Беатриче Мазини

История Мэй. Маленькой Женщины

Иллюстрации Мариакьяры ди Джорджо

Перевод Ксении Тименчик

Литературный редактор Наталья Калошина

Корректор Ника Максимова

Леттеринг Юлии Сидневой

Верстка Марии Райдер

Ведущий редактор Вера Александрова

Художественный редактор Полина Плавинская

Главный редактор Ирина Балахонова

ООО «Издательский дом “Самокат”»

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

Storia di May. Piccola Donna by Beatrice Masini

© 2019 Mondadori Libri S.p.A., Milano

Illustrations by Mariachiara Di Giorgio

© Ксения Тименчик, перевод на русский язык, 2020

ISBN 978-5-00167-220-3

© ООО «Издательский дом «Самокат», 2020

⁂

Как поцелуй, связуют письма души… [1]

Джон Донн

Время – всего лишь река, куда я забрасываю свою удочку[2].

Генри Дэвид Торо

Пролог

Когда они приехали, еще стояло лето: чудесный денек, голубая эмаль неба и золотистый свет, дом вынырнул из-за поворота, купаясь в лучах солнца, которое заливало лужайку, а деревья вокруг поглаживали его своими листьями. Девочки выпрыгнули из повозки – последний отрезок пути они проехали стоя, рискуя сломать себе шею и вцепившись в пирамиду из стульев, которая грозила вот-вот обрушиться, – и побежали к дому, раскинув руки, словно хотели обнять близкого человека, которого давно не видели. Одна повыше, белокожая, со светлыми волосами; вторая – брюнетка, вся как будто из острых углов.

Отец засмеялся, наблюдая за их восторгом. Он повернулся к жене, которая сидела рядом на козлах – с третьей девочкой на руках, слишком крохотной, чтобы бежать за старшими.

– Мы будем тут счастливы, вот увидишь. Это же настоящий рай!

Так и стали они называть свой новый дом – «Рай».

Остальные должны были приехать позже. А им, первым, пришлось потрудиться: дом был пыльным – значит, надо всё помыть, расставить скудную мебель – словом, устроиться. Поначалу девочек совершенно опьяняла новая жизнь. Они исследовали лес, карабкались по деревьям, а еще завладели чердаком, превратив его в свое маленькое царство.

– Сейчас-то все просто, – говорила мать, когда делала небольшую передышку и переставала бегать, хлопотать, мыть и наводить порядок. – Но погожие дни не будут стоять вечно.

– Ты как муравей из басни. Но и мы не стрекозы, – говорил отец, опираясь на мотыгу. Он сразу взял на себя огород, это было его царство, и он, пока не прибыли остальные, мерил большими шагами участок, решая, что где посадить. – А к зиме мы уже устроимся как следует, вот увидишь. У нас будут дрова для топки и много свободного времени. У нас есть бумага, чтобы писать, книги, чтобы читать, и мысли, чтобы развивать. И главное, – мы сами! Мы одна семья. К нам приедут друзья, мы будем с ними разговаривать, спорить, размышлять. Это Рай – наш Рай станет предтечей лучшего мира. Что нам еще нужно?

Две луны в ведре

Дорогая Марта!

Сегодня я собирала цветы тыквы, и они обиделись на меня. Пока я клала их в корзину, они все скукожились. Может, они просто боятся, что их съедят? И правильно боятся. В огороде много тыкв, это единственное, что осталось в наследство от бывших хозяев; но они еще совсем крохотные, им нужно дать подрасти, даже если очень хочется съесть. Я случайно, а может, и нарочно, сорвала две тыковки, и матушка, не проронив ни слова, нарезала их, размяла и испекла кексы. И даже не стала на меня сердиться. Кексы вышли довольно вкусные – правда, зеленоватые, но вкусные. С крутым яйцом посередке они были бы еще вкуснее. Но яйца мы тут не едим. Пусть лучше из них вылупляются цыплята.

Кстати, Табби и Джинджер стали настоящими маленькими пумами. Они лазают по деревьям фруктового сада и подстерегают ящериц. Я объясняю им, что отрывать хвосты – не по-христиански; пока что это единственное, в чем они грешны, но боюсь, когда-нибудь они совсем одичают и будут вытворять вещи и похуже, если мне не удастся их обратить. Матушка говорит, природа по сути своей не добрая. А отец – что каждое создание можно чему-то научить. Я больше верю ему: уж как-нибудь я смогу научить двух кошек быть добрее.

Я хочу завести летучую мышь. Они, конечно, немного противные, но в чем-то даже красивые, похожи на мышей с крыльями. Помнишь, как мы завидовали Сэму Боттому и его белой мыши? Когда у меня будет своя летучая мышь, я научу ее вить гнездо в кустиках искусственной земляники на моей шляпке, и все дамы в церкви тоже захотят такую и перестанут так странно на нас коситься. Дело в том, что деревенские жители ненавидят все новое и непривычное, а мы для них очень непривычные. Но ведь мы живем достаточно далеко от деревни, так что можно вообще не обращать на нас внимания.

Матушка обещала мне на день рождения новое платье. Отец наверняка будет против, скажет, что оно мне ни к чему, мол, я и так хороша; но мать шьет его тайком, оно должно выйти очень красивым: в белую и красную полоску, как карамельная тросточка, – я выйду в нем на веранду, и у всех дух захватит от восторга, даже у Прекрасного Господина, тогда отец ни за что не отошлет меня наверх переодеваться. Это будет чудесный день рождения, я уверена.

Эйприл передает тебе привет и засушенную стрекозу, которую я вложила в конверт. Не бойся ее, не будь как городские девчонки. Это просто крохотное создание, которое больше не летает. Раньше она была очень красивой. А если посмотреть на нее против света, она все еще переливается всеми цветами радуги.

Джун научилась ходить. Она такая очаровательная: сплошные локоны да ямочки. И ей еще хожу за ним специально на соседнюю ферму, по дороге домой отпиваю глоточек – никто не заметит. Хотя я могу обойтись и без молока. Пожалуй, я его даже не очень люблю. Отец говорит, что вода полезнее для здоровья, к тому же это дар небес, мы должны ценить его и восхвалять. Я и ценю воду, но еще я ценила нашу дорогую Росс. Расставаться с ней было настоящей мукой. Уверяю тебя, она все понимала, не хуже собаки.

Как я соскучилась, Марта! Как мне хотелось бы поскорее увидеться! Может, мы приедем в город на ярмарку, и снова обнимемся, и отправимся за яблоками в карамели, и станем опять беззаботными подружками.

Умоляю, не променяй меня ни на кого!

Любящая тебя,

Мэй

Мэй научилась врать так ловко, что даже не заметно, где кончается правда и начинается все остальное. Порой проскальзывают очень искренние слова, как, например, эти строчки о Росс: но Марте этого не понять, вряд ли она представляет, как можно привязаться к корове, такой грязной, страшной и вонючей, с огромными неподвижными глазами. Ложь доставляет больше радости, потому что пока ты ее изобретаешь, на секунду сам веришь, что это правда, и кажется, что все по-другому, все возможно. Мэй перечитывает письмо и думает, не зачеркнуть ли кое-что, но выйдет неаккуратно и грязно – да и жалко вымарывать. В красную и белую полоску, как карамельная тросточка, – надо же было такое написать! Когда она вспоминает Бостон, ей уже кажется, что это был сон: подумать только, тогда она была счастливой обладательницей пары зеленых сапожек. Зеленых! Она их носила до последнего, поджимая пальцы ног, – которые тем временем росли и росли, как это часто бывает, – чтобы насладиться сапожками еще денек-другой, и только когда они чуть не лопались по швам, мать отдала их беднякам, поскольку в семье на тот момент донашивать их было некому. Но то были совсем другие времена: тогда еще отец был уважаемым учителем – преподавал в школе, которую сам и открыл. А теперь никакого нового платья. Деревенские мальчишки, когда она проходит мимо, пихают друг друга в бок и корчатся от смеха: они обзывают ее девочкой в мешке или пилигримкой. Они никогда к ней не привыкнут. Может, даже лучше, что Марта этого не видит и представляет ее себе такой, как раньше.

К счастью, есть еще перо, бумага и чернила. Отец может отказаться от многого, но от своих рабочих инструментов, орудия своей мысли, – никогда. Это единственная роскошь, которую он позволяет себе и другим. Поэтому Мэй пишет и пишет. Ведь так можно подправить реальность, сделать ее лучше. Это как с чтением, но только еще прекраснее: ведь истории, которые ты читаешь, уже готовы, а те, которые пишешь, – надо еще выдумать.

– Мэй! Мэй! – немного усталый матушкин голос доносится до комнаты девочек под самой крышей.

Мэй безропотно закрывает чернильницу, вытирает перо, кладет его в желобок на письменном столе, чтобы не укатилось, и, помахав в воздухе исписанным листочком, убирает его под стопку книг. Она хочет еще добавить какой-нибудь смешной рисунок: Джун делает первые шаги, или котята вскарабкались на деревья и не могут слезть. Рисует она, правда, не очень, но что поделаешь. Когда письмо будет готово, решает она, надо непременно придумать, как донести его до деревенской почты и как раздобыть денег на марку. Кусты вдоль реки все обсыпаны ягодами крыжовника, а хозяйки любят варить крыжовенное варенье, но пачкать и царапать руки, собирая ягоды, им совсем не по нраву. Она наберет полные корзины и будет их продавать, как индианка. Одна корзина – одна монетка. Какая дерзкая мысль. Может быть, даже останется немного на два леденца из жженого сахара: для нее и для Эйприл, они будут сосать их, пока конфеты не станут совсем тоненькими и прозрачными, как стеклышко. А Джун, к счастью, еще слишком мала для леденцов.

– Мэй!

– Иду, матушка, иду.

Интересно, что ей понадобилось. Какие дела еще остались на сегодня в нашем Раю? Вымыть посуду? Закрыть кур в курятнике? Спускаясь по лестнице, Мэй слышит мужские голоса в гостиной, ровный гул беседы: то громче, то тише. Торжественный тон отца, который говорит как из-за кафедры, даже когда сидит в кресле. И теплый смех Прекрасного Господина. Он только что приехал – приехал, чтобы остаться, так он сказал.

Мэй бросилась к нему, он обнял ее и приподнял в воздух, а она стала болтать ногами, смеясь и пытаясь высвободиться.

– Столько нам предстоит с тобой сделать, Девочка, – сказал он и еще раз прижал ее к себе, прежде чем поставить на ноги.

Мэй почувствовала себя очень важной персоной: ведь она для него единственная Девочка на свете.

– У нас у самих много дел, Генри, – сказала мать, когда они вышли на крыльцо с ним попрощаться, и поджала губы, отчего лицо у нее сразу сделалось старше.

– Да, понимаю. Но вы же будете отпускать ее ко мне ненадолго?

Тут вмешался отец, чье слово в спорах всегда было последним.

– Конечно, Генри, конечно.

Он взял Мэй под руку и завел в дом, как будто она его собственность.

Они просто ревнуют, мать с отцом. Они еще не знают, что Прекрасный Господин и Девочка созданы друг для друга и их так просто не разлучишь.

– Будь умницей, принеси еще два ведра воды на утро. – Мать погладила ее по голове и легонько дернула за косичку.

Мэй выскользнула из-под ее руки и подхватила ведра. За дверью вечер приятно холодит кожу. Миллион сверчков стрекочут хором свою песню. От дома до колодца всего несколько шагов, приключений тут не встретишь, зато можно немного испугаться, когда мимо лоскутком черного бархата проносится летучая мышь. Только вздрогнуть успеешь, а ее уже поглотит синева. Все-таки одно дело писать о летучих мышах, и совсем другое – когда они пролетают прямо у тебя над ухом. А потом уже скрип ворот, грохот ведра и плеск, когда оно шлепается в воду, ведро тяжелеет, и в кружочке воды отражается луна. И еще раз все сначала. Теперь две луны дрожат в двух ведрах. А по ту сторону холма живет девочка, которую зовут таким красивым именем: Две Луны. Может, завтра Мэй сбегает ее проведать. Или послезавтра, если завтра слишком много дел.

Приезды и отъезды

Дорогая Марта!

Последние обитатели Рая прибыли в среду. Это мистер Джонсон с сыном, сына зовут Джеймс, но мы с Эйприл сразу придумали ему прозвище: мы следили за их приездом через чердачное окно, и, едва увидели, как они вылезают из повозки, переглянулись и, не сговариваясь, назвали его Оглоблей. Я в жизни не видела таких тощих мальчишек, все висит на нем, как на вешалке, брюки как печные трубы, а какой-то странный фрак – видимо, английского фасона – болтается до колен. Эйприл считает, что вид у него благородный, но все дело в том, что в ее головке все англичане благородные; по мне, так он похож на марионетку. В любом случае эти его щегольские одежки здесь долго не продержатся.

Сразу понятно, что мистер Джонсон в своей прошлой жизни был городским: как он управляется с мотыгой – это просто катастрофа. В конце концов отцу пришлось отослать его на самый край огорода и дать простую работу: ворочать необработанные комья земли – тут уж нечего портить, можно разве что выполоть ненароком сорняки. Это было комичное зрелище: облако пыли видно издалека, а в этом облаке беспорядочно размахивает руками какой-то черный силуэт. Оглобля, похоже, внимательнее и уж точно аккуратнее. Отцом овладевает некоторое беспокойство: по его словам, мы приехали слишком поздно и пропустили хорошее время посадки, кроме нескольких запоздалых культур; а значит, если мы хотим, чтобы выросло хоть что-то полезное, придется как следует потрудиться. Наш день выглядит так: подъем в пять утра, завтрак, чтение, уроки с мистером Пэрри (математика, литература, ботаника и естествознание: то, что нравится ему, а вовсе не то, чего хочется нам), огород, огород, огород, огород, обед в двенадцать, огород, огород, огород, огород, ужин в шесть, чтение, спать. Ужас, правда?

Но я пошутила. По правде говоря, огород, огород, огород, огород – это дело взрослых. Детям достается работа полегче: например, поливать (это довольно деликатное занятие: если переборщишь, неокрепшие ростки могут погибнуть) и пропалывать грядки. Но сейчас, когда грядки еще свежие, сорняков не так много; к тому же стоит просто дернуть за стебелек, и они выскальзывают из земли легко, как сабля из ножен (так я себе представляю, во всяком случае). Вообще-то мне их тоже жалко, они просто выбрали для себя неудачное место, лучше бы им было прорасти за калиткой. Бедняжки.

Матушка привезла из города несколько кустиков своих роз, завернув их во влажный джут, и посадила рядом с домом, но неизвестно, примутся ли они тут. «Цветы страдают, когда их таскают с места на место», – говорит она и, видимо, вспоминает увитое розами крыльцо нашего прежнего дома. А по-моему, можно обойтись и без роз: тут за калиткой растет все на свете. Календула и жасмин, мальва и водяные лилии, примула (Примула – красивое имя для девочки, правда?) и черноголовка, золотничка болотная и ипомея, павой и паслён, стрелолист – у него листья и правда похожи на стрелы – и подъельник, такой бледный, как вылепленный из воска (эти подъельники растут обычно группками – будто семейка привидений вышла на прогулку). В общем, тут вокруг настоящее раздолье. И, конечно, если хочешь построить новый мир, от чего-то приходится отказываться. Мы вроде первопроходцев, которые, вооружившись терпением и отвагой, осваивают бескрайние прерии Запада. Только нам гораздо проще, ведь наше путешествие было таким коротким, и крыша над головой у нас есть; а они спят под брезентом продуваемых насквозь фургонов, моются в реках и подвергаются всяким опасностям, вроде разбойников, скорпионов и змей. Само собой, их дети не ходят в школу; но и мы тоже. Я представляю, Марта, как ты завидуешь, но, поверь, не ходить в школу совсем не весело. Ты все время один, друзей нет, растешь, но не развиваешься. У нас-то, к счастью, есть отец с матушкой (и мистер Пэрри, без которого мы бы прекрасно обошлись), к тому же мы столько читаем и пишем, не только по учебе, но и для себя. Не то что ты, лентяйка.

Я все время думаю о том, что мне рассказал Оглобля про их путешествие сюда: две недели они качались на волнах океана, который вздымался под ними и дышал, и не видели ни клочка суши. Это, наверное, так непривычно. Не говоря уже о бурях, когда поднимаются гигантские волны и корабль накреняется. Когда он это рассказывал, мы стояли на веранде, уже вечерело и стало холодно, но из дома доносились голоса мужчин, которые что-то обсуждали. И мы решили померзнуть еще немного снаружи, а то в гостиной нам пришлось бы молчать и слушать взрослых. Под конец Оглобля добавил, опустив глаза: «Я боялся, что мы никогда не доплывем». Он не стал рассказывать (но мы с Эйприл уже знали от матушки, которая хотела нас подготовить, чтобы мы вели себя деликатно и не ляпнули чего невпопад), что его мама умерла. Вот что заставило их покинуть Англию, а не только восхищение идеями моего отца и желание разделить с ним мечту о Рае – нашу общую мечту.

Знаешь, Марта, тут найдется местечко и для тебя. Понимаю, что твоя мама никогда не разрешит тебе приехать к нам, она ни за что не допустила бы, чтобы ее дочь сделалась такой же чудачкой, как я, даже на время; но мы ведь можем себе позволить немного помечтать, в этом нет ничего дурного. Представим, что ты приезжаешь одна, в собственной двуколке, запряженной серой кобылкой. С собой у тебя только одна сумка – этого достаточно, чтобы жить в Раю. Советую тебе взять теплые вещи, в которые можно кутаться, лучше всего шерстяные – тебе можно, ты же гостья, – а нарядные платья, умоляю, оставь в Конкорде, чтобы мне не пришлось тебе завидовать. К тому же я очень огорчусь, если твой хорошенький носик покраснеет от насморка. Спать ты можешь наверху, как мы с Эйприл; я приготовлю тебе хрустящую крахмальную постель под крохотным окошком в крыше: в ясные ночи ты сможешь наблюдать за звездами, а утром – как небо перетекает из черного в серый, а потом в розовый, а из розового в голубой: ты даже не представляешь, каким разноцветным бывает невидимый обычно воздух. С утра ты поможешь мне на огороде, но чуть-чуть, чтобы земля не забилась под ногти, ты же этого терпеть не можешь, а работать в перчатках не получается. Потом мы убежим в лес – только обещай, что не будешь бояться. В лесу дятел развешивает картины: их так много, на целую галерею хватит – слышишь, как он стучит? То и дело вопит и плачет гагара, так и хочется утешить ее и погладить по головке, но она все равно увернется, ведь она не только плакса, но и ужасная трусиха. Зато, если вести себя тихо-тихо, к нам выйдет косуля с носиком будто из стекляруса, она нас не боится, мы же дети и ничего плохого ей не сделаем, и уж точно не будем на нее охотиться, даже если научимся обращаться с ружьем. Когда стемнеет, мы вернемся домой, мама приготовит овсяную похлебку с ягодами: уверяю тебя, Марта, нет ничего вкуснее, если по-настоящему проголодаешься. Потом мы почитаем «Путешествие Пилигрима», это такая потрясающая книга, что мне уже совсем не обидно, что глупые деревенские дети дразнят меня пилигримкой. «Я ищу и добиваюсь наследства нетленного, непорочного, которое никогда не увядает. А мне сказано, что оно на Небе, в безопасном месте, и будет разделено в назначенное время между теми, которые прилежно будут стараться получить его»[3].

Понимаешь, Марта? Это же обо мне, о нас? Если не понимаешь, неважно. Отец говорит, что каждому сердцу – свое время. Возможно, твое еще слишком заставлено чашечками, блюдечками и прочими безделушками. Это не твоя вина. А я все равно люблю тебя такой, какая ты есть.

Твоя навек,

Мэй

Конечно, это всё пустые выдумки. Вот была бы смешная картина: Марта вылезает из двуколки и тут же проваливается по колено в грязь; прошло столько дождей, что лужи уже не просыхают, и башмаки, облепленные грязью, мгновенно превращаются в звериные копыта. Марта кое-как выбирается из лужи и с трудом ковыляет к крыльцу, чавкая по вязкой жиже, а на подоле ее дорожного платья теперь красуется темная каемка. Марта явно смущена и не знает, куда присесть, вокруг нет ни одного стула из полированного дуба или удобного кресла-качалки, стоит только неотесанная занозистая длинная скамья. Приветливая улыбка уже сползла с лица Марты, но тут матушка протягивает ей дымящуюся кружку, и она вспоминает о хороших манерах: с благодарностью берет кружку, надеясь, что в ней горячий шоколад, на самом деле, это индейский травяной настой, который тоже согревает, но по вкусу больше смахивает на белену. Тут приходит Оглобля и отвешивает ей церемонный английский поклон, а Марта делает реверанс, уставившись куда-то мимо него, отчего бедняга, конечно, чувствует себя нелепо. Потом Мэй отводит гостью в знаменитую комнатку с крахмальной постелью, и это вообще катастрофа, потому что один из пауков, c которыми дружит Мэй, развесил вместо гирлянды прекрасную паутину на балке прямо над подушкой; он, видимо, хотел так поприветствовать девочку, но Марта принимается отряхиваться и прочесывать руками волосы, как будто бедный паук поселился прямо у нее на голове. Мэй улыбается про себя, а потом смеется уже в голос, так застает ее матушка, она гладит дочь по голове, будто хочет стряхнуть с нее эту дурь.

Письмо дописано; Мэй перечитывает его: как обычно, того, о чем она умолчала, гораздо больше, чем уместилось в письме. Мистер Джонсон, Оглобля и даже ненавистный мистер Пэрри, который держится так, будто кол проглотил, – все они, по сути, их гости, которым повезло делить хлеб с ее отцом, беседовать с отцом, возделывать землю бок о бок с отцом; чужаки, которые приехали издалека, они как лишняя мебель, которая неуклюже громоздится в слишком тесном жилище. Вообще-то в Раю довольно тесно – и с приходом холодов становится даже теснее, потому что все теперь больше сидят дома. Правда, есть еще хлев, и, если бы там держали коров и лошадей, в нем было бы хорошо и тепло от их дыхания; но сейчас он стоит пустой, и от резкого запаха прошлогоднего сена, смешанного с пылью, тут трудно дышать. Мэй так хотела бы завести поросенка: они такие смышленые и чистенькие; или, на худой конец, гуся – но отец не разрешает: животных нельзя эксплуатировать никоим образом. Поэтому на столе никогда не бывает масла (ведь сначала оно было молоком, а молоко – это опять же корова) и даже меда (рабский труд пчел – только не это!), а уж тем более яиц (нельзя разорять курятники), или мяса (убийство вообще ужас), а одежду они носят только из льна, и уж точно не из шерсти (бедные овцы, которых безжалостно стригут). Конец сентября, и уже ударили первые морозы, так что они кутаются в слои одежды и становятся похожи на куколок бабочек, которые плетут вокруг себя кокон. А может, даже на мумий. (Правда, Мэй не знает наверняка, как на самом деле выглядят мумии: она читала про них в книжках, но картинок там не было, так что толком не разберешь. В Европе есть целые музеи, набитые мумиями, – как было бы здорово там побывать!) Вот матушка не стала отказываться от своих платьев, скромных, но очень удобных. Впрочем, отец первый изменил правилам, он никогда не расстается со своим длинным черным сюртуком и выглядит в нем очень элегантно: большой, статный, с окладистой бородой и густыми непослушными волосами. Вид у него и вправду внушительный, особенно рядом с тщедушными англичанами. Мистер Пэрри то и дело морщит нос, свой длинный багровый нос, который достает у него чуть не до подбородка: он уже упоминал не раз, что ожидал более суровых правил, что тут неподалеку есть коммуны и поинтереснее. Откровенно говоря, Мэй только рада будет, если он уедет, вместо того чтобы все время ворчать и смотреть на сестер, как на исчадия ада, а на уроках обращаться только к Оглобле, игнорируя ее и Эйприл, и заставлять их зубрить грамматические правила до тошноты. Ей неуютно под его оценивающим, осуждающим взглядом: обычно, если на нее смотрят, то хотя бы с интересом. А тут словно накололи на деревянную булавку и поместили под стекло с красивой этикеткой: Мэй Робинсон, возраст: 10 лет. Найдена в лесу Дрифтвуд, на берегу пруда. Типичный экземпляр, конец лета 1844. Дохлая бабочка.

Но, в конце концов, какое Мэй до него дело? Она выпрямляется, стряхивает недоброжелательный взгляд мистера Пэрри и улетает. Весь мир перед ней.

Глаз неба

Дорогая Марта!

Сегодня я ходила посмотреть на место, где скоро вырастет хижина Прекрасного Господина. Отец вместе с другими мужчинами из Рая и еще несколькими друзьями, которые специально приехали из города, помогают ее строить. Каркас уже готов, и по нему понятно, каким получится дом. Хижина просто крошечная: четыре шага в ширину и шесть в длину, по окну с двух сторон, с третьей дверь, а напротив – место для очага с дымоходом. По сравнению с хижиной наш Рай кажется королевским дворцом или замком. Прекрасный Господин говорит, что стоит только задуматься обо всем том, от чего можно отказаться, как сразу понимаешь, что всегда найдется что-то лишнее, что можно отложить или подарить. Еще он говорит: Parva sed apta mihi. Это латынь, Марта. Значит «маленькая, но подходящая для меня». То есть для него. Мне-то еще, боюсь, далеко до такой духовности.

Матушка собрала нам с собой корзинку довольно вкусных припасов, и мы поставили бутылку воды охлаждаться в пруду (вода в воде – смешно, правда?). Но то, что мы нашли в лесу, оказалось вкуснее: Прекрасный Господин научил меня узнавать съедобные ягоды. Ядовитые ягоды, как правило, матовые, словно бы из кожи, а съедобные – прозрачные и сверкают на солнце, как драгоценные камни. Но ты все же городская девочка, так что лучше держись от ягод подальше: чего доброго, перепутаешь да и отравишься. Прекрасный Господин не боится диких зверей – потому что их тут нет: волки и медведи прячутся от человека выше на склонах; еще он говорит, что белый человек, то есть мы все, уничтожил тут леса, и это нечестно: все эти поля и пастбища раскинулись там, где раньше царили деревья. Но он-то нашел себе местечко в самой глуши: до его хижины от нас не меньше часа пешком, и по дороге не встретишь ни одной живой души. Ты бы точно испугалась, Марта, и тут можно легко порвать подол платья. Ветки цепляются за одежду, вьется роем мошкара, а порой даже енот, как какой-то жулик в маске, подстерегает на дереве, потирая лапки, словно замышляет грабеж…

Но в конце концов, что ему у тебя красть? Вышитый платочек? Капор? О, как тебе было бы тут страшно. А мне нет. Я становлюсь настоящей дикаркой – это слова Прекрасного Господина, и я ими горжусь.

Пока отец и остальные пилили, забивали гвозди и делали другую шумную и пыльную работу, которая так по душе мужчинам, мы с Прекрасным Господином отправились гулять в чаще. Такая редкая возможность побыть с ним хоть немного наедине: все постоянно так и вьются вокруг него и ловят каждое его слово, будто хотят присвоить его себе и засунуть в карман. Впрочем, я тоже смотрю ему в рот. Какое глупое выражение: представь, если бы люди и правда заглядывали друг другу в рот – какая гадость.

– Видишь ли, Мэй, – сказал он мне, – человеку не нужны все эти вещи, которыми он себя окружает. Каждому из нас хватает малого. Чем больше вещей, без которых человек может обойтись, тем он богаче. Вот скажи мне: зачем нужны зонтики, лакированные туфли, изысканная мебель, безделушки на каминной полке, пустые комнаты для гостей, которые никогда не приедут?

– Но если у тебя нет комнат для гостей, они и не смогут приехать, – заметила я.

Он засмеялся и сказал:

– Неправда, Мэй. Вы же приходите меня проведать, хотя потолком моей гостиной служит небо.

Он задрал голову, чтобы посмотреть вверх.

Это совсем другое дело, хотелось мне возразить, мы-то возвращаемся ночевать домой. Но Прекрасный Господин так искусно ведет спор, что всегда оказывается прав, что бы ты ни пыталась ему доказать. И насчет каминной полки я тоже не согласна. Я помню камин у вас дома, Марта, и на нем – коллекцию статуэток: твоя мама так ими дорожит, всегда сама смахивает с них пыль специальной метелкой из перьев. Моя любимая – дама в зеленом c левреткой, свернувшейся на подушечке у ее ног. Пусть она бесполезная, но кто сказал, что прелестные вещицы должны приносить пользу?

Во всяком случае, если Прекрасный Господин настроен пофилософствовать, я его обычно не перебиваю. Я уношу с собой его слова, как добычу, и размышляю о них уже позже, и тогда понимаю, как он прав (почти всегда).

Видела бы ты его пруд, Марта. Он похож на глаз, обращенный к небу, – а может, наоборот: небо смотрится в пруд и отдает ему всю свою лазурь. Кажется невероятным, что у этой воды нет цвета, но, если набрать ее в стакан – я сама пробовала, уверяю, – она прозрачная и бесцветная, как любая другая вода. Мы с Прекрасным Господином взяли старое индейское каноэ, которое лежало привязанным к дереву; он говорит, что это лодка Уолдена, и она здесь с допотопных времен: кто угодно может ею пользоваться, только потом возвращать на место. Интересно, как это ее не смыло потопом. Медленно-медленно мы выгребли на середину пруда. Там мы замерли и дали волнам себя качать. Было похоже, будто вода лениво целует киль. Я сказала об этом Прекрасному Господину, он улыбнулся и ответил, что я права. Потом он достал флейту и стал играть для меня.

Пора было возвращаться, мне ужасно не хотелось, но Прекрасный Господин быстро греб к берегу, ведь надо было помочь мужчинам, которые пришли ему помогать, им и так уже пришлось потрудиться без него. Когда мы подошли к стройке, он принялся со всеми за работу, а я там только путалась под ногами, поэтому я вернулась на берег пруда и стала рисовать на песке. Хорошо было в кои-то веки побездельничать.

Потом меня позвал отец: они устраивали перерыв, чтобы отдохнуть и перекусить тем, что дала нам с собой в корзинке матушка. Мистер Тидман, который приехал специально из Бостона, тоже привез корзинку с припасами (куда вкуснее наших) – их приготовила его жена из яиц, масла и всего того, что нам есть нельзя. Я посмотрела на отца. Наверное, глаза у меня стали огромными, как блюдца, потому что он едва заметно кивнул; я решила, что он разрешает, и не долго думая (а вдруг мне все-таки показалось?) набросилась на лепешки и проглотила целых три подряд. Потом я тщательно облизала губы, чтобы не оставить ни крошки, а взрослые засмеялись, и отец тоже. Бранить меня все равно было уже поздно.

Прекрасный Господин показал нам список того, что он обычно ест: фасоль, картофель, чай, кофе, молоко или свежее мясо – но это изредка, если кто-то приносит. А обычно только сушеное, которое продают индейцы. Я подумала, что это больше того, что едим мы (мясо даже не в счет). Но, как говорит Прекрасный Господин, пища – это не главное. Гораздо важнее Уолден. Он называет его именно так, а не Уолденским прудом: Уолден – и всё тут, как будто это его друг, и в каком-то смысле так и есть.

Ах, Марта, надо же обходиться столь малым! По сравнению с ним я чувствую себя скучной и приземленной. А Прекрасный Господин, наоборот, парит легкий, как перышко. Я ему так и сказала. Что бывают дни, когда мне как будто бы ничего и не нужно, как ему, кроме бумаги с пером и книг; а бывают – когда я мечтаю о лепешках мистера Тидмана. Он рассмеялся и сказал, что никогда еще не думал о совершенствовании мира с точки зрения лепешек, но все дело в том, что он уже не ребенок, а ценности у людей с возрастом меняются.

Я подумала немного и сказала:

– Да, конечно, понимаю.

На самом деле я ничего не поняла. Но мне хочется, чтобы он думал, что я очень умная.

Так или иначе, сейчас мне кажется, что такой и должна быть жизнь. Летний день на озере без забот и хлопот; флейта Прекрасного Господина для меня одной; и какое-нибудь лакомство на закуску. Пусть не лепешки, ладно уж. Малина тоже подойдет.

Мэй даже не уверена, что у нее получится дописать это письмо, ведь это такой день, когда жизнь кипит, бьет через край и не умещается в слова. Она все время говорит о еде – будто наваждение какое-то. Но, когда нечего есть или еды недостаточно, не думать о ней просто не получается. Порой Мэй думает о том, что они стали бедными, как те бедняки, которых вечно опекала матушка: носила им хлеб, галеты, фрукты и поношенную одежду; странно только, что родители такую жизнь выбрали сами. Но разве Марте будет интересно читать про их жизнь? К тому же, все, что описано в письме, произошло не сегодня и даже не вчера, а много дней назад, когда они только приехали, и лето подходило к концу, но было еще к ним благосклонно. А теперь уже по-настоящему холодно, и совсем нечего рассказывать; поэтому Мэй выбрала давно прошедший день из своей коллекции. Все равно Марта не заметит, она же ничего не знает.

Мэй еще не решила, как лучше: описывать все, что с ней произошло, чтобы это осталось на бумаге, или придерживать для себя, хранить в тайных уголках своего сердца. Если писать, это может прочесть кто угодно. А если не писать, останется твоим личным воспоминанием. Но вдруг ты потом сам забудешь? А когда ты пишешь, разве есть уверенность в том, что все было именно так? Ведь ясное дело, ты выбираешь, о чем писать, а не описываешь всё подряд, иначе никакой бумаги бы не хватило. Вот, например, Мэй не хочется описывать лицо матушки в тот вечер, когда они с отцом вернулись домой. Сначала впереди маячил только свет фонаря в темноте, который как будто говорил «дом тут». Когда они подошли ближе, то увидели и мать на веранде. Она сидела в кресле, такая спокойная и неподвижная в круге света от фонаря, будто картинка из книжки. Но когда они подошли совсем близко, то заметили, какое у нее озабоченное выражение лица. Мэй даже испугалась немного: ей показалось, что матушка за один этот день постарела лет на сто. Мать не замечала их – кругом стояла тьма, а свет от фонаря на них не падал, а может, она просто погрузилась в свои мысли и грезила наяву – до тех пор, пока отец не поставил ногу на первую ступеньку. Тогда она очнулась, вскочила, сбросила бремя лет и стала такой, как всегда: «Что делали? Как хижина? Садитесь за стол, вы же голодные». Их обычная матушка, которая вечно обо всех заботится.

Но некоторые моменты обязательно надо описать: Мэй хочет сохранить их в своем гербарии жизни, как она это называет. Эйприл такая умница, она собирает настоящий гербарий, как полагается всем порядочным девочкам на свете. Даже гуляя по лугам и полям, она не позволяет себе тратить время попусту, ей всегда надо держать ухо востро и все подмечать: увидела новое растение и – чик-чик! – ножницами, которые всегда найдутся в кармане фартука, или на худой конец прямо руками срывает цветочек или травинку. Чтобы потом запихнуть их в темницу меж страницами пухлых томов, где все они станут выцветшими, усохшими силуэтами. А Мэй ненавидит гербарии, точнее ненавидит то, во что превращаются цветы и листья на страницах гербариев: в них уже совсем не узнать те живые растения, которые склонялись от дуновения ветра, весело и капризно покачивали головками. Возьмем хотя бы мак. Живой цветок мака на своем стебельке, гордо торчащем из земли, – это настоящее чудо, маленький фонарик или помятая вуаль феи. Но как только его сорвешь, он поникнет. А если его захлопнуть в книжке и оставить там задыхаться, алый цвет совсем меркнет, цветок похож на засохшую каплю крови и так же напоминает о боли.

Поэтому Мэй не любит гербарии и никогда их не собирала, зато она коллекционирует яркие моменты жизни.

Например, когда Прекрасный Господин рассказывал ей:

– Я был еще совсем ребенком, младше, чем ты сейчас, когда впервые увидел этот пруд. Стояла ночь, мы ехали из Бостона в Конкорд. Светила луна – а может, и не светила. Звёзды – а может, и нет. Я услышал крик скопы, птицы-рыболова, и подумал, что хотел бы остаться тут навсегда.

А она заметила:

– Твое желание исполнилось.

А он:

– О да! Только навсегда не бывает.

Или когда они пришли вместе к берегу Уолденского пруда, Прекрасный Господин сел на камень и стал считать на пальцах:

– Куропатка, птица-рыболов, жаворонок, чибис, дрозд, сова, полярная гагара, сойка, сурок, змея, саламандра. Вот и все главные нынешние мои гости.

А она сказала ему, улыбаясь одними глазами:

– А как же я?

– И ты, конечно. Как я мог забыть? – Он погладил ее по голове, как зверька.

Или когда однажды мужчины, закончив работу, принялись философствовать – а они могут это делать часами; тогда она сама взяла каноэ, осторожно догребла до другого берега Уолдена, до маленького пляжа. Было очень жарко, и рои мошкары вились и кружили в воздухе; она сбросила башмаки и вошла в воду на отмели, чтобы привязать лодку к дереву – иначе уплывет, – и ногам стало так приятно в прохладной воде, что Мэй, недолго думая, скинула платье и, оставшись в одной сорочке и панталонах, окунулась целиком, как обычно купалась в лохани. Она откинула голову, держась за борт лодки, и вода своими длинными пальцами потянула ее за косы, пощекотала шею, погладила уши; она открыла глаза и увидела над собой только небо и свет, а потом зажмурилась, и веки запульсировали красным, а в голове пронеслось: «Вот теперь вода знает обо мне всё».

Мэй – крот

Дорогая Марта!

Я впала в спячку. Я вырыла себе небольшую норку у корней дуба в лесу; теперь, когда почти вся листва облетела, оттуда отлично видно Уолден – достаточно высунуть голову из норы. Мы оба не спускаем друг с друга глаз, и я чувствую себя в безопасности.

Стало так холодно, что единственное, о чем я могу думать, – это как бы делать поменьше лишних движений. Я дышу себе на пальцы еле-еле и пытаюсь приберечь силы до весны – если она, конечно, придет. Представь только: а вдруг она никогда не наступит? Вдруг все навсегда останется таким голым и замерзшим, как сейчас, обрекая меня на кротовью жизнь в подземелье?

Тут совсем ничего не происходит. Иногда просеменит барсук, но мне снизу видно только хвост, который он волочит за собой, как мантию. Он никогда со мной не разговаривает. Это молчаливый и скромный заколдованный принц в шкуре барсука. А может, он просто стесняется. Кролики милые, конечно, но они думают только о еде и вечно что-то жуют, а еще у них дурная привычка не смотреть в глаза. О других мелких существах, которые населяют мое подземелье, я стараюсь даже не думать: сколопендры, медведки, многоножки – твари, которых Господь обделил красотой и обаянием. Жаль их, конечно, но все равно я их побаиваюсь. А ты бы точно тут визжала как резаная от одной только мысли, что они проползают рядом.

Зато я много думаю. Я перетащила сюда свои любимые книги: «Векфильдского священника»[4] и «Кенилворт»[5] – мне нравятся романы, где много персонажей, а если они еще и страдают, тем лучше – и вырыла для них специальную полочку, теперь они всегда под рукой. Но, как ты понимаешь, тут темно, и читать невозможно. Но это не страшно, я и так их знаю наизусть. Потрогаю корешок – и сразу вспоминаю весь сюжет. И думаю о том, что вспоминаю.

Эйприл с Джун превратились в настоящих сурков: они все время спят, свернувшись калачиком. Их ровное дыхание убаюкивает меня не хуже колыбельной. Отец с матерью устроились в другом отнорке, туда ведет длинный ход – надеюсь, они тоже там отдыхают. Ведь им пришлось потрудиться минувшей осенью. В марте мы все встанем и выползем наружу, пошатываясь и протирая глаза, разбуженные природными часами, которые снова примутся звонко отсчитывать время. Мы услышим хлюпанье тающего снега, тихий смех вздувшейся речки, треск ломающегося льда. Какое это будет облегчение!

Интересно, как Марта воспримет это письмо. Она девочка доверчивая и бесхитростная – может, и клюнет. Поверит, что ее дикая подружка со своей странной семейкой и правда решили поселиться в теплой норе под землей – спастись от стужи и воющего ветра, от вьюг и снежных бурь, что не дают высунуться за порог по нескольку дней кряду и наметают вокруг дома ледяные сугробы.

Мэй вспоминает, какие зимы бывают в городе, где вместо нор настоящие дома, деревянные или каменные, и где можно найти себе веселое занятие даже в холода. Можно зайти погреться в чайную в порту, там подают пирожные с розовой глазурью, и девочки за разными столиками играют в гляделки; можно кататься на коньках по замерзшим прудам, которые, конечно, не сравнить с завораживающе опасным Уолденом, зато на катках можно скользить с горящими от мороза щеками, спрятав руки в теплую муфту, и выделывать смелые фигуры на коньках; можно ходить на концерты и слушать польских пианистов или итальянских певцов, которые великодушно пускают тебя в свой чудесный мир, сотканный из нот и историй, надо только купить билет; можно набить карманы монетами, терпеливо накопленными в копилке, и потратить их все до единой, превратив в рождественские подарки – самое простое в мире чудо.

Когда она была маленькой – такой маленькой, что даже толком не помнит, – она то и дело убегала. Живая и любопытная, Мэй вечно увязывалась за какой-нибудь неподходящей компанией и шаталась с ней по улицам. Однажды она пошла за каким-то несчастным псом и забрела на пристань, куда порядочные девочки обычно не ходят, и ее окружила целая банда маленьких оборванцев, которые выглядели очень веселыми, даром что одеты были в какие-то бурые лохмотья, как стайка воробьев, которые довольствуются малым; а в другой раз – этот случай ей хорошо запомнился – она отважилась пойти сама в парк и не заблудилась, потому что знала дорогу. В парке она остановилась у фонтана посмотреть, как маленький мальчик пускает красивый красно-синий парусник; тут малыш отвернулся, чтобы поймать мяч, и его кораблик порывом ветра занесло в самую середину. Мэй стало жаль кораблика: вдруг ему страшно там одному – поэтому она свесилась за бортик и попыталась подцепить его длинной палкой, но потеряла равновесие и плюхнулась в воду, прямо в одежде. Спас ее мальчишка, который проходил мимо, он оказался очень смелым и сразу бросился в фонтан, как только заметил, что она в опасности. Странная вышла сцена, не страшная, но напряженная: дамы вокруг визжали, мальчишка тащил ее, промокшую насквозь, к бортику, а она вырывалась изо всех сил, ведь она легко могла выбраться сама. Фонтан-то не глубокий, и воды там едва по пояс, даже если сесть на дно, а значит не из-за чего поднимать такой переполох. Мальчишку звали Солемнити Браун (Мэй так и не решила, ужасное это имя или прекрасное), все вокруг встретили его как героя, героя без башмаков, а Мэй не могла отвести взгляд от его черных-пречерных босых ног, под которыми на траве расползалась лужа. Какая-то соседка узнала Мэй и отвела ее домой, а промокший до нитки Солемнити Браун исчез, как настоящий герой, но потом матушка отыскала его (она, если ищет, то всегда находит и добивается своего, ну или почти всегда) и вручила ему вознаграждение, а он купил себе на эти деньги пару добротных башмаков, поношенных, но крепких, наконец-то он не будет ходить зимой босиком. Правда, если ему опять придется спасать какую-нибудь девчонку из фонтана, башмаки ему будут только мешать. Но наверняка он что-нибудь придумает.

Ну вот, Мэй, как обычно, занесло мыслями так далеко, что она уже даже не помнит, о чем думала сначала. Письмо лежит перед ней, бумага по краям закручивается, чернила еще не просохли: завитки у «в» и «д» поблескивают. Мэй поднесла листок к пламени свечи: вдруг на нем проступит тайное послание для нее одной? Ну нет, она же сама его написала, а не кто-то… Да и кто стал бы ей посылать секретные послания? Чарльз Уилкс, который все поглядывал на нее в школе? Он вечно горбился над книжками, бледный, как земляная груша. Или Стэнли Эвертон, такой ловкий в седле и неуклюжий, когда спешится? Или, может, Оглобля? Нет, этот уже по уши влюблен в Эйприл, это сразу видно по тому, как он умолкает и покрывается красными пятнами каждый раз, когда она оказывается рядом. А у Мэй нет поклонников. Зато сама она влюблена. Но это так странно, что даже думать об этом не стоит.

У подножия голубого холма

Дорогая Марта!

Надеюсь, ты не расстроишься из-за того, что я сейчас тебе скажу: у меня появилась новая подруга. Матушка говорит, что сердце у нас большое и гибкое и может вместить всех, но я-то ужасно разозлилась, когда Сара Кросс приехала из Бостона, и ты, под предлогом того, что живешь в соседнем доме и должна ей помочь устроиться, проводила с ней целые дни напролет, а для меня вечно не находила времени. Тебе потребовался целый месяц на то, чтобы понять, какая она вредная и пустая девчонка, с этими ее постоянными гримасками, а я тем временем чувствовала себя так одиноко, и мое сердце пожирала жгучая ревность. Но сейчас ничего не поделаешь, ведь мы далеко друг от друга, а мне надо еще кого-то любить, кроме Эйприл, Джун, отца, матери, котят, Прекрасного Господина и всех остальных. Радуйся, что я хотя бы пишу тебе так часто. Все важное ты обо мне узнаёшь.

Мою новую подругу зовут Две Луны, пока что она живет по ту сторону леса. Я говорю «пока что», потому что индейцы такие, они все время кочуют: обирают землю, как пчелы цветки, и уходят дальше; в наши края они пришли не так давно. Прекрасный Господин рассказал мне одну вещь, которую ты вряд ли знаешь, Марта: оказывается, название местности, где мы живем, Массачусетс, происходит из языка индейцев. Оно переводится примерно так: «живущие у подножия голубого (или синего) холма». С девочкой по имени Две Луны меня познакомил Прекрасный Господин, местные жители дружат с ним и уважают, они часто заглядывают к нему в хижину на Уолденском пруду – раньше это был их пруд. Однажды, когда я была у него в гостях, зашел какой-то индеец с дочкой и принес в подарок Прекрасному Господину подстреленную белку. Белка была такая красивая, совсем как живая, я погладила ей хвост, и девочка тоже, и я поняла, что мы думаем об одном и том же: нам жаль эту бедную зверушку, которая еще вчера или даже час назад весело скакала с ветки на ветку. Мы даже мясо не едим, как ты знаешь, зачем же мне такая добыча? Так или иначе, мы разговорились. Две Луны говорит медленно, по слову в минуту, зато очень внятно; ей не хватает слов на английском, но это не так важно, мы же можем объясняться жестами, а за игрой вообще много говорить не нужно. Но это еще ничего: у меня-то с местным языком дела обстоят куда хуже, пока что я знаю только три-четыре слова.

Две Луны – очень серьезная девочка. Она чуть повыше меня и уже много чего умеет: умеет выделывать кожу, это значит выбивать, тянуть, мять, иногда ее даже приходится жевать, чтобы стала мягкой; умеет низать чудесные бусы, умеет собирать и чистить тростник и даже плести из него корзинки, которые пока что выходят кривовато, но это не беда, она еще научится. Когда я прихожу к ней, обычно приходится немного подождать, чтобы она закончила свои дела, поэтому я просто сажусь тихонько рядом или начинаю ей помогать. Я пользуюсь этим, чтобы понаблюдать за их жизнью: Прекрасный Господин говорит, что наблюдение – это путь к знаниям, а я всегда его слушаю. Я вижу, как мужчины возвращаются с охоты с добычей: приносят сурка, барсука, иногда даже лань и принимаются ее потрошить и разделывать – тут я, по правде говоря, отворачиваюсь: мне не нравится смотреть на внутренности животных.

Я вижу, как женщины возделывают огород, он не сильно отличается от нашего: гибкие побеги тыкв карабкаются по опорам, а стебли кукурузы гнутся под тяжестью початков. Я вижу, как малыши, которым еще не положено трудиться, играют целыми днями с горстками камешков, палочками, игрушечным луком и стрелами. Представляешь, как странно, Марта: ими управляет женщина! Ее зовут Танцующий Лист, и она сахем – это, кажется, что-то вроде вождя. Такой вот у них мир наоборот. Хотя, с другой стороны, если забраться на дерево и повиснуть на ветке вниз головой, увидишь всё вверх тормашками, но это же не значит, что весь мир перевернулся. Зависит от того, под каким углом смотреть.

Если бы ты приехала к нам в гости, Марта, мы бы могли играть все втроем. Ты бы привезла свой кукольный сервиз и прихватила бы для нас корзинку печенья из кладовой, и мы бы стали пить чай на ветках дерева, как английские барышни, только слегка одичавшие. Прекрасный Господин говорит, что человеку нужно всего три стула: один – для одиночества, два – для дружбы, и три – для компании. А нас как раз будет три. Я буду твоей подругой и подругой Двух Лун, и в какой-то момент вы тоже подружитесь, тогда мы станем идеальной компанией. Разумеется, если мама тебе разрешит. Ну или тайком (только постарайся, чтобы она не прочла это письмо).

Мне нравятся индейские имена. Я бы тоже хотела завести себе индейское имя. Интересно, так можно?

Твоя (пока что),

Мэй

Наконец-то Мэй смирилась со своим серым мешковатым платьем из льна, которое висит на ней, как на пугале. Легко отцу называть их «мои жаворонки», «мои дрозды», «мои скворцы», «мои куропатки» и говорить, что павлиньи перья не к лицу благоразумным девочкам, но Мэй так скучает по платьям в цветочек или в тонкую полоску, по передникам, которые остались висеть в шкафу, в их прошлой городской жизни; ей кажется, что вполне можно сочетать благоразумие с изяществом, а кутаться в бесформенные тряпки, подобно куколкам насекомых, не полезно для души. Но рядом с этой маленькой индианкой, одежда которой будто соткана из сухих листьев, земли и песка, она бы чувствовала себя нелепо в платье с кружевным воротничком и бантом сзади. В таком наряде она сама себе казалась бы неуклюжей и бестолковой и совсем не к месту. А так они почти одинаковые, Мэй даже проигрывает Двум Лунам в изяществе: ниточка бело-голубых бус, вплетенная в черные, как вороново крыло, волосы Двух Лун, выглядит очаровательно. И Мэй охотно ей проигрывает.

Некоторое время назад, когда Мэй в третий раз пришла в гости, Две Луны приготовила для нее сюрприз. Две совершенно одинаковые куклы: бледные, с кукурузными хохолками на голове, а туловище – из переплетенных и перевязанных вместе листьев. Куклы-близнецы, и обе без лиц.

– Без лиц проще, – сказала Две Луны, и Мэй не поняла, что она имеет в виду: сложно делать лица – ведь индейские девочки не пользуются ни пером, ни карандашом? Или куклы так выглядят скромнее? – Одна мне, одна тебе, – добавила Две Луны, и тут все было яснее ясного.

Они нашли секретное место – дупло дерева, и сделали там домик для кукол.

– Как мы их назовем? – спросила Мэй.

– Придумай ты, – сказала Две Луны.

– Давай их будут звать Мим и Тим, – сказала Мэй. Такие простые имена легко запомнить – не беда, что они похожи на мужские. Девочки играли до самого вечера. Потом они спрятали Мим и Тим в дупло и попрощались. Про кукол Мэй не стала писать Марте, чтобы ей было не очень обидно.

Но, сказать по правде, не так просто иметь подругу, с которой невозможно нормально разговаривать. Бывают моменты, когда им очень не хватает слов, когда одна понимает по лицу другой, что та ничего не поняла, когда они продолжают разговор каждая на своем языке: это довольно комично, но все равно их никто не слышит. Иногда, пожалуй, даже лучше играть молча. Они садятся рядышком, Две Луны делает что-то, а Мэй ее копирует. Это похоже на игру в шарады, только изображать приходится не фразу или название книги, а действия другого человека. Выходит, это серьезная игра.

Таким вот образом Две Луны научила подругу, например, лазать по деревьям. Как-то раз они шли друг за дружкой по лесной тропинке, и вдруг Две Луны резко остановилась – Мэй чуть не врезалась в нее – и повисла двумя руками на низкой ветке; потом подтянулась, уперлась ногами в ствол и стала забираться все выше и выше по веткам – и так вскарабкалась до середины кроны. Потом она глянула вниз, а Мэй задрала голову и все поняла. Она попробовала карабкаться, но поношенные башмаки скользили по стволу, и она скатывалась вниз – нет, так ничего не выйдет. Тогда Две Луны показала ей жестами снять башмаки (сама-то она носит легкие и удобные вышитые бисером мокасины с бахромой). Босиком? Лезть на дерево босиком? Мэй это показалось безумием, но она послушно разулась. Кора покалывала босые ступни, но было не больно, а скорее щекотно. Наконец ноги для чего-то сгодились! Запыхавшись, Мэй кое-как догнала Две Луны. Они встали рядом, держась за ветки и упираясь ногами в широкую и удобную развилку. Мэй глянула вниз: изношенные башмаки валялись у подножия, раззявив рты. А Две Луны смотрела наверх: видимо, ей хотелось забраться еще выше, но она поглядела на Мэй и поняла, что пока рано требовать большего. Они слушали, как ветер шелестит в листве и тихонько посвистывает. Две Луны приложила ладонь козырьком к глазам, чтобы посмотреть вдаль – кто знает, что она там искала. Мэй повторила за ней, но увидела только море из листьев – пламя осенней листвы, покрывающее пятнами склоны холмов.

Спускаться вниз оказалось гораздо труднее и даже немного страшно. Но если хочешь дружить с маленькой индианкой, приходится забыть про страх.

То, что сахем – женщина, если вдуматься, все-таки довольно странно, но Прекрасный Господин объяснил Мэй, что у индейцев так принято. Мужчины ходят на охоту и сражаются, если надо сражаться, – правда, они этого не любят. А в остальном мужчины и женщины разделяют обязанности поровну, и каждый делает то, что у него получается лучше. Мэй кажется, что это справедливое разделение. Вот у отца, к примеру, хорошо получается изучать что-нибудь, говорить и учить других – правильно, что он этим и занимается. Да и с огородом он тоже неплохо справляется. Зато у матери хорошо получается все остальное, огород тоже. Она учит своим примером, а не с помощью книг. Но и читает она много, и пишет. Выходит, у них в доме тоже сахем – женщина. Она утешает отца, когда он устал и расстроен, усмиряет его вспышки гнева, она улыбается гостям, она готовит, шьет, моет, копает огород, собирает урожай, наводит порядок. Молчаливый и спокойный вождь, который кружит по комнатам, шелестя платьем, который ни на секунду не присядет и всегда появляется там, где нужно приложить ко лбу прохладную ладонь, где нужны ласка или внимательное слово. Если не это называется «быть главой семьи», то что еще? Возможно, однажды Мэй самой захочется быть сахем. А может, и нет: слишком утомительно.

Как-то раз Прекрасный Господин спросил ее ни с того ни с сего:

– На кого ты бы хотела быть похожей?

И, пока она размышляла, уточнил:

– На лису, сойку или на сову? Какое счастье, что есть на свете совы.

Мэй засмеялась: она-то думала, он имеет в виду человека, а не животное.

– Хватит придуриваться, – сказала она ему.

– А что такого? – отозвался он. – Разве плохо быть совой?

Потом он снова стал серьезным (пока она размышляла о преимуществах совиной жизни и одновременно о том, что Прекрасный Господин порой совсем как ребенок, и это ей в нем и нравится) и добавил:

– Я хочу дать тебе совет, милая. Может, попробуешь быть ни на кого не похожей?

Она посмотрела на него с изумлением:

– А зачем же вы спросили? Это был вопрос на засыпку?

Теперь он рассмеялся.

– Может, и так, Мэй. Может, и так.

– Как можно быть ни на кого не похожей? – отозвалась она. – Выходит, я не буду знать, какой должна стать.

– Именно. А знать и не нужно. Не нужно прикладывать усилий.

Одно можно сказать точно, думала Мэй по дороге домой, когда над ее головой перекликались первые вечерние птицы: сова свободна, она делает, что вздумается. А люди – нет. У них обязанности, долг, узы. Стало быть, они связаны по рукам и ногам.

Пожалуй, решила она, лучше быть совой, чем человеком. А еще подумала: как так получается, что Прекрасный Господин в конце концов всегда оказывается прав?

Смотреть и рассказывать

Дорогая Марта!

Сегодня такой сильный дождь, прямо стеной, льет и льет без конца. О том, чтобы высунуть нос из дома, не может быть и речи: промокнешь до нитки в считанные секунды. Признаться, я бы охотно попробовала, но что скажет матушка? Мне и так порой кажется, что от меня слишком много хлопот, поэтому я сдерживаюсь, хоть и с большим трудом: словно меня переполняет энергия, которая не находит выхода и не дает мне покоя. Ничего не поделаешь, приходится сидеть взаперти и довольствоваться тем, что меня окружает. А поскольку наш Рай – довольно скромное жилище и тут нет коллекции редкостей и минералов, нет картин на стенах, словом, совершенно не о чем рассказывать, то просто опишу, что происходит вокруг.

Я сижу за большим столом, за которым мы обычно едим, сейчас он пустой и полностью в моем распоряжении. Слева камин, матушка попросила отца развести огонь, ведь сегодня так сыро, даром что почти весна; рядом отец: он устроился на удобном стуле – почти как кресло, только без обивки, – чтобы немного почитать в тишине.

Отца ты знаешь, и мне хотелось бы, чтобы ты оценила, похожим ли у меня получился его портрет. Настоящих художников в нашей семье пока что нет; но из-под моей кисти вообще выходят одни только каракули да кляксы. Зато у меня есть слова.

Отец высокий, с широкой грудью, смуглый и внушительный. Если он стоит, то будто заполняет собой всю комнату. А если сидит, то всегда напряжен: как огромный кот, готовый вмиг вскочить и убежать. Глаза у него сверкают под густыми бровями. А голос – низкий и грудной, он бывает сладким, как мед, и страшным, как гром. (Зависит от того, что говорит.) Поскольку отец любит учить и проповедовать, такой необычный голос ему очень подходит. Не сказать, чтобы он был щеголем, ты ведь знаешь, мы не придаем большого значения одежде и тому подобному; но во всяком случае, он выглядит аккуратно и солидно в своих темных одеждах. (Темное меньше пачкается, к тому же тут столько грязной работы, с огородом и прочим). Иногда мне кажется, что отец таким и родился: я совсем не могу представить его ребенком. Может, у него уже в детстве росла борода и его показывали зевакам на ярмарках за два цента, вместе с самой толстой женщиной в мире и мальчиком с перепонками на пальцах?

Ну вот, я опять несу какую-то околесицу. Порой мне приходят в голову (а я еще и записываю) такие непочтительные мысли, что мне самой стыдно. Но, Марта, как можно отречься от своих мыслей? Их нужно беречь, ведь твои мысли – это и есть ты.

В конце концов, тут, пожалуй, нечего стыдиться. Достаточно всего-навсего держать их при себе и следить, чтобы они не разбегались. Просто научиться не произносить их вслух. Но разве это правильно?

А теперь попробую нарисовать портрет матушки. Вот она снует от печки к столу и обратно. Она как ласточка, которая все время что-то тащит в свое гнездо, или как швея, которая без устали сшивает этот мир. Она никогда не стоит на месте, никогда не отдыхает. Сейчас, например, она ловко, как фокусник, замешивает тесто для хлеба: растягивает, мнет, взбивает кулаками. При этом успевает наклониться к Джун, чтобы достать у нее изо рта что-то неподходящее, и оставляет на щечке след от муки. Джун вопит, матушка тут же выпрямляется и пытается ласково ее утешить (слов не разобрать: маленькие дети на удивление громко вопят), продолжая одновременно расправляться с тестом: плетет из него косичку и ставит в печь, потом поднимает с пола Джун, которая хоть и совсем малышка, но тяжелая, как мешок с камнями, пристраивает ее на боку и, вооружившись тряпкой, свободной рукой вытирает засыпанный мукой стол. На несколько минут она скрывается из виду, но вот уже появляется вновь: теперь она держит в руках книгу сказок, которая раньше принадлежала Эйприл, потом мне – а может, сказки просто переходят к тому, кому в этот момент нужнее. Матушка устраивается напротив отца и начинает читать, а Джун, зажав в кулачке прядь маминых волос, наконец-то успокаивается. Матушка читает вполголоса, чтобы не отвлекать отца, но он все равно отрывается от своей книги и устремляет на нее спокойный и ласковый взгляд, вот бы мне заслужить такой однажды. Честно говоря, не верится, что заслужу. Вот такая у меня семья. Эйприл рисует в углу, остальные ушли в деревню, и я наслаждаюсь тем, что тут только одни мы, без посторонних, мне бы хотелось, чтобы это мгновение длилось вечность. Не я выбрала такую жизнь, Марта. Порой мне просто хочется, чтобы мы были обычной семьей. Разве это так много?

Мэй боится, что слишком разоткровенничалась. А вдруг Марта испугается и перестанет с ней дружить? Это будет ужасно. Ведь так важно иметь кого-то, кто тебя выслушает, пусть даже на расстоянии. Иначе останется только разговаривать с собственным отражением в зеркале. Правда, в Раю есть всего одно крохотное зеркальце – и то матушка держит его в сундуке вместе c другими городскими вещами, вроде черного дорожного платья, которое ей и надеть некуда. Но матушка настояла на том, чтобы взять с собой это платье и еще несколько красивых предметов, хотя отец перед отъездом произнес длинную проповедь о необходимости избавляться от лишних вещей и до сих пор нет-нет да и кольнет ее: «Видишь, как счастлив наш Генри со своими скудными пожитками?» Но она отвечает гордо: «Пусть наш Генри живет, как ему вздумается, я очень рада, что он счастлив. Но кто сказал, что нам с ним для счастья нужно одно и то же?»

Мэй часто об этом задумывается. Вот, для Джун счастье – это тряпичная кукла, или прокатиться у сестры на закорках, когда устала, или оборвать цветок, лепесток за лепестком; для Эйприл – коробка красок и стопка бумаги, которую не надо ни с кем делить и беречь, а еще смотреть вокруг и рисовать все, что видишь и не только. А для себя Мэй еще не решила: бегать по лесу, беседовать с Прекрасным Господином? Или, пожалуй, тоже бумага, но к ней не краски, как у Эйприл, а чернила с пером. Ведь когда Мэй пишет, время как будто останавливается и весь мир перестает существовать, она забывает обо всем и видит только белый лист бумаги перед собой, и слова, которые выскальзывают из-под пера и выстраиваются в ряд – такие точные и такие красивые. Она не чувствует ни холода, ни жары, забывает и о Рае, и о своем маленьком будничном аде, где она мучается тем, какая она неправильная, плохая, эгоистичная и одинокая. Все, что она делает – бегает по лесу, беседует с Прекрасным Господином, играет с Двумя Лунами, думает, злится, – на бумаге получает вторую жизнь и не исчезает. Писать – значит помнить, даже лучше: помнить, что надо помнить. Правда, всегда приходится выбирать. Мэй жалко того, что все-таки ускользает, жалко всех потерянных воспоминаний, которые неизвестно куда деваются – должно быть, становятся легкими, как облака, и плывут по небу. А вдруг они цепляются за слишком высокие деревья да так и остаются там висеть в надежде, что кто-то рано или поздно за ними вернется? Интересно, что будет, если по ошибке подхватить чужое воспоминание?

А для родителей что такое счастье? Для отца – чтобы его кто-нибудь слушал, чтобы он мог развивать свои мысли и идеи, читать, писать, размышлять и учить. Для матушки – счастье, когда рядом отец и они, дети. Заботиться о них. Но разве можно всегда думать только о других? Значит, должно быть еще что-то свое, что делает ее счастливой. Может, оно таится в том самом сундуке?

Как бы то ни было, когда Мэй хочет увидеть свое отражение, у нее есть только одна возможность: Уолден. Бывают дни, когда поверхность пруда совсем неподвижна, будто стеклянная. Мэй ложится на мостки животом – косички, как две змеи, так и норовят скользнуть в воду, приходится их придерживать, – и смотрит. Ее мокрый двойник очень серьезный, выражения лица не понять, потому что вместо глаз – маленькие темные пятна; возможно, что-то его беспокоит. Мэй протягивает руку, чтобы осторожно погладить свое отражение, поверхность подергивается рябью, ее двойник растворяется, миг – и его больше нет.

Лента для Эйприл

Дорогая Марта!

Сегодня нас навестил мистер Кармайкл! Ты представить себе не можешь, как мы обрадовались, завидев его знакомую фигуру на тропинке вдалеке: его силуэт в обрамлении ольховых веток – ну прямо картинка из тех, что вешают над камином. Даже Спаркс его узнал и побежал навстречу, а не стал скалиться, как на чужих.

– Я все-таки откопал вас в этой глуши, – засмеялся мистер Кармайкл, когда матушка вышла на крыльцо поздороваться. – У леса нет тайн от того, кто умеет искать!

– Неужели вы не боитесь диких зверей? – спросила матушка.

– Если уж на то пошло, город так и кишит лисами и волками. В ваших краях они по крайней мере не разговаривают и не разгуливают в шляпах и сюртуках.

Мистер Кармайкл радостно поздоровался с нами и наговорил кучу комплиментов, мол, мы самые прелестные девочки в радиусе сотни миль. Разумеется: других-то тут нет. Но он явно хотел сделать нам приятное, поэтому я решила не острить в ответ. Отец тоже выглянул с грозным видом посмотреть, что у нас за переполох, но тут же смягчился, хотя обычно он не выносит, когда кто-то нарушает наш распорядок, особенно если приезжают из города, да еще если приходится выкладывать деньги. Вообще-то он тоже в юности так зарабатывал на хлеб; не могу себе его представить с коробом за спиной и как он задорно рекламирует свой товар. Он не любит об этом говорить, но мне кажется, что он торговал только серьезными-пресерьезными философскими брошюрами. (Полагаю, что в прериях философские книжки не очень-то покупают – наверное, потому он и бросил это занятие и вернулся в город.) Знаешь, Марта, у меня такое ощущение, что мои родители никогда не были юными, в моих глазах они всегда такие: с сеточкой морщинок вокруг глаз и печатью забот и тревог на лбу. Зато так, возможно, они для меня никогда не станут дряхлыми стариками. А мы тоже будем такими, как они, однажды? Конечно, я очень люблю отца с матушкой и восхищаюсь ими в глубине своей маленькой души. Но все-таки.

Так вот, а мистер Кармайкл был, как всегда, обворожителен.

– Ну, явился наш соблазнитель, – сказала матушка, а он взял ее руку и в шутку поклонился, будто приглашая на танец. Она засмеялась, и я на секунду увидела в ней ту девушку, которой она, наверное, когда-то была. Но вот уже смех сменила ее обычная спокойная улыбка.

– А это что за юная барышня? – спросил мистер Кармайкл, который прекрасно владел искусством светской беседы. Он присел на корточки, и Джун засеменила к нему. Мистер Кармайкл заглянул ей в глаза, Джун засмеялась и обвила его шею ручками.

– Мистер Робинсон, в этом доме поистине царит красота, – сказал мистер Кармайкл, высвобождаясь из объятий Джун.

– Я бы предпочел, чтобы тут царило благоразумие, – возразил отец, но было видно, что он польщен. – Что ж, пора мне возвращаться к делам, – добавил он и ушел, унеся с собой всю церемонность, – и все вдруг стало гораздо проще.

Только беда в том, что, если мистер Кармайкл надеялся что-то нам продать, он глубоко заблуждался. Матушка сразу мягко его предупредила:

– В нашем доме нет места для легкомысленных вещей.

«Нет места» – это просто изящный способ сказать, что у нас нет денег. Но мистер Кармайкл возразил:

– Это всего лишь визит вежливости, в память о былых временах.

Разумеется, это не совсем так: торговец не может себе позволить терять время попусту на такие визиты, но все равно мило с его стороны. Итак, устроившись за кухонным столом за чашкой чая – матушка готова отказаться почти от всего, кроме чая, – они принялись обсуждать городских знакомых. Мы услышали много новостей, но ты, конечно, и так все это знаешь, я не буду тебе пересказывать: кто женился, кто заболел, кто выздоровел, а кто, увы, нет. К счастью, из умерших я никого не помнила, так что не сильно расстроилась. Но потом отец громко позвал из глубины дома, мать подхватила Джун на руки, извинилась и убежала. Мы с Эйприл остались одни с гостем и не знали, куда девать руки. Я уверена, Марта, что ты поддержала бы разговор, как настоящая леди, но мы, проведя много времени здесь в глуши, немного одичали и теперь сидели, как сычи, и молчали. Мистер Кармайкл покосился на нас украдкой, соединив кончики пальцев, а потом вдруг хлопнул в ладоши, будто решил разрушить чары – мы аж подскочили. Он встал и вышел за своим коробом с сокровищами, который оставил на веранде. Мы с Эйприл взволнованно переглянулись. Знаешь, Марта, иногда можно пожирать глазами. И у нас были самые изголодавшиеся в мире глаза при виде чудес, которые он разложил перед нами. Кстати, такой короб-шкафчик сам по себе – чудо; как бы мне хотелось иметь такой и прятать там все свои секреты, пусть сейчас их запасы оскудели и заняли бы только два-три отделения. В коробе у мистера Кармайкла имелись ящички с пуговицами: обыкновенными белыми для рубашек и перламутровыми из ракушек, которые на свету переливаются всеми цветами радуги. Ящички с нитками для шитья и вышивания, с катушками всех цветов. А рядом иглы и наперстки. В серединке в самом большом отделении – отрезы материи. Мистер Кармайкл развернул их на столе: вот легкая хлопковая ткань кремового цвета с узором из мелких голубых листочков, которые закручиваются так затейливо, что глаз теряется, и какой-нибудь жучок точно бы среди них заблудился. Вот чудесная перкаль в фиолетовый цветочек, вот муслин в бело-зеленую полоску… Видимо, мистер Кармайкл понял, как мы мучаемся: он пощупал ткань моего бесформенного платья, заговорщицки подмигнул и заявил с видом знатока:

– Барышни, вам известно, что в городе лен сейчас считается последним писком моды? Некоторые с руками оторвали бы отрез такой прекрасной ткани. Ведь так одевалась знать в Древнем Египте.

– Ага, мумии, – вырвалось у меня, и мы все втроем так и покатились со смеху.

В конце концов именно мне пришлось проявлять благоразумие. Удивительно, но говорить со взрослыми всегда приходится мне, хоть Эйприл и старшая.

– Мистер Кармайкл, мы… – начала я и запнулась. Слишком ужасно признаваться в том, что у тебя нет даже нескольких центов хоть на одну маленькую финтифлюшку, потому что тут, в Раю, деньги не имеют веса, а значит, их нет. (А может, все наоборот, я так и не поняла.) Что же мы могли предложить в обмен на такие сокровища? Корзинку малины? Пустое гнездо, которое я нашла в лесу и держу на подоконнике у себя в комнате? Он покачал головой и размотал небесно-голубую ленту, которая очень подходила к глазам Эйприл.

– Это для вас, мисс Эйприл, – сказал он ей и прицепил ленту кое-как к ее волосам, чтобы нас рассмешить.

– А для вас, мисс Мэй… – он открыл другую дверцу волшебного шкафчика, и внутри оказалась стопка тетрадок в кожаном переплете. Он вытащил одну, с рыжеватой, как шкура лани, обложкой. – Вот это.

Я так смутилась, что даже забыла поблагодарить. К счастью, об этом позаботилась Эйприл за нас обеих. Знаешь, Марта, так неловко, когда не можешь заплатить за то, что тебе очень нравится. Но разве стыдно получать подарки?

Потом мистер Кармайкл еще немного покашлял, допил свой чай и сказал:

– Думаю, пришло время прощаться.

Он собрал свои товары и поднялся.

– Кланяйтесь вашим августейшим родителям, – сказал он. – Это дом свободных людей.

И направился к выходу со своим коробом сокровищ за спиной. Мы проводили его на улицу и вежливо попрощались, а потом он пошел своей дорогой, а мы всё смотрели ему вслед, как будто могли удержать его силой взгляда. Но, разумеется, не удержали.

Матушка вышла на веранду, только когда его фигура опять превратилась в силуэт в обрамлении леса.

– Прощайте, мистер Кармайкл! – крикнула она.

Он помахал рукой, даже не оборачиваясь.

Одиночество чувствуется еще острее после того, как уходят гости.

Мэй не может рассказать Марте, что для того, чтобы обрести ту свободу, о которой говорил мистер Кармайкл, им приходится ограничивать себя в другом, и она сама толком не понимает почему. Когда отец увидел голубую ленту, заплетенную в волосы Эйприл, он рвал и метал. По двум причинам: во-первых, она слишком легкомысленная и нескромная, а во-вторых, сделана из шелка. А животных нельзя эксплуатировать, даже если это шелковичные черви, которые на самом деле довольно противные, жирные, белёсые и все время жуют. У них ни лиц, ничего, даже если их топтать, вряд ли они поймут, что их угнетают, разве нет? Это тебе не корова и не лошадь Дженна, которую они так любили, пока она была с ними, и которую продали перед тем, как уехать из Конкорда. Но если животных нельзя угнетать, то и продавать их плохо.

У Эйприл по щекам текли слезы, она сидела за столом, низко опустив голову, а овсяная похлебка остывала, но на это никто не обращал внимания. Откровенно говоря, она все равно невкусная – горячая или холодная. Тут вмешалась мать и тихим голосом, от которого сразу стало как-то не по себе, сказала отцу:

– Робинсон, дай детям побыть иногда детьми. Эйприл получила подарок, отказываться было просто невежливо.

Он посмотрел на нее пристально, и его неподвижные глаза вдруг сделались больше и темнее, а брови – Мэй никак не могла прогнать от себя эту мысль – стали похожи на двух волосатых гусениц.

– К тому же, отец, шелковичные черви все равно погибли, – неосторожно и дерзко вмешалась Мэй. – Не мы же их погубили.

Мистер Пэрри впервые в жизни изменил своей обычной кислой гримасе и зашелся в кашле, и Мэй показалось, что он пытается скрыть смех. И Оглобля пожал плечами и улыбнулся, как будто не мог сдержаться. В конце концов отец сдался. Мэй готова была поклясться, что и в его зрачках промелькнула веселая искорка.

А потом, уже после ужина, когда посуда была вымыта, а вода на завтра набрана, Мэй опять вспомнилась ее любимая Дженна, и стало совсем грустно. Как она там? Подкармливает ли ее новый хозяин сморщенными яблоками, заглядывает ли в глаза, приговаривая нежные слова? А вдруг она живет у какой-нибудь надменной девчонки, которая так и норовит пустить в дело хлыст? Дают ли Дженне иногда поскакать галопом? Или запирают в тесной конюшне, заставляя взращенное ветром создание томиться в четырех стенах? Мэй так хорошо ее понимала, ей даже порой казалось, что в прошлой жизни она была лошадью или ланью. Вот только когда же это было? Еще до той предыдущей жизни, когда она была настоящей городской девочкой, как Марта? И даже более городской, учитывая, что Марта никогда не уезжала из Конкорда – городка, надо признать, довольно небольшого, а семья Мэй раньше жила в Бостоне, хоть в это и трудно теперь поверить. Когда же она успела побывать лошадью? Мэй уверена, что ее тело создано для того, чтобы сбегать опрометью вниз с вершины холма, раскинув руки и закрыв глаза, обнимать ветер – это даже лучше, чем лететь с горы на санках, потому что, когда бежишь, ты сам командуешь своим телом и несешься вперед, все быстрее и быстрее, по собственной воле.

Мэй возвращается к письму, чтобы успокоиться, чтобы привести мысли в порядок, ведь Марта, пусть и где-то там, далеко, помогает ей в этом. Мэй это просто необходимо.

Понимаешь, Марта, у нас бывает не так много гостей, поэтому приезд мистера Кармайкла так нас взбудоражил. Обычно в эту глушь забираются только из любопытства: мы как животные в зоопарке, на которых интересно посмотреть, но лучше с некоторого расстояния. Люди приезжают в повозках или экипажах, наш дом – всего лишь один из пунктов их маршрута; они останавливаются поодаль, указывают на нас пальцем, иногда какой-нибудь ребенок рискнет помахать, но его тут же окрикивает мать. Ведь мы такие странные. Иногда кто-нибудь выходит из экипажа, приближается к дому и спрашивает: «Как поживаете?» И тогда отец, который ни за что не упустит случая, чтобы сделать этот мир лучше, заводит свою проповедь. Он говорит вдохновенно, глаза сверкают, голос звучит убедительно: он, как чародей, гипнотизирует приезжих своими словами. Потом кто-нибудь окликнет очарованного попутчика и зовет продолжить путь, тогда тот встряхивается, кланяется и снова забирается в экипаж, покачивая головой, будто только что избежал страшной опасности.

Потом, раз уж они тут шпионят, им нужно обязательно заехать на Уолден посмотреть на еще один ценный образчик человеческого чудачества. Это я не сама придумала, я слышала такое, правда. Интересно, как у них выпучиваются глаза и отвисают челюсти, когда они видят хижину Прекрасного Господина. Я тебе еще не рассказывала, Марта, но теперь она уже совсем достроена, и там есть все, что нужно для жизни, и ничего лишнего. Ларь для одежды, две сковородки на крючках, полка книг, небольшой письменный стол, выкрашенный зеленой краской, да стул перед ним. Ну и еще два стула, ты же знаешь, как Прекрасный Господин относится к гостям, я тебе уже писала об этом.

Впрочем, зеваки все равно не увидят, что там внутри хижины, я уверена, что Прекрасный Господин их не пускает на порог. Представляю, как он спокойно сидит, как изваяние, на камне у двери, покуривает свою маленькую индейскую трубку, машет непрошеным гостям рукой в знак приветствия, молча еле заметно улыбается и ждет, когда им надоест пялиться и они наконец уедут.

Что тут скажешь, милая Марта, наш Рай – действительно эксперимент. Отец говорит, что все это для высшего блага, но порой я предпочла бы блага попроще, просто чуть-чуть обычной жизни.

Твоя навек,

Мэй

О ведьмах и феях

Дорогая Марта!

Эйприл совсем помешалась на ведьмах. Она уверена, что нашла их пристанище в лесу за домом: грибы там образуют кружок, и на этих грибах, по словам Эйприл, они и усаживаются поболтать перед шабашем. Она не раз уговаривала меня пойти с ней посмотреть, она мне все покажет, она найдет точное место, потому что сделала пометки на кустах вокруг. Но мне неохота тратить время на эти глупые суеверия. К тому же, если ведьмы помещаются на грибах, они должны быть крохотными, правда? Так что, если уж на то пошло, это скорее феи, а не ведьмы. Маленькие индейские феи с длинными черными волосами в платьицах из выбеленной кожи.

Как бы там ни было, наш разговор услышал мистер Пэрри и тоже решил высказаться на этот счет, впрочем, весьма бестолково. Обычно такой молчаливый, он вдруг принялся что-то сбивчиво рассказывать о кострах и пытках, так что в конце концов отец перебил его, сказав, что такое никогда не должно повториться.

– Нас бы тоже, как Салемских ведьм, моралисты сожгли бы на костре, будь на то их воля, – сказал он.

Матушка сказала, что не стоит преувеличивать и что все это дела давно минувших дней.

– Не так уж и давно, – возразил отец.

Мать пропустила это мимо ушей и принялась объяснять нам – наверное, чтобы успокоить, – что когда-то ведьмами объявляли женщин, которые всего лишь лечили болезни травами. И я тут же вспомнила, что видела такую женщину, она дружит с Прекрасным Господином. Она тоже живет в хижине, но ее хижина не такая опрятная, как у него, это жалкая прилепившаяся к скале лачуга, сверху над ней нависает скальный выступ, образуя как будто вторую крышу; а издалека виднеется только темное пятно на склоне, и кажется, что это пещера, а не дом. Ее зовут Эбигейл, она всегда одета во все черное, а волосы с белыми прядями собраны в хвост, как у индианок, но она не индианка, а просто очень старая.

– Знаю, я с ней знакома, – сказала матушка (как мамы умудряются всегда всё знать?). – Хорошо, что она живет по соседству: если кто-то из нас заболеет, всегда можно обратиться к ней за помощью, и она всех вылечит благодаря своим древним премудростям.

Надеюсь. Вообще-то у меня никогда ничего не болит, даже насморк меня не берет: я вечно ношусь как угорелая и так закаляюсь. Чаще всех в семье болеет Джун – наверное, потому что она еще маленькая.

Позже, когда взрослые ушли заниматься своими делами, а мы остались, как всегда, поболтать на веранде, Оглобля заявил, что у них, то есть у него на родине, феи не такие уж добрые. «Бывают такие феи, которые подменяют младенца в колыбели: живешь с нормальным братиком и вдруг раз – обнаруживаешь вместо него детеныша феи с острыми зубами, а твой настоящий брат уже где-то в лесу, растет как трава, но забрать его нельзя, потому что только феи могут решать, пришла ли пора обменять детей обратно, – выдал он нам на одном дыхании. Слова будто вырывались у него сами собой, и он не в силах был их сдержать. Он перевел дух и продолжил: – Поэтому с младенцев никогда нельзя спускать глаз, но если заснуть, и глаза закроются сами собой, или просто отвлечься на секунду, тогда всё, пиши пропало: феи так ловко пеленают и заворачивают в одеяло своих детенышей, что их не отличить от человеческих. – Потом он понизил голос: – Мой брат – подкидыш фей. А мама из-за этого умерла виноват. – Он вытер слезы и немного помолчал. – Когда папа сидел над книгами, а мама хлопотала по дому, я должен был за ним следить. Но, наверное, в какой-то момент я отвлекся, и вот, в общем, это случилось. Теперь мой брат навсегда останется маленьким», – заключил он совсем шепотом.

Эйприл спросила, где же его брат сейчас и почему они не взяли его с собой – раз он такой маленький, он, скорее всего, не занял бы много места на корабле. Тогда Оглобля покраснел и сказал, что его брат маленький не ростом, а по-другому, и они поручили его заботам одной деревенской женщины, она держит у себя таких детей, но уже несколько месяцев о нем нет никаких вестей.

Бедный Оглобля. Он был весь белый, когда рассказывал это, но похоже, выговориться для него было все же большим облегчением. Лучше выплеснуть наружу, чем держать внутри. Знаешь, Марта, я впервые посмотрела на него, как на человека, а не странное существо, которое зачем-то приехало к нам и толком не знает, куда деваться. Ведь человечными нас делают именно наши слабости, страхи и боль. А если получается рассказать о них другим, ты как будто сваливаешь с плеч тяжелое бремя, можешь забыться на секунду и сразу чувствуешь себя немного легче.

Я, конечно, не суеверная, но теперь, если матушка просит меня приглядеть за Джун, я стараюсь быть гораздо внимательнее, мало ли. Пока что, во всяком случае, ее не подменили: я знаю каждую складочку на ее ручках и ножках, я бы заметила. Думаю.

Теперь мне хочется сочинить сказку о феях, чтобы отвлечься от этих мрачных мыслей. Там будет фея Жасмин, в белом шелковом платьице, фея Асфодель в полосатой юбке, фея Аквилегия в бальном платье из лилового бархата, с темными, как у меня, волосами и таинственным видом. Асфодель будет похожа на Эйприл: с большими кроткими глазами и миловидная. А Жасмин будет светленькой и круглой, как Джун. Хочешь, тебе тоже придумаем свою фею, Марта? Мы назовем ее Поппи[6] и дадим ей платьице из лепестков мака, я знаю, что тебе очень хотелось бы одеваться в красное, а твоя мама не позволяет, потому что у тебя и так огненно-рыжие волосы. Но в волшебных сказках можно всё.

Или, наоборот, напишу страшную и таинственную сказку об огородном пугале, которое оживает и начинает разгуливать среди людей как ни в чем не бывало, только из-под одежды у него торчит солома, и в конце концов оно, само того не замечая, теряет всю солому и складывается пополам, как обрывок тряпки; или о духе юноши, который умер c горя, когда его отвергла девушка (он был еще тогда из плоти и крови), и вернулся с того света, чтобы преследовать жестокую; однажды он напугал ее до смерти, так наконец-то свершилась месть, и теперь они могут любить друг друга вечно в мире теней – если, конечно, она больше не будет так привередничать.

Даже не знаю, что лучше. Можно начать тетрадку, которую подарил мне мистер Кармайкл. Можно, можно… Порой у меня даже голова начинает кружиться, когда я думаю, сколько всего можно сделать. А пока что, милая Марта, я просто закончу это письмо и буду представлять себе, как у тебя мурашки побегут по спине, когда ты станешь его читать. Но ты-то поднимешь глаза к окну и увидишь огоньки в других домах. А я за окном вижу только горящие глаза диких зверей… Нет, вообще-то побояться чуть-чуть – это даже здорово: потом, когда страх проходит, становится так легко!

Твоя,

Мэй

Сестры

Дорогая Марта!

Сегодня мы с Эйприл играли в игру, которую я сама придумала, она называется «Я буду». Начали с меня, я назвала кучу необычных и рискованных занятий: исследовательница, которая открывает новые земли, путешественница на воздушном шаре и тому подобное. Все это унесло бы меня очень далеко от дома – наверное, это о многом говорит. А она, наоборот, сказала, что хочет быть нашей матушкой. Тут я прикусила язык, вот же он, правильный ответ, хотя мне бы ни за что так не ответить. Вряд ли я когда-нибудь смогу стать хотя бы капельку похожей на матушку: она такая добрая, внимательная к другим, благородная, неутомимая, а я все делаю неправильно! Я разозлилась сама на себя – ну как это я не додумалась? Эйприл безупречная сестра. С таким примером перед глазами я чувствую себя неполноценной, каким-то жалким серым насекомым, которое ползает слишком близко к земле, чтобы разглядеть что-то дальше собственного носа. (У нас, насекомых, вообще есть нос? С ноздрями и всем остальным?) Если я насекомое, неудивительно, что я такая эгоистка: я думаю только о том, как бы набить брюшко, – как и вся мелюзга. Правда, у меня есть еще мечты, которые крутятся вихрем в моей маленькой голове и помогают мне заглянуть чуть дальше.

Эйприл – безупречная, как я уже говорила. Так и слышу, как ты примешься меня утешать: «Да ладно тебе, что значит – безупречная?» Помнишь, как мы шпионили за ней: она с подружками играла в чаепитие и в дочки-матери с куклами, и мы решили, что никогда не станем такими, как они? На самом деле, я по-прежнему не хочу быть, как она. Но когда я смотрю на нее со стороны, она кажется мне такой благоразумной, такой воспитанной. Она прекрасно справляется со всеми домашними делами, шьет, вышивает, месит тесто: хлеб у нее получается просто объедение. И у нее всегда хватает терпения на Джун. (Я, к своему стыду, иногда выхожу из себя и оставляю Джун плакать, если мать не видит; а Эйприл – никогда: берет ее на руки и утешает, и всегда придумает, как отвлечь и развеселить). Эйприл послушная и прилежная. Когда отец задает выучить какой-то отрывок наизусть, она повторяет его, будто считалочку, перепрыгивая с ноги на ногу, даже если это, к примеру, очень серьезные наставления, – зато такой способ работает безотказно, и Эйприл всегда все выучивает. А я нет. И вдобавок ко всему, она еще и красивая: серьезные голубые глаза, фарфоровые щечки (да, даже сейчас, при нашей деревенской жизни, она, в отличие от меня, никогда не снимает шляпку), светлые кудри, которые водопадом струятся по плечам, прямая спина, уверенная походка и грациозные реверансы… Она полная моя противоположность: я смуглая, как индианка, и вечно растрепанная, то и дело спотыкаюсь и налетаю на все углы. Она должна быть для меня примером, потому что она всегда на шаг впереди, она старше, и мне достаточно просто повторять все за ней, чтобы стать хоть в чем-то лучше. Но у меня не получается, просто не получается.

Повезло тебе, Марта, что у тебя только братья.

Твоя,

Мэй

Даже удивительно, думает Мэй, посасывая кончик пера, как так выходит, что Эйприл не раздражает своей правильностью. Ее можно было бы ненавидеть, но все ее обожают. Мэй очень к ней привязана, и восхищается ею, и даже ничуть не завидует. (Хоть это не входит в список ее прегрешений.) Эйприл такая, потому что очень похожа на мать, а Мэй – лесной зверек, странное существо, она вся соткана из света и тени, как тропинка среди деревьев. Джун вообще пока еще совсем крошка, непонятно, что из нее вырастет. Интересно, что думает матушка, глядя на трех сестер вместе. Неужели она и правда любит их одинаково? Или все-таки отдает предпочтение Эйприл, потому что видит в ней частицу себя? Не обязательно. Вот Мэй кажется, что любовь – очень странная штука: чем больше любви она отдает, тем больше ее остается в сердце. Бывают дни, когда Мэй готова обнять весь мир. Наверное, у матушки тоже так.

А отцу, скорее всего, хотелось бы иметь сына, серьезного и солидного юношу, с которым можно вести философские споры. Отец, конечно, тоже по-своему любит девочек, но иногда его любовь заключается только в бесконечных проверках (только Джун не грозят проверки – во всяком случае, пока она не научится говорить). Порой бывает очень трудно соответствовать его ожиданиям. Ведь он столько всего от них хочет, он так же требователен к другим, как и к себе самому, а часто ему просто не хватает терпения. В этом Мэй вся в него: она тоже вечно торопится и хочет добиться всего немедленно. Даже если сама толком не понимает, чего хочет.

Маленькая Женщина

Дорогая Марта!

Оказывается, Прекрасный Господин разбирается в индейцах, как и во всем остальном, лучше всех. Ты наверняка видела индейцев в городе: они приезжают на базар торговать корзинами или бусами, матушка всегда покупала у них какую-нибудь безделицу, чтобы дать им взамен что-то полезное. Хлеб, фрукты или даже шерстяное одеяло для молодой мамы, у которой на спине младенец с круглой и гладкой, как наливное яблочко, головкой. Но здесь всё по-другому. Здесь они у себя дома. Это их дом. Прекрасный Господин объяснил нам, что здесь все принадлежит им, а белые приехали издалека, чтобы присвоить себе их землю, деревья, пространство. Он объяснил мне, что это несправедливо, он даже написал письмо в Конгресс, призывая остановить такую практику, я полностью с ним согласна и тоже возмущена, это ведь так легко понять: нельзя брать чужое. Только если кто-то сам поделится. Как-то раз я пришла его навестить, и он сказал мне:

– Закрой глаза, Мэй, у меня для тебя сюрприз.

Я зажмурилась и протянула руку, он положил мне на ладонь какой-то холодный и тяжелый предмет, я открыла глаза, это оказался серый треугольный камешек.

– Это наконечник стрелы, – объяснил он. – Я нашел его третьего дня на берегу. Дарю его тебе, потому что ты настоящая воительница. Для того чтобы тут выжить, нужно быть воином. Но воином без войны, воином в переносном смысле.

– Индейская воительница? – переспросила я. Мне это очень понравилось. – Значит, я тоже могу взять себе индейское имя?

– Думаю, да, – ответил он. – У меня вот есть, знаешь? Меня называют Мечтающий Человек.

На самом деле ты Прекрасный Господин, подумала я, но не осмелилась сказать. Он не знает, и хорошо.

– Красиво, – сказала я, склонив голову набок, как сова. Потом вернулась к вопросу, который меня особенно волновал:

– А я? Как меня будут звать?

Он подумал немного. Потом произнес торжественно:

– Я бы назвал тебя – Маленькая Женщина. Нравится? – Он посмотрел на меня с беспокойством: видимо, не был уверен, что имя подходящее.

– Прекрасно, – сказала я. Я была очень довольна. – Можно рассказать Двум Лунам?

– Посмотрим, одобрит ли она.

– Хорошее имя, – заметила Две Луны – я специально прибежала на их стоянку, чтобы рассказать ей. – Маленькая Женщина ведет себя, как настоящая женщина, только еще маленькая.

Здорово, правда?

Любовь и другие катастрофы

Дорогая Марта!

Знаешь, просто невыносимо наблюдать за некоторыми влюбленными. Сначала Эйприл неделями не обращала внимания на бедного Оглоблю, который сохнет по ней с первого взгляда. А он неделями подбрасывал ей трогательные сюрпризы: исписанные каракулями бумажки, жалкие венки из облезлых маргариток (он такой неуклюжий со своими огромными ручищами и неловкими пальцами, не приспособленными для тонкой работы), букетики, сорванные на свой страх и риск в лесу (однажды, например, он угодил в заросли крапивы, пытаясь сорвать маленькую белую звездочку с неизвестным названием), корзинки с ягодами, хорошо если не ядовитыми (он не очень-то в них разбирается, он же из Старого Света).

На уроках с мисс Линдон он смотрел только на Эйприл, слушал только Эйприл, скорее всего, он толком ничего не усвоил из этих занятий, кроме формы бровей и оттенка глаз Эйприл; с отцом он не осмеливался так сильно отвлекаться, но все равно взгляд его нет-нет да и соскальзывал на розовые щечки моей сестры. А ей хоть бы хны.

Но потом, не знаю, то ли что-то поменялось, то ли он откопал и проглотил пособие для отвергнутых возлюбленных (вряд ли такое найдется в отцовской библиотеке, но мог же Оглобля раздобыть его где-то еще, скажем, у бродячего торговца, вроде мистера Кармайкла). Во всяком случае, он перестал на нее смотреть. В ее присутствии он по-прежнему смущается и краснеет, но отворачивается в другую сторону всякий раз, когда она попадается ему на глаза, а если она садится рядом с ним, вскакивает, как ужаленный, и пересаживается на другое место; а еще он сделался необычайно милым со мной. И тут вдруг Эйприл им заинтересовалась.

– Мэй, – начала она как-то вечером перед сном, – как по-твоему, Джеймс красивый?

– Кто? – ответила я. – Не знаю я никакого Джеймса.

– Да ладно тебе, – вспыхнула она. – Джеймс, Джейми.

– А, Оглобля!

– Мне не нравится, когда ты его так называешь.

– Но мы же вместе придумали это прозвище.

– Наверняка это была твоя идея.

– А ты меня поддержала. В любом случае, отвечая на твой вопрос, – нет, по-моему, Оглобля не красивый. Каланча каланчой.

– Просто он очень худой.

– Почему вдруг ты спрашиваешь? – Мне хотелось ее помучить.

– Просто так, – сказала она.

– Просто так, – повторила я.

– Просто так, – она прерывисто вздохнула, как будто ей не хватало воздуха.

И через несколько минут опять:

– Мэй.

– Да?

Наши набитые листьями кукурузы тюфяки шуршали, стоило только пошевелиться, поэтому я лежала неподвижно в темноте и пыталась заснуть. Но ничего не поделаешь.

– А я, по-твоему, красивая?

– Эйприл, ты же знаешь, что ты красивая. Тебе все это говорят.

– Кроме отца с матерью.

– Они не хотят, чтобы ты задирала нос.

– Но ты правда считаешь, что я красивая и даже могу кому-то нравиться?

– Мне ты очень нравишься, – ответила я. – И Джун тоже.

Конечно, я только притворялась, что не понимаю, о чем она.

– Я имею в виду – не кому-то из нас. И не кому-то из вас. А просто кому-нибудь.

– Чужому человеку?

– Не совсем чужому. Кому-нибудь.

Я фыркнула:

– Эйприл, я спать хочу. Ты помнишь, что с утра мы должны помогать матушке варить варенье?

Это ужасная работа. Часами стоять у печки и беспрерывно помешивать, чтобы варенье не пригорело. Под конец ты обливаешься потом и валишься с ног от усталости, а руки покрываются волдырями от обжигающих брызг.

– Кому-нибудь вроде Джеймса, – смущенно сказала Эйприл.

– Опять.

Молчание.

– Эйприл, я понимаю, что это единственный мальчик на сотню миль вокруг. Но что ты в нем нашла? Когда ты вырастешь, у тебя будет столько поклонников, сколько захочешь, а мне придется отгонять их метлой, чтобы они оставили тебя в покое. Они будут петь тебе под окнами душещипательные серенады, приглашать тебя кататься на санях до одурения. Сначала ты будешь недоступной, но потом не выдержишь и начнешь принимать все их приглашения. Будешь ходить на балы, и кататься в карете или на лодке по живописным местам. А я буду сидеть дома одна-одинешенька, потому что никто меня не полюбит.

(Ужасная мысль, правда, Марта? Что, если так и будет?)

– Я всегда тебя буду любить, Мэй, – прошептала Эйприл.

– Как ты можешь так уверенно говорить? Ты поступишь, как все хорошенькие барышни. Найдешь себе мужа и уедешь с ним. Быть может, очень далеко. Быть может, так далеко, что мы никогда больше не увидимся.

Начала я в шутку, но от этой мысли сама так расстроилась, что голос у меня задрожал. У меня тоже есть сердце, где-то там, глубоко под суровым платьем. Эйприл это почувствовала и обняла меня покрепче.

– Ты всегда будешь моей сестричкой, – сказала она. – И мы никогда не расстанемся.

– Посмотрим, – сказала я.

Мы обе замолчали, но потом она завела снова:

– Но по-твоему, Джеймс…

Я ее перебила:

– Послушай, Эйприл, если он тебе нравится, в этом нет ничего плохого. Мне он тоже симпатичен. И даже отцу нравится.

Я сама себе показалась старше, когда это произнесла, даже старше Эйприл. В конце концов, у меня-то есть Прекрасный Господин и Две Луны. А Эйприл и пообщаться не с кем, кроме Джун, а из малышки пока что собеседник неважный. Она по большей части лопочет что-то бессвязное. Так что хорошо, если у нее (я имею в виду Эйприл) появится свой собственный друг.

– Выбирать тут особо не приходится. Или ты будешь разговаривать с деревьями, или с Оглоблей. Уж лучше с ним. Главное, не жеманничай, ладно? – И я повернулась к ней спиной.

– Спасибо, Мэй, – прошептала она через несколько минут. – Ты такая добрая.

Знаешь, Марта, это не совсем так. Я бы хотела быть доброй и еще хотела бы быть богатой (вот я и призналась тебе).

Итак, Эйприл потеряла голову. Нет, конечно, ее светлая благоразумная головка по-прежнему крепко сидит у нее на плечах. Но когда она краснеет только от того, что Оглобля на нее посмотрел, или прячет записочки, которые он подбросил ей на колени, а потом забивается в какой-нибудь уголок, чтобы их прочитать, думая, что никто не замечает, – но я-то вижу! – она становится для меня более понятной и человечной. Менее безупречной. Пожалуй даже, когда она такая, я люблю ее еще сильнее.

С горячим приветом,

Мэй

Буря

Дорогая Марта!

Сегодня у меня день рождения! Я так взволнована. Едва открыв глаза, я уже знаю, что меня ждет что-то хорошее, но не помню что, а потом на меня накатывает радость, и я вскакиваю и бегу к окну, я хочу видеть, как рождается этот особенный день. Свет пока еще серый, но мир потихоньку окрашивается прямо у меня на глазах, это мой день, и я хочу насладиться каждой его секундой. И вот я вижу, как ты бежишь к дому по тропинке: ты подпрыгиваешь на бегу, под мышкой у тебя корзина, я уверена, что в ней много любовно приготовленных подарков. Я пытаюсь угадать, что там: венок из листьев и цветов – ты побрызгала его водой, чтобы не завял, сегодня я его надену и стану королевой мая; два одинаковых клетчатых платьица для Мим и Тим; два пирожных для нас с тобой; и наверное, что-то еще – для сюрприза всегда найдется место.

Но нет, конечно, такого не было, на самом деле я пишу тебе письмо, забравшись под одеяло, как лист бумаги в конверт, и только представляю себе, как бы прошел мой день рождения, живи мы рядом.

Но все равно это был прекрасный день.

Мисс Линдон повела нас в лес учить, как называются растения; обычно мне это довольно скучно, поскольку я и так их знаю, ведь я прошла школу Прекрасного Господина, зато по дороге мисс Линдон устроила урок пения, и мы пытались петь каноном, но у нас совсем не получалось не слушать друг друга, и вышла путаница; а потом нам смешинка в рот попала, и мы больше не могли петь, – но мисс Линдон не рассердилась, а вот мистер Пэрри наверняка бы злился. (О, как я рада, что он уехал и отцу пришлось искать ему замену! Очень рада, хотя это и не по-христиански.)

Потом она стала задавать свои вопросы. Сначала мы должны были назвать, какие у нас есть добродетели. Эйприл назвала вежливость и скромность, а мисс Линдон заметила, что нескромно говорить, что ты скромный; тут вмешалась я: какой смысл отвечать искренне, если твой ответ может не подойти? Мисс Линдон улыбнулась и сказала, что к моим добродетелям безусловно относится непосредственность. Оглобля сказал, что ему кажется, что он внимателен к другим, и мисс Линдон согласилась. Потом была моя очередь, и я сказала, что мне легче говорить о недостатках, это не так обескураживает. Я ленивая, высокомерная, тщеславная и эгоистичная. И не могу усидеть на месте. Мисс Линдон сказала, что излишняя строгость к себе делу не поможет и, пожалуй, стоит поменять вопрос: какими нам хочется быть?

На этот вопрос я готова ответить всегда, ведь можно просто перевернуть недостатки, и получатся добродетели: хочу быть трудолюбивой, скромной, смиренной, благородной. И научиться держать язык за зубами. Мисс Линдон сказала, что ей больше нравится, когда я не держу язык за зубами, потому что так интереснее. А на сегодня, раз у меня день рождения, уроки закончены.

Знаешь, Марта, мне нравится мисс Линдон: хотела бы я такой стать, когда вырасту. Красавицей ее не назовешь, но она очень привлекательна и прекрасно сложена, у нее изящные ухоженные руки, не то что у меня, с вечным трауром под ногтями (я не виновата, это все огород!), и светлые волосы вьются, как у Медузы Горгоны (вот до этого мне точно далеко, у меня-то волосы темные). Она читала все книжки на свете, не уступает отцу даже в самых мудреных спорах и при этом легко смеется и шутит, как будто внутри осталась маленькой девочкой.

К нашему приходу матушка приготовила пирожки из желудевой муки. Все спели мне поздравления и вручили подарки:

– Эйприл и Оглобля – стихотворение (ужасное и не очень в рифму, но, известное дело, в нашей семье лучше всех сочиняю я, а не Эйприл);

– Джун – гладкий камешек, который сверкает на солнце, как золотой слиток; правда, она тут же передумала и забрала его обратно;

– матушка – индейские бусы из красных семян;

– отец – книгу «Путешествия Пилигрима». Она не новая, и обложка у нее не нарядная, какая-нибудь красная или голубая, а скромная, серенькая, как мышь, и довольно потрепанная. Зато теперь у меня есть мои собственные «Путешествия Пилигрима», и я очень рада. Теперь я могу читать историю Христианина, когда вздумается.

Больше мне никто ничего не подарил, ну и правильно, остальные же мне не родня.

А Прекрасный Господин, видимо, был сильно занят и даже не заглянул к нам в гости. Ничего не поделаешь.

Сейчас, милая Марта, день уже подошел к концу, я очень устала, но довольна, я закрываю глаза и думаю о тебе. Завтра меня ждет много дел: нужно погладить гору одежды, шить – словом, переделать все за завтра и за сегодня, раз я устроила себе передышку. Я буду трудиться и не ныть, ведь теперь я стала еще старше и благоразумнее.

Хотя это не совсем так.

Твоя,

Мэй

Есть еще одно дело, которое Мэй предстоит завтра сделать, кроме глажки и шитья: попрощаться с мисс Линдон. За каких-то два месяца она многому их научила: были и старинные английские песни, грустные и завораживающие, в которых поется о любви и страдании; и названия всех костей и мышц в теле человека: положим, это скучновато, зато помогает понять, как чудесно устроен человек; и вышивка теневой гладью, которая поначалу казалась Мэй такой сложной, хотя на самом деле требует просто немного терпения, зато так украшает простыни и носовые платки. Мисс Линдон – блестящая учительница, в тысячу раз лучше мистера Пэрри.

Но однажды ночью Мэй проснулась от голосов отца с матерью, они о чем-то спорили, точнее даже ссорились, голоса гудели, словно река в половодье или буря, от которой дрожат стекла и трепещут сердца. Когда они ссорятся – а это происходит время от времени, – Мэй всегда боится, что ее родной знакомый мир вот-вот рухнет, и она в ужасе клянется сама себе, что будет доброй, послушной и хорошей, только бы они перестали. Обычно это срабатывает. Только не в ту ночь. Всех слов было не разобрать, потому что Мэй накрыла голову подушкой, она не хотела подслушивать, но одно имя то и дело долетало до нее: «Эмили», «Эмили», и самое странное, что произносил его отец. Но он же всегда называл ее мисс Линдон – как и все они; почему вдруг она стала Эмили? Красивое имя, простое и мелодичное, но повторенное столько раз, оно становится тяжелым, как камень, или острым, как стрела, – словом, как что-то, причиняющее боль.

На следующее утро мужчины ушли на заре убирать ячмень. Мать за завтраком казалась очень бледной, под глазами темнели круги. Мисс Линдон по сравнению с ней была свежа, как майская роза, и много улыбалась: она ничего не подозревала. Мэй было больно видеть эту разницу. Неужели матушка – старая? Когда она постарела? Мисс Линдон провела урок как ни в чем не бывало – интересно рассказывала про деревья, облака, небесные светила и минералы: удивительно, как она умеет показать, как все взаимосвязано, переплетено, как будто жизнь – это какой-то диск, или круг, или даже карусель, на которую вспрыгивают все: живые существа и предметы, каждый на свое место, и все это крутится-крутится и никогда не останавливается. До самой смерти, когда заканчивается твоя очередь, и ты уступаешь место кому-то следующему. Грустно, но похоже на правду.

Вечером, набродившись по лесу, Мэй возвращалась домой и застала мисс Линдон на веранде с отцом. Она небольшого роста, и отцу пришлось наклониться к ней, а она смотрела на него, задрав голову, слушала и улыбалась, и лицо ее было залито светом. Словно юный побег в тени огромного дерева. Мэй не слышала, о чем они говорят, но, видимо, об этом лучше говорить шепотом. За окном мелькнула мамина тень и остановилась. Отец, наверное, скорее услышал ее, чем увидел: не оборачиваясь, он сделал шаг назад. За ужином в этот вечер никто почти не разговаривал, слова словно застревали где-то в горле. Только иногда их как будто выдавливали силой, произносили какие-нибудь короткие неловкие фразы. «Передайте, пожалуйста, хлеб», или «вкусная сегодня похлебка», или «почти весь ячмень убрали, завтра вернем лошадей в деревню», или «вода закончилась, кто наполнит графин?». И только Джун без конца что-то лопотала, сидя под столом со своей куклой, – она всегда ест раньше других, чтобы никому не мешать. Кажется, только ей было легко и спокойно. А матушкиного голоса вообще не было слышно: за весь вечер она не произнесла ни слова. Ее молчание казалось тяжелым, весомым. Ведь именно она объединяет всех вместе, искусно ткет связующие нити слов и чувств. Как ужасно будет, если на ее месте останется пустота. Так думала Мэй, уже когда лежала под одеялом, и даже расплакалась, будто горюя заранее, хоть ей самой и стыдно было своих слез, она же никогда не плачет.

Поэтому, когда мисс Линдон неожиданно объявила, что она скоро уедет от них, Мэй и глазом не моргнула. Жалко, конечно, но вместе с тем Мэй надеется, что без мисс Линдон это тяжелое молчание вновь заполнится нежностью, и все станет на свои места, так что, по правде говоря, ей уже не терпится, чтоб учительница поскорее уехала.

Завтра они попрощаются, и Мэй ее никогда больше не увидит. Они скажут все те слова, которые говорят на прощание, будут милы друг с другом и огорчены расставанием. Они пообещают друг другу писать, и никто из них не выполнит обещание. У Мэй для писем уже есть Марта. Да, им было хорошо вместе. Но с мамой лучше.

А еще Прекрасный Господин передал ей со своим другом-индейцем подарок, когда она уже совсем не ждала и смирилась с мыслью, что ее забыли. Это было что-то тонкое и длинное, завернутое в лоскут мягкой кожи. Она развернула сверток дрожащими от волнения руками, а там – маленькая флейта, вроде той, на которой играет он сам. Мэй дунула, но вышел только жалобный всхлип. Будто воздуху совсем не нравилось томиться в деревянной трубочке. Ну что ж, Мэй будет упражняться, и однажды у нее получится настоящая красивая мелодия.

Волшебство середины лета

Дорогая Марта!

Мы с Эйприл опять играли в нашу игру «Я буду». Только немного поменяли правила. Всё очень просто, ты сразу поймешь. Приведу пример того, что назвала я. Если месяц, то я буду маем, недаром же меня зовут «Мэй». Если день недели, то среда, в ней скрывается столько возможностей. Если животное, то ламантин. Я их никогда не видела и толком не знаю, какой он, только что живет в воде; но название мне очень нравится. Если растение, то дуб: сначала он такой забавный, когда еще желудь, с этой своей шапочкой и зеленой головкой, а потом из тонкой кожуры пробивается веселый побег, словно флажок, а дальше вырастает листик, а дальше… а дальше… У дуба очень много этих «а дальше».

Если время года, то как сейчас, то есть самое начало лета, когда все вокруг великолепное, яркое и спелое, и уже совсем не холодно, но пока еще можно укрыться от жары, если вдруг она кому-то не по нраву. Я-то люблю жару.

Утро начинается нерешительно, такое матово-белое, что непонятно, какой день оно принесет. Наконец воздух становится прозрачным, из темной массы леса проступают ветки, а на ветках листья, и мир опять такой, как обычно. Каждая ночь как маленькая зима, но время бояться уже прошло.

Летом все гораздо легче, и Рай действительно похож на рай. Нужно меньше дров и меньше хвороста, а значит, у меня в два раза меньше работы; в огороде полно овощей, только собирай, даже наши голодные рты не способны столько поглотить, так что мы можем обменивать их на то, что у нас не растет. У Двух Лун тоже меньше работы, и мы проводим много времени вместе (надеюсь, ты не обижаешься, или наоборот, надеюсь, немного обижаешься), мы исследуем лес вдоль и поперек. Я уже здорово наловчилась лазать по деревьям. С высоких веток видны бесконечные голубые холмы; на самом деле все вокруг голубое и зеленое. У Природы очень хороший вкус по части сочетания цветов, не хуже, чем у парижских портних.

Помнишь, Марта, как старшие девочки гадали на день летнего солнцестояния? Они срезали кожуру от яблок и бросали ее за спину, а потом смотрели, какая буква из нее получилась – мол, на эту букву будут звать твоего будущего жениха. А мы подсматривали за ними и смеялись, нам это казалось страшной чепухой. Здесь у нас с осени осталось так мало яблок, что матушка запретила тратить их попусту. Тогда мы придумали еще большую чепуху: мы взяли картошку. Не уверена, что картошка считается, потому что у меня получилась буква У, а я не знаю ни одной души на У. Зато у Эйприл получилось что-то похожее на О. «О, Оглобля!» – вырвалось у меня, несмотря на то, что он стоял рядом. Он уставился на нас, как баран на новые ворота. Будто он не знает, что мы его так называем. А Эйприл страшно разволновалась и шепотом велела мне закрыть мой противный рот – обычно она так не разговаривает. Правда, потом она попросила прощения, но я вообще-то совсем не обиделась.

Говорят, что посеешь, то и пожнешь: что же получается, если гадать на картофельных очистках, получишь в мужья картофелину? Не очень-то заманчиво. Не хочу я выходить замуж за картофелину! Я, может, вообще не собираюсь замуж. Когда я дорасту до замужества, я просто вскочу на коня, где бы я ни находилась, примчусь сюда и спрячусь тут в лесах, тогда мне не придется ходить на балы, учиться делать реверансы и хихикать, прикрываясь веером. Я построю себе крохотную хижину, такую же, как у Прекрасного Господина, и буду питаться тем, что найду в лесу. У меня не будет ни мужей, ни детей, о которых надо заботиться, ни столов, которые надо накрывать и сервировать дымящимися блюдами, ни простыней и белья, которое надо стирать, – буду сама по себе. Возможно, ты назовешь это сумасбродством, а мне кажется, что это и есть свобода.

Если надумаешь, у меня в хижине всегда найдется местечко для тебя.

Твоя,

Мэй

Вещи, которые не следует знать

Дорогая Марта!

Сегодня я сделала самую запретную вещь в мире, и именно потому, что это запрещено, мне так давно хотелось это сделать. Матушка уехала в город, то есть в Бостон, навестить свою подругу Лесли Крофт, которая хворает. Когда до нас доходят такие известия, никогда не знаешь, как к ним относиться: иногда это, скажем, небольшая простуда, но она может перерасти во что-то серьезное, а может пройти без следа. Вот и непонятно, стоит ли беспокоиться или нет. Я понимала, что матушка, скорее всего, переночует в городе: раз уж она будет в Бостоне, наверняка воспользуется случаем навестить своих родителей, к которым заходит, только когда одна или с нами. Кажется, я тебе не рассказывала, но дедушка и бабушка Джеймсоны были против ее брака с отцом и так и не смирились. Вообще-то я по ним скучаю, особенно по дедушке: когда я была маленькая, он водил меня в выставочный зал смотреть картины, а потом пить горячий шоколад в Фанейл-холл, и показывал мне кузнечика на флюгере, и мы вместе смеялись, что кузнечик запрыгнул слишком высоко и не может спуститься, потому что боится высоты.

Короче говоря, матушка уехала, и отец воспользовался этим, чтобы отправиться к Прекрасному Господину всей честной компанией, вместе с Оглоблей и Эйприл, которые замыкали шествие молчаливые и серьезные – они теперь всегда такие, когда оказываются рядом. Я смотрела, как они уходят, нагруженные корзинами с яблоками и грушами, тремя маленькими тыквами, двумя бутылками молодого сидра и галетами, которые мать напекла перед отъездом в Бостон. Настоящее пиршество. Мне пришлось остаться дома, потому что у Джун заложен носик, и она очень капризничает. Но я даже не расстроилась, ведь это единственная возможность осуществить мой план.

Все шло как по маслу. Я убаюкала Джун, уложила ее в кроватку, накрыла любимым одеялом, подложила куклу Нодо и тихо-тихо притворила дверь. Потом незаметно проскользнула в родительскую спальню; можно было уже так не осторожничать, ведь кроме меня дома никого не было, но я боялась разбудить Джун, к тому же делать что-то тайком гораздо интереснее.

Знаешь, Марта, их комната такая строгая. На кровати – покрывало из лоскутков, накопленных за целую жизнь – даже за две или три жизни, – с вышитыми на нем луной и звездами. Его шила не матушка, даже у нее не хватает терпения на такую работу. Перед нашим отъездом ей подарила это покрывало одна женщина, которую матушка всегда опекала. И матушке оно очень дорого, ведь это единственная ценная вещь, которая была у миссис Диллард, но бедная женщина подарила ее от всего сердца в благодарность за мамину помощь. Откровенно говоря, лоскутное покрывало куда больше подходит к этому дому, чем то голубое бархатное, что было у нас в Бостоне, а после того как мы переехали в Конкорд, куда-то исчезло вместе с другими изящными вещами – позолоченными деревянными столиками, керамическими лампами в цветочек, набивными стульями. Такое ощущение, что с каждым нашим переездом мы теряем что-то по кусочкам, и в конце концов у нас останется, как у Прекрасного Господина, три кастрюльки, два сюртука да одна ложка, зато мы станем абсолютными хозяевами самих себя. Надеюсь, по крайней мере, что это преимущество.

В изножье кровати стоит банкетка с тремя подушками, их вышивала я, исколов себе все пальцы, так что они облиты моей кровью, но на темном узоре из листьев этого, к счастью, не видно. Рядом скромный письменный стол с простой лампой без цветистых узоров и маминой бумагой для писем, чернильницей и пером. С отцовской стороны – полки с его любимыми книгами, точнее, с теми книгами, которые он не хочет нам давать. Но меня сейчас интересуют не они.

Я прямиком направилась к сундуку, который стоит между окнами, встала на колени и приподняла тяжеленную крышку. Матушка не запирает его на ключ, она нам доверяет. И я понимала, что собираюсь сделать что-то ужасное, но не могла удержаться. Наверное, все оттого, что тут мало других развлечений.

Сверху лежали два платья, растянувшись, будто две бесплотные барышни. Одно – шелковое цвета пыльной розы, а другое – бутылочно-зеленое. Я приподняла их и аккуратно переложила на кровать, чтобы не потревожить их сон. Под ними оказался какой-то легкий сверток. Я его развернула, оттуда выглянул пестрый ридикюль на цепочке, которая надевается на запястье, с зелеными, желтыми, белыми и черными бисерными веточками. Латунный замочек потемнел от времени, но, надавив посильнее, я смогла его открыть. Внутри лежала крохотная записная книжечка, помеченная очень далекой датой, с карандашом в серебряном футляре, подвешенном на атласной ленте цвета слоновой кости. Я сразу поняла, что это бальный блокнот. Маминым почерком рядом со списком танцев очень мелко, чтобы все уместилось на странице, были выведены имена незнакомых мужчин. Имени отца среди них не было. Он даже в юности не танцевал.

Под свертком лежал веер. Я раскрыла его: он казался хрупким, как опавший лист, и почти такого же цвета. Я поскорее его закрыла и осторожно убрала обратно, чтобы не сломать. А рядом покоилась белая лайковая перчатка, одна-одинешенька, вся сморщенная и высохшая, бедняжка. Она смахивала на руку призрака. Кому нужна одна перчатка? И куда подевалась ее пара? А, знаю: она прячется за пазухой жилета у какого-нибудь очень изысканного господина, который скачет верхом по прериям Запада. Он носит ее всегда у самого сердца, будто матушкина ручка его не отпускает, ведь он отчаянно влюбился на балу и до сих пор не может забыть ту встречу. Когда все расходились после бала, он пытался ее удержать, но в руке у него осталась лишь пустая перчатка, еще хранившая тепло ее кожи. Матушка не могла его полюбить, потому что внутренний голос ей нашептывал, что не он мужчина ее жизни; хорошо, что она подождала тогда, ведь иначе я бы не появилась на свет, или была бы совсем другой: скажем, блондинкой с зелеными глазами, маленькой и кругленькой Мэй. Меня бы даже звали не Мэй, а, скажем, Гортензия или Фиона, а может, я бы жила в Сан-Франциско или в Новом Орлеане, кто знает.

А ты, Марта, когда-нибудь задумывалась обо всех наших возможных жизнях? О мелочи, которая поменяла или могла бы поменять твою жизнь? Я все время об этом думаю. И мне нравится представлять себе жизни других меня, которые разгуливают по всему свету, путешествуют на поезде, в карете или на корабле, катаются верхом на слоне, бродят по развалинам древних городов, вроде Афин или Рима. Далековато, конечно, но думаю, в этом нет ничего невозможного.

Как бы там ни было, я все сложила обратно, только бросив еще быстрый взгляд в знаменитое зеркало. Это действительно довольно диковинный предмет: на рамке у него красуются стеклянные веточки роз с листьями, цветками и побегами, а сделано оно в Венеции, сказочном городе на воде в далекой Италии. Сразу видно, что это тонкая работа. Интересно, кто в него смотрелся там, по ту сторону морей: может, дочка стеклодува, или принцесса, или рыбачка. Раз в этом городе много воды, то наверняка полно и рыбаков. В обрамлении этих хрупких цветов я видела вытянутое бледное лицо, большой рот, горящие глаза и веснушки на носу. Это была я, и не уверена, что я себе понравилась.

В общем, зеркало я тоже поскорее убрала обратно в сундук, потому что боялась его разбить.

Едва я успела уложить сверху платья, как в соседней комнате заплакала Джун. Я бросилась к ней и заметила, что у нее жар. Потом уже до самого вечера я только возилась с Джун.

Мэй перечитала свое письмо и сама удивилась, как она ловко научилась на бумаге подмешивать к правде что-то еще. Это так легко, совсем как игра. Вплоть до платьев, вышитого бисером ридикюля, бального блокнота, веера и старой ссохшейся перчатки все было правдой. Все эти предметы помогли ей представить мать, когда она была еще не матушкой, а молоденькой девушкой – в сундуке даже нашелся, среди прочего, миниатюрный портрет той девушки. Интересно, как он там оказался? Наверное, он был когда-то у отца: невесты специально заказывают такие портреты для своих возлюбленных, чтобы те могли любоваться и восхищаться ими даже в разлуке. Жизнь родителей – сплошная тайна, мы так мало о ней знаем. Тут, в Раю, они всегда на виду, но раньше, когда они жили в Бостоне, мать все время пропадала, заботясь о своих бедняках, отец преподавал в школе, за Мэй и Эйприл присматривала Тэмми. Так странно бывало иногда встретить родителей на прогулке, когда те возвращались домой или просто шли по своим делам: они казались такими чужими, серьезными и далекими в окружении других незнакомых людей. И только у домашнего очага, когда отец с матушкой наконец возвращались, можно было убедиться, что это и правда они.

Но кое о чем Мэй все-таки умолчала; она нашла еще что-то и не стала писать об этом Марте, потому что бывают вещи, о которых подругам не рассказывают. Большой конверт, а внутри фотография маленького ребенка: совсем еще младенец в пеленках лежит на роскошной белой кружевной подушке, чепчик завязан большим бантом под подбородком. Серая, немного смазанная фотокарточка. Обычно сделать такой портрет требует много времени и терпения, уж Мэй-то знает: когда она была маленькой, матушка однажды отвела ее в ателье к фотографу, и для нее стало настоящим испытанием сидеть неподвижно с серьезным лицом, пока усатый господин возился за своим штативом и прятал голову под черное сукно, ей было ужасно смешно, а фотограф только злился и так и не смог ничего сделать.

Но сейчас ей не до смеха.

На фотокарточке – спящий малыш. Мальчик, это понятно из подписи на обороте, сделанной легким маминым почерком:

Марч Робинсон, 31 марта 1826 – 15 мая 1826.

Ангел пришел и ушел.

С нами его больше нет.

Очень недолог был путь,

В душах оставивший след.

Выходит, мальчик не спит.

Кто это? Может, их двоюродный брат? Тетя Далси Робинсон замужем, но детей у нее нет. Может, это ее сын.

Но.

Но это имя. Марч. Марч, Эйприл, Мэй, Джун. Три месяца весны и первый месяц лета. Но в живом календаре их только трое.

У него закрытые глазки, круглые щеки и ручки сжаты в кулачки.

Это брат, которого нет. Который всегда рядом. Ибо ангелы не уходят.

Если бы он остался в этом мире, он был бы на шесть лет старше Мэй и на четыре года – Эйприл. Сейчас он был бы уже юношей. Мэй пытается его себе представить: высокий, как отец, но стройный и грациозный, с красивым лицом, темными кудрями и едва пробивающейся бородкой. Он знал бы латынь и греческий, и как называются насекомые, и не боялся бы ничего. Может даже, он бы уже покинул отчий дом и отправился куда-нибудь далеко-далеко – искать приключения или изучать экзотических животных.

Но никуда он не уехал. Его просто нигде нет.

Как было бы здорово иметь брата. Брата, который защитит тебя от задир, прогонит деревенских мальчишек, когда нужно, – может, даже всыплет им как следует. Который объяснит тебе что-то, чего ты не понимаешь. Терпеливого, внимательного. Мэй охватывает странная тихая печаль. Потому что уже ничего не поделаешь. Она думает о матушке – какую чудовищную боль ей пришлось испытать. Как она, наверное, боялась потерять и их, когда они только появились на свет и были маленькими и хрупкими, как Марч. Думает об отце и его молчаливом страдании. Наверное, в своих дневниках он писал что-то о малыше, о радости его появления. Радость – и сразу горе.

Кто знает, где он покоится. Может, можно отыскать его могилку?

Но об этом никого не спросишь.

Она вложила фотографию обратно в конверт, а конверт – на прежнее место между платьями. Отворачивая край платья, она снова почувствовала этот странный застарелый запах пыли и увядших цветов, запах воспоминаний и потерь; по щеке скатилась слеза. Хотя Мэй – девочка, которая никогда не плачет. Слеза упала на конверт и расплылась, превратившись в островок. Пусть она никогда не видела своего брата и даже не должна была узнать, что он был, – оплакивая маленького Марча, она почувствовала облегчение.

В тот день она нянчилась с Джун с особенной тревогой. Маленькие дети такие хрупкие. Теперь-то она понимает все эти бесконечные матушкины заботы об их здоровье, которые раньше ей докучали, – хотелось убежать, взбунтоваться против вечных отваров, шарфов, кусачих капоров, непременно закрывающих уши. Но теперь, когда у Джун начался жар – а эта часть из письма Марте тоже была сущей правдой, – она завернула горячую и тяжелую спросонья сестренку в одеяло и понесла ее скорее к Эбигейл Владычице Трав. Она не могла рисковать и медлить.

Мэй даже ничего не пришлось объяснять: Эбигейл и без слов все поняла. Мэй устроилась на табуретке и стала ждать, не спуская глаз со знахарки, которая тем временем раздела Джун, оставив в одной сорочке: девочка была вся в поту, волосики прилипли ко лбу. Потом уложила ее на раскладную кровать, накрыла легкой накидкой и принялась петь странную нежную песню на языке, похожем на английский, но как будто более жестком. Джун спокойно лежала, сонно хлопая глазами, пока Эбигейл растирала в пиале какие-то щепки, подмешивая по каплям темную жидкость. Потом Эбигейл вылила ей ложку в рот. Судя по лицу Джун, снадобье получилось очень горьким, но знахарка сразу подсунула ей другую ложку с медом, которую девочка жадно облизала, тут же забыв о первой. Еще немного продлилась эта странная песня, и Джун заснула, сначала дыхание было тяжелым, но постепенно становилось все более ровным. Эбигейл обтерла ее лоб влажной тряпкой, а потом оставила малышку спокойно спать и повернулась к Мэй:

– Ты правильно сделала, что принесла ее ко мне, – сказала она. – Да так быстро. А иначе…

Она не закончила фразу. Мэй почувствовала, как по ее телу пробежала дрожь – что-то вроде запоздалого страха.

– Это индейское снадобье, – объяснила Владычица Трав. – Кора ивы. Очень помогает.

Потом она насыпала в полотняный мешочек немного толченой коры и перевязала бечевкой.

– Держи. Разводи теплой водой, можешь капнуть меда, если малышка будет капризничать и не захочет глотать. Но только если поднимется жар. Нужно понимать, когда стоит беспокоиться, а когда нет.

Знахарка повернулась к Мэй спиной и стала возиться с какими-то склянками, набитыми листьями и порошками, похожими на землю всевозможных оттенков. На балках над головой висели для просушки листья и ветки, наполняя хижину резким запахом леса.

– Некоторые травы ядовиты, – сказала Эбигейл, не поворачивая головы. – Трудно представить, как может навредить то, что в маленьких дозах приносит пользу.

Мэй подумала, что это относится не только к травам, но и ко всему остальному тоже. Взять, например, Рай: тут чудесно и в то же время очень тяжело. Вначале Рай был источником радости и новых открытий, а сейчас – одни напасти. И что же? Как жить?.. Наверное, одной из тайных способностей Эбигейл было умение читать чужие мысли, потому что, не отрываясь от своих дел, она вдруг произнесла в тишине, нарушаемой только легким посапыванием Джун:

– Жить, как можешь. Брать, что причитается. Подстраиваться и меняться. Ты замечала когда-нибудь, как растение ищет солнца? Как оно упрямо поворачивается за солнцем, пока не находит свет.

Мэй вспомнила мамины розы и подсолнухи с их растрепанными головками.

– У природы можно многому научиться. Твоему другу это известно. Поэтому он и стал моим соседом. Он не боится приспосабливаться и меняться. И ты не должна бояться.

«Но я – я просто хочу пожить спокойно», – подумала Мэй. Видимо, Эбигейл снова прочитала ее мысли, потому что сказала:

– Спокойствие плохо для всего живого. Оно располагает к лени. Беспокойство куда лучше.

Мэй попробовала на вкус это красивое слово, повертела его так и сяк. Беспокойство. Я хочу всегда быть беспокойной, подумала она, и ей стало хорошо, как когда принимаешь сложное решение и успокаиваешься.

Должно быть, она тоже заснула, хотя бы на несколько минут, потому что вздрогнула от хриплого со сна голоска Джун: «Мама… домой… на ручки».

– Идите домой, – сказала Эбигейл.

Мэй взяла Джун на руки. Лоб у малышки был прохладный, а сама она как будто даже стала легче. Эбигейл укрыла ее сверху одеялом и добавила:

– Идите и больше не возвращайтесь.

Это было хорошее пожелание, и Мэй очень надеялась, что оно сбудется.

Как бы то ни было, Мэй никогда не будет разговаривать с матушкой о том, что нашла в сундуке. Ведь Мэй не должна была этого знать. Не должна была туда заглядывать. К тому же бывают вещи, которые любят тишину.

Сказать спасибо миру

Дорогая Марта!

Мама беспокоится, что весенние всходы не дадут достаточно урожая, чтобы прокормить нас целую зиму. Отец как всегда не унывает, говорит, как-нибудь справимся: может, приедет какой-нибудь новый единомышленник и привезет с собой запасы, и тогда мы выдержим и не сдадимся; или деньги, на которые их можно раздобыть. Не сдадимся – как будто мы на войне. Матушка шепчет ему, чтобы он не говорил такого при детях, но она шепчет слишком громко, и мы все равно слышим, а он сердится и говорит, что мы, дети, должны делить с ними все, даже если что-то идет не по плану, и в конце концов я не могу отделаться от страха. Вообще-то мне это совсем не нравится. Я бы хотела быть беззаботной девчонкой, но не получается. Редко когда я могу забыться и отвлечься. К счастью, на День благодарения получилось.

Прекрасный Господин объяснил мне, что это праздник братской помощи и что говорить спасибо надо индейцам, потому что именно благодаря им наши предки не умерли от голода, когда прибыли сюда, замерзшие и оборванные, изнуренные долгим путешествием на корабле и болезнями. Местные обитатели лесов помогли им, показав, какие растения сажать и каких животных есть, и тогда спустя год стал возможен праздничный стол на День благодарения, ломящийся от блюд из индейки, маиса и тыквы. А потом наши предки решили воспользоваться всем этим изобилием и, набив желудки и окончательно окрепнув, начали отнимать у индейцев все, что можно. Да еще изобрели всякие законы и стали сами решать, кто хороший, а кто плохой, и все это нечестно – но я уже писала, Марта, не хочу тебе слишком докучать. Вообще-то это взрослые разговоры, и я, конечно, рада, что Прекрасный Господин их со мной ведет – выходит, он считает меня достаточно взрослой; но они мне быстро надоедают.

А у нас на День благодарения индейкой даже не пахнет, зато есть черничный соус и все остальное – тыквы и кукуруза. У меня уже мозоли на руках, столько початков пришлось очистить в последние дни: теперь они все висят на веранде и сушатся, подвешенные за хохолки, как пойманные чертенята, потом их можно будет заготовить на зиму. Да, милая Марта, мы делаем запасы, как настоящие еноты, ведь тут нет магазинов и лавок, где можно купить продукты, разве что один деревенский, но мы его не очень-то жалуем, поэтому лучше запастись как следует перед спячкой. Часть зерен родители решили подарить индейцам, которые не причиняют нам никакого беспокойства, даже наоборот; а я очень обрадовалась, что у меня появился отличный повод навестить Две Луны.

Еще я прихватила для нее чашку варенья. Она окунула в него палец – понимаешь, Марта, они не пользуются столовыми приборами, – облизала и сначала поморщилась, как будто не привыкла к такой сладости. Но, должно быть, быстро распробовала, потому что через минуту чашка уже была пуста.

Тыквы они не запекают в печи, как мы, а коптят над дымом от костров. Мне больше нравятся их тыквы, потому что они вкусно пахнут дымом – будто кусаешь осенний воздух. Я пробыла с Двумя Лунами до самого вечера. У нее появился новый братик, с которым ей надо нянчиться, он спит в такой лыковой колыбели, откуда выглядывает только смуглое личико; у него черные-пречерные волосы и раскосые глазки с двумя складочками вместо век. Очень хорошенький братик. Его зовут Поющее Сердце. Красивое имя, правда? Вообще я не понимаю, почему их называют краснокожими, ведь кожа у них совсем не красная; впрочем, и мы не белые, если уж на то пошло: у нас кожа светло-розовая или темно-розовая, а иногда у мужчин, которые много пьют, бывает совсем красный нос. Хоть они и зовутся белыми. Загадка.

А ты ела индейку? Она удалась? А тыквенный кекс с тонкой корочкой, который печет тетя Хэтти, был? Порой я мечтаю о кусочке такого кекса, который тает во рту, представляю, как капает душистый сок, даже облизываюсь, чтобы не уронить ни капли. И еще о какой-нибудь сладости, о пирожном с кремом. А вместо этого глотаю вечную овсяную похлебку на воде. Опиши мне ваш обед на День благодарения во всех подробностях. Надеюсь, что ты поела и за меня.

Твоя ненасытная,

Мэй

Прощания

Дорогая Марта!

Понимаю, что тебе не очень приятно читать такое, но потерпи немного и поддержи свою несчастную подругу в тоске и печали. Сегодня я снова ходила проведать Две Луны, и очень вовремя: оказывается, ее семейство собирается покидать эти края. Вигвамы – по-нашему шатры – были уже сложены, свернуты и привязаны к лошадиным спинам. Над кострищами курились столбики серого дыма, будто кто-то размахивал на прощанье платочками; с огородов собраны последние тыквы, торчали только голые колышки, словно вереница печальных тощих человечков. Ты скажешь, что я слишком сентиментальная и мнительная, раз везде вижу знаки расставания, но это помогает мне хоть как-то смягчить боль. Индейцы живут то там, то сям, правда, часто возвращаются на свои старые стоянки, но далеко не всегда. Это много от чего зависит. Так что, возможно, я видела Две Луны последний раз в жизни. Она оставила мне Мим и Тим, «они твои» – произнесла она глубоким хрипловатым голосом, который мне так нравится; по сравнению с ним мой собственный голос – как назойливый колокольчик. Я отнесла кукол домой и посадила на сундук, и теперь, пока я пишу тебе и прощаюсь с дружбой, они смотрят на меня своими личиками без глаз. («Как же они на тебя смотрят, раз у них нет глаз?» – удивишься ты, но уверяю тебя, это возможно.) Я думаю о зиме, которая предстоит Двум Лунам и которая куда суровее нашей: ее семья поднимается вверх по склону голубого холма, чтобы объединиться с другими семьями и найти надежное и защищенное место. «Вместе можно сделать много», – сказала Две Луны и показала пальцами на ладони, как они будут карабкаться по лесистому склону, и я ее поняла.

Мне было нечего ей подарить, все случилось так неожиданно. Только флейта Прекрасного Господина в кармане. Времени на размышления у меня не было, иначе я бы, наверное, передумала – и я отдала ей флейту, Марта, единственное, что у меня было.

Самую дорогую из моих вещей.

Я сунула флейту к ней в торбу, и она пожала мне руки, сразу обе. Флейта играла у меня в голове песню Прекрасного Господина, Уолденского пруда, мира, который когда-то был един, а теперь расхищен и разобщен. Надеюсь, Две Луны тоже слышала эту песню.

Возможно, мы еще когда-нибудь встретимся. Я буду настоящей барышней в шляпке, с зонтиком и перчатками (не верится), а она – скво с ребенком, привязанным за спиной (только собственным, ведь Поющее Сердце тем временем уже вырастет). Мы узнаем друг друга по особым приметам: у нее три родинки на щеке, у самого уха, – если соединить их линией, получится треугольник. А я – ну, у меня тоже найдется, наверное, что-то особенное, что ей запомнилось, правда? Главное, чтобы хотя бы одна из нас узнала другую. Мы внимательно посмотрим друг на друга и, возможно, даже не произнесем ни слова, потому что не всегда нужны слова, а раз это пишет тебе твоя подруга, у которой язык без костей, значит, этому точно можно верить.

Теперь Прекрасному Господину станет еще более одиноко. Но он решил остаться. (А если я его попрошу, может, он вырежет для меня еще одну флейту?) Очаг у него есть, дрова, заготовленные друзьями, сложены под навесом, так что предстоящая зима ему не страшна. (Кстати, у него будет уйма времени, чтобы вырезать сколько угодно флейт.) А я, сказать по правде, Марта, немного боюсь. Матушка очень устала. Джун снова хворает.

Мы совсем одни.

Твоя озябшая,

Мэй

Дальше Мэй писать не хочется. Письма у нее теперь выходят совсем короткими, такими короткими, что кажутся бессмысленными, когда она их перечитывает.

Наверное, это просто минутная слабость.

Может, пришло время тишины. В тишине хорошо. Можно отдохнуть. Потушить свет. Заснуть.

Бегство из Рая

Сегодня они вернулись в Конкорд. Несколько дней назад, когда первые морозы постучали в дверь, мать спрятала подальше собственное самолюбие, открыла сундук, выудила дорожную сумку, черное шерстяное платье и шляпку с вуалеткой, которая сразу превратила ее в настоящую даму, – и в таком наряде взяла экипаж и отправилась в Бостон к своему брату банкиру просить ссуды. Вернулась она к вечеру на ледяном северном ветру, который преследовал ее всю дорогу, глаза у нее горели то ли от жара, то ли от усталости, и взволнованная улыбка не сходила с лица. В сумке у нее лежали три шерстяных (да-да, шерстяных!) шали для девочек. Деньги, вырученные с похорон гордости, пошли на аренду домика в Конкорде, прилепившегося у большой дороги на окраине, где дома уже редеют и деревня наступает на город. За домиком начинается крутой склон, обдуваемый всеми ветрами, с которого будет здорово скатываться на санках, когда выпадет снег; еще там есть небольшой огород и сад, где множество кривых яблонь с корявыми стволами обещают хороший урожай. Отец, который всегда думает о светлом будущем, считает, что в этой земле скрывается еще много возможностей, если взяться за нее как следует. Этим он и займется. Мать светится, как озеро, в котором отражается выглянувшее из-за туч солнце. Мэй все удивлялась, что же связывает этих двоих, что заставляет их держаться вместе, даже когда мать в изнеможении от бесконечных забот и хлопот, а отец закрывается в своей комнате, чтобы писать; когда он проповедует простоту жизни, а в животах у них урчит – ведь на столе только хлеб, вода да тушеная зелень. Мэй подозревает, что это люди и называют любовью, но может быть, есть что-то еще, чего она пока не понимает.

Они уезжали на двух повозках, так же, как приехали сюда, больше им не понадобилось: по сундуку на каждого и немного мебели, которую матушка возит с собой повсюду, чтобы в любом жилище чувствовать себя как дома. Резкий ветер уже обжигал лицо, и, когда Мэй обернулась посмотреть на Рай, он показался ей маленьким и пустым. Что это за жилище, если никто в нем не живет? Может, Рай и опустел, но не потерян навсегда: он останется тут, как свидетельство того, что можно жить иначе, пусть это и дается нелегко. Скорее уж они потерялись, если на то пошло, как сбившиеся с пути ангелы, угодившие в бурю и промокшие насквозь, – теперь они ждут, когда высохнут помятые крылья, и дрожат от холода на осеннем ветру, собираясь с силами, чтобы снова пуститься в полет. Мистер Пэрри ушел раньше, с рюкзаком на плечах: он отправился в коммуну мистера Коллинза, где – по его словам – более строгие правила, соответствующие его несгибаемому духу. А мистер Джонсон и Оглобля возвращаются в Англию: они отплывают из Бостона через неделю. Кто знает, ждет их братик-подменыш или уже забыл о них. Оглобля сплел для Эйприл венок из мышиного терна.

– Пусть его шипы напоминают вам о моих страданиях, – сказал он ей, – с каждым ударом сердца я буду чувствовать ваше отсутствие все острее и острее.

Когда Эйприл рассказывала это Мэй, глаза у нее блестели. Поздновато, сестрица.

Никто не спрашивал их, хотят ли они переезжать. Эйприл в конечном счете довольна: она ведь сможет вернуться в школу, и, может даже, тетя Пратчетт возьмет ее с собой в одно из своих чудесных путешествий по Европе.

– Франция, Италия, Греция, – твердит Эйприл постоянно, будто это волшебное заклинание, которое способно перенести ее в мир, где юные леди делают наброски, занимаются живописью и болтают с молодыми людьми. Мэй переглядывается с матушкой и таращит глаза, мать говорит ей, что таращить глаза некрасиво, но видно, что ей самой смешно.

А Мэй не знает, рада ли она переезду. Теперь, когда нужно бросить всё: холмы, хижину Прекрасного Господина, Уолденский пруд, лес, – ей грустно. Ей придется снова стать человеком среди людей, обуздать свой бунтарский дух, перестать быть лошадью. Одно ей очень нравилось в Раю (как странно говорить об этом в прошедшем времени, ведь все это было еще вчера): если никто на тебя не смотрит, гораздо легче быть тем, кем хочешь. А в городе даже у домов есть глаза. В Раю, чтобы скрыться от прищуренных взглядов деревенских мальчишек, нужно было просто свернуть с тропинки, и тогда поле оказывалось в твоем полном распоряжении, и одиночество приносило облегчение. С другой стороны, отец говорит, что человеку нужны люди; значит, и ребенку нужны другие дети. Пожалуй.

А Прекрасный Господин решил остаться: он не боится зимы, он в ладах со всякой погодой. Когда Мэй пришла с ним попрощаться, он показал ей пузырьки воздуха, застрявшие под толстым слоем льда, который постепенно сковывал Уолденский пруд.

– Они похожи на планеты, – сказала она. – Я бы тоже хотела замерзнуть и остаться там, внутри такого пузыря.

Мэй сама удивилась собственным словам, будто кто-то другой за нее их произнес. Прекрасный Господин положил ей руку на плечо, чего никогда раньше не делал.

– Благословенны те, кто всегда живет настоящим, Мэй, – сказал он. Она не поняла, но промолчала. Мэй умеет распознавать важные слова и подумает об этом позже.

– Расти дикаркой, как тебе подсказывает твоя натура, – сказал он ей на прощанье. – Люби все дикое так же сильно, как и все хорошее.

Это было Мэй понятнее, и в конце концов она успокоилась.

Когда они уезжали, отец был очень печален.

– Мы никогда не забудем это место и то, что оно нам дало. – Покачав головой, он сел в повозку. Мать посмотрела на него, обхватила его лицо ладонями и притянула к себе: лоб ко лбу. Потом он выпрямился, подал ей руку, она грациозно приподняла подол и села на козлы, он рядом. Так они и сидели бок о бок, устремив взгляды вперед, и на мгновение превратились из привычных родителей в двух незнакомцев, готовых к новому этапу своего пути. Они даже не обернулись ни разу, в отличие от трех своих дочерей, которые начали путешествие задом наперед, сидя на заднем бортике повозки и свесив ноги, Джун – между Эйприл и Мэй, чтобы не упала. На их глазах Рай сделался совсем крошечным, потом дорога повернула, и он исчез из виду.

Ну, вот и всё.

Матушка обещала Мэй, что скоро сделает ей подарок, пусть она придумает, чего ей хочется больше всего.

– Можно пожелать даже что-то легкомысленное? – спросила девочка.

И мать ответила с улыбкой:

– Чем легкомысленнее, тем лучше.

Отец этого не слышал. Впрочем, уже Рождество на носу, а какое Рождество без подарков? Теперь, когда можно, когда все, по-видимому, вернулось на круги своя.

В новом доме пока еще ужасный беспорядок, но Мэй уже заняла маленькую комнатку под самой крышей. Эйприл предпочитает жить внизу, поближе к цивилизованному миру, и делить свою комнату с Джун. Разумеется, это самая большая комната, вдвоем им там хватит места с лихвой. Но Мэй совсем не завидует, наоборот: ей нравится ее крохотная каморка под самым небом, она напоминает ей чем-то хижину Прекрасного Господина. Так она чувствует себя ближе к нему. Она уже разложила свои скудные пожитки по местам: шкатулку с шитьем у скамеечки под окном, чтобы использовать побольше дневного света, перо, чернильницу, кожаную папку с писчей бумагой – на столик. Когда она пишет, ей приходится надевать митенки, потому что тут холодно, но ей кажется, что немного пострадать ради такого даже правильно. Она притащила наверх свою собственную свечку. Вот она берет лист бумаги, разглаживает его, обмакивает перо в чернила и начинает. Это ее последнее письмо Марте.

Дорогая Марта!

Я вернулась, скоро мы с тобой встретимся. Может, мы не найдем, что сказать друг другу, а может, и найдем. Я жду и одновременно боюсь нашей встречи, внутри у меня настоящая буря. Сменилось всего четыре сезона: когда мы уезжали, кончалось лето, и сейчас зима еще не началась. Но у души совсем другие времена года – столько всего может случиться внутри и снаружи человека за такое короткое время. Не смейся, такая уж я: вечно беспокоюсь, не могу перестать думать.

Но теперь я заканчиваю письмо, ведь в нем уже нет никакой нужды. Это письмо придет к тебе быстрее всех. Оно окажется у тебя в мгновение ока. А потом, потом…

Твоя,

Мэй

Мэй берет листочек, дует на него, осторожно помахивает им, чтобы высохли чернила. Перечитывает: исправлять нечего, все хорошо. Потом подносит его к пламени свечи и следит за тем, как огонь охватывает слова и пожирает их, а бумага скручивается; наконец, чтобы не обжечься, она кладет остатки письма на блюдце с узором из роз, которое она специально принесла снизу, и ждет, пока все не превратится в пепел.

Вот и все. Последнее письмо Марте отослано. В мгновение ока, как она и обещала.

Впрочем, как и все остальные письма: одни она отправила с почтой по ветру, другие – с посыльным-ручейком, третьи опустила в почтовый ящик в дупле дерева. Быть может, ее слова Марте, раскрошенные и размятые, стали подстилкой в каком-нибудь птичьем гнездышке. А может, какой-то глупый муравей тащил, надрываясь, букву «эм» или «ха» в свой муравейник и радовался, что нашел лакомый кусочек для своих личинок. Может даже, коршун напал на обрывки страниц, колыхавшиеся на ветру, приняв их за какую-то трепыхающуюся мелюзгу неизвестной ему породы.

Дело в том, что Марта, та Марта из писем Мэй, не существует. Точнее, она, конечно, существовала в прошлой жизни, четыре времени года и целое столетие назад, Марта с носом-картошкой, россыпью веснушек на щеках и переменчивыми голубыми глазами. Дочь пастора, хорошая девочка, капельку болтливая, с целой кучей платьев: несколько будничных и еще одно воскресное. Но она никогда не была ее Мартой. Они играли в компании других девочек, не очень понимая друг друга, и даже особо не замечая. Когда Мэй в своей пылкой манере рассказывала о прочитанной книге, Марта смотрела на нее, как смотрят на умалишенных, со смесью тревоги и жалости. Однажды Мэй предложила Марте побегать вместе вокруг церкви, и та ответила возмущенно: «Порядочные девочки не бегают, а ходят». Возможно, когда Марта увидит Мэй, которая выросла на несколько дюймов, похудела и загорела от жизни в Раю, она покосится на нее с подозрением. А в воскресенье на службе неспешно повернется со своего места на первой скамье, чтобы бросить на нее любопытный взгляд. А потом на выходе даже не поздоровается и, пока взрослые будут раскланиваться и болтать, убежит играть в серсо с другими девочками и мальчиками – теми, у которых всё есть: куклы, игры, нарядные платья. А Мэй останется стоять в сторонке одна и попробует не очень огорчаться, а наоборот, гордиться тем, что есть только у нее: свобода, лес, пруд, бег, ее странный и дикий край.

Интересно, есть ли индейское имя, которое подошло бы Марте (допустим, она его заслуживает)? Ничего Не Ведающая Марта. Или просто Бумажная Марта – а что, даже неплохо. В конце концов, Марта совсем не виновата, что она такая. Она не провела одиннадцать месяцев в Раю. И не вернулась обратно.

А Мэй очень нужен был кто-то, кому все рассказывать: хорошее и плохое. Всё или почти всё. Не будь у нее своей воображаемой Марты, она с ума бы сошла. Потому что, когда ты описываешь свою жизнь, то видишь ее со стороны, все проясняется и прочищается. Или окрашивается в другой цвет, будто смотришь через стеклянный шарик.

Правда, надо признаться, Бумажная Марта звучит не так красиво, как Мэй Маленькая Женщина. Маленькая Женщина с Пером в Руке, которая пишет и пишет, потому что вещи начинают существовать, когда ты их описываешь, – становятся явственнее, сильнее. Мэй Маленькая Женщина Владычица Белой Бумаги. Но теперь довольно писем несуществующим подружкам. Лучше писать рассказы.

Если правда каждому следует делать то, что у него хорошо получается – как это принято у индейцев, – тогда она волей-неволей должна писать. Выбора у нее нет.

Иногда даже легче не иметь выбора. Все становится гораздо проще.

Она берет новый лист, поглаживает его нежно, как младенца по щечке, обмакивает перо в чернила. И начинает. Это не рассказ. Это послание себе самой, заявление. Обещание.

Я буду писать книги с короткими названиями из одного или двух слов. Я хочу вместить в них свою жизнь – то, что мы испытали на себе. А также то, что только воображали. Я смешаю правду и вымысел так искусно, что никто-никто не сможет их распознать.

Потому что, в конце концов, это не имеет никакого значения.

Эпилог

Вот идет девочка с густыми темными волосами, заплетенными в две косички, которые покачиваются на спине в такт подпрыгивающей походке. Она в скромном темно-сером платье, из-под которого видны восхитительные красные сапожки. Они начищены до блеска и, похоже, совсем новенькие – может быть, даже пока немного жмут, потому что время от времени девочка замедляет шаг, как будто еще к ним не привыкла; или это только кажется. Она прижимает к груди две книги, словно щит, и быстро идет по краю дороги. Походка у нее решительная, как у человека, который знает, куда идет, и хочет прийти побыстрее, но иногда она отвлекается на проезжающие повозки, оборачивается, вглядываясь в их поклажу, по крайней мере в ту, что видна, с каким-то странным жадным любопытством. Потом идет дальше и снова замедляет шаг, когда за низкой оградой показывается дом, который ей нужен; теперь она идет медленно-медленно, пытаясь заглянуть в окна: вот промелькнул силуэт женщины, горит лампа, детская головка, цветок на подоконнике. Девочка вдруг замирает в нерешительности, как будто кончился завод пружины, заставлявший ее шагать, руки с книгами опускаются. Что-то ее остановило? Просто передумала? Сложно понять на расстоянии.

По другой стороне улицы идет вторая девочка. На ней голубое платье в светлую и темную полоску и смешной чепчик, из-под которого выбиваются непослушные рыжие кудри. Теперь и она замедляет шаг.

И первая девочка, та, которая передумала, вдруг срывается с места и переходит дорогу. Она останавливается перед девочкой с рыжими волосами, закрывает лицо книгами, так что выглядывают одни глаза, и медленно опускает эту ширму, открывая улыбку, сначала слабую, потом все более решительную. Девочка покачивается на каблуках.

Потом наконец замирает. И вот теперь что-то говорит. Рыжая девочка слушает ее. Что-то отвечает. Мы слишком далеко, чтобы услышать, о чем они разговаривают. Но придется вообразить самим.

История Луизы и история Мэй

«История Мэй Маленькой Женщины» вдохновлена коротким периодом в жизни Луизы Мэй Олкотт, американской писательницы, известной во всем мире своим романом «Маленькие женщины». Луиза выросла в очень необычной семье: ее отец, Бронсон Олкотт, был педагогом, проповедником, мыслителем; ее мать, Эбигейл Мэй, которую все звали Эбби, была женщиной энергичной, благородной, импульсивной и альтруистичной. Бронсон Олкотт входил в кружок известных философов-трансценденталистов, убежденных в том, что человек должен вести самый простой образ жизни, много времени посвящать учению, размышлениям и обсуждениям – словом, здоровью души. Их взгляды были очень смелыми: в Америке, где в ту пору нещадно эксплуатировали черных рабов, привезенных из Африки, и считали их собственностью хозяина, они верили в равенство и помогали рабам убегать с плантаций и искать новую жизнь в северных штатах, где признавались их права; в Америке, захваченной европейцами, которые присвоили земли коренных народов путем обмана и мошенничества, они защищали право индейцев жить там, где они жили всегда. Одни считали их сумасшедшими, другие восхищались.

В 1843 году Бронсон Олкотт с небольшой группой единомышленников (среди них было несколько друзей, с которыми он познакомился во время своего путешествия в Англию и совершенно их покорил), решился на эксперимент: они покинули Конкорд, городок, в котором тогда жили, и отправились жить на природе небольшой утопической коммуной, которую назвали Fruitlands, или Фруктовые угодья, – чтобы возделывать там огород и собирать урожай фруктов и овощей. Это должно было стать их раем, местом, где они могли руководствоваться в жизни принципами, в которые верили.

У Олкоттов было четыре дочери: Анна Бронсон, Луиза Мэй, на тот момент десятилетняя, Элизабет Сьюэлл и Эбигейл Мэй, самая младшая, которой едва исполнилось три. Девочки тоже участвовали в этом приключении наравне с мамой Эбби и отцом. (Какая путаница с этими одинаковыми именами! А дело в том, что в старые времена традиционно имена передавались по наследству, да еще в качестве второго имени часто добавлялась фамилия.)

Семья была очень сплоченная. Луиза в своем дневнике называла их «патетической семьей», при этом они вечно были в долгах, терпели лишения и нужду. Режим дня неукоснительно соблюдался, правила были строгие: вставать на заре, учиться, работать (то есть стирать, гладить, собирать урожай, стряпать…) и снова учиться; не есть мясо и не пить молоко, чтобы не мучить животных; носить только льняную одежду, потому что на хлопковых плантациях использовался рабский труд; пахать без волов и мулов, запряженных в плуг, хоть это и очень тяжело, – потому что тоже: эксплуатация животных.

Эбби, то есть миссис Олкотт, не всегда была согласна с такими строгими порядками; но соблюдала правила поселения сама и заставляла дочерей. Ее девиз был: «Надеяться на лучшее и трудиться». И, разумеется, она много надеялась и много трудилась день за днем, засучив рукава, без устали и без передышки, даже без соседок, с которыми можно выпить чашечку чаю или поболтать. Некоторые их друзья наблюдали за этим экспериментом с явным недоумением. Эмерсон, один из трансценденталистов, писал в своем дневнике: «В июле все дается легко; но посмотрим, что будет в декабре».

Луиза тоже вела дневник (в те времена все много писали: воспоминания, письма, мысли, стихи, рассказы). Родители побуждали девочек Олкотт писать каждый день, но при этом могли сами прочитать их записи в дневнике и вставить какое-нибудь замечание. Разумеется, такие дневники не содержали настоящих секретов. Вот как Луиза описывает свой типичный день:

Я встала в пять и помылась. Обожаю холодную воду! Потом у нас был урок пения с мистером Лейном. После завтрака я вымыла посуду и бегала по склону до девяти, немного думала – там так красиво наверху. Потом опять уроки: я писала, читала вслух, считала; а мистер Лэйн прочитал нам рассказ. Отец спросил у нас, какое самое ценное творение Господа. Анна ответила, что люди; а я сказала, что младенцы. Люди часто бывают злыми, а младенцы никогда. Мы пообедали хлебом и фруктами. Я читала, гуляла и играла до самого ужина. Вечером мы пели. Когда я ложилась спать, взошла луна, она сверкала и смотрела на меня. Мне было грустно, потому что я сегодня была противной и не слушалась мать. Я поплакала, и мне стало легче.

Странный день для десятилетней девочки. И спустя несколько месяцев эта самая девочка напишет с откровенной прямотой: «Хочу быть богатой, хочу быть доброй и чтобы вся наша семья была счастлива».

Такая жизнь отшельников тяжело давалась маме Эбби, да и девочкам Олкотт тоже, ведь они были лишены компании других детей и вынуждены тяжело трудиться, соблюдать дисциплину и строгие правила. Зато они могли наблюдать за окружающим миром, не ходить в обычную школу, а учиться у родителей или других интересных людей, много читать, сочинять, ставить спектакли, гулять и бегать, «учиться у Природы тому, чему не может научить книга», и это наполняло каждый день неожиданными открытиями и радостью. «Я всегда думала, что в прошлой жизни была оленем или лошадью, потому что бегать для меня было таким счастьем», – писала Луиза, вспоминая утренние часы, когда, расправившись со всеми своими домашними обязанностями, она могла наконец вскарабкаться на вершину холма и сбежать вниз, обнимая ветер.

Эксперимент не продлился и года: как и предсказывал Эмерсон, обитатели Фрутленда не учли суровость здешней зимы и были не в силах с ней тягаться. Так коммуна распалась, и Олкотты некоторое время жили у добрых соседей, которые приютили их и помогли преодолеть трудности.

Спустя некоторое время, благодаря неожиданному наследству и помощи друзей, Олкотты купили новый дом в городе, и все стало как раньше: отец принялся давать уроки и читать лекции, мать – заботиться обо всех, дети – расти. Денег мало, никакой роскоши, никаких капризов, никаких обновок. Помимо денежных затруднений, на их долю выпал еще один переезд, на этот раз в Бостон. Луиза, теперь уже молодая женщина, переходила с работы на работу. Она мечтала стать актрисой; пробовала быть гувернанткой, но ей совсем не понравилось; принимала заказы на шитье; и тем временем все писала и писала. Она начала писать, только чтобы заработать денег, в точности как Джо из «Маленьких женщин»: сочиняла она хорошо, и это казалось самым простым способом прокормить семью, которая висела у нее на шее. Сестра Анна вышла замуж за Джона Пратта (у них родились близнецы, как у Мэг в «Маленьких женщинах»), а потом и Эбигейл, художница, очень похожая на Эми, вышла замуж за Эрнеста Нерикера, с которым познакомилась в Швейцарии; Элизабет умерла молодой, совсем как Бет; одна Луиза продолжала работать не покладая рук, чтобы обеспечить себе и родителям (которые тем временем обрели постоянное пристанище Орчард-Хаус в Конкорде) достойную жизнь. И ей это удавалось. «Двадцать лет назад я решила дать независимость своей семье, если смогу. В 40 лет мне это удалось. Долги все выплачены, у нас достаточно средств, чтобы жить в комфорте. Возможно, это стоило мне здоровья; но раз я еще жива, то могу теперь заняться чем-то другим, полагаю». Конечно, у нее были и свои радости: она достигла славы, путешествовала по Европе; замуж она так и не вышла и детей не родила; но после смерти своей сестры Эбигейл Луиза удочерила ее единственную дочку Лулу.

Кроме серии книг, состоящей из «Маленьких женщин» и ее продолжений, которыми зачитывались во всем мире, Луиза Олкотт писала сказки о феях, стихи, рассказы о пиратах и разбойниках, смакуя страшные подробности, а также хроники Гражданской войны и заметки о своей работе медсестрой в военном госпитале. В целом три сотни произведений – романов, сказок, рассказов. Она умерла в 56 лет, в 1888 году, ровно через два дня после смерти своего отца.

Мэй Маленькая Женщина – это выдуманный персонаж, но, само собой, он многим обязан Луизе. Слова о лошадях и желании быть доброй и богатой я позаимствовала прямо из ее дневников, а рассуждения о Рождестве, которое не может считаться Рождеством без подарков, вы найдете в самом начале «Маленьких женщин». Некоторые эпизоды ее жизни (например, как она упала в фонтан и ее спас чернокожий мальчик) были навеяны жизнью Луизы (у которой и правда имелась и пара зеленых сапожек, как она описывает в дневнике, и привычка убегать из дома и забредать из любопытства в самые неподходящие места). Правда, нигде не сказано о том, что Луиза подружилась с девочкой из коренного племени, но известно, что в местах, где расположилось поселение Фрутленд, жили индейцы. Ибо ангелы не уходят – фраза, появившаяся на 143 странице книги, – это отсылка к стихотворению Эмили Дикинсон, великой американской поэтессы, которая жила в тот же период, что Луиза Мэй Олкотт, неподалеку от Конкорда; по духу эти две женщины очень близки – хорошо, что они пересекаются, пусть только на мгновение, в этой книге.

Наконец, за персонажем Прекрасного Господина скрывается личность Генри Дэвида Торо, одного из друзей Луизиного отца: почти все мысли, высказанные тут Прекрасным Господином, можно найти в самом знаменитом произведении Торо «Уолден, или Жизнь в лесу», где он рассказывает о своей жизни, посвященной письму и размышлениям, в крошечной скромной хижине на берегу Уолденского пруда. В этот период Олкотты часто приходили к нему. Когда Торо умер, Луиза, тогда уже взрослая женщина, вспоминала в своем стихотворении «юношу с большим сердцем», который играл ей на флейте на берегу Уолденского пруда. Вот отрывок из этого стихотворения:

Вздохнем: «Наш Пан теперь далек.

И флейта над рекой молчит.

Луч солнца на воде дрожит,

Но голос Музыки утек.

Как в заморозки, содрогнется

Весна – и сойка зарыдает.

Вот ива косы распускает,

Но Гений Леса не вернется»[7].

А поскольку память – штука коварная и сглаживает острые углы, если не заостряет их еще сильнее, можно предположить, что странные тяжелые месяцы во Фрутленде, несмотря на холод и изнурительный труд, навсегда остались в памяти Луизы как волшебное время, когда она могла стать лошадью или оленем, найти наконечник стрелы в песке, плавать в самом голубом на свете пруду и слушать слова и флейту Гения Леса – лесного духа, способного разговаривать с одинокой девочкой, которой так нужен был друг.

Б. М.

Сноски

1

Из стихотворения «Сэру Генри Уоттону», перевод с английского Б. Томашевского.

2

Из книги «Уолден, или Жизнь в лесу», перевод с английского З. Александровой.

3

Книгу «Путешествие Пилигрима в Небесную страну» написал английский проповедник Джон Беньян, перевод на русский язык Ю. Д. Засецкой.

4

Роман английского прозаика Оливера Голдсмита, опубликованный в 1766 г., о непростой жизни пастора и его семьи.

5

Исторический роман Вальтера Скотта, опубликованный в 1821 г.

6

Poppy (англ.) – мак.

7

Спасибо Татьяне Стамовой за перевод стихотворения.

Content

Беатриче Мазини
История Мэй. Маленькой Женщины

Пролог

Две луны в ведре

Приезды и отъезды

Глаз неба

Мэй – крот

У подножия голубого холма

Смотреть и рассказывать

Лента для Эйприл

О ведьмах и феях

Сестры

Маленькая Женщина

Любовь и другие катастрофы

Буря

Волшебство середины лета

Вещи, которые не следует знать

Сказать спасибо миру

Прощания

Бегство из Рая

Эпилог

История Луизы и история Мэй

Сноски