Александр Александрович Тамоников

Корейский излом. В крутом пике

«Война не может быть справедливой, потому что воевать справедливо нельзя, даже если воюешь за справедливость».

Т. Котарбинский

© Тамоников А.А., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Пролог

Р у з в е л ь т: Я бы хотел поднять еще один вопрос, господин Маршал, Иосиф Виссарионович, давайте без формальностей, мы не на meeting, ну так вот… я хочу поговорить о судьбе Корейской территории. Там после ухода японцев возник вакуум, полное отсутствие государственного управления, каких-либо демократических норм, а это может привести, вернее, наверняка приведет к непредсказуемым последствиям, и не только для корейцев. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

С т а л и н: Понимаю и готов выслушать ваши предложения по этому вопросу.

Р у з в е л ь т: Я еще в Тегеране пытался поднять эту тему, вы должны помнить – Корее нужен попечитель. И я думаю, что с этой задачей вполне могут справиться Америка, СССР и Китай.

С т а л и н: Вы имеете в виду Америку вместе с англичанами?

Р у з в е л ь т: Не думаю, что в этом есть необходимость.

С т а л и н: Но они будут сильно обижены, если их не пригласить.

Р у з в е л ь т: Думаю, что у них нет оснований претендовать на участие в попечительстве – они слишком далеко от Кореи.

С т а л и н: Если Черчилль узнает, что мы его не собираемся приглашать, то он нас обоих убьет. Может быть, все-таки пригласим англичан?

Р у з в е л ь т: Как-нибудь выживем. Впрочем, пускай вначале будут три попечителя, а потом можно будет пригласить англичан, если они поднимут большой шум.

С т а л и н: Тут вам виднее. А это попечительство не превратится в протекторат?

Р у з в е л ь т: Ни в коем случае! Попечители будут помогать корейцам управлять своей собственной страной, может быть, в течение 30–40 лет, пока корейцы сами не будут подготовлены к самоуправлению.

С т а л и н: Следовало бы установить срок попечительства…

Р у з в е л ь т: Американцы уже имели опыт с Филиппинами, где потребовалось 50 лет для того, чтобы подготовить филиппинцев для самоуправления. Для Кореи, возможно, потребуется более короткий срок, может быть 20–30 лет.

С т а л и н: Согласен. Но чем короче будет срок попечительства, тем лучше. А не придется ли нам вводить в Корею войска?

Р у з в е л ь т: Ни в коем случае! Только консультанты, специалисты по государственному строительству и прочие гаранты эффективного процесса становления Кореи как государства.

С т а л и н: Все это теоретически выглядит логично, но есть один нюанс… Как у нас говорят, два медведя в одной берлоге не уживутся.

Р у з в е л ь т: Вы хотите сказать, что нужно поделить территориально зоны влияния?

С т а л и н: Именно так. Пускай будет изначально два государства, две Кореи, Северная и Южная, а дальше посмотрим.

Р у з в е л ь т: И как вы предлагаете поделить территорию?

С т а л и н: Да очень просто, по 38-й параллели.

Разговор в кулуарах Ялтинской конференции.

Утром 6 августа 1945 года американский бомбардировщик В-29 Enola Gay, названный так по имени матери командира экипажа, полковника Пола Тиббетса, сбросил на японский город Хиросиму атомную бомбу Little Boy («Малыш») эквивалентом от 13 до 18 килотонн тротила. Три дня спустя, 9 августа 1945-го, атомная бомба Fat Man («Толстяк») эквивалентом в 21 килотонну тротила, была сброшена на город Нагасаки пилотом Чарльзом Суини, командиром бомбардировщика B-29 Bockscar. Общее количество погибших составило от 90 до 166 тыс. человек в Хиросиме и от 60 до 80 тыс. человек – в Нагасаки.

США получили огромное преимущество в военной мощи. Ядерная бомбардировка СССР вполне вписывалась в предложенную Черчиллем операцию «Немыслимое». Корейский вопрос поблек на фоне мировых страстей. Временно. Советские дипломаты прилагали неимоверные усилия для нивелирования возникших угроз. Но в 1949 году СССР на Семипалатинском полигоне испытал свою атомную бомбу, и шансы на уничтожение противоборствующих сторон уравнялись.

На 38-й параллели, разделяющей Северную и Южную Корею, установилась напряженная тишина, готовая в любой момент сорваться в громыхание пушечных залпов. Оба Корейских лидера стремились к объединению Кореи, но на своих условиях. Без войны это было сделать проблематично. Их попечители, СССР и США, формально призывали стороны к миру, но реально стремились к тому же.

Такое неустойчивое равновесие не могло продолжаться долго, и 25 июня 1950 года началась война.

Дорогой товарищ Сталин!

Если противник будет форсировать наступательные операции на Северную Корею, то мы не в состоянии будем собственными силами приостановить противника. Поэтому, дорогой Иосиф Виссарионович, мы не можем не просить от Вас особой помощи. Иными словами, в момент перехода вражеских войск через 38-ю параллель нам очень необходима непосредственная военная помощь со стороны Советского Союза.

Если по каким-либо причинам это невозможно, то окажите нам помощь по созданию международных добровольных частей в Китае и в других странах народной демократии для оказания военной помощи нашей борьбе.

Ким Ир Сен, Председатель Кабинета министров КНДР, капитан Советской армии.

Часть первая

Нам разум дал стальные руки-крылья

«Летать самолетом было бы совершенно безопасно, если бы не было земли».

Л. Кампьон

Поезда шли на Восток. Даже если они двигались с севера на юг, они все равно шли на восток, на Дальний Восток. Истребительную авиадивизию стягивали по железной дороге в Северо-Восточный Китай со всех концов страны: технику на эшелонах с литерным статусом, а личный состав на обычных поездах, которые делали остановки на станциях, как правило, с буфетом, где можно было разжиться куревом и кое-чем иным. Брали в дивизию опытных пилотов, которые могли не только уверенно летать на новых «МиГ-15», но и обучать летному делу китайских и корейских товарищей.

Офицеры находились в приподнятом настроении, наслаждаясь пусть ограниченной, но свободой, быстро перезнакомились, вели бесконечные пустопорожние разговоры, глазели на женщин во время остановок, пили водку из стаканов в тяжелых мельхиоровых подстаканниках, в общем, развлекались, как могли, в ожидании прибытия на место дислокации. Старший по вагону майор, что-то вроде военного коменданта, сквозь пальцы смотрел на мелкие нарушения, на импровизированные застолья, потому что против лома нет приема, а дорога длинная.

Менялись пейзажи, менялась погода, менялись запахи в вагонах в зависимости от изменений во флоре и фауне в окружающей среде.

– Какие странные феромоны! – сказал лейтенант по имени Валера, втягивая породистым носом воздух и откровенно морщась.

– Это не феромоны, это коровье говно, – буркнул капитан Виленин, поглядывая в окно. – Видишь, там скотный двор? А в нем коровы или свиньи, все кушать хотят и наоборот.

Летчик-истребитель, командир эскадрильи, капитан Павел Колесников хмыкнул. Ему нравился этот офицер с его прямолинейным, бесхитростным характером и грубоватым юмором. Он вспомнил, как познакомился с ним в начале маршрута.

«Виленин, Алексей», – представился капитан.

«В.И. Ленин, вождь мирового пролетариата», – прокомментировал Колесников, побуквенно расшифровав фамилию.

«Приметливый ты. Другой бы не сразу догадался. – Виленин криво усмехнулся. – Это мне в детдоме фамилию присвоили. Меня туда еще неразумным сосунком определили. Хотели еще Марленом назвать, но я настоящее имя свое знал, что родители дали, которых я не помню».

«Нет имени, которое нельзя прославить», – патетично заявил Валера.

«Особенно посмертно», – добавил Колесников.

«В этой жизни помереть нетрудно.

Сделать жизнь действительно трудней», – процитировал Маяковского Валера и шмыгнул своим аристократическим носом.

«Да ладно тебе образованность показывать! Пилоту главное – рулить и приземляться ровно столько же раз, сколько взлетел, а не философствовать. Лучше подумай, где выпивку достать, – проговорил Виленин. – И вот… – Он протянул лейтенанту носовой платок. – Высморкайся».

Вскоре достали выпивку – Валера сбегал в станционный буфет. А потом ехали и болтали под водочку.

– На курорт едем, – мечтательно выговорил лейтенант Вася Мишин, самый молодой из офицеров, и зажмурил глаза от умозрительного удовольствия. – Море, джунгли, лежишь под солнцем и млеешь.

– Ну да, ну да… – Виленин усмехнулся. – Там не джунгли, а южная тайга с тиграми и медведями. А ты думал, что теплый прибой, пляжные зонтики, китаянки в тугих купальниках… Размечтался! Загонят тебя в глухомань, где до моря только самолетом долететь можно, да только приземлиться негде. Разве что катапультироваться прямо в море.

Поезд замедлил ход. Впереди показалась железнодорожная станция.

– Мишин, твоя очередь за выпивкой бежать. Там, на перроне, тетки картошкой вареной и солеными огурцами торгуют, а из-под полы самогонкой – дешевле обойдется, да и пойло у них качественное, без обмана. Скинемся, товарищи офицеры.

На стол полетели купюры. Мишин сгреб деньги и направился к выходу из купе.

– Возьми наволочку, чтоб не светиться, – крикнул ему вслед Виленин.

– И смотри там, не заблудись, – добавил Валера.

– Не заблудится, – буркнул Виленин.

– Как знать, – сказал Валера. – Вот у нас случай был… Он на пару секунд задумался. – Недалеко от нашей части, что в Подмосковье, есть животноводческое хозяйство, да не простое, а ветеринарное. Там же располагается исследовательская лаборатория по изучению болезней животных – ящура и прочих. Был у меня там приятель, а может, и сейчас есть, Кеша, кандидат наук, рубаха-парень. Он нас спиртом снабжал – у них там полно этого добра для научных опытов. На этой почве и сдружились. Кеша числился крупным специалистом именно по коровьему ящуру.

Ну так вот… Послали его в командировку, в Казань – что-то там с коровами местными случилось. Когда он рассказал о своей поездке, мы чуть со смеху не померли. Нарочно не придумаешь. Добрался Кеша до Москвы на электричке и сел в поезд на Казанском вокзале с сумкой, полной спиртяги. Они с тещей живут, а теща суровая, мало наливает – вот он и отрывался в командировках.

Сначала Кеше не повезло – в купе к нему присоседилась женщина с ребенком и расфуфыренная старуха, капризная и вредная. Осознав, что с такими соседями толком не выпьешь, особенно со старухой, Кеша начал шнырять по вагону на предмет «с кем-нибудь поменяться местами». В одном купе он обнаружил бледную и грустную девушку в окружении трех развеселых дядек. Дядьки громко реготали и поругивались матом. Девица с опаской поглядывала то на своих беспокойных соседей, то на бутылку водки, демонстративно выставленную на столик. Вот ей Кеша и предложил перебраться на его место, мол, там рядом милая бабушка и женщина с дитем. Девушка немедленно согласилась. Они потом с бабушкой вместе выпивали, да и женщина с дитем не отказалась, когда дите уснуло.

А Кеше компания попалась то, что надо. Сначала наладились было играть в карты, в «козла» на мелкие деньги, но когда выпили по полстакана, передумали. Завязалась нескончаемая застольная беседа, прерываемая лишь короткими тостами и кряканьем после употребления. В общем, пили, ели, говорили, два раза бегали в вагон-ресторан для пополнения запасов. Потом вагон-ресторан закрылся, а беседу хотелось продолжать, да только выпивка кончилась.

Тут как раз остановка случилась. Всего на три минуты, но Кеша вызвался сбегать, мол, успею. Одет он был в спортивный костюм и домашние тапочки, а времени на переодевание не было – так и отправился. Выскочил из вагона подбежал к торговкам, спросил самогона. Те уважили парня, даже предложили сначала попробовать, что он и сделал в размере полстакана – почему бы не выпить на дармовщину. Пойло оказалось качественным, и Кеша окончательно окосел.

А поезд уже начал набирать ход. Кеша бросился вслед и едва успел вскочить на подножку последнего вагона. На свое законное место можно было попасть только через вагон-ресторан, а там дверь закрыта. И что делать? Он нашел свободную полку в ближайшем купе и завалился спать.

Утром его разбудил проводник, мол, вставай, приехали. Кеша выглянул в окно и увидел все ту же крытую платформу Казанского вокзала. С трудом шевеля похмельными мозгами, он сообразил, что по ошибке вскочил на обратный поезд. А проводник орет на весь вагон, подгоняет. Так и вышел кандидат наук на перрон в чем был: в несвежем спортивном костюме, домашних тапочках и с окривевшим лицом. А тут как раз милиция, мол, предъявите документики, гражданин, странно, мол, вы выглядите.

В милиции он начал рассказывать про ящур, про Казань, но милиционер его прервал, мол, какие еще ящеры в Казани, в Казани татары. Но все же выпустили его. В тех же мятых спортивных штанах и тапочках. Кеша взмолился, мол, дайте мне какую-нибудь другую одежду, а то меня опять к вам привезут. Куда ж я по Москве в домашних тапочках? Нашли ему какой-то заляпанный краской комбинезон и ботинки без шнурков. Кеша, зашнуровав ботинки найденной во дворе проволокой, попросил еще старую стремянку, якобы с возвратом, и с этой стремянкой на плече, прикидываясь маляром, как-то добрался до дома. Вот так бывает. А вдруг и Мишину дадут пойла попробовать?

– Тут перрон односторонний, – давясь смехом, пояснил Виленин.

Смеялись все, на весь вагон, пока Мишин не вернулся и не вынул из наволочки бутыль с самогоном. Он поинтересовался причиной веселья, но Валера пояснил, что история длинная, и рассказал анекдот про ассенизатора на аэродроме. Все опять засмеялись.

Время катилось быстро. Приближалась китайская граница. Неожиданно в купе зашел майор, старший по вагону, и сержант с тюком, перевязанным проволокой.

– Всем переодеться в китайскую форму. Свою сдать. И чтоб в карманы ничего лишнего не совать, никаких бумажек и фотографий. Мы теперь китайские добровольцы из армии НОАК.

Когда подъезжали к последней приграничной станции, Колесников вдруг обнаружил, что у него кончается курево. Он вынул из пачки «Беломора» две папиросы, с тоской посмотрел на них и сказал, обратясь ко всей компании:

– Я за папиросами в буфет сбегаю. Еще кому-нибудь надо?

Получив заказ от сослуживцев, он, выйдя из вагона, пересек платформу и вскоре оказался перед буфетным прилавком. Отоварившись, Колесников направился в сторону выхода из вокзала, но его внезапно остановил резкий окрик.

– Стоять на месте! Мужчина в китайской форме, стоять!

Павел, осознав, что обращаются к нему, остановился и обернулся. К нему подошли два молодых милиционера, судя по сощуренным глазам и плотно сжатым губам, настроенных очень агрессивно. Сержант и ефрейтор.

– Гражданин, предъявите документы.

Сержант посмотрел на Колесникова суровым милицейским взглядом, не сулящим ничего хорошего. Никаких документов у Колесникова с собой не было, да и не должно было быть – документы сдали вместе с формой.

– Я их в вагоне оставил – могу принести, – сказал он, изобразив на лице невинную улыбку.

– Сбежать хочешь? Тут двое в такой же одежке магазин ограбили, – сказал ефрейтор и стал сбоку от Павла.

«Окружили. Молодые и рьяные. До мелкой власти дорвались, и сразу же из себя королей горы строят», – подумал Колесников. Улыбка сползла с его лица, взгляд ожесточился. Между сослуживцами отношения складывались либо панибратскими, либо сугубо официальными с предельной вежливостью. Но не хамскими.

– На «вы», пожалуйста, товарищ сержант. Представители правопорядка должны обращаться к советским гражданам на «вы». Так у вас в уставе написано. А устав надо чтить.

– Ты, видать, шибко грамотный, но никак не видно, что ты советский! – взорвался сержант. – В китайском мундире ходит.

– На «вы», пожалуйста, товарищ сержант, – повторил Колесников.

Милиционер окончательно вышел из себя. Он грубо дернул Павла за рукав.

– Пройдем в отделение для выяснения личности. Мы все очень вежливо выясним.

Надо было что-то предпринимать. Поезд отходит через пять минут. «Я не вправе им что-либо объяснять: ни о назначении состава, ни о его пассажирах и о себе лично тоже. Под трибунал загремишь за разглашение секретной информации. Лишь бы не покалечить. Да простит меня Ощепков…»

Павел резко крутанул рукой, высвободившись из захвата и выведя сержанта из равновесия, потом сделал подсечку, усадив его копчиком на бетонный пол вокзала. Второй получил костяшками пальцев чуть повыше виска и мешком осел на пол. Рысью пробежав вдоль платформы, Колесников юркнул в свой вагон.

– Стой, гад! Стрелять буду!

Сержант выхватил пистолет и бросился вдогонку. За ним, едва держась на ногах, последовал его напарник. Милиционер, проследив, куда скрылся нарушитель, ступил было на подножку вагона, но уткнулся в штык карабина «СКС».

– Не положено, – сказал часовой равнодушным голосом. – Предъявите документы.

Требование предъявить документы окончательно вывело сержанта из себя.

– Он напал на милицию, мы представители власти, – закричал он, размахивая пистолетом.

– Не положено. – Часовой передернул затвор, загнав патрон в патронник.

– Позовите начальство, – проговорил слегка успокоившийся сержант, отойдя от часового на пару метров.

– Здесь начальство. – В тамбуре появился майор в советской форме, предъявил удостоверение и представился. – В чем дело, товарищи?

– Один из пассажиров напал на милицию. Он скрылся в этом вагоне. Нам нужно обыскать вагон и найти преступника, – скороговоркой выпалил милиционер.

Глаза у майора сузились.

– Это литерный состав. Любые следственные действия внутри него могут быть произведены только по разрешению Министерства Вооруженных сил. Кругом, шагом марш на службу. Часовой, закройте дверь, отъезжаем.

Милиционеры, осознав, что влезли куда-то не туда, уныло побрели в сторону вокзала. Обидно, но что поделаешь…

Никто не стал разбираться в сути произошедшего инцидента. Армия и МГБ состояли в специфических отношениях.

По прибытии на место дислокации офицеров раскидали по подразделениям. Лейтенант Мишин попал в эскадрилью Колесникова.

Капитан Советской армии Павел Колесников любил поспать после очередного боевого вылета. Пилотов в это время не беспокоили, не пытались привлечь на текущие мероприятия, чтобы обеспечить им восстановление душевных и телесных сил, и даже замполит майор Кулеба скрепя сердце не тягал их на плановые политинформации и лекции по международной обстановке. Но перед сном надо было соблюсти обязательные процедуры: передача самолета для обслуживания, переодевание, умывание, обед со своими сослуживцами с обсуждением текущих событий, и лишь потом сон.

Сойдя с лестницы-трапа, приставленного к его «МиГу», Павел увидел Хэн Суна, китайца из технического персонала, отвечающего за приборы и средства связи.

«Прямо как по заказу», – подумал Колесников и сказал:

– Там что-то высотомер барахлит, стрелка подрагивать начинает после двух километров. Займись сразу же – завтра с утра вылет.

– Слушаюсь, командир. – Улыбка китайца была безупречна.

Хэн Сун прекрасно говорил по-русски, без всякого акцента, потому что родился в СССР и учился в советской школе. Его отец, Бингвен увлекся коммунизмом и вовремя эмигрировал из Маньчжоу-Го, ибо не мог смириться с японской оккупацией, да и последующая политика Чан Кайши его тоже не привлекала. Его кумиром был Иосиф Сталин. А соратников папаши Хэна, решивших продолжить борьбу с оккупантами, постепенно переловили и казнили японцы.

Бингвен, осевший во Владивостоке, женился на местной китаянке, у них родился Хэн. В Китай Хэн вернулся совершеннолетним вместе с группой советских инструкторов, направленных для обучения китайских летчиков, сначала в Мукден, а позднее на аэродром в окрестностях Шанхая. Сперва он работал переводчиком, но его влекло небо, и Хэна перевели в группу капитана Колесникова для обучения летному мастерству. Командование не возражало, посчитав такой перевод полезным.

Хэн Сун оказался способным учеником, восприимчивым и ловким, тем более Колесникову обучать его было легко – сказывалось отсутствие языкового барьера. Хэн начал летать на «Ла-7», в перспективе надеясь пересесть на «МиГ-15», реактивный истребитель, мечту всех китайских летчиков. Но случилось непредвиденное – Хэн начал задыхаться на больших высотах. Он был заядлым курильщиком и курил всякую непонятную дрянь, как считал Колесников. Это, видимо, и послужило причиной его непригодности к полетам. Хэна хотели вернуть в переводчики, но Колесников настоял, чтобы способного китайца отправили на курсы технического персонала, за что Хэн был Колесникову бесконечно благодарен и продолжал считать его если не командиром, то старшим товарищем с непререкаемым авторитетом.

Сделав соответствующую запись в контрольном журнале и передав технарям самолет для проведения предполетной подготовки, Колесников направился в офицерскую гостиницу, которая, несмотря на мягкий шанхайский климат, была построена по сибирским стандартам: с толстыми кирпичными стенами, двойными оконными рамами и печным отоплением. Китайцы, жившие в домах собственной постройки, в зимнее время под любым предлогом ходили туда погреться, спасаясь от промозглой, ветреной сырости.

Сбросив летную экипировку, Павел переоделся в полевую форму Народно-освободительной китайской армии, проще – НОАК, и вышел на улицу. Умывшись из жестяного умывальника, прибитого к толстой липе, а он любил это делать именно здесь, а не в гостиничной умывальне, Колесников направился в столовую.

Стояла тихая теплая сентябрьская погода, ничто не предвещало исключительных событий, способных резко повлиять на жизнь капитана Колесникова да и на общий ход военных событий в Корее. К войне привыкли, советские летчики участвовали в боевых действиях, не пересекая границу и маскируясь под китайцев, и даже переговоры во время полетов их заставляли вести на китайском языке, что они и пытались делать вперемешку с русским матом. И все бы ничего… но судьба изменчива, как и природа.

Зайдя в столовую, Павел подсел к своим офицерам. В последнее время его эскадрилье было поручено прикрывать разведывательный самолет, который временно был включен в ее состав. Самолет-разведчик поручили пилотировать старшему лейтенанту Иноземцеву, командиру второго звена.

– А где Иноземцев? – спросил Павел.

– А он может вообще не прийти, – язвительно заметил лейтенант Лопатников, командир первого звена. – Он у своей китайской красотки кормится. А ведь и правда красотка, смачная женщина и готовит отменно. Сказочная принцесса династии Тан. Китайская кухня – это тебе не перловка с тушенкой.

Иноземцев имел странно асимметричное лицо, приплюснутый нос и непомерно кустистые брови, но, несмотря на нестандартную внешность, нравился сослуживцам за свой искрометный юмор, и женщинам он тоже нравился… А вот за какие такие заслуги – этого никто не мог понять. Из-за женщин он и пострадал, чуть не загубив военную карьеру.

На своем прежнем месте службы, в одной из летных частей под Воронежем, он умудрялся крутить любовь одновременно с двумя сестрами-близняшками, жившими в городке, к которому прилегала его часть – эдакий семейный подряд. А когда женщины разобрались в этой любовной эквилибристике, то сильно обиделись и вместе нажаловались замполиту. Ситуация была несуразная до смехотворности, но замполит, убежденный коммунист и истовый борец за чистоту партийных рядов, стал настаивать на исключении старшего лейтенанта Иноземцева из рядов ВКП(б), что влекло как минимум увольнение из рядов Советской армии. Вмешался командир части, который сам был не без греха, и по его рекомендации Иноземцева перевели в истребительную авиадивизию, базировавшуюся в Восточном Китае, и в силу большого опыта и высокого летного мастерства назначили командиром звена.

А пилотом он был отменным. К осени 1950 года на территории КНР было несколько советских воинских частей, которые занимались подготовкой летных кадров ВВС КНДР, НОАК и противодействовали гоминьдановской авиационной группировке, а в последнее время – и американцам. Дивизия, куда перевели Иноземцева, имела на вооружении реактивную технику.

На новом месте службы старлей тут же завел роман с поварихой китайского происхождения, но здесь начальство на подобные связи смотрело сквозь пальцы, чтобы летный состав не страдал от дефицита женского пола, лишь бы скандалов не было.

Иноземцев все-таки присоединился к коллективу, иначе последовали бы выводы, но обедать не стал – прав оказался Лопатников. А вот от чая не отказался.

За чайной церемонией офицеры обсуждали текущее военное положение по информации, почерпнутой из официальных и неофициальных источников. А обсудить было что – события нарастали. В этой войне появилась настороженная и обманчивая стабильность, как камень на вершине горы, готовый сорваться вниз по склону и увлечь за собой целую лавину. Но не со стороны корейцев – там военный маятник раскачивался, пересекая 38-ю параллель в обе стороны, от Пусана до Пхеньяна, а со стороны СССР. «Вроде бы и воюем, но рядимся под китайцев, прикрываем приграничную инфраструктуру, а на территорию противника ни-ни, не пересекать реку Ялуцзян, не залетать в Желтое море, вроде бы чтобы не попасть в плен… А как на самом деле? Тем временем в Восточный Китай прибывают все новые советские авиадивизии, стоит вопрос о создании истребительного авиационного корпуса – а это масштаб не для сегодняшних партизанских вылетов.

Об этом рассуждали офицеры, сидя за чаем.

– Все это фигня, ребята, – неожиданно включился в разговор Иноземцев. – У нас в части произошло событие, которое перекрывает любые военные конфликты. На нас напали.

– Это кто же? – встрепенулся Лопатников. – Опять твои шуточки?

– Какие уж тут шуточки! – Иноземцев тяжко вздохнул и отхлебнул чай из граненого стакана, делая актерскую паузу для сгущения психологической атмосферы. – Козы напали во главе с круторогим козлом, козлиное стадо, – продолжил старлей, соорудив на своем асимметричном лице трагическую мину. – По-тихому миновали охранение, нашли дыру в проволочном ограждении и оказались на огороде старшины Побудко, где мирно и не торопясь начали поедать его сельхозпродукцию.

Побудко отвечал за порядок на территории, с чем успешно справлялся. Даже котлован приказал откопать для сбора пищевых и прочих отходов, чтобы не создавать мусорных куч. Котлован регулярно засыпали хлоркой и забрасывали слоем земли. Кроме того, для разнообразия столовского меню он завел огород. И тут – такой прокол.

Раздался дружный хохот.

– Он хоть пару коз заарканил для столовой? – едва подавив смех, спросил Колесников.

– Не сподобился, – пояснил Иноземцев. – Вроде бы хозяйственный мужик, а тут разъярился и врезал козлу между рогов лопатой. Тот возмущенно заблеял и увел стадо.

Эта пикантная подробность вновь вызвала смех, но Иноземцев не смеялся – на его лице застыла кривая усмешка, что как-то не вязалось с его шуточками и общим настроением, не вязалось с образом вечно веселого, исполненного оптимизмом офицера. Его явно терзала какая-то смутная тревога. Колесников это почувствовал.

– Коля, что-то не так? Что стряслось? Давай, выкладывай, не держи в себе.

Иноземцев допил чай, поставил пустой стакан на стол и, сдвинув свои кустистые брови, сказал:

– Американцы сбили такой же, как у нас, самолет «А-20», на котором я летаю. Над Желтым морем подбили, недалеко от Порт-Артура. Самолет взорвался в воздухе, весь экипаж погиб. Только сейчас пришла новость от радистов.

Офицеры примолкли, возникла напряженная пауза, которую прервал лейтенант Лопатников:

– Может быть, это трагическая случайность, нелепая ошибка…

– Мы не в детские игры в песочнице играем, – прервал его Колесников. – Это явно спланированная провокация, американцы нарываются на конфликт.

– Союзнички, мать твою так! – возмущенно воскликнул молодой и горячий лейтенант Мишин, недавно окончивший летное училище. – Просят, так получат. Против наших «МиГов» им не устоять. Вот им! – И он продемонстрировал общеизвестный жест.

Колесников резко одернул товарища:

– Не ерепенься! Шапкозакидательство недопустимо, как говорил товарищ Сталин. Перед войной мы тоже хотели малыми силами на чужой территории. Я все это прошел в отличие от тебя, поэтому не надо лозунгов и призывов. Попробуем – поймем. «Шутинг Стар» – серьезная машина, характеристики сопоставимы с нашими, а вот их тактику ведения воздушных боев мы не знаем и еще нарвемся на неожиданности, если всерьез воевать против американцев придется. – Он перевел взгляд на невеселое лицо Иноземцева: – Да не парься ты, Коля! Прикроем, если что. Но надо держать ушки на макушке – ситуация резко поменялась. Посмотрим, что скажут наши командиры.

Старший лейтенант Карпенко отдернул занавеску и уныло посмотрел сквозь забрызганное стекло на затянутое тучами небо. Несмотря на приказ командования, разведывательный полет при такой погоде не имел смысла.

«Взлететь-то мы взлетим, а вот что увидим… – подумал он. – А этому чертову кораблю никакой дождь нипочем – прет по своему азимуту невесть куда… Это нам невесть куда лететь и на что смотреть, а он ведает, что творит. А может, это японские рыбаки пошли краба промышлять? Нет, вряд ли. Скорее всего, корабль военный, американец. Иначе бы наши не суетились. Видимо, есть какая-то дополнительная информация, о которой мы не знаем. Сказали, что вроде как эсминец. Но не факт…»

– Ну что, когда взлетаем, командир? – спросил лейтенант Ковтун, стрелок-радист.

– Когда Илья-пророк тучи разгонит. – Карпенко криво усмехнулся.

– Но ведь приказ… – не унимался Ковтун.

– В приказе было уточнение: «в благоприятных метеоусловиях», а сейчас неблагоприятные метеоусловия. Или ты над мачтами этого эсминца предполагаешь порхать глупой бабочкой, чтобы тебя пьяный боцман из рогатки подстрелил? А иначе ни хрена не разглядишь в этом тумане. Даже птицы в такую погоду не летают. Понял?

– Понял, – уныло подтвердил Ковтун.

Третий член экипажа старший сержант Магонов не вмешивался в разговор, он с интересом рассматривал картинки в китайском журнале. Текст его не интересовал, китайской грамоте он не был обучен, а вот фотографии китайских девушек грели душу.

Карпенко отошел от окна и с размаху плюхнулся на кожаный диван. Экипаж двухмоторного разведывательного самолета в составе трех человек находился в комнате отдыха и осмысливал ближайшие перспективы.

В двадцати шести километрах к юго-востоку от порта Дальний был обнаружен неопознанный военный корабль, следовавший курсом 260 градусов. Карпенко было поручено произвести разведку данного района, точно опознать корабль и вернуться на базу. При этом было указание: ближе чем на десять километров к предполагаемому эсминцу не подходить и наблюдать с больших высот, чтобы не нарваться на неприятности в виде зенитных залпов.

Им придавались два истребителя для тренировки молодых пилотов по прикрытию бомбардировщика. «В случае боевой заварухи толку-то от них… Но, пускай потренируются, надо же когда-то тренироваться», – подумал Карпенко.

Экипаж был готов к немедленному вылету, но природа вносила свои коррективы. На удивление, через пару часов небо очистилось, тучи уползли на север и метеоусловия для полета создались благоприятные.

Вскоре экипаж уже был на взлетной полосе возле своего самолета.

– Запуск и прогрев двигателя произведен, давление в гидросистемах проверено, баки заправлены, автоматика в норме, включение и отключение генератора…

– Недостатки имеются? – перебил Карпенко командира технической группы.

– Никак нет, – отчеканил тот.

– Ну, тогда поехали.

Он первым ступил на лестницу-трап.

Неизвестный корабль они обнаружили примерно через полчаса полета.

– Это эскадренный миноносец США Herbert J. Thomas, – доложил Магонов, разглядывая корабль в оптику.

– Отчаливаем на базу? – спросил Ковтун. – Корабль опознан, задание выполнено.

– Покрутимся еще немного, пускай молодые потренируются, – ответил Карпенко и покосился на летящий в нескольких десятках метров от него истребитель.

Но покрутиться и потренироваться не получилось.

– Командир, выше нас группа американских самолетов, – внезапно прозвучал доклад Ковтуна. – Вижу шесть. Это «Корсары». Наши действия?

– Следуем своим курсом, – ответил Карпенко уверенным голосом. – Они тоже интересуются, кто мы такие. Сопроводят и отстанут. Мы же с ними не воюем.

На самом деле он не был уверен в справедливости своих предположений. В его мозгу зазвенела тревожная струна – ему еще не доводилось вот так, вплотную, сталкиваться с американскими истребителями, обе стороны старались понапрасну не провоцировать друг друга. А тут в действиях американцев чувствовалась какая-то показушная наглость.

– Командир, они приближаются, – прозвучал очередной доклад.

– Уходите на базу, – слегка замявшись, скомандовал Карпенко пилотам сопровождавших его истребителей. Дело запахло авиационным керосином. В случае боевого столкновения толку от молодых экипажей никакого – только погибнут зазря.

Время капало секундами, напряжение нарастало. И тут старший лейтенант Карпенко совершил роковую ошибку – нервы не выдержали.

– Дай заградительную очередь, – скомандовал он дрогнувшим от напряжения голосом. – Только аккуратно. Не попади ни в кого.

– Есть, – отозвался Ковтун.

Застрекотали пулеметы.

Карпенко думал, что американцы поймут его жест как предупреждение, а не как начало боевых действий. Но они рассудили иначе.

– Да подожди ты, подожди! Я не всерьез, – кричал Ковтун, давя на гашетку и глядя на приближающийся «Корсар».

Но больше он ничего не успел сказать: прозвучала ответная очередь, прошила кабину, и Ковтун, получив несколько пуль в голову, уткнулся в турель. Он быстро умер, не досмотрев трагический спектакль до конца.

– Серега! – закричал Карпенко. – Ты как, Серега?

Нет ответа.

Самолет стал заваливаться на левое крыло, пахнуло вонючим дымом. Магонов тоже не отзывался, а вскоре и сам старший лейтенант не смог отдавать приказы. Он начал разворачивать машину, ушел вниз, пытаясь перейти на бреющий полет, но крупнокалиберные пули настигли и его. Советский разведывательный самолет, таща за собой дымный шлейф, рухнул в волны Желтого моря.

Стали бы атаковать советский самолет американские истребители, если бы тот первым не начал стрельбу? Не факт. Но смущает одно обстоятельство. Шесть юрких «Корсаров» против одного неповоротливого разведчика… При таком подавляющем превосходстве в воздухе ни один вменяемый пилот не начнет боевые действия, а постарается уйти от греха подальше. Могли бы сообразить, что это лишь предупреждение. Но и Карпенко мог заранее просчитать последствия своей непродуманной стрельбы. Ему просто ответили. Может, он невменяемый, этот русский, может, на самом деле с катушек слетел. Кто тут разберет? «Туман войны», – как говорил Карл Филипп Готтлиб фон Клаузевиц.

Американцы прокомментировали произошедший инцидент следующим образом:

«Совершая патрулирование, эсминец ВМС США Herbert J. Thomas зафиксировал на радаре движение неопознанного самолета со стороны советской базы. Об этом было сообщено на авианосец Valley Forge. Двум звеньям «Корсаров», которые барражировали в этом районе, была дана команда на перехват».

Но ведь перехват не обязательно заканчивается стрельбой. «Корсары», разделившись, приступили к перехвату самолета, взяв его в кольцо. Самолет был идентифицирован как двухмоторный бомбардировщик с красными звездами на крыльях. Он неожиданно открыл стрельбу. Получив разрешение на открытие ответного огня, бомбардировщик подбили. «Все в рамках правил, мы защищались».

Приблизившись к месту падения советского самолета, американские военные моряки подняли на борт тело только одного русского летчика. Попытки делать искусственное дыхание в течение часа ни к чему не привели – летчик признаков жизни не подавал. Тело так и не было опознано, и его выбросили за борт.

Советское правительство заявило протест правительству США и возложило на американцев всю ответственность за эти преступные действия, являющиеся вопиющим нарушением общепризнанных норм международного права. Американцы не согласились, мол, вы первые начали, но извинились и выразили соболезнование семьям погибших. Это сделал генерал Дуглас Макартур, командующий войсками ООН.

Все бы так и спустили на тормозах, но произошло еще одно событие, которое переполнило чашу терпения советского руководства.

Первогодка Ивана Скворцова, деревенского парня из уральской деревушки с восемью классами образования, посчитали необучаемым еще на собеседовании в военкомате. Когда он с группой новобранцев прибыл на аэродром Сухая Речка, где базировался 821-й истребительно-авиационный полк, его начали использовать на хозяйственных работах, близко не подпуская к самолетам.

Позднее начальство все-таки решило приобщить бойца к реальной службе – не все же ему мусор убирать и картошку чистить – и отправило Скворцова на пункт визуального наблюдения, следить за окружающей обстановкой.

Однополчане считали такую службу несерьезной, мол, что там высматривать, до границы более ста километров, разве что ворон да галок считать.

Скворцов же думал иначе. Он воспринял это назначение как жест высокого доверия, и с упоительной рьяностью стал относиться к своим обязанностям, даже курил, не отрывая от глаз бинокля.

День зашел за полдень, солнце укатилось к западу и не мешало наблюдать за синеватыми вершинами сопок, откуда мог появиться неприятель. За сопками находилось озеро Ханка. Скворцов знал это озеро. Как-то в составе хозяйственного взвода он ездил туда на рыбалку с целью разнообразить солдатское меню. Командир части сам числился заядлым рыболовом и поощрял подобные вылазки. Рыбы добыли много: сазан, лещ, сиг, таймень… Даже несколько амурских осетров поймали. Осетров забрал себе полковник, а остальное ели три дня всем полком.

«Эх, еще бы разочек туда съездить, рыбку половить», – размечтался Скворцов.

Он спустился на несколько минут в ближайшие кусты, а когда вернулся и приник к биноклю, то увидел над сопками две быстро приближающиеся точки.

«Наши уже все прилетели. Кто это может быть? Надо доложить».

Он снял трубку телефона:

– Со стороны озера к нам приближаются два неизвестных самолета.

– Какие еще самолеты? – раздалось в трубке, – у тебя что, короткое замыкание в мозгах?!

– Никакого замыкания. Два самолета, приближаются. По силуэтам – не наши.

Трубка на несколько секунд замолчала.

– Сейчас к тебе прибудут. Жди.

Буквально через пару минут на вышку пункта визуального наблюдения забрался лейтенант из зенитчиков. Он выхватил бинокль из рук застывшего как статуя Скворцова.

– Вижу два «Шутинга». Приближаются на большой скорости. Делают боевой разворот. Объявляй боевую тревогу! – крикнул лейтенант в телефонную трубку.

Завыла сирена, личный состав устремился по местам, летчики заняли пилотские кресла, запустили двигатели. Все ожидали очередной команды, но ее не последовало. Зато через несколько минут застучали пулеметные очереди. «Шутинги» отстреляли по неподвижным советским самолетам и повторили атаку, сделав второй заход.

– Давай быстро вниз, – скомандовал лейтенант Скворцову. И очень вовремя сказал. Едва они спустились и приникли к земле, как вышку разнесло в щепки.

Лейтенант вместе со Скворцовым переместились в ближайшие кусты и залегли в неглубокой промоине. Скворцов что-то спросил у офицера, но тот как будто его не слышал, а лишь бормотал речитативом, обращаясь неизвестно к кому:

– По стоянке, по нашим истребителям-бомбардировщикам, кстати, полученным из США по ленд-лизу, «Кингкобрам» лупят. Нелепица какая-то! Мы что, с Америкой войну начали? Что же наши молчат? Давай, уходим вон туда. За кустами от пуль не скроешься.

Он показал в сторону овражка, находящегося в паре сотен метров.

Несколько раз ухнула единственная в части зенитка и замолкла. Летчики покинули кабины своих самолетов и залегли под фюзеляжами. Два американских самолета F-80 Shooting Star сменили объект атаки и ударили по складам 821-го полка из всего бортового оружия. Стреляли, пока не закончились боеприпасы, а потом развернулись и безнаказанно скрылись за сопками.

А что полковник, который очень любил рыбалку? А ничего! Трусом и перестраховщиком оказался этот полковник. Он запретил поднимать свои самолеты на перехват противника. В Великую Отечественную торчал где-то в резерве и не способен был принимать быстрые и ответственные решения. И этот полк он получил по чьей-то протекции, чтобы ему присвоили очередное звание, чтобы отсидеться в тишине лесов и с почетом отправиться на пенсию. Не получилось – вот какая досада!

Оправдывался он тем, что, мол, могли быть большие потери. «А можно воевать без жертв? Надо было сдать Москву, Ленинград, чтобы избежать жертв?» Об этом ему сказали в штабе дивизии. Полковника сняли с должности, но из армии не уволили, опять сработали какие-то высокие связи, – отправили в сибирское захолустье командовать ремонтной базой.

С т а л и н: Товарищ Штеменко, мне доложили по посольским каналам о моральном состоянии войск Ким Ир Сена. Моральное состояние хорошее, люди готовы героически сопротивляться агрессии, но техническое состояние северокорейских войск оставляет желать лучшего, как и планирование военных операций. Мы предупреждали товарища Кима, чтобы он не лез напролом и не заблуждался насчет временных успехов при недостатке ресурсов, неподготовленных тылах и недооценке политической обстановки. Мы вовсе не против объединения Корейского государства на наших условиях, но для этого должны быть созданы соответствующие предпосылки.

И оказались правы. Ли Сын Ман уже объявил о присоединении части территорий Северной Кореи, но мы это дело поправим, по крайней мере, восстановим статус-кво по 38-й параллели в соответствии с Ялтинскими договоренностями.

Ш т е м е н к о: Как вы видите степень участия Советского Союза и Китайской Народной Республики в корейском конфликте?

С т а л и н: Товарищ Мао не отказывает в помощи Корейской республике, но посылать свои войска не планирует, пока не планирует, мотивируя тем, что своим прямым воздействием на ход Корейской войны втянет в войну и Советский Союз. У нас существует мнение, что он излишне перестраховывается. Советский Союз не боится войны, но он против бессмысленной войны.

Ш т е м е н к о: Вы считаете участие в войне Советского Союза бессмысленным? Но американцы обнаглели, сбивают наши самолеты, обстреляли аэродром – это же явные провокации. Это нельзя бесконечно терпеть и спускать на тормозах. Нужно ответить.

С т а л и н: Кроме военной целесообразности существует и политическая целесообразность. Господин Трумэн извинился за инцидент с аэродромом и даже предлагает материальную компенсацию. Мы тоже будем извиняться, когда Генштаб что-нибудь не так спланирует, а наши летчики случайно не туда залетят и кого-то по ошибке разбомбят.

Ш т е м е н к о: Я учту в своей работе ваши идеи, товарищ Сталин.

С т а л и н: Мне доложили, что президент Трумэн не отдавал никаких подобных приказов, а это инициатива генерала Макартура, командующего войсками ООН. Макартур привык воевать превосходящими силами на Филиппинах и в Гвинее и, вероятно, думает, что так же легко справится с Советской и китайской армиями. То, что он рискнул пересечь 38-ю параллель и оккупировать часть Северной Кореи – его стратегическая ошибка. Он напоминает барана, который сломал деревянную изгородь, а, наткнувшись на каменную стену, продолжает упираться в нее рогами. Это он скоро поймет. А не поймет, так поймут более умные американцы.

Ш т е м е н к о: А какие шансы привлечь китайскую армию на помощь корейцам?

С т а л и н: Это не шансы, это стратегия. Что насчет Мао Цзэдуна, то он хорошо изучил труды Маркса и Ленина, но плохо читал книги древних китайских мыслителей вроде «Искусства войны» Сунь-цзы. Стоит ли бояться этой войны? Я думаю, что не стоит, потому что мы вместе будем сильнее, чем США и Англия. Если война неизбежна, то пусть она будет теперь, а не через несколько лет, когда японский милитаризм будет восстановлен как союзник США и когда у США появится плацдарм на континенте в виде лисынмановской Кореи.

Я думаю, что мы сумеем убедить товарища Мао ввести свои войска на территорию Северной Кореи и восстановить статус по 38-й параллели, а, может быть, и по другой параллели, слегка южнее.

Ш т е м е н к о: Планируете ли вы также использовать наши сухопутные войска?

С т а л и н: Не считаю это целесообразным. Мы слишком много потеряли людей на последней войне, а у китайцев людского ресурса намного больше, чем у нас. Пусть это некрасиво звучит, но это непреложный факт, который нужно учитывать при планировании военных действий, а не в качестве политических деклараций. Мы окажем помощь в тактическом планировании, подготовке личного состава союзников и авиационной поддержке сухопутных операций. Необходимо создать авиационный корпус на Дальнем Востоке и увеличить численность наших военных инструкторов. Этим вы и займетесь немедленно.

Ш т е м е н к о: Есть, товарищ Сталин.

Разговор И. Сталина с начальником Генерального штаба генералом Штеменко.

Генерал Макартур в беседе с президентом США Трумэном заявил: «Шансы китайцев и русских невелики. Теперь, когда у нас есть базы ВВС в Корее, попытка китайцев дойти до Пхеньяна окончится великой бойней. А если мы применим ядерное оружие, в том числе и к России, то их шансы сведутся к нулю. Мы будем защищать Корею, как защищаем свое государство, как защищаем Калифорнию».

Амбициозный Макартур, возомнивший себя великим полководцем и вершителем мировых судеб, даже не представлял, до какой степени он недооценил китайскую армию. Возле реки Ялуцзян была сосредоточена крупная группировка китайских народных добровольцев, которая форсировала реку и перешла в наступление. В первое время они были вооружены лишь устаревшим стрелковым оружием советского образца, а также трофейным японским оружием, связь поддерживалась через посыльных или с помощью световых сигналов. Но они владели неоспоримым преимуществом – тактикой ведения партизанской войны, на что южнокорейские войска и их кураторы никак не рассчитывали. Просачиваясь сквозь их позиции, китайцы атаковали как с фронта, так и с тыла, внося сумятицу в ряды противника. Добровольческую армию постепенно оснащали тяжелым вооружением, зимней экипировкой и средствами связи, а потом вступила в действие советская авиация, и, вопреки предсказаниям Макартура, южнокорейская армия побежала.

«От Советского информбюро. Работают все радиостанции Советского Союза…» – прозвучало из уличного громкоговорителя.

– Свят, свят, свят… – Вероника перекрестилась, как ее учила бабушка, и растерянно посмотрела на мужа Ивана.

Далее диктор сообщил о начале войны в Корее.

– А я думала, что опять у нас началось. – Она с облегчением выдохнула.

– Час от часу не легче, – мрачно проговорил Иван Кожедуб.

– Ну, не у нас же – Корея далеко. – Вероника вопросительно посмотрела на мужа.

– Самолеты быстро летают, – сказал Иван, задумчиво глядя на вечернее солнце, пронизывающее своими последними лучами кроны деревьев. – Надо бы в отпуск напроситься – давно не был. Поедем на юга, развеемся, а то можем и без отпуска остаться. Ты со своим начальством сможешь договориться?

– Сначала ты со своим договорись, а я уж как-нибудь. – Вероника дернула Ивана за рукав, выводя его из состояния задумчивости. – Ты думаешь, что тебя привлекут?

– Меня призывают, а не привлекают, и, вообще, я могу думать все, что угодно. – Кожедуб усмехнулся. – А начальство приказывает. Подам рапорт на отпуск, а там как судьба наметит.

Отпуск предоставили только в октябре, и Иван Никитович Кожедуб вместе с женой Викторией отправился в Кисловодск, в ведомственный санаторий. Но наслаждаться прелестями южной природы им пришлось недолго.

В один из вечеров в дверь их домика постучали. Стучали требовательно и настойчиво, видимо, имея на это право. Иван открыл. На крыльце стояли трое: один майор в форме МГБ и двое в штатских костюмах и шляпах. Майор с гримасой озабоченного василиска ткнул ему в лицо служебным удостоверением.

– Товарищ Кожедуб, собирайтесь, проедете с нами.

Иван понял, что с этими спорить бесполезно, но не торопился отвечать – может быть, подробнее объяснят причину неожиданного визита. Или ареста?

Они сцепились с майором взглядами. Майор молчал, не считая нужным что-либо добавить. Так его учили.

– Я могу одеться? – наконец выдавил из себя Кожедуб.

– Конечно.

Они проследовали в дом вслед за хозяином.

Иван быстро натянул полковничий мундир, немного подумал и прицепил три звезды героя.

«Если всерьез начнут крутить, то это вряд ли поможет – тогда пускай срывают вместе с погонами, если рука поднимется».

В машине, стиснутый с двух сторон сотрудниками МГБ, он пытался понять, за что его арестовали. А что арестовали – не было никаких сомнений. Если бы по службе, то приехали бы свои, а не эти. Он судорожно перебирал в памяти возможные прегрешения перед советской властью и не находил ответа. «Анекдот, что ли, где по пьянке рассказал? Но сейчас не те времена… Или кто по злобе ложный донос сделал?»

Его соседи по машине сохраняли молчание, покачивая в такт движению каменными лицами. В мозгу Кожедуба неожиданно сложилась картинка, как будто вырезанная из длинной киноленты. Эпизод с участием командующего ВВС генерала Рычагова и Иосифа Сталина. Так ему рассказывали, так ему рисовалось…

Сталин по своей всегдашней привычке курил трубку и ходил вдоль стола. На совещании присутствовали офицеры Генерального штаба и авиаконструкторы. Обсуждались причины частых аварий советских самолетов. Высказывались по очереди, приводя различные доводы и резоны.

Сталин молча курил. Потом выбил трубку в мраморную пепельницу и спросил.

– А что по этому поводу думает товарищ Рычагов?

Встал моложавый генерал и с мальчишеским задором заявил:

– Аварийность будет большая, потому что вы заставляете нас летать на гробах! А гробами так же, как шапками серьезного противника не закидаешь. Нужно срочно внедрять новые модели, а не рассчитывать на количественный перевес.

Публика напряглась в ожидании реакции вождя. Заявление выглядело воистину шокирующим.

Сталин, непрерывно меряющий шагами пространство кабинета, внезапно остановился и поднял глаза на Рычагова. Ничего не дрогнуло на его лице, но волчьи глаза налились яростью.

– А товарищ Рычагов может нам предложить другие самолеты? Или предложите вообще не летать, а обойтись одной пехотой? Для будущей войны это неприемлемо.

– Они могут. – Рычагов указал на авиаконструкторов.

– Для этого мы и собрались. И не надо наводить панику.

Сталин говорил спокойно, но голос его слегка подрагивал. Он вновь прошелся вдоль стола, остановился и добавил:

– Вы не должны были так сказать! – Потом сделал крошечную паузу и повторил: – Вы не должны были так сказать. Заседание закрывается. Все свободны.

И первым покинул кабинет.

Рычагов был расстрелян без суда осенью 1941 года, хотя и оказался прав.

«И к нему вот так же приехали, ткнули в лицо удостоверением и отвезли куда надо, – подумал Кожедуб. – Вот так, за непродуманную фразу. Но тогда время было другое. А в чем другое? Может быть, и я где-нибудь что-нибудь не то ляпнул? Вроде бы нет…»

Машина остановилась, прервав его невеселые мысли. Но только не перед местным отделением МГБ, а перед Кисловодским горкомом партии. Кожедуба провели в кабинет первого секретаря. Тот стоял взъерошенный, с искаженным лицом, держа в руках телефонную трубку кремлевского телефона. Иван представился. Секретарь резко подался ему навстречу.

– Товарищ Кожедуб, Василий Иосифович на связи.

Иван присел на подвернувшийся стул и прижал трубку к уху.

– Это ты, Иван? – спросил Василий Сталин и после изощренной матерной рулады, выданной слегка заплетающимся языком, не дожидаясь ответа, продолжил: – Немедленно вылетай в Москву, есть работа. Работа стоит, а Ваня отдыхает, тело свое тешит. Вылетай немедленно!

– Есть, товарищ генерал.

Командующий ВВС Московского военного округа повесил трубку. Кожедуб снял фуражку, вытер пот со лба, потом кивком попрощался с партийным секретарем и направился к выходу из кабинета. Ему остро захотелось выпить.

«Невыполнимое желание. Какая еще выпивка! Надо заехать в санаторий, предупредить Вику, собраться», – подумал он, взявшись за ручку двери.

– Товарищ Кожедуб, – остановил его все тот же майор. – Вас приказано доставить на аэродром, машина у выхода.

– Но я должен предупредить жену.

– Напишете записку, мы передадим.

В голосе майора звучало превосходство вершителя судеб, но Ивану на это было откровенно наплевать. И на майора, и на его тон. Он пытался угадать причину неожиданного вызова на службу.

«В дивизии что-то не так, а может… к войне надо готовиться…»

Кожедуб был хорошо информирован о ходе Корейской войны, об участии в ней советской авиации. А напряжение там неуклонно нарастало и готово было выплеснуться в прямое боестолкновение с американцами.

Записку Вика получила утром. Ее текст был предельно краток: «Не волнуйся, все в порядке, срочно вызывают в Москву. Тебе все расскажут потом».

Она пыталась расспросить посыльного, мол, что с мужем, где он, но тот заладил, как заезженная патефонная пластинка:

– Не волнуйтесь, все будет нормально, его направляют в ответственную командировку.

Виктория вспомнила их прогулку, громкоговоритель на телеграфном столбе («от Советского информбюро…») и все поняла.

В это самое время Иван Кожедуб прибыл на аэродром подмосковной Кубинки. В дивизии полным ходом шла подготовка к «секретной командировке», смысл которой ни для кого уже не являлся секретом. И эта подготовка выглядела очень странно: у летчиков отобрали советские документы и выдали гражданскую одежду – мешковатые серые костюмы одного фасона.

– Прямо как в инкубаторе, – пошутил какой-то капитан.

– Или в лагерях – там тоже все одинаково одеты, – немедленно прозвучал ответ.

– Типун тебе на язык. В лагерях не летают.

Офицеров собрали в актовом зале. Представитель политуправления зачитал им секретный приказ:

– «Правительство Северной Кореи обратилось к Советскому Союзу с просьбой послать летчиков-добровольцев на реактивных самолетах для спасения народов страны, гибнущих под бомбами американских агрессоров». Кто из вас желает поехать добровольцем?

Руки подняли все. Попробовал бы кто-то не поднять! Но из ста желающих отобрали только шестьдесят. Самых опытных.

Летчикам предстояло ехать на войну, в Корею. А командиром 324-й истребительной авиадивизии был назначен трижды Герой Советского Союза полковник Иван Никитович Кожедуб.

– Ну, с «МиГами» мы им холку намнем, – сказал он генералу, представителю Василия Сталина.

– Там, товарищ полковник, воевать придется по-другому, – охладил его пыл генерал. – Используйте опыт, военную хитрость, новую технику. Самостоятельные боевые вылеты вам лично запрещены, то есть убедительно не рекомендованы – не дай бог, еще в плен попадешь в качестве сладкой булки для американской прессы. И смотри, Ваня, я тебя знаю. Это ты с виду такой выдержанный и спокойный, а ведь азартен, как картежник.

Бедный мой мальчик. Для тебя вернулись денечки сорок четвертого – сорок пятого годов. Мой ты родной, все это ужасно, да, ужасно, и меня это сводит с ума. Ты, любимый, в опасности. Пишешь, что вернешься прокопченным, пахнущим порохом и постаревшим. Но я еще больше буду любить тебя такого, прокопченного.

Любящая тебя Вероника.

Т р у м э н: Соединенные Штаты предпримут необходимые меры, включая все оружие, которое у нас есть.

К о р р е с п о н д е н т: Мистер президент, вы сказали, что «все оружие». Значит ли это, что применение атомной бомбы активно рассматривается?

Т р у м э н: Оно всегда активно рассматривалось.

Из пресс-конференции президента США Трумэна.

Намереваясь поспать, Колесников направился к себе, но по дороге его остановил запыхавшийся посыльный из штаба.

– Товарищ капитан, весь личный состав, свободный от службы, должен присутствовать на лекции по международному положению.

Павел молча развернулся и пошел в направлении штаба. Для него эта лекция не была неожиданностью – пару дней назад их предупреждали, что приедет лектор из Москвы, целый доктор наук.

Зал для собраний был полон, стояли даже в проходах между рядами. Но о командире позаботился Лопатников, который приготовил ему местечко.

Слушали внимательно, не шелохнувшись. Лектор галопом по Европам прошелся по общим мировым проблемам, а потом акцентировал внимание слушателей на корейских событиях. Люди жили предчувствием скорой войны, поэтому внимали каждому слову лектора.

После лекции офицеры собрались в комнате Колесникова пить чай с сушками и шоколадом, входящим в паек.

– Водочки бы не мешало, – мечтательно проговорил Лопатников. – Командир, лечебную дозу нальешь?

– Лечебную налью.

Колесников вынул из шкафа бутылку водки и три стакана. Лечебная доза составляла сто граммов, она позволяла пройти на следующий день предполетный медосмотр. Проверено. С похмелья до полетов не допускали.

Выпили, закусили шоколадом. Мишин заварил чай. Начали обсуждать инцидент на Сухой Речке.

– Ну артисты! – воскликнул Лопатников. – Пролетели над озером Ханка, которое вовсе не лужа какая-нибудь, чтоб не заметить, приняли советский аэродром за северокорейский и по ошибке штурмовали его. Об этом Трумэн Сталину наплел. Про ошибку. Его можно понять – он на самолетах не летал.

– Во-во! – поддержал его Колесников. – В ясную погоду заблудились, ненароком пересекли границу, не рассмотрели опознавательные знаки на самолетах и атаковали.

– И безнаказанно смылись, – добавил Мишин. – А пилоты сидели, как мыши под веником.

– Им приказа не было, – пояснил Колесников.

– А ты, товарищ капитан, тоже бы ждал приказа?

– Я бы не ждал. – Взгляд Колесникова ожесточился. – Поднял бы эскадрилью и вдарил бы из всех стволов. Хрен бы они у меня ушли.

– А начальство?

– А с начальством бы потом разбирались. В начале войны так же было. А потом с начальством разбирались – головы летели, как горох из дырявого мешка.

– Товарищи офицеры, – подал голос Мишин, прожевав очередную плитку шоколада. – А вам не кажется, что мы стоим на пороге войны? Обнаглели америкашки. Пора бы им дать по зубам и по другим частям тела.

– Это не порог, это «красная черта», которую они переступили, – ответил Колесников и подумал при этом: «Все это близко и знакомо. История развивается по спирали…»

После завтрака Колесников поставил боевую задачу:

– Идем в район Синыйджу. Приказано изучить окрестную обстановку, но к линии фронта не приближаться и работать на больших высотах, используя оптику. Иду я и лейтенант Мишин в качестве ведомого. Прикрываем Иноземцева. Остальные занимаются с китайцами. В последнее время американцы бомбят Синыйджуйский, язык сломаешь, аэродром, поэтому возможны сюрпризы. В случае столкновения с противником Иноземцеву в бой не ввязываться, а уходить на базу на максимальной высоте. Ты хорошо понял меня, Коля? – Колесников строго посмотрел на Иноземцева, зная его авантюрный характер. – Сразу делай «отлив» при возникновении опасности. И да… стрелка себе сам определишь. Возьмешь кого-нибудь из китайцев.

– Понял, – хмуро подтвердил старлей. – А в воздухе как будем переговариваться, по-корейски или по-китайски?

– На тарабарском. А лучше матом да позабористей, чтоб никто не разобрался. Но Лопатникову инструктировать китайский личный состав исключительно по-китайски.

Колесников ехидно ухмыльнулся. Старлей выучил, дай бог, пару десятков слов на китайском.

– Да с удовольствием, – хохотнул Лопатников. – Особенно в присутствии Мэйли Лань. Ей даже говорить ничего не надо, а просто ходить туда-сюда, туда-сюда своими длинными ногами.

Мэй Лань обучала офицеров китайскому языку и присутствовала на тренировках в качестве переводчицы. Девушка выделялась исключительной красотой, свойственной метисам. Мать у нее была китаянкой, а отец офицером Красной армии. У них случилась пылкая любовь во время конфликта на КВЖД. Родилась дочь. После отхода русских отношения не прервались, а продолжились в виде душещипательных писем. Женщина сама выучила русский и заставила выучить дочь в расчете, что она когда-нибудь встретится со своим отцом.

Руководство части приказало офицерскому составу изучать китайский язык хотя бы в минимальном объеме. «Ходите в китайской форме, имеете китайские документы, крутите любовь с китайскими женщинами. Ну, с ними можно и без языка, а вот команды по рации отдавать и вести переговоры в воздухе нужно исключительно по-китайски».

Дело в том, что во время тренировочных полетов китайских летчиков команды с земли транслировались на китайском через переводчика. Это замедляло процесс передачи команд, а в запале инструктора использовали труднопереводимую неформальную лексику, что пару раз едва не привело к авариям.

Колесников выглянул в окно:

– Туман рассеивается. Через полчаса сбор.

Покрутившись над аэродромом в районе Синыйджу и оценив ущерб, причиненный американской бомбардировкой, Колесников принял решение углубиться на территорию КНДР, поближе к линии фронта, но не сильно, чтобы проанализировать происходящее там. В полетном задании по этому поводу формулировка была какая-то обтекаемая: «по мере возможности». По мнению Колесникова, возможность представилась – никто не мешал.

Пошли дальше. Линия фронта приближалась, уже наблюдались взрывы крупнокалиберных снарядов.

«Еще с десяток километров и домой», – подумал Колесников, и тут в наушниках раздался голос Иноземцева.

И н о з е м ц е в: Командир, у нас целая американская делегация: два «Боинга» и четыре «шутера» сопровождения.

К о л е с н и к о в: Увидел. Летят бомбить аэродром. Следуем своим курсом.

М и ш и н: Я тоже вижу. Командир, задние отстали, набирают высоту, делают боевой разворот. Двое. Собираются атаковать.

К о л е с н и к о в: Коля, уходи на запад. При попытке атаки стреляй не раздумывая, стреляй непрерывно, стреляй и уходи. Как понял?

И н о з е м ц е в: Все понял.

К о л е с н и к о в: Мишин, отвлеки этих двоих, а я атакую «боинг». Они его не бросят и отвяжутся. Без сантиментов. Мочи их!

М и ш и н: Понял, командир.

Колесников, пройдя суровую школу Отечественной войны, решения принимал быстро и без раздумий, игнорируя воздушную дипломатию. Промедление смерти подобно, вернее, оно и есть сама смерть. Кто не с нами, тот против нас. Американцев же после рассказа Иноземцева он воспринимал исключительно как врагов. А врага нужно упреждать и бить насмерть. На войне Колесников отвык бояться, моментально ориентировался в обстановке, а дальше действовал на уровне рефлексов.

И закрутилась воздушная кадриль. Застучали пулеметы Иноземцева. Преследующий его «шутер» несколько растерялся, не ожидая такой «теплой» встречи. Он ушел в сторону, но тут в бой ввязался Мишин и, зайдя ему в хвост, дал прицельную очередь. Попал. Самолет противника сделал резкий разворот и, нелепо раскачиваясь, со снижением устремился на свою территорию, выйдя из боя. Мишин не стал его преследовать, а устремился ко второму «шутеру» и, сделав горку, тем самым уйдя из-под огня, сам атаковал, но безуспешно.

Самолет Иноземцева, набирая высоту, удалялся в западном направлении. Его никто не преследовал. Колесников все правильно рассчитал: кавалькада противника двигалась на север, менять курс не собиралась, задача истребителей состояла в прикрытии своих бомбардировщиков, и долго преследовать советский разведчик они вряд ли бы рискнули. «Зачем вообще они устроили эту никому не нужную войну? Привыкли воевать с неумелыми корейцами на их устаревших моделях, посчитали нас легкой добычей? Вероятно. Ну так получайте!»

Колесников спикировал и дал очередь по замыкающему кавалькаду «Боингу». Тот задымился, но внезапно сделал «горку» и отстрелял из нижней турели. Пули пробили стекло кабины, Колесникова не зацепило. Он скользнул взглядом по приборной панели: «Вариометр, высотомер работают, закрылки функционируют, топливо в норме…» «МиГ-15» ход не потерял, и капитан решил продолжить бой.

Строй противника нарушился: подбитый «Боинг» развернулся и, волоча за собой хвост дыма, ушел к земле, второй «Боинг» продолжил движение, но сопровождавшие его передние «шутеры» сделали резкий вираж, прикрыли бомбардировщик сзади, но атаковать, видимо, не собирались.

К о л е с н и к о в: Коля, как у тебя?

И н о з е м ц е в: Все спокойно, ухожу на базу. Никто не преследует.

К о л е с н и к о в: Хорошо. Мишин, как обстановка?

М и ш и н: С переменным успехом, вернее, без всяких успехов. Опытный волчара попался. Выходит из боя, уходит к своим. У тебя как?

К о л е с н и к о в: Слегка зацепило, но не смертельно. Коля ушел в «отлив». Пора и нам.

М и ш и н: Командир, у тебя сзади еще трое. Приближаются. Откуда только взялись?!

К о л е с н и к о в: Мать твою так!

Американскую тактику «неожиданного подкрепления» советские летчики усвоили не сразу и несколько раз попадались на эту удочку. Бой начинался равными силами, но позднее, откуда ни возьмись, появлялись дополнительные силы противника.

Колесников сделал «горку», чтобы уйти от вражеского огня, но опоздал – его прошило несколькими очередями, самолет стал плохо слушаться рулей. «Повреждены элероны и руль высоты, заклинило рулевое управление, – прикинул он. – Хреновые дела…»

– Мишин, меня подбили. До базы не дотяну. Прикрывай. Как оторвемся, я катапультируюсь.

– Есть, командир!

Колесников резко направил свой самолет вниз, а Мишин остался на «верхних этажах», не позволяя противнику атаковать командира. «F-80» по своим летным характеристикам существенно уступал «МиГ-15», это позволило оказать эффективное противодействие нападавшим. От преследования ушли с трудом, но ушли – противник, видимо, понеся потери, не рискнул продолжить атаки с непредсказуемым результатом.

Самолет шел к земле. Колесников попытался включить систему катапультирования, но бесполезно, что-то где-то заклинило. А земля тем временем быстро приближалась. Он вцепился в ручку управления, ему с трудом удалось кое-как обуздать покалеченную машину, он пошел в сторону своего аэродрома, рефлекторно удерживая машину в нужном положении. В голове роились какие-то дурацкие мысли: «Вот почему люди не летают, как птицы, а пользуются воздушными костылями, всякими самолетами и вертолетами? Человеческая цивилизация пошла по техническому пути развития, а не по биологическому. А ведь могло быть иначе. С собственными крыльями легче управляться. Чушь какая-то в голову лезет! А что еще остается? Движок на ладан дышит, рули вышли из подчинения… А тут, если бы свои руки-крылья, то и раненый бы приземлился. Только и остается, что фантазировать. А может, и так дотяну, на самолете, на этом костыле? Если повезет! Хэн Су говорил, что в китайских мифах рассказывается о летающих людях. А если это не мифы, а упущенные возможности? «МиГ» опять клюнул вниз. Надо вот так, рывком, резко! Вроде бы выровнялся. Преследования нет. Как-нибудь дотянем…»

Колесников все-таки долетел до своего аэродрома и благополучно совершил посадку. Самолет отбуксировали на аварийную стоянку, а капитана с Мишиным отправили в офицерскую гостиницу зализывать раны, как определил встретивший их Лопатников.

Самолет-разведчик Иноземцева стоял на своем законном месте, но самого старлея видно не было.

До следующего утра офицеров никто не беспокоил, а потом начался разбор полетов.

Командир полка, прошедший всю войну, внимательно выслушал Колесникова и резюмировал:

– Потерь в людях нет? Нет. В технике нет? Нет. Качественная тренировка. Думаю, что этот опыт нам вскоре понадобится. Подробно изложи, по шагам, до мелочей весь ход боя. Бумагу и ручку возьмешь у помощника начальника штаба. Да, зайди к Хамовникову. Только спокойно там, доложи все, как было, без лозунгов и фанатизма. Свободен.

Начальник особого отдела майор Хамовников встретил Колесникова суровым взглядом. Но предложил присесть, не оставил в стоячем положении. «Значит, не все так грустно, – подумал Павел. – Иначе бы стоял по стойке смирно.

Он изложил особисту ход недавних событий.

– Вы понимаете, товарищ капитан, что мир стоит на грани третьей мировой войны? Любую ошибку американцев можно расценить как провокацию, а в результате получить такую заваруху, что небо с овчинку покажется. От предыдущей еще не оклемались. О чем вы думали, когда ввязались в воздушный бой?

Особист замолчал в ожидании ответа, постукивая указательным пальцем по крышке стола.

Иной оценки от Хамовникова Колесников и не ожидал.

– А как они воспринимают наши ошибки? – спросил Павел, взглянув на майора глазами невинной девицы.

– Это их дело, а наше дело – не допускать таких ошибок, – буркнул майор.

– А в чем ошибся старший лейтенант Карпенко? Думаю, в том, что сразу же не открыл огонь по врагу из всех стволов. Может быть, и жив бы остался. Моей задачей являлось прикрытие самолета-разведчика. На него попытались напасть. Мы просто упредили врагов. Так меня учил товарищ Иван Никитич Кожедуб, мой бывший командир.

Колесников, еще не отошедший от вчерашнего, вовсе не собирался каяться в содеянном. Услышав имя Кожедуба, Хамовников явно сбавил обороты.

– Американцы не являются нашими врагами. Пока что. Но и не союзниками. Ладно, иди. Но все-таки аккуратней, аккуратней там…

Колесников развернулся через левое плечо и покинул кабинет. Ему показалось, что Хамовников высказывал свои претензии формально, выполняя ритуал недремлющего ока МГБ, а на самом деле в душе был согласен с Колесниковым. Статус обязывает. И не исключено, что особисты владели сведениями, пока недоступными для капитана. Павел хорошо изучил их повадки – жизнь заставила.

Ввиду отсутствия потерь произошедший инцидент спустили на тормозах обе стороны конфликта. В официальных сводках упоминания о произошедшем столкновении советских и американских летчиков не появилось. Разве что в «желтой» западной прессе.

Но обеими сторонами были сделаны соответствующие, далеко идущие выводы.

Часть вторая

Красная черта

Красная черта (также красная линия от англ. red line), которую нельзя «пересекать» – в политике обозначение предела терпения одной из сторон.

Из политического словаря

Поступив на философский факультет, Павел Колесников так увлекся глобальными проблемами Вселенной, что пытался обсуждать их с каждым встречным-поперечным и, даже попав в больницу, начал навязывать философские дискуссии соседям по палате. Его слушали от скуки, но особого интереса не наблюдалось. Устав выступать, Павел переключился на чтение философских книг и осмысление высказываний выдающихся мыслителей, как древних, так и современных.

Он не ограничивался изучением общепринятой философской доминанты, то есть марксизма, а штудировал и анализировал труды древних греков, Гегеля, Канта, не отвергал и субъективных идеалистов вроде Беркли, где «мир – это комплекс моих ощущений», хотя сам был материалистом.

Глубоко погружаясь в тему, он находил много нестыковок и даже противоречий в трудах классиков, в том числе Маркса и Ленина, поэтому на лекциях начал задавать неудобные вопросы, которые вызывали у преподавателей сначала недоумение, постепенно переходящее в раздражение и злобу.

На втором курсе он сцепился с профессором Клочковым сначала по философским вопросам, а потом на почве личной неприязни. В одном из рефератов Павел употребил вместо «великой революции» термин «Октябрьский переворот», за что был подвергнут жесткой критике сначала со стороны профессора, потом дело дошло до парткома, куда Клочков быстренько донес о политически неблагонадежном студенте. Ежовские времена канули в Лету, поэтому «шибко грамотного» тихо отчислили без каких-либо последствий. Профессора Клочкова позднее осудили за троцкизм и отправили в колымские лагеря без права переписки, но поезд уже ушел. Линия судьбы сделала резкий поворот, и Колесникову пришлось заново планировать свою жизнь.

Кроме философии Павел увлекался борьбой самбо, занимался в секции Ощепкова, где наставник обучал молодежь не только спортивной подсистеме, но и боевой. Когда вышел приказ Всесоюзного комитета по делам физкультуры и спорта «О развитии борьбы вольного стиля», начали проводить официальные соревнования, и Павел доборолся до спортивного звания кандидата в мастера спорта.

А еще Колесников занимался в обществе Осоавиахим, в планерном отряде, где тоже достиг определенных успехов. Покинув университет и получив рекомендацию от Осоавиахима, он подал документы в военное летное училище, успешно сдал экзамены и окончил его аккурат перед началом войны.

Служить его направили в авиаполк, расквартированный возле латвийского городка недалеко от моря, и посадили на истребитель «И-16», в просторечии «ишак». Техника была ему знакома еще по училищу, и младший лейтенант Колесников тут же начал летать в составе эскадрильи капитана Домникова.

В тот теплый июньский день его отпустили в увольнение после напряженных тренировочных полетов. Покрутившись по городу и проголодавшись, он зашел в столовую. На раздаче стояла разбитная девица в цветастой косынке и стерильно-белом, накрахмаленном переднике.

«Чистоплотная девушка… и симпатичная», – подумал Колесников и заказал борщ.

– Бригида! – раздался крик из глубины кухни. – Котлеты готовы, можно подавать.

– Не желает ли пан офицер котлет? Хорошие котлеты.

Девушка в упор посмотрела на Павла. В ее глазах сквозила ирония.

«Бригида – польское имя, – подумал Колесников. – А она ничего себе. Познакомиться бы поближе… Но времени на подробные ухаживания не было. Эх, была не была!»

– Котлет желаю и еще салат. А еще страстно желаю пригласить вас в кино или на танцы.

– Какой пылкий мужчина! – картинно всплеснула руками девушка. Молоденький лейтенант ей явно понравился.

– Меня зовут Бригида, для своих Брича. А тебя?

Она сразу перешла на «ты», что вселило в Колесникова определенные надежды на продолжение знакомства.

– Меня Павел. А я для тебя свой? Как тебя называть?

– Зови Брича. Авансом. А почему – в кино или на танцы? И в кино, и на танцы. Но я еще подумаю. До шести вечера. В шесть я заканчиваю работу.

– Намек понял. До встречи.

Колесников взял поднос с едой и уселся за столик рядом с усатым мужиком унылой внешности.

– Бригида – девка ласковая, но у нее ухажер есть, Гунтис. Поаккуратней с ним – может наказать, – пробухтел мужик с набитым ртом.

Павел бросил взгляд на засаленную кепку мужика, лежащую рядом с порцией жареной рыбы, и задумчиво изрек:

– У каждой симпатичной девушки есть ухажер и, как правило, не один.

Кандидат в мастера спорта по самбо и уроженец Марьиной Рощи, хулиганского предместья столицы, Паша Колесников не боялся уличных стычек, а воспринимал их как эпизоды повседневной жизни. За это его и прозвали «Буря».

Утолив голод, он купил в киоске газету «Правда» и, усевшись под старыми вязами на скамейку в городском сквере, углубился в чтение. В бравурных декларациях политических обозревателей подспудно сквозила настороженность, ожидание беды. Это чувство было для Колесникова знакомо: в полку, несмотря на все старания замполита, постоянно ходили разговоры о неминуемой войне. Павел не мог понять, зачем в их часть свезли кучу исправной техники, которую разместили крыло к крылу, в три ряда на стоянке возле ангаров.

«Суток не хватит, чтобы их растащить, проверить, заправить и пустить в дело».

Офицерам пояснили, что это явление временное, идет реконструкция ряда аэродромов, и самолеты вскоре отправят обратно.

«А если враг внезапно нападет? Их же моментально размолотят!»

Это прекрасно понимал и его командир, капитан Домников, поэтому «ишаки» его эскадрильи располагались недалеко от взлетной полосы, снаряженные, заправленные и готовые к немедленному вылету.

Подойдя к столовой, Колесников обнаружил возле входа Бригиду, готовую к походам по публичным местам: на ней была расклешенная плиссированная юбка до колен, стянутая широким поясом на узкой талии, бледно-зеленая блузка с широкими рукавами и модные туфли. Каштановые волосы девушки сплелись в две озорные косички.

«И когда только успела?!» – подумал Павел.

– Пошли, – сказала Бригида и по-свойски взяла его под руку.

– Куда идем? – поинтересовался Колесников.

– В кино, как ты обещал. В клубе возле моего дома крутят «Цирк» с Орловой. Посмеемся, пока дают.

– Что значит «пока дают»? – Колесников остановился и пристально посмотрел на свою спутницу.

– Так война же скоро начнется, – непринужденно заметила девушка.

Павел чуть не поперхнулся, но смолчал.

После кино они отправились на танцы. Танцплощадка располагалась в том же сквере и представляла собой заасфальтированный пятачок, огороженный забором из сварной арматуры. Вход был бесплатным. На небольшом возвышении играл маленький оркестрик.

Они станцевали вальс. От танго Колесников отказался.

– Ну не умею я, не обучили.

– Вот я и обучу, – сказала Бригида и потянула его за рукав в водоворот танцующих пар.

Еще при входе он заметил группу молодых парней, откровенно пялившихся на Бригиду. Один из них позднее пытался пригласить ее на танец, но девушка отказала:

– Ты видишь, что я не одна, Гунтис.

Колесников вспомнил мужика в столовой, который говорил о каком-то Гунтисе, и подумал о возможных последствиях. Местное население относилось к советским военным по-разному: одни бурно приветствовали их, но находились и противники установления советской власти, державшие камень за пазухой и фигу в кармане. Но здесь предполагался конфликт не по национальному, а по половому признаку.

На выходе с танцплощадки их встретили трое крепких парней.

– Брича, отойди в сторонку, нам с этим офицериком поговорить надо, – сказал один из них, тот самый отвергнутый Гунтис.

– И правда, Брича, посиди пока там на лавочке, – немедленно согласился Павел.

– Ты меня не купил, Гунтис, – фыркнула Бригида, но тем не менее отошла в сторону.

– Отцепись от нее, иначе будет плохо, – проговорил Гунтис по-русски с прибалтийским акцентом, сурово насупив брови. Парень храбрился, но явно волновался.

– Да не суетись ты так. – Колесников усмехнулся. – Мы с ней только до утра, а дальше как получится. Потерпи маленько.

Павел явно нарывался на конфликт. Ситуация его веселила и будоражила одновременно. Гунтис замахнулся, но Павел непринужденно перехватил его запястье, и вскоре неудачливый ухажер оказался лежащим лицом в землю с завернутой за спину рукой. Колесников обозначил замах и сказал будничным голосом, обращаясь к остальным:

– Дернетесь, я ему шею сломаю. Забирайте своего друга и отваливайте.

Он отпустил соперника и, не оборачиваясь, направился к Бригиде.

Местная шпана побаивалась связываться с военными. Однажды за избитого солдата пришло разбираться целое десантное отделение. Разобрались так, что местная больница пополнилась большой группой пациентов.

Военное руководство формально не поощряло подобных эксцессов, но смотрело на происходящее сквозь пальцы:

– Только не калечьте сильно и тем более без трупов.

Парочка покинула сквер и двинулась по центральной улице. Бригида повела своего спутника в район, где они сегодня смотрели фильм и где неподалеку стоял ее дом.

– Чаю хочу, – внезапно заявил Колесников.

– Ну так пойдем ко мне. У меня хороший чай есть, грузинский.

Они не стали тратить время на чаепитие, а сразу же устремились в спальню.

Неизвестно, как бы сложились дальнейшие отношения Павла с Бригидой – девушка ему определенно нравилась, – но жизнь неожиданно внесла свои коррективы.

Колесников проснулся от толчка в плечо. Его будила Бригида. Он продрал глаза и непонимающе посмотрел на девушку.

– На аэродроме сирена воет. Непрерывно, – испуганно сказала она.

Павел прислушался – за окном действительно звучал заунывный вой сирены.

«Учебная тревога? Какая еще учебная тревога? Это боевая!»

Он взглянул на часы: без пяти минут четыре.

Павел резко вскочил с кровати и начал одеваться.

– Это война? – спросила Бригида, в упор глядя на Колесникова.

– Война не война, но что-то нехорошее. Надо бежать.

Он метнулся в прихожую и начал натягивать сапоги.

– Может быть, чаю попьешь? – спросила девушка.

– Какой еще чай!

Он чмокнул Бригиду в щечку и выскочил на улицу.

Дом Бригиды стоял на окраине городка, как раз в направлении аэродрома. Туда вела дорога из бетонных плит, залитых гудроном. До КПП было километра три. Павел трусцой побежал по дороге.

Погода стояла ясная, туман почти рассеялся. Внезапно он услышал шум догоняющей его машины и обернулся. К нему приближалась полуторка с ободранным кузовом. Это была машина хозяйственного взвода. Рядом с шофером сидел старший сержант, а в кузове, вцепившись в пищевые контейнеры, мотались двое бойцов. Колесников махнул рукой. Полуторка тормознула.

– Что там стряслось? – крикнул высунувшийся из кабины сержант.

– Не знаю. – Колесников запрыгнул в кузов и, мельком взглянув на притихших бойцов, постучал кулаком по крыше кабины: – Поехали!

На подъезде к КПП они услышали грохот и увидели взметнувшийся к небу характерный грибок взрыва. Бомбили самолетную стоянку. В том, что бомбили, Колесников не сомневался: в утреннем небе висели силуэты вражеских самолетов. Еще взрыв, еще и еще. Грузовик резко остановился. Колесников, как старший по званию, принял на себя командование:

– Все быстро из машины и – вон туда. – Он указал в сторону придорожных деревьев. Бойцы углубились в посадку и залегли в первой же попавшейся промоине. И вовремя. Рвануло совсем близко. Грузовик перевернуло и бросило в кювет.

– Что происходит, товарищ младший лейтенант? – спросил один из бойцов.

– На нас напали.

– И что нам теперь делать?

– Переждем налет, а потом по местам. Надолго их не хватит, но думаю, что это не в последний раз, – пояснил Павел.

– А если десант высадят? – не унимался боец. – Чем воевать?

Пистолет был только у сержанта.

Колесников отмахнулся.

Когда бомбежка закончилась, бойцы кинулись на территорию части. На КПП никого не было. Над ангарами витали облака пыли. Откуда-то сзади поднимался столб дыма. «Цистерны с горючим зацепили», – определил Павел.

Штабное здание выглядело целым. Колесников приказал бойцам двигаться к своим, а сам рванул в сторону штаба. Часовой пост не бросил – честь ему и хвала! Вместе с дежурным по части старшим лейтенантом он сидел на полу возле полкового знамени.

– Где все? – спросил Павел.

– В подвале, – пояснил офицер. – А мы на связи. – Он указал на стоящий рядом телефон с проводом, тянущимся из будки дежурного. – Хорошо, что провод длинный.

– Немцы?

Колесников заранее знал ответ.

– Немцы, – подтвердил дежурный. – Три «штуки» прилетели и два «мессера» в качестве прикрытия. Эти из пулеметов поливали – вон стекла выбили. – Он указал на разбитые окна. – Это война.

В подвале, оборудованном под бомбоубежище, собралось почти все руководство полка. Колесников намеревался доложиться по форме, но его жестом остановил командир эскадрильи Домников, мол, не светись, посиди в сторонке. Павел примостился на снарядном ящике в углу помещения. Через пару минут к нему подошел командир эскадрильи.

– Собери наших во второй казарме, в ленинской комнате. Я там буду минут через пятнадцать. Если получится. – Он ткнул пальцем в небо.

– Думаете, опять прилетят? – спросил Колесников.

– На девяносто девять процентов. Но время пока терпит. Давай, собирай наших. Вперед!

Покидая подвал, Павел услышал обрывок разговора.

– Но ведь был приказ в час ночи, чтобы мы не поддавались на провокации.

– Какие тут провокации! Нас убивают!

– Надо все-таки связаться с командованием.

– Да пробовали – нет связи.

Когда Домников вошел в ленинскую комнату, вся эскадрилья была в сборе.

– Там командиры сопли жуют. Дожуются, все разбомбят, – начал с места в карьер капитан. – На запасной стоянке мало что осталось. У нас две единицы повреждено. Остальные целы. Вот ими и будем воевать. Вылетаем двумя звеньями. Тебе, – он взглянул на командира третьего звена, – организовать ремонт техники – там не сильно побито. Пошли кого-нибудь на ПВН и к радистам, разберись, что там, и вот, возьми на всякий случай. – Он вынул полевой бинокль. – Очередь на взлет следующая… Проверить баки с топливом, двигатели держать в прогретом состоянии. История нас рассудит. По кабинам! Вперед, орлы!

Домников прошел Халхин-Гол и знал, что на войне время – это не деньги, это – жизнь.

Через час по радио сообщили о приближающейся немецкой авиагруппе. Вскоре то же самое подтвердили и с пункта визуального наблюдения.

– Шесть или семь самолетов. Подлетное время – около пяти минут. – И тут же уточнили: – Три «лаптежника», «Юнкерса», и четыре «мессера» сопровождения.

Тут же раздалась команда Домникова:

– Взлет в порядке очередности. Звено Денисова работает по «лаптежникам». Я займусь прикрытием.

Колесников, взглянув на приборную панель, начал набирать высоту. Противник шел с юго-запада. Солнце уже выползло из-за горизонта, но стояло невысоко. Павел подумал: хорошо бы атаковать с востока, чтобы ослепить врага. Его мысль тут же подтвердил Денисов. В наушниках прозвучала команда:

– Уходим влево, атакуем со стороны солнца. Колесников отвлекает. Остальные атакуют сверху со снижением на предельной скорости. Вперед, ребята!

Павел ушел влево и вниз, остальные – крутым разворотом вверх. Звено Домникова закрутило боевую карусель с «Ме-109».

Сделав боевой разворот, Колесников надавил на гашетку пулемета. Не прицельно, а чтобы сбить противника с курса – до аэродрома оставалось около километра. Пилоты бомбардировщиков не сразу поняли, что по ним ведут огонь – слепило солнце. Колесников представил себе надменную физиономию немецкого летчика.

«Тевтонцы, мать их так! Рыцарские турниры. По всем правилам. Их правило – дубиной из-за угла. Ну так получай!»

Колесников зашел сзади и снизу, поймал в прицел ближайший бомбардировщик, целясь под крыло, и выпустил пулеметную очередь. А потом еще и еще, по кабине, по подвешенным бомбам… Вражеский самолет резко ушел вниз, сделал неуклюжий разворот и стал отходить на запад.

«Этот уже не боец», – довольно подумал Павел.

Денисов с товарищами тоже время не теряли. Колесников увидел, как оставшиеся два бомбардировщика последовательно ушли в пике, волоча за собой шлейфы дыма. У Домникова все было хуже – в небе виднелись два парашютных купола советских летчиков. Третий «ишачок», кренясь на крыло, уходил в сторону аэродрома. Однако и два подбитых «мессера» тоже устремились к земле. Домников остался один против двоих.

«Где же Денисов? А вот и он!»

Звено Денисова, расправившись с вражескими бомбардировщиками, бросилось на помощь командиру.

Колесников, взглянув на удаляющийся подбитый «Юнкерс» и решил, что с ним надо покончить, здесь и без него разберутся.

– Иду на добивание «лаптежника».

– Валяй! – откликнулся Денисов.

Павел устремился за «Юнкерсом» и не сразу заметил, как из карусели, устроенной истребителями, выскочил «мессер» и устремился за ним вслед. Догнав вражеский самолет, Колесников дал очередь. «Юнкерс» резко ушел в пике. Немецкий летчик покинул самолет. Раскрылся парашют.

«Добить его – не добить…»

Но додумать Павел не успел – его самолет внезапно дернулся и начал терять высоту.

«Меня атаковали, похоже, заклинило элероны».

Колесников сделал крутой вираж и увидел преследующий его «мессер». Немецкий летчик, видимо, был невысокого класса, так как пилотировал с большими перегрузками и с разнообразным каскадом фигур высшего пилотажа. Павел попытался его атаковать, но не успел: его «ишак» перестал слушаться руля, потянуло дымком.

«Не выкручусь. Надо прыгать».

Младший лейтенант Колесников перевалился через борт и полетел в пустоту.

Он очнулся под стоны раненых, вдыхая специфические больничные запахи медицинских препаратов и человеческих выделений. Он лежал на бугристом матрасе в приемном покое городской больницы в компании таких же бедолаг, которым не хватило места в палатах. Раненые лежали кто на раскладушке, кто прямо на полу. Колесников лежал на полу. Некоторые плотно закутались в суконные больничные одеяла, другие, наоборот, откинули их. Это были самые настоящие первые раненые начавшейся войны – всюду мелькали окровавленные повязки.

«От бомбежки, что ли… – подумал Колесников и стал исследовать свое тело. – Руки, ноги целы, а голова…» Голову саднило, внутри черепа образовался непонятный комок, источающий тупую, ноющую боль, мешавшую трезво мыслить.

Павел, слегка приподнявшись, тряхнул головой и чуть не вскрикнул от внезапной рези в районе затылка. Он прикоснулся рукой к голове и обнаружил толстую марлевую повязку, а чуть повыше виска прощупывалась корочка засохшей крови.

Последнее, что он вспомнил – это приближающиеся кроны деревьев, удар о землю, яркая вспышка в глазах… И больше ничего.

– Эй, товарищ, – обратился он к своему соседу, молодому парню с перевязанной ногой. – Сегодня какое число?

– Пятое июля, – отозвался тот и добавил со злобой в голосе: – И теперь мы не товарищи, а паны или герры – это как кому нравится.

– Да что тут произошло? Я ведь две недели пролежал без мозгов. – Внутри у Колесникова похолодело от предчувствия беды.

– А что произошло… Немцы разбомбили город, высадили десант на побережье, русские отступили. Стреляли тут сильно, из пушек тоже – вот меня зацепило и многих других гражданских зацепило… Теперь здесь не советская власть, а немецкая.

Колесникова резанули слова: «Русские отступили».

– Ты говоришь, что русские отступили… А ты что, не русский, что ли?

– Не, я поляк. Был советским поляком, а теперь немецкий поляк, – ехидно заметил сосед. – А ты кто?

– Да я в лес пошел погулять, а там что-то по голове шарахнуло, – уклончиво ответил Павел, осознавая, что пока не прояснит для себя ситуацию, язык распускать не следует. – Что-то в голове затуманилось – поспать надо.

Он отвернулся, закутавшись в одеяло и не желая продолжать разговор. Тут же в голове завертелся круговорот мыслей: «Стало быть, наши отступили, и я нахожусь на оккупированной территории. Здесь пока бардак, но немцы наведут порядок, если закрепятся, начнут выяснять, кто есть кто. И меня вычислят, офицера Красной армии, летчика, обязательно вычислят с предсказуемыми последствиями. Надо отсюда как-то выбираться к своим. Разобраться и выбираться».

В этот же день его перевели в палату, на больничную койку. Расположившись на кровати, он обратился к сопровождавшей его медсестре:

– Девушка, как я сюда попал? Вас как зовут?

– Меня зовут Таисия. А как попал… Вас с пробитой головой обнаружил лесник на поляне. Если бы не он, вы бы не выжили. А сейчас вроде ничего.

Девушка улыбнулась.

– Вы можете передать записку по адресу? – Павел назвал улицу. – Или на словах? Ее зовут Бригида.

Девушка взглянула на пациента и, уловив его умоляющий взгляд, сначала задумалась, потом вынула из кармана карандаш и клочок бумаги:

– Пишите. Это недалеко от меня.

Ответ пришел на следующий день. В дом Бригиды ночью попал снаряд. Никто из жильцов не выжил. Павел попросил Таисию свести его с лесником, который его нашел. Лесника, по ее словам, звали Игнатий. Девушка внимательно посмотрела на Колесникова и… решилась.

В тот же день к нему в палату зашел лесник, мужчина лет пятидесяти. Он присел на койку и прижал палец к губам, а потом наклонился к Павлу и быстро заговорил шепотом, уткнувшись губами прямо в ухо и косясь на соседей:

– Ты ведь летчик. Я с тебя снял парашют, шлем и знаки отличия, зарыл все. Иначе не знаю, что бы они с тобой сделали. Надо тебе выбираться отсюда, парень. По улицам уже полицаи ходят из местных, выслуживаются перед немцами. А я еще в Гражданскую воевал за советскую власть, а потом женился и попал сюда. Ходить можешь?

– Могу, – неуверенно ответил Колесников.

– Я тебе помогу. Тут в лесу, километрах в десяти, засели ваши, человек двадцать. Немцы о них пока не знают. Я переправлю тебя к ним, а дальше разберешься. Таисия – моя родственница, поэтому и позвала меня. Тебе повезло.

Колесникову повезло еще раз – в лесу скрывался взвод охраны соседней части и с ним трое гражданских. Лейтенанта сразу же признали за своего, дали немецкий «вальтер», другого оружия не нашлось.

Возглавлял отряд старший лейтенант Малышев, мужчина лет за тридцать.

– Надо прорываться к своим. Фронт отодвигается все дальше. – Он прислушался к далекому грохоту артиллерийских залпов. – Вчера ближе было. Пойдем по темноте. Там, километрах в пяти, поселок есть – разживемся едой, а то сухпая дня на два осталось.

Когда добрались до поселка, в окнах домов еще горел свет.

– Жиган, сходи, понюхай, что там. Прикинься дурачком, – скомандовал Малышев.

Старшина Жиганов служил раньше в диверсионном отряде Наркомата обороны, выбыл по болезни, а когда выздоровел, его направили охранять аэродром. Он обратился к одному из гражданских примерно одной с ним комплекции:

– Давай одеждой поменяемся. В форме нельзя – неизвестно, кто там сейчас.

Жиганов передал винтовку гражданскому, натянул грязный гражданский костюм, засунул в боковой карман пиджака пистолет «ТТ» и метнулся к кусты. Через несколько минут он, уже не скрываясь, вышагивал по проселочной дороге.

Дойдя до крайнего дома, стоящего на отшибе, он поднялся на крыльцо и постучал в дверь.

За дверью послышался голос хозяина:

– Кас тен?

«Говорит по-литовски, – прикинул Жиганов. – Ну да бог с ним».

– У вас есть еда? Я три дня ничего не ел. Помогите, – проговорил он просящим голосом.

В ответ раздалась ругань – смесь литовского и русского матерного.

– У меня деньги есть, я заплачу. – Жиганов знал, чем можно заинтересовать местных.

Внутри замолчали, через минуту дверь открылась, и на пороге появился мужик средних лет с керосиновым фонарем в руке.

Жиган сгорбился, изображая убогого просителя.

Хозяин намеревался что-то сказать, но не успел – Жиган врезал ему в челюсть и, затолкав мужика в сени, прикрыл за собой дверь и задвинул щеколду.

– В доме еще кто-нибудь есть? – проговорил старшина зловещим шепотом.

– Нет, я один. – Голос хозяина дрожал. Он шмыгал носом и покашливал.

– Ого, русский вспомнил! – Жиган пнул мужика по ребрам. – Иди в хату.

Его учили подавлять волю для последующего допроса – и не таких раскалывал, поэтому, зайдя в переднюю, освещенную тусклой лампочкой, «прижимистый, даже в сени свет не провел», старшина прижал хозяина к стене и приставил ему к горлу нож.

– Нам нужно продовольствие. Много. Можешь достать?

– Ты зря здесь командуешь, – перебил его мужик, тяжело дыша. – Советская власть кончилась, здесь теперь государство Литовское. Уходи по-хорошему, а то немцы тебя кончат.

«Опа-на! Немцы».

– Здесь есть немцы? Говори, сука!

Он слегка ткнул мужика ножом в шею.

– Есть, – залепетал мужик, было видно, что он окончательно сломлен. – Пять человек и грузовик.

– Где они?

– В доме бывшего председателя колхоза.

– Почему бывшего?

– Его немцы расстреляли сегодня поутру.

– Где этот дом?

– Напротив колодца. Большой, кирпичный.

В голове у Жигана завихрились мысли.

«Паковать этого – только время терять. А вдруг развяжется, пока я тут гоношусь, или придет кто… Нет уж!»

– Ну, бывай, гражданин государства Литовского.

Он резанул мужика ножом по горлу. Тот схватился пальцами за рану, как будто намереваясь ее заткнуть, глаза остекленели, и он сполз вдоль стены на пол. Жиган обтер нож об одежду хозяина и вышел прочь.

Добравшись короткими перебежками до дома председателя, Жиган затаился и начал изучать обстановку.

«Тентованный грузовик. Колесно-гусеничный, большой. В доме свет во всех окнах. Орут по-немецки. Шнапс глушат, празднуют победу, сволочи! И никакого охранения, ничего не боятся. Из жителей на улице никого – все в норы забились. Боятся. Ладно, надо двигать к своим».

Вернувшись в отряд, Жиган доложил Малышеву о возникшем раскладе.

– Их надо тепленькими брать. Пока веселятся, – добавил он в конце. – А грузовичок у них складный, на гусеницах – можно прямо по полям идти. У них и оружие, и боеприпасы, и жратва наверняка найдется. Думай, командир.

– А что тут думать, – моментально ответил Малышев. – Будем брать. – Сколько у нас гранат? – обратился он к бойцу с вещмешком.

– С десяток найдется, – ответил тот.

Дом окружили, в окна полетели гранаты. Свет погас, раздались крики раненых. Из грузовика кто-то выпрыгнул, видимо, охранник, но его тут же сразил винтовочным выстрелом один из бойцов.

– Жиган, возьми пару человек, идите в дом и добейте всех, кто там есть. Остальные к грузовику. Вперед!

Трофеи достались как по заказу: в грузовике обнаружили два ящика мясных консервов, ящик с галетами, автоматы марки «МР-40» и боеприпасы, включая гранаты.

В доме раздались выстрелы, вскоре появился Жиган.

– Что тут у вас?

– Чаша полная, – пояснил один из бойцов.

Жиган взял в руки немецкий автомат.

– Хорошая машинка, – сказал он и взглянул на небо. – Полнолуние… Ну что, двигаем, командир? А то мы тут нагремели. Неизвестно, кто еще по окрестностям шастает.

– Кто с этой машиной совладает? – спросил Малышев и посмотрел на бойцов.

– Я сумею, – вызвался один из них.

– Давай за руль, я в кабину, остальные в кузов – места там на всех хватит. Но сначала проверь бензин и фары включи.

По проселкам, а то и по бездорожью – гусеничный грузовик имел хорошую проходимость – отряд добрался до линии фронта на следующий день к полудню.

– Стреляют, и густо – сказал Жиган. – Где-то с полкилометра. Пойти посмотреть?

– Иди, только аккуратней там, – сказал Малышев. – Автомат возьми.

Грузовик стоял в небольшой лощине, бойцы набивали вещмешки, кто сколько сможет унести.

Вскоре вернулся Жиган.

– Там за контроль над шоссе дерутся, немцы на этой стороне, а наши на той. Может, прямо на грузовичке будем прорываться? Тут просека есть – проедем.

– Размечтался. Пешком будем прорываться, – буркнул в ответ Малышев. – Нас прихлопнут как мух. В кузове полно боезапаса – только клочки полетят по закоулочкам. Вот если бы самолет был… – Он взглянул на Колесникова, – то товарищ младший лейтенант перенес бы нас на крыльях мечты прямо в Москву.

Бойцы сдержанно засмеялись.

Отряд зашел в тыл к немцам и пересек линию фронта практически без потерь – лишь двое легкораненых. Свои по ним огонь не открывали, видимо, разобравшись, что к чему. Отряд разоружили и отправили в Минск, в военную комендатуру.

Все были при документах и при зарегистрированном на них оружии, поэтому бойцов опросили и отправили на переформирование.

Колесников был без документов, да еще с немецким «вальтером». Его мигом отфильтровали вместе с тремя гражданскими, и Павел оказался в одиночной тюремной камере НКВД. Два надзирателя его тут же избили. Не сильно – больше для порядка, видимо, так было принято.

Потом заявился здоровенный мужик в гражданке и представился дознавателем. Бешеный какой-то и примитивный.

– Кто тебя завербовал? Говори! – орал он и периодически бил Павла кулаком по дых. Колесников делал вид, что ему очень больно, закатывал глаза, задыхался, чтоб умерить пыл дознавателя. «Эх, сделал бы я тебя так, что сопли бы по полу размазал!», – думал он, демонстративно постанывая. Несколько раз Колесников пытался рассказать свою историю, но мужик его прерывал и снова бил в живот и по почкам.

– Говори, тварь фашистская, какое тебе дали задание?

Так продолжалось всю ночь. Потом его оставили в покое до утра следующего дня, а утром отвели к следователю.

Следователь в чине лейтенанта был суров и недоверчив. Колесникова это не удивило – военное положение обязывало. Павел рассказал ему про свои скитания. Лейтенант внимательно его слушал и задавал уточняющие вопросы, попутно заполняя бумаги. Когда Колесников закончил свой рассказ и поставил подпись под протоколом, следователь сказал:

– Ну, допустим, что ваша личность подтвердилась. Вы действительно младший лейтенант Колесников из… – Он назвал номер воинской части. – А вот что вы делали две недели на оккупированной территории? Тут ясности нет. Слова к делу не пришьешь. Ваши объяснения, как обвиняемого, тем более не пришьешь. К отряду вы присоединились позже, без документов, с немецким пистолетом. Ваш подробный рассказ о воздушном бое, о пребывании в больнице похож на правду, но кто это может подтвердить?

– Не знаю. Все, кто может, находятся за линией фронта. – Колесников пожал плечами. – Но я готов воевать с врагом, прошу направить меня в свою часть для дальнейшего прохождения службы.

– Ваша часть расформирована, командир дивизии числится без вести пропавшим, а вами займется военный трибунал. Как он решит, так и будет. Мы вас этапируем в Смоленск для судебного разбирательства.

Следователь хлопнул ладонью по папке с «делом» Колесникова и вызвал конвойного.

Разбирательство длилось недолго, младший лейтенант Колесников был осужден на пять лет и направлен в Усольлаг, что под Соликамском.

Трудясь на лесоповале, он не терял надежды на торжество справедливости и писал в различные инстанции с просьбой пересмотреть его дело. В том числе командующему ВВС Красной армии генералу Новикову.

Прошло больше года. Неведомыми путями письмо Павла попало в руки командира 1-й особой авиагруппы Василия Сталина. Тот, ознакомившись с делом младшего лейтенанта Колесникова и решив, что опытные кадры не следует разбазаривать по лагерям, написал рапорт с просьбой освободить Павла, чтобы тот кровью доказал свою преданность Родине. Сыну вождя не рискнули отказать, и Колесников попал в эскадрилью Ивана Никитовича Кожедуба, где и закончил войну. После Победы он, недолго раздумывая, решил продолжить службу в рядах Красной армии. «Какой теперь из меня философ?»

Юношеский энтузиазм и квасной патриотизм из Колесникова намертво выкорчевали еще в соликамских лагерях, но зато воспитали хладнокровие, выдержку, умение быстро принимать решения при возникновении малейшей опасности и моментально их отрабатывать. В лагере он вел себя спокойно, но независимо, стараясь не влезать в конфликты по пустякам. Но без этого не обходилось.

Однажды ему дали в напарники парня из блатных, который курил, сидя на пне, пока Колесников ошкуривал бревно, и этот напарник даже не собирался к нему присоединиться, чтобы помочь. Павел, прошедший хулиганские подворотни бандитского района, не стал долго терпеть подобного пренебрежения. Даже не работой, а им лично. Он отошел от бревна, сдернул с головы шапку-ушанку и с нехорошей усмешкой посмотрел на напарника.

– Эй, мужик, задницу не боишься отморозить?

– Мужики в поле на тракторе мантулят, – вяло отозвался тот. – От работы кони дохнут.

Колесников подошел к блатному, одной рукой взял его за чуб, а другой приставил к горлу бритвенно-острый топор.

– А не боишься подохнуть? Не дергайся, иначе сам напорешься.

– Ты чего, мужик! – Глаза у блатного запылали страхом. – Тебя же потом на пику насадят.

– Но ты этого уже не увидишь. Быстро встал и за работу.

Парень молча поднялся, а потом пахал, как конь, до конца смены.

Вечером в бараке состоялся разбор полетов. Напарник все-таки наябедничал пахану, но реакция блатного авторитета стала для него большой неожиданностью.

– Тебя зачем на работу определили? В качестве наказания за блудняк. А там, как сумеешь. Не справился с мужиком, повел себя как фраер – вот и не мельтеши.

На этом разбор и закончился. С тех пор блатные напарники Павлу не попадались.

За годы войны у Колесникова появилось чувство разумного риска, без удалых замахов и безрассудных атак с криками «ура», «за Родину». Здесь, в Корее, он воевал не за Родину, поэтому воспринимал боевые вылеты как часть работы, результирующую часть после предварительной, нудной и тяжелой подготовки, как физической, так и умственной.

Это он пытался вдолбить своим подопечным китайцам, узнавал в них себя молодого, эдакого Икара, рвущегося к солнцу и падающего с опаленными крыльями. Он обучал курсантов на русском, а стоящий рядом переводчик, синхронно переводил.

– В бою старайтесь не зарываться, не устраивать куча-мала, а, оценив обстановку, определяйте конкретную цель для нападения и заходите сверху или в хвост. Отстрелявшись, сразу же уходите, чтобы в зависимости от ситуации подготовить новую атаку, продолжить предыдущую или отступить. Не будете ловить мышей – пропадете не за понюшку табаку.

– При чем здесь мыши и табак? – спросил переводчик. Он был из китайцев и не всегда улавливал образность русского языка.

– Ну… – Колесников на пару секунд задумался. – Ну, в общем, не жевать сопли. Тьфу ты! Переведи вот так: нужно смотреть по сторонам, чтобы не умереть. Это понятно?

Курсанты закивали.

– Переходим к следующей теме нашего занятия. Разверните плакат. – На деревянный стенд повесили лист ватмана со схемами и рисунками. – Это «Норт Американ П-51 Мустанг», американский одноместный истребитель дальнего радиуса действия.

Колесникову вдруг неудержимо захотелось курить. Он вынул пачку «Беломора», достал папиросу и, смяв ее гармошкой, сунул в рот.

– Спички есть? – обратился он к курсантам.

Те заулыбались и что-то забормотали по-китайски. «Не понимают». Павел жестом показал, что ему требуется. Китайцы отрицательно замотали головами.

– Они не курят, – пояснил переводчик.

– То, что не курят, это не беда, а даже благо. Но вот неправильно питаются – это плохо. Посмотри, какие худосочные. – Павел повернулся к переводчику, а потом вновь перевел взгляд на курсантов. – Вы почему такие худые? – Китайцы радостно заулыбались, не понимая сказанного. – Потому что питаетесь только рисом и овощами. А пилотам нужно есть мясо, чтобы на крутых виражах с мозгов не слетали… м-да… не теряли сознание.

По мере перевода улыбка сползла с лиц курсантов.

– Передайте своему командованию, чтобы пилотов кормили мясом и рыбой. Насильно, – обратился он к переводчику. – А то развели тут общество вегетарианцев.

В тот же день состоялись тренировочные полеты, на которых присутствовали командир полка и замполит. На краю взлетной полосы поставили деревянный столик на тонких ножках, за который усадили переводчика с рацией. Офицеры как с советской, так и с китайской стороны остались стоять.

Полетами руководил капитан Колесников. Все шло в штатном режиме, но потом произошла неожиданная трагедия. Шла отработка пилотирования на бреющем полете. Очередной курсант набрал высоту и начал кружить над аэродромом.

– Теперь ниже, – скомандовал Колесников. – Выравнивай.

Сидящий за столом переводчик транслировал команды на китайском языке.

– Теперь еще ниже.

– Он прет куда-то не туда, – сказал командир полка, вооружившись биноклем.

– Выравнивай, – продолжил командовать Павел. – Выравнивай, мать твою так! – Он выхватил у переводчика микрофон. – Ты что делаешь! Выравнивай!

Самолет, пролетающий над хозяйственными постройками, начал было набирать высоту, но не успел, задел за вышку ПВН и воткнулся в землю. Благо что никого на пункте визуального наблюдения не было. Прогремел взрыв, вздыбились кучи земли вперемешку с обломками сарая.

Колесников на мгновение застыл, потом сорвал с головы фуражку и бросил ее себе под ноги.

– Почему он не успел сманеврировать? – спросил командир полка. Лицо его окаменело.

– Потому что команды доходят с опозданием, – пояснил Колесников, глядя на растерянного переводчика.

Вечером по дороге в столовую Колесникова нагнал Хэн Су.

– Можно вас спросить, командир?

– Спрашивай, – буркнул Павел, не прекращая движения.

– Поставьте меня переводить, у вас слабый переводчик, медленно реагирует.

– Да какая разница – медленно, быстро! – отмахнулся Колесников. Его не оставляло чувство вины за гибель китайского парня. – Вот представь себе, что идет воздушный бой, а команды тебе поступают через переводчика. Много ты навоюешь? Надо прежде всего курсантов обучать русскому языку, а уж потом летному ремеслу.

Но руководство решило иначе. Буквально на следующий день были внесены изменения в программу подготовки пилотов. Летных инструкторов заставили изучать китайский, но не как раньше, а по полной программе. Офицеры утешались тем, что хоть китайское письмо изучать не надо.

Т р у м э н: Мы должны исходить из реалий, а не ваших ничем не подкрепленных амбиций. Вот Сталин исходит из реалий. Когда стало понятно, что в результате нашего вмешательства в эту войну армия Северной Кореи не возьмет Пусан, что она ослаблена и у нее не обеспечены тылы, дядюшка Джо рекомендовал Ким Ир Сену отступить к 38-й параллели, укрепиться, а там видно будет. Хотя он очень хотел, чтобы Корея стала полностью коммунистической. Мы бы тоже хотели ее полностью взять под свой контроль, но не каждое желание исполнимо. Я же рекомендовал вам выставить их за 38-ю параллель, а потом заключить договор на выгодных для нас условиях, опираясь на ялтинские договоренности Сталина и Рузвельта, но при этом выдвинуть дополнительные условия. И на них бы согласились. А это были бы очень хорошие условия. Для нас хорошие.

М а к а р т у р: Но это оказало бы разрушительное воздействие на моральный дух армии Республики Корея и поощрило бы агрессивные действия коммунистов во всем мире.

Т р у м э н: Уж пусть лучше будет разрушен дух армии, чем сама армия. И не надо из себя делать борца против коммунизма во всем мире, это привилегия болтунов из Конгресса. Вы командуете войсками ООН, и перед вами стоит конкретная задача, а именно извлечь из этого конфликта максимальную выгоду для США. Надо было вовремя остановиться, а вы без оглядки бросились на Пхеньян, как бизон на кирпичную стену. И что в результате? В войну вмешался Китай, ввел свои войска, назвав их добровольцами. Интересные, надо признать, добровольцы с русскими танками и «катюшами», которые своими партизанскими действиями множат количество гробов. И – американских, а не корейских.

М а к а р т у р: Китай не столь большая проблема. Нужно установить морскую блокаду, уничтожить промышленные мощности бомбардировкой с воздуха и с моря, использовать гоминьдановцев в качестве подкрепления в Корее, снять ограничения на поддержку Чан Кайши, чтобы он мог открыть второй фронт. Вот и все.

Т р у м э н: Мне понятна ваша концепция, которая подлежит обсуждению в узком кругу. Но вы ведь высказали все это публично, вызвав истерики в прессе и завывания в Сенате. Почему вы не согласовали ваши заявления с администрацией и лично со мной, как с главнокомандующим? Чан Кайши вряд ли рискнет высунуться из своей норы на Формозе, несмотря на все наши призывы и обещания помочь. Ему бы там удержаться. Что же насчет бомбежки… А русская авиация вам позволит бомбить, что попало? Вот зачем вы устроили эту дешевую провокацию, зачем было будить спящего медведя?

М а к а р т у р: Вы имеете в виду аэродром на Сухой Речке?

Т р у м э н: Именно так.

М а к а р т у р: Ну, мы же принесли извинения, сказали, что ошиблись, обещали компенсацию.

Т р у м э н: Да только Сталин в это не поверил, и теперь русские самолеты сбивают наши. А если они еще сухопутные войска введут в дополнение к китайским?

М а к а р т у р: У нас хватит сил и решимости, чтобы разобраться и с теми и с этими.

Т р у м э н: Гитлер тоже так думал. Хотите повторить его судьбу?

М а к а р т у р: У меня есть своя судьба. Необходимо принять более радикальные меры для нейтрализации действий китайской армии, сжечь там все напалмом, создав выжженную пустыню до 38-й параллели, затруднить им передвижение и отрезать пути снабжения. Мы можем применить и ядерное оружие. Японцам этого хватило. Нужно всего двадцать пять ядерных бомб типа «Малыш», чтобы окончательно решить корейский вопрос.

Т р у м э н: У японцев атомной бомбы не было, а у русских есть. Русские самолеты до Нью-Йорка не долетят, а вот до Лондона запросто. И до Фриско тоже, если взлетать будут во Владивостоке. Это грозит началом третьей мировой с непредсказуемыми последствиями. Нужно сворачивать эту корейскую лавочку, убедить Ким Ир Сена и Ли Сын Мана подписать мировую и выторговать для нас максимальные выгоды. Да только трудно будет их убедить, что нам, что русским – они как два бойцовых петуха. Подумайте об этом, генерал. Серьезно подумайте. Здесь не коррида, а вы не обезумевший бык, здесь политика. Перейти красную черту несложно, сложно обратно вернуться.

Разговор президента США Гарри Трумэна с командующим войсками ООН генералом Макартуром.

Колесникова вызвал к себе командир дивизии и сообщил, что в Шанхае состоится совещание по обмену опытом и вместе с ним, с Колесниковым, полетят еще два офицера.

– Будут присутствовать представители всех частей авиакорпуса. В нашей дивизии накопился достаточный опыт боевых столкновений с американцами, и вы, товарищ капитан, должны поделиться им с вновь прибывшими советскими и китайскими товарищами. Вылетаете завтра, в 7.00. Личное оружие иметь при себе. Форма одежды – китайская. Рекомендую повесить боевые награды. Чтоб различали. Вы там пробудете два дня, максимум три. Кого оставляете вместо себя?

– Старшего лейтенанта Лопатникова.

– Добро. У меня все, свободны.

Следуя рекомендациям начальства, Колесников прицепил на грудь две свои основные награды – орден Боевого Красного Знамени и орден Красной Звезды.

В Шанхай летели транспортником «Як-8», приземлились на военном аэродроме. Поселили их в городской гостинице без названия, находящейся под охраной, видимо, специально приспособленной для подобных мероприятий. Здесь же имелся зал на сотню мест.

Бросив вещи и приведя в порядок внешний вид, Колесников спустился в зал. Там еще толком не расселись, люди стояли в широких проходах и разговаривали. Среди присутствующих были и китайцы, но все говорили по-русски. Вскоре появился некто в звании майора, видимо, распорядитель, и призвал присутствующих занять свободные места и соблюдать тишину.

Сначала выступил генерал из штаба корпуса. Он обрисовал общую обстановку на Корейском фронте, уделив особое внимание задачам авиакорпуса в ближайшей и среднесрочной перспективах.

В особенности Колесникова заинтересовала информация о введении в состав американской авиационной группировки нескольких истребителей «Ф-86», так называемых «Сейбров». Пока немного, но лиха беда начало. Своими характеристиками «Сейбры» если не превосходили, то, во всяком случае, уравнивались с «МиГ-15».

Свой доклад генерал закончил следующими словами:

– В связи с пересечением американскими и южнокорейскими войсками 38-й параллели и приближением их к границе с Китаем, а также провокационными действиями со стороны американских ВВС, советское руководство приняло решение не ограничиваться защитой коммуникаций Корейской Народно-Демократической Республики, граничащих с КНР, а распространить военные действия, если понадобится, по всей территории КНДР вплоть до 38-й параллели. Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!

Потом был объявлен перерыв. После перерыва должна была начаться работа по секциям в соответствии с заранее разработанным планом. Участники мероприятия вышли в просторный холл, где им было разрешено курить. Неожиданно Колесников увидел Ивана Кожедуба, своего бывшего командира эскадрильи. Он стоял в окружении группы офицеров и что-то обсуждал. Кожедуб отпускал редкие реплики, в основном молчал, и лишь улыбался уголками губ и поглядывал на своих собеседников детскими, наивными глазами.

В ходе боев Павел хорошо изучил своего командира эскадрильи. Вся его кажущаяся неторопливость и вальяжность в словах и действиях моментально менялась, если дело касалось непосредственно службы. Когда он садился в самолет, то превращался в боевую машину, безжалостного демона, бил врагов нещадно, азартно, порой излишне рисковал, но судьба его хранила.

«Полковник, трижды герой, командир дивизии… Теперь к нему просто так не подъедешь. Подойти, поздороваться?» – подумал Павел.

Он на некоторое время отвлекся, рассматривая красочную роспись на стенах холла, и не сразу заметил, как полковник Кожедуб двинулся в его сторону.

– Паша, и ты здесь? – Иван Никитович потряс Колесникова за плечи. – Вот неожиданная встреча! Все еще капитан? Несправедливо.

– Биография у меня не подходит для майора, а уж для полковника тем более, – сказал Колесников, опустив глаза.

– Да ладно тебе прибедняться, Паша! Это дело поправимое, все в наших руках. – Кожедуб ненадолго задумался. – Слушай, я тут сейчас закончу с товарищами, а потом мы вместе пообедаем. Подожди меня у выхода, в 14.00.

Кожедуб неторопливо развернулся и направился к оставленной им группе офицеров.

Ждать Павлу долго не пришлось – Иван Никитович был, как всегда, точен. Ровно в назначенное время он вышел из гостиницы в сопровождении молодого китайца.

– Он с нами пойдет, а то еду заказать не сможем. Ты умеешь по-китайски? – Кожедуб ничуть не шутил.

– Немного умею, на курсах занимаюсь, – ответил Павел. – Но до заказов в ресторане еще не дорос, так, на уровне: «лечь, встать, руки вверх».

– Так это самое главное! – Иван Никитович улыбнулся. – Помнишь, как нас учили по-немецки: «хенде хох», «шнель». Не для ресторанов готовили.

Сделав заказ, китаец перешел в вестибюль в ожидании, пока советские офицеры пообедают. Видимо, это входило в его обязанности.

– Ну, давай рассказывай, Паша, как жил, как служил? Не женился еще? – поинтересовался Кожедуб.

– Жениться не сподобился. Но попытки были. – Колесников кисло усмехнулся.

– Попытка – не пытка. Ты это лучше знаешь. – Кожедуб внимательно посмотрел на Павла. – Ты уже успел повоевать?

– Да, двоих срезал, но засчитали только одного. Другой ушел в сторону моря, но, думаю, что недалеко. Один раз меня подбили, но я дотянул. А с американцами пока так себе, игрушки в войну, если вспомнить, что у нас с немцами было.

– Ничего. Скоро тут такая заваруха начнется, что только лови удачу за хвост. А меня сорвали из отпуска, даже с женой не позволили попрощаться, дали дивизию. Когда после войны меня повысили и перевели в Московский округ, я хотел тебя сразу забрать с собой, но тогда возможности такой не было, а потом завертелся, закрутился по службе. А сейчас такая возможность есть. Ты ведь знаешь, кто мной недавно командовал?

– В курсе.

– Так переходи ко мне. Я думаю, что Василий Иосифович мне в этом поможет, – с уверенностью в голосе проговорил Кожедуб.

Колесников ничуть не сомневался, что с сыном вождя вряд ли кто рискнет бодаться. Но у него была другая причина для несогласия. «Бросить ребят, с которыми уже сработался? Нет, так не годится».

– Вместе со всей эскадрильей. Иначе никак, – резюмировал Колесников.

– Вместе с эскадрильей. Без сомнения, – успокоил его Кожедуб. – Я бы на твоем месте тоже на этом настаивал. Ну как?

– Пока не знаю. – Павел пожал плечами.

Кожедуб вынул из кармана блокнот, карандаш, что-то написал и, вырвав листок, передал его Колесникову.

– Вот возьми. Поможет, если что.

Павел прочитал записку: «Прошу оказать содействие для связи со мной. Командир 324-й авиационной истребительной дивизии, полковник Кожедуб». Далее были прописаны телефонные коды и стояла размашистая подпись.

– Спасибо, Иван Никитович. Я подумаю, посоветуюсь с товарищами.

– Подумай-подумай. Мне такие кадры нужны, и у меня есть полномочия их требовать. Ну, все, давай обедать – вон официант идет.

Офицерам не воспрещалось выходить за пределы гостиницы, но рекомендовалось гулять не по одному, а группой. Время возвращения – 23.00.

«Рекомендация – не приказ, и оружие при себе. Как-нибудь обойдусь без попутчиков». Слегка перекусив, Павел отправился изучать Шанхай, впитывать в себя разномастье улиц и площадей восточного города.

Три молоденькие, гладко причесанные девушки сидели на плетеном диванчике возле продуктовой лавки и с удовольствием поедали мороженое из вазочек. Они с интересом и некоторым опасением посмотрели на молодого мужчину в китайской военной форме, с пистолетом в кобуре и советскими орденами на груди.

– Смело думай, смело действуй! – гаркнул по-китайски Колесников расхожий коммунистический лозунг, которому его научила Мэй Лань, и весело подмигнул китаянкам.

Девушки рассмеялись. Одна из них махнула рукой.

– Русский, вперед, ура!

«Распознали», – подумал Павел.

Он брел по одной из торговых улиц города, с интересом оглядываясь по сторонам. Дома в основном стояли двухэтажные, с облупленной штукатуркой, но попадались и особняки или даже дворцы незнакомой архитектуры с растущими на крышах деревьями. Мимо, грохоча, проехал трамвай, исписанный рекламными призывами. Стены домов тоже были увешаны рекламой всех мастей.

«Лучше бы отремонтировали», – прикинул Колесников.

Он остановился возле рекламного щита с девушкой в тугом платье, более похожей на извивающуюся змею. Ниже располагалась кошачья морда и надпись на двух языках: «white kitten prints» и пара иероглифов. Павел не знал ни китайского, ни английского, поэтому так и не понял, что ему предлагают. Неожиданно его взгляд уткнулся в вывеску над магазинчиком с изображенным на ней самоваром и строем матрешек мал мала меньше. Опять иероглифы, но вместо английского текста он прочитал: «Русский сувенир».

«Любопытно» Павел непроизвольно поднялся по ступенькам и толкнул магазинную дверь.

За прилавком стоял дородный мужчина лет пятидесяти в гренадерском мундире Российской императорской армии и с залихватски закрученными усами. За его спиной располагались стеллажи с самоварами, чайниками, игрушками и другими предметами из жизни царской России. На стенах висели копии картин русских художников. Продавец оценивающим взглядом окинул вошедшего клиента, от фуражки до сапог и обратно, и сразу же заговорил по-русски в несколько старомодном стиле.

– Здравия желаю, ваше благородие, простите, товарищ. По какому поводу зашли? Вас же не интересуют эти финтифлюшки?

– Нет, конечно, – отмахнулся Колесников. – А зачем зашел? Сам не знаю – потянуло, увидел надпись на русском.

Продавец понимающе кивнул и задал неожиданный вопрос:

– И в каком звании служите?

– Капитан Советской армии, Павел Колесников, – не задумываясь, ответил Колесников.

– А я фельдфебель 9-го гренадерского Сибирского полка, Федор Домогаев. Бывший, естественно. Прошу любить и жаловать. Да что мы здесь стоим, как два пугала на огороде. Все равно ведь ничего не купишь. – Он посмотрел на большие, висящие на стене часы с гирьками. – Пора перекусить. Думаю, что ты тоже не откажешься. – Он непринужденно перешел на «ты», что Колесникова нисколько не смутило. Ему явно нравился этот пришелец из прошлого.

– Тут недалеко уличная забегаловка имеется, по-местному Сяо чы Тан, – продолжил Домогаев. – Пойдем, поедим и примем по чашке лаобайгара, это что-то типа нашей самогонки под семьдесят градусов.

Он сбросил с себя гренадерский мундир и остался в черной шелковой рубашке с вышивкой.

Когда они вышли наружу, Домогаев закрыл магазин, повесив на двери игривую надпись на русском «Приду не скоро», и буквально через несколько минут новоявленные знакомцы уже сидели под зонтиком за столиком уличного кафе. Люди непрерывно сновали вдоль улицы, заходили в лавки, приценивались к товару уличных торговцев, невдалеке в ожидании пассажиров толпились рикши с колясками, через трамвайные рельсы перевели отару овец – шла размеренная, повседневная жизнь города.

– Ты как здесь очутился? – спросил гренадер и заинтересованно уставился на Павла.

– Северным ветром занесло, – ответил Колесников, расплывшись в невинной улыбке.

– Понятно. – Домогаев оценил ордена на груди собеседника. – Воевал?

– Воевал. Я военный летчик.

– Слышали, знаем, – многозначительно проговорил Домогаев. – Корейцам прибыли помогать?

– Кому прикажут.

Их беседу прервал официант в рубашке без застежек и широких штанах. На столике появилась большая тарелка с обжаренными кусками курицы, соусница, салаты, соленья и кувшин с многоградусным напитком вместе с двумя непривычными для выпивки чашками.

– Это цыпленок генерала Цо, – пояснил Домогаев, указывая на тарелку.

– А что это за генерал? – спросил Колесников. Спросил так, для проформы – он действительно проголодался, и его мало волновало, курицей с каким названием утолять голод.

– А кто его знает… Это не из нынешних. Был какой-то генерал Цо на службе у династии Кинг. В честь него, наверное, это блюдо и назвали, – разъяснил бывший фельдфебель.

Выпили по первой, по второй, закусили.

– Крепкая, – оценил китайскую выпивку Колесников.

– И воняет, – добавил Домогаев. – Я же говорил: как наш самогон.

Колесников внутренне усмехнулся. «Живет здесь, наверно, лет тридцать, со времен Гражданской, а самогон все равно «наш». Русские тяжело адаптируются».

Фельдфебель внезапно напрягся, как будто что-то вспомнил, и остекленевшими глазами уставился поверх домов в безоблачное небо. Прошла минута. Колесников, желая вывести собеседника из неожиданного ступора, задал первый пришедший на ум вопрос:

– Ну а как вам тут живется?

Домогаев встрепенулся.

– Как живется… По-разному – кто как приспособился. А как все здорово начиналось… Мы «каппелевцы», «так громче, музыка, играй победу!», аллюр три креста… А потом нас погнали большевики, как волков, отфлажковали, еле через границу прорвались, неделю по тайге бродили, жрали все подряд, пока до людей добрались. Нас там сразу же разоружили, загнали в проволочный загон и месяц там держали. Правда, потом выпустили на вольные хлеба – живите, как сможете.

Поселились мы на территории Шанхайской французской концессии, у многих тогда деньги водились, поэтому одно время неплохо жили: балы, приемы, офицеры, дамы света и полусвета. Вертинский пел: «Ваши пальцы пахнут ладаном…» Потом пришел коммунистический Гоминьдан, потом японцы с их Маньчжоу-Го, будь они неладны! Русских ни те ни другие особо не трогали, в отличие от местных. Что только не выделывали, особенно японцы! Теперь опять коммунисты с Мао Цзэдуном. И те коммунисты, и эти коммунисты – чего не поделили? Боролся с ними, сбежал от них, и вот, они опять тут как тут. Только другие, чем в СССР, – людей в лагерях не гноят…

– У вас еще все впереди, – прервал Колесников эмоциональный монолог Домогаева. Павлу, воспитанному на идеалах марксизма-ленинизма, странно было слышать подобные речи. Странно, но интересно. – Слушай, Федя, а тебя на Родину не тянет?

– Вопрос поставлен неправильно. Мало ли куда меня тянет, но каковы будут последствия? Давай еще по одной, а потом я тебе расскажу историю одной биографии.

Они чокнулись и вдумчиво выпили.

– Ну, так вот, – продолжил Домогаев. – Есть у меня приятель из благородных. Они с сыном еще до русской революции здесь обосновались. В сорок пятом, после победы над Гитлером, у многих патриотизм заиграл в крови. А тут как раз предложение поступило от большевиков – поработать переводчиками с китайского. Сын моего приятеля, звали его Валера, полетел во Владивосток, даже специальный самолет за такими прислали. Его приняли, поговорили, а потом закатали по какой-то статье в Колымские лагеря как предателя Родины. Но он туда не доехал – сбежал с Ванинской пересылки. Валера был опытным охотником, хорошо знал тайгу, поэтому не был пойман гончими из НКВД и добрался звериными тропами до Владивостока. Уж где он раздобыл денег, один Господь ведает, но сумел-таки договориться с одним торговым капитаном, и тот взял его матросом без всяких документов. Корабль шел в Крым через Бомбей. Капитан предложил Валере высадить его в Бомбее, но тот не согласился. Добрались до Крыма. Валеру высадили прямо в море, милях в трех от берега, сам понимаешь, его при сходе с корабля тут же бы и арестовали. Доплыл он до берега и растворился на Крымском побережье. Нашел какую-то вдовушку, слепил фальшивый паспорт, устроился работать и жил себе припеваючи. А потом, о чудо, объявили реабилитацию, и Валера попал в эти списки. Я бы не рискнул и жил как жил, а он обратился в органы. А что ему предъявишь: с одной стороны, сбежал из тюрьмы, а с другой… невиновен. Выдали паспорт. Нынче Валера живет в городе Владимире. Пишет мне иногда.

Домогаев на некоторое время задумался, потом неожиданно спросил:

– Русские введут войска в Корею? Ты как думаешь?

Колесников усмехнулся:

– Как сказал один мудрец: «Если ты говоришь то, что думаешь, то думаешь ли ты?» Тем не менее. Думаю, что в Китае достаточно народа, чтобы выставить три армии размером с Советскую. Добровольцы. – Павел усмехнулся. – Партизанскими методами выгнали южных корейцев и американцев из Пхеньяна и дальше гонят – только перья летят. А мы их с воздуха будем прикрывать руками-крыльями. Знаешь такую песню?

И Колесников тихонечко пропел:

Мы рождены, чтоб сказку сделать былью,

Преодолеть пространство и простор,

Нам разум дал стальные руки-крылья,

А вместо сердца – пламенный мотор.

– Нет, не слышал, но любопытно. – Домогаев улыбнулся. – Особенно про пламенный мотор, который вместо сердца. А насчет Китая, пожалуй, ты прав. Молодежь рвется в НОАК, очереди стоят. А что? Там кормят, одевают, а молодежь – честолюбивая, привыкает воевать так, что потом не остановишь.

– А как здесь относятся к нам, к русским, нет, не к эмигрантам, а к советским военным? – спросил Колесников.

– По-разному. Многие считают, что вы пришли, чтобы подмять под себя Маньчжурию, как раньше японцы. Попадаются весьма агрессивные.

Домогаев примолк и задумался. Беседа иссякла. Колесников взглянул на часы:

– Извини, Федор, но мне пора. Может быть, когда-нибудь еще свидимся.

– Может быть, может быть… А пока прощевай.

Домогаев как-то сразу постарел, как будто из него вынули часть души. Павел встал, поправил кобуру с пистолетом и, сделав прощальный жест, не оглядываясь, двинулся вдоль шанхайской улицы. В спину ему било лучами заходящее солнце.

Колесникова не тянуло возвращаться в гостиницу, тем более что до контрольного времени еще было далеко. Он побродил по городу, зашел на рынок, где настырные торговцы чуть ли не втаскивали потенциальных покупателей за прилавок, даже не прося, а требуя что-нибудь непременно приобрести. Это было настолько непривычно, что Павел даже оторопел и, купив пару яблок, лишь бы от него отвязались, покинул рынок.

Сумерки густели. Впереди показался яркий, мигающий свет, и Колесников устремился туда, как бабочка на огонь. Вскоре он дошел до национального парка и по тропинке направился вдоль липовой аллеи к мигающим огням. Проходящая мимо публика с интересом поглядывала на военного без погон, с пистолетом и с незнакомыми наградами на груди. Проверок он не боялся – участникам совещания заранее были выданы соответствующие бумаги на китайском языке.

Происхождение огней Колесников понял, когда вышел на широкую поляну. Посреди нее располагалась круглая сцена, где танцевали молодые китаянки в национальных одеждах. На деревьях висели прожектора, которые раскачивали люди в своеобразной форменной одежде, создавая световую фантасмагорию. Рядом со сценой, огороженной деревянными щитами, играл оркестр, состоящий из скрипачей и виолончелистов, что сильно удивило Колесникова. Лишь один музыкант, ударник, стучал по китайскому дяньгу, больше напоминавшему шаманский бубен.

Публика вокруг ликовала и подтанцовывала в такт музыке. Павел немного постоял в толпе, поглядел на танцовщиц, а потом двинулся дальше по едва освещенным аллеям.

Внезапно путь ему преградили двое парней. В неясном свете с трудом различались их лица, но нож, блеснувший в руке у одного из них, Колесников разглядел сразу.

Парень что-то крикнул и замахнулся на Павла. У капитана сработал инстинкт, профессиональная трансформация, вынуждающая без раздумий, моментально реагировать на возникшую опасность. Колесников выхватил пистолет и два раза в упор выстрелил в парня с ножом. Второй метнулся в близлежащие кусты, но и его настигла пуля. Только через несколько секунд Колесников осмыслил произошедшее и осмотрел нападавших: первый, с двумя пулями в груди, еще дышал, но был явно не жилец, второй лежал в кустах с дыркой в голове.

«Два трупа, – мысленно констатировал Колесников. – Но я защищался».

Ему редко приходилось убивать людей, вот так, напрямую. Вспомнился прорыв из окружения в начале Великой Отечественной. Но мертвецов он навидался предостаточно, что в ГУЛАГе, что в период боевых действий. Их вид Павла не особо впечатлял, вернее, совсем не впечатлял.

Он осмотрелся – свидетелей не было.

«Кто это был? Простые грабители, идейные борцы, о которых предупреждал фельдфебель, или наймиты иностранных разведок? Да кто угодно! Об этом я никогда не узнаю. Неспроста нам рекомендовали выходить только группами – уставы пишутся кровью. Нужно ли докладывать об инциденте начальству? Да не буду я никому ничего докладывать! Дело наверняка попадет в МГБ, а я этого дерьма нахлебался! В Маньчжурии нынче обстановка нестабильная, вряд ли будут расследовать причину появления в парке двух мертвецов».

Колесников развернулся и двинулся сквозь деревья и кусты к выходу из парка.

Вечером к Колесникову пришел Хэн Сун. Он иногда наведывался к Павлу, без предупреждения, без повода. Просто заходил в комнату, садился на стул и молча смотрел своими оливковыми раскосыми глазами на старшего товарища в ожидании начала беседы.

Павла хоть и отчислили с философского факультета, и он понимал, что вряд ли вернется к этому роду деятельности, но, имея специфический склад ума, часто задумывался о судьбах мира, глобальных сдвигах в сознании людей, по возможности читал труды древних мыслителей и пытался дискутировать на подобные темы со своими сослуживцами.

Но их мало интересовали философские проблемы, они предпочитали рассуждать о войне, о женщинах, посмеиваться над замполитом. Обычно, послушав немного Колесникова, со скукой на лицах, мол, вот командир закручивает, ему бы профессором на кафедру, переходили к повседневным досужим разговорам.

Хэн Сун имел неотшлифованный образованием, но цепкий мозг. К тому же он умел слушать. Ему действительно нравились рассуждения Колесникова, тем более, переехав из Союза в Китай, он сам увлекся китайской философией, особенно теоретическими работами Сунь-цзы о войне. Хэн Сун вообще был человеком войны, не понимал, как можно жить без войны и считал, что война является двигателем прогресса.

Они часто спорили на эти темы.

– Вот смотри, что пишет твой Сунь-цзы. – И Колесников зачитал из тетради очередную цитату: – «Сущность войны – обман. Искусный должен изображать неумелость. При готовности атаковать демонстрируй подчинение. Когда ты близок – кажись далеким, но когда ты очень далеко – притворись, будто ты рядом». Ну, насчет обмана я согласен. А как в воздушных боях изображать неумелость или подчинение? Это нелепость!

– Сунь-цзы писал рекомендации для полководцев, а не для отдельной боевой единицы, – возражал Хэн Сун. – Для солдата существует устав.

Отчисленному из университета Колесникову не успели преподать китайскую философию, а лишь античную и марксистко-ленинскую, поэтому его очень интересовали подобные темы.

– А еще существует мистика войны, которая не поддается никакой логике, – как-то заявил Хэн Сун, что очень рассмешило Павла, не верящего ни в Бога, ни в дьявола.

– Какая еще мистика?! В мистику верят слабые, которые сами не способны изменить свою судьбу.

– Вот уж нет. В ближайшем поселке живет колдун. Какой-то родственник Мэй Лань. Он действительно способен творить чудеса, – не соглашался Хэн Сун.

– Да слышал я про этого родственника! Это хороший лекарь, не более того. Давай лучше про Сунь-цзы, – сказал Павел с усмешкой.

– Слышал, не значит видел… – задумчиво проговорил Хэн Сун. – А если к нему попадешь по случаю, обрати внимание на его огород. У него на грядках сорняки не растут, а ведь он не полет и химию никакую не применяет. И еще умеет с животными разговаривать и воздействовать на их состояние. Вот обидит знахаря кто-нибудь, он посмотрит на его корову, она заболеет и сдохнет. Его побаиваются.

Колесников не верил в чудеса, но слушать Хэна ему было любопытно. Как сказки в детстве.

В этот раз Павел почувствовал в поведении гостя что-то необычное: в нем наблюдалась напряженная скованность, и смотрел он на Павла каким-то извиняющимся взглядом.

– Хэн, у тебя что-то не в порядке? – спросил Павел.

– Да все в порядке. – Хэн Сун на несколько секунд замолк. – Я ухожу из части, вступаю в ряды Народно-освободительной китайской армии. Здесь меня отлучили от полетов, а я хочу воевать за справедливость.

– Здесь ты тоже воюешь, но только не напрямую, а косвенно, – сказал Колесников. Ему жалко было терять ценного технического специалиста и просто хорошего товарища.

– Мне тоже жаль расставаться, но я все-таки китаец, хотя и родился в СССР. И не хочу, чтобы появилось еще одно Маньчжоу-Го. Если сдать Корею, то к нам сюда придут американцы, южные корейцы, да и японцы могут вернуться, и начнут наводить свои порядки. Мне не довелось, а моя семья на своей шкуре испытала эти порядки. Это управляемый хаос, и его нужно выкинуть за пределы Китая. Все-таки я оканчивал советскую школу и готов драться за идеи Сталина и Мао.

Хэн Сун говорил, как заправский оратор с публичной трибуны, и его пророческие интонации развеселили Павла. Но в принципе он с ним был согласен и, наверное, на его месте поступил бы точно так же.

– Да, пока наша армия действует партизанскими методами, без танков и гаубиц, но нас много, и мы победим, – продолжил свою речь китаец.

– Ладно, хватит пропаганды, – остановил его Павел. – Когда отбываешь?

– Завтра.

– Давай выпьем за удачу, – предложил Павел и достал початую бутылку водки.

– Давай.

Хэн Сун не имел пристрастия к алкоголю и всячески избегал дружеских попоек, но он все-таки провел детство и юность в СССР и поэтому никак не мог отказаться.

Часть третья

Мэй

«Хотя мы и рождаемся с потребностью любви, мы не властны распоряжаться ею».

О. де Бальзак

Занятия по китайскому языку в красном уголке проводила Мэй Лань. Она носила военную форму, которая, ловко ушитая опытным портным, сидела на ней идеально, подчеркивая ладную фигурку и аппетитные для мужского взгляда части тела. Поэтому для летчиков эти занятия были – как хлеб с маслом: слухом внимая рассказу преподавателя, глазами они непрерывно пялились на соблазнительную девушку, особенно когда она, в силу невысокого роста, тянулась мелом к верхней части доски, и юбка у нее приподнималась, открывая на всеобщее обозрение стройные ноги, затянутые в шелковые чулки.

Колесникова не привлекали женщины эталонной красоты, в них он чувствовал какую-то искусственную кукольность. Нормальный мужчина подспудно не верит в реальность идеального образа, как не верит в шанс выиграть в лотерею автомобиль. А может, Павел просто боялся к ним подходить, заранее предполагая неминуемый отказ, мол, не по Сеньке шапка. И не он один. В юности, посещая танцы, он заметил, что самую красивую девушку редко кто приглашал, перед ней робели, в то время как ее смазливые подруги пользовались непременным успехом.

У Мэй красота была природная, дикая – не привычная, базарная роза, а экзотический цикламен: черные волнистые волосы, большие бирюзовые глаза с легкой раскосинкой, идеальный нос и пухлые губы, так и напрашивающиеся на поцелуй. Офицеры после занятий часто обсуждали Мэй Лань, никто из них не отказался бы познакомиться с ней поближе. Но девушка знала себе цену и, не говоря ни слова, одним холодным взглядом, движением бровей моментально отваживала потенциальных ухажеров.

К Колесникову она относилась иначе: со скрытым интересом. Он часто ловил на себе ее оценивающий взгляд, мимолетную призывную улыбку и чувствовал, как между ними натягивается какая-то незримая, чувственная нить.

На территории части оставили нетронутым кусок леса, хотя за периметром была вырублена контрольная полоса. Заросли привели в порядок силами хозяйственного взвода и назвали «Парком культуры и отдыха». Там росли привычные липы и клены, а в качестве местного колорита дополнялись маньчжурским орехом и лимонником, похожим на лианы. Правда, парк не имел аттракционов, но там могли уединиться наскоро сколоченные любовные парочки. С китайской стороны в части присутствовало достаточно женщин, и командование решило, что пилотам нужно иногда расслабляться, чтобы они окончательно не закисли без внимания и женской ласки. Ну, не бордель же открывать, а так – нормально, культурно: прогулки под луной с поцелуйчиками.

«Надо как-то упростить наши отношения, – думал Павел. – Не ходить же вечно кругами, как младшие школьники».

И однажды он рискнул – пригласил Мэй Лань после занятий прогуляться вечером по парку. Та, как будто ожидая этого, моментально согласилась, и они договорились встретиться после ужина.

В парке Мэй сама взяла Павла под руку.

– Я знаю, что ты учился философии. А китайскую философию вы изучали? – спросила Мэй голосом наивной девочки.

– Изучали. – Павел утвердительно кивнул. – Хотя западная и восточная философия во многом схожи, но имеются и отличия. На Западе утверждают, что мысль выражается, как правило, словом, а на Востоке говорят, что все части души равноправны.

– Но есть одно кардинальное отличие, – перебила его Мэй. – Западная философия попахивает расизмом.

Колесников хотел продолжить дискуссию, но вдруг подумал: «Куда меня несет? Какая к черту философия! Пригласил девушку в парк, чтобы философствовать? Нужно как-то было начать разговор – вот она и начала, а я, как дурак, стал размазывать слюни».

– Почему ты молчишь? Не хочешь больше про философию? – скептически заметила девушка и улыбнулась, всем своим видом показывая, мол, ну что ты ведешь себя как мальчик?

– Да ну ее! – отмахнулся Павел, поймав скрытый смысл ее слов. – Давай лучше о любви.

– Давай, – согласилась Мэй. – Мне кажется, что ты похож на моего отца. Я его ни разу не видела, но очень люблю. Давай присядем.

Она указала на скамейку – какой-то умелец приколотил широкую доску между двумя липами. Они сели. Павел почувствовал близость ее плеча, и это сработало как взрыватель. В его голове зазвучала полузабытая мелодия, плач скрипок и густые звуки саксофонных пассажей. Он привлек девушку к себе и впился в ее полураскрытые, влажные, такие желанные губы. Она ему ответила истово и умело. Павел страстно целовал девушку, мял пальцами ее упругие груди, гладил по бедрам, добравшись до живого тела поверх резинки чулок – и не было конца этому упоительному блаженству.

Вокруг никого не было, а может, просто никто не хотел мешать влюбленной парочке.

Наконец, Мэй со стоном прервала поцелуй, несколько раз судорожно вздохнула, огляделась, словно вспоминая, где находится, и тихо проговорила:

– Не надо так сразу, Паша. – Она машинально одернула юбку и поправила волосы. – Надо сначала привыкнуть.

Тон у нее был непреклонный – Колесников это понял сразу и не пытался больше проявлять активность. А, может быть, и зря. Женщины – существа непредсказуемые.

Но это он осмыслил позднее. А сейчас слегка отстранился от девушки и спросил:

– У тебя давно не было мужчины?

– Давно. Не попадались подходящие.

– А я подходящий?

Павел застыл в ожидании ответа.

– Ты похож на моего отца. – Мэй широко улыбнулась. – И не задавай больше глупых вопросов. Пойдем лучше еще погуляем, поговорим на философские темы. Расскажешь мне что-нибудь про Сократа или Платона.

«В чувстве юмора ей не откажешь», – подумал Павел.

Побродив еще некоторое время по парку, они вернулись в жилой сектор. Мэй сказала, что ее провожать не надо и на прощание чмокнула Павла в щеку:

– Доброй ночи, философ.

Колесников закрутился по службе. После очередного воздушного боя, выжатый как лимон, он не считал возможным видеться с Мэй, но после занятий по китайскому языку, а это происходило два раза в неделю, они непременно направлялись в парк и целовались на той же скамейке. Им обоим хотелось настоящей близости, и она неминуемо должна была случиться.

Колесников понял, что влюбился. И это было не примитивное желание, не инстинкт самца, а нечто другое, необозримое и непостижимое разумом. Он нарисовал в воображении свою последнюю встречу с Мэй Лань в лесу, вновь ощутил ее теплые, мягкие руки, податливое тело, трепетные, влажные губы, которые он готов целовать бесконечно. Хотелось большего, но где? Была бы это какая-нибудь другая девушка, он бы, наверное, овладел ей прямо там, на природе, на каком-нибудь пне, поддавшись торопливой страсти… Если бы это была не Мэй Лань. С ней хотелось медленно и красиво, не по-звериному, а по-человечьи. Пусть даже на гостиничной узкой койке, а не на широкой кровати с балдахином.

Колесников влюбился второй раз в жизни. В первый раз это случилось еще во время занятий в Осовиахиме.

«Чудная девушка Вера, руины любви…»

«А ведь у Мэй Лань с ее удивительной красотой наверняка есть ухажер или даже любовник, может быть, и не один. Это же естественно!» – крутилось у Колесникова в голове. Он точно знал, что она не замужем и никогда не была, но о ее повседневной жизни вне службы имел малое представление: живет в поселке, километрах в пяти от их части, вместе с матерью, детей нет… И все!

Его мысли прервал звонок с КПП.

– Товарищ капитан, тут два китайца хотят с вами поговорить.

– Какие еще китайцы? Что им надо?

– Говорят, будут говорить только с вами по важному делу, – пояснил дежурный.

«Кого еще дьявол принес? Не из части – какие-то аборигены». Слово «аборигены» Колесников перенял у Мишина, любителя Майн Рида.

Он быстро оделся и вышел на улицу. Стоял прохладный осенний вечер. Солнце еще не закатилось, оставалась пара часов светлого времени.

Китайцы ожидали на асфальтированном пятачке перед КПП. Один из них, кряжистый и ширококостный, был одет в широкие штаны светло-синего цвета и такую же куртку с накладными карманами. Второй выглядел по-европейски: серенький, слегка помятый костюмчик, штиблеты с узкими носами, сдвинутая набок кепчонка и очочки в дешевой оправе.

Этот заговорил первым – по-русски, с чудовищным акцентом:

– Господин Ксин Лю имеет к вам большие претензии.

– Какие еще претензии? Я его знать не знаю.

Очкарик затараторил по-китайски, глядя на своего спутника, и Колесников понял, что тот выступает в роли переводчика. Ксин Лю пошевелил толстыми губами и разразился длинной тирадой. Очкарик едва успевал переводить:

– Ксин Лю говорит, что вы отобрали у него любимую женщину, что они знакомы с самого детства и обязательно должны пожениться. Мэй Лань уже почти согласилась выйти замуж за Ксин Лю, но вы этому мешаете. Откажитесь от нее.

Колесников вспомнил изречение какого-то философа: «Красивые женщины редко бывают одни, но часто бывают одиноки».

«Все как обычно. Человеческое стадо ничуть не изменилось с первобытных времен. По крайней мере, в этом вопросе. – Он вспомнил случай с Бригидой, произошедший накануне войны. – Может быть, развернуться и уйти? Пускай этот кабанчик страдает сам по себе».

Но он не ушел, а решил разобраться до конца.

– Такие вопросы должна решать сама Мэй, – сказал Павел и жестко посмотрел на «кабанчика» по имени Ксин Лю.

– Это не в наших традициях! – возопил «кабанчик». – Мы вас уважаем как русского офицера, но тут дело не военное, а частное. Мы сами должны решить, кому принадлежит Мэй Лань.

– Ну и как мы это будем решать? Бросим монету – орел или решка?

– Решать будем по нашим традициям. Поединок по правилам саньда. Победитель получает девушку в качестве приза.

Колесникову стало смешно. «Надо сказать Мэй, что она стала призовой телкой».

– И что это за правила?

– Биться один на один, без всякого оружия. Раньше поединок заканчивался смертью одного из противников. Но мы – современные люди и бьемся, пока один из бойцов не запросит пощады.

– А если ты меня убьешь и тебя расстреляют за убийство советского офицера – военному командованию плевать на всякие саньда. И не видать тебе Мэй Лань как своих ушей. Разве что на том свете встретитесь.

Очкарик с трудом перевел длинную фразу Колесникова. Повисла пауза. Его соперник, судя по наморщенному лбу, напряженно думал. Наконец проговорил:

– Ксин Лю опытный боец. Он не будет убивать Павла.

«Ого, они даже знают, как меня зовут!» – удивился Колесников.

Впрочем, его совершенно не удивлял подобный расклад. В его хулиганской юности подобные поединки из-за «прекрасных дам» были в порядке вещей и по таким же правилам. Павел и сам как-то дрался из-за некоей Насти, дрался, в общем-то, ради самой драки, для самоутверждения, а не из-за любви.

– Так вы согласны? – спросил переводчик. В его очках отразилось заходящее солнце.

– По-нашему это называется дуэль. Кроме бойцов должны присутствовать секунданты. И – без всяких зрителей, – пояснил Павел.

«Не стоит уходить от драки. Уж если они такие приверженцы традиций, то, если я набью морду этому «кабанчику», он отвяжется от Мэй. Интересно, сколько таких вот женихов еще появится?»

– Мы согласны. Здесь недалеко есть поляна. – Очкарик указал в сторону леса слева от дороги. – Завтра в шесть вечера вам подходит?

Офицерам не запрещалось покидать территорию части, тем более на стыке их дороги с шоссе стоял магазинчик с продуктами и разной мелочовкой, где можно было потратить денежное довольствие.

– Подходит, если не случится какого-нибудь ЧП. Тогда дуэль перенесем.

На этом они расстались.

Вечером Колесников зашел к Мишину. Тот как раз заваривал чай в стеклянной банке.

– На чаек прибыл, командир? – спросил лейтенант.

– Не совсем, но от чая не откажусь. – Ответил Павел и, немного подумав, сказал: – Тут такое дело… У меня дуэль намечается. Хочу позвать тебя в секунданты.

Мишин вытаращил глаза от удивления:

– Какая еще дуэль, командир?! Ну и шутки у тебя! И кого ты вызвал на поединок – особиста или замполита?

– Это меня вызвали. Один китаец. Из-за Мэй, – пояснил Павел.

В части ни для кого не были секретом отношения Колесникова с переводчицей.

– Да без проблем! – воскликнул Мишин и рассмеялся. – На пистолетах будете драться или на мечах?

– На кулаках. Завтра в шесть вечера, недалеко от КПП. Но пистолет на всякий случай с собой захвати. Сунь в карман, чтобы незаметно было. Кто знает, кто это такие – в первый раз их вижу.

– Добро, – согласился Мишин. – А справишься, командир?

– Если это просто мосластый деревенский дурень, то – легко, а если подготовленный… Ну, Ощепков нас учил элементам китайских боевых искусств, тактике нападения и защиты.

Когда Колесников с Мишиным пришли на поляну, там их уже ждали: Ксин Лю в необъятных синих портках и очкарик-переводчик, он же – секундант.

Мишин представился:

– Василий.

Ксин Лю картинно скинул куртку и остался по пояс голый и босиком. Он стоял, поигрывая бицепсами, и смотрел на противника пронзительным, уничтожающим взглядом. Колесников снял ремень с портупеей, разуваться не стал – остался в кедах. Поляна была покрыта невысокой, слегка пожухлой травой и не мешала движениям.

Поединком взялся руководить очкарик. Он развел руки в стороны, потом свел их и резко опусти вниз, как будто колол дрова.

– Бой!

Противники приняли боевую стойку. Ксин Лю широко расставил ноги и начал делать пассы руками, при этом шевеля по-паучьи пальцами.

«Поза змеи или обезьяны, как у них там называется», – оценил Павел. Сам он, не мудрствуя лукаво, принял боксерскую стойку. Колесников боксом не занимался, но у него имелся богатый опыт уличных драк. К тому же его учили боевому самбо, где ударная техника отличалась от боксерской. И хорошо учили.

Бойцы начали ходить кругами, выбирая момент для атаки. Первым не выдержал Ксин Лю: он сделал ложный замах рукой и неожиданно ударил Павла в солнечное сплетение стопой. Тот разворотом корпуса смягчил удар, но не до конца. Колесников почувствовал всплеск боли, у него перехватило дыхание. Но противники сблизились, и это дало ему возможность ответить.

«Плеск!»

Этому приему Колесникова научил глава дворовой шпаны, парень по кличке Мономах. Павел расслабленной кистью хлестнул противника по глазам. Ксин Лю взвыл и, схватившись за глаз, попятился. Состоялся первый обмен любезностями: один усиленно тер глаза, восстанавливая зрение, другой глубоко дышал, приводя в порядок дыхание. Прошло около минуты, пока бойцы вновь приняли боевые стойки.

Ксин Лю снова пошел в атаку, нанося противнику разнообразные удары руками и ногами. Некоторые достигали цели, хотя Колесников ставил блоки, уворачивался и контратаковал.

«А он не так прост, это парень! – прикинул Павел. – Его явно обучали, и хорошо обучали… – Он поморщился, пропустив удар ногой в район бедра. – Но он ударник, боец, а не борец. Посмотрим, как он поведет себя на земле».

Колесников изловчился, перехватил ногу соперника и резко дернул ее вверх, одновременно закручивая стопу. Ксин Лю едва не воткнулся головой в землю, но в последний момент успел подстраховаться руками. Колесников тут же запрыгнул на него. Они начали кататься по земле. Вскоре рука Ксин Лю оказалась между ног Колесникова повыше локтя, он зафиксировал запястье противника и слегка нажал на него. Болевой прием, или «болячка», как говорят самбисты. Ксин Лю взвыл и засучил ногами. Павел повернулся к очкарику:

– Пускай сдается. Из этого положения ему уже не выкрутиться.

Очкарик что-то крикнул по-китайски. Ксин Лю отрицательно замотал головой, непрерывно подвывая.

– Он не хочет сдаваться, – пояснил очкарик.

– Не хочет – значит, получит.

Колесников рывком опустил руку противника вниз. Ксин Лю заорал так, что его крик, наверное, услышали на территории части. А потом он вдруг резко умолк. Павел отцепился от соперника, встал, отряхнулся. Китаец неподвижно лежал, потеряв сознание.

– Болевой шок. Скоро очухается. Ничего страшного – вывих локтевого сустава и разрыв связок. Короче, жить будет, но драться не сможет долго. За что боролся, на то и напоролся. Повторения не требуется?

Все это Колесников произнес спокойным тоном, как учитель, наставляющий нерадивого ученика.

– Нет-нет! Не требуется, все по правилам, – воскликнул очкарик. В его глазах угадывался испуг.

Колесников задрал гимнастерку и начал разглядывать кровоподтеки на теле. Потом надел ремень и портупею.

– Пошли, Вася.

Они, не оборачиваясь, двинулись по направлению к части.

После занятий они, как обычно, отправились в парк на прогулку. Стояла прохладная погода, дул порывистый ветер, деревья шумели остатками листьев, но в самом парке было практически тихо. Мэй всю дорогу молчала и лишь искоса погладывала на Павла. Он наконец не выдержал:

– Ты почему молчишь и смотришь на меня как-то странно? Обиделась, что ли?

– Не хочу нарушать покой победителя в поединке по правилам саньда. Но коль уж так, то – поздравляю.

Мэй улыбнулась с нескрываемым уважением.

– А что ты смеешься? По тем же правилам саньда ты теперь принадлежишь мне. Ты – мой приз, и я готов им воспользоваться.

– А зачем было ради этого драться? Все можно было разрешить мирным путем.

Мэй вновь усмехнулась. Колесникова аж передернуло от такого ответа.

– А как ты узнала? Этот очкарик рассказал?

– Этого очкарика зовут Ганг, он обязан был рассказать в поселке о результатах поединка, для этого он там и находился в качестве наблюдателя. Для меня это благо – меньше приставать будут. А то развелось… – Мэй на несколько секунд замолчала, потом неожиданно предложила: – А ну-ка задери куртку. И рубашку с майкой тоже.

Колесников непонимающе пожал плечами и выполнил просьбу своей спутницы. Девушка внимательно посмотрела на два огромных синяка в районе груди и со вздохом сказала:

– Бедненький. Досталось тебе. И немудрено. Ксен Лю лучший боец в поселке, а ты ему руку сломал. Кстати, он трактористом работает.

– Медицинский осмотр закончен, можно одеваться?

Павел любил устраивать подобные пикировки с Мэй – это было их общей забавой.

– Закончен, – резюмировала девушка нарочито серьезным тоном. – Срочно требуется лечение.

– И в чем оно заключается?

– Тебе нужен массаж. Только не тайский, а китайский. У меня родственник – народный лекарь. Живет в поселке. Пойдем к нему прямо сейчас, – настойчиво заявила Мэй.

– Слышал я про этого лекаря.

Колесников хотел было отказаться, но вовремя понял, что это приглашение к чему-то более интересному. «Может быть, я не прав, но эта версия наиболее логичная. Какой еще к дьяволу массаж!» – подумал он и согласно кивнул.

Когда они вышли за КПП, с моря показались мохнатые тучи, закапал дождь. На счастье, следом из ворот выехал тентованный грузовичок. Колесников махнул рукой:

– Куда направляетесь? – спросил он высунувшегося из кабины старшину.

– В поселок, за кукурузой. Подкинуть?

– Давай.

Павел запрыгнул в кузов и втянул туда за руку Мэй.

Дом родственника стоял на отшибе. Их встретил лысый дедок с узенькой бороденкой, напоминающий китайского философа, и провел внутрь жилища. Павел осмотрелся.

«Обычная комната. А где же пучки трав, склянки со снадобьями, полки с древними книгами? Да и сам он не похож на народного целителя? Моя гипотеза наполняется реальным смыслом!»

Дедок моментально куда-то скрылся, и они остались вдвоем с девушкой.

– Массаж мы будем делать в спальне. – Мэй указала на боковую дверь. – Иди туда, раздевайся и ложись. А я сейчас.

Когда Павел вошел в спальню, он увидел широченную кровать, застланную скользким атласным покрывалом, прикроватную тумбочку с лампой под матерчатым абажуром и два плетеных кресла. Сквозь задернутые шторы проникал красноватый свет, создающий сокровенно-исповедальную атмосферу. Он разделся до трусов, плюхнулся ничком на кровать и застыл в нетерпеливом ожидании.

Скрипнула дверь, в комнату кто-то зашел.

«Дедок, что ли, пришел массаж делать?» – подумал Павел и повернул голову. Это был не дедок, а запахнутая в цветастый халат Мэй Лань с распущенными по плечам черными волосами.

– А где твой родственник? Трусы снимать?

Ему стало смешно. Он понял, как нелепо сейчас выглядит. Но этого не поняла Мэй. Она резко подскочила к кровати, стала трясти его за плечи и заговорила срывающимся голосом, обзывая его обидными словами, смысл которых, кроме прямых оскорблений, сводился к вопросу: сколько же капитан Колесников собирается над ней издеваться и делать из нее идиотку, которая связалась с бездушным бревном?

Такой обычно уравновешенную, слегка ироничную Мэй Лань он и представить себе не мог. Павел вскочил, привлек девушку к себе, повалил ее на кровать и начал раздевать.

Рассеянный свет освещал ее плотно сжатые веки и полураскрытые губы. Чтобы справиться с пуговицами, застежками и резинками, Павлу приходилось прикладывать немалую сноровку, как будто перевязываешь раненого, лежащего в беспамятстве. Она ему не помогала и не мешала, а просто молча лежала.

Он овладел ей бурно и страстно, потом услышал ее несдерживаемый, переходящий в низкий стон вскрик и застонал сам.

Они лежали рядом, разжав объятия, опустошенные и счастливые. Павел подумал, что после подобных неожиданных эксцессов со случайными женщинами не поймешь, чего сейчас больше в душе – радости, облегчения или странной неловкости, когда она и ты одеваетесь, не глядя друг на друга, и, уже одевшись, прячете взгляды, мучительно молчите и думаете, как быть. Сделать вид, что ничего такого не было и распрощаться безвозвратно или… Все туманно и неопределенно.

Нет, здесь все было искренне, легко и раскованно.

Мэй встала, раздернула шторы, вновь легла рядом и, прижавшись к нему щекой, начала шептать всякую ерунду. Потом успокоилась и сказала привычным для него ироничным тоном:

– Ты меня прости за грубость.

Павел хмыкнул:

– Наоборот, я должен тебя благодарить – вразумила неразумного. Ну, ты была хороша, прямо-таки катализатор бурного процесса. Ты меня правда любишь?

– Правда. Как никого раньше, – проникновенно прошептала девушка и тут же рассмеялась: – Ведь ты похож на моего отца, которого я ни разу не видела.

«М-да, – подумал Павел. – Это в постели она такая нежная и податливая, а в жизни ей палец в рот не клади – откусит вместе с рукой. Но любовь зла, а я ее люблю».

Старик на самом деле оказался опытным врачевателем, особенно в части изготовления снадобий против укусов местных гадов и кожных болезней. Колесников отнес несколько склянок с лечебными жидкостями в санчасть, они оказались весьма эффективными. Начальник санчасти попросил Павла наладить взаимовыгодный обмен с целителем, на что тот немедленно согласился, но с условием, что его будет сопровождать в качестве посредника Мэй, мол, без нее старик ничего не даст. Доктор понимающе улыбнулся, но условие принял, сказав, что все согласует с руководством. При этом выделил «Студебеккер», приписанный к санчасти, для доставки деду мясных консервов и прочих хозяйственных мелочей для обмена.

Машина довозила влюбленную парочку до поселка и забирала обратно часа через три-четыре, якобы необходимые для изготовления снадобий.

Когда Колесников выбрался из кабины самолета и спустился по штормтрапу, вместо Хэн Суна его встретили молодой лейтенант и сержант из соседнего полка. Павел не был с ними знаком, но мельком видел на общих дивизионных мероприятиях. Кобуры у них были расстегнуты.

Инстинктивно, сам не зная, зачем, Колесников небрежным движением тоже расстегнул кобуру.

– Товарищ капитан, по приказу начальника особого отдела вы арестованы. Предлагаю пройти с нами, – дрожащим от волнения голосом объявил лейтенант и взялся за рукоятку пистолета.

Колесников, в силу жизненных обстоятельств, хорошо изучил Уголовный кодекс, включая раздел для военных, а также воинские уставы и другие юридические документы.

– Я подчиняюсь командиру полка, а не особому отделу, тем более приказам, который отдает командир лично или в письменном виде.

– С командиром полка все согласовано, – сказал лейтенант.

– Командир полка со вчерашнего дня находится во Владивостоке, в служебной командировке. Вы свободны.

– Вы не имеете права…

Лейтенант потянул из кобуры пистолет. Но так и не успел ни закончить фразу, ни выхватить оружие, потому что получил кулаком в кадык. Он схватился за горло и осел на землю. Сержант был вооружен карабином Симонова, который неожиданно оказался в руках у Колесникова, а его бывший владелец вскрикнул от удара прикладом в область солнечного сплетения и согнулся, как басовый ключ.

– Я оказал сопротивление при попытке незаконного задержания неустановленными лицами. Ты даже не представился, – спокойным голосом пояснил Колесников, глядя на тяжело дышащего лейтенанта. Тот опять дернулся к пистолету, но, получив каблуком в лоб, успокоился и упал в бессознательном состоянии на землю. Павел забрал у него пистолет, сунул его в карман брюк, из карабина вытащил обойму и положил ее в другой карман.

Подбежал Хэн Сун.

– Я все видел, командир. Чудеса какие-то!

– Вот и хорошо. Видел, что не представились, видел, как пытались применить оружие и получили законный отпор. – Колесников бросил взгляд на незадачливых конвоиров.

– Понял, командир. Доложу, как нужно, если спросят.

Лейтенант внезапно очухался и затряс головой.

– А тебя, салагу, самого как минимум посадят на губу за утерю личного оружия, – проговорил с усмешкой Павел, обратившись к лейтенанту, и, не оглядываясь, двинулся в направлении жилого сектора. Он ничего не боялся, потому что был прав, вот только не понимал причин, по которым к нему прицепился особый отдел.

Придя в гостиницу, Павел сдал трофеи, пистолет и обойму, дежурному офицеру и, расписавшись в журнале, отправился к себе в комнату. Умывшись и переодевшись в спортивный костюм, он сунул кипятильник в банку с водой и разлегся на кровати. В дверь постучали.

«Опять эти, что ли…», – подумал Колесников, принял сидячее положение и крикнул:

– Входите, не заперто.

В комнату вошел лейтенант Мишин.

– Паша, Мэй арестовали. Непонятно, по какой причине.

Он замолчал, в ожидании реакции Колесникова. Тот не стал разыгрывать мелодраматических сцен, спокойно произнес, медленно проговаривая слова:

– Меня тоже пытались. Но не смогли.

– И что ты собираешься делать? – спросил Мишин.

– Да ничего я не буду делать, – мрачно проговорил Колесников. – Ждать у моря погоды буду. Эти скоро опять заявятся с правильными бумагами, когда дождутся командира, или красноперых привлекут, чтобы задержали до выяснения. Но, скорее всего, первое. Командир вернется завтра, так что спи спокойно, дорогой товарищ, до завтрашнего утра.

Павел оказался прав: в этот день его никто не беспокоил, а арестовывать пришли на следующее утро. Заявилось трое, на этот раз свои особисты. Группу захвата возглавлял старший лейтенант Евстафьев, заместитель начальника особого отдела. С Колесниковым Евстафьев был хорошо знаком, несколько раз вместе выпивали, поэтому он извинительно пожал плечами и молча протянул Павлу рапорт начальника особого отдела Хамовникова с резолюцией командира полка: «Поместить на гауптвахту до выяснения обстоятельств».

– Сдайте личное оружие, товарищ капитан.

Его завели в узкий пенал с откидной шконкой, которую днем пристегивали к стене, и ведром для оправки. Под потолком виднелось зарешеченное оконце, но без «намордника» в отличие от «нутрянки» Минского НКВД. Там и отхожее место было обустроено более цивильно, в виде чугунной чаши с рифлеными площадками для ног. Правда, без смыва. Смыв осуществляли сами заключенные посредством двух ведер с водой, выставляемых раз в сутки надзирателем.

«А здесь Средние века. Только никакой аббат Фариа утешать не придет», – подумал Колесников.

Он вспомнил, как его били перед каждым допросом, отводя в специальную глухую камеру. «Тут не рискнут, не тот контингент. Да и я не подозрительный окруженец, а капитан Советской армии».

Шконка находилась в рабочем состоянии, то есть была откинута от стены. Колесников присел и начал думать:

«Ну почему у меня жизнь такая ухабистая – то яма, то канава. И с женщинами не везет, а им еще больше не везет, когда я с ними сближаюсь: одну убили, другую арестовали с неясными перспективами, третья ноги сломала и осталась калекой на всю жизнь… – Он вновь вспомнил чудную девушку Веру из Осоавиахима. – Когда я вступил в Осоавиахим, то из обычной жизненной тягомотины мы сразу же попали в атмосферу ожидания войны, постоянно находились в состоянии настороженности, и это состояние непрестанно подогревали наши наставники, намеками, подтекстами, хотя прямо о неизбежности столкновения с фашисткой Германией не говорилось. Когда сняли Ежова и вместо него укоренился Берия, то кроме всего прочего бывшего наркома обвиняли в развале организации, а вот, мол, Лаврентий Павлович вновь ее поднимет на нужную высоту. И действительно, к нам завезли новое оборудование, планеры, сменились наставники, некоторые вернулись из лагерей после реабилитации, стали проводить пленумы и съезды Осоавиахима, где обсуждались насущные проблемы и выносились постановления».

Вот на одном из этих съездов он и познакомился с Верой, вернее, они и раньше были шапочно знакомы, а тут их двоих выбрали делегатами на съезд. Или депутатами…

Ее нельзя было назвать писаной красавицей, но она имела ладную спортивную фигурку, хорошо одевалась и как женщина выглядела весьма привлекательно. Но не это было главное в Вере. Она была исполнена какой-то надмирной одухотворенности, находилась как бы в непрерывном парении, бредила коммунистическими идеалами и мечтала о полетах к звездам.

– Мы обязательно полетим к звездам, вот только победим в войне и полетим.

Она ни капельки не сомневалась в неизбежности будущей войны, она хотела этой войны, она рвалась на войну. В свободное от заседаний время они гуляли по Москве, ели пирожки и пили газировку из автоматов. Еще катались на трамвае, однажды так заговорились, что не купили билеты и их оштрафовали. Они вовсе не обиделись, а восприняли этот факт как забавное приключение.

А потом она рассказывала о будущей, прекрасной жизни, фантазировала, рисовала благостные картины. Это не выглядело сумасшествием, это была концентрированная мечта. Знала бы она, какая жизнь ожидает их в недалеком будущем. Много позднее Павел понял, что именно на плечах таких, как Вера, они вытянули эту войну. А пока они гуляли и разговаривали.

Вера его заводила. И вовсе не коммунистическими натюрмортами, а как женщина – своим необузданным темпераментом, движением губ и блеском глаз. Павлу неодолимо хотелось ее обнять и долго-долго целовать в эти губы, в эти глаза. Что он и сделал, когда каким-то образом они завернули в пустую подворотню. А может быть, она специально привела его туда.

Они целовались до безумия, до изнеможения, а потом вернулись в общагу. Она отдалась ему сразу и без остатка. Они провозились всю ночь, а под утро Павел предложил Вере выйти за него замуж. Она тихо засмеялась:

– Ну что ты, Паша. Семья – это руина любви. Зачем тебе это? Нам и так хорошо.

После этого они часто встречались у него дома, когда не было родителей. Он полюбил чудную девушку Веру и надеялся, что это взаимно. Наверное, так оно и было.

А потом произошла беда. На площадку завезли планеры новой модели. Вера участвовала в испытаниях. Павел не участвовал, он сдавал курсовые экзамены в университете. Вера не справилась с управлением и рухнула на землю. Об этом ему сообщили день спустя, сразу после экзамена, который он сдал тогда на «отлично».

Павел приехал в больницу. Врач сказал, что Вера будет жить, но, вероятно, останется калекой на всю жизнь – у нее открытый перелом обеих ног, порваны связки. И еще он сказал, что на данный момент ее посещать не стоит. Потому что она находится в состоянии фрустрации. Павел не знал, что такое «фрустрация», но он очень хотел видеть Веру.

Когда он вошел в палату, Вера лежала на растяжке и дремала. Павел подошел и тронул ее за плечо. Она открыла глаза. Они были полны боли и досады.

– Ты зачем пришел, Паша? Теперь у нас пути разные. Уходи.

И вновь закрыла глаза. Он пытался что-то говорить, но Вера не отвечала. И он ушел. Может быть, смалодушничал, а может, так оно и лучше. Позднее Веру оправили в какой-то дальний санаторий, и Колесников потерял с ней связь…

Павел оторвался от воспоминаний и уставился на ведро в углу камеры. Глаза его были пусты, в голове роились мысли о ближайшем будущем.

«Сегодня меня вряд ли тронут. Не в качестве психологического давления – им нужна дополнительная информация для разговора со мной. Вероятно, они уже допрашивают Мэй. В чем же ее обвиняют? Скоро узнаем».

Начальник особого отдела майор Хамовников был умным, грамотным и дотошным в своей сфере офицером. Во время войны он служил в Смерше в качестве следователя, где приобрел обширный опыт по борьбе со шпионами, диверсантами и прочими врагами народа. На допросах он не кричал, не грозил, а пытался вести задушевные беседы, расслабляя допрашиваемого, вызывая его на откровенность. Если же возникала необходимость в физическом воздействии для развязывания языка, то это делали другие, в его отсутствие, а Хамовников потом возмущался содеянным и даже извинялся за причиненные неудобства, при этом продолжая вести разговоры «за жизнь». И такие методы срабатывали – самые упорные начинали давать показания.

За Павлом пришли утром. Трое: все тот же Евстафьев и с ним два солдата. Колесников даже не поднялся со шконки, а лишь посмотрел на вошедших отстраненным взглядом.

– Вас приказано доставить к майору Хамовникову. Сопротивляться не будете?

Евстафьев демонстративно потряс наручниками.

– Не буду, – успокоил его Павел, встал, потянулся и сделал несколько физических упражнений. – А умыться, побриться?

– Так обойдешься, не на парад. Только сапоги надень, а то простудишься, на улице прохладно, – съязвил Евстафьев.

Колесников никак не отреагировал на шутку старлея, молча поднялся и направился к выходу. По дороге в штаб их сопровождали любопытные взгляды сослуживцев. И хотя Колесников остался при ремне, портупее и кобуре, пусть и пустой, а конвой никак не демонстрировал свое усердие, весть об аресте командира эскадрильи уже разлетелась по воинской части, вызывая всеобщий интерес и недоумение.

Хамовников сидел за двухтумбовым письменным столом и что-то бодро писал в объемистом блокноте. Судя по мгновенной реакции на вошедших, он ожидал их прихода. Майор широко улыбнулся и махнул рукой в сторону стоящего у стены стула.

Колесников вольготно развалился на предложенном месте, забросив руки за спинку, всем своим видом показывая, что его ничуть не смущает этот вынужденный визит. При этом он подумал: «В Минске сиденье было без спинки, металлическое и намертво привинченное к полу. А здесь обычный стул. Видимо, особист не опасается нападения, пригласил-де поболтать о том о сем».

Уголки рта майора дернулись – он не привык к подобному поведению в стенах своего кабинета, поэтому несколько смутился, но, сделав над собой усилие, сказал спокойно:

– Ну что же вы, товарищ капитан, так грубо обошлись с ребятами на аэродроме?

Колесников после небольших раздумий ответил:

– Вы же читали мое личное дело, товарищ майор: я много где побывал и много чего повидал. И если бы я не был постоянно начеку, а меня заставила жизнь, то давно бы кормил червей. Подошли какие-то салаги и взялись меня арестовывать. Толком не представились, не предъявили никаких бумаг. Губенки и ручонки трясутся, как будто они совершают что-то противозаконное, как неопытные урки, ограбившие ларек и попавшиеся на горячем. Ну, вот я их и поучил немного, прибавил ума-разума. – Улыбка сползла с лица Хамовникова, а Колесников тем временем продолжил: – И давайте не будем играть в эти психологические поддавки, товарищ майор, я в них уже наигрался. Лучше вызовите пару костоломов, пускай настучат мне по ребрам для пущего красноречия, а потом мы продолжим разговор в нормальном режиме, без всяких каверзных подходцев. Вопрос – ответ. Так мне привычней…

– Давайте без поддавков, – неожиданно согласился Хамовников. Он умел быстро перестраиваться по ходу беседы. – Да, тут у меня мелкая промашка вышла, поторопился. Но ведь и меня торопили. Пришел приказ немедленно арестовать капитана Колесникова, подозреваемого в шпионаже. Я выполнил приказ… пусть и со второй попытки.

– Можно вопрос? – подал голос Колесников.

– Задавайте.

– А зачем меня сразу в камеру определили, а не оставили в номере под охраной? Я ведь только подозреваемый.

– Ну, вы же прошли войну, товарищ капитан, и прекрасно информированы про побеги государственных преступников при помощи воздушного транспорта. А вам уж очень просто – сел в самолет и улетел, на радость врагам. Это маловероятно, но ведь возможно же? Вот мы и перестраховались. Что вам мешало, судя по вашим способностям, нейтрализовать охрану и улететь? Береженого Бог бережет и конвой стережет. – Взгляд у майора посуровел. – Какие у вас отношения с сотрудницей китайского контингента Мэй Лань?

Павел пожал плечами:

– Любовные. Это моя женщина. Я с ней спал. При чем здесь шпионаж?

– Притом. Во всех разведках мира это называется «сладкая ловушка». Сначала любовь, а потом вербовка в качестве платы за удовольствие. Вы сами-то уверены, что вам ее не подложили, что она не является той самой «сладкой ловушкой»?

Майор вопросительно посмотрел на Колесникова. Тот несколько замялся.

– Почти уверен, – выдавил из себя Павел. – А в чем ее обвиняют?

– Она является агентом Гоминьдана. Доказательства неопровержимые. А вы с ней постоянно находились на связи, на тесной связи. – Хамовников ухмыльнулся. – Я, честно говоря, не верю в вашу виновность, но надо проверить. А лучше всего чистосердечно признаться. О чем вы с ней беседовали? Какие передавали сведения? Глупость и наивность не являются оправданием. Вспоминайте, чтобы мы вовремя приняли контрмеры. Вам это зачтется.

Майор впился взглядом в Колесникова, тот понял, что шутки кончились.

– Да вроде бы ничего такого я ей не говорил – так, пустяки всякие…

Мысли застучали в голове Колесникова, как камушки в погремушке: «А ведь он не врет, иначе какой смысл в моем аресте? Хамовников – умный мужик, и у него достаточно забот по службе, чтобы устраивать тут клоунские игры. Мэй действительно является иностранным агентом. Вот ведь незадача! И зачем ей это? Во попал! Судьба-гадюка неизвестно откуда выползет и за какое место укусит. Увидеться бы с Мэй, поговорить по душам… А если увидеться! Спровоцировать свидание».

– Товарищ майор, а я ведь могу помочь расследованию. Устройте нам свидание, я с ней поговорю, постараюсь убедить в сотрудничестве. Может быть, в силу наших отношений, она мне расскажет больше, чем вам? А мне это зачтется, как вы говорите.

Колесникову было плевать на все эти шпионские игры, вернее, они отодвигались на второй план, на первом оставалась любовь. Он любил эту девушку, страстно желал ее видеть, быть может, в последний раз, хотел выяснить отношения до конца.

Хамовников надолго задумался, и было над чем. Китайцы настойчиво требовали передать им агента Гоминьдана Мэй Лань для расследования ее вредоносной деятельности и последующего наказания. Так было написано в официальном письме. А ведь это дело действительно больше касалось китайской стороны, хотя Мэй Лань и осуществляла свою деятельность в советской воинской части. И ее придется им выдать в ближайшее время. Неминуемо. Особист не верил в шпионскую деятельность Колесникова, а тут появилась возможность получить дополнительные сведения, пока существует такая возможность. «С паршивой овцы хоть шерсти клок».

– Хорошо, я вам устрою свидание, а вы уж постарайтесь, товарищ капитан. И вспоминайте, вспоминайте, о чем вы с ней беседовали. Сидите и вспоминайте до завтра.

Хамовников хлопнул ладонью по столу:

– Конвой!

Колесников думал, что его поведут или даже повезут на встречу с Мэй, но все оказалось намного проще. Ее камера находилась в том же здании, что и его, через две стенки.

Щелкнул замок, дверь открылась, и Павел увидел Мэй, сидящую на шконке. Она была одета в бесформенный, заляпанный краской комбинезон, в косынке, сооруженной из какого-то подвернувшегося под руку цветастого лоскута и резиновых тапочках на босу ногу. Девушка не выглядела сломленной или запуганной – весь ее вид, ее поза подчеркивали безразличное отношение к происходящему, как будто события в этом мире проходят сквозь нее и мимо нее.

Увидев Колесникова, она встрепенулась, в ее глазах загорелась радость и надежда, но осознав, что Павел прибыл под конвоем, она вернулась в исходное состояние отрешенности. Колесников присел рядом, положил ей руку на колено. Один из конвоиров задержался в дверях, но Павел так красноречиво зыркнул на него, что тот немедленно ретировался, захлопнув за собой дверь.

Они молча сидели, сцепившись взглядами, потом Мэй сказала:

– Я думала, что ты пришел меня спасать, а ты сам арестован. Из-за меня?

Павел сразу понял, что с Мэй, насколько он ее изучил за время их знакомства, нет смысла темнить. Она моментально почувствует фальшь. Да и зачем фальшивить, если это их последняя встреча, если, конечно, не произойдет какое-нибудь чудо. Но в чудеса Колесников верил мало, он верил в чудотворцев, которых в их случае не предвиделось.

– Да, из-за тебя, – сказал Колесников, не отрывая взгляда от Мэй. – Мы теперь с тобой агенты Гоминьдана, парочка, баран да ярочка. А сюда меня послали, чтобы я выведал у тебя шпионские секреты. Давай выкладывай все как на духу.

Такая откровенность Колесникова насмешила Мэй, она по-девчоночьи хихикнула.

Павел заметил небольшую ссадину на лице девушки.

– Тебя били?

– Совсем чуть-чуть. Для порядка. Но этот ваш майор запретил, сказал, что это не наше дело, а китайское. Чудной!

Она насмешливо хмыкнула.

Павел схватил ее за плечи и начал целовать в губы, в глаза, в нос. Она сначала поддалась его неудержимому порыву, начала было отвечать на поцелуи, но потом неожиданно отстранилась.

– Не время, Паша.

– А чему время? – воскликнул Колесников. – Я что, пришел сюда, чтобы выведать какие-то твои тайны? Это сказка для дураков и особистов. Я просто хотел увидеть тебя.

– Прямо шекспировские страсти, – сказала Мэй с невозмутимостью в голосе. – А я ведь действительно агент Гоминьдана. Правда, тебя не задействовала в своих комбинациях, можешь так и передать своим чекистам.

– А зачем тебе это?

Павел реально не понимал, зачем красивой, умной, устроенной в жизни девушке влезать в какие-то политические интриги.

– Так жизнь разметила. – Мэй легким движением поправила косынку на голове. – Я расскажу, в этом нет никакого секрета. Мой родной брат боролся против коммунистов еще при власти Чан Кайши. Уж не знаю, кто его так настроил, но он вступил в террористическую ячейку и участвовал в антиправительственных акциях. Ячейку разгромили, брата приговорили к расстрелу. Я носила ему передачи в тюрьму, и мной заинтересовался один с виду неприметный мужчина. Позднее оказалось, что он занимался вербовкой агентуры. Он меня пригласил поужинать вместе, пообещав посодействовать в участи брата.

Мы сидели в ресторане и сначала говорили ни о чем. Я в первую очередь думала, что он хочет воспользоваться мной как любовницей, но все оказалось не так, он даже об этом не заикнулся. Он предложил мне стать секретным агентом, зная о том, что я свободно владею русским языком. Я согласилась, я очень любила своего брата. И вербовщик выполнил свое обещание – расстрел брату заменили на пять лет отсидки. Но это его не спасло.

Когда к власти пришел Мао Цзэдун, брата освободили по амнистии. Он опять ввязался в политическую борьбу, снова приобщился к какой-то подпольной ячейке, он был идейным антикоммунистом. Его вычислили и расстреляли.

А я оказалась в положении той собаки, которая попала лапой в колесо – беги или тебя разнесут по ухабам. Меня через какие-то невидимые связи пристроили переводчицей в вашу часть, и я добросовестно отрабатывала, собирала нужную информацию. А теперь я вот здесь. – Мэй окинула взглядом камеру и погладила Павла по щеке. – Но мне повезло, потому что я встретила тебя. Пусть ненадолго, но я получила свой кусочек счастья.

Девушка замолчала.

– А ты тоже ненавидишь коммунистов? – спросил Павел.

– Мне они безразличны – что Чан Кайши, что Мао, что красные, что бордовые. Я хочу замуж выйти за любимого человека, родить детей и жить спокойно и благополучно. Но судьба завернула не в ту сторону.

– Что с тобой теперь будет?

Колесников напрягся.

– Передадут китайским властям, а там, скорее всего, расстреляют.

– Но этого не должно случиться! – воскликнул Павел.

– Так и будет. Восприми это как фатум.

Дверь камеры приоткрылась:

– Время свидания закончилось.

Мэй горячо обняла Павла и зашептала прямо ему в ухо:

– Лю Чан. Запомни это имя. Он такой же агент, как и я. Работает у технарей. Сволочь конченая. Сдай его своим – это может облегчить твою судьбу. Прощай, любимый. Иди.

Она резко отстранилась от Колесникова. Тот встал, с минуту смотрел на съежившуюся в углу Мэй, потом резко развернулся и вышел прочь.

Когда его завели в камеру, он увидел сидящего на шконке майора Хамовникова. Тот жестом пригласил Павла присесть рядом.

– Не ожидал? – сказал Хамовников вместо приветствия. – Ну, давай рассказывай, что сумел выяснить. Что она тебе интересного рассказала. Сотрудничество со следствием предполагает уменьшение наказания.

– Она назвала имя еще одного агента – Лю Чан. Работает с технарями, – после небольшой паузы выдавил из себя Колесников.

– Еще что?

– Рассказала, как стала агентом. Печальная история, вряд ли она вас, товарищ майор, заинтересует.

– Меня интересует все, что касается наших общих врагов, товарищ капитан. – Хамовников расплылся в обаятельной улыбке. – Давай, выкладывай.

– Хорошо, расскажу, – согласился Павел. – Но есть одно обстоятельство. Мне нужно обязательно встретиться со старшим лейтенантом Лопатниковым или Иноземцевым и передать им дела по командованию эскадрильей.

– Хорошо, – немного подумав, согласился Хамовников. – Встретитесь. А сейчас вернемся к нашей теме.

Лю Чан был арестован в тот же день, а вечером в камере Павла появился Иноземцев.

Колесников понимал, что в покое его не оставят, что Хамовников действует не по своей воле, а с подачи следственной части. Он уже сталкивался с этой публикой по прошлому делу и хорошо изучил их методы и повадки.

«Два раза в одну и ту же кучу дерьма вляпаться – это ж надо умудриться! Нет уж, надо как-то выкручиваться…» Именно для этого он и попросил свидания с одним из своих офицеров, а вовсе не для обсуждения рабочих моментов.

– О, женщины, вам имя вероломство! – продекламировал Иноземцев прямо с порога. – Здравия желаю, командир. Надеюсь, что это не всерьез, нервы помотают и отпустят?

На его асимметричном лице светилась лукавая улыбка. Он умел поднять настроение.

«Ему бы конферансье на эстраде работать», – с усмешкой подумал Колесников.

– Нет, Коля, здесь все всерьез.

– О да! Прекрасная дама завербовала тебя во время соития, – не унимался Иноземцев.

– Перестань кривляться и слушай. – Колесников достал из кармана клочок бумаги. – Вот это записка от Ивана Никитовича Кожедуба, знаешь, кто такой. Здесь он просит в случае необходимости срочно связаться с ним. Кто обратится с этой запиской, не указано. Все знают про обширные связи Кожедуба в руководстве, поэтому без веских причин не откажут. А какие могут быть веские причины по поводу тебя? Никаких. Сходи на ЦУС, свяжись с Кожедубом, объясни ему суть моего дела. И скажи, что я согласен на его предложение.

– Понял. – Улыбка сползла с лица Иноземцева. – Сделаем. Что еще?

– А еще вот что… Готовьтесь, что нас, возможно, всей эскадрильей переведут в состав 324-й авиадивизии. Кто-нибудь будет против?

– Да вряд ли, если всем составом. – В голосе Иноземцева не чувствовалось ни капли сомнения.

– Вот и ладушки. Только держите язык за зубами. Свободен.

– Слушаюсь.

Иноземцев развернулся через левое плечо и направился к двери. Колесников знал, что, несмотря на все свое природное фиглярство, старший лейтенант, командир второго звена, сделает все возможное, чтобы выполнить его поручение.

Когда Иноземцев вошел в кабинет начальника центрального узла связи, капитан кого-то рьяно отчитывал по телефону:

– Нас не интересуют попытки, нас интересует результат. И кто же оборвал этот провод – кабан, ежик? Идите и восстанавливайте.

Не отрываясь от телефона, он указал вошедшему на стул. Иноземцев сел и, когда, наконец, капитан бросил в ярости трубку на рычаг телефона, протянул ему записку Кожедуба. Тот, слегка успокоившись, прочитал бумагу и задумался, озадаченно почесывая затылок.

– А как ты познакомился с полковником Кожедубом? – спросил капитан, недоверчиво глядя на Иноземцева.

– Пересекались по службе. Я ему помог в одном важном деле.

Иноземцев вдохновенно лгал, понимая, что никто ничего проверять не будет.

Капитан еще раз пристально посмотрел на неожиданного просителя и, сняв телефонную трубку, набрал три цифры.

– Ефрейтор Ездовой на связи.

– К тебе сейчас подойдет старший лейтенант Иноземцев. Сделай, что он попросит.

– Слушает Кожедуб. Кто на связи?

– Это старший лейтенант Иноземцев, звоню по просьбе капитана Колесникова.

– Ну и как он там? Не надумал ко мне перейти?

– Надумал, но у него проблемы.

– Какие еще проблемы?

– Его подозревают в шпионаже.

– Опять двадцать пять! Подробности?

– У него любовь с местной девушкой, а она оказалась агентом Гоминьдана.

– Не продолжай, все понятно. Помогу, чем смогу.

Распознав самолет, дежурный диспетчер дал разрешение на посадку. Транспортник «Ли-2», освободив взлетную полосу, аккуратно вырулил на стояночное место. С трапа спустились три офицера – майор и два капитана в летной форме – и, узнав, где находится штабной корпус, прямиком направились туда. Командир дивизии находился на месте и сразу же принял визитеров.

Ему тут же показали приказ командира корпуса, согласованный с генерал-полковником Жигаревым. В приказе говорилось, что с целью укрепления летных кадров во вновь созданных летных частях личный состав первой эскадрильи под командованием капитана Колесникова переводится в распоряжение 324-й истребительной авиадивизии полковника Кожедуба. К выполнению приказа приступить немедленно, обеспечить… и так далее. Подпись. Печать.

Комдив странно посмотрел на стоявших перед ним офицеров и, несколько замявшись, сказал:

– Капитан Колесников арестован и находится на гауптвахте.

– У нас досидит, у нас есть своя гауптвахта, – последовал немедленный ответ.

– Он арестован по подозрению в шпионаже и находится в ведении особого отдела.

Комдив находился в явном замешательстве.

– У нас тоже есть особый отдел, Колесников перейдет в его ведение. Какие еще будут возражения?

Стальные нотки в голосе майора не предполагали альтернативы. Комдиву осталось только пожать плечами:

– Никаких.

Проследовав по коридору, троица вошла в кабинет Хамовникова.

– Вы по какому вопросу?

Майор, увидев незнакомые лица, тут же предположил неладное. Ему представились и предъявили приказ командира авиакорпуса.

– Но Колесников арестован по распоряжению УМГБ!

Хамовников сохранял невозмутимость, но, судя по подергивающимся уголкам рта, это давалось ему с трудом.

– Покажите распоряжение.

– Это было устное распоряжение.

Разговор становился все интереснее.

– Это для нас не аргумент. Мы обязаны выполнить письменный приказ командования любыми способами. – Майор ронял слова с методичностью кувалды, бьющей по наковальне.

– Но я не могу… – Особист привстал со стула.

– Можете.

Лейтенанты, сопровождающие майора, обнажили стволы.

– Не дергайтесь, товарищ Хамовников, сядьте. Я не завидую тем, кто противодействует выполнению приказа командующего.

– Но я должен согласовать вопрос с командиром дивизии, – не унимался Хамовников.

– Уже согласовано, он дал добро, – последовал ответ. – Мы зря теряем время.

Под конвоем визитеров Хамовников дошел до гауптвахты и распорядился освободить капитана Колесникова. Тот немедленно был препровожден в транспортный самолет.

Глядя вслед уходящей группе офицеров, Хамовников облегченно вздохнул и подумал: «Баба с возу – кобыле легче. Пускай с ним теперь Кожедуб возится».

Он не особо верил в вину Колесникова, но служба есть служба.

В тот же день эскадрилья в полном составе покинула прежнее место расположения. Хамовников немедленно доложил о происшедшем куратору из МГБ и, не получив никаких новых распоряжений, успокоился. Оказалось, рано.

На следующий день к нему заявилась делегация из следственной части. Она намеревалась депортировать подозреваемого капитана Колесникова во Владивосток для проведения дальнейших следственных действий. Что-то не состыковалось между двумя ветвями грозного ведомства.

– У вас есть письменный приказ на депортацию Колесникова? – задал резонный вопрос Хамовников, наученный предыдущим горьким опытом.

– А зачем? Мы вам расписку оставим.

Особиста обуяло злое веселье, ему захотелось отыграться на этих чванливых представителях безопасности за свою недавнюю оплошность.

– Расписку вы, конечно, можете написать, да только вот депортировать некого. Колесникова приказом командира авиакорпуса, согласованным с Главкомом ВВС, перевели в 324-ю авиадивизию. Вам туда.

Хамовников изобразил на лице улыбку.

Когда очередные визитеры покинули кабинет, он облегченно вздохнул, вынул из сейфа бутылку водки и, налив полный стакан, осушил его в два глотка. Крякнув и проведя рукавом по губам, он подошел к окну и отодвинул занавеску. На дворе стояла ранняя весна, природа просыпалась и вселяла надежды на лучшее будущее.

Часть четвертая

«Черный четверг»

«Сладость победы стирает горечь терпения».

Арабское изречение

Территория дивизии Кожедуба выглядела более ухоженной, чем предыдущее место службы: деревья побелены, трава скошена, дорожки посыпаны кирпичной крошкой, вдоль дорожек – щиты с красочными плакатами патриотичного содержания. Возле курилки был установлен фонарь с тремя плафонами и выключателем на столбе.

Эскадрилья разместилась в выделенном ей блоке, сразу же была поставлена на довольствие. Офицеры обустраивали новое жилье в ожидании распоряжений начальства.

На следующий день личный состав отправился принимать новую технику. К Колесникову прибежал посыльный с приказом немедленно прибыть в штабной корпус к полковнику Кожедубу.

В кабинете было изрядно натоплено. Иван Никитович сидел за письменным столом в расстегнутом кителе и задумчиво смотрел на висевшую на стене картину художника Авилова «Поединок на Куликовом поле».

Колесников доложил о прибытии, Кожедуб с места в карьер задал ему вопрос:

– Ну что же ты так неаккуратно! У тебя с этой женщиной хотя бы всерьез?

– Более чем. – Колесников присел на край стула, повинуясь жесту Кожедуба.

– Это тебя оправдывает. Никакая нормальная баба не втянет своего мужика в сомнительную авантюру. А то – раз шпион, два шпион… За тобой уже приходили следователи, сразу же после твоего убытия из части, мне уже доложили. И сюда доберутся. Не там ищут. Как писал мой друг, поэт-фронтовик:

Когда ты встал не с той ноги,

Ищи врага – кругом враги.

Кожедуб с усмешкой посмотрел на Павла, опустившего глаза.

– Не бери в голову, Паша. Разберемся помаленьку. Спорить с ними бесполезно, как с патефоном. Попробуем надавить через свое начальство. А ты за территорию части ни ногой, разве что на истребителе, а то отловят, как куропатку, и в клетку посадят. С них станется. – Он на секунду замолк. – Ладно, тут ты мне не помощник, иди к эскадрилье, полетайте там кругами, проверьте все. Двое суток на подготовку техники, потом в бой. У нас все жарче становится. Китайцы давят, американцы бомбят переправы, чтобы отсечь снабжение. Вот оттуда мы их и должны вытеснить в ближайшее время. Все, свободен.

Насчет «и сюда доберутся» Кожедуб оказался прав. Через два дня к пропускному пункту подъехал черный автомобиль. Из него вылезли двое в штатском с каменными лицами, прошли на КПП и, предъявив удостоверения сотрудников МГБ, попытались пройти на территорию части. Но, к их удивлению, дежурный сержант и не думал их пропускать.

– Не положено. Нет оснований.

– Как это «не положено»? – возмутился один их гостей, с трудом сдерживая ярость. – Мы из госбезопасности, вам предъявили документы.

Он явно не привык к подобному обращению.

– Не положено. Вас нет в списках.

Дежурный походил на газировочный автомат, в который опустили три копейки и, не получив ничего взамен, стали стучать по нему кулаком.

– Свяжите нас со своим начальством.

Сержант взялся за телефон и вызвал дежурного по части.

– Тут какие-то два гражданских прибыли. С удостоверениями МГБ. Требуют, чтобы их пропустили. Понял. – Положив трубку, он обратился к стоявшим в нетерпении посетителям: – Сейчас дежурный по части подойдет.

Вскоре появился лейтенант с красной повязкой на рукаве.

– Слушаю вас, товарищи.

Изучив удостоверения, он пояснил:

– На территорию истребительной авиадивизии может беспрепятственно проходить личный состав дивизии, представители вышестоящего командования, граждане, обладающие спецпропусками или по прямому указанию командира дивизии. Здесь спецобъект.

Несмотря на официальный тон, в голосе лейтенанта сквозила скрытая издевка. Его не смущала принадлежность посетителей к грозному ведомству. Он был заранее предупрежден Кожедубом о возможных подобных наскоках.

– У нас есть приказ об аресте капитана Колесникова, подозреваемого в шпионаже. – Из тонкой кожаной папки появился лист бумаги с печатью. – Мы обязаны выполнить приказ.

– На территории авиадивизии действуют только приказы командира авиадивизии. Доложите своему руководству, что в силу обстоятельств непреодолимой силы вы не в состоянии выполнить этот приказ. Еще вопросы есть?

– Вы можете нас связать с полковников Кожедубом?

– Можем. – Лейтенант утвердительно кивнул. – Но это мало что изменит.

На коммутаторе ответили, что телефон командира занят, и что он перезвонит, как освободится. Трехминутное ожидание привело визитеров в нервное состояние. Наконец в трубке раздалось:

– Слушает Кожедуб.

Вникнув в суть претензий, он ответил с интонацией, исключающий какие-либо уступки:

– Капитан Колесников является боевым летчиком, командиром эскадрильи, участвующей в боевых операциях. Без письменного приказа командира авиакорпуса я не вправе ослаблять боеспособность вверенного мне соединения. Честь имею.

Разговор по телефону полковника Кожедуба с генералом Беловым.

– Что у тебя за конфликт с безопасностью, товарищ Кожедуб? Они на тебя телегу накатили, мол, препятствуешь следственным действиям по некоему капитану Колесникову. Откуда у тебя там шпионы завелись?

– Из него такой же шпион, как из меня балерина. Его уже в начале войны обвиняли в шпионаже, а потом реабилитировали. И вот опять… Не везет парню. Он со мной всю войну прошел. И сейчас командует лучшей эскадрильей. На воду дуют опера. Вы же все понимаете, товарищ генерал. А телега пришла с серьезного уровня?

– Из Владивостокского отделения. Сверху им спустили, чтобы самим не утруждаться. Видимо, не столь уж важное дело. А в чем там суть?

– Да с одной китаянкой он из контингента связался. Любовь у них. А она оказалась агентом Гоминьдана. Вот и перестраховываются.

– Для тебя это принципиально?

– Принципиально с точки зрения боеготовности дивизии. Я могу поручиться за Колесникова – пуд соли вместе съели.

– Ладно. Что-нибудь придумаем. Живите дальше.

Сработали какие-то неявные связи, закрутились бюрократические шестеренки, и вскоре в часть приехал представитель госбезопасности в форме капитана. Его допустили до Колесникова. Павла допросили, хотя допрос больше походил на беседу двух приятелей. Вскоре дело закрыли.

А через пару недель капитану Колесникову присвоили очередное воинское звание майора: Кожедуб слов на ветер не бросал. Его эскадрилье было придано еще одно звено под командованием старшего лейтенанта Полонского, личности неординарной, его отрекомендовал лично Кожедуб с самой лучшей стороны.

Александр Полонский имел аристократическую внешность: высокий лоб, прямой с небольшой горбинкой нос, большие светло-серые глаза, светлая кожа без малейшего намека на загар и правильно очерченные тонкие губы, слегка растянутые в вечной иронической усмешке.

Он воспитывался в детском доме, родителей своих не помнил – сгорели в пожаре революции, но они явно не принадлежали к рабоче-крестьянскому сословию. Полонский появлялся на людях всегда аккуратно причесанным и гладко выбритым. Его сапоги, изготовленные из мягкой дорогой кожи, были всегда начищены до блеска, форма сидела безукоризненно.

Но это не имело никакого отношения к его летному мастерству. Пилотом он был от Бога, как будто родился за штурвалом. В небе он умудрялся выписывать такие замысловатые фигуры, выкидывал такие фортели, что все только за голову хватались.

Колесников быстро сошелся с Полонским. Они варились в одном «социальном котле», разве что со сдвигом во времени, оба учились в Московском университете, Паша на философском, а Саша на филологическом факультете, участвовали в одних и тех мероприятиях, учились у тех же профессоров, знали все байки, ходившие в студенческой среде. Но Полонский, в отличие от Колесникова, университет окончил, позднее, сразу после войны.

– А что тебя привело в военную авиацию? – как-то спросил Павел. – Это как-то далековато от литературы и языков.

– Как говорится, он безудержно стремился к звездам, но всю жизнь ездил на трамвае, – с привычной усмешкой проговорил Полонский. – Меня посадили на трамвай со стандартным маршрутом. Я же хотел углубиться в литературу, жить в литературе, даже пробовал писать и посылать свои рассказы в журналы. Но везде получал отказ, в то время как бездарные сынки и дочки новоявленных столпов русской словесности всегда шли на зеленый светофор.

Как-то неуютно жить в этом мире без роду без племени – человек ниоткуда. Я попытался вычислить свою генеалогическую историю, и мне это удалось. По прямой мужской линии я происхожу из польского шляхетского рода Полонских. Прошу любить и жаловать. Я даже в Ленинграде нашел дом своего прадеда. Он был известен как журналист «Вестника Европы» во второй половине девятнадцатого века. Только не говори никому, а то меня репрессируют. Шучу…

Меня после окончания универа распределили в подмосковное захолустье учителем литературы старших классов, то есть посадили на унылый трамвай. В детстве я запоем читал Майн Рида и Александра Дюма – библиотека в детдоме была приличная, я стремился к яркой, насыщенной событиями жизни, где можно было познать себя и проявить свои таланты, а тут… «У Онегина было тяжело внутри, и он пришел к Татьяне облегчиться».

Я не доехал до этой деревенской школы, принял другое решение, чтобы потом, долгие годы не жевать перед сном сопли, жалея об упущенных возможностях: я подал документы в летное военное училище, благо в университете увлекался планеризмом. Да ты знаешь – сам из таких.

Ведь это было так давно

И где-то там, за небесами…

Куда мне плыть, не все ль равно,

И под какими парусами.

– Николай Гумилев, – задумчиво проговорил Колесников.

– А ты его откуда знаешь? – Глаза Полонского загорелись живым интересом. – Он в хрестоматиях не присутствует, он же запрещенный, по крайней мере, официально, запрещен для публикаций.

– Да так. Интересовался, – уклонился от прямого ответа Колесников.

– Ну да, его часто цитируют на всяких литературных сборищах. И никого это особо не волнует – бюрократическая инерция, все давно быльем поросло, отрыжка российской смуты.

Они часто, оставшись вдвоем, вели подобные интеллектуальные разговоры. Полонскому, как натуре творческой, они служили отдушиной, сладостным погружением в полузабытое прошлое, в беззаботную студенческую феерию.

Но по службе старший лейтенант Полонский числился требовательным, справедливым и хватким командиром, готовым постоять за своих подчиненных.

Колесников познакомился с творчеством Гумилева по случаю, в силу своей дотошной, любознательной натуры. На студенческих вечеринках один парень часто читал хорошие стихи, никогда не называя их автора.

Павлу стихи очень понравились, он отправился в университетскую библиотеку и процитировал одно из четверостиший пожилой библиотекарше, пересидевшей тут все войны и революции. Она тут же назвала имя поэта.

– Но в каталоге нет его книжек – изъяли, давно, еще в двадцатые годы, – сказала старушка и с интересом посмотрела на Колесникова. – А вам, молодой человек, зачем это?

– Прекрасные стихи, а кто написал, не знаю, – честно признался Павел.

– Я могу вам помочь, дать почитать стихи Гумилева, но только здесь, при мне.

Она на несколько минут отлучилась и вернулась с тоненькой потрепанной книжицей. – Вот!

Позднее Павел докопался до биографии поэта. Серебряный век, экспедиции в Абиссинию, женитьба на Анне Ахматовой, «Цех поэтов», а потом участие в заговоре Таганцева… «Уж как Гумилева туда занесло? Расстрелять такого поэта без суда и следствия?! В его стихах нет ничего против советской власти!»

Колесников, который воспитывался в эпоху Сталина, долго не мог разрешить для себя эту дилемму: с одной стороны, вроде бы враг, а с другой… Наконец, он предположил, что в те смутные времена Иосиф Виссарионович еще не имел всей полноты власти, уж он бы не позволил расстрелять Гумилева. На этом Колесников и успокоился.

Дивизия продолжала жить своей жизнью, набиралась боевого опыта в локальных стычках с американцами. Кожедуб сразу осознал, что личный состав в моральном и психологическом плане полностью не был готов к воздушным боям. Пять лет мирной жизни расслабили фронтовиков и не привили боевой дух вновь прибывшим. Американцев пока не воспринимали такими же врагами, как фашистов, но не забывали и о сталинских лозунгах: «Если враг не сдается, то его уничтожают», «Кто не с нами, тот против нас».

Трижды герой Советского Союза полковник Иван Никитович Кожедуб, прекрасно понимал, что Корейская кампания не ограничится локальными воздушными конфликтами, он готовился к худшему, настраивая подчиненных на самый неблагоприятный сценарий. Он гонял пилотов «МиГов» в хвост и в гриву по всем направлениям, особенно по физической подготовке. «Это вам не на «ишаках» заруливать!» При этом, не ограничиваясь тренировками, ветеран старался натаскать их в процессе реальных боевых действий, стремился принять участие в любой боевой операции, чего регулярно требовал от руководства авиакорпуса.

И он оказался прав.

В самом конце Великой Отечественной войны, когда советские войска уже подходили к Берлину, эскадрилья Кожедуба патрулировала воздушное пространство над городом, очищая берлинское небо от остатков немецкой авиации. Однажды, оторвавшись от ведомых, он обнаружил, что к нему приближаются два американских «Мустанга» с неясными намерениями. Вскоре ситуация прояснилась – американцы атаковали его, не осознавая, на кого нарвались. Не тот класс, не тот опыт был у американских пилотов.

Кожедуб разворотом ушел с линии огня, набрал высоту и, в свою очередь, атаковал самолеты «союзников». Сначала один, потом второй. Проследив за двумя удаляющимися шлейфами дыма, он вернулся к своей эскадрилье.

Дело тогда замяли, к списку сбитых вражеских самолетов «Мустанги» не добавили, но генерал-лейтенант Савицкий сказал пророческую фразу: «Да не огорчайся ты, Иван. Эти два самолета в счет будущей войны».

Но их так и не добавили в трофейный список во время конфликта в Корее, потому что полковник Кожедуб не должен был сбивать там никаких самолетов, ему настоятельно рекомендовали не участвовать в боевых вылетах.

Советские летчики исключительно редко попадали в плен, но тем не менее. А тут, если пленят трижды героя Советского Союза… Да хоть застрелись!

Рекомендовали, но приказать не могли. Существовало негласное правило: если командир авиадивизии не способен управлять истребителем и не участвует в полетах, он подлежит увольнению в запас или переводу на штабную работу – бумажками шелестеть.

Такой расклад Кожедуба никак не устраивал. Он, невзирая на запреты, освоил все новые виды истребителей, включая реактивные, находился в прекрасной физической форме и был готов в любой момент ринуться в бой.

Контролировать азартного комдива поручили начальнику политического отдела дивизии, которого все называли просто замполитом. Но это мало помогало – стоило ему куда-нибудь отлучиться, как Кожедуб тут же садился в самолет.

Колесников собирался пойти на аэродром – отправить Лопатникова с компанией на разведывательный облет приграничной территории, когда к нему зашел посыльный из штаба.

– Товарищ майор, вас вызывает командир.

Кожедуб находился в прекрасном настроении.

– Начальник политотдела убыл на совещание. Полетаем?

Глаза его были полны азарта, он нетерпеливо потирал руки, как игрок в предвкушении выигрышной партии. Такие предложения поступали не в первый раз и Колесникова особо не радовали. Случись что с комдивом, Павла моментально сделают козлом отпущения.

– Ну… товарищ полковник… У нас уже назначена пара для патрулирования переправ…

– Вот мы и будем патрулировать, – перебил его Кожедуб. – А ребят пошли китайцев натаскивать – их командование сделало запрос на инструкторов. Временно, конечно. Мы с тобой полетим контролировать мосты. Я у тебя буду ведомым.

Колесников понял, что ему не отвертеться, что против лома нет приема, и дал согласие. Кожедуб открыл стенной шкаф и тут же, не стесняясь, быстро облачился в летную форму:

– Поехали!

«МиГи» стояли с уже разогретыми двигателями, когда Лопатникову сообщили об изменении в составе воздушного патруля. Он скорчил недовольную мину, но смирился с неизбежным.

Покружившись над мостами с вереницами грузовиков и оценив окружающую обстановку, Колесников было собрался возвращаться на базу, но в наушниках раздался голос Кожедуба:

– Давай дальше пролетим, до моря. Посмотрим, что там.

– Товарищ полковник, но это же запрещено, вы сами и запретили.

Колесников, конечно, выполнил бы приказ, кто запретил, тот и разрешит, но Кожедуб дал отбой:

– Слушаюсь и повинуюсь ведущему.

Это была шутка. Павел вздохнул с облегчением.

Неожиданно из-за горизонта появилось три самолета, по признакам – два «шутера» и бомбардировщик «В-29».

– Товарищ полковник, вы видите?

– Вижу. Летят бомбить мосты. Что прикажешь?

– Будем атаковать. Я возьму на себя «шутеры», а вы займитесь «крепостью».

– Понял, выполняю.

Чувствовалось, что полковнику нравилось не командовать боем, а подчиняться. Его обуяло злое веселье, азарт удачливого игрока.

«Комдив форму не потерял, не подкачает», – подумал Колесников и приготовился к атаке. Он не в первый раз участвовал в полетах вместе с Кожедубом.

Оба «шутера» попытались атаковать самолет Колесникова сверху со снижением на предельной скорости, но тот ушел из-под удара крутым боевым разворотом вверх и сам атаковал, поймав одного из противников в прицельную сетку. Пушечный залп сделал свое дело – американец завалился на левое крыло. Второй «шутер» попытался зайти Колесникову в хвост. Раздался голос Кожедуба:

– Добивай первого, я прикрою.

Заработал пулемет, и противник отвалил в сторону, уходя от огненной трассы.

«Иван Никитович с ним разберется».

Колесников догнал улетающего подранка и, подойдя на близкое расстояние, практически в упор расстрелял самолет противника. Тот задымился и резко пошел вниз. Мелькнул купол раскрывшегося парашюта.

«Этот готов. Возвращаемся».

Колесников сделал крутой разворот и мгновенно оценил обстановку. Кожедуб и американец попеременно атаковали друг друга, демонстрируя фигуры высшего пилотажа. Американец оказался крепким орешком. Бомбардировщик же развернулся и, уйдя вверх, пустил в дело свои нижние пулеметы.

– Иван Никитович, займись «крепостью», с этим я разберусь.

– Понял. Делаю, – раздалось в ответ.

Колесников ушел вниз, а потом, резко задрав нос своего «МиГа», выстрелил по пролетающему выше «шутеру». Тот задымился и стал удаляться вглубь Корейского полуострова. Павел не стал его преследовать, а подключился к Кожедубу. Но в этом уже не было необходимости. Полковник атаковал бомбардировщик с короткой дистанции и поджег ему двигатель. Еще очередь, и вражеский самолет взорвался в воздухе. Осколки ударили по «МиГу» Кожедуба, пробили несколько дыр в фонаре кабины, но самого полковника не задели.

– Иван Никитович, вы в порядке?

«Не приведи Господь!»

– Продырявили маленько, но не меня, а самолет. Сам жив-здоров, машина на ходу, хоть и дырявая. Возвращаемся?

Кожедуб чувствовал себя в небе, как рыба в воде.

– Возвращаемся.

И «МиГи» устремились на базу. Их провожало своими лучами весеннее полуденное солнце.

– Хорошая была охота, – сказал Кожедуб, когда они приземлись. На лице полковника сияла широкая улыбка. – Все сбитые самолеты на тебя запишем – на меня нельзя.

– Во Владивостоке организуют встречу работников прессы с представителями советских военнослужащих, скажем так, имеющих отношение к Корейскому конфликту. Событие небывалое, но тем не менее… Большая политика. Хотели меня привлечь, я отказался, но ведь кого-то надо! Вот вы и поедете, поговорите с журналистами.

Колесников и Полонский слушали комдива, раскрыв глаза от удивления: «Ничего себе заданьице!»

В победном угаре, сразу после окончания Великой Отечественной войны, Кожедуба согревало всеобщее внимание, он раздавал интервью направо и налево. Потом ему все это приелось, и он стал избегать назойливых газетчиков. Всему есть мера.

– Что вы на меня так смотрите? – В глазах комдива засверкали веселые искорки, но лицо оставалось серьезным. – Поедете. Вы ребята грамотные, язык подвешен, лишнего болтать не будете. Расскажете, что броня крепка и «МиГи» наши быстры, что мы боремся за демократию не меньше, чем американцы, да, помогаем вместе с Китаем Корейской Народной Республике, но выступаем против войны за мир во всем мире… и так далее. Сообразите. Сначала будет пресс-конференция – там активность не проявляйте, сидите морда кирпичом. А потом предполагается свободное общение с прессой – там уж никуда не денешься, придется говорить. Короче, все по делу, пить в меру, девками излишне не увлекаться.

Кожедуб бросил выразительный взгляд на Колесникова, и тот сразу понял, кому предназначена последняя фраза.

– А не проще было сюда этих корреспондентов пригласить? – внезапно встрепенулся Полонский. – И нам никуда ехать не надо. Дел по горло.

– Оно бы и можно, если осторожно, – сказал Кожедуб. – Но ведь там будут присутствовать не только советские корреспонденты, но и представители разных стран: Польши, Чехословакии и даже Франции. Только представь, как по территории нашей части бегают иностранцы с «лейкой» и с блокнотом, а то и с пулеметом», у самолетов хвосты обнюхивают, в кабины заглядывают… Или француженку желаешь на истребителе покатать? – В голосе комдива сквозила смешливая издевка.

– Да я так, в качестве предложения, – смутился Полонский.

– Предложение отклоняется. – Кожедуб хлопнул ладонью по столу. – Вылет завтра в шесть ноль-ноль. Мероприятие продлится два дня. Еще вопросы есть? Вопросов нет. Свободны.

Они приземлились на военном аэродроме. Владивосток встретил их промозглой сыростью и стаями взбудораженных галок. Прямо возле трапа стояла «эмка» с водителем, которая и доставила их в гостиницу, где должно было состояться мероприятие. Офицеров поселили в одноместном номере с туалетом и душем.

– Благодать! – воскликнул Колесников, оценив предоставленные им апартаменты. – Давно индивидуальным туалетом не пользовался. – Отвык.

– А я и не привыкал, – хохотнул Полонский. – Детский дом, студенческая общага, казарма, офицерская гостиница, и везде туалет типа «коммен». – Буду пользоваться, пока дают.

Колесников присел на деревянную кровать с низкими спинками и попрыгал на пружинистом матрасе. Потом взглянул на часы.

– До начала час двадцать. Помыться успеем. Там даже мыло и полотенца имеются в количестве двух штук. Полотенца махровые. – Он бросил взгляд на дверь в туалет. – Облуживание экстра-класса!

– Успеем, – согласился Полонский. – Я первый.

Офицеры прибыли как раз к началу пресс-конференции. Актовый зал был почти полон, и они с трудом определились с местами. В президиуме сидели генерал, заместитель командира авиакорпуса, партийный функционер из местных и еще двое непонятных мужчин в штатском. Военных в зале было совсем немного, они разместились мелкими группами в окружении разномастных представителей прессы.

Генерал зачитал короткий доклад, потом посыпались вопросы из зала как на русском, так и на иностранных языках. Переводил общевойсковой капитан, сидящий с микрофоном рядом с президиумом. Он регулярно задерживался с переводом, видимо, пытаясь смягчить нелицеприятные заявления иностранных корреспондентов.

«Прямо полиглот», – оценил Колесников старания переводчика.

Наконец генерал закрыл пресс-конференцию, и публика разбрелась по залу и прилегающему к нему холлу. Случайных людей здесь не было и быть не могло – гостиница серьезно охранялась милицией.

К друзьям подошел корреспондент газеты «Известия» вместе с фотографом, вооруженным «лейкой», задал пару формальных вопросов, на которые у него наверняка имелись готовые ответы. Колесников не спеша ответил, фотограф сделал пару снимков, и на этом интервью закончилось.

Неожиданно к офицерам подскочила молодая, верткая, как ящерица, француженка в очках велосипедом и со вздыбленной прической. Она проявляла большую активность во время пресс-конференции, а ее стройные ноги, обтянутые розовыми брючками, магнитом притягивали взгляды мужчин. Обратилась она к Полонскому, видимо, внушавшему ей больше доверия, чем Колесников. Говорила девица на ломаном русском, но достаточно правильно выстраивала фразы.

– Как вы относитесь к заявлению генерала Макартура о применении ядерной бомбы против Китая?

– Долг платежом красен, – ответил Полонский с улыбкой сладострастного сатира. Его явно забавлял этот спектакль.

– Я не очень хорошо понимаю по-русски. Поясните.

Девица уставила на него свои круглые очки, явно с простыми стеклами, не предназначенными для улучшения зрения.

Пояснил Колесников:

– Как аукнется, так и откликнется.

Француженка понятливо закивала, хотя наверняка ничего не поняла, запутавшись в фигурах русского языка. Далее вопросы и ответы посыпались как горох из дырявого мешка.

– Собираются ли русские вводить свои войска в Корею?

– Там и китайцев хватит. Их много.

– Собираетесь ли вы бомбить Сайгон?

– Мы летаем только до 38-й параллели.

– Состоите ли вы в ВКП(б)? Я сама являюсь членом коммунистической партии Франции.

– Конечно. У нас все коммунисты.

Когда настырная француженка, наконец, оставила их в покое, Полонский предложил:

– А не пригласить ли нам эту девицу в ресторан поужинать? Может быть, у нее и подружка отыщется?

– Ну уж нет! – отмахнулся Колесников. – Я наелся досыта этими шпионскими играми. – И отрицательно замотал головой.

Подкрепившись на фуршете, организованном для участников пресс-конференции, друзья вернулись к себе в номер. И тут Полонского понесло на откровенность, что он позволял себе лишь в компании Колесникова. В силу жизненных обстоятельств он не верил ни в Бога, ни в светлое будущее и в другие идеологические мифы. Но он любил свою страну, хотел жить в ней, защищать ее, вне зависимости от существующей власти. Лишь бы был справедливый порядок.

– Вот эта француженка, она не больно-то довольна действиями американцев, – сказал Полонский, развалившись на кровати и закурив. – Коммунистка. Французы и немцы уже получали по сусалам, а американцы еще толком не получали – сидят там за океаном и прыгают на тех, кто послабее. Но получат в конце концов.

Помнишь, в Древнем Риме правили «солдатские» императоры. Штук двенадцать их за пять лет сменилось. И каждый считал, что вот он-то уж точно займет престол окончательно и надолго. То же самое происходит последние три века у англичан, американцев, немцев и французов. Прочие малоактуальны. Лезут и лезут, сколько сил, сколько денег – и все коту под хвост. Не забивали бы себе голову всякой ерундой, жили бы, поживали и в ус не дули. Теперь вот в Корею залезли.

– Так и мы тоже туда же, – сказал Колесников и, раздернув шторы, застыл у окна, наблюдая городской пейзаж. – И потом… Нам что, шестую часть света просто так подарили? Тоже ведь завоевали.

– Да, только мы первыми не нападали. А лишние территории нам доставались в качестве приза для победителя, – возразил Полонский.

– Их можно понять. Вон десятки миллионов японцев сидят на своих утлых островах, а хочется побольше, чтобы нефть, лес и золото.

Колесников любил подобные интеллектуальные дискуссии, которые в последний период его жизни случались крайне редко.

Полонский затушил папиросу и, дотянувшись до стакана с холодным чаем, сделал пару глотков.

– Довольствуйся тем, что есть, коль не можешь расшириться мирным путем, чтобы к тебе самому захотели присоединиться. Вот японцы лезли то к нам, то в Китай. И что в итоге? Потеряли Курилы, Сахалин и в придачу атомные бомбы себе на голову получили. Теперь обслуживают американцев. Вот такой суверенитет.

– Шут с ними, с японцами. А тебе не кажется, что на нашем фронте атмосфера накаляется? Как-то все зыбко, вот-вот сорвется и понесет. Пока это все детские игры в поддавки. Уж поверь мне. Мы с фашистами стенка на стенку сотнями самолетов сходились.

Колесникова последнее время мучил этот вопрос, и он застыл в ожидании ответа.

– Не кажется, а так и будет. – Полонский сладко зевнул и потянулся. – Ладно, давай поспим, а вечером в ресторан – надо же с пользой потратить денежное довольствие.

Ресторанный зал выглядел солидно: деревянные столы с фигурными ножками, широкие кресла с резными спинками, хрустальная люстра и большие окна, задернутые плотными шторами. В углу, на небольшом возвышении, стоял рояль. Пианист пожилого возраста, облаченный во фрак, бегал пальцами по клавишам. Звучали классические мелодии, перемежаемые латиноамериканскими композициями, создающими праздничную атмосферу.

После окончания конференции милицейскую охрану сняли, и зал заполнился разномастной публикой. Попадались знакомые лица, примелькавшиеся еще в конференц-зале.

Внезапно Полонский разглядел француженку, сидящую в компании какого-то незнакомого лейтенанта – на мероприятии его не было.

– А наша коммунистка уже нашла себе пару, – с оттенком зависти заметил Полонский.

– Не завидуй, какие наши годы, – сказал Колесников. – А лейтенантик-то того, поплыл и, гляди, опять наливает. Толку-то от него…

Официант принял заказ: бутылку «Столичной», гуляш и салат.

– Превышаем «фронтовые» в два с половиной раза, – прокомментировал Полонский. Летчикам после полетов выдавали за ужином по сто граммов.

Выпили, закусили, поговорили. Так бы все и закончилось, но возник непредвиденный инцидент, развернувший события в неожиданную сторону.

Француженка внезапно встала из-за стола, выкрикнула что-то резкое по-французски и устремилась к выходу из ресторана. Лейтенант было дернулся за ней, но махнул рукой и залпом опустошил наполненную рюмку.

Сидящая за соседним столом компания из четырех парней сильно возбудилась от увиденной сцены: они тыкали в лейтенанта пальцем, смеялись, а один из сидящих гаркнул на весь зал:

– Такую девку упустил! Оловянный солдатик.

Лейтенант встрепенулся, схватил полупустую бутылку и, пьяно размахнувшись, запустил ее в середину соседнего стола, разворотив блюда и забрызгав едой сидящих.

Парням, судя по их немедленной реакции, это явно не понравилось: они встали, как по команде, и один из них, с разворота врезал лейтенанту по лицу тыльной стороной ладони. Лейтенант свалился со стула, попытался встать, но ему не позволили: нападавшие сгрудились вокруг бедолаги и начали методично месить его ногами, похрюкивая от усердия.

– Ведь покалечат парня, а ему на службу, – вяло заметил Полонский.

– Надо помочь.

Колесников вскочил и бросился к дерущимся. За ним не торопясь последовал Полонский. Павел быстро вывел из строя одного из парней, заломив ему до хруста руку и затолкав под стол. Двое драчунов немедленно переключились на Колесникова, а третий, самый массивный, «бугай», как его машинально окрестил Полонский, двинулся на него неудержимым бульдозером.

Саша не был драчуном и по жизни, ему все время удавалось избегать потасовок, а в университете он занимался стрельбой и метанием копья, а отнюдь не единоборствами. Но он был летчиком-истребителем, с мгновенной реакцией, рефлекторно отвечающим на возникшую опасность. Поэтому его рука машинально зацепила бутылку с ближайшего стола – делай раз, бутылка опустилась на макушку бугая – делай два. Тот с очумелым видом осел на пол. Три!

Продолжив движение, Полонский ухватил сзади одного из противников Павла, скрутив ему руки, что позволило Колесникову немедленно отработать кулаком в переносицу, надолго выведя противника из строя. Четвертый решил не продолжать драку – задрал руки кверху, мол, сдаюсь.

Кто-то успел вызвать милицию. Трое милиционеров не стали связываться с военными, а сразу переключились на побитых парней, собираясь забрать их в отделение.

– Да не стоит, товарищ сержант, – обратился Павел к одному из милиционеров. – Мы можем помириться и спокойно продолжить отдыхать.

– Вот и миритесь, – буркнул тот. – Не было печали с вами возиться. А мы посмотрим.

Примирением занялся Колесников. Побитый лейтенант уже не был ни на что способен, он только пьяно мычал, лежа под столом. Подняли бугая, поднялись остальные, и Колесников поочередно пожал им руки.

– Зачем же вы его так круто! – посетовал Павел. – Дали бы пару раз по сусалам для ума – ему бы хватило.

– Да бес попутал!

Милицейский наряд покинул ресторан, а компании объединились, заказали еще две бутылки водки и выпили за крепкую мужскую дружбу. Парни оказались рыбаками с сейнера, полгода ходили по морю, теперь сдали улов и праздновали удачное возвращение.

Вскоре очнулся и лейтенант, его посадили за общий стол, но выпить не дали.

– Ты чего так взбеленился? – спросил его Колесников.

– Так они меня оскорбили, – проговорил лейтенант заплетающимся языком.

– Все пропил, кроме чести, – констатировал Полонский, опорожнив рюмку и забросив в рот кусок ветчины.

– А чем тебя оскорбили? – не унимался Колесников. – Ведь оловянный солдатик – это стойкий солдатик. Андерсена в детстве читал? Ладно, проехали. А что у тебя с француженкой произошло?

– Да я хотел… А она не дала, – пояснил лейтенант.

– Был бы потрезвее, так и дала бы – француженки они такие… – с серьезным видом проговорил Павел, едва сдерживая смех.

А Полонский тут же подлил масла в огонь, разглядев эмблемы в петлицах лейтенанта, – чашу со змеей.

– Хитрый, как змей, и выпить не дурак, – изрек он расхожую шутку про военных медиков. – Сам домой доберешься?

– Доберусь, здесь недалеко.

«М-да, на чеховского Ионыча он точно не тянет», – подумал Колесников, оценивая неуверенную походку бредущего к выходу лейтенанта.

Когда они вернулись в свой номер, Полонский подвел итог дня:

– А что, нормально прогулялись: дали интервью иностранке, выпили, подрались, помирились, еще выпили. Светская жизнь по-советски.

В тот апрельский день их сорвали прямо с завтрака, объявив готовность номер один. Лопатников, отчаянно матерясь, пытался допить горячий чай, но не успел. Иноземцев, схватив на ходу булку с маком, побежал вслед за остальными на аэродром.

Чуть позже туда прибыл Колесников, получив полетное задание от командира полка. Поднимали всю эскадрилью, что случалось не так часто, за исключением двух «МиГов», находящихся на ремонте. Пришла информация, что большая авиагруппа американцев, бомбардировщики «В-29» под прикрытием «Тандерджетов», направляется в район Синыйджу бомбить Аньдунский железнодорожный мост.

Вскоре последовала команда: «Пуля, взлет», а следом «Ракета», взлет и сбор.

Первыми поднялись в воздух звенья Полонского и Лопатникова, следом – звено Иноземцева вместе с Колесниковым.

Погода стояла для полетов неблагоприятная: дул сильный юго-западный ветер, со стороны залива наползали тучи, грозившие дождем.

Первым обнаружил группу неприятеля Лопатников.

Л о п а т н и к о в: Вижу противника. Двенадцать «крепостей». Идут ромбами. «Тендеры» прикрывают. Их много, очень много.

К о л е с н и к о в: В гущу не лезь. Отвлекай «тендеры» с фланга. Полонский на подлете, и мы близко. Вперед!

П о л о н с к и й: Вижу их. Лопатников вытащил на себя восемь «тендеров». Атакую их сверху.

К о л е с н и к о в: Давай! По возможности переключайся на «крепости». Вас вижу. Коля, атакуй «крепости». Я прикрываю хвосты.

И н о з е м ц е в: Есть, командир!

И закрутилась воздушная карусель! Атака звена Лопатникова была стремительной и неожиданной для противника, который попытался резким разворотом уйти в сторону, но на таких больших скоростях не успевал вовремя среагировать на опасность.

Л о п а т н и к о в: Третий. Видишь справа пару? Я иду на ведущего, а ты бери ведомого. Как понял?

Т р е т и й: Понял. Иду. Беру его сверху.

Л о п а т н и к о в: Остальные прикрывают.

Пока звено Лопатникова разбиралось с группой «Тандерджетов», Полонский навалился на них с верхнего этажа и открыл массированный огонь из всех стволов. Более маневренным «МиГам» удавалось уходить от противника, что не скажешь об американских истребителях: два «Тандерджета» задымились и, войдя в пике, врезались в землю, еще один, подбитый, вышел из боя. У Полонского пока потерь не было. Один из «МиГов» Лопатникова, получив повреждения, с трудом набрал высоту и направился в сторону базы. Пилот не катапультировался, рассчитывая дотянуть до своих.

Звено Иноземцева попыталось атаковать бомбардировщики, но их вовремя обнаружила группа прикрытия, и несколько самолетов противника блокировали наших встречной атакой.

Колесников, воспользовавшись возникшей суматохой, подобрался к крайнему в ромбе «Боингу» и открыл огонь из пушек. «Шары» снарядов полетели во фюзеляж «Б-29». Видны были вспышки разрывов, как всплески крупных капель дождя в луже воды. Вражеский бомбардировщик задымился и резко ушел вниз. Раскрылись купола парашютов.

– Один готов. Коля продолжай атаку. Я прикрываю. Саша, подключайся к Иноземцеву.

В то время как Лопатников оттягивал на себя часть американских истребителей, Полонский вместе с ведомыми резким разворотом влево и вверх вышли из боя и устремились к неприкрытым бомбардировщикам, на тот самый ромб, превратившийся в треугольник после действий Колесникова.

П о л о н с к и й:

– Первый, прикрой меня. Я беру переднего. Второй и четвертый, идите на заднего, третий прикрывает.

Совершив нужные маневры, звено бросилось в атаку. Полонский, приблизившись к намеченной цели, нажал на кнопку «воздушные тормоза» и тут же открыл огонь из пушек. Снаряды разорвались на правой плоскости и поразили оба мотора «Боинга». Чтобы не столкнуться с самолетом противника, Полонский ушел вниз и вправо, при этом обнаружив, что пробито остекление кабины и произошла разгерметизация. Но высота была приемлемой, и самолет слушался руля хорошо, поэтому он атаковал очередную цель. Но безуспешно – дистанция оказалась слишком большой. Осознав, что снаряды кончились, он крутым разворотом вышел из боя.

Эта атака звена Полонского принесла весомый результат – еще две «крепости» задымились, оторвавшись от основной группы, они развернулись с уходом вниз и на бреющем полете направились в сторону Корейского залива, где, как выяснилось позднее, оба упали в воду. Часть экипажей попала в плен – китайцы постарались, остальные были подобраны американскими гидросамолетами.

Звеном Иноземцева был уничтожен еще один бомбардировщик противника. Но боеприпасы заканчивались. И американцы умерили пыл, видимо, по той же причине. Часть их группировки отступила, но не вся.

Внезапно Колесников услышал в наушниках голос Кожедуба:

– Как дела, Паша?

– Нормально, но всех не удержим – боеприпасы заканчиваются. Двое из звена Лопатникова летят на базу, скорее всего, дотянут, один самолет сбит, летчик катапультировался. У них минус четыре «крепости» и пять «тендеров».

– Пилота подберем. Выслать подмогу?

– Не успеете. К мосту идет только одно звено «крепостей», остальные отвалили.

– Возвращайтесь.

До своего аэродрома эскадрилья майора Колесникова добралась без приключений. Только при посадке у Полонского не вышли шасси, но он был далеко не новичок и благополучно приземлился на брюхо. Два подбитых «МиГа» тоже успешно добрались до своих и готовились к буксировке на ремонтную площадку. За катапультировавшимся пилотом послали вертолет с поисковой командой.

По Аньдунскому мосту все-таки был нанесен бомбовый удар, но мост уцелел. Вскоре его восстановили, и по нему вновь пошли грузы в Северную Корею.

Поужинав и приняв по сто граммов, офицеры собрались в комнате у Колесникова. Напряжение сумасшедшего дня немного спало. Стали обсуждать результаты последнего боевого вылета. Колесников оценил его на четверку с минусом, с чем, в отличие от остальных, согласился Полонский.

– Так это прекрасный результат! Как бы не скатиться на тройку, а то и на двойку.

– Или вообще не уйти в ноль. Надо готовиться к худшему и думать. – Павел покосился на Полонского. – Помнишь наш разговор после конференции? Пожалуй, ты был прав – все только начинается.

– Что начинается? – встрепенулся Иноземцев.

– Большая война начинается, как в сорок первом, стенка на стенку, – пояснил Колесников. – Обстановка с каждым днем накаляется, но с одним отличием… Тогда ядерных бомб не было. Ни у кого.

– Думаю, что не рискнут, – сказал Полонский. – У нас территория больше.

– Больше, меньше… Для начала надо америкосам хорошо по зубам настучать, чтобы прочувствовали. Поэтому будем пессимистами – надеяться на лучшее и готовиться к худшему. – Колесников обвел взглядом компанию. – Ну что, бай-бай?

Вскоре офицеры разошлись по своим комнатам. День догорал, а следующий готовил новые сюрпризы. И не было им конца.

«В Москве еще не весь снег сошел, а здесь уже все распустилось», – думал Колесников, стоя у окна и глядя на свежую весеннюю зелень. Вчера после трех боевых вылетов он чувствовал себя как выжатый лимон, поужинав, сразу же завалился спать, поэтому проснулся рано и теперь наслаждался одиночеством. Но это состояние длилось недолго, его прервал ворвавшийся в комнату Лопатников.

– Там у Мишина крыша поехала, – выпалил он с порога.

– Он где?

В голосе Колесникова не чувствовалось удивления.

– У себя в комнате.

– Пошли.

Павел быстро оделся и в сопровождении Лопатникова вышел из комнаты. Он догадывался, что случилось с Мишиным.

Эмоциональные и физические нагрузки в процессе боев измотали летный состав авиадивизии: возросшие скорости, перегрузки, нехватка кислорода на больших высотах… В прошлую войну они умудрялись делать по пять вылетов в день, сейчас – максимум три. Иначе наваливалась безграничная усталость, приходило чувство безнадежности, бессмысленности всех этих полетов, безразличие к их результатам. Хотелось забиться в нору маленькой мышкой, лишь бы тебя оставили в покое. Летчики начинали отлынивать от полетов, ссылаясь на мнимые болезни или жалуясь на придуманную неисправность приборов.

Павел несколько раз чувствовал подобное состояние на своей шкуре и старался по возможности не перегружать личный состав.

Чтобы смягчить стрессовое состояние, офицерам внутривенно вводили глюкозу, а позднее попеременно стали делать инъекции стрихнина и мышьяка. Пилоты шутили, мол, скоро нас дустом будут морить, как тараканов, но от процедур не отказывались. Несмотря на жуткие названия применяемых препаратов, которые ассоциировались со смертельной отравой, известной из книжек и фильмов, инъекции помогали, прибавляли сил и бодрости.

Но случались и другие девиации сознания от излишних нагрузок. Местные медики называли это «комплексом бессмертия», для непосвященных, не владеющих латынью. Охваченный «комплексом бессмертия», пилот вскакивал среди ночи с криками «Меня не собьешь», «Я непобедим» и с намерением немедленно ринуться в бой.

Колесников предполагал, что с Мишиным произошло нечто подобное, и убедился в своей правоте, как только вошел в его комнату. Лейтенант Мишин метался из угла в угол, размахивал руками, при этом выкрикивая:

– Да мы вас одним пальцем раздавим, янки проклятые, будем бомбить Вашингтон.

Весь этот бред перемежался смачными матюгами и лихорадочными всхлипываниями.

– Я же говорил, и врач говорил, что его надо отправить в санаторий, – сказал Колесников, покосившись на Лопатникова. – Или вообще в Союз. Так ведь упирается.

Летчиков по настоянию врачей периодически отправляли в дом отдыха, находившийся в городе Дальнем, для укрепления тела и духа, но Лопатиников сбежал оттуда до окончания срока пребывания, сказав, что все это ерунда, что такой отдых, может быть, и снимает физические нагрузки, а вот моральные нет.

«Кому как», – подумал Колесников, выслушав командира звена. Сам он этим санаторием ни разу не пользовался.

– Что будем делать? – задал резонный вопрос Лопатников.

– Мозги вправлять. По-свойски. Придержи его.

Лопатников, подойдя к Мишину, неожиданно обхватил его сзади, а Колесников влепил ему увесистую оплеуху. Потом еще и еще.

– Очнись, лейтенант. Ну-ка, посмотри на меня.

Глаза у Мишина просветлели, взгляд стал осмысленным.

– Ну что там с ним? Отпускать? – спросил из-за спины Лопатников.

– Отпускай. Вроде, мозги на место встали.

Лопатников разжал руки, а Павел схватил Мишина за голову и начал натирать ему уши.

– Ребята, что это со мной? Наваждение какое-то, – забормотал тот, уставившись на Колесникова испуганными глазами.

– Что-что… С катушек съехал, – пояснил Колесников.

– Может, у него белая горячка? Нажрался водки… – предположил Лопатников.

– А где бы он ее взял? Вчера сто грамм выпил за ужином и отправился спать. Это не белая горячка, это хуже, это комплекс бессмертия. – Колесников на пару секунд задумался. – Все. Пошли в санчасть. Доктор разберется, что с тобой.

Врач находился у себя в кабинете и что-то записывал в журнал, периодически макая перо в чернильницу. Даже не взглянув, кто пришел, он спросил.

– Чесотка, простуда?

И лишь потом оторвался от своей писанины и посмотрел на вошедших офицеров.

– Нет, тут другое. Он того…

Павел крутанул пальцем у виска и кивком указал на Мишина.

– Ну, я же говорил, что ему пора в дом отдыха! – вскипел врач. – А теперь уже поздно – его надо в Союз отправлять и в спецклинику. Отвоевался.

– Доктор, я не хочу в Союз, я согласен на дом отдыха. Выписывайте направление, прямо завтра и отправлюсь, – пробормотал Мишин, умоляюще глядя на врача.

Тот подумал и согласился:

– Только никаких полетов. Проследите, товарищ майор.

Но так и не успел Мишин доехать до санатория, он даже не успел покинуть территорию части.

Двенадцатого апреля Кожедуб зашел в свой кабинет и, расположившись за рабочим столом, начал просматривать план мероприятий, подготовленный начальником штаба. Форточка была открыта, с улицы раздавалось чириканье воробьев и крики галок. «Весна настала, птички поют…» Его благостные мысли прервал резкий звонок телефона. Звонили из группы управления.

– Большая группа самолетов противника идет в нашем направлении, не менее ста самолетов – бомбардировщики под прикрытием истребителей.

Полковник Кожедуб предполагал подобные варианты развития событий и заранее предусмотрел ответные меры. «Игры в самолетики закончились». Он немедленно созвал военный совет, куда входили начальник штаба, командир обоих полков и старшие офицеры летного состава. Через три минуты все находились в кабинете командира. Кратко объяснив возникшую ситуацию, Кожедуб скомандовал:

– Поднимайте всех. Готовность номер один всей дивизии.

– Всех? – удивился один из командиров полков. Готовность всей дивизии до сих пор объявляли разве что в учебных целях.

– Всех! Что-то неясно? На земле одна дежурная пара. Выполнять!

Офицеры, хорошо изучив характер комдива, понимали, что приказы, отданные таким тоном, предполагают немедленное и безусловное их выполнение. Никакие особые обстоятельства в расчет не принимаются, а виновные в недостаточной оперативности будут строго наказаны. Все устремились к выходу.

Кожедуб схватил телефонную трубку, вышел на коммутатор и связался с командиром авиакорпуса. Тот, выслушав доклад, одобрил действия полковника и сказал, что чуть позднее подключит к операции соседнюю часть.

Тревожно завыла сирена. На территории дивизии началось движение. Личный состав занимал свои места в соответствии с инструкцией. Регулярные тренировки выработали безусловные действия без каких-либо раздумий. Даже выскочивший из столовой повар в колпаке, судорожно жестикулируя, отдавал какие-то указания двум солдатам из хозяйственного взвода.

Колесников, прибежав в гостиницу, немедленно собрал у себя командиров звеньев.

– Сотня самолетов противника. Непонятно, куда направляются. Будем встречать без всяких выяснений. Мы в первом эшелоне. Порядок взлета: сначала я с Иноземцевым, следом Лопатников, потом Полонский. Вопросы есть? Вопросов нет. Вперед!

Как только пилоты оказались в своих самолетах, прозвучала команда на запуск и взлет. Несколько машин уже находились на спаренной взлетной полосе и вскоре начали движение.

– К взлету готов…

– К взлету готов…

Взлет, взлет, взлет…

Все самолеты дивизии Кожедуба в составе двух полков, набирая высоту, устремились навстречу неприятелю. Высота пять тысяч метров, семь тысяч метров… Справа узкая голубая лента воды. Это река Ялуцзян. За ней Северная Корея. А вот и широкая излучина, значит, скоро переправы. Поступила команда «Занять боевой порядок».

Колесников

Павел сквозь прорехи в облаках наблюдал горы, поросшие по склонам лесом и с голыми вершинами. Они ему напоминали головки толстых снарядов. Он думал о предстоящей схватке и прикидывал тактику, опираясь на недавний опыт боев с большим количеством самолетов. А еще его беспокоил лейтенант Мишин, который вместо дома отдыха вылетел в составе эскадрильи на задание. Он как-то упустил этот момент, а Лопатников по какой-то причине не запретил.

По радиосвязи передали: «Противник близко, бомбардировщики идут ромбами из четырех звеньев по три самолета, за ними, повыше, десятки истребителей прикрытия, предположительно, «Тандерджеты» и «Шутинг Стары». Передовая группа подлетает к району Тецузана».

Вскоре, находясь в первом эшелоне, Колесников и сам увидел множество черных точек, появившихся из-за горизонта. «Стая птичек», – подумал Павел, глянул на приборную панель и отдал команду:

– Вижу противника. Увеличить высоту на тысячу метров! Вижу ромб с «крепостями», прикрывают восемь «шутеров». Саша, атакуй, пока остальные не подошли. Я сзади в прикрытии. Остальным звеньям – атаковать на больших скоростях и с разных направлений.

Иноземцев

Накануне Иноземцев поругался со своей очередной пассией по имени Таисия, медсестрой из санчасти. В отличие от прежних мимолетных увлечений, эта девушка привязала его к себе накрепко, и, против своей любвеобильной натуры, он ей не изменял и обещал жениться. Когда время придет. А тут она сама предложила заключить брак немедленно, мол, мало ли что с тобой может случиться, а тут оформим отношения официально и поживем как люди, не скрываясь, а не как собаки на случке. Иноземцев вспылил, мол, рано ты меня хоронить собралась, и теперь, летя над облаками, он думал, что всякое может быть. Таисия была права, и следовало бы… «Не было печали, черти накачали. А черти – вот они!»

Поступила команда на атаку. Доложив Колесникову об обнаруженных целях, Иноземцев с ведомым пошел на «Боинги», оставив троих своих, чтобы сковали передние «шутеры». Скованные навязанным боем истребители дали возможность Иноземцеву лихим виражом обойти передовое звено прикрытия, потом резко подняться вверх и кинуться вниз.

«Ближе, еще ближе. Получай!»

Заработали пушки. «Боинг» загорелся, вывалился из строя и развернулся в сторону залива. Но уйти ему не удалось – подоспевший ведомый Иноземцева добил его очередью. Бомбардировщик вошел в пике и врезался в землю. Иноземцев, сделав «свечку» и разворот влево, увидел, что подоспели остальные два звена.

– Первый, атакуем заднего. Остальным блокировать. Их подкрепление на подходе.

Лопатников

Лопатников вспоминал про вертлявых девиц в розовых панталончиках из журнала, который ему на днях подсунул Иноземцев. Журнал был корейский, а девушки имели внешность валькирий из скандинавского эпоса. Ну, на вкус и цвет… А еще он вспомнил, как Полонский играл на гитаре и пел блатные песни. Где-то достал гитару и показал свой талант. Кто бы мог подумать! И прочие досужие мысли… На войне он привык расслабляться, когда позволяли обстоятельства, и моментально сосредотачиваться при возникновении опасности.

До цели еще минут пятнадцать лета, пока никаких угроз не предвидится, так почему бы не подумать о приятном. «Опа! Нет пятнадцати минут!»

– Атакуем второе звено «крепостей» с двух сторон сверху. Увеличить высоту до восьми тысяч. Я с первым слева, второй и третий справа, четвертый и пятый прикрывают. Как поняли?

Пара Лопатникова, проскочив выше вражеских истребителей, атаковала два «Боинга» сразу. У одного из самолетов загорелся двигатель, и он повернул назад. Второй атакующей паре добраться до бомбардировщиков не позволили – их блокировали четыре «шутера». На помощь устремилась третья пара. После короткого боя разошлись на виражах, но один из истребителей противника рухнул на землю.

«Один-ноль в нашу пользу».

Полонский

У Полонского опять заныла нога с легким подергиванием в районе коленных сухожилий. Два дня назад, во время сложного воздушного маневра, его сильно прижало перегрузкой к сиденью, а нога как-то неудачно вывернулась, и как результат – растяжение и надрыв связок. Ему что-то вкололи, сделали тугую повязку, выдали обезболивающие таблетки и успокоили, мол, все не так страшно. Боль утихла, и во время ровного полета нога не беспокоила, но при крутых виражах вновь начинала мучить тупой болью, раздражала и отвлекала от дела. А дело предстояло жаркое и смертельно опасное – в этом Полонский ни капельки не сомневался.

«Ага, что-то начинается! Плевать на ногу!»

Увидев, что звено Лопатникова отвлекло «шутеры» прикрытия, Полонский дал команду своим повторить атаку по второму ромбу. Атаковали справа и сверху парами на высоких скоростях. В результате один «Боинг» воткнулся в землю, выпустив парашюты с экипажем, а второй с двумя дымящимися моторами повернул назад. Последний бомбардировщик этого звена развернулся и под прикрытием двух истребителей присоединился к летящим сзади.

Увидев, что подоспели остальные эскадрильи дивизии, Павел передал по радиосвязи, что с авангардом они разберутся сами и остальным следует атаковать задних. Его авиагруппа на большой высоте, миновав карусель, затеянную Колесниковым, устремилась к очередным целям. Взяв одного из пилотов звена Иноземцева в качестве ведомого, Павел расстрелял в упор еще один «Боинг», пока остальные возились с истребительным прикрытием, а его напарник подбил второй. Первое звено бомбардировщиков было полностью уничтожено.

Лопатников увидел, как Мишин бросился догонять уходящий «Боинг» второго ромба, не обращая внимания на преследующие его «шутеры». Буквально за несколько секунд до этого он доложил, что у него кончились снаряды, а пулеметов хватит на пару очередей.

– Ты куда, Вася? У тебя же нет боезапаса и два «шутера» сзади. Уходи немедленно! Вверх на вираж, я тебя прикрою.

– Иду на таран!

– Ты что, сдурел? Уходи! Куда ты прешь, дурак!

– Они не пройдут.

Лопатников видел, как самолет Мишина набрал высоту и на пике врезался в бомбардировщик противника. Высверкнул взрыв, да такой, что повредил осколками пролетающие рядом «шутеры». Горящие обломки двух самолетов полетели к земле. Парашютистов не было.

– Ах ты! – У Лопатникова возникло неодолимое желание ударить кулаком по панели приборов.

Боезапас был на исходе, и Колесников дал команду всей эскадрилье на выход из боя. Лопатников с разворотом ушел вниз и на бреющем полете увидел среди деревьев пылающие обломки самолетов. Он зло сплюнул и полетел в направлении базы.

Вскоре прозвучало: «Всем – трава». Самолеты эскадрильи удачно приземлились, хотя некоторые имели повреждения. Все, кроме лейтенанта Мишина.

Истребители противника так и не сумели организовать прикрытие своих бомбардировщиков. Пилоты «МиГов» постоянно и неумолимо прорывались к «Боингам» и вели по ним огонь, пока не кончатся боеприпасы.

После первых же атак «крепости» стали сбрасывать бомбы и разворачиваться обратно. Ромбы при этом распадались. Много было парашютистов, много падало самолетов. Некоторые уходили с дымящимися моторами и тонули в море, а находились и такие, которые разбились при посадке на своей базе на Окинаве.

Ни один из вражеских бомбардировщиков не достиг намеченной цели. Этот день американская пресса назвала «черным четвергом», а побережье реки Ялуцзян «Аллеей «МиГов».

Лейтенанта Мишина, останки которого были подобраны поисковой группой, посмертно наградили орденом Красного Знамени и похоронили в Порт-Артуре на местном кладбище, рядом с героями 1904 года.

«С глубоким сожалением я пришел к выводу, что генерал армии Дуглас Макартур не способен оказывать чистосердечную поддержку политике американского правительства и ООН по вопросам, отнесенным к его профессиональным обязанностям. Поэтому я отстранил генерала Макартура от командования и назначил генерал-лейтенанта Мэтью Риджуэя в качестве его преемника. Мы не будем вести боевые действия на территории Китая и не станем применять ядерное оружие. От Советского Союза мы ожидаем симметричный ответ, а именно, ограничение вооруженного конфликта в районе Кореи и отказ от использования атомной бомбы…»

Из заявления президента США Трумэна. 13 апреля 1951 года.

В нашем замечательном парламенте находятся персонажи, которые недовольны отставкой генерала Макартура. Их меньшинство, но в излишней крикливости им не откажешь. Но весь наш политический истеблишмент, да и все население Франции вздохнуло с облегчением, радуясь, что Белый дом наконец-то убрал этого генерала, это жалкое подобие Зевса, размахивающего ядерной дубинкой.

Из материалов газеты «Монд».

Наш доблестный президент вместе со своим сомнительным окружением додумался до того, что отстранил генерала Макартура, национального героя, американского Наполеона и главного воителя коммунистов. Сэру Трумэну этот непродуманный шаг еще аукнется на следующих выборах, где его популярность сузится до размеров ослиного хвоста.

Из материалов газеты «Нью-Йорк таймс».

Колесников уже один раз побывал в Порт-Артуре, когда хоронили Мишина. Но та поездка получилась скомканной: офицерам эскадрильи выделили транспортный самолет. Прилетели, похоронили, помянули и вернулись обратно.

Павел имел весьма поверхностное представление об этом городе, на уровне средней школы и по роману Степанова о защите крепости во время Русско-японской войны. А ему хотелось познакомиться с ним подробней, побродить по улицам, посетить крепостные бастионы, впитать в себя дух героев и героических событий того времени.

Эта двухдневная командировка предоставляла ему такие возможности. Из одной части ПВО советского контингента в Порт-Артуре пришел запрос на боевого летчика с большим опытом. Требовались консультации по тактике американских авиагрупп и по поведению отдельных самолетов конкретных марок. Именно с точки зрения пилота противоборствующей стороны.

Выйдя на военном аэродроме, Павел тут же увидел капитана, который сделал ему приглашающий жест в сторону черного «Доджа». По прибытии в полк противовоздушной обороны Колесникова сразу же привели в ленинскую комнату, где его уже ждала заинтересованная группа офицеров. Прочитав короткую лекцию и ответив на вопросы, он взглянул на часы. Еще не было и полудня, и у Колесникова образовалась куча свободного времени, которое он мог потратить по своему усмотрению.

От предложения «пообедать» он отказался, прекрасно понимая, что означают подобные мероприятия и чем они обычно заканчиваются: долгое застолье с пустыми разговорами, обильная выпивка с головной болью наутро. И ведь не откажешься опрокидывать стопку за стопкой по каждому тосту, а тосты будут произноситься непрерывно. Павел что-то соврал про девушку, с которой он должен непременно встретиться, что сразу же было принято. Никаких претензий. Женщины – это святое, особенно когда они в большом дефиците.

Сославшись на незнание города, он попросил приставить к нему переводчика, лучше всего русскоязычного китайца. Им оказался худенький парень примерно возраста Павла, в гражданской одежде, нелепой кепке и в круглых очках, постоянно съезжавших на кончик носа. Китайца звали Джу, он на удивление бегло говорил по-русски.

– Куда вы хотите попасть, товарищ Павел? – поинтересовался Джу, поправляя сползающие очки.

– Сначала на кладбище в Люйшуне, мне там надо навестить одну могилу, а потом хотел бы посмотреть крепость.

– Как вам будет угодно, товарищ Павел.

Колесникова несколько рассмешила старомодная речь переводчика, он улыбнулся и сказал, неопределенно махнув рукой:

– Ну так пошли.

– Почему пошли?! – удивился китаец. – Нам машину дадут.

Машину действительно вскоре подогнали. Тот же «Додж», с водителем в звании сержанта. По дороге на кладбище Колесников спросил Джу, где можно купить бутылку водки.

– Непременно и без особых трудностей, – ответил тот с улыбкой. Вообще, Джу непрерывно улыбался, что несколько смущало Колесникова. У китайцев, с которыми он имел дело до сих пор, подобного не наблюдалось. «Специально дрессировали что ли…»

– На вот. – Колесников протянул переводчику китайскую купюру.

– Здесь на три бутылки хватит, – сказал Джу, приняв деньги.

– Три не надо, – запротестовал Павел. – И сдачи не надо – купи что-нибудь своим детишкам.

Джу попросил остановить машину возле неприметной лавки и вскоре вернулся с бутылкой байцзю непривычной формы и двумя чашками. Видимо, знал, для чего понадобилась выпивка.

– Вашей водки нет, – пояснил он.

– Не имеет значения, – отмахнулся Павел.

Они остановились возле каменных кладбищенских ворот с аркой. Сквозь арку виднелись унылые строения и ряды надгробных памятников. Они вышли из машины и, миновав арку, устремились вдоль асфальтированной дорожки внутрь кладбища. Водитель с ними идти отказался, мол, не положено, надо стеречь машину.

– Мне нужно найти могилу лейтенанта Мишина. Когда хоронили, я дорогу не запомнил, не до этого было, – сказал Колесников, жестом остановив своего спутника.

– Это на советской части кладбища, а где именно… сейчас я уточню в дирекции. – Джу указал на одноэтажное строение с большими зарешеченными окнами, оформленными в виде арок. – Посидите пока вот на этой скамейке. – Он быстрыми шагами направился в административное здание.

Колесников уселся на каменную скамью и начал вспоминать, как они не сумели вовремя отстранить Мишина от полетов.

«Суета, суматоха… А ведь все симптомы были налицо. Нельзя было ему лететь, не стоил его жизни этот несчастный «Боинг». Наша вина, вернее, моя».

Вернулся Джу с бумажкой, на которой от руки был нарисован маршрут и написан номер могилы.

Они прошли по главной аллее, свернули налево, прошли еще пару сотен метров.

– Где-то вот здесь, – сказал Джу, глядя в бумажку. – Вон четвертая с краю. Здесь русских уважают. Планируют поставить большой памятник с табличкой «Вечная память бесстрашным сталинским соколам».

На могиле Мишина уже установили памятник с выбитой на нем надписью и каменным лотком, в котором пробивалась весенняя зелень. На приступке возле памятника стоял граненый стаканчик, накрытый куском черного хлеба.

Стаканчик был пуст – водка со временем испарилась. Колесников достал из планшета бутылку и чашки. Одну из них он передал Джу.

– Давай помянем товарища. Ярко жил, ярко умер.

Он откупорил бутылку, наполнил стаканчик возле памятника, а потом и чашки.

– Спи спокойно, дорогой товарищ. Пусть земля тебе будет пухом.

Они обнажили головы, выпили без закуски, не морщась и, постояв пару минут, двинулись в обратный путь. Полупустую бутылку Колесников вручил сержанту, водителю «Доджа».

– Выпьешь за нашего товарища, когда вернемся.

– Теперь в крепость? – спросил китаец.

– В крепость, – согласился Павел. – Только сначала перекусить где-нибудь надо. По-быстрому, без официантов, оркестра и меню.

– Здесь рядом есть столовая, там самообслуживание. Езжай прямо по улице, первый поворот налево, – обратился Джу к водителю.

– Понял.

Взглянув на силуэт крепости, вычерченный на фоне безоблачного неба, Павел подумал, что для понятия «руины» крепость неплохо сохранилась. Не особо разбираясь в фортификации, он интуитивно почувствовал всю мощь старых укреплений.

«Были бы командиры порасторопней и посмелее, не сдали бы крепость, да и на сегодняшний день она была бы помехой врагам».

Они прошлись вдоль щербатых, но уцелевших каменных стен, увитых плющом, прогулялись по территории крепости, разглядывая полузасыпанные окопы, укрепленные по краям камнями, осмотрели входы в казематы с выщербленными краями – результат интенсивных обстрелов, посетили сами казематы.

Колесников посмотрел на трещины в потолке и решил, что для использования в настоящее время укрепления вполне пригодны. Поднялись на гору Высокая, где напротив крепостных зубцов стояли орудия калибром сто пятьдесят миллиметров. Павел подошел к одной из пушек и погладил ствол.

– Это не настоящие пушки, это имитация, – пояснил Джу. – Настоящие не сохранились. Но это не важно. Важно, что память сохранилась.

– Ты прямо как экскурсовод, – усмехнулся Колесников.

– Так я и есть экскурсовод, – не моргнув глазом, ответил Джу. – В советской воинской части подрабатываю, когда там принимают важных гостей.

«Я – важный гость». – Павел про себя усмехнулся.

На обратном пути Колесников заметил странную группу людей, шедшую по улице в колонну по два. Одеты они были кто во что горазд, но Павел сразу понял, что это военные – они шли в ногу, такое в армиях любых стран доводится до автоматизма.

– Кто это? – спросил он Джу.

– Пленные американцы из корейских лагерей, – объяснил тот. – Они просто рвутся на стройки коммунизма – в лагерях им несладко приходится. А у нас спокойная работа, добротная пища и культурные мероприятия по основам марксизма-ленинизма. Некоторые проникаются и остаются в Китае.

В его интонации Колесников почувствовал налет брезгливости.

Вернувшись из Порт-Артура, пару дней спустя, прогуливаясь по территории части, Павел заметил, как лейтенант по фамилии Гузеев, отвечающий за подсобное хозяйство, гоняет двух солдат с лопатами, копающих канаву.

Колесников подошел поближе и спросил с легкой усмешкой:

– Они что, тут окопы роют?

– Да нет! Это котлован для свинарника, – пояснил лейтенант, никак не реагируя на подначку Колесникова. – Но дело идет туго, людей не дают – все при деле. Только нарядчики и губари. – И повернулся к землекопам: – Шевелись, служивые! Что замерли, как сонные мухи?

Колесников вспомнил про пленных из Порт-Артура.

– Хочешь ценный совет, и у тебя будет целая бригада здоровых мужиков. За бутылку водки.

– Да я хоть ящик поставлю, если дело предложишь, – встрепенулся Гузеев.

Чувствовалось, что лейтенанта сильно напрягает начальство по поводу строительства свинарника – все тушенка да тушенка, а тут свежее мясо. Он был готов уцепиться за малейшую возможность, чтобы ускорить работы.

– Я был недавно в Порт-Артуре, – начал Колесников, – там китайцы берут пленных из корейских лагерей для работы на своих стройках. Говорят, что те пашут как кони. Обратитесь к Кожедубу, он у корейцев в авторитете, пускай затребует пленных.

Глаза лейтенанта засветились истинной радостью:

– А это мысль! Бутылка с меня, если все получится.

И получилось. После недолгих переговоров корейцы выделили для авиадивизии десять узников из Пхеньянского лагеря. И не просто узников – кто-то, обладающий большим чувством черного юмора, прислал американских пилотов, именно тех, которые участвовали в воздушных боях двенадцатого апреля.

Гузеев на следующий день заявился в гости к Колесникову и, рассыпаясь в благодарностях, вручил целых три бутылки «Столичной».

В числе пленных американцев были три негра, что сильно заинтересовало личный состав дивизии. На негров ходили смотреть как на диковинку. Американцев поселили в старом деревянном бараке, который достался дивизии по наследству. Строение пленные быстро отремонтировали, сколотили лежаки и поставили две печки-буржуйки для обогрева. После корейских лагерей с трехъярусными нарами новое жилье показалось им сказочными хоромами.

Гузеев построил пленных возле недокопанного котлована.

– Равняйсь, смирно!

Все, кроме одного негра, выполнили команду. Он остался стоять, заложив руки за спину и выставив вперед правую ногу.

– Смирно, я сказал! – Никакой реакции. Лейтенант вскипел от подобной наглости. – Не понимаешь по-русски, так поймешь по-международному. – Он без замаха, резко ударил негра кулаком в солнечное сплетение. Тот, потеряв дыхание, согнулся пополам.

На удивление, еще двое чернокожих, стоящих рядом, вместо того, чтобы поддержать товарища, стали на него злобно орать.

– Они ему говорят, что если он и дальше будет злить русского офицера, его отправят обратно в Корею, и там он будет сидеть в дерьме, как навозный жук. И других туда же затянет, – пояснил стоящий рядом китаец, понимающий по-английски.

В то же самое время, нарушив строй, один из черных проорал непонятливому сослуживцу что-то прямо в ухо. Бедолага встрепенулся и застыл по стойке «смирно».

– Он контуженый, поэтому плохо слышит, – невозмутимо прокомментировал китаец.

– А мне откуда было знать? – Лейтенант пожал плечами и смущенно похлопал негра по плечу: – Все гут. Вольно.

Тот не шелохнулся, продолжая стоять навытяжку. Тогда Гузеев подошел к куче лопат, лежащих неподалеку, выдернул одну и, вручив ее испуганному пленному, указал в сторону канавы. Негр понимающе закивал и бросился исполнять приказ.

Работали пленные добросовестно, а в свободное от работы время замполит части взялся за их идеологическую обработку. На первом же занятии он заявил:

– Вы здесь находитесь для того, чтобы не только работать, но и учиться. Ваше обучение может занять год, два, десять, двадцать лет. Кто-то может умереть за время учебы. Но, если и умрете, не жалейте об этом, потому что вы приобщитесь к прогрессивному человечеству.

Видимо, усилия замполита имели малый успех, потому что он обратился к Колесникову за помощью:

– Майор, поговорите с американцами, ну там… про советский образ жизни, про равенство и братство всех народов в СССР. Вы летчики, они вам больше поверят. Могу текст набросать.

– Товарищ подполковик, вы же мое личное дело читали. Пообщаюсь с американцами, а потом мне очередное шпионское дело начнут шить, – попытался отказаться Колесников.

– Не волнуйтесь, все будет под контролем, я буду лично присутствовать на этом мероприятии, – успокоил его замполит.

Ругаться с политработником – себе дороже, и Павел, скрепя сердце, согласился, но предупредил, что никаких предварительных текстов ему не надо, мол, сам соображу, что говорить.

Придя в барак, Колесников уселся на свободный лежак и с ходу заявил:

– Ну что, товарищи пилоты. Здорово мы с вами повоевали.

Американцы, узнав, что к ним пришел командир эскадрильи, той самой, которая их разделала в пух и прах двенадцатого апреля, оживились и начали задавать вопросы. Так два часа и проговорили. Специальный переводчик не потребовался, потому что один из американцев владел русским языком. Замполит остался доволен, а Павел познакомился с тем самым контуженым негром.

Он носил подходящее имя Джон Блэк и являлся не чистым представителем одного из негритянских народов, а мулатом. Отец у него был ирландским коммунистом, который считал, что построение коммунизма возможно только в СССР, поэтому отдал сына на курсы русского языка, организованного русскоязычными эмигрантами.

«Вырастешь – поедешь в СССР коммунизм строить», – часто повторял он сыну, и тот внял его увещеванием. Когда отец сгинул в круговороте Великой депрессии, молодой Джон вступил в ряды некоей коммунистической организации, при этом изучение русского языка не оставил, а продолжал читать труды Маркса, Энгельса, Ленина и русскую художественную литературу в оригинале.

Колесникову, который раньше видел негров только на фотографиях, интересно было общаться с необычным американцем, и они часто беседовали на различные темы. Как-то он задал Джону провокационный вопрос:

– Ну, вот ты коммунистом себя считаешь, а бомбишь Северную Корею, где тоже коммунисты. Как это понимать?

– В Корее не настоящие коммунисты. КНДР – это детище СССР или его выкидыш, как хочешь называй. Их руководство ради борьбы за власть и в ожидании подачек готово перекраситься под любую идеологию: хоть в анархистов, хоть в либералов. Вот Китай – совсем другое дело. А в армию я пошел по контракту, потому что мечтал поступить в Московский университет, а где деньги взять? Оттрубил пять лет – вот они и деньги. А там как-нибудь сообразил бы – у моих товарищей налажены связи с вашей ВКП.

Колесникова забавляли взгляды американца на политические процессы, а в чем-то он с ним и соглашался. «А Полонский так и полностью поддержал бы».

– Ну и как тебе наши летчики? Ты же воевал против нас в «черный четверг»? – На лице Павла заиграла ехидная улыбка.

– Выше всяких похвал, – честно признался Джон. – Я бы почел за честь служить в советской авиации. У меня нормально получалось – просто не повезло.

– Не возьмут, и не мечтай, – убежденно проговорил Павел. – Подумают, что ты внедренный агент и захочешь угнать самолет. Лучше займись пропагандой советского образа жизни на английском языке – тогда тебя на руках носить будут. Уж поверь мне.

Во время одной из бесед Колесников вспомнил колонну пленных в Порт-Артуре, комментарии Джу и поинтересовался:

– Ну и как тебе жилось в корейском плену? По сравнению с нашим?

– Лучше и не вспоминать. – Лицо Джона помрачнело. – В лагерь под Пхеньяном нас заставили идти пешком. Мне еще повезло – я приземлился километрах в тридцати, а вот других гнали от самой 38-й параллели. Кормили кое-как, а тех, кто уже не мог идти дальше, просто-напросто добивали. Корейцы американцев ненавидят…

– А за что вас любить? – перебил Джона Колесников. – Разбомбили их города, уничтожили кучу населения. Хорошо хоть в плен взяли, а не расстреляли на месте.

– В плен брали китайцы. – Чувствовалось, что американец не хочет обсуждать эту тему. – Ну так вот. В лагере к нам цеплялись по любому поводу – именно к американцам и англичанам, – к своим, южным, они относились лояльнее. А над нами издевались: били, кое-кого даже пытали, просто так, ради развлечения, за малейший проступок сажали в вонючую яму на три дня, а иногда и на неделю. Так и сидишь с урезанной пайкой среди испражнений – уборку в ямах они сами не производили и нам не позволяли. Сознание мутнеет, возникают галлюцинации, безграничный гнев и беспричинное чувство обреченности. Некоторые сходили с ума, и их убивали. Даже столкновения с Ку-клукс-кланом мне казались детскими играми. А у меня они дядю по матери насмерть забили.

Мы еще как-то пытались ублажить персонал лагеря, старались подладиться, а вот турки, а там сидели турки из войск ООН, те были упертыми, себе на уме, терпели молча, но в любой момент готовы были всадить нож в спину своим мучителям. Они периодически организовывали побеги, но безуспешно – их неминуемо ловили, возвращали в лагерь и жестоко наказывали. Как-то и меня подбили бежать: один турок организовал группу. Добрались почти до гор, но нас выследили с вертолетов. Турка расстреляли перед строем, а остальных избили и посадили в ямы.

Потом лагерь отдали под управление китайцам. Стало полегче. Китайцы не то чтобы нас ненавидели, но относились с высокомерием и чувством брезгливости. Но ямы закопали, построили лагерную тюрьму, что-то вроде вашей гауптвахты. Улучшилось питание, и еще открыли лагерную библиотеку, но книги выдавали исключительно на русском и китайском языках. Хочешь читать – учи языки. Китайское руководство проводило политику «терпимости» к пленным, поэтому нас не били, не пытали, а особо непокорных изнуряли круглосуточными допросами – следователи менялись, а нам не давали спать. Ведро воды на голову, и продолжение следует…

«Это мне знакомо», – подумал Колесников. – …Все наши рвались на китайские стройки, иногда туда посылали, там кормили хорошо, и с тоски не подохнешь. А работа, она и есть работа. Работников нужно кормить и беречь – иначе какой от них толк, поэтому относились к пленным там нормально. Я был бесконечно рад, когда меня направили к вам. Сбылась мечта – хоть и в таком странном виде. У вас все по-другому – никакого расизма. Главное, чтобы назад не отправили.

– Тебя не отправят, – успокоил американца Колесников. – На тебя наш замполит серьезные виды имеет. Может быть, в Москву поедешь, чтобы пропаганду разводить.

– Это не пропаганда, – обиделся Джон. – Я так на самом деле думаю.

Позднее Джона Блэка освободили из плена и переправили в Москву, где он направо и налево начал раздавать интервью советским и иностранным корреспондентам, выступал по радио и даже на только что зародившимся телевидении. Из него получился отменный пропагандист, хотя сам он не был согласен с подобным определением. Павел часто вспоминал об этом необычном человеке и надеялся, что в будущем они непременно встретятся.

После «черного четверга» советская авиация наложило своеобразное вето на приграничные с Китаем районы КНДР. Бомбардировщики не рисковали туда летать, оставили в покое переправы. И прочие объекты жизнеобеспечения функционировали более или менее нормально.

Но другие районы Северной Кореи бомбили нещадно. Один американский генерал от авиации даже заявил: зачем еще бомбить, когда там уже все разбомбили? Противодействие в этих районах оказывали корейские и китайские самолеты. Советские летчики в критических ситуациях оказывали им помощь, но им не ставили задачу работать по всей территории КНДР.

Реактивные «МиГи» показали свое превосходство в воздухе над американскими истребителями. США не могли смириться с таким положением дел и стали пополнять армию новейшими самолетами «Ф-86» под названием «Сейбр» в больших количествах.

«Сейбры» начали летать в приграничных районах, регулярно устраивали провокации. С переменным успехом происходили стычки между враждующими сторонами. На границе с Китаем установилось неустойчивое, динамическое равновесие.

Часть пятая

Охота

«У любителей падали не бывает неудачной охоты».

Э. Севрус

Старший лейтенант Палий вместе с ведомым летел вдоль русла реки Ялуцзян, наблюдая за проплывающими внизу пейзажами. Показалась широкая излучина, окаймленная зелеными холмами, покрытыми хвойными деревьями. Погода стояла распрекрасная: ярко светило солнце, ни одного облачка, безветрие… Красота! Скоро должен показаться мост, переправа, где паре «МиГов» Палия было поручено оценить текущую обстановку. После «черного четверга» американцы не рисковали посылать свои бомбардировщики в этот район, не пытались летать вдоль «Аллеи «Мигов», каких-либо боевых столкновений не предвиделось, поэтому он взял в напарники молодого лейтенанта, едва-едва налетавшего пару десятков часов. Туристический полет, да и только!

Он вспомнил самое начало, когда их авиадивизия только прибыла на место дислокации и начались первые бои против американцев, спонтанные стычки, первые потери. Особенно ему запомнился один случай, поставивший его на грань жизни и смерти – с честью погибнуть или с позором отступить. Может быть, может быть… Все тогда закончилось благополучно, но осталась какая-то неясная муть в душе, фальшивинка, которая со временем не рассосалась и вряд ли когда-либо рассосется.

Тогда его эскадрилью направили к этому же мосту. «Боинги» густо бомбили переправу, не давая Китаю возможности нормально снабжать свои вооруженные формирования. Эту ситуацию требовалось переломить, «наказать безнаказанность», как сформулировал полковник Кожедуб.

Американская группировка включала в себя три бомбардировщика и пять истребителей прикрытия. Завязался жаркий воздушный бой, которым руководил лично Кожедуб по радиосвязи. Американцы отбомбились неудачно – часть бомб угодило в реку. Вслед за ними упал один из подбитых «Боингов», а еще один, волоча за собой хвост дыма, ушел в сторону горизонта. Потери среди истребителей были фифти-фифти, два на два, но не фатальные – подранки устремились на свои базы вместе с остальными.

Бой закончился. Но Палий заметил, что один из бомбардировщиков, тот самый, который дымил, слегка приотстал от группы. И он решил добить противника.

– Один «Боинг» могу добить. Прошу разрешения.

– Разрешаю.

Палий завис над бомбардировщиком, поймал его в сетку прицела, нажал на гашетку и… ничего. Оказалось, что закончились боеприпасы. Черт его дернул об этом доложить!

– Иди на таран! – последовал приказ.

Мысли в голове закрутились с невероятной скоростью: «Это как? Принять смерть? А ради чего? Раньше я защищал Родину от злейшего врага, а здесь за что? Ну уж нет!»

– Не имею такой возможности, – доложил Палий.

– Почему?

– Да не имею, и все!

Когда он вернулся на базу, ничего особенного не произошло, никто его ни в чем не обвинил. Кожедуб пояснил, что таким способом решил проверить боевые качества старшего лейтенанта Палия и, если бы тот согласился идти на таран, приказ был бы немедленно отменен, мол, не бери в голову.

«А если бы не отменил? Его, участника Великой Отечественной, таким образом проверять на вшивость! Непонятно, мутно и непонятно…»

Эти неприятные воспоминания канули в прошлое, но быльем не заросли. Палий то и дело вспоминал этот досадный эпизод своей биографии.

Впрочем, скоро стало не до воспоминаний. Подлетая к мосту, он заметил два «Сейбра», приближавшихся с противоположной стороны.

«Тоже на разведку вылетели, – определил Палий. – Что ж, будем драться – здесь наша зона влияния, наша масть».

– Прикрой меня сзади, сам не лезь, – скомандовал он ведомому и пошел в лобовую атаку. Казалось, что пошел, – сымитировал.

Палий на прошлой войне научился многим хитростям воздушного боя, знал, как ввести противника в заблуждение и вынудить к невыгодным для него маневрам. Сблизившись с вражеским истребителем, он обозначил разворот в одну сторону, но, выдержав паузу, переложил самолет в другую и продолжил движение. Противник повелся, начал разворачиваться, а когда вышел из разворота, Палий оказался у него в хвосте. Но далековато для атаки.

В момент расхождения «Сейбры» пошли вправо и вверх, ведомый одного отсек и завязал с ним бой. Палий немного протянул по горизонту и начал еще один правый разворот. Тоже ложный. Потом ушел влево и оказался сзади, выше и немного правее «Сейбра» на дистанции выстрела.

«До него около ста метров. Сплошное мельтешение в прицеле! Прицельная марка все время оказывается выше, да еще отрицательная перегрузка вытягивает из кабины. Надо перевернуться, чтобы перегрузка прижимала к сиденью».

Перевернулся. Однако противник оказался опытным пилотом и сделал то же самое. Но поздно – Палий наложил прицельную сетку на его фонарь и выстрелил из пушки. «Сейбр» резко накренился и устремился вниз. Второй самолет противника вышел из боя и устремился в сторону моря.

– Не преследовать, – скомандовал Палий ведомому. – У нас более интересный клиент наметился.

«И что с ним делать? Добивать, не добивать… Не добивать, а проследить, далеко он не уйдет. Похоже, я его сильно подцепил. Не добивать, а проследить, где он приземлится. Уходит в сторону Корейского залива. Пилот не катапультировался. Не добивать!»

Именно такое решение принял старший лейтенант Палий. Перед каждым вылетом их инструктировали, что при малейшей возможности посадить самолет марки F-86 относительно целым нужно непременно ей воспользоваться.

«Сейбр» проехался на брюхе по каменистому побережью, его развернуло, он закатился в море и остался там в подтопленном состоянии. Летчик остался жив и даже невредим – он быстро выскочил из кабины и побежал в сторону леса. Вертолета, который обычно подбирал американских пилотов, поблизости не наблюдалось.

– «Сейбр» сел на вынужденную в зоне прилива, – доложил Палий.

И завертелось колесо жизненной рулетки: кто удачливее, тот и выиграл, кто не успел, тот опоздал.

Посыльный из штаба разбудил Колесникова среди ночи:

– Товарищ капитан, вас вызывает командир дивизии. Он у себя в кабинете.

Павел посмотрел на часы: «Два часа ночи. Что-то стряслось».

Он быстро оделся, привел себя в порядок и побежал в сторону штаба. Кожедуба он застал в состоянии сильного возбуждения. Хотел доложить по форме, но комдив его остановил:

– Отставить, не до формальностей. Садись и слушай. Кури, если хочешь.

Павел присел, и обычно немногословный Кожедуб прочитал ему целую лекцию.

– Нам недавно довели до сведения, что группа наших истребителей была атакована американскими самолетами нового типа. Командира звена подбили, но он катапультировался и остался жив. Ведомые провели короткий бой, но противник ретировался. Ты, вероятно, в курсе. Позднее выяснилось, что в Корею прибыли новые американские истребители «Ф-86» «Сейбр». Они не похожи ни на «шутов», ни на «крестов» – маневреннее, да и скоростенка повыше. Это противник серьезный, ничем не уступает нашим «МиГам».

Кожедуб задумался.

– Вы к чему это, Иван Никитович? – спросил Колесников, воспользовавшись возникшей паузой. – Мы уже с ними сталкивались, и не раз. Класс примерно такой же, как у нашего «МиГа». Где-то лучше, где-то хуже. Я прикинул… Мы уступаем этим «Сейбрам» в скоростях на средних и малых высотах, но превосходим на больших. Мы быстрее набираем высоту, а «Сейбры» лучше в пикировании. На виражах «Сейбр» – размазня. Вооружение там не хуже нашего, а, может быть, и получше. Но пушек, похоже, не имеется. Не разобрался пока точно. И еще… На больших скоростях трудно распознать, кто есть кто. Носы нам покрасить, что ли, или хвосты… Ну, вы же понимаете, товарищ полковник, что победа…

– Да знаю все, что ты скажешь! – перебил его Кожедуб. – Победа в основном зависит от эффективной тактики ведения боя и умения пилотов. Но дело не в этом. Что где красить, мы разберемся потом – не для этого я поднял тебя среди ночи. Советские инженеры, а уж мы тем более, очень хотят взглянуть на «Сейбр» поближе. Но хотеть не вредно. Была такая возможность пару недель назад – их подбитый самолет сел на кукурузное поле. Наши хотели его вывезти, но не получилось – американцы вызвали свои истребители раньше и взорвали самолет вместе с пилотом. А те, что падают, превращаются в гору обгорелых обломков – толку от них никакого. Сюда в конце апреля по приказу Главкома была направлена группа ученых из НИИ ВВС, есть такой. Сидели эти головастики и ждали у моря погоды. Генерал Благовещенский пытался что-то сделать, типа, посадить «Сейбр» на китайский аэродром – такое ему было дано задание. Разбежались, фантазеры! Тренировались, выдвигались, а в результате одни потери, и – дупель пусто. Но… – Кожедуб поднял вверх указательный палец. – Короче, твой коллега Палий подбил «Сейбр» и вынудил его сесть на прибрежную полосу. Я сразу же доложил наверх. Такой шум поднялся! Приказано любыми путями вывезти «Сейбр» к нам. Из корпуса выслали сюда инженерного полковника Махнова руководить операцией и группу головастиков из НИИ к нему присоединили, а то засиделись без дела. Они уже в пути – прибудут с минуты на минуту. А обеспечить операцию должны мы. Вот так, кому-то в случае удачи плюшки сладкие с маком, а мы просто погулять вышли, а если что не так, то шомполом по мягкому месту именно нам достанется. Сюда же вызван специально сформированный взвод охраны во главе с капитаном Жигановым. Из десантников. Там собрали бойцов, нюхнувших пороха, все фронтовики.

«Жиганов… А не тот ли это Жиган, с которым я выходил из окружения?» – подумал Колесников мимолетом, а Кожедуб тем временем продолжил раскладывать диспозицию:

– Я тебя включил в экспертную группу от пилотного состава, но у тебя задача другая. Ты будешь там моими глазами и ушами, мало ли что напортачат, а ты все увидишь, зафиксируешь и доложишь в деталях. Залезай в каждую дырку и вникай в любую мелочь, чтобы там все до винтика собрали.

Вполне вероятно, что американцы попытаются отбить или уничтожить самолет, там и южные корейцы недалеко, это за нынешней линией фронта, у них там база, так что смотри, поаккуратней, не подставляйся, если что – ведь заходим на вражескую территорию. Мы тоже подстрахуемся. Не исключено, что нужно будет вылететь. Вместо тебя кто остается? Лопатников? Иноземцев? Сам определишься и предупредишь, чтобы были готовы. Туда ходу несколько часов, как получится, а им пятнадцать минут лету. Заранее сдергивать не будем, но должны быть готовы в любой момент взлететь. Давай, Паша, я тебе полностью доверяю, не подведи, мы с тобой не первый год знакомы и пуд соли вместе съели. Возле ангаров уже формируют колонну. Давай туда.

На асфальтированной площадке возле ангаров кипела бурная деятельность: загружались стоящие в ряд грузовики, подвозили ящики с оборудованием, бегали люди с тюками и контейнерами в руках, отдавались приказы, горели прожектора… Столпотворение, Вавилонская башня.

Всем этим муравейником командовал полковник Махнов, за глаза прозванный Нестором. Он только что прилетел и сразу же включился в работу.

Колесников подошел и представился. Тот в ответ коротко кивнул, не поворачиваясь, а лишь покосившись, мол, принял к сведению, и сразу же переключился на какого-то лейтенанта из тыловиков, распекая его за нерасторопность.

Павел обратил внимание на группу бойцов в форме ВДВ. Они шли в колонну по двое, в их движениях чувствовалась сжатая пружина, готовая моментально распрямиться. Один из десантников бросил взгляд на Колесникова, и взгляд был какой-то безразличный, обтекающий – то ли на тебя смотрит, то ли куда-то поверх головы.

«Волчара, – определил Павел. – Волчья стая».

Он сразу же вычленял подобный тип людей именно по взгляду. С виду вялые, неспешные, а потом неожиданно – пуля в лоб или нож под лопатку.

Строй вел офицер с капитанскими погонами. Павел присмотрелся, и у него вырвался непроизвольный крик:

– Жиган!

Капитан подал знак, чтобы группа продолжала движение, повернулся и непонимающе уставился на Колесникова. Потом расплылся в улыбке и быстрым шагом подошел к Павлу.

– Летчик! Колесников! Ну, ты даешь! – Они начали трясти друг друга за плечи. – Ты чего тут торчишь, как лупень огородный? – Жиганов был искренне рад этой неожиданной встрече.

– Так я в вашей команде. Будем вместе самолет американский уводить.

– Да это же здорово! Подожди… Он повернулся в сторону ангаров. – Подожди, Паша, я сейчас. – Он указал на грузовой «Форд» с тентованным кузовом. – Вон наша машина подошла. Я сейчас быстренько распоряжусь, чтобы ребята начали погрузку, а потом поговорим.

Они отошли за ангар и уселись на пустую бочку из-под солярки. Покурили, помолчали.

– Чем тогда все закончилось, когда тебя НКВД прихватило? Вижу, что жив-здоров, – сказал Жиганов, потушив папиросу о каблук.

– Осудили по статье «Подозрение в шпионаже» и впаяли пять лет лагерей. Правда, каким-то чудом реабилитировали. Воевал в составе эскадрильи Кожедуба. Сейчас это мой командир.

– М-да… А Кожедуб – четкий вояка, тебе повезло. – Жиганов на некоторое время задумался. – А я в разведку ушел. Сначала воевал в составе разведвзвода, потом командовал этим разведвзводом, Берлин брал. После войны службу не бросил, ушел в десантуру. Я же профессиональный диверсант, меня задолго до войны с парашютом прыгать научили. – Он усмехнулся и покосился на Павла. – От моего взвода осталось всего четверо: кроме меня – Малыш, Гнедой и Тесленко. Они и сейчас здесь. А остальные… Кто погиб, кто демобилизовался по болезни, другие по собственной воле – нашли себе другое занятие. Сейчас я командую ротой ВДВ. Сюда лучших собрал – все войну прошли. Сказали, дело государственной важности.

– Видел я твоих бойцов – волки. Думаешь, без стрельбы не обойдется? – Колесников вопросительно посмотрел на Жиганова.

– Береженого Бог бережет. – Взгляд десантника посуровел. – Свой прошлый самолет американцы разбомбили, чтобы нам не достался. Небо – по вашей части, а по земле сунутся, так получат по сусалам. А ты здесь в качестве кого?

– Кожедуб послал экспертом от летного состава, – пояснил Колесников.

– Стрелять не разучился? Помню, как ты из трофейного «вальтера», из этой пукалки, трех фрицев упокоил. Садись к нам в машину – еще поговорим, дорога длинная. – Жиганов поднялся на ноги. – Ладно, пошли, там уже колонну формируют.

Организация колонны уже подходила к концу: впереди расположился тягач «Ворошиловец», за ним десантный «Форд», далее три грузовика. Четвертый не желал заводиться, и два сержанта, нещадно ругаясь, попеременно крутили рукоятку стартера. Замыкал колонну «Додж» начальства. Рядом с ним собрались несколько офицеров. Среди них Колесников разглядел Махнова, который Нестор.

Павел подошел и попросил разрешения ехать вместе с десантниками. Махнов не возражал. Подбежал кореец в советской форме в звании лейтенанта. Колесников этому ничуть не удивился, вспомнив, что Ким Ир Сен тоже служил в Советской армии.

Махнов достал планшет с картой:

– Давай рассказывай.

Кореец заговорил, тыча в карту заскорузлым пальцем:

– До реки нормально доедете – там дорога хорошая. Переедете мост. Дальше надо двигаться к морю. Там заброшенный проселок, но с тягачом прорветесь. Поворот в пяти километрах от моста. Доедете до моря. Вдоль берега есть дорога, покрытая щебенкой – нормально ехать. Через горы проскочите по тоннелю. Тоннель в порядке, не завален. Но я не знаю, кто его сейчас контролирует – там линия фронта постоянно перемещается. Потом дорога уходит в сторону, но можно по берегу – там галька, не застрянете. Вот и все. – Кореец вопросительно уставился на Махнова.

– Спасибо, лейтенант.

Махнов пожал ему руку и, увидев, что несчастный грузовик наконец-то завелся, скомандовал стоящим рядом офицерам:

– По машинам! Пятиминутная готовность.

Через мост проскочили без очереди, видимо, по договоренности с китайской стороной. Свернули на проселок, заросший кустарником и кое-где заваленный упавшими стволами. «Ворошиловец» ехал первым, приминая кусты и раздвигая лесные завалы.

Колесникову предоставили место в самом углу, рядом с кабиной. Десантники бросали на Павла косые взгляды, не понимая, что здесь делает этот летун. Позже Жиганов ввел их в курс дела, и на Колесникова стали смотреть благосклонно.

Бойцы сидели вдоль бортов на скамейках, в ногах у них стояли ящики с боеприпасами, канистры с бензином, сверху лежали три пулемета Горюнова, а в задней части кузова находился крупнокалиберный ДШК с заправленной лентой.

Рядом с Жигановым сидели два младших лейтенанта, Малыш и Гнедой, прошедшие с ним всю войну. Два антипода: низкорослый, коренастый, вечно улыбающийся Малыш и Гнедой – хмурый, худой и жилистый мужик высокого роста.

– А почему капитану карабин не выдали? – буркнул Гнедой. Жиганов успел познакомить Колесникова со своими боевыми товарищами.

– Если потребуется, выдадим, – сказал Жиган. – У нас три штуки свободные.

Колесников удивился, что десантники вооружены не автоматами, а карабинами Симонова. Он спросил об этом у Жиганова.

– Каждому оружию – свое применение, – пояснил тот. – Автомат хорош в стесненных условиях, в городе, а там будет открытая местность, чистое поле. Карабин стреляет дальше и убойная сила больше. И еще штыком сподручней управляться и прикладом по башке бить. Мои бойцы это хорошо умеют делать. Вон главный специалист по штыковому бою сидит. – Жиганов указал на одного из бойцов.

– Ты думаешь, что до рукопашки дойдет?

– А как же корейцы или американцы, кто уж там, самолет отбивать будут? Издалека, что ли? Издалека им Малыш, пулеметчик, не позволит.

– А если с воздуха?

– А если с воздуха, то нам кранты, если вы не вмешаетесь. – Жиганов хлопнул рукой по коленке. – Какие-то у нас разговоры невеселые, давай лучше о бабах. Нам тут американский фильмец показывали – «Девушка с обложки». Там Рита, фамилии не помню – такая женщина!

К разговору подключились остальные. Обсудили голливудские фильмы, потом советские, в основном говорили о достоинствах актрис, где они снимались в купальниках.

«А что им еще обсуждать, войну, что ли? – подумал Колесников. – Это для них привычная работа».

Миновав проселок, выехали на щебенку. Впереди маячили горы. Уже совсем рассвело, когда они достигли тоннеля – черной дыры, пробитой в скалах.

– Братская могила, – неудачно пошутил один из бойцов.

– Типун тебе на язык, – огрызнулся другой. – Еще повоюем.

Махнов остановил колонну и послал «Ворошиловец» разведать обстановку – нет ли завалов или засад. Путь оказался свободным, и колонна спешащей змеей начала втягиваться в тоннель, который находился как раз на линии фронта.

«Сейбр» лежал в полосе прибоя, омываемый накатывающимися волнами. Он то оголялся, то почти полностью скрывался под водой.

До самого горизонта протянулся каменистый берег. Метрах в ста от моря росли редкие кусты, которые по мере удаления становились все гуще и в конце концов переходили в лесные заросли. За ними, затянутые синим маревом, просматривались вершины гор.

К Махнову подошел руководитель инженерной бригады:

– Товарищ полковник, в воде затруднительно будет вести работы. Прямо гидросамолет, только утонувший.

– Зачем же в воде – у нас тягач есть. – Нестор указал на «Ворошиловца». – Сейчас мы его запряжем и вытянем самолет на сухое место.

Немедленно был отдан соответствующий приказ. Самолет прицепили к тягачу, и тот отбуксировал его на несколько десятков метров в сторону от моря. Его тут же, как мухи, облепили специалисты всех мастей. Достали газовый баллон и газосварку, быстро приладились, начали обрезать крылья.

Жиганов внимательно осматривал окрестности: «Напасть могут с моря и со стороны леса. Вдоль берега не будут – слишком открытое место».

Он сразу же по приезде где-то в глубине кустов выставил боевое охранение, оставшихся бойцов хотел послать на помощь по разборке самолета. Но Нестор ему отказал:

– Каждый должен заниматься своим делом. У нас есть кому гайки крутить и заниматься погрузкой. А вы лучше кругом поглядывайте.

Жиган только пожал плечами, мол, не хотите, как хотите, и обратился к десантникам:

– Двинули вон к тем кустам, костерок разведем, погреемся. Смена охранения через два часа. Гнедой, у тебя чай есть?

– Есть, – отозвался Гнедой по имени Федя.

– Завари чифирь – примем для бодрости и сугрева.

Колесников, как только вытащили самолет, забрался в пилотскую кабину и начал изучать приборную панель. «Необычно, но ничего нового не вижу». Он начал щелкать тумблерами, крутить ручки, но его прервал заглянувший под «фонарь» лейтенант с холщевой сумкой через плечо.

– Товарищ капитан, мне работать надо.

Колесникову ничего не оставалось, как покинуть кабину:

– Смотри там, не начуди.

– Не в первый раз, – успокоил его механик.

Павел отошел в сторонку и начал наблюдать за ходом работ.

«И на кой леший я здесь понадобился? Как прыщ на заднице, наблюдатель, мать твою так!»

Надо было куда-то пристроиться, и Павел направился к десантникам. Там уже запалили костерок, над огнем подвесили жестяную банку.

«Чифирь варят», – догадался он и присел возле костра.

Сидели, курили, разговаривали. Три раза заваривали терпкий напиток.

Разборка самолета продвигалась ударными темпами. Изъятые детали тут же загружали в подъезжающие по очереди грузовики.

Прошло два часа. Жиганов сменил боевое охранение. Сам он периодически подносил к глазам бинокль и осматривался вокруг.

– А к нам гости, – неожиданно воскликнул он и указал в сторону моря. – Катер, южнокорейский. Гриша, отработай-ка по нему, чтобы не застаивался.

Названный Гришей старшина, достал снайперскую винтовку Токарева и попросил стоящего рядом с ним десантника:

– Ваня, присядь.

Десантник присел на корточки, снайпер Гриша положил ему на плечо винтовку и, быстро прицелившись, выстрелил.

– Прямо в лоб засадил! – обрадованно крикнул Жиганов, наблюдающий за катером в бинокль. – Давай следующего.

– Они все попрятались, – доложил Гриша, глядя в оптический прицел. – Ага, вот один высунулся.

Выстрел, и тут же опять раздался голос Жигана:

– И этот готов! Не понял, куда ты ему попал, но он повис на борту, как тряпка. Сейчас они в драп ударятся.

Он чуть не прыгал от радости. Прошедшего Отечественную войну от звонка до звонка и навидавшегося смертей всех видов, капитана Жиганова мало волновали политические и гуманитарные проблемы, да и проблемы морали тоже – он просто отрабатывал, пытаясь предотвратить угрозу. «Чтоб неповадно было!»

Катер развернулся и вскоре пропал из виду. Инженерная бригада приостановила работу.

– Продолжать! – гаркнул Нестор и направился к Жиганову: – Кто это был?

– Южнокорейская разведка, я надпись на катере рассмотрел, по-корейски написано. Нас засекли и уже передали по радио, куда надо, скоро за нас возьмутся всерьез. Тут у корейцев база километрах в десяти, американцы корабли вряд ли быстро пригонят, а вот с воздуха можно ожидать сюрпризов, – пояснил Жиганов.

– Сколько у нас есть времени? – спросил Махнов.

– Час-два, а дальше как получится. Будем упираться. Вы нас не ждите – загрузитесь и делайте ноги. Мы прикроем, а потом сами пешкодралом через линию фронта перейдем, там нас подцепят. – Жиган в подобных ситуациях чувствовал себя как рыба в воде и понимал, что игра только началась. «Стало весело и шумно», – как писал классик. – Успеваете, товарищ полковник?

– Должны успеть, – сказал Нестор, коротко кивнул и направился к обломкам самолета.

Не прошло и пятнадцати минут, как со стороны охранения раздалось несколько выстрелов.

– Мухой туда, узнай, что там у них! – немедленно отреагировал Жиганов.

Назначенный боец опрометью побежал через кусты. Вернулся он через пару минут.

– Там конные корейцы, человек десять. Наши подпустили их, насколько можно, а потом открыли огонь. Двоих, говорят, срезали.

– Надо было всех срезать. – Жиганов повернулся к сидящим у костра десантникам: – Боевая тревога. Окопаться, заминировать подходы. Пяток «кругляшек» оставить про запас. Тесленко в кузов, к «ДШК», и стреляй без команды во все, что бегает, летает и ездит. Уйдешь вместе с колонной – прикрывать будешь. И быстро, быстро! Шевелись! Это разведка, а скоро основные силы подтянутся. Гриша, остаешься при мне. Будешь наблюдать за морем, ну и… сам знаешь. Малыш, видишь тот плоский холмик? Окопайся там, замаскируйся и сиди тихо. Вариант усадьбы Геринга. Возьми с собой «говорилку» и мне принеси, и охранению пускай передадут. Будем связь держать.

– Понял, командир.

Вскоре у него в руках оказалась рация марки Handie-Talkie, а Малыш схватил пулемет Горюнова и поспешил в указанном направлении.

У капитана Жиганова приведение взвода в боевую готовность было отработано до мелочей. Каждый знал свое место. Повисла томительная пауза, которую прервал Колесников:

– А при чем тут усадьба Геринга?

– Пошли к машине, там расскажу, пока время терпит.

Павел усмехнулся. Жиган со времени их выхода из окружения ничуть не изменился. В обыденной жизни он не любил много говорить, а когда припекало, становился излишне болтлив. Видимо, это его подстегивало, настраивало на драку.

Когда подошли к десантному «Форду», Тесленко уже обустроил себе пулеметное гнездо: приладил к заднему борту поставленные друг на друга два колеса и разместил на них «ДШК».

– Голь на выдумки хитра, – с усмешкой прокомментировал Жиганов, оценив приготовления пулеметчика. – Особенно если выжить хочешь. Эти колеса даже крупным калибром не пробьешь. – Он на несколько секунд задумался, а потом вдруг вспомнил про обещанный Колесникову рассказ: – Так вот, про усадьбу Геринга. Послали нас прощупать усадьбу Геринга. Это в Роминтенской пуще под Кенигсбергом. Геринг себе там охотничий домик построил о трех этажах рядом с усадьбой кайзера Вильгельма. Заядлым был охотником, а там зверье водится: лоси, кабаны… Своими глазами видел. Пришли данные, что в обеих усадьбах засела рота эсэсовцев. Ну, мы и пошли провести разведку боем. Двух дозорных в ножи взяли, приблизились, насколько было возможно, и залегли. А там слева холмик просматривался, овощехранилище. А сверху каменная будка, уж зачем она там? Я проинструктировал Малыша и послал его в эту будку с пулеметом.

Нас было человек двадцать, а их, как оказалось, больше ста. Я отправил бойца, он подобрался к усадьбе и закинул в окно гранату. Тут и началось. Мы думали, что постреляем немного и уйдем, а немцы в лобовую атаку пошли, как в фильме «Чапаев». Бегут, орут, шмаляют из своих «шмайсеров», рожи перекошенные. А что с них взять, если они последние три дня только шнапсом питались. Перебили бы они нас, но тут подключился Малыш. Начал стелить поперек, с фланга, отсек огнем задних – они, кто залег, а кто назад пополз. Вразумило. До нас человек десять добежало. Мы их тут же и оприходовали. Потерь – ноль. Двое легкораненых.

Жиганов примолк, потом посмотрел на Колесникова и неожиданно спросил:

– А ты на какой машине собираешься назад ехать?

Павел почувствовал в этом вопросе затаенный подвох. Он прислушался к себе и сказал:

– Ни в какой. Я с вами остаюсь, хоть какую-то пользу принесу. Только оружие мне какое-нибудь дайте.

Чувствовалось, что Жиган ожидал именно такого ответа. Он коротко улыбнулся:

– Оружие дадим. Тесленко! – обратился он к пулеметчику, сидевшему в кузове. – Выдай капитану «ППС», там, в ящике, ты знаешь. И запасные магазины. Штук пять. Только ты, Паша, если драка начнется, вперед не лезь. Прикрывай по возможности.

Вооружившись автоматом, Колесников было дернулся в сторону свежевырытых окопов, но Жиганов его остановил:

– Не спеши. Когда надо, подключимся.

Неожиданно подал голос снайпер Гриша:

– Товарищ капитан, там вертолеты!

Жиганов поднес к глазам бинокль.

– М-да… очередная серия. Это американцы.

Колонна была почти сформирована. В последнюю машину догружали остатки «Сейбра». Такой ход событий Жиган предусмотрел, поэтому заранее перекрыл возможную директрису стрельбы по колонне грузовым «Фордом».

– Паша, Гриша, за машину! Тесленко, отрабатывай, не жди.

Когда вертолеты приблизились на достаточное расстояние, Тесленко выпустил по ним длинную, прицельную очередь из «ДШК». Ему ответили. Крупнокалиберные пули расщепили задний борт и застряли в колесах.

«Колеса не пробьют», – подумал Тесленко и выпустил еще одну очередь. У одного из вертолетов засбоил винт, и он отвалил в сторону. Второй продолжил стрельбу, но неожиданно развернулся и стал удаляться. Его подбитый напарник едва-едва за ним поспевал.

– Что там у вас? Где «Сейбр»?

– Самолет не наблюдаю, сэр, но там русские машины. Целая колонна.

– Они увозят самолет! Расстреляйте колонну.

– Есть, сэр!

– Как успехи?

– Сэр, по нам открыли огонь! Меня подбили, сэр.

– Уходите. Я дал команду на «Мидуэй». Они вышлют истребители. Разделают их в хлам.

Жиганов вылез из-под машины, встал на ноги и отряхнулся.

– Вроде как пронесло. Пока что.

Но буквально через минуту активизировалась рация:

– Товарищ капитан, противник атакует большими силами. У них два броневика.

– Понял. Сейчас буду.

Окопы успели отрыть только на полметра, зато широкие. Кусты впереди срезали, пулеметчики подложили срезанные ветки под пулеметы для удобства стрельбы.

Со стороны леса приближались два броневика, за ними двумя цепями шли корейцы. Десантники были готовы к отражению атаки и ждали команды. Жиганов нашел глазами Гнедого.

– Федя, там канавка есть. – Он указал куда-то вперед и в сторону. – Пристройся там и отработай броневики.

– Понял.

Гнедой схватил сумку с гранатами и, согнувшись, короткими перебежками направился в указанную сторону. Жиганов посмотрел на приближавшегося противника, потом на часы.

– Десять секунд. Стрелять сначала залпом по команде, потом по готовности. Отрабатывать по своим секторам. Костя, работай по офицерам. Время пошло.

Казалось, что стрелка с трудом двигается по циферблату. Наконец прозвучало долгожданное «Огонь!».

Раздался залп, следом беспорядочная стрельба на фоне монотонных очередей пулеметов Горюнова. Строй противника дрогнул. Видимо, они не ожидали такого жесткого отпора. Часть корейских солдат укрылась за броневиками, другие, согнувшись и виляя из стороны в сторону, продолжили движение вперед, стреляя на ходу из автоматов. Раздалось несколько взрывов – сработали противопехотные мины, изрядно проредив вражеские ряды.

Гнедой лежал в окопчике и наблюдал за действиями противника. Броневики шли чуть сбоку от него. Четыре противотанковые гранаты лежали рядком под правой рукой.

«Пора», – подумал Гнедой и последовательно швырнул две гранаты в подъехавший броневик. Раздались взрывы. Машина осела, башня застопорилась. Федя знал, как и куда бросать.

«Так, второй остановился, водит стволом, солдаты залегли, не понимают, откуда по ним бьют. Меня вряд ли засекли. Эта коробка подальше, но доброшу. Подождем чуток. Тронулся с места, ну, еще поближе…»

Два последовательных взрыва. Броневик закрутился на месте и осел на левый бок. Воспользовавшись возникшей суматохой, Гнедой вскочил и запетлял зайцем по направлению к своим. Приказ был выполнен.

– Коробки сдулись, – сказал Жиганов, наблюдая в бинокль за подбитыми броневиками. Один из них горел, отчаянно дымя, другой, скособочившись, сиротливо стоял, покинутый экипажем. – Гнедой постарался. А вот и он, легок на помине.

Корейцы тем временем неумолимо продвигались вперед, несмотря на потери, оставив позади подбитую технику. Короткими перебежками, а то и ползком. Пулеметы не умолкали, неумолимо уменьшая численность наступавших.

– Бешеные какие-то! А может, сзади заградотряды у них или денег много пообещали? – сказал Жиганов, сунул в рот папиросу и, чиркнув спичкой, с удовольствием затянулся. Он вел себя, словно присутствовал на стадионе во время футбольного матча: комментировал игру, иногда выкрикивал приказы, как будто забили гол. – Их около трех сотен… А ведь доберутся они до нас.

Триста метров, двести, сто… Корейцы неожиданно вскочили все разом и бросились в атаку.

– Малыш, отсекай! – гаркнул Жиган в рацию и выплюнул папиросу.

И тут же с высотки, где засел Малыш, застрекотал пулемет поперечными, настильными очередями, рассекая бегущих на две части, заднюю и переднюю. Фланговый удар был настолько неожиданным и смертоносным, что находящиеся сзади попадали на землю, но десятка три все-таки добежали до заслона. Тридцать метров…

– Штыки примкнуть!

Двадцать метров, десять…

– Вперед!

Десантники бросили в атаку. Завязалась рукопашная. Замелькали штыки, приклады, послышались крики, стоны ругань на двух языках… Колесников стрелял короткими очередями, не покидая окопа, ловил в прицел отдельные части тела корейских солдат и стрелял, при этом стараясь не задеть своих. Все закончилось через две-три минуты. Корейцы не были обучены штыковому бою.

– Назад! – прозвучала команда.

Десантники вернулись в окоп. Противник отступил, и вскоре последние бойцы скрылись в лесу. Наступило затишье.

– Нас в школе учили, что история развивается по спирали, – с усмешкой проговорил Жиганов. – Усадьба Геринга по-корейски. – Он вновь закурил.

– Диалектическая логика Гегеля: тезис – антитезис – синтез, – изрек Колесников, сам не понимая зачем, и удивляясь, что еще что-то помнит из университетской программы.

– Скоро корейцы выдвинут очередной тезис. – Жиганов поднял к глазам бинокль. – Тишина и только волны шелестят… Но это ненадолго: они перегруппируются, подтянут подкрепление, еще и танки пригонят. У них тут рядом целая дивизия. А то хотели с кондачка. Посмотри, что там с колонной?

Стоящий рядом десантник выполз из окопа и раздвинул кусты:

– Колонна отходит.

– Это хорошо, это здорово… Узнай, какие у нас потери.

Жиган напрягся. Вскоре последовал ответ:

– Один убитый и трое раненых. Михеич тяжело.

– А вот это плохо. Надо сматываться. Колонну они по суше не догонят. – Жиганов достал рацию: – Малыш, уходи. Только пулемет не забудь. – Он вновь поднял к глазам бинокль. – Попрятались, но наверняка наблюдают. Дымовая завеса!

В воздухе закрутились дымовые шашки, и вскоре заклубился серо-зеленый дым, перекрывая видимость. Жиган подозвал Гнедого:

– Мертвого зарыть в окоп. Возглавишь группу с ранеными. Тяжелого на ремни, легких в обнимку. Иди в направлении вон той горы. Дойдешь до леса, глянешь туда-сюда и найдешь тропу. Она незаметная, но разглядишь. Ведет вон к той вершине. Иди по этой тропинке. Там будет развилка – заворачивай направо. Мы тебя скоро догоним. Ухай совой через каждые пятнадцать минут. Не разучился?

Михеича перевязали ремнями, и четверо десантников, взявшись сбоку за ремни, направились к лесу. Следом заковылял раненый в ногу боец, обняв товарища. Третий шел сам с перевязанным поверх гимнастерки предплечьем. Группу замыкал Гнедой.

– А куда это они? – спросил Колесников.

– Там контрабандная тропа через горы. Узкая, но пройти можно, – пояснил Жиганов. – Помнишь корейца, который докладывал Нестору? Я его тряхнул перед самым убытием, мол, как нам пешком отсюда свалить? Он и рассказал подробненько. – Жиган на мгновение примолк, а потом крикнул: – Что там с колонной?

– Уже не видно, – прозвучал ответ.

Перед окопом валялась куча тел. Некоторые еще жили, слегка подергивались.

– Дымовая завеса!

В воздухе вновь завертелись дымовые шашки.

– Гранаты, залпом!

Несколько гранат разорвались посреди клубов дыма.

– Можно уходить. Они теперь долго сюда не сунутся, – с улыбкой проговорил Жиганов. Он радовался хорошо проделанной работе.

Тесленко из ящиков и старых бушлатов соорудил себе лежак возле пулемета. «Форд» потряхивало на прибрежных камнях, колонна выехала на дорогу и неуклонно двигалась в нужном направлении.

«Вроде бы пронесло, – подумал Тесленко, – можно расслабиться и подумать о приятном».

Он смотрел на чаек, выписывающих над морем замысловатые спирали, и думал о девушке по фамилии Чайка. Тесленко был родом из Харькова. Ему исполнилось семнадцать лет, когда город оккупировали фашисты. Занятия в школе прекратились, и юноша рыскал по городу в поисках пропитания, вернее, искал способы добыть пищу любым путем – семья голодала.

Владея немецким языком в рамках школьной программы он, облачившись в грязное тряпье и прикинувшись убогим, клянчил возле ресторана деньги у подгулявших офицеров Рейха, за немецкие марки он у других немцев покупал зажигалки и выменивал их в близлежащих селах на кур. Во время одной такой сделки он и познакомился с Оксаной Чайкой, девушкой своей мечты. Они полюбили друг друга, строили планы на будущее, но счастье длилось недолго – Оксану угнали в Германию.

Когда Харьков освободили и немцев погнали на запад, Тесленко ушел вслед за ними, в качестве рядового Красной армии – ему к тому времени уже исполнилось восемнадцать. Если раньше он относился к фашистам как к неприятной, но неизбежной данности, то теперь он возненавидел их всей своей сутью и мстил беспощадно, отбросив в сторону мораль. Убивал при любой возможности. Он решил найти Оксану любым путем, любой ценой, в составе разведвзвода Жиганова дошел до Берлина, а когда город пал, то попросил у командира три дня отпуска. Тот, узнав причину, отпустил Тесленко, хотя и не имел на это права – Жиганов жил по закону своей совести, а совесть подсказывала ему, что все сделано правильно.

Тесленко разыскал Оксану, вернее, хозяина, толстого бюргера, у которого она работала. Девушка к тому времени была мертва. Ее изнасиловал младший сын хозяина, а потом прикончил жертву. Об этом рассказал сосед бюргера. Тесленко расстрелял всю многочисленную семью немца, от мала до велика, и впоследствии ни капельки об этом не жалел. В тогдашней неразберихе ему ничего не предъявили.

А на этой непонятной войне Тесленко все равно было в кого стрелять. Куда прикажут или по ситуации.

Наблюдая за безмятежно парящими птицами, Тесленко вдруг увидел три черные точки, выскочившие из-за горизонта. Он мигом вскочил и присел к пулемету.

«Вертолеты? Самолеты? Хрен редьки не слаще! Только самолеты еще и бомбить могут».

Колонна заметно ускорила ход. Видимо, приближающегося неприятеля обнаружил не только Тесленко. До тоннеля оставалось совсем немного, что-то около километра.

«В тоннеле они нас не достанут. Успеем?»

Цели быстро увеличивались в размерах. Это были «Сейбры», точно «Сейбры» – уж этот-то самолет Тесленко разглядел со всех сторон.

Группа разделилась: один истребитель перешел на бреющий полет, остальные сохраняли прежнюю высоту.

Раздалась пулеметная очередь. Тесленко ответил, целясь в брюхо пролетающего над ним «Сейбра».

«Вдоль колонны шпилят! А где же остальные?»

Где остальные цели, Тесленко понять не успел: раздался короткий свист, потом оглушительный взрыв, лишивший его сознания. От разорвавшейся рядом бомбы «Форд» подбросило и перевернуло. Машина загорелась, продолжая вращать колесами.

Тесленко очнулся через какое-то время: «Жив и способен передвигаться. Только в голове гудит. Воняет дымом. Горим. Надо выбираться».

Он выполз наружу и на четвереньках двинулся вдоль дымящегося грузовика. Кроме «Форда», других машин не наблюдалось.

«Успели!»

Водитель был мертв. Вывалился из кабины. Ему снесло полчерепа. Его сосед, лейтенант инженерной службы, видимо, тоже погиб – Тесленко не стал в этом убеждаться, а скачками, то прижимаясь к земле, то подпрыгивая, устремился к спасительному проходу в скалах. До него оставалось около полусотни метров. Раздалось еще несколько взрывов, но где-то впереди, они Тесленко не задели.

Колонна остановилась в середине тоннеля, прикрывшись от бомбежки десятками метров скальной породы. Спереди и сзади выставили боевое охранение с пулеметами.

Стояла непривычная тишина. Стены были влажные, сверху капало.

«Дождь, что ли, начался или здесь всегда так… – подумал Тесленко. – Какие-то глупости в голову лезут!»

Среди вышедших из машин участников рейда, он разыскал полковника Махнова и доложил.

– А ты родился в рубашке, лейтенант, – сказал Нестор и хлопнул Тесленко по плечу.

– Сразу в гимнастерке.

– Шутник. Что с остальными? – спросил Махнов.

– Наш «Форд» разбомбили, водитель и его напарник погибли… – начал свой доклад Тесленко.

– А Жиганов с группой? – перебил его Махнов.

– Остался на позициях. Жиган не пропадет, выкрутится, – уверенно заявил Тесленко.

– Будем надеяться. – Махнов на несколько секунд задумался, что-то прикидывая. – Поедешь в тягаче и пулемет заберешь у кого-нибудь – скажешь, что я приказал. Будешь отдуваться за Жиганова и всю его компанию.

– Есть отдуваться! – Тесленко лихо козырнул.

Он вернулся в свою стихию, получил конкретное задание, он улыбался.

К Махнову подбежал лейтенант, посланный вперед разведать обстановку:

– Товарищ полковник! – Офицер задыхался то ли от бега, то ли от волнения. – Американцы ушли, но… там наши «МиГи» крутятся.

Лицо у Махнова просветлело, он гаркнул во весь голос:

– По машинам! Продолжаем движение!

Под прикрытием дымовой завесы отряд десантников достиг леса и двинулся по тропе в направлении гор. В лесу преобладали хвойные породы деревьев с вкраплением редких дубов и грабов. Тропа нещадно виляла между стволами – ее не прокладывали, а просто выбирали проходимые места. Зверья не наблюдалось, лишь испуганные птицы, нервно хлопая крыльями, срывались с насиженных мест. Солнце валилось к закату и едва просматривалось между соснами. Внезапно впереди заухала сова. Жиганов ответил вороньим карканьем.

– Это Гнедой с ранеными, – пояснил он. – Сейчас мы их настигнем. Прибавить ходу!

– Успеем добраться до места? – спросил один из бойцов.

– До какого места? – Жиган усмехнулся. – Куда-нибудь успеем – у нас еще четыре часа светлого времени.

Воссоединение отряда состоялось на небольшой лужайке. Тяжелораненому Михеичу уже сделали носилки и несли их по очереди, а бойцу с простреленной ногой соорудили что-то вроде костыля.

До развилки дошли уже все вместе и уверенно повернули направо. Местность стала заметно подниматься, вершина горы едва выглядывала из-за деревьев, но существенно увеличилась в размерах. Неожиданно сзади прозвучал выстрел, отряд остановился.

– Где-то километра полтора, – прикинул Гнедой. – Нас догоняют.

– Замучаются пыль глотать, – сказал Жиганов и обратился к одному из десантников: – У нас сколько мин в наличии?

– Шесть штук, – отозвался тот. – Будем минировать тропу?

– Будем. Мы двигаем дальше, а ты поставь пару растяжек, а после них сразу заложи мины. Не в одно, так в другое вляпаются. А метров через сто повтори. Они либо сразу пойдут мимо тропы, либо будут двигаться с опаской, и это сильно их замедлит. А может, и второй раз вляпаются. Давай!

Минер отошел назад на пару десятков метров и принялся за дело.

– Михеич помер, – раздался голос.

Жиганов на некоторое время задумался.

– Похороним. Пока он минирует, похороним. Пять минут на рытье могилы. Пошли!

Саперные лопаты заработали, как лопасти вертолета.

Над могилой насыпали небольшой холмик, прихлопали его лопатами и воткнули наскоро изготовленный крест, обложив его камнями.

– Земля тебе пухом, Михеич.

Обнажили головы, пустили по кругу флягу со спиртом, помолчали пару минут…

– Вперед! – скомандовал Жиганов. – Скоро темнеть начнет.

Спустя некоторое время сзади прогремел взрыв, потом еще один.

«Действительно, вляпались. Прав был Жиган», – подумал Колесников.

Лес поредел, обнажив скальные породы. Вокруг горы вилась узкая тропа. Прямо над пропастью. Признаков погони не наблюдалось. Пошли по тропе, с опаской поглядывая вниз со стометрового обрыва. Внизу бурлила речушка. На той стороне ущелья виднелась бесформенная груда камней – результат горной лавины. Уже почти стемнело, когда за поворотом обнаружилась небольшая площадка, утопленная в скалу. Дальше тропа шла вниз.

– Привал, – скомандовал Жиганов и, осмотревшись, добавил: – Видимость около пятидесяти метров, от осколков защитит ниша. Надо поставить пару растяжек на повороте. Малыш с пулеметом – вон за тот камень и поглядывай. По темноте они вряд ли полезут. Выполнять!

Но полезли, видимо, хорошо зная этот путь. Сначала мелькнули отблески света фонарей, потом рванула граната, и сразу же застучал пулемет Малыша. Раздались крики, в пропасть свалились два человеческих тела. Наступила настороженная тишина.

– Если хватит жратвы и боеприпасов, мы здесь пятилетку продержимся, – хохотнул Гнедой.

– Нам бы ночь простоять да день продержаться, – поддержал его Колесников. – А может, продолжим наше увлекательное путешествие?

– Не пойдет. Догонят. Надо здесь закрепиться, – возразил Жиганов.

– И надолго? – поинтересовался Колесников.

– Сколько дадут. Малышев, доставай свой «Север». Попробуй связаться с базой.

Названный Малышевым боец быстро распаковал объемистый сидор, и на свет появилась коротковолновая радиостанция «Север». Раскинули антенну, и радист начал интенсивно крутить ручки настройки.

Вскоре раздалось:

– Ворон, я Сармат. Как меня слышите? Ворон, я Сармат. Как меня слышите?

Ко всеобщему удивлению, почти сразу же последовал ответ:

– Сармат, это Ворон. Слушаю вас.

– Свяжите нас с командованием дивизии.

– Полковник Кожедуб на связи. С кем говорю?

– Капитан Жиганов, командир десантного отряда. Нам требуется помощь.

– Рад слышать тебя в здравии. Вы где?

– Закрепились на перевале, сами оторваться не в состоянии. Прошу эвакуации. Вышлите вертолеты.

– Сообщи свои координаты. Записываю. До утра продержитесь?

– Продержимся. Что с колонной?

– С колонной полный порядок. Время вылета вам сообщат. Будьте на связи.

– Спасибо, товарищ полковник.

– Не за что. На том стоим.

– Ну вот, – сказал Жиганов и облегченно вздохнул. – А вы говорили пятилетку. Сколько у нас фонарей?

– Четыре, товарищ капитан, – последовал ответ.

– Подсветите Малышу сектор обстрела. И менять их по мере надобности – до рассвета хватит. Ты и ты дежурите. Смена каждые два часа. Остальным оправиться, заправиться и отдыхать. В пропасть не оправляться во избежание несчастных случаев.

Жиганов выступал в привычном репертуаре – не война, а мать родна.

Как только рассвело, заработала рация, одновременно послышался шум вертолетных винтов.

– Сармат, я Ворон. Как слышите меня?

– Слышу хорошо.

– Информация от пилота вертолета. Он вас видит. Спуститесь вниз и пройдете километр строго на север. Там поляна, там вас будут ждать. Конец связи.

Соорудив из оставшихся гранат растяжки, отряд спустился по тропе к подножию горы, двинулся через лес напрямую по указанному азимуту и быстро отыскал нужную поляну. Там стояло два десантных вертолета с заведенными двигателями – спасибо лендлизу.

Когда они набрали высоту, Жиганов увидел маленькие фигурки корейских солдат на склоне горы.

«Покедова, – усмехнулся капитан. – Кто не успел, тот опоздал».

Внутренне он сам себе аплодировал.

На аэродроме их встречала целая делегация во главе с Кожедубом и Махновым. Комдив сразу же выцепил глазами Колесникова и жестом пригласил подойти.

– Все хорошо, Павел. Завтра в девять ноль-ноль ко мне – доложишь обо всем подробно, а сейчас иди, отдыхай.

Кожедуб похлопал Колесникова по плечу и переключился на десантный отряд. Раненых немедленно отослали в санчасть, а остальных во главе с Жигановым спустя два часа отправили на место дислокации транспортным самолетом. К Павлу подошли Лопатников, Иноземцев и Полонский – командиры всех трех его звеньев. Все загадочно улыбались.

– Вы чему радуетесь? – спросил Колесников, обменявшись рукопожатиями со своими офицерами.

– Твоему удачному возвращению, командир. И еще у нас для тебя сюрприз, – сказал Лопатников. – Баня уже на всех парах. И не простая, а специальная, для начальства и высоких гостей. Зам по тылу расстарался по приказу Кожедуба. Короче, бери свежее бельишко и вперед.

– Баня со спиртом, закуской, но, к сожалению, без девочек, – добавил Иноземцев.

Спирт у Иноземцева всегда имелся в наличии – он добывал его какими-то неведомыми путями.

После жаркой парной выпили по пятьдесят, закусили тушенкой и черным хлебом.

– Ну, рассказывайте, что тут у вас происходило, когда мы охотились за «Сейбром».

– Вот он расскажет. – Лопатников указал на Полонского. – Он по вашу душу летал.

– Давай сначала еще по одной, – предложил Иноземцев. – Для большего красноречия.

Выпили. Закусили.

– Ну так вот, – начал Полонский, кривя свое породистое лицо. Он выпивал редко, разве что по особому поводу или в ресторанах. – Как только вы ушли, вся дивизия на ушах стояла, меня постоянно держали на низком старте, да и остальные были готовы сорваться в любую минуту. Потом пошли доклады по рации, и какие-то противоречивые: то вертолеты на вас напали, то вы их отогнали… Как с вертолетами-то разобрались?

– Да из «ДШК». У Жиганова лихой боец есть по фамилии Тесленко. Он один винтокрыл приголубил, они тут же и отвалили.

– Понятно, – сказал Полонский, забросил в рот кусок мяса и, наскоро прожевав, продолжил: – А когда вас бомбить прилетели, доклад задержался – колонна уже находилась в пути, и они не смогли быстро развернуть рацию. Нам сразу же дали команду на взлет. На подлете мы увидели взрывы бомб, три «Сейбра» и хвост колонны – она уже втягивалась в тоннель. Мы сразу же атаковали, но американцы бой не приняли и ушли. А зачем им рисковать, коли их самолета нет в наличии, а колонна уже в тоннеле, где ее не достанешь? Вот, собственно, и все.

Полонский замолчал и вопросительно посмотрел на Колесникова.

– Интересная машина этот «Сейбр», – задумчиво проговорил тот. – Технари, когда разберутся, может, и наш «МиГ» усовершенствуют.

Утром следующего дня Колесников прибыл к Кожедубу для доклада. Иван Никитович, выслушав подробный рассказ о ходе операции, спросил:

– А сам ты что можешь рассказать об американском истребителе? Что там примечательного?

– Необычно там все, товарищ полковник, – сказал Колесников. – Но для пилота комфорта больше. Я на «Сейбре» не пробовал летать, а вот в кабине посидел. Прекрасный обзор, впереди ничего взгляду не мешает. На «МиГе» впереди головка прицела, о которую мы при вынужденных посадках морду били, а там просто какой-то блочок стоит и прямо на бронестекло высвечивает сетку. У нас имеются 23-миллиметровые пушки, а у них только пулеметы. Лучше это или хуже? Наверное, лучше – больше возможностей.

– Ладно, ученые разберутся. «Сейбр» в Москву отправили на двух транспортниках, он уже там, нам даже благодарность объявили. Сказали только, мол, неужели вы не могли его отмыть от ила – прислали такой грязный. Их бы в окоп к Жиганову. У кого щи жидкие, а у кого жемчуг мелкий.

Когда Колесников покинул штаб и вышел на улицу, то увидел лохматую собачонку. Псина сидела возле толстой липы и вопросительно смотрела на Павла.

«Жрать хочет. Что бы ей дать? – Он порылся в карманах и, вытащив завалявшуюся там галету, отдал ее собаке. – У нее свои проблемы, жизнь собачья, почти как у нас. – Потом взглянул на небо, на свежие, буйно распустившиеся листья, и подумал: – Лето настало. Живем дальше».

Часть шестая

Биографическая спираль

«Философ – человек, который формулирует свои предрассудки и систематизирует свое невежество».

Неизвестный автор

После «черного четверга» американское воздушное командование перестало посылать бомбардировщики в приграничные районы Китая, ограничиваясь разведывательными рейдами и локальными операциями, в частности расстрелом корейско-китайского сухопутного контингента из пулеметов. Принципиальное противостояние авиационных технологий, а именно столкновение небольших групп «МиГов» и «Сейбров», шло с переменным успехом.

Полковник Кожедуб не обольщался по поводу такого зыбкого равновесия.

– Вы плохо знаете англосаксов, – говорил он на различных совещаниях. – Им одной зуботычины мало, им надо полчерепа снести, чтобы поумнели и перестали вторгаться на подконтрольную нам территорию. «Сейбр» – машина хорошая, кое в чем нас превосходит, но уступает нашему «МиГу» в дальности стрельбы, скорости и маневренности на больших высотах. Этим надо пользоваться и выстраивать тактику боя, опираясь на эти преимущества. А они опять полезут. Ставлю пачку «Беломора» против бутылки армянского коньяка.

Слова Ивана Никитовича оказались пророческими. Хотя какое тут пророчество? Просто здравый смысл и большой боевой опыт.

Тридцатого октября на территории дивизии вновь завыла сирена. Всем – готовность номер один. С советских РЛС пришло сообщение, что к аэродрому Намси, что расположен недалеко от побережья, приближается большая группа самолетов противника: двенадцать «Боингов» под прикрытием большого количества истребителей различных типов. Как выяснилось позднее, американское командование было дезинформировано, и часть самолетов прикрытия устремились в район реки Ялуцзян для перехвата советских истребителей, которых там не оказалось. Это и решило исход сражения.

– Работать не группами, а парами, в пикировании прорываться к «крепостям», атаковать на большой скорости и после атаки сразу же уходить на большие высоты. А потом по новой, пока боезапас имеется, – инструктировал Кожедуб личный состав перед началом боевой операции.

От эскадрильи майора Колесникова в бою приняло участие звено Иноземцева: у Лопатникова был недокомплект личного состава и две машины находились в ремонте, а Полонский остался прикрывать собственный аэродром от возможного прорыва противника.

«Хорошо, что днем, а то ночью с ними сложнее разбираться», – подумал Колесников, когда отправлял в бой своих пилотов.

Американские самолеты были перехвачены на подходах к Намси. Пары «МиГов» в стремительном пикировании, прорываясь сквозь строй американских истребителей прикрытия, на большой скорости атаковали «Боинги». Атака получилась сокрушительной – бомбардировщики быстро повернули к спасительному для них морю. На аэродром Намси не упало ни одной бомбы.

Звено Иноземцева тоже не осталось без трофеев – он лично сбил самолет-разведчик, который должен был подтвердить фотоснимками удачный налет. По возвращении Иноземцев сильно веселился по этому поводу, вспоминая, как он драпал от американцев в аналогичной ситуации. Только с разным результатом.

– Чему ты так радуешься? – спросил его Колесников.

– Жизни, жизни радуюсь! – воскликнул неунывающий старлей.

По аналогии с «черным четвергом» этот день американская пресса нарекла «черным вторником», который оказался вторым потрясением в этой войне для командования ВВС США. Даже комиссию создали для расследования обстоятельств столь тяжелого поражения. Комиссия высказала сомнение об эффективности дневного применения «В-29», да и вообще их применения в приграничных районах Китая. Вывод логичный – бомбить надо слабых, которые не могут оказать достойного сопротивления, что и продолжили делать американцы в других местностях Северной Кореи.

И вновь пришла весна. Эскадрилья майора Колесникова продолжала участвовать в боевых операциях. Потери были небольшие, но личный состав изрядно поменялся по разным причинам.

Командиры звеньев остались те же. Полонского хотели отправить в Союз, в госпиталь, из-за травмы головы – в одном из боев пуля пробила летный шлем и, как он сам шутил, «проехалась по прическе». Слова словами, но Полонский получил серьезную контузию и повреждение черепной кости. Вопреки настояниям медиков, он отлежался в дивизионном медсанбате и вскоре вновь возглавил звено истребителей.

Лопатникову дали двух молодых лейтенантов, недавно окончивших летное училище. Боевого опыта – никакого, но зато им предоставили отличные рекомендации из Москвы. Колесников, не доверяя никаким рекомендациям, лично занялся воспитанием молодежи и гонял их нещадно по всем вопросам летной подготовки.

Один из них, младший лейтенант Васильчиков, постоянно рвался в бой и сильно сокрушался, что его не берут на боевые вылеты.

– Сначала надо научиться выживать, а потом уж воевать. Летаешь ты прилично, а со стрельбой у тебя плохо.

Наконец, решив, что Васильчиков созрел для боевой работы, Павел взял его ведомым в разведывательный рейд. Вылетели они с рассветом, миновали переправы на реке Ялуцзян и углубились на корейскую территорию для оценки текущей обстановки.

Линия фронта гуляла туда-сюда, как челнок швейной машинки, а то и вообще пропадала, превращаясь в мешанину из отдельных группировок противника. Особенно тут усердствовали китайские добровольцы, постоянно совершая партизанские рейды вглубь вражеских территорий. Не отставали и американцы, высаживая морской десант в заливе для нападения на штабы с захватом пленных из командного состава КНДР.

Полет шел по плану, ничто не предвещало исключительных событий. По крайней мере, в воздухе. На земле в разных местах наблюдалась различная активность. Близко к горизонту, в глубине Корейского полуострова появились клубы дыма – результат применения напалма. Там явно бомбили. Еще Колесников заметил дымки от выстрелов. Он подлетел поближе и обнаружил, что стреляли не зенитки, а гаубицы, три штуки, расположенные между двумя холмами.

«Чьи это гаубицы, куда тут из гаубиц можно стрелять? Кроме отдельных деревень, поблизости нет никаких важных объектов. Или есть? Правда, гаубица по наводке может на пару десятков километров достать до цели».

Возле гаубиц Павел разглядел маленькие фигурки людей. Еще один отряд гуськом двигался вдоль холма по направлению к морю.

«Похоже на китайцев. Залегли, стреляют. С кем они тут сцепились?»

Со стороны моря неожиданно показались самолеты противника.

«Три штуки. «Сейбры».

– Васильчиков, три «сейбра» на сто двадцать. Прикрывай.

– Понял.

Колесников резко набрал высоту: семь, восемь, десять тысяч метров. «МиГ» сделал боевой разворот и вошел в пике, целясь в крайний самолет противника. Потом слегка выровнялся, произвел пушечный залп и, сократив расстояние, добавил из пулеметов. «Сейбр» начал терять ход и устремился к земле. Показался купол парашюта.

«Один готов».

Павел развернулся и увидел, что Васильчикова зажали с обоих флангов. Тот ушел вниз, но это не помогло – самолеты противника произвели точно такой же маневр. Заработали пулеметы. Колесников опустился еще ниже и засадил очередь в брюхо одному из противников, отвлекая его на себя. «Сейбр», получив повреждения, вышел из боя. Васильчиков удачно уходил с линии стрельбы и, в свою очередь, атаковал. Внезапно появилось еще три «Сейбра». Положение становилось смертельно опасным.

– Васильчиков, набирай максимальную высоту и уходи.

– А как же вы, товарищ майор?

– Выполнять!

Васильчиков резко ушел вверх, но противник его и не думал догонять – все четыре «Сейбра», разделившись на пары, нацелились на «МиГ» Колесникова.

Павел пошел в лоб на первую пару, произвел залп и, разворотом влево и вверх, ушел от ответной атаки, прекрасно осознавая, что из этой карусели он вряд ли выкрутится. Уходить можно было только в сторону моря. И то, если дадут. Но ему не дали, зажали со всех сторон.

Поймав в сетку прицела корпус самолета противника, он с близкого расстояния дал пулеметную очередь и сделал крутой вираж, уходя от ответной атаки.

«Разошлись на виражах».

«Сейбр» вошел в штопор.

«Еще один. Пора пытаться сматываться».

Внезапно Колесников почувствовал удар, самолет резко повело в левую сторону, а его самого перегрузкой прижало к правой стороне кресла. Раздался треск, и «фонарь» превратился в решето от прошивших его пуль.

«Надо катапультироваться».

Павел с большим трудом дотянулся до ручки катапультирования, дернул за нее, и его вытолкнуло из самолета. Через несколько секунд он раскрыл парашют и сбросил пилотское кресло. Внезапно один из «Сейбров» устремился в его сторону.

«Будет добивать. Джентльмены, мать их так!»

Пулеметная очередь прошла так близко, что Павел инстинктивно поджал ноги. В голове пронеслась целая кавалькада мыслей: «Добьет или не добьет? Пока пронесло. Где же ты, Мэй? Жива ли? Если меня сейчас убьют, то мы скоро встретимся на небе. Чушь собачья! Ничего о твоей судьбе я так и не выяснил. Да и сам я еще не умер. Облака… Опуститься в облако – и ищи свищи меня. Облако плотное… Вот уже в облаке. Стреляет гад, но куда, не видит. Наугад садит».

Когда Колесников миновал облака, «Сейбры» уже улетели. Вскоре он приземлился на склоне холма, поросшего лесом. Свернув парашют, Павел засунул его под находящийся рядом огромный выворотень и забросал сухими ветками. Осмотрелся и обнаружил знакомые деревья: сосны, липы, дубы, а вот и вяз. В голове зазвучала игривая мелодия: «Из-под дуба, из-под вяза». Вырвавшись из объятий бессмысленного созерцания природы, Павел подергал руками и ногами, повертел задом.

«Вроде все на месте, ничего не болит».

Усевшись на один из пружинистых корней, он достал плитку шоколада, откусил и начал задумчиво жевать. Напряжение спало, и Павел стал размышлять о ближайших перспективах:

«Вот у Гегеля есть историческая спираль, а у меня спираль биографическая. Все повторяется, только виток другой и с неясным продолжением, включая ГУЛАГ, а может быть, что и похуже. Но вот в начале Отечественной войны еще катапульт не было – вот я вывалился за борт, как мешок с картошкой, и приземлился без мозгов. А сейчас с мозгами, и пистолет имеется, и литр воды, и сухпая на пару суток хватит, если экономить. Где-то тут деревня есть, километров пять-семь… Только в какую сторону идти? Сначала надо спуститься с холма, а там что-нибудь да покажется. Дойду до деревни, а там посмотрим».

Он взглянул на значки, прикрепленные к летному комбинезону. Для местного населения любой европеец был Трумэном. Могли избить и даже убить. После нескольких прецедентов, в часть привезли значки китайского изготовления с портретами Мао и Кима и обязали пилотов носить их на груди во время полетов.

Колесников продрался через густой подлесок, обходя буреломы, спустился к подножью холма и уткнулся в узкое, но длинное кукурузное поле, обрамленное зарослями кустарника. По краю поля пролегала проселочная дорога, уходящая в заросли.

«Налево север, направо юг… Куда идти?»

Павел свернул налево и, пройдя с десяток метров, увидел, что из кустов выехала двуколка с запряженным в нее ослом. На повозке сидел крестьянин в широких штанах, соломенной шляпе и куртке, накинутой на голое тело. Он периодически покрикивал на осла. Заметив незнакомца, остановил повозку. Осел заревел то ли от испуга, то ли, приветствуя незнакомца.

Колесников подошел и крикнул:

– Ким Ир Сен хо!

– Ким Ир Сен хо! – ответил крестьянин.

Павел знал несколько слов по-корейски и объяснил, отчаянно жестикулируя, что ему надо. Кореец понял и ткнул большим пальцем через плечо, мол, деревня там. Колесников благодарно кивнул, и они разошлись в разные стороны.

Через пару часов Павел добрел до деревни, посмотрел на выбеленные мазанки, стоящие почти впритык друг к другу и покрытые соломой, на кривые изгороди, покосившиеся сараи и телеграфные столбы, торчащие вдоль улицы.

«Раз есть столбы, значит, есть связь. Свяжусь со своими, вышлют вертолет с поисковой группой и заберут меня отсюда».

Выбрав дом побогаче, он зашел во двор. На крыльце тут же появился худощавый кореец, а вслед за ним выскочило трое детишек – два мальчика и девочка.

– Ким Ир Сен хо! – Павел ткнул пальцем в значки на груди.

– Ким Ир Сен хо!

Достав плитку шоколада, Павел разломил ее на три части и раздал детям. Те без раздумий засунули шоколад в рот. Кореец широко улыбнулся и жестом пригласил незваного гостя в дом. Прежде чем войти, Колесников указал на телеграфные столбы и поднес руку к уху, как будто разговаривая по телефону. Хозяин отрицательно замотал головой, сложил крестом руки и произнес:

– Бах, бах.

– Понятно, связь разбомбили, – сказал Колесников и подумал: «Не здесь, так где-нибудь найду. Но – потом. Надо хоть чуть-чуть подкрепиться и выспаться. Сил нет».

Он ткнул в себя пальцем:

– Павел. Я русский, рашен.

– Мин, – представился кореец, и они пожали друг другу руки.

Они вошли в дом. Павлу предложили присесть на некрашеную скамейку возле стола, и вскоре в комнату зашла молодая кореянка, видимо, супруга хозяина, и на столе появилась тарелка с рисовой кашей и кусок лепешки. Перекусив, Колесников показал хозяину, что не мешало бы и поспать.

«Наглый, как паровоз», – подумал Павел сам про себя и усмехнулся.

Кореец отвел Павла в небольшую клетушку с железной кроватью. Летчик разулся, улегся поудобнее и тут же заснул.

На рассвете его сдернули с кровати, свалили на пол и начали бить ногами, подсвечивая фонариком. Били трое или четверо. Колесников, очнувшись ото сна под градом ударов, осознал, что сопротивляться бессмысленно, только больше достанется, а раз не убили сразу, значит, пока не собираются.

Он свернулся калачиком, закрыл голову руками и напряг мышцы. Били сильно, но недолго. Потом его вновь бросили на кровать и пристегнули одну руку к спинке наручниками.

Павел понял, кто с ним обошелся так неласково. Понял, когда услышал английскую речь.

«Американцы. Неспроста стреляли на местности между холмами».

Он сунул свободную руку под матрас, где спрятал свой «ТТ». Пистолета там не оказалось.

«И застрелиться нечем. А в плен мне нельзя. Если я даже выберусь, опять начнутся разбирательства, допросы с неприятными вопросами… Биографическая спираль, колесо сансары, чтоб ему пусто было!»

Когда совсем рассвело, в комнату ввалился здоровенный парень в форме морского пехотинца США и звании сержант-майора. Он плюхнулся на табуретку, широко расставил крепкие ноги, обутые в короткие сапожки, и некоторое время молча разглядывал лежащего на кровати Колесникова. Потом представился на русском языке:

– Майкл Котикофф.

Именно с двумя «ф», это сразу же разъяснил сержант-майор, демонстрируя свою нерусскость.

– Бить тебя больше не будут, потому что ты есть ценный трофей. Во всех смыслах. Ценный как источник информации для Army Intelligence, ЦРУ и – как источник долларов – для нас. Мы премию получим за твою поимку. – Котикофф говорил с ужасным акцентом, но русские фразы строил правильно. – То, что ты советский летчик, мы знаем, видели, как ты спускался на парашюте. Всерьез я тебя допрашивать не буду – на это есть другие люди, но на несколько вопросов тебе придется ответить. В каком ты звании?

Американец сложил губы в фальшивую улыбку, но глаза его светились жгучей ненавистью.

– А какая тебе разница, Мишаня с двумя фэ? – Колесников едко усмехнулся. – Ну, допустим, майор, скрывать тут нечего, все равно узнаете. Звание повыше, чем у некоторых. На плац бы тебя и шагистикой озаботить, чтобы служба медом не казалась. А то что-то ты слишком рыхлый для морского пехотинца. Или штабной, а сюда погулять вышел?

Лицо американца напряглось, рука дернулась к кобуре, но он сдержал себя.

– Да, я эмигрант во втором поколении. Мой отец вовремя сбежал из вашего большевистского рая. А сейчас мы враги. Только ты лежишь, пристегнутый к койке, а я буду виски пить и кореянок харить – они такие верткие. А скоро мы и ваш СССР пристегнем куда надо. Тебя как зовут, майор?

– Иван Табуреткин, – сказал Колесников, скривив губы. Кроме глубокой брезгливости, он к этому русскому американцу никаких чувств не испытывал.

– Все шутишь, майор. Это ненадолго. А давай я тебе виски налью для душевного разговора, – сказал американец и вновь улыбнулся.

– Мы и так душевно беседуем. – Колесников сложил губы в ответную, не менее фальшивую, чем у американца, улыбку. – Давай свои вопросы и вали отсюда – не выспался я. Кстати, а где хозяин этого дома вместе с семьей?

– Сбежали. – Американец пожал плечами. – Какая разница! Мы уйдем, они вернутся. В какой части служишь?

На поставленные вопросы Павел отвечал или не отвечал, или просто откровенно издевался над этим сержант-майором, понимая, что он – пешка, что у него нет никаких полномочий для допроса такого ценного пленного, а наверх уже наверняка доложили, что сделало Колесникова временно неприкасаемым.

Когда Котикофф наконец ушел, вместо него в дом ввалились два пехотинца, вооруженные пистолетами-пулеметами. Они расположились в передней, а Павлу вручили пачку галет и банку кока-колы. Один из охранников бросил на кровать початую пачку сигарет. Павел вынул одну, американец тут же поднес к его носу зажигалку. И на том спасибо. Солдаты уселись за стол, закурили сами и начали о чем-то болтать по-английски, перемалывая челюстями жевательную резинку вперемешку с сигаретным дымом.

«Этим на меня наплевать. Но вот подкормили и сигареты дали в отличие от этого Мишани, – подумал Павел, докурил и вновь умостился на кровати. – Надо еще поспать, пока дают».

Он проспал до вечера и проснулся, когда на дворе уже стемнело. В соседней комнате на столе стоял торчком электрический фонарь и отраженным от потолка светом кое-как освещал окружающее пространство. Охранник оперся локтями о столешницу и, зарыв подбородок в ладонях, спал, судя по легкому похрапыванию. Второго не было видно, может быть, он находился где-то за стенкой, а может, вообще отсутствовал в доме.

«А чего им бояться, если я намертво пристегнут наручниками к кровати. Куда я могу убежать вместе с кроватью? Намертво… пристегнут, – размышлял Колесников. – Пристегнут, кровать, спинка, две стойки с поперечиной, сверху нахлобучена дуга из серебристого металла, ее надели сверху, значит, ее можно снять снизу – никакими болтами она не закреплена. Если потихоньку попробовать, так этот боров вряд ли услышит. Ну-ка…»

Павел уперся плечом в дугу, и она с легким скрипом приподнялась. «Еще чуть-чуть!» Дуга вышла из стойки…

Где-то в глубине комнаты зашевелился второй охранник. Павел настороженно застыл, потом потихоньку воткнул дугу обратно и прилег, свернувшись калачиком. Охранник вновь зашевелился, потом встал, взял со стола фонарь и посветил в сторону Колесникова. Убедившись, что все в порядке, он вновь пропал из поля зрения, вернув фонарь на место.

«Скоро ночь. А темнота друг воров и беглецов. Улучить момент и валить отсюда. Риск оправдан, все остальное хуже. Эх, пистолет забрали! А зачем пистолет – можно реквизировать автомат у одного из этих и прорываться с боем… Хорошая машинка! Плевать, что наручники будут болтаться на руке – стрелять это не помешает».

Павел отоспался за день, теперь сон не шел, и он усиленно думал. А о чем можно думать в его положении, как не о побеге? Уж лучше несбыточные мечты, чем позорная безнадега.

Павел всю ночь гонял подобные мысли в голове, а когда темнота стала редеть и наступили утренние сумерки, неподалеку послышалась интенсивная стрельба.

«Китайцы! – мелькнула мысль. – А кто же еще?»

Один из охранников выскочил во двор, второй прильнул к окну.

«Пора. Если не сейчас, то когда еще…»

Колесников вытолкнул плечом дугу из спинки кровати, снял со стойки наручник и, резко метнувшись в переднюю, врезал этой самой дугой охраннику по голове. Тот отвалился от окна и с грохотом упал ничком на пол, уронив табуретку.

«За стрельбой не услышат».

Но услышали. Едва Павел сдернул с лежащего автомат, как в комнату заскочил второй охранник, но тут же получил очередь поперек живота.

«Извини, парень. Это не я плохой, а жизнь такая подлая».

Колесников подбежал к двери и осторожно выглянул наружу.

«Стреляют где-то в середине деревни, а здесь, вроде бы, никого».

Он пригнулся, выскочил наружу и перебежками бросился в направлении зарослей на краю деревни.

«Метров сто, а может, сто пятьдесят. Никто не преследует. Везет дуракам и пьяницам. А я кто?»

Павел заскочил в кусты и залег. Одному выбираться куда-либо в этой неразберихе было опасно. А китайцы помогут добраться до своих. По крайней мере, нужно выждать, осмотреться и определиться. Именно так решил Колесников и стал в нарастающем свете утра внимательно изучать обстановку.

В паре сотен метров стали видны фигурки людей. По цвету формы Колесников определил, кто есть кто. Американцы явно проигрывали в численности. Отстреливаясь, они пятились к лесу.

Павел прикинул расстояние до отступающих американцев и, недолго думая, начал поливать их короткими очередями.

«Зачтется. Стало быть, американцев из деревни вытеснили. Можно возвращаться. Один я тут не разберусь, а китайцы помогут».

Бой вскоре закончился.

Колесников выждал еще несколько минут и, закинув на плечо автомат, встал во весь рост и вскоре добрался до дома, из которого полчаса назад сбежал. На удивление, на крыльце его встретил тот же самый кореец. Как Павел выяснил позже, у него на задах было вырыто скрытое убежище, где он и прятался вместе с семьей.

– Ким Ир Сен хо!

– Ким Ир Сен хо!

Колесников зашел в дом, без приглашения уселся за стол и жестами объяснил хозяину, мол, мне надо поговорить с китайским начальником. Тот понимающе кивнул и вышел прочь. Через несколько минут в дом зашли трое вооруженных китайцев. Павел встал, отложил в сторону автомат и поднял руки вверх:

– Я русский летчик.

Один из китайцев мотнул головой, мол, давай с нами. Павел немедленно подчинился. Они прошлись по улице и завернули в один из домов. Там спиной к вошедшим сидел мужчина в китайской форме, явно офицер, и что-то писал в блокнот. Когда он обернулся, Колесникова чуть кондрашка не хватила – перед ним восседал Хэн Сун собственной персоной.

– Павел? Товарищ майор? – Хэн Сун затряс головой, словно избавляясь от наваждения. – Ты как здесь очутился?

– Мимо проходил, но чуть-чуть задержался на этом карнавале. И не зря – вот тебя встретил.

Они с минуту пристально смотрели друг на друга.

– Ладно, расскажешь потом, – прервал молчание Хэн Сун. – Что-то ты бледно выглядишь. Не ранен?

– Пока нет, – сказал Колесников. – Но глаза провалились, щеки ввалились, а живот прилип к позвоночнику. Я за двое суток съел плитку шоколада и пачку галет.

– Это дело поправимое, подожди немного. Там на всю роту готовят. Рис с тушенкой и чай. Да ты в наручниках! Сейчас мы это исправим.

Хэн Сун распорядился, вскоре пришел боец и открыл наручники каким-то хитрым крючком.

– Пойдем, прогуляемся, – предложил Хэн. – У тебя оружие есть?

– Было, но отобрали. Сначала американцы, а потом твои.

Хэн Сун повернулся к двум бойцам, стоявшим возле входа и, щелкнув пальцами, сказал им что-то по-китайски. Один из бойцов тут же скрылся за дверью.

– Сейчас тебе вернут твой «М3». Ты что, теперь с американским автоматом летаешь? Не ты ли из леса по американцам стрелял?

Хэн Сун изобразил на лице заинтересованность, хотя все прекрасно знал.

– По американцам – я. И автомат у них реквизировал. Меня же в плен взяли, а я сбежал, – пояснил Павел.

– Стало быть, это ты подбил два «Сейбра», – задумчиво проговорил Хэн Сун. – Кстати, одного из американцев мы отловили – прямо на нас на парашюте спустился. Не хочешь на него посмотреть?

– Да на кой он мне! – отмахнулся Колесников. – Пошли.

Они вышли из дома в сопровождении двух солдат охраны.

Проходя по улице, Павел возле дощатого амбара увидел сложенные рядком трупы американских пехотинцев. Местные жители непрерывно подтаскивали очередных мертвецов, а найденное оружие сдавали двум китайским солдатам. Те складывали его в большой брезентовый мешок.

Колесников прошелся вдоль мертвецов, среди них он с трудом узнал Мишаню. Пуля попала ему прямо в глаз и вынесла заднюю часть черепа. Павел остановился, разглядывая труп недавнего собеседника.

– Знакомый? – поинтересовался Хэн Сун.

– Хотел Советский Союз куда-то пристегнуть. Сержант-майор. Майкл Котикофф. Выделывался передо мной, мол, мы вас… А тут такая незадача.

Колесников презрительно сплюнул и двинулся дальше. Хэн Сун его нагнал и пошел рядом.

– А ты все там же служишь?

– Нет. Перешел в дивизию Кожедуба вместе со всей эскадрильей. – Колесников слегка задумался. – Помнишь Мэй Лань? Я с ней любовь закрутил, а она оказалась агентом Гоминьдана. Вот и перешел, чтобы опять в ГУЛАГ не загнали. – Он не посчитал необходимым излагать неприятные ему подробности. – А ты здесь кем командуешь?

– Командир батальона Народно-освободительной китайской армии, – с гордостью проговорил Хэн Сун. – Как и ты, майор, но только без погон – мы тут считаемся добровольцами.

– Неудивительно. – Колесников улыбнулся. – Ты же человек-война.

Спустя некоторое время к ним подбежал посыльный и сообщил, что обед готов. Они вернулись в дом, где уже накрыли стол. Кроме котловой каши с мясом хозяева дома дополнили меню салатом из овощей и соленьями. Хэн Сун выставил на стол бутылку трофейного виски. Сам пить не стал, а Колесников от ста граммов фронтовых не отказался.

– Помнится, ты уходил рядовым, а сейчас уже старший офицер, – сказал Колесников, когда утолил первый голод.

– Воевал хорошо и с людьми управляться умел, – пояснил Хэн Сун. – Это заметили и стали повышать в звании. А сначала… Как вспомнишь, так вздрогнешь. Переправились мы через реку и начали воевать.

В китайской армии преобладало поверье, что при наступлении первый бой нужно обязательно выиграть. Любой ценой. И бросали плохо вооруженную пехоту на укрепления противника. Тогда многие были обуты в кеды. В Союзе, говорят, китайские кеды пользуются большим спросом. Но это не для армии. Ну так вот… Атака начиналась под звуки горна, а потом проходила под музыкальное сопровождение: гонги, свистки и прочее. Средств связи не было – вот свистульками команды и передавали. Куча трупов, лишь бы столкнуться в рукопашной. Эта тактика в какой-то мере себя оправдывала – в рукопашной американцы гроша ломаного не стоят, и наши брали их в штыки, что на винтовках Мосина. Только турки, если попадались, оказывали упорное сопротивление.

У меня было другое мнение. Когда меня приметили и дали взвод, а потом роту, я добился разведывательного статуса и начал действовать рейдами в тылы противника. Особенно ночью, когда они со всей своей артиллерией не видят, куда стрелять. Напакостил, сколько смог, и ушел в никуда. И бомбят американцы по расписанию. Мы это расписание изучили, поэтому перемещались по открытой местности в промежутках между плановыми бомбежками.

Когда НОАК только вступила в войну, возникла такая неразбериха… Да и сейчас не намного лучше. Американцы пытались использовать кавалерию, прямо как индейцы. А какой толк от кавалерии в горах или лесах? Мы им устраивали ловушки, а лошадей потом съедали – со снабжением было плохо – переправы через Ялуцзян непрерывно бомбили, сам знаешь, пока русские им по зубам не настучали. А до этого пришлось организовать сеть носильщиков – американцы до такого никогда бы не додумались. Носильщики переносили на своих плечах еду и боеприпасы, при этом двигались не по дорогам, а по извилистым горным тропам, где авиация их не могла достать.

Так получилось, что воевать мне пришлось в основном с американцами, правда, иногда турки и англичане попадались. С «лисынами» вообще не сталкивался. Северокорейских и южнокорейских солдат мы называли «кимами» и «лисынами» – это если как-то на русский перевести.

И еще беженцы постоянно под ногами путались. Они перемещались в обе стороны: одни бежали от коммунистического режима, другие от капиталистических прелестей Ли Сын Мана. Иногда сталкивались толпами по дороге и били друг друга нещадно. Голодные, оборванные. Хорошо, если поезд подворачивался, а то пешком брели. А кто их кормить будет? На войне редко проявляют бескорыстное милосердие. Одна корейская мамаша мне предлагала свою десятилетнюю дочь в пользование за кусок лепешки и говорила, чтобы я после этого дела дочку покормил, а ей, мол, ничего не надо.

Помню один жуткий эпизод. Когда американцы заняли два селения, их жители решили бежать на север. Американцы этому не препятствовали – им-то какая разница. Там рядом железная дорога проходила – вот бедолаги и собрались возле моста в надежде сесть на поезд. А тут мост бомбить начали вместе с беженцами, да и самим американцам досталось. Там как раз по обеим сторонам моста стояли конные из какого-то кавалеристского полка. Свои, не свои… Приказано бомбить мост – значит, надо бомбить. «Смешались в кучу кони, люди…» – еще в школе изучал. Когда самолеты улетели, кавалеристы, кто живой остался, озлобились и начали по беженцам стрелять из всех стволов. Те в тоннель, что под мостом. Мало, кто уцелел.

Моя рота как раз американцев из этих деревень вышибала. Картина жуткая – вокруг моста из-за трупов травы не видно.

А тут позавчера нам сообщили, что американцы высадку десанта готовят. Мой батальон устроил им засаду, но они нас обошли, нашли другой путь и заняли эту деревню. Зачем она им понадобилась? Видимо, у них были другие планы, а сюда зашли, чтобы отдохнуть и подкормиться. Этих мы прошляпили, но набрели на гаубичный дивизион. Без людей, только пушки. Ну, не тащить же их с собой? Вот мы и начали стрелять вдогонку отступающим – не пропадать же добру. А потом из этой деревни американцев выбили, а здесь ты…

– Интересно вы тут живете, – сказал Колесников, выслушав рассказ Хэн Суна. – А теперь куда?

– В Пхеньян, на переформирование и для получения нового задания. Но туда еще добраться надо. Тут в окрестностях такая мешанина… Ничего, прорвемся.

– Где-нибудь рядом нормальная связь есть? – спросил Колесников и напрягся в ожидании ответа.

– С командованием своим связаться хочешь? Чтоб забрали? В Пхеньяне и свяжешься, – предложил Хэн Сун.

Колесников задумался.

– Тебя что-то смущает? – Китаец в упор посмотрел на своего собеседника.

– Я в американском плену побывал, – медленно проговорил Колесников.

Хэн Сун все-таки был советским китайцем, поэтому сразу же понял причину озабоченности Павла, тем более он был в курсе некоторых моментов его биографии.

– Я своим не буду докладывать, что отбил тебя у американцев, да и твоим, если спросят, тем более что ты сам от них отбился, да еще и урон нанес. Скажу, что подобрал тебя в лесу после воздушного боя. Но я это я, а тебя еще сотни глаз видели. Прибудем на место, а там что-нибудь придумаем.

До Пхеньяна они добрались без особых приключений, если не считать нападения банды, промышлявшей в окрестностях города. Бандиты посчитали немногочисленный дозор батальона, высланный вперед на разведку, легкой добычей, но жестоко просчитались. Дозорные ответили, а Хэн Сун, по интенсивности стрельбы прикинув силы противника, охватил нападавших с флангов, и банда вскоре перестала существовать. В плен взяли главаря и двух его сообщников. Сперва хотели их пристрелить, но, подумав, решили сдать пленных местным властям.

В Пхеньяне Хэн Сун доложился своему руководству, представил Колесникова и попросил, чтобы его временно поселили в ведомственной гостинице для старших офицеров, пока тот разбирается со своими.

Вечером в номер к Колесникову зашел Хэн. Китаец загадочно улыбался.

– У тебя чай есть?

– Да я еще ничем не обзавелся. – Павел сокрушенно развел руками.

– Сейчас принесут.

Вскоре появился солдат с подносом, на котором стоял пузатый фарфоровый чайник, две чашки и тарелка со сладостями. Разлив чай, Хэн начал говорить, но как-то неконкретно, издалека.

– Есть у меня один корейский товарищ, я его как-то сильно выручил, от смерти спас, когда мы Пхеньян освобождали. А этот товарищ сделал партийную карьеру и сейчас является советником самого Ким Ир Сена.

– Ты к чему это ведешь? Говори конкретней.

Колесников понял, что его собеседник что-то придумал, а сейчас растягивает удовольствие, намеренно нагнетая интригу.

– Я прекрасно понимаю, что, как только ты вернешься в Союз, тебя возьмет в оборот госбезопасность. Но ты можешь остаться в КНДР инструктором по летному делу. Как тебе идея?

– Идея корявая. – Колесников отрицательно замотал головой. – Мне что, корейское гражданство принимать?

– Не обязательно. Если трудно договориться по военному ведомству, то это можно сделать по партийной линии. На тебя лично сделают запрос из самой партийной верхушки, а коммунисты между собой всегда договорятся – для них все твои похождения – мелочь. И ты здесь останешься официально. Согласен?

– А у меня есть другие варианты?

– Есть, но рискованные в части личной свободы. Жди гостей.

Гости появились через день. С утра в номер вежливо постучались три корейца: военный в звании полковника и штатский в сопровождении переводчика. Вели они себя скромно и несколько настороженно. Разговор начал штатский, назвавшийся сотрудником аппарата ЦК Корейской компартии. Переводчик бойко переводил:

– Наше высокое партийное руководство связалось с вашим высоким партийным руководством и попросило оставить вас, майор Колесников, в КНДР для работы в качестве военного инструктора по летному делу. Договоренность достигнута. Вы согласны на это?

– Согласен, – сказал Павел.

В разговор тут же включился полковник:

– У нас создано новое военно-летное училище. Я его начальник. На данный момент у нас нет ни одного опытного инструктора по летной подготовке. Зная ваш богатый боевой опыт, мы предлагаем вам возглавить данное подразделение. Остальных инструкторов наберете по своему усмотрению. Если вас все устраивает, завтра надлежит явиться…

Полковник назвал адрес.

На следующий день Колесников связался с Кожедубом и объяснил ему возникшую ситуацию.

– Что ты выкрутился, я в курсе, – сказал Кожедуб. – А насчет предложения корейцев… Сиди там и не рыпайся. У нас тут уже расползлись слухи, что ты побывал в американском плену. Мне лично наплевать, где ты там побывал, не наплевать другим. Органы на тебя уже зубы точат, ходят, вопросы задают. Если виноватых слишком мало, то их назначают дополнительно. Как только ситуация разрешится, я тебя заберу. На эскадрилью мы поставили Полонского. Как ты к этому относишься?

– Нормально отношусь, достойный офицер. Спасибо за все, командир.

План Хэн Суна сработал. Колесников возглавил группу инструкторов по летной подготовке, которых набрал из китайского и корейского подразделений. В училище он пользовался незыблемым авторитетом. Зарплату ему дали такую, какую в Союзе вряд ли получают генералы. Вроде бы война для майора Колесникова закончилась. Но не тут-то было!

Дома советских специалистов располагались рядом с командным пунктом Ким Ир Сена. Это было удобно для контактов с корейским военным руководством и с точки зрения безопасности – охраняли КП серьезно. Колесников работал с личным составом по специальности, учить его было нечему и некому, а всякими согласованиями с командованием занимался начальник летного училища. Поэтому Павел не поселился вместе с коллегами, ему выделили дом прямо на территории учебного заведения, где он и проводил свободное время в одиночестве.

Друзей он здесь не завел и ограничивался служебными отношениями. Пару раз к нему заезжал Хэн Сун, но человека-войну обычная жизнь тяготила и, пообщавшись вечерок и переночевав, он вновь отбывал на передовую, тем более ему дали под командование целый полк.

Иногда Колесникова приглашали в свой городок на праздники и юбилеи коллеги. Он брал увольнение на пару дней, садился в легкомоторный самолет и улетал к своим.

В этот раз его пригласил на свой день рождения однокашник, с которым он вместе учился в военно-летном училище.

Стоял теплый июньский день. Компания расположилась в яблоневом саду. Накрыли стол, соорудили мангал из кирпичей, затеяли шашлык. Баран достался бесплатно. Местные организовали турнир по корейской борьбе коре сарам. Его выиграл капитан, инструктор по рукопашному бою. Он имел звание мастера спорта по самбо, но ему хватило умений, чтобы свалить несколько противников на ковер. Как победителю турнира, ему вручили барана на грязной, засаленной веревке, мол, вот твой приз, делай с ним что хочешь. За призовым бараном специально гоняли машину, машина по дороге заглохла, водитель матерился, баран блеял, а над этой историей потешался весь личный состав.

Сели за стол, поздравили именинника, выпили по первой, по второй, разговорились. Но веселье внезапно прервали грохот взрывов в нескольких километрах от командного пункта.

Колесников моментально среагировал:

– Это бомбежка!

Он вскочил на стол, сбивая бутылки и тарелки, посмотрел в сторону разрывов и увидел три силуэта бомбардировщиков, вокруг которых крутились американские и корейские истребители, увязнувшие в воздушном бою. – Три «Боинга» прорвались. Всем в укрытие! Кто где сможет!

В оценке происходящего майор Колесников ошибиться никак не мог – он был специалистом высокого уровня и учил молодых пилотов быстрому пониманию расклада сил в воздухе и принятию оптимальных решений. На данный момент самым правильным было зарыться в какую-нибудь нору, переждать налет и выжить. Им овладело чувство бессильной ярости.

«Сейчас бы сесть в «МиГ» и врезать по ним на коротком пикировании из всех стволов».

Офицеры разбежались, кто куда, а сам Павел запрыгнул в яму для мусора, вырытую в углу садика. «Ничего, потом отмоемся».

Через пару минут оглушительный взрыв лишил Колесникова слуха, потом еще один взрыв, и еще. Сверху посыпалась земля и обломки строений. Прилетевшая оконная рама сильно ударила Павла по ноге так, что он взвыл от боли.

«Пройти две войны и закончить жизнь в мусорной яме! Ой-ой-ой! Не было печали! Как-нибудь выкарабкаюсь…»

Когда налет закончился, Колесников прошелся по территории и обнаружил трупы четырех офицеров, в том числе капитана-рукопашника. Он ощупывал тела, искал пульс в надежде, что кто-нибудь еще жив, и проклинал эту бестолковую войну.

Вскоре приехала спасательная команда и машины «Скорой помощи». Павел посмотрел на возникшую суету, сплюнул и прямо в загаженной одежде отправился на аэродром. Позднее он узнал, что в результате бомбежки погибло одиннадцать советских офицеров.

Колесников продолжал преподавать летное дело корейским пилотам, но после этого случая как будто обуглился внутри, замкнулся в себе – он много видел смертей на своем веку, но так и не смог привыкнуть к бессмысленной и безвинной гибели людей на войне. И еще его сильно тянуло на Родину.

А потом умер Сталин. Задул ветер перемен. Бессмысленная война в Корее закончилась примирением сторон. Граница по 38-й параллели между двумя Кореями осталась незыблемой.

Колесников вернулся в Советский Союз, продолжил службу в ВВС, но не в действующем летном составе. Его направили в Военно-воздушную академию имени Жуковского в качестве преподавателя, где он дослужился до звания полковника.

Эпилог

Колесникову выделили двухкомнатную квартиру на Красной Пресне, где он проживал один, так и не удосужившись жениться. Женщины у него случались, но все какие-то проходные, бездуховные, как ему казалось, и хотя некоторые намекали на возможное замужество, он неизменно увиливал от подобных предложений.

По большому блату он приобрел телевизор «Рекорд» и вечерами, не отрываясь, смотрел все подряд. Однажды в новостях Павел увидел Джона Блэка в составе партийной делегации на международной конференции коммунистических партий. Он иногда вспоминал этого необычного негра, но как-то не интересовался его судьбой. А тут взыграло.

Колесников обратился к парторгу Академии с просьбой выяснить что-нибудь о Джоне. Оказалось, что он работает в аппарате ЦК КПСС по связям с коммунистами англоязычных стран.

Павел позвонил по выданному ему номеру телефона. Ответил женский голос:

– Кто его спрашивает?

– Полковник Колесников.

Они договорились встретиться в центре. Джон Блэк подъехал на черной «Волге», недавно появившейся на улицах Москвы, отпустил машину и, широко улыбаясь, направился к Павлу, вызывая недоуменные взгляды прохожих.

Время было обеденное, они пошли в «Славянский базар». За обедом вспомнили о военном прошлом. Павел проговорил, весело посверкивая глазами:

– Ты прямо как министр: на персональной «Волге» разъезжаешь и костюмчик у тебя импортный. Не жизнь, а малина.

– Машина дежурная, костюмчики нам выдают, чтобы не позориться перед иностранцами. А ты полковник, и тебе форму тоже выдают, да и машину подгонят, когда попросишь.

Джон весело рассмеялся.

– На Родине бываешь? – поинтересовался Павел.

Джон помрачнел:

– Нет. Да и не тянет меня туда. Я принял советское гражданство и семью здесь завел. Жена у меня из Узбекистана – вот такая дикая смесь.

– А дети?

– Пока не обзавелся, но это дело наживное.

– Ты совсем без акцента говоришь, – удивленно заметил Павел.

– Отучили. – Джон улыбнулся. – Занимался с логопедом или как его там. Слушай, скоро фестиваль молодежи и студентов начнется. Давай я тебе выправлю специальный пропуск – сможешь спокойно ходить на все мероприятия.

Они расстались друзьями, а через неделю начал набирать силу международный фестиваль.

Колесников отпросился у начальства на два дня, сославшись на мнимые обстоятельства, надел единственный гражданский костюм и отправился гулять по центру Москвы. «Надо же специальный пропуск от Джона задействовать, с которым везде пропускают! В кои веки случались такие праздники?»

Москва бурлила. Толпы молодежи в разномастной одежде ходили группами, пели, смеялись, подтанцовывая на ходу. Из уличных репродукторов звучали «Подмосковные вечера» и «Если бы парни всей земли».

Колесников добрел до ВДНХ. Возле входа две латиноамериканские пары танцевали самбу под гитару. Их окружили молодые люди с разным цветом кожи. Они подпевали и хлопали в такт. Чуть далее трое чернокожих играли джаз. Павла разобрал смех, когда он вспомнил расхожий стишок: «Сегодня ты играешь джаз, а завтра Родину продашь». А тут! Свобода и демократия! Взявшись под руки, мимо него проходили восторженные группы и выкрикивали лозунги на разных языках.

Милиции не наблюдалось, зато в толпе мелькало много стриженых парней в одинаковых костюмах и со стеклянными глазами. Когда Колесников зашел внутрь выставки, в небо выпустили массу голубей. Народ ликовал. Выкрикивали: «Пикассо».

Возле памятника «Рабочий и колхозница» он заметил молодую женщину в строгом синем костюме и больших темных очках, закрывающих пол-лица. Вокруг нее вилась молодежь, явно китайцы – уж тут Павел никак не мог ошибиться. Он остановился. «Что-то знакомое: фигура, жесты… Где-то я ее видел, точно видел, эх, если бы не эти очки, да это же…» Он встряхнулся, как будто сбрасывая наваждение, а потом резко подошел к незнакомке и бесцеремонно снял с нее очки. Перед ним стояла Мэй Лань.

Она застыла безмолвной статуей, губы у нее задрожали.

– Павел, ты? – с трудом выговорила она. – Мне сказали, что ты погиб.

– Как видишь, жив. – Он, не обращая ни на кого внимания, крепко поцеловал ее в губы. – Я тоже про тебя ничего так и не узнал. Думал, что расстреляли.

Оба понимали, что ведут себя глупо. Первой опомнилась Мэй Лань. Она что-то сказала по-китайски стоявшей рядом девице, взяла Павла под руку и отвела в сторону.

– Я сдала делегацию своей помощнице и до завтра свободна. Пойдем, посидим где-нибудь, поговорим.

Они отыскали свободную скамейку, присели, Павел обнял Мэй за талию.

– Как видишь, я жив. Меня подбили, но я выкрутился. А ты как?

Он напрягся в ожидании ответа.

– Повезло мне. Даже не хочется рассказывать, ну да ладно. Расстрел мне заменили пятнадцатью годами. – Мэй нахмурилась, ей явно не хотелось продолжать рассказ, но тем не менее она продолжила: – Просидела я два года. А в тюрьме чудные вещи творятся, особенно с красивыми женщинами. Нами, мягко говоря, торговали. Но только по согласию. За это могли улучшить паек, дать большую свободу или устроить на тюремное теплое местечко, например библиотекарем. Мою фотографию показали одному высокопоставленному партийному деятелю, я ему сильно приглянулась. Нам организовали встречу, но я поставила условие, что ничего у нас не будет, пока я не освобожусь. Подожди пятнадцать лет. А этот старый дурак в меня влюбился и добился помилования – сработали какие-то тайные его связи. Его вскоре расстреляли то ли за ревизионизм, то ли за троцкизм, но процедура освобождения уже была запущена, и я вышла на волю. Занялась общественной деятельностью, здесь возглавляю китайскую делегацию от Шанхая. Не замужем – все равно ведь спросишь.

– Я тоже не женат, – сказал Колесников. – Ты как относишься к обеду в ресторане? Здесь рядом есть несколько ресторанов.

– У нас в гостинице тоже есть ресторан. – При этих словах Мэй странно посмотрела на своего спутника.

– А какая у тебя гостиница?

– Гостиница «Украина».

– Ну, зачем же так далеко… Павел запнулся. – А у тебя отдельный номер?

– Конечно, я же глава делегации. – Мэй весело улыбнулась. – Ну, так что насчет ресторана?

– Я думаю, что в твоей гостинице лучше кормят. – Павел улыбнулся в ответ.

Вокруг буйствовал праздник, который их уже мало интересовал…

Content

Александр Александрович Тамоников
Корейский излом. В крутом пике

Пролог

Часть первая Нам разум дал стальные руки-крылья

Часть вторая Красная черта

Часть третья Мэй

Часть четвертая «Черный четверг»

Часть пятая Охота

Часть шестая Биографическая спираль

Эпилог