречать Людовика XVIII Талейран отправился в Компьень, небольшой городок в семидесяти километрах к северо-востоку от Парижа.

При встрече Талейран дал королю подробный отчет о положении, в котором тот найдет дела в Париже. Этот первый разговор, по слова самого Талейрана, «был очень продолжителен».

Следует отметить, что Людовик XVIII, а в свое время граф Прованский покинул Францию в 1791 году. В 1793 году, после казни своего брата Людовика XVI, он объявил себя регентом королевства, а после объявления о гибели малолетнего сына Людовика XVI эмигранты провозгласили его своим королем. В 1796 году он перебрался из Италии, ставшей республикой, в Пруссию, затем – в Варшаву, а затем – в Англию. В Англии его деятельность ограничивалась изданиями манифестов, но он даже и не мечтал о восхождении на французский трон. Во всяком случае, в отличие от своего более энергичного брата, он ничего для этого не делал.

24 апреля 1814 года после двадцати трех лет отсутствия Людовик XVIII высадился на французской земле в Кале и стал ждать решения своей судьбы.

3 мая под колокольный звон и пушечный салют Людовик XVIII совершил торжественный въезд в Париж, а 13 мая Талейран, уже переставший быть главой временного правительства по причине прекращения его деятельности, был назначен им министром иностранных дел.

Историк Луи Блан пишет:

«После Реставрации, которая возвела на трон Людовика XVIII, факт существования и признания Людовика XVII остановил бы весь ход событий и создал бы неисчислимые затруднения».

С подобным утверждением трудно не согласиться. В этой связи можно себе представить, как недоволен был Талейран, сделавший ставку на Людовика XVIII, узнав о начавшихся 16 апреля 1814 года встречах русского императора Александра с бывшей императрицей Жозефиной и о разговорах, которые они вели. Недоволен – это еще мягко сказано. Талейран был возмущен, даже взбешен. Обладая колоссальным опытом, прожженный интриган прекрасно понимал, что и без откровений словоохотливой Жозефины Александр с большой антипатией относился к Людовику XVIII, выискивая какие угодно предлоги, лишь бы избежать его восхождения на французский трон. Русский император говорил, что вопрос о преемнике Наполеона должен решить французский народ, упоминал кандидатуры Бернадотта и Эжена де Богарне, а однажды даже обмолвился о том, что умно организованная республика больше всего соответствовала бы духу французской нации.

Жозефина с ее болтовней о спасении из Тампля Людовика XVII была Талейрану, как кость в горле, грозя разрушить все его планы. Талейрану необходимо было контролировать каждый шаг русского императора, а тот вдруг зачастил в Мальмезон, где явно попал под влияние этой проклятой креолки и ее дочери Гортензии. Излишне информированная и излишне разговорчивая Жозефина должна была замолчать, и она замолчала 29 мая 1814 года. На этот раз уже навсегда. Поговаривали, что причиной этого был отравленный букет цветов.

Страсть креолки Жозефины к цветам, как мы уже знаем, доходила до крайности. Все ее платья были расшиты фиалками, а лиловый цвет ей нравился больше всего. Вся она и все ее окружавшее было пропитано цветочным запахом. Мальмезонская резиденция стала для Жозефины частью ее родной Мартиники, ее маленьким тропическим раем, в котором она могла чувствовать себя настоящей хозяйкой. Весь Мальмезон буквально утопал в цветах.

Относительно версии про отравленный букет цветов от Талейрана историк Альбер Мартен пишет:

«Смертоносные свойства некоторых растений были известны издавна. Нюхать некоторые из них было рискованно. Преступные руки насыпали иногда щепотки токсичного порошка в уши, на одежду и даже на букеты цветов! Потом пришло время химических ядов. Мышьяк стал главным из них. Его главным преимуществом стало то, что у него не было ни запаха, ни вкуса. Разумное дозирование позволяло сделать смерть молниеносной и очень похожей на смерть от апоплексии. Но чаще жертве давали чрезвычайно малые дозы в течение длительного времени таким образом, чтобы окружение, наблюдавшее за болезнью, не могло заподозрить его истинную причину. Смерть наступала неотвратимо. А диагностировали легочную инфекцию. В действительности же, зараженным оказывался весь организм. Многие врачи оказывались одураченными этими двумя методами».

Появление мышьяка сделало переворот в истории! Очень многие известные люди вдруг стали умирать от апоплексии или от инфекции. Например, столь опасный для власти Бурбонов сын Жозефины принц Эжен де Богарне умер в 1824 году от «апоплексического удара». А ведь ему было всего сорок два года. Точно так же умер в Вене от «болезни легких» и сын самого Наполеона и Марии-Луизы, которому едва исполнился двадцать один год. Да и несчастный доктор Беклар, производивший вскрытие тела Жозефины, неожиданно умер 16 марта 1825 года в возрасте всего тридцати девяти лет. Истинных причин всех этих смертей, столь выгодных Бурбонам, мы, похоже, никогда не узнаем. Конкретных исполнителей, если это были убийства, мы также не узнаем никогда.

Это – дело рук Талейрана

Конечно, Наполеон уже много лет отдавал себе отчет в бессовестности Талейрана, зато ценил его уникальный ум и опыт. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что эти две неординарные личности одновременно и ненавидели друг друга и нуждались друг в друге.

А что такое для человека, планировавшего устранить самого Наполеона, заставить навсегда замолчать какую-то там излишне разговорившуюся отставную императрицу? Пустяк. Житейская мелочь. Необходимость, избавляющая от трудностей выбора. Достаточно вспомнить слова Шатобриана о том, что его «не смущала проблема добра и зла, ибо он не отличал одного от другого». Пресловутый букет цветов, скорее всего, был послан Жозефине через верного Ру де Лабори или через кого-то из его людей. Ни осмотрительный Талейран, ни его «подельники» Дальберги никогда не стали бы это делать сами. Цветы быстро засохли и были выброшены на помойку. Никаких следов не осталось, но свое черное дело они сделать успели. Идеальный способ для устранения неугодного свидетеля!

На факт получения отравленного букета от Талейрана указывает современник событий Лабрели де Фонтен в своей книге «Откровения о существовании Людовика XVII, герцога Нормандского», изданной в Париже в 1831 году.

В. Серебренников в своей книге «Загадочный эпизод французской революции» пишет:

«В ночь с 28 на 29 мая Жозефина скончалась. 30-го же состоялось подписание печальной конвенции, которая отдавала, ради возвращения трона Людовику XVIII, Францию на добычу союзникам. Слух распространился, что императрица была отравлена».

В своей книге «Жозефина» Гектор Флейшман задается вопросом и сам же на него отвечает:

«Но от гриппа ли она умерла? … Жозефину отравили по приказу Талейрана, выступавшего в тайном сообщничестве с Людовиком XVIII. Она знала слишком много!

Во время Директории Жозефина участвовала вместе с Баррасом в бегстве дофина из Соборной башни. Обладая этой государственной тайной, запятнавшей права Людовика, не делалась ли она опасной для тех, кто захватил престол? Но это только версия».

Уже упоминавшаяся газета «Законность» писала, что не симпатизировавший Бурбонам император Александр, узнав о скоропостижной смерти Жозефины, громко сказал: «Это – дело рук Талейрана». Косвенным свидетельством того, что Александр считал виновником смерти Жозефины именно Талейрана, является следующий факт: русский император уехал из Парижа, даже не попрощавшись с ним. Талейран был потрясен. Он попытался написать Александру, но тот остался холоден и непреклонен. С этого момента пути этих двух нетривиальных людей, которых французский историк Жан Орьё назвал «случайными друзьями», окончательно разошлись.

Вывод, как всегда сформулированный в виде предположения и намека (в данном случае – на символ коровевского дома Бурбонов), можно найти у Ги Бретона. «Значит ли это, что Жозефина не была отравлена по приказу Талейрана? – задается вопросом Ги Бретон. – Если ее отравил цветок, то им мог быть только цветок лилии».

Похороны Жозефины

На следующий день после смерти Жозефины газета «Лё Журналь дэ Деба» написала:

«Мать принца Эжена умерла сегодня в полдень в своем Мальмезонском замке после болезни, которая сначала была объявлена катаральной горячкой, но затем приняла такой злокачественный характер, что больная скончалась в течение трех дней. Она получила отпущение грехов со всей печалью и смирением. Грустным утешением ей стало то, что умерла она на руках своих детей, с которыми она была давно разлучена».

Со дня смерти Жозефины и до 2 июня, когда должны были состояться ее похороны, более двадцати тысяч человек в последний раз пришли попрощаться с бывшей императрицей. И это, если не говорить еще о сотнях любопытных, которые воспользовались случаем, чтобы заявиться в Мальмезон. После посещения торжественного ложа они спрашивали, где находится большая оранжерея, и шли, смеясь, посмотреть на диковинных животных.

Тело Жозефины было помещено в маленьком салоне, находившемся перед комнатой, где она умерла, и было окружено многочисленными свечами. Богато украшенный алтарь, окруженный креслами, был установлен справа от входной двери. Весь салон был задрапирован черной тканью. Два слуги из соседней деревни, кюре из Рюэйя и четыре дворцовых лакея охраняли тело Жозефины, лицо которой было покрыто батистовым платком.

2 июня в полдень состоялись похороны, проходившие в маленькой церквушке Сен-Пьер и Сен-Поль деревни Рюэй Мальмезонского прихода. В похоронах принимали участие многие родственники Жозефины, в частности, Великий герцог Баденский (муж Стефании де Богарне, племянницы императрицы), маркиз де Богарнэ и граф Таше де ля Пажери, ее племянник. Кортеж вышел из ворот Мальмезона и последовал по дороге на Рюэй. Генерал-адъютант Остен-Сакен, представитель русского царя, и представитель короля Пруссии шли во главе процессии вместе с многочисленными французскими принцами, маршалами, генералами и офицерами. Двадцать молодых девушек в белых одеждах пели траурные песни, а охрану составляли русские гусары и гвардейцы.

Генерал Остен-Сакен по поручению императора Александра объявил родственникам Жозефины, собравшимся в Мальмезоне, что, будучи очень опечаленным случившемся, Его Величество принял решение посвятить тридцать шесть часов, которые он еще должен был оставаться в Париже, заботам о принце Эжене и его сестре. Можно было насчитать более четырех тысяч жителей соседних деревень, пришедших отдать последний долг памяти бывшей жены Наполеона. Архиепископ Тура Барраль в сопровождении епископов Эврё и Версаля отслужил мессу и произнес трогательная траурную речь. Тело Жозефины, помещенное в свинцовый гроб, вложенный в деревянный ящик, было затем захоронено на церковном кладбище.

Впоследствии Лаура д’Абрантес писала: «После этой смерти всех охватил страх. В жизни этой женщины постоянно присутствовал человек, ниспосланный небом и царствовавший над всем миром. В день, когда его могущество угасло, душа этой женщины угасла вслед за этим! В этом заключается глубокая тайна, которую можно понимать умом, но никогда не суждено раскрыть».

Глава восемнадцатая. Прощание Наполеона с Мальмезоном

Новый владелец Мальмезона

После смерти Жозефины поместье Мальмезон перешло по наследству к ее сыну, принцу Эжену де Богарне.

Граф Франсуа-Антуан Буасси д’Англа пишет:

«Мальмезон принадлежал теперь принцу Эжену де Богарне, сыну Жозефины. Его сады хотя и многое потеряли из своего блеска и изящества, но представляли еще интерес для любопытных иностранцев, которые приезжали туда за воспоминаниями».

Для самого Эжена де Богарне главным событием жизни в конце 1814 – начале 1815 года было присутствие на Венском конгрессе, определявшем судьбу новой Европы после ссылки Наполеона на остров Эльба. На этом конгрессе решались и важные для сына Жозефины вопросы. В частности, в связи с тем, что благородство характера Эжена де Богарне и его порядочность были всем хорошо известны, а также благодаря тому, что он успел завоевать симпатии русского императора Александра I, его планировалось сделать государем суверенного княжества Понтекорво, которое при Наполеоне принадлежало маршалу Бернадотту.

Гаэтан де Ракси де Флассан в своей «Истории Венского конгресса» пишет:

«Интрига разгорелась вокруг Эжена де Богарне, бывшего вице-короля Италии. Он прибыл в Вену, где поначалу затерялся в толпе лиц, также приехавших в эту столицу. Того, что он был пасынком Бонапарта и даже родственником короля Баварии, не хватило, чтобы выйти из тени, в которой его, похоже, хотели оставить; однако император Александр, оценивший его личные качества, посодействовал ему».

Первоначально предложение выглядело следующим образом:

1. Княжество Понтекорво будет увеличено до численности населения в 50 000 душ. Это увеличение произойдет за счет Неаполитанского королевства. Принц Эжен встанет во главе этого суверенного княжества, но он не сможет открыть там свою резиденцию до того момента, как император Австрии сочтет, что обстоятельства этому не мешают.

2. Принц Эжен сохранит свое личное имущество, как движимое, так и недвижимое, в австрийских провинциях Италии.

3. Король Баварии уступит принцу Эжену замок Байройт и его окрестности.

По этому поводу последовали серьезные переговоры между представителями России, Пруссии, Австрии и Баварии. После переговоров император Александр I направил Эжену де Богарне новый проект предложения. В нем говорилось следующее:

«Нынешние условия не позволяют выделить княжество, предназначенное принцу Эжену в суверенное владение. В связи с этим были приняты нижеследующие решения:

1. Права принца Эжена на суверенное правление признаются для него лично и для его семьи, и договаривающиеся стороны обязуются предоставить ему обещанное, как только обстоятельства перестанут этому препятствовать.

2. Принц Эжен сохранит в полном объеме свое личное имущество, как движимое, так и недвижимое, во всех провинциях, составлявших Итальянское королевство, какими бы ни были их последующие правители и чьими бы войскуами они ни были заняты.

3. Король Баварии уступит принцу Эжену замок Байройт и его окрестности для организации там резиденции».

К сожалению, после внезапного возвращения Наполеона с острова Эльба (это произошло 1 марта 1815 года) все проекты в отношении его пасынка провалились.

Гаэтан де Ракси де Флассан пишет:

«Но, как только стало известно о высадке Бонапарта, Богарне был обвинен в таинственных связях с некими неизвестными, это сделало его подозрительным, и он получил приказ вернуться в Мюнхен, где за ним стали внимательно следить».

В результате Венский конгресс постановил лишь выдать Эжену де Богарне денежную компенсацию в пять миллионов франков.

Историк Десмонд Сьюард рассказывает:

«Эжен был сердечно принят королем Людовиком XVIII и его братом графом д’Артуа (будущим Карлом X), утверждавшим, что хорошо помнит их отца, а также обоими сыновьями д’Артуа и герцогом Орлеанским. Все монархи-союзники проявили не меньшую благосклонность. Его баварский тесть и шурин оставались дружески к нему расположены и постоянно призывали членов Венского конгресса выделить Эжену в качестве компенсации какое-нибудь княжество. Италия полностью исключалась, однако Трир, герцогство Цвейбрюкенское, Корфу или Ионические острова рассматривались как возможные варианты. Гортензия превратилась в настоящую знаменитость. Ей нанес визит даже сам герцог Веллингтон, причем держался «с особой почтительностью». Гортензия получала нечто большее, нежели просто комплименты. В конце мая король Людовик сделал ее герцогиней де Сен-Лё, подтвердив тем самым ее права на принадлежавший ей замок, а также увеличил ее ежегодное содержание по цивильному листу до 400 тысяч франков. Всем этим она была обязана дружбе с Александром I. Эти новости повергли ее живущего в изгнании супруга, который уже давно величал себя графом де Сен-Лё, в неописуемую ярость и глубоко задели чувства отчима».

Поход Наполеона на Париж

А тем временем Наполеон, как мы уже сказали, покинул место своей ссылки на острове Эльба и высадился на французской территории, в бухте Жуан, что расположена между городами Канны и Антиб.

После высадки его небольшая армия двинулась на север. По пути следования толпы французов сбегались посмотреть на вернувшегося императора, проявляя при этом, однако, больше любопытства и тревоги, чем энтузиазма. Вечером 2 марта колонна добралась до деревушки Сернон. 3 марта Наполеон миновал Кастеллан и ночевал в Барреме. 4-го он вступил в Динь. 5-го он был в Гапе, 6-го ночевал в Коре, на расстоянии одного перехода от Гренобля. Здесь местные жители уже вели себя совершенно иначе: они приветствовали императора радостными кликами, желали ему победы.

Королевские войска не оказывали Наполеону сопротивления. Без боя он миновал Гренобль и Лион, и повсюду его сопровождали восторженные крики «Да здравствует император!» и «Долой Бурбонов!». Армия Наполеона росла как на дрожжах. Маршал Ней, увлеченный общим порывом, признал императора и привел ему свои войска.

Людовик XVIII ничего не мог поделать. Тщетно он пытался созвать Совет, тщетно призывал к оружию три миллиона солдат национальной гвардии – Наполеон продолжал свой путь без единого выстрела. Армия его увеличивалась с каждым переходом, вследствие присоединения посланных против него полков. 13 марта Наполеон ночевал в Маконе, 14-го – в Шалоне, 16-го – в Аваллоне…

20 марта утром он прибыл в Фонтенбло. В тот же день, в девять часов вечера, он разместился в Тюильри, и над дворцом, накануне покинутым Людовиком XVIII, стало развеваться знамя революции и империи.

Мальмезонская ностальгия

В апреле 1815 года Наполеон вновь посетил Мальмезон. Вот как описывает это Эдит Саундерс в своей книге «Сто дней Наполеона»:

«Из мемуаров Гортензии мы знаем, что с наступлением ночи после 11 апреля мысли Наполеона обратились к его первой жене, Жозефине, которая умерла в Мальмезоне в мае предыдущего года, пока он был на Эльбе, и он внезапно решил посетить ее дом на следующее утро.

Замок Фонтенбло

Мальмезон был теперь собственностью двух детей Жозефины от первого брака, Гортензии и Эжена. Ни один из них, однако, не был там со времени смерти матери, и дом был оставлен на попечение нескольких слуг и смотрителей. Гортензия была очень удивлена, получив в десять часов вечера сообщение от своего отчима о том, что он хотел бы посетить вместе с ней дом на следующий день.

Гортензия, которая была глубоко привязана к своей матери, почувствовала, что не сможет в первый раз после ее смерти посетить Мальмезон в присутствии Наполеона и его свиты, поэтому она выехала немедленно и там переночевала. Если Гортензия была встревожена, то, согласно сообщению ее фрейлины мадемуазель Кошле, у ее мажордома, месье Базине, это вызвало еще больший ажиотаж. Завтрак для императора в одиннадцать часов завтра утром и в такой глуши! Он в ужасе всплеснул руками и помчался поднимать сонных слуг, которые готовились к ночному отдыху как раз в тот момент, когда их хозяйка отправилась в Мальмезон в своей дорожной карете.

Гортензия добралась до дома далеко за полночь и подняла на ноги его спящих обитателей. Старые слуги были встревожены нарушением тишины, но обрадовались при виде „мадемуазель Гортензии”. Комнаты были спешно приготовлены, вспоминались последние дни Жозефины, и было пролито много слез.

Наполеон выехал из Парижа в семь утра на следующий день и прибыл в Мальмезон в девять часов. Он также был печален и глубокомыслен. Вместе с Гортензией он гулял по садам, которые были в этот весенний день молчаливы и прекрасны. Они являлись творением Жозефины, которая провела много времени со своими садовниками, превращая акры земли в райски оформленный уголок. Редкие породы деревьев и растений, привезенные из разных концов земли, окружали широкие лужайки, античные статуи и украшения отражались в зеркально-ясной воде, пейзаж разнообразили фонтаны и каскады. В витиеватых изгибах реки плавали лебеди, белые и черные, и бледно-зеленые плакучие ивы грациозно склонялись перед Храмом Любви, где благоухали тысячи весенних цветов.

При виде цветущих садов после столь долгого отсутствия Наполеону едва не показалось, что вновь вернулись те счастливые дни, когда это место было его домом. При каждом повороте тропинки ему чудилось, что вот-вот появится Жозефина, одетая в один из полупрозрачных шедевров от ее любимого кутюрье Леруа. „Как все это напоминает мне ее, – сказал он Гортензии, – никак не могу поверить, что ее здесь больше нет”. Вспоминая последние несколько лет своей жизни, он не мог не отметить, что удача внезапно и ужасно отвернулась от него, когда он разошелся с женщиной, столь преданной ему, у которой конечно же были свои недостатки, но которая была ему таким верным другом.

Жозефина приносила Наполеону удачу, ее влиянию он был обязан командованием в Итальянской кампании, которая дала ему шанс добиться славы. Тактичная и добросердечная, она всегда призывала его к спокойствию, что возымело самый лучший эффект на его карьеру. Он разошелся с ней ради амбиций, чтобы породниться с правящим домом Австрии и основать династию. Мария-Луиза была прекрасной женой на свой лад, однако, что касается политики, все пошло кувырком почти с того самого момента, когда он женился на ней. Она была преданной и честной, но союз оказался неудачным, и он сожалел о нем, сожалел о разрыве с Жозефиной. В 1813 году он признавался Меттерниху, что брак с Марией-Луизой был ошибкой. Теперь, когда Жозефина ушла навсегда и со всех сторон появлялись неожиданные препятствия, он чувствовал, что удача покинула его вместе с ней.

Сады не изменились и только хорошели год от года, но их владельцы совершенно переменились за очень короткое время. Что было не так? Что вызвало к жизни такую печальную перемену в судьбе их предприятий, начинавшихся столь блистательно? Как случилось, что его любовь к Жозефине, которая была такой пылкой, когда он женился на ней, увяла настолько, что он с ней расстался? Как его первые великие труды на благо Франции, восстановление ее могущества, воссоздание порядка из хаоса революции мало-помалу вызвали в нем амбиции, погубившие страну? Труд управления Францией он начинал с высокими помыслами и идеалами; он никогда не поступался ими сознательно; однако за несколько коротких лет он неожиданным образом изменил направление и начал идти не вперед, а вдаль от своей цели. Его целью был прогресс человечества, порядок, благоденствие и процветание европейского общества. Поначалу он делал все, что приближало его к цели, однако некие невидимые силы увели его с намеченного пути, и все обратилось в свою противоположность.

Казалось, что в его жизни не было ничего, кроме дней его Консульства, когда он и его семья были беззаботны, молоды и счастливы. По этим лужайкам Наполеон с бешеной энергией скакал на лошади, играя в бары и жмурки. Но тогда он был героем Франции и другом Европы, победителем в войнах, которые он не развязывал, но приводил к концу. Тогда он еще не овладел троном, не короновал своих братьев, не мнил себя хозяином мира.

В меланхоличном молчании он прогуливался, время от времени говоря только о Жозефине. Гортензия, в своем черном шелковом платье, не смогла удержаться от слез и не могла сказать ничего утешительного.

Было одиннадцать часов, когда они вместе с камергерами и фрейлинами приступили к завтраку, приготовленному месье Базине. Без сомнения, месье Базине сотворил чудо, можно вообразить его торжество и блаженную усталость, ведь мадемуазель Кошле писала, что этот случай был его звездным часом. Однако он и его помощники в одиночестве наслаждались изысканной трапезой, поскольку сидящие за столом обращали мало внимания на еду. Наполеон был погружен в свои мысли, и разговор не клеился. У Гортензии не было аппетита, она и Наполеон почти все время молчали, а другие не отваживались говорить. Повод для встречи был печален, и присутствовавшие рассеянно размышляли о том, что ждало их в будущем.

По окончании завтрака Наполеон посетил картинную галерею и попросил Гортензию заказать для него небольшую копию портрета Жозефины, который ему особенно нравился. Он хотел взять его с собой как талисман, когда отправится к полю брани. Затем они быстро объехали земли, и по возвращении императорская кавалькада встретила мэра и кюре, прибывших выразить свое почтение. Они приехали с длинными речами, которые, без сомнения, сочиняли все утро. Наполеон милостиво ответил, пообещав помочь общине в установке питьевого фонтанчика, в котором, как он знал, они нуждались.

Когда мэр и кюре ушли, Наполеон в одиночестве прошел в комнату, где умерла Жозефина, и оставался там некоторое время. Комнату оставили такой же, как и прежде: богато и изысканно убранная, она была обита алым и золотым шелком и погружена в глубокую тишину».

В тот же день Наполеон вернулся в Париж и занялся приготовлениями к новой войне, избежать которой было невозможно.

Внебрачный сын Наполеона

После этого Наполеон еще несколько раз бывал в Мальмезоне. Например, 2 июня 1815 года барон де Меневаль привез к нему туда маленького Леона – внебрачного сына Наполеона, которого родила в 1806 году Элеонора Денюэлль.

С этой женщиной Наполеон познакомился сразу после победоносного сражения при Аустерлице. В начале 1806 года он торжественно возвратился в Париж и тут же пал жертвой прелестей красавицы Элеоноры, лектрисы его сестры Каролины.

Она родилась 13 сентября 1787 года. Это была стройная брюнетка с огромными черными глазами, живая и очень кокетливая. По словам Гертуды Кирхейзен, ни ее воспитание, ни короткое время ее брака с авантюристом Жаном-Франсуа Ревелем, выдававшим себя за драгунского капитана и в 1805 году попавшим в тюрьму за растрату и подделку документов, «не могли иметь благотворного влияния на выработку ее нравственного мировоззрения. И поэтому, когда император, который, как известно, не любил тратить много времени на прелюдии к своим любовным приключениям, передал ей через Каролину свои предложения, она пришла в восторг от возможности попасть в тайные апартаменты тюильрийского дворца и отправилась туда без малейшего колебания».

Как пишет историк Рональд Делдерфилд, «эти посещения продолжались всю позднюю зиму и раннюю весну».

Очень скоро любовные встречи дали результат, на который очень рассчитывала Каролина и весь клан Бонапартов, мечтавший развести Наполеона с ненавистной им Жозефиной. Элеонора забеременела и 13 декабря 1806 года в два часа утра родила мальчика, которому было дано имя Леон. Любопытно, что в свидетельстве о его рождении указано, что ребенок был рожден двадцатилетней Элеонорой Денюэлль «от неизвестного отца».

Наполеон в то время находился в Польше, в городе Пултуске. Маршал Лефевр имел честь доложить императору о рождении ребенка, и, преисполненный радостью, тот воскликнул: «Наконец-то, у меня есть сын!» Поначалу ему в голову пришла безумная идея усыновить незаконнорожденного ребенка и сделать его своим официальным наследником, но очень скоро он понял несостоятельность этого плана. Но зато после этого его решение расстаться с оказавшейся неспособной произвести потомство Жозефиной укрепилось окончательно.

Существует еще одна версия отцовства маленького Леона, которую приводит падкий на подобного рода истории Ги Бретон. Дело в том, что клан Бонапартов, фактически «подставивший» Элеонору Денюэлль под Наполеона, был крайне озабочен отсутствием потомства у императора и постоянно обсуждал эту проблему на семейных советах.

Дадим теперь слово Ги Бретону:

«После продолжительных споров, в ходе которых каждый член семейства высказывался по поводу способности императора иметь детей, Мюрат тайно от всех принял довольно-таки неожиданное решение. Видя, что дело это грозило затянуться надолго, он надумал стать любовником молодой лектрисы из свиты жены и лично наградить ее ребенком, сотворить которого Наполеон, видимо, был не в состоянии.

Вечером того же дня, ничего не сказав Каролине, которая это решение вряд ли одобрила бы, он отправился к Элеоноре, без церемоний повалил ее на кровать и со всем пылом южанина старательно изнасиловал…

На следующий день Мюрат снова явился к Элеоноре внести свой посильный вклад в начатое императором дело, а вскоре это уже вошло у него в привычку».

Как бы то ни было, если не плод совместных усилий, то уж точно плод совместных чаяний, наконец-то, родился к всеобщему удовлетворению. Символично, однако, что его имя Леон составляет ровно половину от имени Наполеон.

Маленький Леон был отдан на попечение мадам Луар, бывшей кормилицы сына Каролины и маршала Мюрата Ашилля. Наполеон выделил сыну пенсию в тридцать тысяч франков, а его матери – в двадцать две тысячи франков. Но о самой Элеоноре он больше не хотел слышать ни слова. Когда в 1807 году она самовольно явилась в Фонтенбло, он отказался ее принять, заявив, что встречается только с теми, с кем хочет. Несчастная женщина выполнила свою функцию и не была больше нужна. Больше Элеонора и Наполеон не виделись.

Иначе обстояло дело с сыном Леоном, на которого не распространилась императорская холодность в отношении его матери. Наполеон часто просил приводить его в Тюильри, любил играть с ним, делал ему дорогие подарки. Казалось, что император не может нарадоваться ребенку, развеявшему сомнения относительно его способности к деторождению. Опекуном сына Наполеон назначил барона де Мовьера, тестя своего личного секретаря Меневаля. В 1812 году Леон вместе с детьми де Мовьера посещал учебное заведение на улице Матиньон в Париже.

С раннего детства Леон обнаружил буйный и непокорный характер. Он был как две капли воды похож на своего отца в детстве, что особенно умиляло его бабушку Летицию Бонапарт.

В январе 1814 года Наполеон добавил к пенсии Леона еще двенадцать тысяч франков, а в июне 1815 года подарил ему десять акций одной кампании общей стоимостью в сто тысяч франков. Кстати сказать, в своем завещании на острове Святой Елены Наполеон также позаботился о Леоне, которому тогда уже минуло пятнадцать: ему была выписана пенсия в триста тысяч франков.

Отвергнутая императором Элеонора Денюэлль развелась с первым мужем, в 1807 году вышла замуж за пехотного офицера Пьера-Филиппа Ожье и уехала с ним в Испанию. Но через неполных пять лет она овдовела, ее муж попал в плен и умер при отступлении из России. В 1814 году Элеонора нашла третьего мужа – баварского майора графа Карла-Августа фон Люксбург. Их свадьба состоялась в Секенгейме 25 мая 1814 года. Теперь она стала вполне обеспеченной женщиной, и тут же ее первый муж Ревель появился, откуда ни возьмись, прикинувшись обманутой и брошенной жертвой смещенного с трона тирана, и начал шантажировать бывшую жену. Он утверждал, что Наполеон в свое время специально бросил его в тюрьму, чтобы овладеть его женой, и даже подал на нее в суд, но его подмоченная репутация сыграла с ним дурную шутку, и нелепый иск был отвергнут. Двадцать шесть лет супруги фон Люксбург жили в Германии, а затем переехали в Париж, куда Карл-Август был назначен баденским посланником.

Итак, 2 июня 1815 года, находясь в Мальмезоне, Наполеон увиделся с маленьким Леоном – своим внебрачным сыном, которого родила в 1806 году Элеонора Денюэлль.

Вот как описывает эту сцену Гортензия де Богарне:

«В полдень император послал за мной. Он был в своем любимом уголке сада; с ним были незнакомый мужчина и маленький мальчик, восьми или десяти лет на вид. Отведя меня в сторону, император сказал:

– Гортензия, взгляните на этого ребенка: на кого он похож?

– Это ваш сын, сир, он вылитый Римский король.

– Вы так считаете? Ну, значит, так оно и есть. Я не подозревал, что у меня чувствительное сердце, но его вид меня растрогал. Позвольте, но откуда вам известно о его существовании?

– Сир, об этом гласила молва, а его сходство с Римским королем подтверждает, что это правда.

– Признаться, я долго сомневался в том, что это мой сын. Тем не менее я поместил его в один из лучших парижских пансионов. Человек, которому я поручил следить за ним, осведомляется в письме, как я намерен распорядиться дальнейшей судьбой мальчика. Мне захотелось увидеть его, и так же, как вас, его сходство с своим сыном меня поразило.

– Что вы собираетесь предпринять? Сир, я с радостью взяла бы на себя заботу о ребенке, но не кажется ли вам, что это даст повод для сплетен обо мне?

– Да, вы правы. Мне было бы приятно знать, что именно вы занимаетесь его воспитанием, но боюсь, как бы не стали говорить, что это ваш сын. Когда я обоснуюсь в Америке, я заберу мальчика к себе.

С этими словами он подошел к стоявшему поодаль господину. А я приблизилась к ребенку, хорошенькому, как ангелочек, и спросила, доволен ли он жизнью в пансионе и во что любит больше всего играть. Он ответил, что в последнее время они с товарищами играют в войну, разделившись на две враждующие партии: „бонапартистов” и „бурбонистов”. Я поинтересовалась, на чьей стороне сражается он сам.

– На стороне короля, – сказал мальчик.

А когда я спросила, на чем основан его выбор, он простодушно ответил:

– Потому что король мне нравится, а император нет.

Я поняла, что ему неизвестны обстоятельства его рождения и он не подозревает, с кем только что разговаривал. Ответ мальчика поразил меня, и я стала допытываться, в чем причина его нелюбви к императору.

– Никакой другой причины нет, – повторял он, – кроме той, что я сторонник короля.

Вскоре вернулся император и, отослав опекуна с ребенком, пошел завтракать. Я последовала за ним. Во время завтрака он то и дело повторял:

– Мальчик растрогал меня – он так похож на римского короля! Я не предполагал, что он произведет на меня такое сильное впечатление. Значит, вас действительно поразило его сходство со мной и моим сыном?

Подобные речи звучали на протяжении всей трапезы».

Заканчивая рассказ о Леоне, отметим, что, достигнув совершеннолетия, молодой человек стал вести распутную и расточительную жизнь. Внешне он был очень похож на отца, но при этом он был патологический бездельник и неисправимый игрок. Как следствие, через десять лет от его состояния не осталось ни франка.

В 1832 году граф Леон «отличился» тем, что дрался на дуэли в Венсеннском лесу с адъютантом герцога Веллингтона Гессом и убил его. В 1834 году он был назначен командиром батальона национальной гвардии Сен-Дени, но вскоре его изгнали с этого места «за небрежное отношение к служебным обязанностям».

Гертруда Кирхейзен пишет:

«Он считал, что в качестве сына великого человека он имеет полное право на выдающуюся роль в обществе, не заслужив этого исключительного положения собственными силами. Воспитанный в блеске и роскоши, избалованный и захваленный с детства, он вырос окончательно испорченным человеком. Деньги не имели для него никакой цены, пока он мог разбрасывать их полными пригоршнями. Они текли у него как вода сквозь пальцы. В одну ночь он проиграл однажды сорок пять тысяч франков, а в другой раз – шестнадцать тысяч франков. Никаких, даже очень значительных сумм ему не хватало на его расточительную и полную приключений жизнь, которая протекала у него по большей части за кулисами театров и в будуарах дам легкого поведения. Он беспрестанно осаждал всех членов императорской семьи своими денежными требованиями… Наконец, в 1838 году он попал за долги в тюрьму в Клиши, где он и пробыл в течение двух лет».

Выйдя из тюрьмы, граф Леон не стал более благоразумным. Он поселился на улице дю Май у некоей мадам Лезьё и ее мужа, но этот «тройственный союз» оказался недолгим. Спасаясь от преследований полиции, Леон уехал в Англию. В Лондоне он явился к принцу Шарлю-Луи-Наполеону, сыну Гортензии де Богарне и будущему императору Наполеону III, и принялся вытягивать из кузена деньги. Дело чуть было не завершилось дуэлью, которая уже была назначена в Уимблдоне: секунданты Шарля-Луи-Наполеона принесли две шпаги, а секунданты Леона – два пистолета. Но кровопролития не допустила полиция. Выдворенный обратно во Францию, он начал судебную тяжбу против своей матери, графини фон Люксбург, выиграв у нее 2 июля 1846 года пенсию в четыре тысячи франков. В этом он проявил себя не меньшим подлецом, чем Ревель, но гораздо более удачливым, чем он. А еще у него хорошо получались ехидные и злобные мемуары, которые стали приносить деньги, которые, впрочем, тут же проматывались в азартных играх.

После того как к власти пришел Наполеон III, граф Леон неоднократно пользовался своим высочайшим родством, чтобы добиваться субсидий на оплату своих долгов. Без всякого стеснения он получил от человека, которого двенадцать лет назад хотел убить на дуэли, шесть тысяч франков пенсии и двести двадцать пять тысяч франков капитала. Поведение Леона Денюэлля было столь нелепым, что можно было заподозрить в ущербности его психику. Известно, что он называл сам себя сыном императора Наполеона и директором Общества Мира.

После падения Второй империи граф Леон снова стал жить в Англии. Там в 1854 году он сошелся с некоей портнихой Франсуазой-Фанни Жонэ, которая была на двадцать пять лет моложе его и родила ему четверых детей: трех сыновей и дочь. После рождения третьего ребенка в 1862 году они официально поженились, но это не принесло им счастья.

А тем временем его мать умерла в Париже 30 января 1868 года, пережив отца своего ребенка на сорок семь лет.

Рональд Делдерфилд пишет об этой женщине:

«Вроде бы никто из ее современников ничего не написал о более позднем периоде ее жизни. Она не представляла общественного интереса. Ее единственное притязание на славу основывается на том, что она предоставила доказательство способности Наполеона зачать ребенка, и это, как показали события, оказалось немалым достижением. В этом смысле Элеонора Денюэлль заслужила свое место в истории, возможно, более видное место, чем некоторые более яркие куртизанки, раньше ее проследовавшие в личные покои императора».

Сынок даже не соизволил приехать на ее похороны, однако в 1875 году его снова можно было увидеть во Франции. Жил он в Тулузе, Бордо, а затем в Туре в крайней бедности, не имея средств даже на самые элементарные вещи.

Известен, например, следующий трагикомический случай, отмечаемый писателем и членом Французской академии Жоржем Ленотром:

«У него не было ничего; из всех испытаний, выпавших на его долю, самым ужасным была невозможность купить табаку… Однажды граф Леон обратился к торговке, достав из кармана нож. „Не желаете ли сделать обмен?” – спросил он умоляющим голосом. „Какой еще обмен?” – „Я дам вам этот нож за горсть табаку…„Женщина согласилась на обмен; могла ли она знать, что предложивший ей его, будучи совсем маленьким, играл в Тюильри на коленях императора и перед ним лебезили камергеры? Могла ли она заподозрить, что этот бедняк едва не был провозглашен преемником Наполеона и едва не наследовал короны Франции и Италии?»

Жена Леона бралась за любую поденную работу, и только это позволяло детям не умирать с голода. Вскоре «граф» опустился до того, что начал побираться на улицах. Он умер в Понтуазе 14 апреля 1881 года в возрасте семидесяти пяти лет.

Встреча с мадам Пеллапра

Когда Наполеон находился в Мальмезоне, его камердинер Луи-Жозеф Маршан вдруг повстречал в Рюэйе мадам Пеллапра.

С этой женщиной Наполеон впервые повстречался 25 февраля 1810 года на балу у министра иностранных дел Италии Фердинанда Марескальки. При виде ее груди – груди, о которой принято говорить, что даже у самых добропорядочных мужчин руки начинают чесаться, – он пришел в сильное волнение.

По возвращении в Тюильри Наполеон позвал камергера двора барона Луи де Боссе:

– Наведите-ка справки, кто эта женщина, и приведите ее ко мне.

«Главный распорядитель императорских утех», проведя быстрое расследование, выяснил, что мадам Пеллапра, урожденная Франсуаза ЛеРуа, была жительницей Лиона, что ей двадцать шесть лет, и в 1805 году она вышла замуж за господина Анри Пеллапра, тридцатитрехлетнего банкира, и 11 ноября 1806 года родила от него дочь.

Будучи связан с торговой фирмой банкира Уврара, Анри Пеллапра в июне 1808 года разорился, вслед за этим и его банк в Лионе лопнул. К счастью, Жозеф Фуше, чьей любовницей была красавица Франсуаза, помог ему получить место сборщика податей в Кане. Таким образом, супружеская чета перебралась в Кальвадос и жила там с декабря 1808 года.

Сообщив все эти подробности Наполеону, барон де Боссе наклонился и с улыбкой добавил:

– Я должен сказать, Ваше Величество, что до Фуше мадам Пеллапра была любовницей Уврара и еще…

Наполеон увидел в этом счастливое предзнаменование.

О произошедшем далее Ги Бретон пишет:

«Спустя несколько дней де Боссе доставил Франсуазу в Тюильри, но желания императора остались неутоленными. Заставив его, горящего нетерпением, прождать ее, она ни на что не согласилась. Через день Наполеон вновь потребовал ее к себе, твердо решив на этот раз овладеть ею силой».

Послушаем теперь, как эта женщина в своих «Мемуарах» сама описывает эту вторую, решающую встречу:

«На мне было узкое прямое платье из розового шелка, плотно облегавшее фигуру, но при этом не сковывавшее свободы движений. На этот раз император больше не пытался сдерживать страсть. Он говорил мне о своей любви так долго и красноречиво, что чай на столике успел остыть. Затем он бросился к моим ногам, и его взгляд выражал такое страстное желание, что у меня закружилась голова… Я словно опьянела… Он впился в мои губы… Не ожидая от него такого стремительного натиска, я растерялась и закрыла глаза. Сердце мое учащенно билось. Я слабо защищалась. А император, не выпуская меня из объятий, прерывисто дышал. Его руки ласкали мои груди и постепенно скользили вниз по бедрам…

То, что последовало потом, было ошеломляюще, грубо, не восхитительно… Наполеон сумел найти такие ласки, что я не устояла. И стон любовного томления, сладострастные всхлипы, вырвавшиеся одновременно у нас обоих, и означали начало неистовой любовной схватки – когда два тела сплетаются в тесных, жарких объятиях».

Дальнейшее пребывание мадам Пеллапра в Париже сопровождалось несколькими свиданиями с Наполеоном. По словам Ги Бретона, «больше месяца почти ежедневно она проникала в особые апартаменты Тюильри, чтобы насладиться сладостным трепетом супружеской измены в объятиях властелина Европы. Но радости человеческие преходящи, и в конце апреля ей пришлось вернуться в Кан, так как ее муж уже начал проявлять нетерпение».

В следующий раз им суждено было увидеться лишь в апреле 1814 года, в Лионе, когда Наполеон возвратился с острова Эльбы…

Теперь, в 1815 году, она была рядом, но не решалась без приглашения явиться в Мальмезон. Как выяснил Луи-Жозеф Маршан, она хотела предупредить экс-императора о том, что ей стало известно о переговорах Фуше с бароном де Витроллем, агентом Людовика XVIII. Фактически это означало предательство министра полиции.

По словам Ги Бретона, бывшие любовницы Наполеона «делали все от них зависящее, чтобы помочь любимому человеку». «Даже те из них, – пишет Фредерик Массон, – кто был вовсе далек от политики, из преданности становились его шпионами и, руководствуясь интуицией в гораздо большей степени, чем разумом, давали ему разумные советы».

Наполеон пригласил мадам Пеллапра в Мальмезон, выслушал информацию насчет Фуше и, засмеявшись, сказал:

– Ну а теперь расскажите-ка, чем вы занимались после моего отъезда из Лиона… Я слышал, вы прелюбопытным способом служили моему делу.

Покраснев, мадам Пеллапра рассказала, как она, переодевшись в крестьянское платье, разъезжала по дорогам и раздавала солдатам маршала Нея трехцветные кокарды.

– Я ехала верхом на осле, прикинувшись торговкой яйцами. Никому не приходило в голову задерживать меня. С беспечным видом я проникала туда, куда мне было нужно. Пароля я не знала, но у меня всегда была наготове шутка, которая распахивала передо мной все двери. Я приезжала к солдатам, раздавала им красно-сине-белые кокарды, а они, сорвав с себя белые, кричали: «Эй! Да здравствует курица, которая снесла такие яйца!»

Наполеон расхохотался. После этого он, как утверждает Ги Бретон, «желая вознаградить мадам Пеллапра за самоотверженность, отвел ее в свои апартаменты».

Казалось бы, эта связь Наполеона, возникшая и оборвавшаяся в суматохе борьбы за сохранение империи, была лишь малозначительным эпизодом, на который, возможно, и не следовало бы обращать внимание. Но она, однако, имела весьма любопытные последствия.

После смерти в 1852 году Анри Пеллапра в семье Франсуазы распространился слух, будто бы Эмилия, которая в августе 1830 года вышла замуж за князя Жозефа де Караман де Шиме, была внебрачной дочерью Наполеона. Семидесятилетняя мадам Пеллапра, уступив настойчивым расспросам родственников, вдруг призналась с видом провинившегося школьника, что впервые встретила Наполеона в Лионе в марте 1808 года. По ее словам, император, «увидев ее, воспылал желанием, и они пережили краткий миг любви», в результате чего она зачала и родила дочь, но не 11 ноября 1806 года, как было принято считать, а 11 ноября 1808 года.

Родня была восхищена этой трогательной историей, и впоследствии ее не без гордости пересказывали из поколения в поколение. И вот в 1921 году княгиня де Бибеско, чья свекровь, урожденная Валентина де Караман де Шиме, была родной дочерью Эмилии, огорошила изумленных историков сообщением о том, что у Наполеона была еще одна дочь.

Два месяца спустя княгиня де Бибеско опубликовала «Мемуары» Франсуазы Пеллапра с предисловием известного историка Фредерика Массона. И вот этот крупный специалист по истории Франции времен Наполеона в подтверждение данной версии написал, что девочка, без сомнения, родилась именно 11 ноября 1808 года.

По словам Ги Бретона, «мнение столь авторитетного ученого позволяет считать факт отцовства Наполеона доказанным». Историк Андре Гавоти утверждает, что Эмилия «среди внебрачных детей Наполеона, очевидно, занимает место между графом Леоном, родившимся в 1806 году, и графом Валевским, родившимся в 1810 году».

Однако потом вся эта мистификация рухнула. Дело в том, что два лионских ученых, отец и сын по фамилии Оден, сделали важное открытие, развеявшее легенду, сочиненную Франсуазой Пеллапра. Ими была обнаружена метрика Эмили, и вот что в ней сказано:

«12 ноября года 1806 года к нотариусу явился Анри Пеллапра, банкир, проживающий на набережной Сен-Клер, дом № 25, и предъявил ребенка женского пола, родившегося накануне в шесть часов утра, отцом которого является он, а матерью Франсуаза ЛеРуа, его супруга, коему ребенку дано имя Эмилия Луиза Мария Жозефина».

Итак, Эмилия родилась все-таки в 1806 году! Наполеона же тогда в Лионе и близко не было.

Последний раз в Мальмезоне

А 18 июня 1815 года Наполеон проиграл сражение при Ватерлоо.

Франция вновь была побеждена. Остатки разбитой наполеоновской армии через Шарлеруа и Авен отступили на Лаон. Здесь Наполеон в последний раз покинул свою армию и поспешил в Париж. Слово «отречение» было у всех на устах. Враг неотвратимо приближался к французской столице.

Битва при Ватерлоо. Художник Анри Жорж Жак Шартье

22 июня 1815 года, в четыре часа пополудни, Наполеон был вынужден подписать акт отречения в пользу сына – Наполеона II. На этом настаивали обе палаты, видя в лице императора единственное препятствие для заключения мира.

24 июня вышло постановление: «Просить бывшего императора покинуть столицу».

Наполеон согласился уехать в замок Мальмезон и 25-го выехал потихоньку, прячась от толпы, осаждавшей Елисейский дворец, как будто бежал.

Биограф Наполеона Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш пишет:

«Он обещал исполнить желание палат и временного правительства и 25 июня уехал в Мальмезон, откуда хотел послать армии следующую прокламацию:

«Воины! Уступая необходимости, заставляющей меня удалиться от храброй армии французской, я уношу с собой счастливое убеждение, что она оправдает отличными заслугами, ожидаемыми от нее отечеством, те похвалы, в которых не могли отказать ей даже враги.

Воины, хотя я и в отсутствии, однако же, я буду следить за вами. Я знаю все отряды, и если один из них одержит над врагом победу, я отдам справедливость его храбрости. И я, и вы, мы были оклеветаны. Люди, недостойные ценить ваши труды, видели в вашей преданности ко мне доказательство, что будто бы вы служите мне одному; будущими успехами докажите им, что вы служили, повинуясь мне, только отечеству, и что любите меня за пламенную любовь мою к Франции, нашей общей матери.

Воины! Еще несколько усилий, и союзники будут уничтожены. Наполеон узнает вас по вашим победам.

Спасите честь, независимость французов; будьте до конца такими, какими я вас знал в продолжение двадцати лет, и вы будете непобедимы».

В Мальмезоне Наполеон был еще слишком близко к Парижу, и это беспокоило его врагов. Фуше все еще страшился какого-нибудь действия с его стороны, а посему за Наполеоном тщательно наблюдал генерал Беккер под тем предлогом, что он будто бы охраняет его жизнь. 27 июня, узнав о приближении союзников, Наполеон обратился к временному правительству и предложил свою помощь, желая служить простым солдатом:

«Отказавшись от власти, – написал он, – я не отказался от благороднейшего права гражданина – права защищать отечество. Приближение врагов к столице не позволяет сомневаться насчет их намерений. В этих опасных обстоятельствах я предлагаю услуги свои, как генерал, считая себя первым солдатом отечества».

Люди, требовавшие отречения императора, не могли доверить армию великому полководцу, которого свергли с трона. Они знали, что такой солдат не может быть иначе как главнокомандующим и что взять его в помощники – значит взять его во властелины. Они отказали, и отказ их возбудил в Наполеоне сильное негодование. Он хотел снова принять команду над войском и возобновить 18-е брюмера. Но герцог де Бассано отвлек его от этого намерения, объяснив, что ныне не те обстоятельства, которые помогали ему в 1799 году.

Друзья познаются в беде

Итак, в воскресенье, 25 июня 1815 года, примерно в половине второго дня, Наполеон уже был во дворе Мальмезонского замка. Три сотни гренадеров и егерей, усиленных сорока гвардейскими драгунами, обеспечивали его безопасность. Ими командовал генерал Беккер, назначенный Временным правительством для негласной слежки за бывшим императором. Приказ этот шел от министра полиции Фуше, и в нем говорилось: «Вы должны наблюдать за ним в Мальмезоне так, чтобы у него не было возможности бежать». Одновременно с этим жандармерия и войска перекрывали все дороги, ведущие из Мальмезона.

Когда Николя Беккер оказался лицом к лицу с Наполеоном, тот сказал ему:

– Поверьте, генерал, я очень рад видеть вас рядом со мной. Даже если бы мне дали право выбора офицера, я бы с радостью назвал вас, так как я давно знаю вас и вашу верность.

Генерал Беккер на самом деле сделал все возможное, чтобы выполнить полученный приказ наименее неприятным для Наполеона образом.

Прибыв в Мальмезон, Наполеон, удивленный тем, что нашел там так мало народа, сказал генералу Гурго:

– Что-то я не вижу ни одного из моих адъютантов!

– Это потому, что многие из тех, кто окружал вас в процветании, покинули вас в беде, – ответил Гурго.

Лишь к вечеру окружение мало-помалу сформировалось. Его составили генералы Бертран, Савари, Монтолон, Гурго и Лаллеман, а также Резиньи и Плана (офицеры по поручениям), Лас-Казес (секретарь) и юный выходец с Мартиники Сент-Катерин (паж).

Еще два генерала, Пире и Шартран, также прибыли в Мальмезон, но лишь для того, чтобы попросить у Наполеона денег, аргументируя это тем, что им нужны средства, чтобы бежать, спасаясь от эшафота. Учитывая их преданность, Наполеон согласился помочь им, но они все же вернулись в Париж недовольными, сочтя полученные суммы недостаточными.

В тот же вечер император принял своих трех братьев, Жозефа, Люсьена и Жерома (Луи в это время находился в Италии). С ними пришли герцог де Бассано и граф де Лавалетт. Наконец, в одиннадцать вечера Наполеон удалился к себе в комнату на втором этаже, где он лег спать, а все остальные решили бодрствовать, охраняя своего императора от возможного нападения роялистов.

В понедельник, 26 июня 1815 года, в одиннадцать часов утра, Наполеон вышел один и стал прогуливаться в саду. Потом к нему присоединилась Гортензия де Богарне. Считается, что в это время Наполеон расчувствовался и стал со слезами на глазах вспоминать счастливые времена, когда они жили в Мальмезоне с Жозефиной.

– Бедная Жозефина! – говорил он. – Я не могу привыкнуть к тому, что ее нет здесь! Мне все время кажется, что я вот-вот увижу ее, идущую по аллее и собирающую цветы, которые она так любила! Моя бедная-бедная Жозефина!

Гортензия заплакала. Он взял ее руку и продолжал:

– Я думаю, сейчас она была бы со мной счастлива. Мы с ней ссорились только по одному поводу – у нее всегда были долги, и я за это на нее сердился. Жозефина была такой, какой должна быть женщина – непостоянной, пылкой, и душа у нее была прекрасная… Закажите для меня ее портрет. Я хотел бы, чтобы он был в виде маленького медальона…

Следует отметить, что уже на второй день пребывания в Мальмезоне Наполеон, окруженный со всех сторон полицией Фуше, понял, что он, еще месяц назад распоряжавшийся жизнями миллионов людей, теперь уже не был хозяином даже своих собственных поступков. За всеми его действиями наблюдали и надзирали, хотя и не прибегая к насилию, и он впервые почувствовал, что значит потерять ту самую свободу, которой, как выразился один из его биографов, «его самовластие столь долгое время лишало такую великую часть рода человеческого».

Похоже, теперь он покорился своей судьбе и понимал, что недолго пробудет во Франции.

Это кажется невероятным, но, невзирая на краткость времени, проведенного им в Мальмезоне, он был почти совершенно забыт в Париже. «Никто, – свидетельствует один из очевидцев, живший в то время во французской столице, – кроме членов правительства, не знал, находится ли он еще в Мальмезоне; по-видимому, все считали, что об этом не стоит спрашивать. В прошедшую субботу граф М… видел его там: он был спокоен, но погружен в глубокую думу. Друзья его полагают, что по возвращении его с острова Эльбы, он уж был совсем не тот человек, как прежде».

Члены Временного правительства, окружив Наполеона своими сетями и поручив наблюдение за ним генералу Беккеру, стремились максимально ограничить его движения, лишить возможности к побегу и употребить все средства для склонения его к скорейшему отъезду из Мальмезона в Рошфор, где уже все было приготовлено для его отправки из Франции. Генералу Беккеру и полиции было поручено наблюдать за Наполеоном до тех пор, пока он не сядет на британский корабль.

Приезд Марии Валевской

28 июня 1815 года, десять дней спустя после поражения при Ватерлоо, Наполеон в окружении своих офицеров рассматривал карту, пытаясь определить местонахождение передовых постов прусской армии, которые были замечены в северной части департамента Сены. Было около семи часов вечера. В это время около замка остановилась карета и из нее вышла… Мария Валевская, пожелавшая в последний раз увидеться с окончательно павшим императором. Она приехала не одна, а вместе с их маленьким сыном Александром.

Наполеон устремился ей навстречу и сжал ее в объятиях.

Сам Александр Валевский впоследствии описывал эту встречу так:

«Мы прибыли к вечеру в Мальмезон. Настроение было грустное, похоронное. Подробности этого визита очень смутно сохранились в памяти. Правда, у меня перед глазами фигура императора, я вижу черты его лица, вспоминаю, что он меня обнимал и, кажется даже, слеза покатилась у него по лицу… Но что из того? Я не помню ни слов, которые он мне сказал, ни одной другой подробности».

На самом деле, Мария сначала долго плакала в объятиях Наполеона. Ей было так жалко его, так жалко…

– Мария! Как вы взволнованы! – воскликнул он.

Взяв ее под руку, он провел ее в библиотеку, и она вдруг заговорила с таким жаром и убежденностью, словно речь шла о спасении ее родной Польши. В течение четверти часа она умоляла Наполеона возглавить армию, защитить Париж, заставить отступить союзников и вернуть себе французский трон.

Он терпеливо выслушал ее и под конец тихо сказал:

– Решение уже принято, Мария. Ваши доводы теперь уже ни к чему. Ни мой брат Люсьен со своим красноречием, ни брат Жером, советы которого я всегда так ценил, не смогли заставить меня изменить это решение.

– Но тогда Парижу еще ничего не угрожало! – возразила она.

– Так же, как и сейчас.

– Он не был осажден и… обречен!

Наполеон лишь пожал плечами. Приблизившись, Мария прошептала:

– Ваше Величество, подумайте о Париже… О Франции… О вашем троне… Подумай, наконец, о нашем сыне!

Но даже обращение на «ты», что они позволяли себе лишь в минуты интимной близости, не смогло поколебать решимости Наполеона.

– Решение уже принято, – упрямо повторил он. – Я попрошу убежища в какой-нибудь отдаленной стране. Я буду жить в изгнании, уважая тамошние законы, и посвящу себя воспитанию Римского короля, чтобы в тот день, когда Франция его призовет, он был к этому готов.

Мария в отчаянии безудержно зарыдала:

– Видит Бог, я так хотела спасти вас! – заливаясь слезами, воскликнула она.

Наполеон был непреклонен. Он лишь пообещал снова вызвать Марию к себе, если позволит ход событий.

«Но ход событий, – пишет историк Андре Кастело, – обяжет императора творить свою легенду, остаться в памяти своих потомков в роли мученика, а не доживать по-обывательски с одной из фавориток, будь ею даже сладостная Мария».

Безутешная Мария Валевская с сыном удалились. На прощание Наполеон поцеловал маленького Александра. Мальчика все больше и больше забавлял этот странный папа, общение с которым сводилось к бесконечным душераздирающим сценам прощания.

Встреча эта стала заключительным аккордом любви этих двух неординарных людей, последней главой их в высшей степени исторического романа.

Отъезд в Рошфор

Практически одновременно с Марией Валевской в Мальмезон прибыл морской министр Дени Декре, сопровождаемый графом Буле де ля Мёртом, получившим в период Ста дней портфель министра юстиции.

В принципе, Наполеон был уже давно готов навсегда удалиться в изгнание, но в Мальмезоне он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Ему так не хотелось уезжать из того места, которое так любила его Жозефина…

Накануне вечером, грустный и задумчивый, он гулял с Гортензией по парку. За решетчатыми воротами толпился народ. Люди, многие из которых пришли за ним из Парижа, завидев его, закричали:

– Да здравствует император! К оружию! Не уезжайте! Долой изменников! Долой Бурбонов!

Вдруг кто-то из толпы выкрикнул:

– Да здравствует Дядюшка Фиалка!

– Почему меня так называют? – удивился Наполеон.

– Когда вы жили на Эльбе, – пояснила Гортензия, – солдаты старой гвардии говорили между собой: «Он вернется, когда расцветут фиалки». И это прозвище прижилось.

Наполеон улыбнулся:

– Так вот отчего все встреченные на пути от Гренобля до Парижа женщины бросали мне букетики фиалок.

Потом он продолжил мечтательным тоном:

– Что за восхитительная страна, эта Франция! Как бы мне хотелось отдать жизнь ради ее счастья… Если бы я победил в этой последней битве при Ватерлоо и если бы мне удалось вернуть в Париж императрицу и сына, я бы никогда больше не стал воевать. Я бы мирно управлял государством и возделывал сад в Мальмезоне. Мне всегда нравилась работа садовника… Вскапывать грядки, сгребать граблями листья, сажать рассаду… Это было бы государство, в котором все счастливы и повсюду цветут прекрасные сады! Вот тогда народ по праву смог бы называть меня «Дядюшка Фиалка».

Идиллию воспоминаний и мечтаний нарушил морской министр Дени Декре, который привез из Парижа документы, необходимые для выезда Наполеона в Рошфор, откуда бывший император хотел отплыть в Америку. Но все оказалось не так просто. Временное правительство разрешило Наполеону выехать на берег Атлантического океана, в Рошфор, но при этом ему запрещалось отплывать куда-либо до особого на то распоряжения. Таким образом, Жозеф Фуше хотел убить сразу двух зайцев: удалить бывшего императора подальше от Парижа и задержать его, как пленника, в Рошфоре.

Наполеон понял, что это ловушка.

– В таком случае, я никуда не поеду, – заявил он.

Тем не менее 29 июня Наполеону все же пришлось оставить Мальмезон, ведь теперь его мнение уже никого не интересовало. К нему просто пришли и доложили, что по приказу морского министра в его распоряжение предоставлены два фрегата, на которых он без промедления должен отплыть от берегов Франции. Куда? На месте скажут…

Все было кончено. Молча Наполеон пожал руки друзьям, поцеловал Гортензию, уединился на несколько минут в комнате, где окончила свои дни Жозефина, надел гражданское платье, круглую шляпу, сел вместе с генералами Беккером, Бертраном и Савари в карету, запряженную четверкой лошадей, бросил прощальный взгляд на дорогой его сердцу Мальмезон и уехал. На этот раз навсегда…

Последняя страница великой истории

Наполеон прибыл в Рошфор 3 июля 1815 года. Однако ни в какую Америку он не уехал, так как победители в лице британского капитана Мейтланда объявили ему, что получен приказ отправить его в Англию. Получив такой ответ, Наполеон созвал всех своих оставшихся приверженцев и спросил у них совета, что делать? Вокруг порта стояли британские корабли, сквозь которые невозможно было прорваться; сзади находилась страна, ставшая негостеприимной для Наполеона с тех пор, как в нее вновь вступили союзники и Бурбоны. В таком отчаянном положении бывший император решил, что лучше всего будет довериться великодушию английского народа.

Прибыв на корабль Мейтланда, Наполеон сказал капитану:

– Я прибыл на ваш корабль, ища покровительства английских законов.

26 июля Наполеон уже был в Плимуте. Там его посетил лорд Джордж Кейт, но посещение это, холодное и немногословное, продолжалось весьма недолго. В последних числах июля лорд снова явился к Наполеону и разрешил его недоумение самым жестоким образом: он привез с собой приказ, который назначал бывшему императору местопребывание на острове Святой Елены. По словам историка Поля-Мари-Лорана де л’Ардеша, «то был приговор к ссылке, который, по свойству климата острова Святой Елены, переходил в приговор к смерти».

Когда Наполеон услышал из уст лорда Кейта это решение английского кабинета, он не смог скрыть своего негодования.

– Я гость Англии, – закричал он, – а не ее пленник! Я добровольно искал покровительства ее законов, но со мной нарушают священнейшие права гостеприимства! Я никогда добровольно не соглашусь перенести оскорбления, которые мне наносят: только насилие может меня к тому принудить.

Как известно, это ни к чему не привело. Много лет беззастенчиво топтавший Европу человек, любивший говорить, что «самый надежный рычаг всякого могущества – это военная сила», не мог рассчитывать на гостеприимство в стране, всегда бывшей его главным противником. Насилие, которое много лет представляло собой наполеоновский стиль общения с другими народами, на этот раз было совершено над ним самим, и бывшему императору пришлось смириться с унизительными условиями ссылки на затерянном на юге Атлантического океана острове Святой Елены…

Глава девятнадцатая. Дальнейшая судьба Мальмезона

Герцог Лейхтенбергский

Эжен де Богарне, ставший хозяином Мальмезона, в обмен на полученные в порядке компенсации «за уступленные итальянские земли» пять миллионов франков в 1817 году получил от своего тестя, короля Максимилиана, ландграфство Лейхтенберг и епископство Эйхштадт.

Ландграфство Лейхтенберг (чуть больше двухсот квадратных километров) находилось в Баварском округе Пфальц. Свое имя оно получило от старинного замка Лейхтенберг в местечке того же имени, родовом поместье ландграфов фон Лейхтенберг, мужская линия которых прекратилась в 1647 году. В конце XVII века гандграфство было уступлено курфюрсту Максимилиану Баварскому, а тот, в свою очередь, передал его своему сыну Максимилиану-Филиппу. Когда последний в 1705 году умер бездетным, ландграфство было отдано князю Леопольду фон Ламберг, но в 1714 году снова возвращено курфюрству Баварскому.

Что касается Эйхштадта, то эта небольшая территория в Средней Франконии в 1802 году была обращена в епископство.

Так в 1817 году был создан знаменитый Лейхтенбергский герцогский дом, основанный на владении землями бывшего ландграфства Лейхтенберг и епископства Эйхштадт (всего около трехсот квадратных километров), с титулом Его Королевского Высочества, переходящим по праву первородства (прочим членам рода был присвоен титул Светлейших князей).

Историк Десмонд Сьюард пишет:

«В конце концов, бывший вице-король Италии так и не удостоился княжества. Вместо этого он получил денежную компенсацию, что сделало его владельцем несметных капиталов. В 1817 году преданный ему тесть, король Максимилиан, наградил его титулом герцога Лейхтенбергского и первого пэра Баварии, что поставило Эжена вместе со званием „Ваше Королевское Высочество” лишь на ступеньку ниже принцев крови. Эжен также был произведен в командиры одного из баварских полков легкой пехоты. Он вел счастливую жизнь в своей прекрасной резиденции в Эйхштадте, в окружении обожаемой и преданной Августы и семи отпрысков, посвящая почти все свободное время охоте на диких кабанов в горных лесах».

В событиях, известных как «Сто дней» Наполеона, Эжен де Богарне не принимал никакого участия, хотя и был 2 июня 1815 года возведен Наполеоном в достоинство пэра Франции.

Эжен де Богарне оставался в Баварии, при дворе короля Максимилиана. Поражение Наполеона при Ватерлоо и его ссылка на далекий остров Святой Елены – все эти события были восприняты им с грустью, но он не изменил своего решения не заниматься больше политикой, сосредоточив все свои усилия на семье и воспитании детей.

Смерть Эжена де Богарне

В самом деле, после 1815 года Эжен де Богарне окончательно решил посвятить себя частной жизни, занявшись упрочением своего благосостояния и подготовкой выгодных браков для своих детей. К тому же он дал слово не только никогда не принимать сторону Наполеона, но и вообще не покидать Баварии.

Последние годы жизни Эжен де Богарне жил в своем имении или в Мюнхене, где в построенном им дворце разместилась галерея картин, собранных в Италии, и другие предметы изящных искусств.

В начале 1823 года Эжена де Богарне поразил первый приступ болезни. Это случилось в Мюнхене, и в течение шести недель практически во всех церквях города проходили молебны о даровании ему выздоровления, что наглядно показывает, насколько он был любим людьми. Болезнь отступила, и врачи предписали Эжену де Богарне пройти лечение на мариенбадских водах.

На какое-то время это помогло, и вскоре (в конце августа 1823 года) Эжен де Богарне вернулся в Мюнхен. Но к концу года его состояние снова ухудшилось – он стал жаловаться на участившиеся головные боли.

В ночь на 21 февраля 1824 года Эжен де Богарне скончался. Считается, что причиной его скоропостижной (ему было всего сорок два года) смерти стал приступ апоплексии. Говоря современным языком, у Эжена де Богарне случился повторный инсульт, то есть внезапное нарушение мозгового кровообращения, спровоцированное участием в охоте на кабана. Это занятие Эжен де Богарне просто обожал, но оно было строго противопоказано только что пошедшему на поправку человеку.

Есть и другие версии причин смерти Эжена де Богарне. Например, историк Десмонд Сьюард утверждает, что «Эжен был уже болен раком и скончался в 1824 году».

Похороны были грандиозными. Вся Бавария после этого покрылась черными траурными лентами. Многие люди искренне плакали.

Во Франции, когда о его смерти доложили королю Людовику XVIlI, монарх воскликнул:

– Я очень опечален!.. Принц Эжен был благородным человеком…

Действительно, Эжен де Богарне был уникальным человеком, о котором до сих пор никто не может сказать ни одного плохого слова. Даже Наполеон, частно бывавший несправедливым к людям, на острове Святой Елены написал о нем:

«Я очень доволен Эженом. Он ни разу не доставил мне никаких огорчений».

Эжен де Богарне был похоронен в мюнхенской церкви Святого Михаила. На его памятнике из белого каррарского мрамора работы знаменитого скульптора Антонио Кановы высечен данный ему Наполеоном девиз «Честь и преданность», который Эжен де Богарне оправдал всей своей жизнью.

Военный историк Антуан-Анри Жомини написал об Эжене де Богарне:

«Храбрый, хладнокровный, понимающий военное дело, он умел окружать себя людьми искусными и слушать их советы; это последнее достоинство стоит иногда гениальных вдохновений высшего дарования».

Продажа Мальмезона

Эжен де Богарне сохранял за собой Мальмезон до самой своей смерти, а в 1828 году его вдова, Августа Баварская, продала поместье шведскому банкиру Йонасу Хедерману, а тот, в свою очередь, в 1842 году перепродал его Кристине Испанской, вдове испанского короля Фердинанда VII.

Виктор-Донатьен де Мюссе в своих «Мемуарах» рассказывает о своем визите в Мальмезон, имевшем место в конце июня 1828 года, следующее:

«Вчера мы ездили в Мальмезон. У нас был билет, аннулированный четыре года назад, и нам не позволили войти, но потом появился один господин с билетом: он пригласил нас войти вместе с ним, и мы приняли это приглашение с признательностью. Мальмезон стоял на продажу после смерти Эжена де Богарне. За него хотели два миллиона, что не было слишком дорого, так как имение включало в себя 1700 арпанов[13] земель, лесов и лугов».

Графиня Анна Потоцкая, посещавшая в то время Мальмезон, рассказывает:

«Нам показали Мальмезон, начиная с чердака и кончая подвалом. Я не могу выразить словами, с каким интересом, с каким жадным любопытством рассматривали мы жилище, бывшее свидетелем стольких великих событий.

Сколько невыразимого упоения, любви, славы, бесчисленных триумфов, фантастических рассказов! Вся жизненная драма героя развертывались здесь в течение десяти лет, и, казалось, все было полно здесь еще трепещущими воспоминаниями, которые придавали настоящему как бы отблеск прошлого. Спальня Наполеона – та, где он Первым консулом мечтал о всесветной монархии, а потом неограниченным монархом, увитым славой, искал отдыха, – оставалась в том же виде, в каком он ее покинул… Жозефина запретила пускать туда любопытных, и только благодаря настойчивым просьбам и золоту нам удалось проникнуть в нес.

Если когда-либо кощунственная мода дерзнет изменить обстановку этой комнаты, это будет таким преступлением, за которое потомство будет вправе упрекнуть нацию. Мальмезон должен быть превращен в национальную собственность.

Помимо общего интереса, связанного с малейшими подробностями жизни великого человека, эта комната сама по себе была необыкновенна. Резная кровать безукоризненной античной формы стояла на возвышении, покрытом громадной тигровой шкурой редкой красоты. Огромный шатер вместо занавесей поддерживался военными трофеями, напоминавшими о победах и завоеваниях. Они представляли собой не только славные эмблемы, добытые на поле брани и служившие богатым украшением, – это была своего рода живая хроника блистательных подвигов солдат и славы их вождя.

Мы углубились в рассматривание каждой мелочи этой комнаты, отныне ставшей исторической, и царившее молчание лишь изредка нарушалось голосом проводника, которого мы время от времени тихо о чем-либо спрашивали: в эту минуту нам казалось, что сам неограниченный владыка присутствует здесь. В комнате Жозефины не было ничего интересного, лишь бросалось в глаза отсутствие вкуса и гармонии. Обстановка представляла собой странную, безвкусную смесь всех цветов и стилей, не замечалось ни изящной простаты, ни аристократического замысла, ни любви к старине. Здесь безраздельно царила мода – всемогущая властительница Парижа…

Единственное, что было вне всякой критики, – это картинная галерея. Сразу было видно, что устройством ее занимался человек опытный, с большим артистическим чутьем. Фламандская школа в ней господствовала над итальянской. Не желая давать здесь скучного описания, которое невеждам кажется неинтересным, а знатокам – недостаточно полным, я укажу только, что в этой галерее имелось несколько великолепных картин Клода Лорена, Поля Потера, одна чудесная картина Рюисдаля и множество восхитительных полотен Вувермана. Что же касается архитектуры дома, то она была не только безобразна, но и вулгарна. Главный корпус был низким, придавленным крышей с мансардами. Окна узкие и маленькие, двери убогие, украшения тяжелые, одним словом, все носило отпечаток мелочности без простоты и претензии без величия.

Но сады и в особенности оранжереи были великолепны: в них оказалось столько редких растений из всех стран света, что легко можно было вообразить себя я тропиках.

Высчитав хотя бы приблизительно издержки на устройство и содержание этих садов, можно сразу заметить, что Жозефина больше всего любила свои растения и цветы, предпочитая их всей окружавшей ее роскоши. Правда, она немало тратила и на туалеты, но то, что питала императрица к своему парку и оранжереям, было настоящей страстью».

«Мальмезон должен быть превращен в национальную собственность». Он ею и стал, когда в 1861 году хозяином Мальмезона стал французский император Наполеон III, родной внук покойной Жозефины. Он выкупил замок и сделал из него музей.

Во время Франко-прусской войны 1870–1871 годов Мальмезон сильно пострадал. В те годы в прекрасном замке некоторое время даже размещалась немецкая казарма.

В результате музей пришлось закрыть, а в 1877 году Мальмезон был продан одному коммерсанту, который разбил парк поместья на куски и стал распродавать их. К счастью, в 1896 году поместье приобрел историк наполеоновской эпохи Даниэль Иффла, известный под псевдонимом «Осирис». Именно он собрал коллекцию, посвященную Наполеону, выкупил шесть гектаров земли вокруг Мальмезонского замка, восстановил его и предложил государству в 1904 году с условием, что здесь будет музей Наполеона.

Этот удивительный человек, фактически спасший Мальмезон, достоин нескольких слов. Он родился в Бордо в 1824 году. Происходил он из семьи марокканских евреев и сделал себе состояние, работая в банковской сфере. Разбогатев, он стал меценатом, увлекающимся наполеоникой и собирающим личные вещи Наполеона. Передав Мальмезон государству, он поставил единственное условие – его коллекция должна была быть выставлена на всеобщее осмотрение в музее, который должен был быть открыт в замке.

Умер Даниэль Иффла в 1907 году в Париже и был похоронен на Монмартрском кладбище.

А за год до его смерти, в 1906 году, музей наполеоновской эпохи в Мальмезоне был открыт. Последняя его реставрация, кстати, закончилась в 1992 году. В салонах замка, реконструированных в стиле Первой империи, была восстановлена обстановка начала XIX века, и теперь там экспонируются портреты, предметы обихода императорской семьи и другие памятные вещи, в частности трон Наполеона из Фонтенбло, его походная кровать, на которой он скончался, а также его посмертная маска.

Судьба замка Буа-Прё

Когда Эжен де Богарне умер в феврале 1824 года, его вдова продала Буа-Прё одному парижскому негоцианту. В 1853 году замок уже имел нового владельца – некоего Эдуарда Родригеса-Энрикеса.

Вид на замок Буа-Прё

Этот человек обосновался в Буа-Прё и занялся реконструкцией замка в стиле эпохи Наполеона III. В своем новом владении он любил собирать артистов и музыкантов. В частности, там нередко бывали композитор Фроменталь Галеви и Жорж Бизе, женившийся в 1869 году на Женевьеве Галеви, дочери его старого учителя.

Когда Эдуард Родригес-Энрикес умер в 1878 году, его дети продали Буа-Прё журналисту Жувену, который прославился тем, что воскресил газету «Фигаро». Потом замок переходил из рук в руки, а в 1920 году он был куплен парой из Рюэйя, Эдвардом Тюком и его женой Жюли Стелл. В 1926 году они подарили замок Буа-Прё и прилегающий к нему парк Национальному управлению музеев, которое присоединило Буа-Прё к Мальмезонскому музею.

Использованная литература

ABRANTES Laure. Mémoires de Mme la duchesse d’Abrantès ou souvenirs historiques sur Napoléon, la Révolution, le Directoire, le Consulat, l’Empire et la Restauration. Paris, 1831–1835. – 18 vol.

ALBERG, duc de. Mémoires historiques sur la catastrophe du duc d’Enghien. Paris, 1824.

L’ARDÈCHE, Paul-Marie-Laurent de. Histoire de l’Empereur Napoléon. Paris, 1839.

AVRILLON, Marie-Jeanne-Pierrette. Mémoires de mademoiselle Avrillion, première femme de chambre de l’impératrice, sur la vie privée de Joséphine, sa famille et sa cour. Paris, 1833. – 2 vol.

AUBENAS, Joseph-Adolphe. Histoire de l’impératrice Joséphine. Paris, 1857.

BAINVILLE, Jacques. Napoléon. Paris, 1958.

BAUSSET, Louis-François-Joseph, baron de. Mémoires anecdotiques sur l’interieur du palais et sur quelques évenements de l’Empire depuis 1805 jusqu’au 1er mai 1814 pour servir à l’histoire de Napoléon. Paris, 1827. – 4 vol.

BENOIST-MECHIN, Jacques. Bonaparte en Egypte ou le rêve inassouvi. Lausanne, 1966.

BLANC, Louis. Histoire de la Révolution française. Paris, 1847–1862. – 12 vol.

BOISSY D’ANGLAS, François-Antoine, comte de. Les Études littéraires et poétiques d'un vieillard, ou Recueil de divers écrits en vers et en prose. Paris, 1825. – 6 vol.

BOURIENNE, Louis-Antoine Fauvelet de. Mémoires de M. de Bourrienne, ministre d’État, sur Napoléon, le Directoire, le Consulat, l’Empire et la Restauration. Paris, 1829. – 10 vol.

BRODEAUX, Henri. Le coeur de la reine Hortense. Paris, 1933.

CASTELOT, André. Josephine, Impératrice. Paris, 1972.

CASTELOT, André. Napoléon. Paris, 1999.

CASTELOT, André. Bonaparte. Paris, 2007.

CASTELOT, André. Napoléon III. L’aube des temps modernes. Paris, 1999.

CHEVALLIER, Bernard. L’ABCdaire des châteaux de Malmaison et de Bois-Préau. Paris, 1997.

CHEVALLIER Bernard, PINCEMAILLE Christophe. L’impératrice Josephine. Paris, 2002.

DARIDAN, Geneviève. MM. Le Couteulx et Cie, banquiers à Paris. Un clan familial dans la crise du XVIIIe siècle. Paris, 1994.

DUBIEF, Sylvain. Le général Junot en Egypte // Revue du souvenir napoléonien. № 367. 1989. – pp. 2—19.

DUCREST, Georgette. Mémoires sur l’Impératrice Joséphine, ses contemporains, cour de Navarre et de Malmaison. Deuxième édition. Paris, 1829. – 3 vol.

HUBERT, Gérard. Malmaison. Paris, 1983.

LACRETELLE, Pierre de. Secrets et malheurs de la reine Hortense. Paris, 1936.

LE NORMAND, Marie-Anne-Adélaïde. Mémoires historiques et secrets de l’impératrice Joséphine, Marie-Rose Tascher de la Pagerie, première épouse de Napoléon Bonaparte. Paris, 1827. – 3 vol.

LENOTRE, Georges. Napoléon. Croquis de l’Epopée. Paris, 1932.

MARTIN, Albert. L’assassinat de l’Impératrice Joséphine au château de Malmaison. 2002 (www.napoleon1er.com)

MELCHIOR-BONNET, Bernardine. Bonaparte intime. Paris, 1968. Mémoires de la reine Hortense. Paris, 1927. – 3 vol.

MÉNEVAL, Claude-François, baron de. L’impératrice Josephine. Paris, 1910.

MÉNEVAL, Claude-François, baron de. Mémoires pour servir à l’histoire de Napoléon Ier, depuis 1802 jusqu’à 1815. Paris, 1894. – 3 vol.

MOUNIER, Claude-Philibert-Edouard. Souvenirs intimes et notes du baron Mounier, secrétaire de Napoléon Ier, pair de France. Paris, 1896.

MUSSET, Victor Donatien de. Nouveaux mémoires secrets: pour servir à l’histoire de notre temps. Paris, 1829.

NORMAND, Suzanne. La reine Hortense. Paris, 1948.

PELLAPRA, Emilie de. Une fille de Napoléon. Mémoires d’Émilie de Pellapra, comtesse de Brigode, princesse de Chimay Publié avec une introduction de la princesse de Bibesco. Une préface de F.Masson. Paris, 1921.

RAXIS DE FLASSAN, Gaëtan de. Histoire du Congrès de Vienne. Tome 2. Paris, 1829.

REMUSAT, Madame de. Mémoires (1802–1808), publiés par son petit-fils Paul de Remusat. Paris, 1879–1880. – 3 vol.

ROUART, Jean-Marie. Morny, un voluptueux au pouvoir. Paris, 1995.

SAVANT, Jean. Napoléon. Paris, 1974.

THIBAUDEAU, Antoine-Clair. Le Consulat et l’Empire, ou Histoire de la France et de Napoléon Bonaparte de 1799 à 1815. Paris, 1834–1835. – 10 vol.

THIEBAULT, Paul-Charles-François-Adrien-Henri-Dieudonné. Mémoires du général Thiébault. Paris, 1893–1895. – 5 vol.

WAIRY, Louis-Constant. Mémoires de Constant, premier valet de chambre de l’empereur, sur la vie privée de Napoléon, sa famille, et sa cour. Paris, 1830. – 6 vol.

WRIGHT, Constance. Hortense, Reine de l’Empire (traduit de l’anglais par Collin Delavaud). Paris, 1964.

БРЕТОН Ги. Наполеон и женщины (перевод с французского). Т. 7. М., 1996.

БРЕТОН Ги. Наполеон и Мария-Луиза (перевод с французского). Т. 8. М., 1996.

ВАНДАЛЬ Альберт. Возвышение Бонапарта (перевод с французского). Т. 1. Ростов н/Д, 1995.

ГЛАУБРЕХТ Матиас. Эму для Жозефины: находки Николя Бодена, исследовавшего по поручению Наполеона побережье Австралии // ГЕО. № 12. 2007. – С.203–218.

ДЕЛДЕРФИЛД Рональд. Жены и любовницы Наполеона (перевод с английского). М., 2001.

КИРХЕЙЗЕН Гертруда. Женщины вокруг Наполеона. Репринтное воспроизведение издания 1912 года (перевод с немецкого). М., 1991.

КИРХЕЙЗЕН Фридрих. Наполеон Первый: Его жизнь и его время (перевод с немецкого). М., 1997.

ЛАВИСС Эрнест и РАМБО Альфред. История XIX века (перевод с французского). Т. 1–8. СПб., 1890.

ЛЕПЕЛЛЕТЬЕ Эдмон. Тайны венценосцев. Романы (перевод с французского). Харьков, 1992.

МАНФРЕД А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1972.

МАССОН Фредерик. Наполеон и его женщины (перевод с французского). М., 1993.

МЕРЕЖКОВСКИЙ Д.С. Наполеон. М., 1993.

Наполеон. Годы величия (1800–1814). В воспоминаниях секретаря Меневаля и камердинера Констана (перевод с французского). М., 2001.

НЕЧАЕВ С.Ю. Подлинная история Наполеона. М., 2005.

НЕЧАЕВ С.Ю. Наполеон. Заговоры и покушения. М., 2006.

РУСТАМ. Моя жизнь рядом с Наполеоном. Ереван, 1997.

САУНДЕРС Эдит. Сто дней Наполеона (перевод с английского). М., 2002.

СЕРЕБРЕННИКОВ Владимир. Загадочный эпизод французской революции: Людовик XVII – Наундорф. Петроград, 1917.

СЛООН Виллиан. Новое жизнеописание Наполеона I (перевод с английского). Т. 1–2. М., 1997.

СТЕНДАЛЬ. Жизнь Наполеона. Воспоминания о Наполеоне. Собрание cочинений (перевод с французского). Т. 11. М., 1959.

СЬЮАРД Десмонд. Семья Наполеона (перевод с английского). Смоленск, 1995.

ФЛЕЙШМАН Гектор. Жозефина // Женщины Наполеона. Истории. М., 2003.

ЦВЕЙГ Стефан. Жозеф Фуше (перевод с немецкого). М., 1999.

ШАТОБРИАН Франсуа-Рене де. Замогильные записки (перевод с французского). М., 1995.

Нечаев Сергей

Москва

Август-октябрь 2008 года

Примечания

1

Жозеф Феш – кардинал, двоюродный брат Летиции Бонапарт, матери Наполеона.

2

Ахеец Синон уговорил троянцев ввести в осажденный город дар богине Афине – деревянного коня, внутри которого скрывались ахейские воины.

3

Маргадель – разбойник, главарь банды, участник нападений на дилижансы, нанятый роялистом Гидом де Невиллем для охоты на Первого консула.

4

Элизиум – в древнегреческой мифологии так называется часть подземного царства, обитель душ блаженных героев.

5

Арпан (arpent) – старинная французская единица измерения длины, равнявшаяся 180 парижским футам, то есть примерно 58,52 м. Также единица измерения площади, равнявшаяся квадратному арпану, то есть 32 400 квадратных парижских футов, или около 3424,5904 кв.м. Таким образом, 100 арпанов равнялись примерно 34 га.

6

Бельведер (итал. belvedere – «прекрасный вид») – небольшая постройка (чаще всего круглая в плане) на возвышенном месте, откуда открывается далекий вид.

7

Инволюция (от лат. involutio – свертывание) – термин, который обычно используется для научного описания процессов старения, а также для обозначения редукции или утраты в процессе эволюции отдельных органов, упрощение их организации и функций.

8

Это ошибка. Генерал Савари был пожалован титулом герцога де Ровиго лишь в мае 1808 года.

9

Шарль-Морис де Талейран-Перигор.

10

Квипрокво (лат. qui pro quo, буквально – кто вместо кого) – недоразумение, возникшее в результате того, что одно лицо, вещь или понятие принято за другое.

11

Борромейские острова – группа малых островов (Изола Белла, Изола Мадре и др.) на озере Лаго-Маджиоре, принадлежавших семейству Борромео.

12

Мале, Клод-Франсуа – французский генерал, предпринявший попытку восстания в Париже с целью провозглашения республики. Был расстрелян 30 октября 1812 года.

13

Примерно 580 га.

Content

Сергей Юрьевич Нечаев
Нравы Мальмезонского дворца

Глава первая. История Мальмезона

Mala domus

Владение господина Лекуто дю Моле

Глава вторая. Каприз Жозефины

Глава третья. Роман с Ипполитом Шарлем

Он уехал на войну, а она безумно влюбилась

Новая встреча двух любовников

Возвращение Наполеона из Италии

А где мадам?

Сомнительные сделки Ипполита Шарля и Жозефины

Ипполит Шарль в Мальмезоне

Разговор с генералом Жюно

Мой настоящий муж – это ты

Бегство Наполеона из Египта

Возвращение Наполеона в Париж

Глава четвертая. Перестройка Мальмезона

Работа архитекторов Фонтена и Персье

Новое устройство Мальмезонского замка

Глава пятая. Наполеон и Мальмезон

Символ радости и веселья

Не так-то просто находиться рядом с великим человеком!

Еще один разговор с генералом Жюно

Случай с мамелюком Али

Переезд Наполеона в Сен-Клу

Глава шестая. Покушения на Наполеона

Глава седьмая. Сын Гортензии де Богарне

Глава восьмая. Был ли Наполеон любовником мадам Жюно?

Глава девятая. Короткий роман с Луизой Роландо

Глава десятая. Эму для Жозефины

Мальмезонский райский сад

Австралийские диковины от капитана Бодена

Мальмезонский театр

Двор Жозефины

Глава одиннадцатая. Дело герцога Энгиенского

Талейран и Фуше: дружба кошки с собакой

Цель оправдывает средства

Глава двенадцатая. Роман с мадам Дюшатель

Глава тринадцатая. Технология развода с Жозефиной

Это была любовь с первого взгляда

Подлог в брачном договоре

Судьбу не обманешь

Решение принято

Русский проект Наполеона

Обморок императрицы

Забавное недоразумение

Церемония развода

Подложные брачные договоры могут оказаться полезны

Глава четырнадцатая. Мальмезонская ссылка

Прощай, моя дорогая

Жизнь «мальмезонской затворницы»

Мальмезонские любовники Жозефины

Замок Буа-Прё

Долги Жозефины

Брак Наполеона с Марией-Луизой Австрийской

Переезд Жозефины в Нормандию

Рождение Римского короля

Возвращение Жозефины в Мальмезон

Встреча с Марией Валевской

«Непрерывные отношения» Наполеона и Жозефины

Распорядок дня Жозефины в Мальмезоне

Мальмезонские свадьбы

Глава пятнадцатая. Был ли Наполеон III внуком Талейрана?

Глава шестнадцатая. Приближение катастрофы

Последняя встреча Наполеона и Жозефины

Кампания 1814 года

Бегство Жозефины из Мальмезона

Капитуляция Парижа

Глава семнадцатая. Тайна смерти Жозефины

Возвращение Жозефины в Мальмезон

Мальмезонские встречи

Метания Талейрана

«Французский народ» желает Бурбонов

Неожиданная болезнь Жозефины

Смерть Жозефины

Жозефина слишком много знала

Quo vadis?

Это – дело рук Талейрана

Похороны Жозефины

Глава восемнадцатая. Прощание Наполеона с Мальмезоном

Новый владелец Мальмезона

Поход Наполеона на Париж

Мальмезонская ностальгия

Внебрачный сын Наполеона

Встреча с мадам Пеллапра

Последний раз в Мальмезоне

Друзья познаются в беде

Приезд Марии Валевской

Отъезд в Рошфор

Последняя страница великой истории

Глава девятнадцатая. Дальнейшая судьба Мальмезона

Герцог Лейхтенбергский

Смерть Эжена де Богарне

Продажа Мальмезона

Судьба замка Буа-Прё

Использованная литература

Примечания