До востребования

Наталья Яковлевна Лаврентьева

ОБ АВТОРЕ

Рассказы Натальи Лаврентьевой глубоки по своему внутреннему движению. В них не найдешь ни острого сюжета, ни сложных положений. Но в них есть душевность и то сочувствие к человеку, которое определяет и душевный строй автора

В рассказе «Зимой» девушка Тоня, проходящая практику журналиста, приезжает в город, где живет старый друг ее отца инженер Анатолий Петрович Красин. Все есть у этого «железного мужика», как называет его отец, — любимая работа, труд, уважение товарищей; нет только одного — личного счастья. И Лаврентьева очень тонко показывает, как робко, целомудренно возникает у старого инженера чувство к девушке, которое он железно подавляет в себе, Тоня уезжает, все остается по-старому, и мы вспоминаем чеховский рассказ «На пути» с эпиграфом из Лермонтова: «Ночевала тучка золотая…»

В другом рассказе «До востребования» Лаврентьева пишет о том, как молодая женщина, сначала дожидавшаяся писем от любимого человека, вдруг перестает приходить за ними. Старый почтовый работник Иван Никодимович решает разыскать женщину, чтобы вручить ей накопившиеся письма, и узнает, что она уже с другим человеком. «Письма до востребования пишутся тем, кто умеет ждать и кто умеет приходить за ними».

Лаврентьева описывает жизнь маленьких людей с их трудом, заботами, скромной любовью. Таковы рассказы «Добрые люди», «Рана», «Последний снег». Во всех этих рассказах Лаврентьева глубоко освещает внутренний мир человека, и ощущаешь доброту автора, доброту строгую и взыскательную, но прямую и человечную.

Наталья Лаврентьева окончила несколько лет назад Литературный институт им. М. Горького. Она окончила его с отличием, была привечена добрым сочувствием и своих сверстников-студентов и своих преподавателей. Она была на пороге жизни — увлекательной, богатой радостями, освещенной делами наших людей и их чувствами. Лаврентьева могла остаться в Москве, у нее была семья, маленький ребенок, но она выбрала наиболее трудный и наиболее важный для писателя путь: она уехала познавать народ в действии, учиться у него, быть к нему в непосредственной близости.

Трагический случай оборвал молодую жизнь Наташи Лаврентьевой: она погибла. Осталась маленькая книжка ее рассказов, которая хранит образ молодой писательницы и четко определяет путь, по которому она пошла бы.

Читая рассказы Лаврентьевой, всегда ощущаешь присутствие автора, его собственное отношение к жизни, его твердое понимание ее нравственных начал. Хорошо, что осталась эта маленькая книжка — документ чистой души и понимания самых важных задач советского писателя.

Лаврентьева никогда не обманула бы той веры в нее, какую питали все, кто руководил ею в учебные годы и кто выпускал ее на трудную и ответственную дорогу писателя. Порукой этому книжка ее рассказов, воскрешающая личность молодой писательницы, только нащупывавшей первые ступени.

Вл. Лидин.

ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

Своих посетителей Иван Никодимович знал хорошо. Сидя за окошечком «корреспонденции до востребования», поглаживая седые усы, он часто видел, с каким нетерпением многие здесь же распечатывали полученные письма.

Хлопнула дверь, вошла незнакомая молодая женщина в хорошем драповом пальто, отороченном рыжим мехом. Она вытерла с лица капли дождя, подошла к окошечку и молча протянула Ивану Никодимычу паспорт. Из-под белого платка на него смотрели внимательные серые глаза.

— Гавриловой письма нет, — ответил он и поставил ящичек на место.

Женщина вышла. На черном зеркальном стекле остались мокрые полосы от рукава. Иван Никодимыч сердито вытер полосы кусочком промокательной бумаги и посмотрел в окно.

За туманным рябым стеклом качались под ноябрьским ветром черные ветки голой липы. Шел снег с дождем.

На следующий день Гаврилова пришла опять. И письма ей не было.

Дни шли. Иван Никодимыч уже повязывал шею шерстяным кашне. Кашне выглядывало из-под форменного с петлицами воротника, подпирая подбородок, придавало его маленькой седой голове нечто гордое и решительное.

Гаврилова заходила по нескольку раз на неделе. Она предъявляла уже не паспорт, а новенькое удостоверение, на черной обложке которого было вытеснено серебром: «Литейно-механический завод». Писем ей по-прежнему не было. Женщина смотрела на худые дрожащие руки, укладывавшие письма назад в ящичек, и, постояв еще с минуту, молча уходила. Приближался Новый год. Ящички были до отказа набиты письмами, телеграммами, открытками с видами высотных московских зданий. Тридцать первого декабря служащие отделения буквально сбились с ног. Перед окошечком, где выдавались корреспонденции до востребования, стояла очередь, и Иван Никодимыч никак не мог рассмотреть круглые часы на противоположной стене. Высокий гражданин в летней шляпе над пылающими от мороза ушами получил два письма, не спеша положил их в паспорт. Когда он отошел, Иван Никодимыч на мгновение увидел циферблат и с удовольствием подумал — через полчаса будет дома, наденет связанную женой фуфайку и усядется к столу, от которого на всю комнату будет пахнуть сдобными пирогами…

В окошечке появился коричневый рукав, отороченный рыжей шкуркой. Пальцы с розовыми ноготками положили удостоверение, отодвинулись и мягко легли на черное зеркальное стекло.

Старик знал — письмо и на этот раз не пришло. Поправив шарф, потянулся к ящичку с буквой «Г» и чуть нагнулся над толстой пачкой. Потом посмотрел на часы и вместо обычного «нет» сказал почему-то: «Вам еще не пришло». Он перевел взгляд на Гаврилову. Она, как ему показалось, была чем-то возбуждена: на лице ее не было обычного раздумья, глаза блестели. Бросив удостоверение в сумочку, Гаврилова громко щелкнула замочком.

Подходя к дому, Иван Никодимыч вспомнил, что не купил заказанный женой кагор, но обратно не пошел, а тщательно счистил снег и крутнул вертушку звонка…

Прошло две недели. Зима вошла в полную силу. Злой северо-восточный ветер продувал улицы, загонял пешеходов в трамваи, магазины, незнакомые подъезды. Приходя на службу, Иван Никодимыч переводил дыхание, вешал пальто подальше от двери, подходил к батарее и похлопывал ладонями по горячей широкой трубе. Иван Никодимыч растирал пальцы, прикладывал их к лицу и уже потом усаживался за стол и разбирал письма. Их было много. Вот опять письмо тихому рассеянному профессору Петрову. Аккуратно, раз в неделю, приходило ему письмо из Краснодара. Конверт был надписан юношески-неустойчивым, почти детским почерком. Профессор всегда прочитывал письмо тут же и только после этого прощался и уходил.

Сегодня два письма Галкиной — русоволосой девушке из строительного общежития. Она, наверное, обрадуется и забудет в окошечке варежку или тетрадку по математике.

Иван Никодимыч раскладывает письма по ящичкам и вдруг, отодвинувшись, рассматривает плотный конверт. Письмо Гавриловой. Варваре Семеновне Гавриловой. Обратный адрес надписан твердым некрупным почерком: «Красноярский край, поселок Таежный. А. Григорьев». Старик вспоминает бледную узкую кисть в широком рукаве, крупные серые глаза Варвары Семеновны.

Он сердито смотрит на обратный адрес: «Эх ты, Григорьев!.. Кстати, как его зовут? Что такое «А»? Александр? Андрей? Алексей? Может быть, Антон?»

Иван Никодимыч ставит письмо первым в ящичке. Он отпирает стол, надевает черные сатиновые нарукавники. Хлопает входная дверь, впуская первых посетителей. Старик пытается представить, какой голос у Гавриловой. Наверное, низкий, добрый.

К вечеру ящички пустеют. Остается несколько писем. Белеет в пустом отделении конверт на имя Гавриловой… Шагая по скрипучему снегу, Иван Никодимыч думает о сегодняшнем дне… Профессор Петров чем-то был огорчен и ушел не попрощавшись… Гаврилова сегодня не пришла… И вдруг он вспоминает, что она не заходила и вчера, и позавчера, и на прошлой неделе. Давно не заходила. Кажется, с того вечера перед Новым годом. Она была тогда такая оживленная и быстро ушла…

Постепенно эти мысли перебиваются другими. Он думает о том, что вот сейчас придет домой и в дверях его встретит трехлетний внук Ванька-встанька, потащит за руку в свой уголок, посадит на диван и станет искать в его карманах конфету или переводные картинки. Потом Ваньку-встаньку уложат спать, а он, Иван Никодимыч, наденет мягкую фуфайку и сядет дочитывать «Правду». Последнее время он редко ходит в гости и позже засыпает по ночам: болит голова, ломит ноги — стал стареть, в марте будет шестьдесят восемь…

Наутро, разбирая свежую корреспонденцию, он нашел еще два письма на имя Гавриловой. Через день — снова два, потом еще и еще. Его мучили теперь мысли о женщине, которая так долго ждала; он думал о ней, идя на работу и возвращаясь домой. «Надо ее как-то предупредить, сообщить ей о письмах», — думал старик, с беспокойством поглядывая на пачку одинаковых глянцевых конвертов.

В ящичке лежало семь писем, а Гаврилова все не приходила. Иван Никодимыч давно уже не сердился на неизвестного Григорьева. Теперь его беспокоило отсутствие Варвары Семеновны. Его волнение усилилось, когда однажды он из окна увидел знакомое коричневое пальто, отделанное рыжими шкурками. Варвара Семеновна Гаврилова не болела, никуда не уезжала… Не будь у окошечка двух нервничающих мужчин, поглядывающих на часы, старик подозвал бы ее или выскочил бы за ней на улицу. Но она прошла мимо, и письма по-прежнему лежали в ящичке, а незнакомый Григорьев откуда-то из Таежного все писал и писал…

Весь день Иван Никодимыч время от времени посматривал в окно. Но так Гаврилову и не увидел.

Часы показывали восемь. За окном был уже вечер, ветер громко хлопал наружной форточкой. Иван Никодимыч снял нарукавники, положил их в боковое отделение стола и рядом поставил стакан со старой алюминиевой ложечкой. Потом он запер стол, тщательно причесался, надел поглубже шапку.

Едва он вышел, как свирепый ветер, дующий с Волги, набросился на него, мигом пробрался за воротник, забегал по спине. На углу, в справочном бюро он узнал адрес Гавриловой. Положив маленький серый бланк в варежку, засунул руки в карманы и зашагал, наклонившись навстречу идущему стеной ветру.

Свернув в узкую улочку, Иван Никодимыч отдышался и поднялся по деревянной лестнице на второй этаж. Толстая старуха с недочищенной картофелиной в руках открыла ему и на вопрос, здесь ли живет Гаврилова, указала ножом на третью дверь по коридору. Иван Никодимыч, улыбаясь, снял с валенок галоши и прошел по коридору.

Дверь в комнату была приоткрыта. Варвара Семеновна, веселая и румяная, сидела на диване и, опустив глаза, перебирала кисти праздничной скатерти. Напротив сидел полный мужчина с копной курчавых волос и ел суп. На столе стояла бутылка вина, лежала коробка конфет. Старик остановился в дверях около висящего на крючке знакомого пальто.

— Вам кого? — недовольно спросил мужчина с толстым лицом. Варвара Семеновна подняла глаза, удивленно взглянула на вошедшего.

— Простите, я ошибся. Я не туда попал, — ответил старик и, скомкав в руке адресный листок, двинулся к выходной двери. Он взял в руки галоши и вышел с ними на площадку. Здесь он не спеша надел их и поплотнее закутался шарфом.

Ветер помогал идти, подталкивал в спину. Старик уходил все дальше, прочь от дома с уютным диваном и праздничной скатертью на столе.

Усы заиндевели, и ресницы начали слипаться, а он шел и думал, что в тайге сейчас, наверное, пурга, жалобно скрипят столетние деревья и волки подходят к самому жилью. А в занесенной до крыши избушке сидит возле фонаря или коптилки заросший человек и твердым некрупным почерком надписывает конверт.

Ему захотелось назавтра, придя на службу и отправляя назад невостребованные письма, сообщить далекому Григорьеву, что пишет он зря и писать ему больше не надо. А письма до востребования пишутся тем, кто умеет ждать и кто не устает приходить за ними.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Шура вышла из метро в Охотном ряду. Прохладный ветерок подземелья последний раз толкнул в спину, полоснул по голым ногам ласковым шелком платья. Из-за спины высокого прохожего блеснули вымытые стекла витрин. Вдоль тротуара прошелестел троллейбус, замедляя ход, и текущее за ним стадо машин послушно замерло на перекрестке.

Москва шумела так же, как пять лет назад. Только народу стало больше. Шура заметила это еще вчера, когда ехала на такси от вокзала к дому.

После крутых белокаменных улочек Новороссийска Охотный ряд показался ей шире прежнего. А когда она увидела поднимающуюся вверх, к Пушкинской площади, незнакомую липовую аллею, то даже чуть-чуть растерялась.

Белоногая дворничиха двигалась сквозь серебристое облако брызг к щуплому мальчугану, отступающему от нее. Черный блестящий шланг, разворачиваясь, уползал к краю тротуара.

— Вовка! Кончай шутковать! — женщина завладела шлангом и привычным движением направила струю воды к подножию толстой липы. Шура вспомнила, как любила поливать клумбы в своем тесном арбатском дворике. Обычно шланг оказывался у мальчишек, и они целой ватагой двигались по двору, загоняя кошек в распахнутые двери подъездов… Кажется, это было недавно, а у нее, Шуры, уже шестилетний сын…

— Авдеева! Шура!

Она обернулась. Шагая через лужи, к ней шел смуглый человек в форме танкиста.

— Володя! Вот неожиданно! Жив-здоров?

— А то как же! Как говорится, в огне не тонем, в воде не горим…

Две руки — большая и маленькая — встретились в крепком пожатии.

— Видишь, мир тесен. Встретились. Я-то как? Да я уж второй год в Москве. В академии. Женился, понимаешь. Ну, а ты как? Что делаешь?

— А я… Ушла в сорок первом из училища. Работала в театре до последнего года. А потом родился сын. Через пять месяцев мужа перевели на работу в Новороссийск, Приехали — там развалины, все пришлось начинать сначала. А потом ничего, устроились.

— А сейчас-то как?

— Да мы вчера только приехали…

— Знаешь, как ребята тебе обрадуются! Недавно в школе на вечере тебя вспоминали. Никто не верит, что ты бросила театр. Все думают: она, мол, набирается сил в провинции, а потом как блеснет в Москве…

— Ну, ладно, Володя, брось. Какая я теперь актриса… А насчет ребят… вы заходите как-нибудь, Я остановилась у мамы.

Шура пожала ему руку и, не оглядываясь, пошла вверх, к площади Маяковского. На одном из углов, в дверях закрывшегося на обед овощного магазина, продавали бледные розовые помидоры. За ними стояла очередь. Шура заходила в душные магазины, останавливалась у театральных афиш, и все время ее не оставляло чувство, что все это делает не она. И даже глядящая из пыльного уличного зеркала светловолосая женщина с малахитовыми глазами тоже как будто была не она.

Домой она вернулась вечером. Муж дремал на диване, уронив на колени газету. Матери дома не было. Шура неслышно прошла через комнату, выключила настольную лампу и тихонько поцеловала Павлика. Он спал, отвернувшись к стене, положив ручонку на плюшевого зайца. Заяц был уже старый и очень смешной: без усов, одно ухо было коричневое и почему-то короче другого.

Шура примостилась на подоконнике. Внизу кипела пестрая кутерьма огней. По площади расползались жучки — троллейбусы. Над крышей углового дома поминутно вспыхивала реклама томатного сока — красный помидор с небывало зелеными листьями. Любуясь многоводьем огней, Шура вспомнила военную затемненную Москву. На стенах зданий белели приказы военного коменданта. Погасла реклама с ярким помидором, с витрин гастрономов сняли румяные булки, сыры, темные бутылки с серебряными, словно заледеневшими горлышками, — и на место всей этой нарядной бутафории поставили перед витринами мешки с песком. Дом, в котором жила Шура, был уже не просто домом, а зданием, где оборудовано бомбоубежище. «Мой дом — моя крепость», — говорила теперь Шура. По настоянию домоуправа она ввернула синюю лампочку и сшила из черной бумаги штору. Но лучше было сидеть без синей лампочки просто в темноте. Серафима Ивановна садилась у окна, и дочь, примостившись на низеньком детском табуретике, опускала голову на колени матери и рассказывала ем все интересное, что случилось за день.

— Сегодня я показывала этюд, — рассказывала дочь. — Ну, приготовилась, все честь-честью. Делаю первый шаг — и… — Шура подымала голову, делала страшные глаза, — и чувствую, что теряю левую подметку. И где я это успела оторвать — не знаю. Ну, словом, не иду, а ковыляю. Правда, это кстати было, потому что я изображала старушку. Мы готовим небольшой отрывок из Чехова — будем в госпитале выступать. Ну вот, эту сцену мы сегодня и репетировали.

— Горит на тебе обувь. Что ж ты утром-то туфли не проверила? Ну хорошо, сегодня повезло, а если бы пришлось изображать спортсменку или танцовщицу, тогда как?

— Тогда бы я разулась, — храбро предположила Шура. Обе замолчали.

— Мам, Борин завод стал оборонным… Мама, мы никуда отсюда не уедем, правда? Переживем все вместе с нашей Москвой. Не уедем?

— Не уедем, — ответила мать.

Борис освобождался поздно и часто приходил к ним перед объявлением тревоги. Встречая его, Серафима Ивановна невесело шутила: «Опять к нам пожаловала воздушная тревога». Заслышав вой сирены, она кивала головой в сторону Бориса, спокойно брала очки и томик «Клима Самгина» и вела молодежь по слепой холодной лестнице в убежище. В дверях они пропускали Серафиму Ивановну вперед, а сами отставали, осторожно поднимались на улицу, хоронясь патрулей, сворачивали в переулок. Над головой висело глухое небо. Первый прожектор прочерчивал светлую полосу. Иногда полоса натыкалась на серебряную осу аэростата и, словно спохватываясь, быстро отступала в сторону, искала таящегося в тревожной темноте врага.

Взявшись за руки, Шура и Борис шли по арбатским кривым переулочкам, и она читала ему на память отрывки из Маяковского, Горького, Пушкина, Лермонтова. В своем голосе Шура улавливала суровую уверенность и силу, и она знала, что это порождено в ней войной. Они шли по темному городу под враждебно рокочущим небом, и она верила, что с ними ничего не случится, что все будет прекрасно, что впереди победа, радость, жизнь.

В сентябре Шура объявила матери, что выходит замуж, и та только плечами пожала: нашли время!

Училище эвакуировалось за Урал. Шура пришла за документами. «Не поеду я никуда из Москвы», — сказала она встретившейся в коридоре подруге. Но директор училища не соглашался ее отпустить.

— Вы губите себя, — огорченно говорил Николай Матвеевич. — Вам остался всего год. И, знаете ли, с вашими способностями…

— Нет, не поеду. Пойду рыть окопы, дежурить на крышах. И потом — здесь у меня семья…

— Ну, как знаете. Потом будете жалеть… Впрочем, по окончании войны вы сможете вернуться.

…Шура крепко потерла лицо, поглядела на знакомую яркую рекламу.

— Вот как я задумалась! Обо всем на свете забыла. — Она соскочила с подоконника. Лампа была зажжена. Борис сидел и смотрел на Шуру.

— Я вспомнила, как мы с тобой жили в сорок первом. Училище вспомнила. Ночные тревоги…

Теперь оба они сидели на подоконнике. Внизу текли огни поредевших машин. Расползались в парк последние троллейбусы.

— Вот и опять мы дома. — Борис расправил погнутый международный крючок. Потом погладил теплое плечо жены.

— Да, вот мы и вернулись… — сказала она, глядя поверх крыш на зарево, стоявшее над городом. — Вот и вернулись.

Шура неподвижно лежала на спине. В доме напротив горела лампа под зеленым колпаком. Она лежала и думала, что вот ей двадцать семь лет, и ничего из нее не получилось… И может быть, где-нибудь подрастает девочка, с детства, как она, влюбленная в театр…

Вскрикнул малыш. Шура подошла, перевернула его на спину, потрогала рукой лоб. Кажется, совсем недавно это было: палата в родильном доме, за окном дворик, занесенный снегом. От чугунной ограды к подъезду идет дорожка. Она разделяет пополам, как ниточка пробора, белый крутолобый сугроб. Шура вспомнила длинные ночи без сна, пеленки, погремушки. Потом цветные кубики, потом грузовики, самолеты, книжки. Годы шли как-то незаметно. И казалось, что все это сон и стоит только проснуться, и очутишься не в Новороссийске, а на Арбате, в старой квартире с золотыми букетиками на обоях. И надо спешить, спешить… К девяти на занятия в училище, к четырем на репетицию в театр…

«Милая, глупая девочка! — думала Шура. — Где твои мечты, в которые ты так горячо верила? Где твоя скатанная в трубочку роль, в которую ты поминутно заглядываешь, уютный полумрак кулис, острый запах декораций? Жесткий парик колет шею. Сквозь грим и пудру проступает мелкими капельками пот. Шура, подумай, припомни все. Разве с тех пор, как ты ушла из того мира, он ни разу не снился тебе? Не звал тебя? Не призывал вернуться? А ты вставала утром и подушку в пятнах слез прикрывала крахмальной накидкой. Ты штопала, перешивала, варила и пекла, ходила по вечерам в кино. Но почему-то избегала театра, не любила заглядывать в фибровый студенческий чемоданчик».

Где-то в этом чемоданчике лежали конспекты лекций по марксизму, истории театра, тетрадки с переписанными ролями и вперемежку с ними множество дорогих сердцу мелочей.

Погасла зеленая лампа в доме напротив. Потом зашелестел по крыше короткий дождь. Потом и он кончился. И только тишину ночи нарушали проносящиеся по спящей улице редкие машины.

* * *

Прошел месяц. Наступила осень.

В один из теплых сентябрьских дней, когда все уже разошлись на работу, Шура по привычке, оставшейся с детства, прохаживалась босиком по крашеному полу. Вставал жаркий день. Солнце зажгло стекла стоящего во дворе одноэтажного домика. Посреди тесного двора, на куче песка, привезенного накануне, мальчишки строили укрепление. Шура с огорчением заметила, что белая рубашка сына мелькнула и исчезла в свежепрорытом подземном ходу. Через минуту Павлик вынырнул по другую сторону крепости, и следом за ним, с криками «ура», поднялась порыжевшая от песка пехота. Шура вздохнула, отошла от окна, принялась перемывать чашки. Закончив с посудой, она вымыла в кухне пол. Ярко-желтые крашеные доски блестели, просыхая, так, словно их покрыли лаком. Была суббота. На будущей неделе Борис должен был устроить Шуру на работу в канцелярию. И она спешила навести в доме чистоту, перестирать, перегладить.

Кто-то позвонил. Шура сполоснула руки, вытерла их на ходу стареньким фартуком и пошла отпирать. Увидев Володю, она смутилась, инстинктивно подняла руку к волосам, в которых торчали бигуди. Заметив ее смущение, гость снял фуражку и нахлобучил ей на голову. Он торопился на занятия в академию и, не присаживаясь, объявил, что завтра у него день рождения, придут школьные друзья, и чтобы она с Борисом непременно была.

— Завтра в десять жду вас у перронных касс на Ленинградском. Являйтесь без опоздания! — Он перешел от приказания к уговорам. — А на даче сейчас хорошо! Мои георгины в полной силе. А главное, — он покрутил головой, — главное, — с кем я тебя познакомлю!.. Ух, не скажу! Если не придешь, смерть старой дружбе.

Володька подмигнул Павлику, который внимательно изучал незнакомого гостя, накручивая на палец подол грязной рубашки.

— Павлик, пойди умойся, — тихо сказала Шура. — Стыдно смотреть на тебя.

Володя потянулся за фуражкой.

— Ну, я помчался. Карету мне, карету! Помнишь, как мы в десятом классе ставили «Горе от ума»? Успех был потрясающий.

— А ты все такой же сумасшедший, — сказала Шура, провожая танкиста до дверей. — И забавный…

— А тебе нравится?

— Очень. Борька у меня человек серьезный: дурачиться не любит. А я вот — по-прежнему люблю.

— Ну, при такой ситуации почаще заворачивай к нам. Жена вроде меня — скучно не будет! — гремел Володька уже с лестницы, перескакивая через ступеньку и махая рукой.

Шура закрыла дверь и вошла в кухню. Павлик, отфыркиваясь и разбрызгивая воду, мылся над раковиной. Он неумело тер щеки, уши, и струйка грязной воды стекала с остренького локтя. Шура вытерла его, усадила за стол, поставила перед ним тарелку с супом, а сама присела на табуретку у плиты и задумалась. Ей вспомнилась узенькая школьная сцена, самодельный занавес, толкотня «артистов», спрятавшихся за ширмой. Милый громогласный Чацкий с неуклюжими руками, и она, Шура, в кисейном платье, с оголенными плечами, которые хочется прикрыть. Молчит темный зал, будто нет в нем ни души, и вдруг громовой обвал аплодисментов…

— Господи, как давно было это. Как замечательно было! — Шура встает, подходит к висящему над умывальником зеркальцу и видит в нем кусочек оконной рамы и яркое небо за ней…

На следующий день Шура в сопровождении мужа и Володи, нагруженных свертками, вышла из душного вагона электрички.

Над синим краем леса вставал прохладный ясный день. Звучали в чаще птичьи голоса. И только сейчас Шура поняла, что среди лиловых скал Новороссийска, белых домиков, опутанных диким виноградом, крутых улочек с каменными заборами ей всегда недоставало северного утра, синих иглистых елок, холодной зари. Она набрала полные легкие воздуха.

— Максимум кислорода! — крикнула она проходящему старичку со свертком под мышкой, из которого виднелось вафельное полотенце. Старичок отшатнулся и остался стоять, глядя им вслед. А они втроем шли и смеялись.

Просигналила издали электричка. Было слышно, как защелкали по металлу мелкие камешки, подхваченные воздушным вихрем. Склонив голову набок, Шура шла, задевая мокрые кусты. «Максимум кислорода, максимум кислорода», — тихонько напевала она.

Лес там и сям вспыхивал высоким желтым пламенем кленов. Среди этого пламени дрожали красные листья волнующихся осин.

Володя переложил свои свертки в руки Борису, а сам побежал к показавшейся за поворотом даче.

— Шура! Где ты? Полюбуйся на дачного мужа, — отдувался Борис. — Поклажи до подбородка и для полного комплекта остается только водрузить сверху жену.

— Жена ушла с другим, — ответила толстая елка. Но тут же протянулись две в свежих царапинах руки и сняли большой сверток.

Светлая бревенчатая дача гудела, как улей. Народу было много. Шуру обступили бывшие одноклассники — возмужавшие, ставшие уже зрелыми людьми. Володя сразу же увлек Бориса в кухню, и вскоре оттуда стали выносить и ставить на стол откупоренные бутылки. Гремя стульями, начали рассаживаться. Протискиваясь сквозь толпу, к Шуре направлялся хозяин. За Володиной спиной двигался еще кто-то.

— Шурик, вот человек, с которым я хотел тебя познакомить.

— Николай Матвеевич! — воскликнула Шура. — Как же я рада. А вы все такой же… вот видите, мы и свиделись…

— Да, свиделись. Но в училище вы так и не вернулись… А жаль. Шура, мне искренне жаль. — Он наклонил крупную седую голову. Умные с узким разрезом глаза спокойно глядели на Шуру. Потом Николай Матвеевич повернул голову к изумленному Володе.

— Спасибо, дорогой мой. Ты познакомил меня с моей бывшей студенткой. Ну, ступай, ступай, мы тут сами потолкуем.

Шура села, чуть наклонив голову. Светлый завиток волос выбивался из-за уха. Шура несколько раз поправляла его, но он снова падал на шею. Она сидела и думала о том, что Николай Матвеевич отдал сорок лет жизни искусству и вместе с каждым новым студентом начинает эту жизнь опять и опять… Театр.„Полумрак кулис. Острый запах декораций… Дрожат руки. Колет шею парик, она подкалывает его снизу шпильками, режиссер, ведущий спектакль, объявляет по радио: «Авдеева, ваш выход»…

Ей хотелось сказать Николаю Матвеевичу, что она ничего этого не забыла. Но слова не шли, не было у нее таких слов.

Вокруг шумели и рассаживались знакомые и незнакомые люди. Шура видела, как Володя подошел к Борису и что-то сказал ему, указывая глазами в сторону Николая Матвеевича. Борис внимательно посмотрел на старика, и во взгляде мужа ей почудилась скрытая тревога. Она отвернулась и стала рассказывать старому режиссеру, какой у нее растет сын, что он с четырех лет умеет плавать, что собирает всюду для какой-то тайной цели гвозди и обрезки жести. Николай Матвеевич слушал ее и грустно улыбался. И вдруг в наступившей тишине он негромко, но так, что услышали все, попросил:

— Шура, прочтите что-нибудь.

Она смутилась. Яркие малахитовые глаза потемнели. Она чувствовала на себе десятки глаз. Старый режиссер, казалось, вовсе забыл о ней и о своей просьбе, отвернувшись, раскуривал папиросу. Шура встала, крепко облокотилась на спинку стула.

Вначале она не узнавала своего голоса. И вдруг все исчезло — и внимательные глаза мужа, и Николай Матвеевич с папироской, и тяжело покачивающиеся на ветру георгины. Она была в другом мире. И уже не Шурой, а Ларисой, бесприданницей… Поют вдали цыгане, пляшут, веселятся за щедрые паратовские харчи. А она плачет, плачет… И само сердце подсказывает горькие последние слова.

— «Я вещь… — голос звенит высоко. И уже с отчаянием, глуше, но еще слышнее: — Вещь… вещь»…

— Шура, — сказал Николай Матвеевич, — знаете, наше училище, наконец, перебралось в новое здание. Прекрасное помещение. В том же переулке, второй дом от угла. Как войдете во двор, увидите его сразу.

— Борь, где ты тут?

— Ух, какая горячая! Все танцуешь? Ну, посиди со мной. Отдохнем перед дорогой. Пора домой.

— Как хорошо!

— Шурик, тебе действительно теперь хорошо?

— Хорошо… Милый мой человек, я не знаю, отчего это, но мне и вправду хорошо-хорошо…

* * *

Кружатся пестрые платья, разгоряченные лица. И все это повторяется в окнах веранды. На крыльце сидит Борис, курит, поглядывает на пляшущие стекла. Докурив и забросив окурок далеко к забору, — может быть, в оберегаемые Володей георгины, — он обхватывает ее плечи.

— Умница моя, — шепчет он в темноту. — Я хочу, чтобы у тебя было возможно больше радости в жизни. Правильно. Все одолеем. Мы затем и жить остались…

Несколько редких звезд висит над землей. Чей-то пес, посаженный на цепь, лает на удаляющиеся шаги… Вокруг слышны деревья. Волнами набегает ветер, срывает с папиросы яркие искры, похожие в темноте на огненные пунктиры.

— Тебе не холодно? Возьми пиджак. Слышишь, осина дрожит? Мелко-мелко.

— И осину, и ветер, и звезды — все, все люблю, люблю! И тебя люблю, между прочим, тоже. Только пиджак не снимай — мне не холодно…

Всю обратную дорогу они молча простояли у раскрытой двери. Электричка, как межпланетный корабль, неслась во тьму, и влажный ветер, похожий на морской, бил в лицо.

Поднимаясь по лестнице, они услышали недовольный голос матери. Посреди комнаты стоял заветный фибровый чемодан, и Павлик, сидя на полу, доставал со дна последние тетради.

— Господи, что за ребенок! Только вышла на кухню, а ты что натворил? Сложи все на место. Никаких гаек здесь нет. Мама увидит и будет ругать. Она не любит, когда трогают ее вещи.

В этот момент Павлик сосредоточенно засопел, извлек со дна плоскую цветную коробочку и только сейчас заметил вошедших. Отец и мать стояли на пороге. Шура подняла сына, отнесла к кровати:

— Раздевайся, живо!

Она взяла в руки коробочку, подняла плотную картонажную крышку. Это был старый засохший грим. Он затвердел, как камень, и почти потерял запах.

А она стояла, — как вошла — в плаще, с сумкой через плечо, в запыленных туфлях — и отогревала дыханием потемневшие тусклые квадратики. И даже педантичная Серафима Ивановна не окликала ее.

ЗИМОЙ

По широкой привокзальной площади непрерывно идут машины. Там и гут мелькают зеленые огоньки такси. Начинаются ранние сумерки. Вспыхнули первые неяркие фонари. Вокруг них кипят серебристые облачка снежной пыли. А под ними втекает в подъезды волнующаяся толпа. Ярко освещенные залы все больше наполняются народом. Под гулкими сводами обрывки разговоров, крики носильщиков, всхлипывания, смех.

— Папа, зачем тебе дожидаться отправления? Шел бы домой, — нетерпеливо просит высокая смуглая девушка. Она отряхивает с волос снег, переминается с ноги на ногу.

Ветер крутит по голому асфальту снежную крупу. А Тоня, двадцатидвухлетняя, — в сущности совсем взрослый человек, — через несколько минут сядет в поезд. Паровоз загудит и повезет ее в далекий волжский город, к месту первого испытания, на первую производственную практику.

Утром они в полчаса уложили с отцом Тонин чемодан. Отец присел написать письмо старому другу, «железному мужику», как он его называл. Кладя листок в сумочку дочери, напоминал:

— Выйдешь с вокзала, трамваем до площади Ленина, там, налево, второй дом от угла… Эх, Анатолий, давненько не виделись с тобой, дьявол!.. Ленив ты на письма, — ласково ругал он друга.

Главный инженер нефтяного объединения, Анатолий Петрович Красин, лет на шесть моложе отца. Подружились они давно, еще в 28 году, когда работали на бакинских промыслах. И хотя с той поры прошла четверть века и Толя Красин давно стал седым Анатолием Петровичем, отец по-прежнему называет его юношей и по междугородному телефону весело кричит: «Здорово, молодежь!»

Тоне тоскливо, ей стыдно своей тоски, охватившего ее чувства одиночества.

— Пап, — теребит она отца, — ты иди, что ты меня, как маленькую, стережешь?

Поезд трогается тихо, без гудка, и кажется, что это он еще не по-настоящему отходит, не совсем. Но он упрямо идет и идет, и тогда Тоня торопливо отыскивает глазами отца, машет варежками убегающему перрону. Быстрей и быстрей. Перрон оборвался, и пошли перевитые, спутанные пути, длинные сараи с надписями «Не курить!». Мелькнули платформы сортировочной, и вот уже последний московский трамвай скрылся из виду. В пролеты тамбура Тоне видна белая земля с большими пятнами мазута. Синие рельсы, обдуваемые снежной крупой, блестят льдисто, холодно. Молчаливая проводница в домашнем старом платке, повязанном поверх берета с молоточками, захлопывает дверь, сердито дует на пальцы, прячет круглый ключ.

В вагоне душно. Украдкой курят в дальнем углу, но дым растекается по всему вагону. За потемневшими стеклами бегут скучные елки, припорошенные снегом. На каком-то разъезде, у которого и названия-то нет, а только номер тридцать второй, ветер треплет яркое полотнище: «Ответим на решения XX съезда новыми трудовыми победами!» Эти лозунги на каждом шагу встречались в Москве, но тут, сейчас, впервые по-настоящему осознав их смысл, Тоня думает о предстоящей работе, волнуясь, комкает забытые на коленях варежки.

Поезд пришел в Н. вечером. Синий снег ослепительно искрился под раскачивающимися фонарями. Дул резкий ветер, свежий ветер с Волги, совсем не похожий на московский. Поезд приняли на четвертый путь, и Тоня, сжимая жесткую ручку тяжелого чемодана, шагала через пути, озираясь по сторонам. Все здесь напоминало московский вокзал — та же сутолока, звонки, крики носильщиков. И в то же время все было иным, незнакомым. Трамвай тоже был не московский. Он казался просторней и шире (сиденья, как лавки, шли вдоль стен). Незнакомая женщина в такой же шляпке, как мамина, дважды ее спрашивала: «Вы встаете на площади?»

— Схожу, — ответила она.

У широкой, обитой клеенкой двери Тоня оправила помятое пальтишко, позвонила. В полной румяной женщине, открывшей дверь, она скорее угадала, чем узнала Василису Романовну. Под серой каракулевой шапкой играли глаза. Улыбались подкрашенные пухлые губы.

— А, боже мой, ты уже приехала, а я только собираюсь тебя встречать, — засуетилась женщина, не выпуская из рук высокую меховую туфлю. Одна нога была в шлепанце, отчего вся ее грузная фигура тяжело переваливалась. Василиса Романовна чмокнула Тоню в холодную щеку, потом надела второй шлепанец, потом опять чмокнула.

— Ну, раздевайся же, моя дорогая! Чертовски удивительно: еще пять минут — и мы бы разминулись!..

Тоня сунула озябшие ноги в чьи-то большие туфли, стоящие под вешалкой, и смущенно посмотрела на мокрые следы, оставленные ботами.

В столовой господствовали книги. Они целиком занимали две стены. Сияли застекленные стеллажи, и Тоня залюбовалась ими. В углу стоял строгий письменный стол. На нем аккуратными стопочками лежали книги. Тоня взяла в руки самую верхнюю — в черном кожаном переплете: «Эксплуатация нефтяных месторождений». Под «Эксплуатацией» лежали «Техника безопасности», «Справочник бурильщика» и еще что-то.

— Чувствуется потомственный нефтяник, — шутила Василиса Романовна, доставая из буфета тарелки, — я Анатолию расскажу, как ты с порога бросилась к его столу. Какая жалость, он в районе, продолжала она. — Дня через три вернется. Ах, если бы ты знала, как я устала от его бесконечных разъездов! Я его почти не вижу!

— Папа тоже всегда кочевал, — утешала ее Тоня, — только вот последний год в министерстве.

— Москва! Москва — очаг культуры. Я всю жизнь мечтала жить там. Но, — она горестно подняла плечи, — Анатолий вечно забирается в какие-то медвежьи углы. А Москва остается для других… Кстати, почем там сейчас картофель?

— Рубль двадцать, — улыбнулась Тоня, — только это сведения недельной давности.

— Ужасно, здесь дерут по два рубля. Я зачахну здесь, Тонечка, главное — такие ветры, а у меня сердце…

Потом они ужинали, и Василиса Романовна рассказывала о том, как много работает муж, как часто он засиживается до утра за своим столом, какой у него безынициативный осторожный начальник и какая вздорная, некультурная баба соседка — жена главного геолога.

Пили чай с маминым брусничным вареньем, и Тоня, поглядывая на портрет молодого безбородого Анатолия Петровича, все пыталась представить себе, какой он сейчас.

В редакции областной газеты Тоню зачислили в штат и направили в отдел литературы и искусства. Громогласный завотделом, на лице которого двигался только один рот, посадил ее отвечать на письма. Это была скучная и однообразная работа. На следующий день Тоня пошла к редактору, и тот предложил сразу четыре темы для очерка. Она подумала и решила написать о старой коммунистке, работнице литейномеханического завода.

Теперь она возвращалась поздно, когда квартира Красиных затихала. Только на кухне тоненько посвистывал чайник, оставленный «для полуночников» — Анатолия Петровича и для нее. Тони. Анатолий Петрович обычно приходил позже, и Тоня, набрасывая платок, выходила в холодную прихожую, услышав, как поворачивается ключ в замочной скважине.

Он очень уставал. Острые карие глаза горели на худом лице, и темная борода (за которую Тоня прозвал его «Князь Игорь») еще больше подчеркивала бледность энергичного лица. Красин умывался ледяной водой, долго растирал лицо полотенцем. Потом присаживался в кухне у плиты (Тоня за хозяйку кормила его), спрашивал об успехах, и она неизменно отвечала: «Успехов нет, есть обычная работа».

— Нет, говоришь, успехов? — закуривая очередную папиросу, переспрашивал он. — А у меня есть. Я сегодня на промысле был, да и на два совещания успел, — усмехался Красин. — Я, знаешь ли, выдумал недавно такую штуку, что поможет быстрее обычного делать проходку буровых скважин. Ну, я тебя технологией морочить не буду, только много я в те три месяца ею занимался. И ошпарила меня — так и скажу — ошпарила догадка. Проверять ее начал, к бурильщикам заново на выучку пошел. Гляжу — правильно. Тогда я и внес новое предложение — так, мол, и так, извольте рассмотреть. Шум поднялся. А я, да еще двое, на свой страх и риск пустили свое запретное яблочко по тарелочке. Чудес не получилось, но план стали перевыполнять. А ты говоришь, нет успехов… Ежели не научишься пристально в свое дело всматриваться да драться, когда нужно, так пороху никогда не изобретешь… Так вот, милый товарищ…

Красин мрачнел, притушивал папиросу. Тоня притихала, осторожно переставляла чистую посуду.

— Ты еще под стол пешком ходила, а мы уже с твоим отцом землю грызли, искали нефть. Вот она, — он протягивал сухую руку к нежному венчику огня, — вот она — живая бесконечная молодость… Знаешь, я жалею, что мне не тридцать. Наверное, выдумал бы «непромокаемый порох»… — Он снова замолкал, и Тоня, сдвигая тонкие брови, слушала звонкую капель водопровода, легкий шумок газовой горелки. Она любила эти ночные беседы и боялась их. Но боялась не потому, что Анатолий Петрович уже успел разругать ее рецензию на новый кинофильм, и не потому, что, видимо, считал ее девчонкой. Он говорил с ней, как с самим собой. Слова у него были какие-то жесткие, свои. Те именно слова, каких подчас не хватало ей, Тоне.

Прошла неделя В солнечное воскресное утро, когда весь дом еще спал, Тоня сидела за узеньким кухонным столом и, морща лоб, переделывала очерк. То, что писать трудно, она слышала много раз, но теперь она на деле столкнулась с этой трудностью и мучилась, бросая в корзину еще вчера казавшиеся удачными страницы. Образ старой работницы стоял перед глазами. А на бумаге получалась скучная схема. Она опять и опять бросала в корзину скомканные листки и понимала, что настоящего разговора со Смуровой не получилось. Вот Анатолий Петрович, он бы сумел, у него вышло бы…

В разгар мучений на кухне появился «Князь Игорь». Посвежевшие после сна глаза весело блестели.

Он нагнулся через Тонино плечо к оскорбительно белому листу. Легкие пепельные волосы Тони коснулись его лба. Он распрямился, пригладил вихор возле уха, потрепал по плечу.

— Ну, почем фунт лиха, товарищ?

— Ничего не получается, — мрачно заключила Тоня. — Я уж в цехе к Наталье Семеновне присматривалась, и все показатели у меня записаны… Вот — план января на 190 процентов, беседы проводит, самостоятельно изучает…

— Постой, постой! Сегодня у нас воскресенье? Так ты к ней в гости сходи. Ну, что ты на меня смотришь? Пойди, посмотри, как она живет, что делает. Ведь сама по себе может родиться тема очерка, рассказа. — Красин прошелся по кухне.

Появилась Василиса Романовна. На полном лице были свежие следы пудры.

— Толя не ушел? Ну, вместе будем завтракать — редкий случай.

Василиса Романовна собралась развешивать во дворе белье. В последний момент она подумала и сняла валенки с двумя латочками на голенище, сунула ноги в кожаные с мехом ботинки:

— Не жизнь тут — беда! Живешь на виду, как гриб на поляне…

После завтрака Тоня стала собираться к Наталье Семеновне. За стеклянной дверью спальни Василиса Романовна жаловалась на горькую свою судьбу, ругала мужа за бесконечные производственные совещания, за плохой аппетит, за то, что в Н. ужасные ветры, Анатолий Петрович быстро вышел из спальни, достал из коробки папиросу, остановился у окна. Перед ним простиралась затопленная солнцем Волга. Не оборачиваясь, позвал: «Собирайся, Тонечка. Нам по пути».

Василиса Романовна в широком голубом халате, рукава которого соскользнули до плеч, сидела перед небольшим трюмо, тонким мизинцем подкрашивала губы. Глаза у нее были злые. Увидев Тоню, она обернулась с улыбкой, но улыбка эта показалась девушке деланной, нарочитой. Тоня заторопилась.

В воздухе висела тончайшая снежная пыль. Выпавший ночью снег выровнил землю, прикрыл рытвины и кочки. Деревья и кусты обросли инеем, точно белым мехом.

Анатолий Петрович поискал, куда бы бросить окурок. Кругом стояли ровные сугробы. Он покрутил головой, усмехнулся, засунул окурок в спичечную коробку.

— Живешь и не замечаешь красоты. А вот она, перед глазами!

— Это оттого, что у вас профессиональная болезнь. В землю глядеть привыкли, а гляньте-ка повыше, — звенела из-за деревца Тоня, осторожно обирая губами с веточки разлетающийся снег. И неожиданно, сузив серые, ставшие хитрыми глаза, пожалела:

— Попало вам сегодня, да? Опять вернетесь ночью, опять будете читать до утра роман под названием «Эксплуатация месторождений»? Вы сухой, совершенно сухой и любите одни вышки. Впрочем, папа прав. Он говорит, вы — «железный мужик» и все.

— Люблю вышки, говоришь? Не только вышки. Люблю, например, такую вот погоду. — Он улыбнулся, поднял голову. Несколько минут шли молча. — Еще люблю хорошие книжки. Видела мою библиотеку? Не терплю засахаренных героев и прочего такого ни в книгах, ни в жизни не люблю. Особенно в жизни. — Он сердито замолчал. — Я вот посмотрел сегодня, как ты работаешь, и обрадовался. Обрадовался, что не занимаешься отпиской, а думаешь, ищешь. О человеке писать всего трудней, но уж коль скоро взялся писать о нем, так пиши так, чтобы он весь виден был… Не тащи на бумагу все, без разбору. Так-то, Толечка. А ты говоришь, «железные мужики» влюблены в одни вышки… Ну, вот и пришли… Тебе направо. Когда вернусь? Да часов в шесть. Иду перед городским комсомолом выступать. Расскажу им сказку о нефти.

— Сказку?

— Конечно. А вот это не сказка разве? — Красин нагнул ветку, отпустил ее, и с нее каскадом посыпался на разгоряченное лицо свежий снег.

— Ну, иди. Запомни только: не одни писатели любят сказки — «железные мужики» тоже любят их…

*.*.*

Медленно плывет над городом морозная ночь. В форточку не видно ни одной звездочки, да их и нет. Резкий, холодный ветер кружит поземку. Стекла затянуло снизу доверху — ничего не видать. Неслышно идет ночь. На узеньком диване задремал «Князь Игорь». Рядом с подушкой — книга, заложенная притупленным карандашом. Тоня встала, подколола скрепкой исписанные крупными каракулями листки, посмотрела на спящего. Устал. А сколько книг, сколько дел еще впереди! Не успеешь перевернуть последнюю страницу, не кончишь очередного дела, а уж поджидают тебя другие книги, новые дела. Тихо бредет ночь. Яблоневым цветом осыпаются снега, тают звуки, и кто-то невидимый спрашивает: а «железные мужики» тоже любят сказки?..

Резкий настойчивый звонок. Кажется, телефон от него вздрогнул. Проснулся бородатый человек, привычным движением — трубку к уху. И нет уже сна, как рукой сняло.

— Что? Кто говорит? Прорвалась вода? Какой процент газа? Где дежурный? Найти немедленно. Да, еду. Алло! У аппарата! Да-да. Красин у аппарата, Медведев, алло, Медведев, в чем дело? Немедленно устанавливайте превентор. Я же предупреждал вас: работайте не на глиняном растворе, а на барите, следите за давлением. Что? Горюнов? Ты кому подчиняешься: тресту или Горюнову? Да нет, говорю тебе, превентор, превентор монтируй на нее! Ну, что? Это я знаю и без тебя. — Голос спокойный, твердый: — Так вот, Медведев, я еду. Да, сейчас буду.

Прошлепали к двери мягкие туфли, протянулась рука, поплотнее прихлопнула стеклянную в занавесочках дверь.

— Алло! Гараж? Красин у аппарата. Петр Иваныч? Давай ко мне. Нет. Застрянешь. Бери газик. На Песчаную гору. Побыстрей!

— Анатолий Петрович! Можно, я поеду с вами?

Он не отвечает, натягивает старый тулуп, разрисованный жирными пятнами.

Тоня умоляюще глядит на Красина.

— Возьмите меня на Песчаную, Анатолий Петрович…

— Нет, товарищ корреспондент. Не возьму… Где же мои сапоги, а?

— Вот ваши сапоги. Возьмите. Ведь нее равно поеду… то есть хочу поехать. И если вы меня не возьмете…

— Ладно! Надевай мою кожанку. Висит в кладовой. Живо!

Он сам, рассовывая концы платка по плечам, застегнул ей тугую пуговицу под подбородком, на мгновение задержал руку на плече, и она вдруг почувствовала, что в этот момент крепкий, большой человек нуждается в теплой поддержке, ласке. Тогда она погладила его сухую руку но сказать ничего не сумела— все хорошие слова будто провалились в памяти. По лицу Красина скользнула непривычная мягкость, но тут же исчезла.

В дверях, пропуская ее вперед, предупредил:

— Учти: бенгальских огней не будет.

Будь это сказано не сейчас, Тоня непременно бы огрызнулась, но теперь это грозило ей высадкой из машины на первом перекрестке. Поэтому она подавила в себе негодование и стала смотреть через Красиковское плечо на коротенькое пространство рассеянного света, которое, точно лист белой жести, машина несла перед собой.

* * *

На Песчаной горе все было не так, как представляла себе Тоня. Да и сам Красин был не тот, каким привыкла она его видеть. Он, всегда неторопливый, устремился к буровой, набегу что-то крича низенькому человечку в черной замасленной спецовке, надетой поверх ватника.

Едва Тоня вылезла и сделала несколько шагов

в сторону, как круговой ветер, обычный в Заволжье, охватил со всех сторон. Он подползал снизу, прижимая к земле черные былинки засохшей травы, взмывал вверх, подхватывая свежую крупу, вертел ее высоко над головой и потом, разбежавшись, с размаху обрушивал в лицо тысячи колючих крошечных копий, заостренных морозом.

— Медведев! Превентор наладить не удалось? Не закрыли? Кто дежурил вчера во вторую? Петин? Как же он промазал, черт старый? Я напоминал сменному инженеру: утяжелите раствор баритом.

Красин и Медведев двинулись к буровой. Чем ближе они подходили, тем оглушительнее становился рев вырвавшейся из подземного плена воды. Стоя около Медведева, Красин кричал ему в самое ухо.

Желтоватая толстая струя била в небо и низвергалась на соседние вышки, на оборудование. С грохотом водопада она шла вниз, по откосу, в левый рукав Волги, откуда питался городской водопровод. «Так вот оно что!* — сообразила Тоня. Ей представились перекрытые водопроводные краны, остановившийся хлебозавод. Она даже почувствовала во рту острый нефтяной привкус солоноватой воды.

Красин, по-прежнему в сопровождении маленького круглого Медведева, двинулся к группе рабочих, без дела толпящихся невдалеке.

Круглый человечек, указывая в сторону грохочущего водопада, что-то объяснял. Красин, стоя в стороне со сменным инженером, чертил на крышке папиросной коробки. Подошел Медведев, не торопясь взял коробку и двинулся к вышке, увлекая за собой людей.

Люди, накинув на головы плащи, куски брезента, все, что имелось под рукой и могло защитить от обжигающе ледяной воды, боролись с бросающейся на них лавиной.

Перескакивая через разводья намокшего снега, Тоня бродила в этой сутолоке, прислушиваясь к разговорам, украдкой что-то записывая.

Вода оказалась сильней железа. Установить превентор так и не удалось. Зато произошло нечто другое. Лихорадочная жизнь промысла, напоминавшего растревоженный муравейник, вдруг наполнилась единой мыслью, единой волей. Исчезли суета и неорганизованность, хотя бегали и кричали не меньше, чем прежде. Тоня давно потеряла из виду Анатолия Петровича, но слышала кругом обрывки его приказаний, повторяемых десятками людей.

Шесть часов клокотала вырвавшаяся из плена вода. И вдруг все стихло. Наступила неестественная и неожиданная тишина. Красин, с трудом отрывая ноги от земли, подошел к машине, вытер лоб рукавом грязного тулупа.

— Ну, обуздали. Едем, Тонечка!

Примостившись на жестком заднем сиденьи, спал привыкший к беспокойной своей жизни шофер. Тоня переглянулась с Красиным, приложила палец к губам. Потом села за руль, указала ему место рядом с собой.

— Садитесь, садитесь. Не бойтесь, а канаву не угожу: папина школа! — И мягко стронула машину с места.

От этого едва ощутимого толчка шофер вскочил, подхватил падающую шапку.

— Ну и казак! — захохотал Красин. — Из-под него коня уводят, а он спит! — Красин смеется с удовольствием, откинув голову назад. Смех освежает, действует бодряще. И все вокруг становится милым: и курносое заспанное лицо шофера, и прикрытая снегом еще недавно скучная степь. Он пристально взглядывает на Тоню. Она сидит немного согнувшись, сосредоточенно смотрит вперед…

* * *

…И после, долгими вечерами, когда Тоня вдруг оборачивалась под чистым его взглядом, видела она, как дрожат в острых узких зрачках добрые искры и карие, золотые изнутри, глаза тихо плывут перед ее лицом. Однажды в такую минуту Красин подозвал Тоню к столу, и она удивилась, увидев в его руках альбом семейных фотографий.

— Смотри, Тонечка, это мы с Романовной в двадцать восьмом… А это наш Сережка (сейчас в Перми врачует молодое поколение). А вот — внучка Александра Красина… Да, время наше… Ушло.

— Неправда, никуда время не ушло. Как же оно ушло, когда оно вам и поспать-то не дает!

— A-а… Это так. Только все-таки ушло время-то. Молодое ушло. А такого, когда не поспать, — такого у нас сколько хочешь! Стареем, Тонечка, злимся, — а ничего не поделаешь, — брови его нахмурились. — И, знаешь, случается так, что вдруг затеплится что-то в старом сердце. Ну и как тут быть? Как тут быть, а? Надо облить его холодной водой и точка. Ну, да ты этого не понимаешь… А только надо. Да. Время наше ушло… А впрочем, — он захлопнул альбом, положил руку на рычаг телефона, — у нас еще есть время проверить кое-что к отчету.

Он снял трубку, в ожидании коммутатора прикрыл микрофон ладонью.

— Пора спать, товарищ корреспондент. А завтра поглядим, что за очерк получился у вас. Ну-ну, спать, я говорю. Спи, пока спится. — И опять грустные золотые глаза и улыбка, которой не видел никто. И никто не видел, как он кладет на краешек теплой плиты мокрые Тонины варежки, как он перед сном, перечитывая что-то в газете, выкуривает одну за другой папиросы, распахивает форточку, подолгу лежит в темноте…

*.*.*

Василиса Романовна, уютно подобрав под себя ноги, сидит на диване, перематывая в клубки цветную шерсть. На платье упал пепел с папиросы. Василиса Романовна смахнула серый комочек, подняла к Тоне осунувшееся за последние дни лицо.

— Вот и снова я закурила. Тяжко, поясницу вторую неделю ломит. Да и Толя не в себе. Ходит какой-то потерянный. Глянула вчера — и сердце сжалось. Неприятности у него, что ли, из-за этой Песчаной. Молчит все. Доконает его работа, а ведь у меня он один, никого больше. У Сережки своя семья, да и далеко он… Вот и сижу себе, а поделиться не с кем… А соседи! Какие у нас ужасные соседи! Жена главного геолога только и делает, что разносит по городу сплетни. А Толе и дела нег. Ему это безразлично. Наплюй на них, говорит. Легко сказать! Тогда я совсем от тоски зачахну… Ведь надо с кем-то общаться… У него там свои дела, свои разговоры, а я как? И, знаешь, Тоня, беспокоит меня Анатолий… Угрюмый какой-то, замкнутый стал.

Она вздохнула, опустила полные плечи. Глядя на это осунувшееся лицо, на желтизну, появившеюся около глаз, Тоня вдруг почувствовала себя в чем-то виноватой. Но в чем ее вина? Она придирчиво припоминала свои поступки, слова от первого дня, но ничего предосудительного не находила. В конце концов, до окончания практики остается немного. Она скромно проживет это время, пореже попадаясь на глаза.

Теперь она почти не видела Красина. В тресте шла подготовка к какому-то не то совещанию, не то отчету. Дел было много.

* * *

Уезжала Тоня солнечным воскресным днем. С утра она бегала по магазинам и приносила булки, апельсины, колбасу. Василиса Романовна, успевшая за полтора месяца привязаться к Тоне, с вечера поставила тесто и теперь, нарядившись в клеенчатый фартук, с мучной пылью на бровях и ресницах, лепила пирожки, закручивала крендели, вырезала рюмкой печенье.

Красин приехал обедать раньше обычного. Он разделся, поставил на стол бутылку вина, сам достал рюмки. И за обедом, глядя на свою сухую руку, твердо державшую бокал, предложил:

— Выпьем, Тонечка, за выдержанное испытание.

И она почувствовала, что каждый понял тост по-своему и пьет за свое.

Как бы ни было трудно ей, Тоне, сколько ни приходилось ездить, всегда торопиться, изводить бумагу и чернила, сколько ни вынесла она впечатлений от своей практики, никогда не забыть ей того, как перечитывала она в газете первую свою заметку. И вот этих глаз не забыть ей тоже, и этих его слов о «железных мужиках», которые всю жизнь служат своей сказке.

Тоня вышла на кухню, достала с полки старенькую побелевшую мочалку, принялась мыть тарелки.

Вошел Красин. Присел на краешек фруктового ящика. Достал крупное яблоко, повертел в пальцах, бросил обратно.

— Так, значит, к бабушке летом поедешь? Это ты правильно надумала. Сад у нее хороший. Меня батька твой однажды взять с собой хотел. А тут как раз война… Так до сих пор поездка и не состоялась… А, знаешь. люблю я сады… Особенно весной, в цвету они хороши… Словно дымятся Идешь, и кажется, что тебе двадцать лет. Поброди за меня по такому саду. Вспомни старика…

Он снял с гвоздя кружку, напился, снова сел. Из плохо прикрученного крана падала в раковину струйка воды. Под окнами загудела машина. Красин прикрыл глаза, но тут же встал, обычным голосом заметил:

— Это, кажется, за мной.

Они прощались в передней Анатолий Петрович, снимая с вешалки доху уронил ее. Большая и пушистая, она с мягким шелестом опустилась и разлеглась у Тониных ног. Оба поспешно нагнулись, и Тоня почему-то запустила руку в пушистую, пропахшую табаком шерсть.

Пальцы ее встретились с сильной сухой рукой Анатолия Петровича. Он взял Тоню за плечи.

Было слышно, как на кухне шлепают мягкие туфли, как жалобно, монотонно падает в раковину позабытая струйка воды. Тоня почему-то вспомнила, что это Анатолий Петрович не закрутил кран, когда пил…

Она встретилась с его взглядом.

«Как он устал, должно быть…» — подумала Тоня, сотый раз разглядывая множество морщинок вокруг глубоко сидящих острых глаз. Но взгляд этих глаз был сейчас не острым, — он, ласковый и печальный, плыл перед ее лицом, проникал в самую душу, казалось, ощупывал мысли.

И. как прежде, она почувствовала, что, помимо своей воли, не может оторваться от этих глаз. Тоня знала, что пройдет много, очень много дней, а эти глаза, их удивительная сила будет жить в ней, звать ее куда-то, к чему-то лучшему, может быть, к такой же вот сказке, ради которой смолоду согласился Красин на трудную скитальческую жизнь.

Анатолий Петрович стоял перед Тоней, все еще держа ее за плечи. Он вдруг понял до конца, что эта девушка — именно тот человек, которого он когда-то хотел встретить. Что с такой, как она, шел бы он легко и радостно из года в год, всю жизнь,-

Он нагнулся к самому ее лицу и тихо, отечески поцеловал теплую щеку с маленькой темной родинкой.

— Все правильно. — Уголки крепкого рта опустились. Анатолий Петрович повернулся к Тоне спиной, надел шапку-ушанку, взял перчатки.

— Все правильно, все правильно, — тихо повторял он, словно желая убедить себя, Тоню, что все на самом деле правильно.

— Ну, не поминай лихом. Кланяйся батьке, матери. — Он, ссутулясь, пошел к двери, не оборачиваясь, захлопнул ее за собой.

Тоня, зябко кутаясь в пальто, вернулась в кухню. Василиса Романовна складывала в пакетик пироги. За окном тянулась синяя улица, отгороженная от домов осевшими рыхлыми сугробами. На уличных часах не то без двадцати пяти шесть, не то половина седьмого. Все равно. Пора уезжать.

Проходя в комнату, она услышала, что кто-то быстро поднимается по лестнице. Щелкнул ключ, в коридоре снова появился Красин.

— Я совсем забыл: в моем распоряжении еще полчаса. Я довезу тебя до вокзала. Собирайся скорей! — Тоня заторопилась. И уже спускаясь по лестнице, припоминала, не забыла ли чего. Анатолий Петрович обошел машину и сел рядом с Тоней на заднем сиденье. Мимо текли знакомые улицы. Красин сидел, чуть отвернувшись к стеклу. Тоне был виден его резко очерченный профиль. Она смотрела на Красина и думала о том, что хорошо бы так всегда сидеть с ним рядом и ехать, все равно куда, ехать долго, всегда.

Машина замедлила ход и стала.

— Ну, вылезай, Тонечка! — повернулся к ней Красин. — Кланяйся дома своим. Выберу время, черкну им письмо. — Он пожал ей руку и, отвернувшись, закурил. Машина тронулась.

Тоня помахала ей вслед и, зажав под мышкой сумочку, стала подниматься по вокзальной лестнице. Мимо, обогнав ее, пробежали два подростка в замасленных ватниках, споря о чем-то на ходу. Прошла женщина с голубым ящиком, висящим на ремне. «Сливочное мороженое! Кому мороженое!» — выкрикивала она, мягко, по-волжски налегая на «о». И вдруг, заглушив ее крик, взметнулся над качающейся толпой нетерпеливый требовательный гудок.

Грустно Тоне уезжать. Уже привыкла она к городу, полюбила его людей — нефтяников, металлистов, врачей, ученых. Она полюбила этот город, Волгу, широкий проспект, белые домики рабочего поселка.

Гремит по хрупким февральским рельсам поезд… Разворачивается по правому берегу Волги и отплывает вдаль ночная городская зарница… Все гремят и гремят колеса. Свищет в пролетах тамбура, обгоняет поезд лихой наездник — степной ветер. А сердце мечтает о весне, о синих лужах, где в каждой плавает по солнцу, о прохожих с первыми подснежниками в руках…

Тоня прижимает к щеке скомканные варежки, думает о предстоящих встречах с другими людьми, со всеми, кто ждет ее возвращения.

Покачивается распахнутая дверь вагона. Ветер бьет в лицо, пробирается за воротник. Но уже не леденит, как прежде. Всюду, во всем чувствуется скорая весна.

«…Милый «Князь Игорь»! — думает Тоня. — Хороший, хороший человек. Придет лето, зашумят сады… И я пройду по ним, как он просил, и вспомню его обязательно».

„КАКТУС"

В темной прихожей, тесной и забитой вещами, как каюта третьего класса, Николай Сергеевич, по прозвищу «Кактус», натолкнулся на велосипед. Велосипед был недавно смазан, и Николай Сергеевич, несмотря на темноту, понял это.

— Это удивительно! — заявил он выскочившей на шум соседке. — Как мог уважающий себя человек поставить эту вещь поперек дороги. А вот это? Кто избавит меня от этого? Что я, по-вашему, должен делать? Это машинное масло! — Николай Сергеевич освещал себя спичками и, по мере того, как картина бедствия прояснялась, все более сердился.

— Этой пижаме нет еще и двух лет. Она могла бы пережить ваших внуков. Это же шелковое полотно! Дерите его зубами — и зубы останутся на полотне.

— Я постираю вашу пижаму в «Новости» — ничего не будет, — сказала соседка.

— В «Новости»! — застонал Николай Сергеевич. — Она постирает в «Новости»! После такой стирки моя пижама будет годна только для мытья окон! — Николай Сергеевич вконец расстроился и убежал к себе. Он сорвал со стены женский календарь и принялся отыскивать в нем «полезные советы».

Квартира еще немного пошумела и поволновалась, обсуждая событие, потом жильцы успокоились и разошлись по своим комнатам. Всем было жаль Кактуса — человека одинокого и теперь уже пенсионера. Правда, они частенько обижались на Кактуса за его придирчивость, вспыльчивый нрав и пристрастие к поучениям. Особое внимание Кактус обращал на детей, и дети любили Кактуса. Его холостяцкая комната, запретная для взрослых, всегда была открыта для малышей.

— Ну, что у тебя с математикой? — спрашивал Николай Сергеевич Петьку — сына Марин Степановны, той, чей велосипед поставлен был на дороге.

— А ну ее! — Петька махнул рукой около уха (это был любимый Петькин жест). — Пару схватил. Вышел я решать пятьсот четвертую, ну, решил. С ответом сошлось. А она посмотрела и говорит: «Подогнал под ответ. Такого решения быть не может». Как это не может, если все сошлось!

— А ну-ка, дай-ка задачник, — Кактус долго изучал условие задачи, грызя карандаш. — Без сомнения, это сложные проценты.

— Сложные, — поддакивал Петька, трогая разложенные на столе марки.

— Ну-с, — Кактус бросил карандаш на раскрытую тетрадь, — разберем эту задачу. — Он обстоятельно и неожиданно терпеливо объяснил Петьке решение и попросил его повторить.

— А эти нам задали на завтра. — Петька заискивающе подвинул задачник. Кактус внимательно прочел и закрыл учебник.

— Не получится, — упавшим голосом сказал Петька и отвернулся к окну.

— Обязательно получится. Когда сделаешь, покажи. — Кактус снял очки и смотрел, как Петька собирает книги.

— И еще у меня немецкий… На «футурум» упражнение дали…

. — Это ты с матерью разберешь.

— Нету ее, — Петька щелкнул замком портфеля. — На тренировки подалась. Скоро у них первенство…

— Ладно, — Кактус махнул рукой, — приноси и немецкий. Разберемся как-нибудь.

Потом он пошел на кухню, сварил суп из горохового концентрата и кашу. Садясь обедать, он снял скатерть, поставил на стол бутылку минеральной воды, солонку, прибор, Кончив с обедом, Николай Сергеевич сунул тарелки в раковину и открыл кран с горячей водой. Посуда «мылась» сама Он стоял и смотрел. Потом вынул тарелки и поставил на полку — сушиться. Двери в комнатах не запирались — люди жили вместе не один год и знали друг друга. Проходя по коридору, Николай Сергеевич услышал за дверью Федоровых жалобное мяуканье. Он заглянул. На пороге сидел серый котенок и с надеждой смотрел на человека. Николай Сергеевич вернулся на кухню, налил в блюдечко молока. Подождав, пока котенок наестся, он водворил его на место. На столе оставил записку: «Я брал ваше молоко. Если заводите животное, следует помнить, что его надо кормить».

Вечером на кухне было тесно. Вернувшиеся с работы женщины спешили с обедом. Пылали газовые конфорки, лилась вода, и кто-то отбрасывал ногой вертящегося в кухне котенка.

— Вот, полюбуйтесь, — Федорова кончиками пальцев достала из кармана передника записку. И протянула ее Марии Степановне. — Все воспитывает. Одно слово — Кактус. Лезет везде своими колючками.

Мария Степановна чувствовала себя виноватой перед Кактусом за утреннюю историю с велосипедом. Она промолчала.

— Торчит целый день дома, от безделья скоро стихи писать начнет, — не унималась Федорова. — Подумаешь! Напоил кошку! Ну напоил — и спасибо, Сиди, да помалкивай! Тоже мне, Иисус Христос!

— Не надо так… про Кактуса. Он хороший… — Пятилетняя дочь Федоровых Зиночка смотрела на мать с мольбой. — Кактус мне медведя починил. Он всех жалеет…

— Тысячу раз тебе говорила — не суйся в разговоры взрослых!

— А Кактус все равно добрый! И он говорит, что «не суйся» — это плохое слово! — выкрикнула Зиночка и убежала.

— Полюбуйся! — Федорова махнула шумовкой в сторону прикрытой двери соседа. — Он воспитывает мою дочь. Скоро она заявит мне, что я не так живу…

* * *

Светило обманчивое солнце но было ветрено и сыро. На веревках посреди двора трепыхало белье. Между вещами с визгом бегали дети, прячась за простыни и одеяла. Неподалеку от них мальчишки били прутьями по луже. Каждый увертывался от брызг и норовил посильней облить соседа. В глубине двора, на кучке серых потрескавшихся бревен сидел Николай Сергеевич и читал «Жизнь насекомых» Брема. Время от времени он поглядывал на детей. Потом подошел к мальчишкам и предложил:

— Давайте поработаем вместе. Мне сейчас пришло в голову, что из нашего двора можно сделать неплохой садик. Посадим кусты, траву посеем, поставим скамейки. Скамейки мы тоже смастерим сами. Делается это очень просто — надо врыть в землю два бревна и сверху прибить доски.

— Нету досок. И песку тоже. И кустов этих. Где их взять? — заявил пятиклассник Женька Маслов по прозванию «Боцман» — самый решительный и бесстрашный среди мальчишек. Он ходил в старом кожаном шлеме и на запястье левой руки носил толстый ремешок от часов.

Николай Сергеевич угадал в нем предводителя и говорил дальше, обращаясь к нему одному. Их обступили. Слушали, сначала хихикая, а потом молча. Подошли девочки с мокрыми прыгалками в руках. Женьке Боцману понравилось предложение Кактуса, но он еще не сдавался.

— Домоуправ ни одного гвоздя не даст. Знаем мы. Вон в пятом подъезде у Зойки Трифоновой ванная сломалась. Так они третий месяц в баню ходят или на Усачевку к тетке ездят помыться.

— Ездим, — подтвердила Зойка и вздохнула.

— Ну вот что, — Кактус положил на плечо Боцману сухую коричневую руку. — С домоуправлением я сам договорюсь. А ты организуешь ребят. Ну — по рукам?

— Ладно уж… — Боцман посопел. — Мы это устроим… Только чтоб не весь двор это самое… Обзе-ленять… Нам футбольную площадку нужно.

Теперь у Николая Сергеевича не было свободной минуты. Он ездил куда-то насчет кустарника, ходил, договаривался. По утрам сидел у конторы, ожидая домоуправа.

Скоро во дворе закипела работа. Расчищали землю от камней и обломков, вскапывали, протягивали от колышка к колышку бечеву, деля двор на газоны. Кактус почти не бывал дома. Не обедал — наспех выпивал стакан чаю с бутербродом. Он работал наравне с ребятами, а когда его лопата начинала двигаться медленнее и странный туман застилал глаза, он громко шутил или неумело, высоким старческим голосом запевал песню. Песен он знал много, некоторые из них были не знакомы ребятам. И когда его голос начинал одиноко звучать в гулкой тишине двора, Николай Сергеевич смущался, вытирал лицо большим клетчатым платком и говорил:

— А вот еще есть песня «Пионерская картошка» или «Каховка» — вы их знаете…

Десятки юных голосов подхватывали песню, и лопаты глубже уходили в землю, и лейки наполнялись водой до самых краев.

* * *

Петька стоит перед диваном с раскрытым задачником и смотрит на Кактуса.

— Что это с вами, Николай Сергеевич?

— Да ничего, милый. Ничего. Жарко вот что-то, и «душа» болит, — он похлопывает себя по груди и слабо улыбается. — Я вот тебя попрошу — передай Боцману, когда будут высаживать жасмин, обязательно в лунку надо сыпать чернозем. Жасмин уход любит. Не забудешь? Я боюсь, как бы ты не забыл…

— Да что вы, Николай Сергеевич? Да я сейчас побегу и скажу. А что, может, вам чаю согреть или чего еще?

— Жарко, милый, не хочу.

Петька срывается с места и без шапки перебегает под дождем в Женькин подъезд.

Боцман в трусах и с гирей в руке открывает ему и выслушивает наказы Кактуса. Потом они оба роются в коробке из-под печенья «Расцвет» и ищут стрептоцид. На всякий случай они прихватывают с собой еще касторку и зубные капли и бегут через двор. На лестнице им попадаются носилки с двумя санитарами и на носилках — Кактус. Он облизывает губы и не видит их…

Ребята переминаются с ноги на ногу и печальными взглядами провожают носилки. Потом Боцман спрашивает шепотом:

— Послушай, а что такое кактус?

— Это… это, в общем, колючка. В пустыне живет… В Америке…

* * *

В палате светло. Солнышко припекает совсем по-весеннему. В раскрытую форточку врываются воробьиные голоса, и поэтому совсем уже обидно лежать теперь здесь с воспалением легких… Николай Сергеевич кладет руки поверх одеяла. Он шевелит пальцами и смотрит на них. Незаметно он засыпает, а когда открывает глаза, то обнаруживает на своей тумбочке кулек с яблоками, банку земляничного варенья и письмо. Конверт толстый. Николай Сергеевич раскрывает его и находит несколько записок. Одна от Марии Степановны, другая от Федоровых. Они обещают приехать, как только к нему будут пускать. Последняя записка от ребят. Николай Сергеевич читает, и глаза ему застилает туман. Расплываются буквы, Николай Сергеевич хмурится, и туман исчезает.

«…Все кусты у нас зазеленели. Только два еще голые. Но мы считаем, что они просто поздние. Так что насчет них не беспокойтесь. А в комнате вашей мы побелили, и Боцман ваше радио починил, и вообще мы все с нетерпением ждем вас домой».

Николай Сергеевич прячет письма под подушку. Он лежит улыбаясь и поглядывает на зеленую ветку за окном.

ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

В дверях проходной Светлана Петровна столкнулась с возвращающимся в бюро конструктором Павловым.

— Что это вы, как бабушка, в платке? — спросил он ее. — Пора переходить на шляпу — весна не за горами,

Светлана Петровна пожала плечами и не ответила. Она не любила Павлова, и когда он вошел в состав четверки, разрабатывающей новый проект, совсем этому не обрадовалась. Ей казалось, что он сомневается в ее знаниях, не верит в нее, как в специалиста. Она и сама не знала, откуда возникла у нее эта неприязнь к Павлову. Может быть, со слов мужа, может быть, еще почему-либо. Она холодно поблагодарила его за совет, а втайне даже рассердилась на глупую шутку о шляпе и платке.

По дороге Светлана Петровна зашла в детский сад за дочерью. До самого дома Лидочка рассказывала ей свои новости и, подпрыгивая, шла по краю тротуара, держась за кончик маминой варежки.

Дома было холодно. Светлана Петровна принесла из сарая дров, затопила. Весело затрещали нижние сухие щепки. В печи загудело.

За синим стеклом падал частый снег. Ветер относил его в сторону, и снег покорно ложился на косячок оконной рамы. Светлана Петровна стояла, прижавшись лбом к холодному стеклу. Она дышала на него и потом перечеркивала тонким пальцем вспыхнувшее на зеркальной поверхности туманное облачко. Потом она вздохнула, провела ладонью по стеклу, словно хотела стереть с него свое отражение. Кончалась зима. Самая трудная зима в жизни Светланы Петровны.

Она вошла в столовую, тихонько подвинула стол, зажгла сильную лампу под эмалированным зеленым колпаком. Серебряные пуговки кнопок плотно сидели по краям листа, прижимая его к чертежной доске. Все было в обычном порядке: сбоку лежали отточенные карандаши, стояла баночка с тушью, поверх бритв и исчерканных листков лежала готовальня.

Светлана Петровна работала в конструкторском бюро на большом заводе. На этом же заводе до прошлого года работал инженером по сборке конструкций ее муж — Леонид Данилович Артемьев. В прошлом году он оставил семью и перевелся в главк.

Светлана Петровна откинулась на спинку стула, опустила вдоль тела уставшие руки. Последняя неделя была напряженной: министерство торопило заводских конструкторов поскорей ликвидировать недостатки в проектах двух новых машин. Эти машины пойдут в массовое производство. Их появления ждут многие заводы страны.

Телеграмма из министерства пришла еще на прошлой неделе. Работы было много. Но даже сейчас, склонившись над чужими чертежами, Светлана Петровна поминутно ловила себя на том, что думает о своем проекте. Она сердито хмурилась и снова вчитывалась в лежащий перед глазами чертеж.

Окончив работу, она осторожно скатала чертежи, подошла к кровати. Девочка спала. Сейчас ее личико удивительно походило на лицо отца. Пепельные пушистые ресницы, широкие брови, лежавшие на круглом лбу, были такие же, как у Лени. Темно-русые волосы, немного курчавые у висков, разметались по подушке. Только рот был мамин. Серьезно, не по-детски поджатые губы вызывали у Светланы Петровны удивление и гордость. Часто, расчесывая пушистые волосы девочки, она вдыхала ее теплый родной запах, болтала веселую, ласковую чушь, которую нельзя повторить и запомнить, но взглядывая на крепко сложенные губы ее рта, начинала говорить с ней сдержанно и серьезно, и такой тон больше всего нравился Лиде.

Мать, наклонившись над кроваткой, с тоской и нежностью вглядывалась в лицо дочери. Она думала о том, что много работает и поэтому занимается с дочерью только по воскресеньям, что подходит весна и Лиде нужно демисезонное пальтишко. С ресницы упала и поползла по щеке слеза. Светлана Петровна нахмурилась и вытерла слезу полотенцем.

Было слышно, как по площадке прошаркали ноги. Так ходил только сосед — старый доктор Николай Иванович. Часто по вечерам он заходил к ней, присаживался у стола, рассказывал что-нибудь.

Светлана Петровна взглянула на часы: десять. «Поздно. Устал, наверное», — подумала она и решила не звать старика. Но доктор остановился перед ее дверью и тихонько постучал по почтовому ящику.

— Желаю здравствовать, Светлана Петровна. Поздно я сегодня, извините, — старик достал из чемоданчика сверток, перевязанный голубой ленточкой. — Лидочке вашей. Поздравляю с днем рождения дочери. С удовольствием посидел бы у вас, но — час поздний…

— Да что вы! Проходите, Николай Иванович! У меня как раз чайник вскипел. Посидим. А ко мне вчера после работы сослуживцы заходили поздравить. Ну, я с ними заболталась и ничего не сделала. А сегодня Лиду уложила пораньше и все-таки кончила срочный заказ.

— Я буду с вами ссориться. Зачем вы берете работу? Устаете, забот много, да еще по вечерам портите зрение.

Светлана Петровна достала из буфета чашки, сахарницу, блюдо с нарезанным пирогом. Подняла к доктору осунувшееся лицо. Голубая кофточка делала ее еще более бледной. Высоко под горлом кофточка была застегнута желтоватой костяной брошкой. И доктор вспомнил, что эту брошку когда-то ей подарил муж.

— Знаете, я беру домой работу только затем, чтобы не сидеть сложа руки. От безделья лишние мысли лезут в голову, а я этого не люблю. — Светлана Петровна улыбнулась одними губами. — Мне очень сегодня не по себе. Николай Иванович, вот посмотрите, — она сунула доктору смятую телеграмму. — Отец вспомнил, что у дочери день рождения… Кажется, телеграмма — пустяк, а как-то всплыло в памяти многое. Эти два дня я много думала о нем, и знаете, доктор, — Светлана Петровна кивнула на телеграмму, — ведь наш разлад начался не с прошлого года. Он встретил как-то, находясь по делам в Москве, женщину, которую когда-то любил. У каждого есть в прошлом что-нибудь незабываемое. Я уважала его прошлое, но считала, что с ним покончено. Когда он вернулся и рассказал мне о встрече с этой женщиной, я вдруг почувствовала, что до конца еще далеко. Потом она приезжала сюда, но я узнала это много позже от его друга… Вы помните, он часто по делам завода бывал в Москве, в министерстве. Я знала, что он видится с ней, потому что он возвращался каким-то рассеянным. И я чувствовала, что становлюсь ему чужой. Однажды я чистила его пиджак и нашла письмо. Он писал, что я согласна на развод… А ведь я же ничего, ничего не знала…

Она встала, подошла к темному окну, выбросила в форточку скомканную телеграмму и вдруг расплакалась тихо и неутешно.

Когда она подняла глаза на доктора, он сидел, уткнувшись в «Советский спорт». Седые клочки бровей собрались к переносице. Худая старческая рука твердо, без дрожи, держала на весу газету.

— Кончили? — спросил доктор недовольно. — О чем вы плачете? Может быть, о неудавшейся жизни? Да ваша жизнь только начинается. Впрочем, если вы расположены сейчас плакать, то я уйду. Слезы, знаете, дело личное и, осмелюсь добавить, лишнее…

— Да, плакать не годится. — Она вытерла слезы. — Не знаю, как это у меня получилось… Давайте, я вам еще чаю налью. — Она принесла ему чай, подошла к зеркалу, достала из сумочки помаду и легонько провела ею по губам.

— Ну вот, и опять я красивая и веселая, — пошутила она. — Конечно, Николай Иванович, слезами горю не поможешь.

Светлана Петровна проводила доктора, прошлась по комнате, поправила висящий над кроваткой коврик со смешными зайцами, переложила на пустующий диван толстые ватманские трубки и присела. Она думала о том, что завтра надо начинать новый день, работать, работать, забыв обо всем, ничем не отвлекаясь. Завтра она закончит свой проект и сдаст его, а потом вернется домой и опять, как сейчас, останется наедине со своим горем…

До боли сжала она руки, так что проступили полосы от пальцев. Тоскливая пустота одиночества царила в душе, выглядывала из каждого угла темной комнаты. Ей было душно, во рту пересохло.

Она напилась прямо из крана. Вода была противно теплая.

Девочка по-прежнему спала.

Серая полоска света лежала на вышитом зайце.

Незаметно шли минуты, может быть, часы… Заяц все грыз морковку, изредка подмигивал бисерным глазом…

Прошел месяц. Как-то утром Светлана Петровна проснулась от яркого солнечного луча, падавшего на лицо. Она зажмурилась и села. Лида, стоя в одной рубашонке у окна, ловила зеркальцем солнечного зайчика. Было воскресенье. За стеной пело радио. Светлана Петровна быстро оделась, наскоро приготовила завтрак, проводила Лиду во двор.

Кончилась зима. Сугробы осели, стали серыми, точно сверху и с боков кто-то посыпал их золой. Воздух был добрый, теплый. Мороз уже не обжигал губы, и пар мягко клубился у рта.

Светлана Петровна постояла на крыльце, улыбаясь чему-то, потом вернулась и села за пианино. Она отыскала в нотной папке любимый свой романс «Весенние воды» Рахманинова. Размяла пальцы, уселась поудобнее. Квартира наполнилась мощными радостными звуками. Звуки вырывались из-под пальцев, пианино обрадованно гудело, и на певучей зеркальной крышке лежало солнце.

По лицу Светланы Петровны катились слезы, и она не вытирала их.

…«Весна идет. Весна идет. И тихих теплых майских дней румяный светлый хоровод толпится весело за ней!»… Светлана Петровна опустила руки и сидела, откинув голову, прямая и торжественная.

Во дворе, возле круглого, как перевернутая чашка, сугроба, из которого торчала облезлая елка, дети катали комья для снежной бабы. Лида, с трудом переставляя ноги в маленьких галошках, катила перед собой огромный ком. Но вот ком остановился — и ни с места. Светлана Петровна видела, как на помощь подошли Таня из соседнего подъезда и сын дворника Вовка с вечно красным носом, в черных большущих валенках. Комья установили один на другой, и вот глянула на прыгающих внизу ребятишек изумленными угольными глазами чудо-баба, пожалуй, последняя в этом году. Лида махала почерневшими промокшими варежками, счищая снег с Вовкиной шапки, смеялась, знакомо приподымая брови.

У матери задрожали губы. Она стиснула ладони, перевела взгляд на засыпанный снегом палисадник. Мимо ограды прошли три знакомые фигуры. Она узнала сослуживцев и подумала о том, что надо пойти их встретить. Но вспомнила, что дверь не закрыта, улыбнулась, пододвинулась к пианино и снова раскрыла «Весенние воды» на первой странице.

— А мы к вам как гонцы весны явились. Так получается, — смеялся с порога Павлов, снимая шапку. — Хороша погодка! — Он стряхнул с шапки снег. — Люблю я весну, Светлана Петровна, знаете, снег с полей исчезает, и кажется, будто и этот вот снег (он коснулся перчаткой виска) исчезает тоже… Ну-с, мы, собственно, за вами. Собирайтесь. Вчера у меня родился внук — это раз. Во-вторых, директор сообщил, что наш проект утвержден. А, в-третьих, смотрите, — весна. По такому поводу можно повеселиться. Так я говорю? — Он обернулся к стоящим позади.

— Собирайтесь, Светлана Петровна, — поддержали они Павлова. — У Сергея Митрофаныча дома пироги пекутся. Дым коромыслом.

— Мама, куда мы идем? — спрашивала Лидочка. — В зоопарк?

— Нет. В гости идем. Зоопарк еще не работает. Но скоро откроется: видишь, как тепло. И снег тает, — весело отвечал Павлов, перенося Лиду через лужу.

— Действительно: снег уже тает… — сказала Светлана Петровна и поняла, что самая тяжелая в ее жизни зима навсегда кончилась.

ПОРТРЕТ ЖЕНЫ ХУДОЖНИКА

Сергей Платонович Щукин, художник, немолодой уже мужчина с твердым взглядом зеленых глаз и красивыми седыми волосами, ходил по мастерской и насвистывал марш из «Аиды». Одет он был в блестящие ботинки с острым носом и длинный мягкий халат. За прямыми плечами Сергея Платоновича было 50 прожитых лет. Кроме того, у него были слава, почетные звания и порок сердца. Он любил туго накрахмаленные воротнички, кофе с лимоном и женщин. К жене он давно привык и был с ней очень вежлив.

Лидия Ивановна с незапамятных времен работала по специальности в металлургическом институте. Она была умна, молчалива. С годами она научилась прощать, и это стало чертой ее характера.

Было воскресенье. Лидия Ивановна вышла к завтраку в глухом сером платье с перламутровой брошью под подбородком. Узкие, укороченные рукава высоко открывали ее гонкие кисти с чистыми длинными пальцами без маникюра. Она положила в кофе два тонких ломтика лимона и посмотрела на мужа. Он наклонил голову. За окном шел снег, и в его долгом нерешительном падении было что-то утомительное. Лидия Ивановна подумала, что раньше, как ей казалось, снег падал как-то иначе и был другим, не таким тихим и грустным, как теперь.

Сергей Платонович пошелестел газетами, потом бросил их на подоконник и тоже посмотрел на снег. Он подумал, что, несмотря на погоду, можно, пожалуй, поработать. Лидия Ивановна угадала.

— Будешь писать? — спросила она, продолжая глядеть на снег.

— Да. Натуру.

— Кого же?

— Тебя.

Лидия Ивановна шевельнула бровями. Она была удивлена и обрадована. Пожалуй, больше удивлена. Сергей Платонович и сам был удивлен этим внезапным решением. Оно даже позабавило его. И, как человек жизнерадостный, он сразу пришел в прекрасное расположение духа.

Через полчаса квартира Щукиных стала неузнаваемой. Повсюду — на спинках кресел, на диване, на столах лежали вещи Лидии Ивановны — ее платья, накидки, шали. А Сергей Платонович прохаживался среди всего этого, присматриваясь к оттенкам тканей, делая различные комбинации, нетерпеливой рукой отбрасывал непонравившиеся на диван. Наконец, он остановился на черном домашнем платье. Лидия Ивановна, растерянная и помолодевшая, причесывалась перед овальным зеркалом в прихожей. Сергей Платонович стоял в дверях, наблюдал, — он уже работал.

Лидия Ивановна не позировала, не задумывалась. Просто сидела. Ей доставляло удовольствие просто так сидеть перед ним, быть с ним вдвоем так долго и знать, что все это время он думает о ней. Может быть, не именно о ней, а об освещении, о складках одежды, о повороте головы, но все равно это было приятно. Она плыла в каком-то тягучем, теплом полузабытом ощущении душевной близости с мужем. И была благодарна ему за это ощущение.

Как это случается с людьми талантливыми, по-настоящему одаренными, Сергей Платонович постепенно весь ушел в новую свою работу и забыл о том первоначальном настроении, которое у него было, и о той забавлявшей его вначале мысли о портрете жены.

Писать было легко и странно. Уже в конце второго дня Сергей Платонович вместе с усталостью почувствовал профессиональное удовольствие и с нетерпением подумал о завтрашнем дне. Новое дело захватило его, как это обычно с ним случалось, и он сердился на зиму, с ее ранними сумерками и редкими солнечными часами. Он был уже немолод, этот художник, и коварная северная зима не имела права воровать у него, может быть, уже сосчитанные дин.

Во время работы они переговаривались. Лидия Ивановна безошибочно узнавала моменты напряжения его мысли и минуты ее расслабления. Когда напряжение ослабевало, она рассказывала что-нибудь. Он поддакивал. И снова погружался в свое.

— А помнишь, как мы ехали в Казахстан? — спросила Лидия Ивановна однажды. Он стал вспоминать. Это было в октябре сорок первого. Эшелон тащился пыльным лесом. Потом выжженной степью. Это было очень долго. Стояли на каждом разъезде, пропускали эшелоны с заводами и другие — с красным крестом… Он болел, тяжелый жар. И бледная Лидия Ивановна, запыхавшаяся, с тремя драгоценными порошками сульфидина, выпрошенными, не то выменянными для него. Потом — маленький городок, работавшая по ночам районная газета, в которую он делал карикатуры. Карикатуры были плохие, он не умел этого. Но все работали… Лида — на оборонном заводе. Он помнит ее руки, руки тех лет — с трещинками, с ранками от эмульсий и металла. Он часто рисовал тогда эти руки. Потерялись или есть еще где-то эти обрезки ватмана? Он вспоминал и удивлялся, что чуть всего этого не забыл. И сравнивая руки, добавлял что-то к тем рукам, которые были теперь па холсте.

— А помнишь, когда родился Павлик? Жара, все окна настежь и цветы, много цветов кругом…

И он писал рождение сына восторг и певучую нежность в лице жены. И потом — скорбь, нелепую смерть мальчика и молчание и муку этих женских губ, таких спокойных теперь…

День за днем Сергей Платонович все больше увлекался работой. Своей безошибочной интуицией он угадывал в том, что делал, что-то новое для себя и большое. И робел перед самим собой. В эти короткие Дни он болезненно и остро переживал все свое прошлое. Долгая их жизнь вставала перед ним и ложилась на полотно. Лидия Ивановна воскрешала перед ним все то, что он старался не помнить и едва уже не потерял. Сергей Платонович писал радость своих успехов и боль причиненных им жене обид. Он искал и благодарно находил в ее лице любой день своей жизни, сохраненный ею, и поражался этому каждому дню и писал его. Здесь было все: и усмешка над данью, отдаваемой времени, и осознанная женская гордость, и прозрачная музыка Шопена, лившаяся из-под пальцев семнадцатилетней девочки, любившей его…

Сергей Платонович вытер кисти и вышел из дома. Быстро темнело. На бульваре, в лужах неожиданной оттепели, аккуратно повторялись круглые фонари. Он шел, держась совершенно прямо, и твердо решив не поддаваться ничему. Но отдаленная музыка, чистая и незнакомая, звучала в нем, и чувства, противоречивые и разные, теснились в душе и искали выхода.

Сергей Платонович зашел в автомат и позвонил Нике. Ника шумно ему обрадовалась, и эта радость почему-то оскорбила его. Он постоял несколько мгновений над ворковавшей трубкой и вышел из автомата. Он снова шел бульваром и еще не осознавал, что возвращается домой. С веток срывались редкие капли, тяжелые, словно монеты… Было тепло, как весной.

Дома он быстро прошел, не раздеваясь, прямо в мастерскую и, резко повернув портрет к свету, долго рассматривал его.

Потом он зашел в комнату жены. Лидия Ивановна спала и не знала, какой она человек и что он сидит здесь, одетый, у ее постели.

За окнами пронеслась машина, свистнув стремительными колесами по воде. На мосту погасили фонари. И стало спокойно и темно. И совсем тихо.

В ДРУГУЮ ЖИЗНЬ

Нина отвечает на звонки трех телефонов, носит начальнику на подпись командировки, заказывает междугородные разговоры, регистрирует почту. Так каждый день с девяти утра до шести часов вечера. Она устает, нервничает и выбегает в коридор покурить. Сегодня много почты. Нина записала уже шестьдесят писем, а сейчас ей принесли еще целую пачку…

Она откидывается на спинку стула и усталым, безразличным взглядом глядит за окно. Ей тридцать лет. Четырнадцать из них она работает. Работает преимущественно в канцеляриях, потому что у нее нет специальности. Возвращаясь домой, она готовит и прибирает и перед сном еще пишет на машинке диссертацию для одного врача. Диссертация большая, а почерк у врача неразборчивый. Но это — деньги. У Нины промокают ноги в старых ботинках, ей нужны новые, можно и совсем не дорогие, но обязательно крепкие, чтобы было тепло и сухо. И Юрке надо покупать пальтишко — из старого он вырос.

Всякий раз, идя с работы, она издалека узнает во дворе своего голенастого, смешного, как подросший цыпленок, Юрку. Он размахивает худенькими красными руками, вылезшими из рукавов, и бежит ей навстречу.

Она кормит его щами, поит молоком и садится рядом с ним к пианино проверять урок. Юрка играет на память «Полюшко-поле», и по нотам — еще три упражнения. У сына большие сильные пальцы. Они с недетской уверенностью, легко взлетают И опускаются на клавиши. Слишком большие руки. Пожалуй, даже некрасивые.

Нина смотрит на сына очень ласково и устало, и ей трудно поднять руку, чтобы погладить его. Она идет к крану и ополаскивает лицо холодной водой. Пересаживается к столу и говорит;

— А теперь я попишу немного. Да, сынуля?

Юрка морщится, недружелюбно косится на черное гремящее на столе и хмуро спрашивает:

— Мам, а если нечаянно уронить пишущую машинку, она перестанет быть пишущей, да?

Нина пугается и просит его не говорить глупостей. Юрка вздыхает и принимается за уроки. Они сидят друг против друга под одной зеленой лампой. В стеклянной банке стоит между ними черемуха. С каждым ударом по машинке от букета отделяется и падает на стол белая звездочка. Когда их набирается много, Юрка дует изо всех сил, и лепестки, вспорхнув, летят по столу. Нина глядит сердито.

Потом она долго лежит в темноте и смотрит в открытое окно. Лежит, не чувствуя тела. Голова тяжелая, усталая, что-то давит, мешает подушка. Нина сбрасывает подушку на диван, подкладывает под голову руку, согнув ее в локте. Светится зеркальная дверца шкафа. Нина идет к нему босиком по крашеному полу, придерживая левой рукой сорочку на груди. Она поворачивается перед зеркалом, пристально всматривается.

«Даже в этом «спальном мешке» видно, что я перворазрядница. Гимнастика, метание диска, лыжи — это долголетие, это молодость. А зачем это все? Юрке лет через десять я буду уже не нужна. И уже сейчас не нужна никому другому». Она долго еще думает так, зарывшись лицом в черемуху. Лепестки прилипают к щекам, горьковатый привкус листьев на губах. «Все равно любимая отцветет черемухой…»

Из темной дали коридора приближаются, постукивая, каблучки. Это Валя. Она работает телефонисткой на телеграфе, ей девятнадцать лет, и на май она вышла замуж.

Валя ставит на плитку сковородку с котлетами.

— Ужинать надо молоком.

— Я и то уж говорю ему, а он просит поосновательней, — торопливо, словно оправдываясь, сыплет Валя.

Сковорода разогревается. Валя, морщась, отходит от плиты.

— Не могу я слышать это… когда мясом пахнет. — И внезапно прижавшись к Нине, сбивчиво, скороговоркой сообщает свою тайну:

— Я ему, значит, говорю, чтобы в больницу пойти и все это сделать. А он как встал, глаза на меня поставил: «Если, говорит, такое зверство допустишь, не стану, говорит, с тобой, Валентина, жить…» И не станет — я ж его знаю…

— Прав он, слышишь, цыпленок? — Нина тряхнула ее за плечи. — Прав он, ты его слушайся! — Она отвернулась, закурила вторую папиросу.

Валя еще немножко посмеялась и поплакала и засеменила обратно по коридору, брезгливо отворачиваясь от сковороды.

Нина смотрит ей вслед и потом просто в темноту длинного коридора. Как плохо, что нет у нее мужа. Как любит она детей. И с какой легкостью, хвастовством, восторгом носила бы она сейчас в себе ребенка. Опять ее мучает это слово — «семья», это не сравнимое ни с чем ощущение счастья и полноты жизни и своей нужности этой семье… Плечи, помимо ее воли, вздрагивают, и она едва удерживает слезы. В ней поднимается все ее молодое, здоровое и так незаслуженно обиженное существо. И вся тяжесть и усталость вдруг стремительно отхлынули от головы и разлились по всему телу, и она на мгновение почувствовала всю себя — свои крепкие руки, и плечи, и ноги.

— Господи, ведь не век же так жить! Кругом так много настоящего дела, любви, ласки… Неужели же она не женщина, неужели она не имеет права протянуть руку и, зажмурившись, не глядя по сторонам, прошептать: «Это все мое!»

Нет, она не может. В том-то и беда, что не может. А если бы найти, что ищешь! Тогда бы началась совсем другая жизнь…

* * *

«На Ваш исходящий номер»… Нина записывает содержание письма в толстую книгу под названием «Входящие». У Нины четыре такие книги: две для входящих и исходящих писем и две такие же точно для телеграмм. Бумажки, бумажки. Звонки, звонки… А тут еще беда: затерялся куда-то приказ вышестоящей инстанции — двойной лист «верже» с фиолетовой прокладкой — «подхалимчиком». Сколько шуму, беготни, трепки нервов! Звонит директор, эту же бумагу спрашивает главный инженер, разводят руками начальники отделов. Наконец, бумага находится; она лежала у директора на столе под свежим номером газеты.

Наступает короткое затишье. Звонит директор. Нина заходит в кабинет. Директор сидит, отвернувшись к окну, и пухлой белой рукой крутит очки за одну дужку. Нина думает, что очки мелькают вокруг его руки, как спутник. Директор молча погружается в бумаги, прочитывает и подписывает одно письмо, другое. Нина ждет. К третьему письму он прикрепляет бумажку и пишет на ней: «Нина, зайдите!»

— Я здесь, Семен Иваныч, — напоминает Нина.

— Да, да. Минутку.

— Что же мне, еще зайти? — она указывает глазами на листок.

— Да. Да. Завтра утром. — Он передает ей подписанные бумаги. — Соедините меня с Восточно-Казахстанским совнархозом.

Нина звонит на междугородную. Оказывается, линия повреждена. Покусывая губы, она звонит снова, наводит справки и, вздыхая, снова идет к директору:

— Семен Иваныч, линия с Казахстаном не работает.

Начальник поднимает голову. Лицо его медленно багровеет.

— Вы это скажите кому-нибудь другому.

— Но линия повреждена…

— А меня это не интересует! Подобные безобразия могут быть у кого угодно, только не у меня!

Возражать бесполезно. «Везувий» извергается еще минут пять. Потом Семен Иванович одевается и, опередив Нину, выходит в приемную.

— Я поехал обедать, — бросает он курьеру Марии Ивановне, и та бежит со всех ног в гараж за машиной. Гараж находится во внутреннем дворе. Мария Ивановна семенит по тонкому снегу, и черные асфальтовые следы остаются у нее за спиной. Вернувшись в приемную, Мария Ивановна кашляет, кутается в платок. Нина молча записывает письма.

…«На Ваш исходящий номер сообщаем, что с 195… года наш завод автоматических весов не производит».

— И чего ты, глупая, тут сидишь? — подступается Мария Ивановна. — Молодая, ученая, в бумажки эти похоронилась. За тысячу рублей душу из себя вынаешь… — Мария Ивановна наливает себе кипятку и, обхватив стакан ладонями, прихлебывает. — Я-то смолоду как жила! Со Степаном на плотах ходила. Кашу варила. Песни играла. Бывало, катимся себе вниз, воды не слыхать, теменюка такая, что песни вовсю орешь, чтобы, значит, не страшно… Звезды в глаза так и катются, так и катются… Вот — жизнь! Да и после, с детишками уже, в городе жили. Сперва уборщицей была при больнице, потом в няни повысили. Хорошая специальность — и уважение тебе, и почет… Эдакого крику никогда не было. Я б и не потерпела.

— Хорошо вам с мужем-то. Чуть что не так — за плечи спрятались — и вся беда. А я одна. Мать-одиночка называюсь. Каждый месяц пятьдесят рублей на Юрку получаю от райсобеса. А по двести в музыкальную школу плачу. Есть, пить надо, одеваться надо? — Нина подняла от бумаг возбужденное, в пятнах лицо. — Девять классов у меня. Куда я с таким «дипломом»?

— Глупость все одна. Боишься ты другой жизни. Вот и живешь незнамо как. Слезы в платочек спускаешь…

Распахнулась соседняя дверь. Главный инженер подошел, крупно шагая, бросил Нине толстую пачку писем. Засмеялся.

— Не помните, Ниночка, в какой из восточных деспотий зародился и расцвел бюрократизм? Кажется, в Вавилоне? Да, да, кажется, там. А потом у них египтяне поучились, потом уж пошла эта зараза по всему свету! Конечно, какая-то деловая переписка нужна. Но, помилуй, бог, не в таком же количестве! Как вы на это смотрите,

— Косо я на это смотрю.

— Вот и отлично. А сможем мы это изменить?

— Где там! Разве только если сверху…

— Надо и «сверху», и «снизу», иначе не получится. Надо всем вместе. А замечательная пойдет тогда жизнь! И вы, Нина, станете каким-нибудь специалистом, а ваш сын будет выступать с симфоническим оркестром Союза! Великолепная пойдет жизнь!

Он ушел, улыбаясь и веря тому, что говорил. Мария Ивановна тепло посмотрела ему вслед:

— Чего это разулыбался наш вдовец! Гляди, с двумя остался, а все в жизни не сомневается…

— Он главный инженер. Таким людям всю дорогу ветер в спину…

— Брось, девка! Знаю, все знаю, початая твоя жизнь. А держаться надо! Что сделаешь! Может, и тебе счастье выпадет.

— Все говорят: все у тебя будет. Говорят про будущее, потому что не верят. Никто нс верит, а все говорят! Почему? Ну, кому нужна эта ложь? Да скажите вы мне прямо: «Все, Нинка, кончено. II не ерепенься зря». Я такого человека расцелую за правду.

* * *

Незаметно катятся дни. Прошло еще два месяца.

По утрам, идя на работу, Нина видит парней и девушек около райкома. Они о чем-то спорят, спрашивают, теребят тех, кто выходит из дверей. Сбиваются кучками, курят и, потоптавшись еще немного, поднимаются в райком. В толпе паренек. Весело болтаются тесемки ушанки. Гармонь ходит вправо и влево, согласно с движением тесемок. «Вьется дорога длинная, здравствуй, земля целинная…»

— Куда это вы? — интересуется Нина.

— Куд-кудах-тах-тах-тах! — кричит паренек, приседая. Хохочут парни. — Маникюр себе наводить едем. На Норильский комбинат… «Вьется дорога длинная, здравствуй, земля целинная…» — Ребята уносят песню в райкомовский двор. Нина медленно идет дальше. Вспоминает сорок первый год. Ей шестнадцать лет. Их таких много. Роют противотанковые рвы… Земля, земля, холодная, злая, неподдающаяся лопатам. Стынет песня на ветру: «Мы не дрогнем в бою за столицу свою…» Бьют палкой по рельсу. Перерыв. Девчата достают из котла ложками обжигающий кулеш. И потом, привалясь одна к другой, поддерживая друг друга спинами, молча глядят на стылые комья земли, на свои руки, в пустое небо.

А этим, сегодняшним, она чужой показалась. «Маникюр едем делать», — вспоминает Нина. Но звенит звонок, и она опять ставит печати на бензиновые талоны, командировки и справки, записывает почту, отправляет телеграммы. Только все время думает о чем-то своем и невпопад отвечает на директорские звонки. Весь район, — да что там район! — все доснимались с места, целыми семьями едут бог весть куда, на север, на восток… Вот и главный инженер тоже. Он рад новому назначению, с удовольствием рвет какие-то бумажки, кидает на пол папки и по одному приносит Нине найденные в ящиках карандаши. Почему-то Нине грустно. Зачем он едет? Плохо ли ему тут? Она дарит ему марки: «Ребятам вашим. Возьмите». И уходит из его разгромленного кабинета с таким чувством, как будто у нее отнимают что-то дорогое, тайное, ее, Нины, собственное. А почему? Что, собственно, случилась? Да ничего, брось. Это пройдет. Господи, пройдет! Опять «пройдет»? А что же останется? Останется этот незыблемый стол, эти телефоны, вся ее жизнь…

Звонит директорский селектор.

— Нина, зайдите!

Он подает исписанный круглым благополучным почерком лист:

— Обязательно на бланке. Отправьте сегодня же.

Нина закрывает спиной дверь, читает на ходу: «Председателю городского Совета депутатов трудящихся… Убедительно прошу Вас… Мне, как члену редколлегии журнала и члену такого-то комитета, полагается бесплатный абонемент на два лица в театры города…»

* * *

В субботу Нина и Мария Ивановна поднимались на шестой этаж большого дома на Ордынке. Увидев внизу на черной пустой шахте лифта объявление, Мария Ивановна ахнула и, расстегнув пальто, решительно полезла вверх. Дверь нм отворил младший из сыновей — Толька. Щеки у него были измазаны повидлом, на плече болтался пустой футляр от ФЭДа.

— Отец картошку чистит, — сообщил Толька и, не спрашивая, кто пришел, и не оборачиваясь, убежал в комнату.

— Извините, пожалуйста, здравствуйте, — главный инженер стоял в дверях, мыльная пена повисла у него на локтях. — Знаете, эти сборы…

— Уж мы-то знаем, милый! — Мария Ивановна засуетилась, забегала, и через пять минут ей были уже известны все «тайны» чужой квартиры: и где веревки хранятся, и где лежит острый нож.

Когда увязали вещи, Федор Петрович достал из пустого буфета коньяк, подошел к Нине.

— Будете пить? Мне очень хочется, чтобы вы выпили сегодня за меня, за дорогу и за все, что было.

— Да что было-то! Я ничего такого для вас и не сделала.

— Это неважно. Все равно — спасибо. За все, что было, за то, чего никогда не было, и, может быть, не будет. — Он очень пристально, очень грустно глянул на нее. — А что, Ниночка, может, и вы надумаете? Бросьте вы, милый человек, свои входящие — исходящие! Не по вас это…

— Это то, что сейчас страшнее всякого, что у меня было… Я ведь одна живу, обид было — слава богу. А как села за стол этот, так и вовсе стала, как автомат. Другой раз вспоминаю, как в войну жили: и мерзла, и голодно было, а хорошо! Наработаешься так, что заснуть не можешь, лежишь, плачешь, руки свои больные гладишь, а сна нет. Ведь знаю я, знаю; живут и сейчас люди, и время-то не хуже того. Но вся эта новая жизнь меня не касается… Я вроде мимо проплываю, и хочу разглядеть, как и что кругом, и — не успеваю!

— Ну, а какой же вывод? Вывод давайте!

— Ладно уж! Я без выводов. — Нина нахмурилась и отошла к двери, прислонилась к косяку и смотрела долго, тихими печальными глазами на то, что было еще недавно домом, а теперь уже стало просто комнатой, равнодушной, пустой, ничьей.

На вокзале Нина потерялась в толпе. Ее долго искали, оглядывались, звали.

Она покрутилась немного в вокзальной сутолоке, поискала и — ушла.

Наступила весна. Старенькие ломики юго-западного района, где жила Нина, еще больше почернели. Снег стаял, и теперь казалось, что улица переехала этажом ниже. Домишки еще глубже зарылись в землю, словно надеялись, что она, добрая, приютит и защитит их от наступающих со всех сторон каменных громад.

— А наш дом сносить будут, — сообщила однажды Нина.

— Сносить? Да как же ты, а? — Мария Ивановна всполошилась.

— А чего мне! Мне все одно.

— Одно, да ино. Дом-то обжитой — так и стены в помощники…

— Дадут новый. С горячей водой. Только мне все равно: хоть в новом, хоть в старом. Жизнь-то от этого не меняется…

Вскоре пришло письмо от Федора Петровича. Сверху, на первой странице, повыше даты стояло: «Письмо не последнее». Он писал, что живут они в общем-то неплохо, ходят на лыжах, получили две комнаты в новом доме и что из газет и московских журналов ему, хитрому, все известно.

Нина прочла письмо от начала до конца несколько раз. Ей стало жалко Федора Петровича, хотя знала, что он доволен всем. И сейчас уже понимала, что поступок его самый обыкновенный и, пожалуй, даже правильный. Но ответа она не послала, потому что не знала, что писать.

Он понял. И тогда пришло совсем уж большое письмо. Нина прочла и расплакалась. Ночью она не спала и пришла на работу молчаливая и злая. Потом бегала куда-то, что-то узнавала. Она переменилась, ей казалось, что все, что было с пей еще совсем недавно, было сном. А теперь, когда она не спит, надо вставать и куда-нибудь идти и что-то делать.

Через две недели она послала ответ: «Уважаемый Федор Петрович (она сначала написала «дорогой», но потом старательно зачеркнула — кто его знает: может, он машинально или как-то там еще это написал, что она — «дорогая»)!» Нина писала, что пока живет без перемен, но что это скоро кончится. «Уеду я. Найдется и для меня дело. Мне даже кажется, что оно меня ждет».

Нина едва дождалась конца дня. Она выбежала со звонком, и на лицо ей, на руки, на письмо упало солнце. От принятого решения ей было легко и весело. И она уже знала, что с завтрашнего дня все будет иначе. Последние мгновения живет Нина в той, в старой жизни. И в радостном замешательстве стоит и еще не перешагивает той незримой черты, и еще медлит…

Здравствуй, дорогая жизнь! Бери меня в свои лапы! Да не бойся: я не раскисну! Как удивительно, как хорошо-то! Хочется раскинуть руки, как для полета, и улыбаться ветру, и не бояться дальних дорог…

ДОБРЫЕ ЛЮДИ

День в редакции начинался с Телефонных звонков, Они звонили во всех комнатах и все разом, так что едва удавалось отвечать на них. Когда ослабевала первая телефонная атака, появлялся почтальон. Он передавал стонущей машинистке Нине все содержимое своей сумки и уходил, чтобы к двенадцати часам принести еще столько же.

Из отдела писем половина почты перекочевывала в руки Кулькова. Редактор давал ему самую разнообразную работу. Он присматривался к нему.

Кульков работал не покладая рук. В газету он пришел недавно, но уже знал, когда лучше подойти к редактору с просьбой, какие материалы охотно берут соседние областные газеты. Его неутомимая деятельность все разворачивалась, связи расширялись, подобно кругам на поверхности воды. И вскоре рамки района стали Кулькову тесны.

— Что у нас тут за жизнь! — жаловался он своему новому приятелю Петру Евдокимовичу Драге, старому газетному «волку», с прокуренным баском и желтой лоснящейся лысиной. — Ну, что за жизнь! Оплата труда, как говорится, сдельная. А много ль тут сделаешь! В районе доярки да трактористы. В городе — заводишко этот гуталинный…

— Не гуталинный, а лакокрасочный, — поправлял приятеля уязвленный старожил. Сам Драга привык к городку и, кажется, любил его.

— Вот я и говорю, — сокрушенно продолжал Кульков, — что тут сделаешь? Ты меня прости, Евдокимыч, но ты ничего уже не сделаешь. Привык ты в бирюльки играть. «Образцовый курятник», «Пять тракторов вместо трех» — вот что ты пишешь. А я не могу так, у меня душа ветру просит, просторно чтобы было… А что я тут? Кто я тут такой? — Кульков расстегнул ворот темно-коричневой ковбойки. — Сидишь тут, в песочек играешь. Каспий нюхаешь: рыба да нефть… Сада настоящего лет десять не видал… А ты увидел в степи два тюльпана, и уже готова заметка: «Весна вступила на поля района. В пышном убранстве степи, колхозные и совхозные поля»… Вот и вся твоя ария— напел на десять рублей, не больше!

Как недавнему хозяйственнику, человеку трезвому и смекалистому, ему было жалко Драгу, и вместе с тем он любил говорить с ним, любил приглашать его к себе. Кулькову нравилось мягко и осторожно обижать самолюбие Драги, показывая ему, насколько он, Кульков, удачливее.

— Пошли пивка выпьем, что ли, — продолжал он. — Вчера из области сотенную получил…

Они спустились по скрипучей, давно не крашенной лестнице на пристань. На берегу, сунув ноги в воду, сидел мальчишка. Рядом с ним, на желтой афише, поперек которой прыгали слова; «Зверинец, 3 дня проездом», лежало десятка два вяленой воблы.

Кульков присел на корточки. Выбирая воблу, надавливал ногтем на спинку.

— Два рубля, Евдокимыч, — бросил он, поднимаясь, — у предпринимателя нет сдачи.

Пиво было теплое, кисловатое. Кульков сдувал пену, морщился, пил нехотя. Его острый, загорелый кадык ходил вниз-вверх маленькими шажками. Драга посмотрел на приятеля и вспомнил, что дома Кульков ходит в белых полотняных брюках и ест кислое молоко. И что у него есть кот — такой же хитрый и осторожный, как сам Кульков.

Драга считал, что домашним животным передается характер и повадки хозяев и что каждый дом имеет свой особый запах.

— Ты что это? — удивился Кульков. — Ты о чем?

— Да так.

— Мечтатель ты, оттого и неудачник. Вся жизнь у тебя рассеянная. А надо все в кулаке держать— дом, жену, работу. Вот ведь я у тебя из-под носа хорошую тему взял. Агроном Зерновской МТС со всей семьей в колхоз вошел. Это сейчас модно. А нынче, брат, такое время: что в моде — за тем во все глаза следи, выискивай. А ты хоть и был в Зерновке, а агронома прозевал. Прозевал, брат! А ведь какая тема!.. — Кульков зажмурился, покрутил головой. — Ну и пиво, черт бы его побрал!

Драга вспомнил, как неделю назад были они на пивзаводе. Директор угощал. Пиво было не лучше этого. Но Кульков басил на весь каменный подвал, хвалил пиво, пробовал из нескольких чанов…

— Я пойду, — сказал Драга, поднимаясь.

На пороге, заслонив глаза ладонью, официантка глядела на отсвечивающую гладь реки. Там, на самой быстрине, большая самоходка вела новый голубой дебаркадер.

— Куда это ведут? — спросила она.

— К нам. На четвертую переправу. А это вам за пиво. — Драга сунул ей в руку трешницу и быстро пошел по откосу, вслед за бегущей к пристани гурьбой ребят. Мальчишка, продававший воблу, завернул свой товар и устремился вслед за ними.

«Все бегут», — подумал Драга и остановился перевести дух.

* * *

Осенью в редакции произошли перемены. Из Саратова приехал выпускник — журналист Костя Васильев. Заместитель редактора Гусев был утвержден в новой должности: редактором создаваемой при строительстве текстильного комбината многотиражки. Его место занял Кульков.

Утром следующего дня, придя на работу раньше обычного, Драга застал Кулькова сидящим в редакторском кресле. Плотно прижавшись к спинке, положив руки на подлокотники, он глядел, усмехаясь, за окно. Увидев Драгу, встал, скрипя сапогами, дошел до середины комнаты, остановился. Драга догадался, что Кульков ждет, чтобы он сделал ему навстречу эти оставшиеся 1несколько шагов.

«Жди, жди», — подумал Драга и, кивнув приятелю, скрылся за дверьми.

«Еще только начинаются перемены, а ты уже к редакторскому креслу примеряешься. Не бойся, не дадут тебе такого стула, не по твоему заду сколочено, не усидишь», — думал Драга. Вздохнув, он вынул из стола черновик — полстранички убористого текста. Долго сидел выпрямившись, поглаживая лысину, потом наклонился к бумаге.

«Тимуровское движение, как известно, не умерло, — писал он. — Наоборот, оно растет и ширится, привлекая к себе новые и новые тысячи октябрят, пионеров, комсомольцев».

Внизу несколько раз подряд ухнула окованная дверь. В красном уголке включили приемник. Было слышно, как Левитан читает что-то своим размеренным голосом. Кто-то остановился перед дверью. Чиркнул спичкой, прокашлялся. Драга угадал редактора, заторопился. Не в его привычке было задерживать материал, идущий в номер.

Весь день Драга избегал Кулькова.

Перед обедом в отдел заскочила машинистка Нина.

— Петр Евдокимович! Почтальонка пришла. Вам письмо.

Драга взял конверт, читал, улыбаясь. Снял очки, потер двумя пальцами переносье. Не скрывая радости, сообщил:

— На областном радио моя информация прошла. О строительстве текстильного комбината.

— Дайте кто-нибудь сетку — арбузы привезли, возле завода — прямо «а улице. Сорок копеек кило. — Нина смотрела на Драгу. Тот, радуясь и не слыша, шагал по комнате.

— Шестьдесят строк. Я им написал о пуске первой прядильно-ткацкой фабрики. Торопился, плохо написал. Думал, не пройдет. Надо в другой раз получше: все-таки область. — Драга многозначительно поднял вверх указательный палец, тут же застеснялся, аккуратно сложил письмо, спрятал в карман. Нина вздохнула, переколола пластмассовую брошку-кошечку на груди.

— Народ набежит. Так я пойду. Дайте сетку. — Она взялась за ручку двери, вопросительно поглядывала то на Драгу, то на Костю.

— Иди, — рассеянно сказал Драга. Нина пожала плечами

— Дайте ей сетку, — Костя улыбнулся Нине одними глазами, сделал такое движение, словно нес под мышками арбузы. Она хихикнула.

— Нет у меня сетки. У Кулькова возьми. У него там, наверное, не то что сетки — и мешки, и багры, и канистры найдутся. — Драга сел на подоконник, достал сигарету.

— Что это вы так на Кулькова нападаете? — Костя взглянул на Драгу желтыми смеющимися глазами. — Хозяйственный — это верно. А причем тут канистра? И причем тут ваша злость?

— Не злой я, — устало сказал Драга. — А Кульков сволочь, скопидом. Еще увидишь.

— Так зачем дружите? Пиво с ним пьете?

— Не дружу я. Ни с кем не ведусь так, чтоб это дружба была. Был у меня приятель, хороший кореш— Миша Гольдштейн. Он мне под Ладогой кровь свою дал. Спас. А сам потом на минном поле остался. Без оглядки жил, красиво, весело. Я за то и дружил с ним. А после него ни с кем уже не сошелся. Отравил меня Мишка на всю жизнь. После него ни к кому у меня так душа не прикипала. Отроем бывало себе окопчик. Сидим, в рукав покуриваем, ждем. Вой над землей, а на земле страх кромешный. Хочется поменьше сделаться, сжаться, чтобы все твои квадратные сантиметры при тебе остались. А он бывало глянет, засмеется. «Ты, — говорит, — все норовишь ребрышком пролезть, а ты плечьми вперед протискивайся. Война, как драка, — кто посмелей, того не бьют». А сам, видишь, остался в этой драке…

Драга уставился в окно, докурил сигарету до кончиков пальцев, сплюнул во двор.

— Я и вправду человек тихий, даже, наверное, скучный. Но я это все люблю. — Он указал за окно. — И песок этот, и шаланды, и паши крутые калачи. Меня рыбачка родила. По этим улицам я ржавые обручи гонял, с батраками селедочные бочки мыл, землю в корзинах этими вот руками таскал, чтобы выросли на этом солончаке яблоки и виноград. А Кулькова за то я не люблю, что он ко всему в душе равнодушен. Всюду приживется, где платят подходяще…

— К сожалению, он такой не один. Немало еще таких. — Костя прошелся от окна к двери. Пальцы машинально распускали и запирали молнию на груди, то показывая, то скрывая от постороннего взгляда холостяцкую рубаху. — Я вот. скажу вам откровенно, когда сошел с поезда, не по себе мне стало. После наших садов, парков, после всего этого увидел я садики ваши и пионерский парк, что просматривается через забор насквозь, и песок, всюду песок… Однако я тоже тут прижился, привык, и что-то меня здесь держит. А вы говорите, Кульков! Кульков, может быть, и прав— надо побольше ездить, все видеть, все знать. Хватка у него есть, бесспорно. Опять же— оперативный. Потому и держат в газете, ведь он же не профессионал, вы знаете.

— Он снабженец, — вздохнул Драга. — И всю жизнь занимается самоснабжением. А пишет он плохо, это факт.

Оба почему-то вздохнули и разошлись по своим углам.

Все оставшееся до обеда время Драга звонил в колхозы, «организовывая» отклики на Постановление о реорганизации МТС. Слышимость была плохая, и половину своих сил Петр Евдокимович затратил на пререкания с телефонистками, которых он знал по именам.

— «Душа искала исцеленья», — напевал Костя, яростно перекраивая очерк об ударниках консервного завода.

Нина притащила несколько арбузов, быстренько села за машинку, вытерла щеки и пальцы голубеньким, обвязанным зубчиками платком.

— «Душа искала исцеленья», — пропел Костя в последний раз и положил перед ней на стол свой грязный, закапанный клеем черновик.

— Ох, ты, — Нина неодобрительно глянула на него снизу, — издеваешься, да?

— Муки творчества, — улыбнулся Костя и, перехватив ее взгляд, покраснел, поднял молнию на куртке до самого подбородка.

— «Скромные труженики», — пропела Нина, заглянув в черновик. — Это запрещенный заголовок. Такой был в прошлом году у Драги, — насмешливо заявила она и вернула Косте первый лист. — Смените.

— Этот очерк не стоит лучшего заголовка, — запальчиво возразил новый литсотрудник.

— Так напишите хороший.

— Не могу, — Костя развел руками. — Я бездарен, как Кульков.

— Я бездарен, я бездарен, удивительно бездарен, — пел Костя, расхаживая по машбюро.

Костя соврал. Очерк получился интересный. Его дали на второй полосе и заголовок набрали красивым шрифтом — «строчной пальмирой».

— Послушай, Костя, — сказал редактор, прочтя полосу и ставя в левом верхнем углу свою размашистую подпись. — Ты не пробовал писать пьес? У тебя хорошая прямая речь. — Никитин откинулся на спинку кресла и внимательно поглядел на него. Костя пожал плечами.

— Нет, ты послушай, — продолжал Никитин, волнуясь, — вот если бы написать хорошенько о нашем городе, о районе, это великолепно! Богатейшая тема. У нас и сельское хозяйство, и рыба, и нефть! А текстильный комбинат! И вообще все: ты заметил, мы едим отличные булки, копченую колбасу, пьем пиво, угощаем девушек пирожными и конфетами. А ведь все это сделано здесь! И мы не замечаем этого: так и должно быть! Так и должно быть! Но дело-то в том, мой милый, что пятнадцать — двадцать лет назад здесь ничего этого не было! Ничего! — нараспев и с ударением закончил редактор и покосился на Костю.

— В конце концов, ничего удивительного в том нет, если ты напишешь хорошую книжку. Беря тебя в штат, я рассчитываю на твой рост. Вот погоди, начнется уборочная. Я прогоню тебя в район, поглядишь, что у нас такое, — пообещал редактор и вышел.

Костя постоял с минуту один в пустом, залитом солнцем кабинете, глянул еще раз на нарядный заголовок своего очерка, пожал плечами.

И позже, вечером, в парке, сидя с Ниной перед открытой эстрадой и уписывая мороженое, он, смеясь, сказал:

— Хочешь, я напишу книгу?

— Напиши, только хорошую, а то мне скучно будет переписывать, — Нина скосила лукавые глаза и добавила: — Одну книгу, потом вторую, потом десятую — как Симонов.

Они спустились к реке. Здесь было свежо, пахло ночными красавицами. На черной волне покачивался светящийся плавучий буфет. Громко играло радио. Нина подняла голову и молча слушала песню про то, как хороши подмосковные вечера.

— А я-то даже в Москве не была, а вы со мной ходите, — неожиданно называя его по-чужому на «вы», сказала Нина. — Я ведь все понимаю, вы культурный человек, а я никак со школой своей рабочей не закончу. И все бы ничего, и алгебра даже, и физика, а вот с английским никак я не управлюсь. Для такого языка двойная челюсть нужна.

Костя расхохотался. На них оглядывались, а он все стоял хохоча.

Потом они пили квас, который накачивала в кружки пожилая официантка из плавучего буфета. Над рыжими с проседью волосами топорщился ее накрахмаленный кокошник. Она размашисто, не считая, швыряла мелочь в тарелку.

У выхода из парка они столкнулись с Кульковым. Он шел сквозь толпу, словно нес себя надо всеми. С ним под руку шла, полыхая зеленым шелком, качая сумочкой на неловко согнутой руке, Мария Кулькова. Она внимательно оглядывала каждую шедшую ей навстречу женщину и всякий раз оставалась довольна: «Нет! Ни у кого в городе нет такого зеленого платья и такой ленинградской сумочки, как у нее! Ерунда, когда говорят, что для женщины в наше время важнее всего иметь специальность, это все для газеты, это пропаганда, а на самом деле надо иметь морду хорошую и гардероб, где тесно, где впритирочку и шелк, и шерсть, и мех…» Она так увлеклась своими мыслями, что стала сильней обычного качать бедрами и еще дальше отставила локоток с сумочкой. Кульков остановился. Она опомнилась и пошла тише.

В парке играл духовой оркестр, и потому и сам парк и все гулящие в нем стали похожи на всякие другие парки и на тысячи гуляющих из других городов. И словно угадав, что Костя об этом подумал, Нина сказала:

— Все это я где-то видела. Где-то это уже было…

— «Все то же солнце ходит надо мной, но и оно не блещет новизной», — процитировал Костя Шекспира. Он проводил Нину. Попрощавшись, они расстались.

Подпрыгивая на ухабах, автобус мчался на второй участок. Длинный шлейф пыли медленно следовал за ним. Завидя автобус, люди переходили с той стороны дороги, куда несло пыль. Подпрыгивая на заднем сиденьи и немея от жары, Драга ехал и мечтал о хороших дорогах для своего города, о саде, который через несколько лет закачается здесь, на месте этих серых равнодушных лопухов. Рядом с Петром Евдокимовичем сидели два маляра и бетонщица — Тамара Туманова. Туманову в городе знали. Она была бригадиром бетонщиков и работала сейчас на третьем участке. Осенью ее избрали депутатом в областной Совет. Родом Тамара была из Средней Азии. Там она работала прядильщицей на пеньково-джутовой фабрике. Четыре года назад приехала сюда на строительство нового комбината, быстро собрала себе бригаду и — начались чудеса. Драга знал их, этих горластых Тамариных девчат, отчаянных и наглых, когда дело касалось строительного материала, работавших играючи, навечно настилавших свой бетон в стеклянных цехах третьей фабрики. Про этот бетон на участке даже ходила шутка: пройдет миллион лет, фабрика рассыплется, а на тумановском бетоне поставят новую.

Тамара достала горсть тыквенных семечек и, угощая Драгу, поинтересовалась, скоро ли в городе начнут метро строить.

— Вам, как депутату, видней, — сказал Драга, — по мне хоть сегодня. А зачем вам метро?

А я бы его строить пошла.

— Что же, не хотите прядильщицей работать?

— Отчего же! Меня на все хватит. — Туманова засмеялась. — Я хоть куда. Только замуж не берут…

— Да вас прямо-таки боятся. Вас и девчат ваших.

— То-то и хорошо! Как потребуем — голос разок попробуем в тресте — так весь материал и выдают. А женихи — черт с ними! Найдутся!

Потолкавшись в тресте и записав нужное в блокнот, Драга пошел по участку. Он шагал по изрытой, замусоренной кирпичом и свежей щепой земле и не узнавал ее. Еще три года назад здесь была степь, немая и пустынная. А сейчас! Сверху и со всех сторон неслись над землей звуки стройки. Подъезжали машины, сгружали кирпич. Повизгивая, носились над головой ковши землечерпалок, пятился бульдозер, И внезапно все прекратилось. Драга догадался: обед.

На заляпанных известью досках расселись девчата: платьица выгорели, платочки по самые глаза повязаны. Руки — красные, крепкие, огрубевшие от ветра и раствора. Одна из девчат — темнолицая, с бровями-кустиками над розовым облупленным носиком, — резала арбузы. Между девчатами на газете лежали крупные ржаные ломти свежего хлеба. Драга присел неподалеку в полосатой тени строительных лесов.

— Ой, батюшки, устала! — запихивая в рот последний кусок, объявила бровастая с облупленным носиком.

— Столько смечешь — небось устанешь! — откликнулась рыженькая, похожая на мальчишку-подростка. Девчата расхохотались. Они улеглись на свежие горячие доски. Внезапно в их тесно сбившейся стайке возникла песня. Драга наклонил голову и слушал из своего укрытия, не шевелясь.

«Есть одна хорошая песня у соловушки», — начал низкий протяжный голос. Его поддержали другие. Песня текла над землей, поднималась и уходила в небо ч не терялась в нем. Над грудами кирпича и мешками цемента, над застывшими машинами, над всем, что бывает у людей днем, свободно текла песня, полная ожидания и тревоги.

«Думы мои, думы, боль в висках и темени…»

«Думы, мои, думы», — повторил про себя Драга.

А вот она — рядом — фабрика, уже почти отстроенная, собранная по кирпичику руками этих девчат.

Взмыл гудок. Улетел за переправу. Девчата нехотя вставали, обдергивали смятые подолы, надвигали косыночки на глаза.

— Давай, давай! — кричала через минуту рыженькая, похожая на парнишку. Она стояла на самом верху в голом каменном проеме окна. Она стояла там, где рождается ветер, и требовательно кричала стоящим внизу, словно приглашала их с собой в полет. Белые стены, белесое платьице, белое горячее солнце, белый внизу, кирпич…

«Есть одна хорошая песня у соловушки»… Драга вздохнул, проводил «соловушек» взглядом и зашагал к шоссе.

* * *

— Порадовали вы меня, Петр Евдокимович, крепко порадовали, — редактор повернулся к Драге, — отличный материал со строительства.

— Там насчет начальства стройтреста резковато, — Драга потер лысину. — А черт с ним! Правильно. Увлеклись фабрикой, только ее и видят. А гражданское строительство приказало долго жить. Как у них люди живут! Коек в общежитиях не хватает. Посмотрел я — живут парни в недостроенной душевой. Койки поставили, гантелей натащили, повесили фотографию Поддубного, песни поют. А девчата — птицы небесные! Сорок человек снимают в пригороде земляные комнатки у рвачей… Долго еще на энтузиазме ехать будем?

— Да-а… — редактор свернул упругий строкомер рулетом, выпустил его на стол. Металлическая лента прыгнула, как живая, и распласталась на стекле. — Вы правы. Я подписываю ваш материал в набор, — он протянул Драге рукопись. — Передайте секретарю. С сегодняшнего дня начинаем разговор о гражданском строительстве на страницах газеты. И продолжим его в горкоме.

Перед обедом в промышленный отдел заглянула Нина.

— Ой, что у нас творится! Дым коромыслом! Кульков себе стол расчищает, открыл печку — гусевские блокноты жжет.

— Это свинство! — Костя отложил перо, глянул на Драгу потемневшими глазами. — Как он смеет уничтожать чужие записи! Нет, вы мне скажите, как это по-русски называется? Вот я сейчас пойду и накостыляю ему шею!

— Ты не на кулачном бою. Накостылять можно. И накостыляем. Только не так. На собрании поговорим, Кстати, и насчет его рейдов в район за дешевыми помидорами. И еще кое о чем.

* * *

Редактор просматривал свежую почту. Писем, как обычно, было много. Это были просьбы, жалобы, благодарности. Попадались стихи. Одно письмо привлекло внимание редактора. Было оно анонимное. Сверху фиолетовыми чернилами был выведен жирный заголовок «Женичка-жених». Редактор прочел письмо снова, позвал Васильева.

— Вот тебе, Костя, письмо. Читай… А теперь скажи, что будем делать?

— Поехать туда надо. — Костя подергал вверх-вниз молнию на тужурке.

— Правильно, поехать. Ну, приедешь и что будешь делать? Начнешь на фельетон собирать? Не с этого начинать надо. Поговори с людьми, которые их знают. И с ними обоими — обязательно; Ни в коем случае не показывай своего отношения к тому, что услышишь, увидишь. Слушай и запоминай. Выводы — потом.

— Как же я поеду? — Костя с сомнением посмотрел на редактора. — У нас с Петром Евдокимовичем много на эту неделю запланировано.

— Поговори с ним. Я считаю, что он и один справится. А ты слетай в «Степное». Подумай, Костя, о чем речь-то. О молодой семье. Быть ей, этой семье, или нет. Она учительница, он механизатор. Оба очень молодые, может быть, разные. Это не беда… Поезжай сегодня же. Надо будет — просиди там день, два — пока не разберешься. Ну, давай подержимся, — и редактор протянул Косте руку. — С разными делами люди к нам приходят. Слышишь, «зеленый»? Если надо наказать — мы судьи. Когда обращаются за помощью — мы с тобой врачи. Помни это.

* * *

Дни шли. Они собирались в недели, а те в месяцы. Много злободневных информаций и статей было еще напечатано — немало было забраковано и брошено в корзины. С помощью редакции был разоблачен и отдан под суд заместитель директора маслозавода — пройдоха и вор. Помирились супруги из села Степного. Родильный дом получил новое помещение. В городских столовых стали аккуратно менять скатерти, а в меню появилось много свежей зелени. Закончилась районная партийная конференция.

Теперь шла городская. И на ней один из главных вопросов — о жилищном строительстве — поднят был газетой. По утрам в каждом доме разворачивали свежий номер газеты и узнавали о городских и районных делах, о новом в жизни страны. И все замечали, и всем интересовались эти известные всему городу восемь человек с красными редакционными удостоверениями.

Уже началась зима. Улицы города стали шире и чище. Приближалось 7 ноября. В колхозах чистили и холили грузовики, обтягивали борта кумачом. По вечерам в клубах долго звучал баян, сыпалась мелкая дробь «русской». В городе протягивали поперек улиц алые полотнища и цветные лампочки. На полках магазинов над качающимися головами очередей проплывали цветастые рулоны шелка, мелькали деревянные «метры» продавцов.

В один из таких вечеров в редакторском кабинете у приемника собрались все. Транслировали торжественное заседание из Большого театра. И хотя дома почти у каждого был свой приемник, всем почему-то хотелось быть сегодня вместе.

Огнями всех своих комнат светилась в этот вечер редакция. Свет ее окон был виден далеко. И долго еще не гас…

БЫКОВЫ ХУТОРА

Опять осень.

Плетнев стоит на палубе и смотрит вперед. Идут навстречу родные берега. И хотя Плетнев давно ждал этой минуты и готовил себя к ней, все равно она застала его врасплох. Он нервничает: курит, вздрагивает от речного холода и оглядывается кругом. Берега разные: один высокий, другой — отлогий, и с реки хорошо просматривается затуманенная холодная даль. Попадаются редкие береговые костры. Дым их долго колеблется позади. Одинокие домики стоят на кручах. А когда им скучно стоять так, они собираются вместе — по пятнадцать-двадцать домиков сразу — в тогда это село. На песке лежат брошенные лодки. Рассохшиеся, без весел.

Плетнев думает о своем, машинально прохаживается по палубе. Давно уже не стучало так, не дрожало у него под ногами большое тело корабля и не падал в лицо мокрый ветер, и птицы давно уже не кричали так…

Совсем темно. Туман. Даже стоя на палубе, не угадываешь ее границ. Пароход идет все медленнее и, наконец, застывает посредине реки. Время от времени он тревожно гудит в темноту. Звуки несутся над темной жирной водой. Красный огонь бакена ныряет вдали по левому борту. Плетнев долго смотрит на него, начинает казаться, что это свет — главное препятствие на пути и не будь его, пароход бы ушел теперь далеко вниз, до самых Быковых Хуторов.

Быковы Хутора… Камень и земля, вода и небо. Двор с подсолнухом под окном, солнце, процеженное сквозь мокрую серебряную сеть, дорога к реке,’ сношенная, растасканная тысячами ног, сбитая до самых камней… Он прикрывает глаза и видит полосатые бахчи. Над бахчами запрокинулось гладкое небо, в нем — редкий птичий полет. Отец… Белоголовый, кудрявый, загорелый дочерна, в прилипшей к лопаткам рубахе, он, посвистывая, пробует об ноготь наточенный до синевы нож и потом лихо, одним коротким ударом разваливает надвое арбуз… Отцу за сорок, а никогда не подумаешь! Могучий, ловкий, песенник и балагур, он в компании перепляшет любого парня. Только сутулится спина. Это от тяжелых мешков. Отец и до сих пор берет на спину пятипудовый мешок, словно подушку. Давно уже прогнали заводчиков, пароходчиков и купцов, уже пятый год, как колхоз организовали, а все не может отвыкнуть отец от бродячей жизни, все тянет его куда-то.

— Поедем, Иван, в город, — говорит отец, глядя яркими немигающими глазами в небо. Он сидит, раскинув ноги, подняв голову, и черная арбузная косточка лежит у него в бороде.

— Тоска заела, елки сухие! Подамся я отсюда, — говорил он вечером мачехе Матрене.

Мигала линейная лампа, погромыхивал корытом запертый в закутке кабан. Отец сидел, выложив на стол огромные, со вспухшими суставами руки. Иван переводил взгляд с отца на печь, на угол с почерневшим ликом богородицы, на синий осовиахимовский плакат, приклеенный к степе. Ему было грустно.

Матрена плакала. Плакала она молча, неслышно утираясь снятым с головы платком. Отец наливал себе еще водки, отрезал сала, серого калача.

— Чего ж делать-то будешь? — едва слышно спрашивала Матрена.

— Найдется, — отец весело махнул рукой. — Лес дергать наймемся или плотничать пойдем. — Он глядел на Ивана. — Справим парню сапоги, рубаху шелковую. Желтую. На портнихе женим, елки сухие! Не горюй, мать! Обживемся, как на родном месте.

Город встретил их непривычным грохотом, лязгом, краснолицыми извозчиками, красными, как пожар, трамваями, каменным домом с электричеством, с голубоватыми блестящими раковинами, которые не очень нравились отцу («в такую и не сплюнешь!»). Отец устроился плотником на стройку, Иван — учеником на механический завод. Осенью пошел в восьмой класс. Отец радовался, хвастал новым друзьям: «Я сына до инженера поднимаю, сам выдумывать все будет. Он придумает, а мы, елки сухие, сделаем!»

Душными вечерами, бродя по городу, Иван норовил забраться на окраину, думал, курил. Прошло уже четыре года — четыре года городской жизни, работы, ночного чтения. Читал он много, хватался за каждую новую книгу. А потом ходил задумчивый — его удивляли и подавляли мысли и люди книг.

Он бродил по бульварам, по парку. Всегда один. Позади него, справа и слева, шептались, сидели близко друг к другу на теплых скамейках. Он шел смутный и растерянный. На площадках играли оркестры, кружились девушки в белых туфельках. Пахло пыльной листвой и духами.

«Ты помнишь наши встречи и вечер голубой?» — спрашивала из репродуктора беспечно-грустная Шульженко. Он не помнил — потому что не было еще встреч. Да и будут ли? «Вон он какой молчаливый, нескладный, недотепистый. Таких девушки не любят», — говорил отец.

Отец…

Теперь его уже не было.

Он умер теплым майским вечером. Первого мая. Город был красным от флагов и огней. Гулянье, смех. Иван и ссохшаяся, сгорбленная горем Матрена сидят на холодном белом диванчике. Пахнет больницей. Дежурные сестры куда-то разбежались. Хмурый равнодушный санитар вынес и положил между мачехой и сыном узелок отцовского белья. Из узелка выглядывал старенький, аккуратно заштопанный отцовский носок. Матрена завыла. Тогда Иван, как во сне, встал, взял узелок, свободной рукой обхватил Матрену, повел.

И опять покатились дни. Трудные и разные. Матрена сразу постарела. Она хворала и снова вставала, и все чаще говорила о Быковых Хуторах.

— Поедем, милый, Христом тебя прошу. Отвези ты меня умирать. Домой отвези, — Просила она.

В завкоме Ивану предложили путевку в Крым.

— Домой поеду, — коротко ответил Иван, Он теперь говорил короче и думал яснее, а прошлое незаметно отодвинулось назад и оттого стало далеким и странным.

* * *

Пароход пришел в Быковы Хутора ранним утром.

Они тихо брели по хрустящему песку, обвешанные узлами, с корзиной и примотанным к ней звонким чайником. Раннее солнце упало на дорогу. Они шли, пронизанные им, в розовой дымящейся пыли. Останавливались, озирались. Иван нагнулся к еще не проснувшейся траве, сорвал голубую метелку, растер в ладонях и жадно вдохнул сильный запах полынь-травы.

Село шло навстречу. Шло со всеми своими избами и сараями, с радостными и грустными переменами, с малыми и большими новостями. Все переменилось.

Выскочил на дорогу пес. Залился, бросился к идущим. Иван опустил сундучок, снял пиджак. И сразу, всей грудью, всем существом вспомнил этот особенный речной ветерок, смешанный с запахами утренней степи. Низко пролетела синегалка, пропел где-то сбоку шмель. В степи проснулись кузнечики, по реке шел пароход…

Иван поглядел на взволнованную, жадно глядящую на дома Матрену и улыбнулся.

Домик тоже изменился. Теперь всякая его доска, рама или дверь говорили о времени. Иван отдирал от окон сухие серые доски, чихал от пыли. Курил, присаживаясь на траву. Матрена помыла стены и пол, повесила за печкой ситцевую занавеску и заплакала.

Сели обедать. Достали из зимбиля помидоры, кружок вареной колбасы, высокую буханку.

— Пора бы арбузам быть, — сказала Матрена. — Сходи, что ли, к соседям, не обидят. Вон к энтим, — она ткнула пальцем через плечо, вздохнула.

Арбузы поспевали. Иван шагал между грядками следом за босой девчонкой Надей, смотрел на ее крепкие исцарапанные ноги и вдруг спросил:

— Кто же это тебя за ноги дерет?

— На той неделе с крыши съехала.

— Зачем было лезть?

— Тебя выглядывала.

Они выбрали два арбуза и пошли обратно. Опять она шла впереди, и Иван заметил, что у нее золотая гладкая кожа и сбоку на шее родинка. Прощаясь, она протянула ему руку.

Ночь была душная. Кое-где еще горели огни. Волга тихо накатывала на берег и уходила, и снова накатывала, подкрадывалась к затихающему людскому жилью, словно хотела подслушать что-то, о чем-то разузнать.

Иван вернулся в дом, обжигая с непривычки пальцы, разжег лампу, достал бумагу.

«Здравствуйте, ребята! — писал он. — Вот я и дома. Расколотили мы с матерью свою «усадьбу», устроились. Здесь все так же хорошо (он улыбнулся), только совсем тихо». Лампа стала гореть слабее, и Иван заметил, что пишет все крупней и крупней. Сложил письмо, наклеил марку с синим пилотом в уголок. И вдруг вспомнил свой осовиахимовский плакат, пошарил глазами по голой стене, вздохнул.

Что было потом? Потом были ночи, наполненные Надиным шепотом, Надиным запахом, легким касанием Надиных губ и волос. Она тихо смеялась, дотягивалась до его плеча и говорила: «На вас опять роса выпала». Он наклонялся, смотрел в ее белое растерянное лицо и завязывал ей в ушах травинки «на память».

— Правая травинка — чтоб любила. Левая — чтоб не плакала. Не будешь?

— Нет.

— На будущее лето приеду за тобой. Я кончаю. Получим комнату на тракторном. Ты в институт поступишь…

И уже позже, прощаясь с ней на пристани, наклонился к самому уху: «Я тебя люблю».

— Я тебя люблю, — тихо и грустно повторила Надя. Сжала кулаки и, сквозь слезы улыбаясь, громко сказала: — Помни, значит, Быковы Хутора…

Он обнял ее. При всей пристани прижал к себе. Потом, не оборачиваясь, быстро зашагал к трапу, понимая, что она глядит вслед. Взбегая наверх, вдруг почувствовал себя только сейчас — большим, сильным и ловким. «Я приеду, все будет хорошо». И он был не робок и не одинок теперь, вновь уходя в жизнь, побывав на родной земле…

Пароход уходил по реке. А по берегу бежала Надя и улыбалась насильно, и закусывала губы, и сжимала кулаки, словно пыталась удержать всю себя в себе.

* * *

Он не приехал за ней. Больше они не встретились никогда.

На земле была такая же трава, те же тропинки и рощицы. Но на землю пришла в то лето война. Общая беда, общее движение навстречу неизвестному… У него— винтовка. Плетнев уже привык к ней, и она привыкла к Плетневу. Они жили согласно, стали выносливыми. Оба чувствовали, что действуют правильно, что нельзя им сейчас жить по-другому.

Но ничего не мог он с собой поделать, когда вдруг в чутком солдатском сне являлась ему родная изба с темными таинственными углами, с прохладными сенями, где хорошо спать летом и где под дырявым решетом лежит рогатка, бумажный змей и детская книжка «Что я видел». После таких снов Иван тосковал сильнее и все больше и больше курил…

Писем от Нади не было, это томило и мучило его. Он вдруг с ужасом обнаружил, что забыл, какая она— какое у нее лицо, руки, волосы. Она уже вся стала так необходима, она в нем, и может быть, и не обязательно знать, худые или полные у нее-руки и как она наклоняет голову. Но все-таки, все-таки! И только глаза — острые ее глаза — все чаще смотрели на него и молчали о своей и говорили об общей беде.

Фронт у Сталинграда. Потом — в самом Сталинграде. Далекая перепуганная Матрена пишет, что Надя осталась «там», что везде беженцы, что хлеб и молоко дороги…

Они не встретились. И кто знает, не погибло ли геройской смертью вместе с почтальоном его или ее письмо с новым адресом?..

* * *

Теперь Иван Плетнев инженер. Ему дали комнату в Москве. И в ней хозяйничает совсем дряхлая Матрена.

А его все чаще тянет в свои Хутора.

Он не женился. Все ждет чего-то, все молчит и курит. Может быть, зря. Может быть, бегают где-то в Сибири или на Урале, или на Волге детишки с загорелыми исцарапанными ногами, с острыми глазами, с родинкой на шее.

А если даже это так — пускай. Теперь ничего не изменится. Но ему нужно все то, что с ним, все то, что в нем. Ему нужны эта вода и этот берег, ему издавна и навсегда нужно и дорого это негромкое местечко, где началась и окрепла его душа. Надо снова ступить на эту землю, побыть с ней вдвоем.

Он комкает папиросу, волнуется и теряется перед предстоящим свиданием и ждет чего-то от него.

Плетнев открывает глаза и снова видит перед собой темный густой туман и красное стеклянное пламя бакена, ныряющего по левому борту. Он запахивает пальто, снова закуривает…

Скоро Быковы Хутора. Скоро, скоро появятся впереди их мелкие рассыпанные огни.

Ему уже чудится знакомый берег. И на нем — девочка. В синем сарафане, с исцарапанными ногами…

Она бежит вдоль самой воды, держа ладонь козырьком. И всматривается. И хочет распознать…

И не видит ничего.

РАИСА

По ледяной дороге на Разгуляй-караванку шли машины, тянулись подводы. Клонился к закату яркий мартовский день. Федосов поглядывал на часы. Машина шла хорошо, послушно петляла на изгибах, отчего казалось, что дорога распрямляется. Федосов думал о Раисе. Представлял себе ее улыбку и улыбался в ответ.

Корреспондент газеты, которого он сейчас вез в затон к речникам, поглядывал на синее доброе небо, на дорогу, на ровные квадраты бутылочного льда, которые грузили на подводы.

— Пищеторговский лед? — спросил корреспондент.

— Он самый.

Федосов выбросил окурок и сказал улыбаясь:

— Времени у ремонтников остается с локоток. Торопятся. Сейчас плотничают вовсю, а сегодня самоходки красят и катера.

— Почему именно сегодня? — удивился корреспондент.

— А день, глядите, самый подходящий. Сейчас красить — одно удовольствие. Краску сразу прихватит. В сырое время красить не годится — краска свернется или гусиной кожей пойдет, особо если дождь посыплет…

Небо заметно синело. Становилось холодней.

Въехали на берег. После укатанной ледяной дороги машина пошла тяжелей — по стружке, по деревянному мусору. Остановились. Корреспондент попрощался и ушел в контору. Федосов поставил грузовик под навес, заглушил мотор. Пока диспетчер просматривал путевку и расписывался, Федосов обтер сеном сапоги, почистил кепку.

День уже кончился, и в конторе было много народу. Одни проходили за стеклянную перегородочку к начальству — за нарядами на завтрашний день. За длинным столом плотники играли в домино. В углу на длинных скамьях сидели вокруг приемника парни и девчата — слушали концерт.

Федосов вышел на крыльцо. Во дворе стояла Раиса, насмешливо щурясь, сунув руки в карманы, отставив ногу в начищенном сапоге, слушала Парамонова. Парамонов, хитро улыбаясь в бороду и разводя руками, сыпал:

— Так ты приходи ко мне, доца, в гости. Хошь, я тебе пива, хошь, ситра принесу. А то в водке выкупаю. Живу — во! Картошка в мундире каждый день. Хозяйка ее выкладает руками, каждую штуку кругленькую катаешь и ешь. А щец даст — так лучше этих котлет в столовой. Приходи, а?

Раиса усмехнулась и прошлась глазами по его немудрящей приземистой фигурке.

— Эх, ста-а-а-рый! Не стоишь и тышенки, а говоришь, тебе фуфайку надо носить. Вот — видел? В ватнике хожу, и то ничего! А работаешь ты — тоска смотреть. С такими-то ухажорами не то, что к десятому апреля — к июлю флот не сдадим.

— Так ведь, милая, а дёлов-то, ты погляди, сколько! Аж в глазах все переворачивается.

— От старости это. А насчет, чтобы удрать, — это ты брось! Живым не отпущу. Мне из-за тебя в слесарке ночевать, что ли? А у нас тут, глянь-ка, хорошо как! Живем, как в усадьбе. — Раиса дернула Парамонова за плохо пришитую пуговицу куртки. — А воздух — как портвейн! Пей целый день, и ничего тебе не будет… Опять же в магазине — колбаса круглый день, сахар привезли! Ну, плохо ли!

— А все ж гожее в горторге работать. Они там до девяти заправляют, в десять выезжают, ящики пустые — легко! Ну и заработаешь на тридцатку. Я в слесарном-то деле тридцать лет копаюсь. Хватит!

— Ну, чего выдумал! Ты у меня в ту сторону и не гляди. Не выйдет.

Парамонов достал, задирая тулупчик, искуренную до половины самокрутку, задымил.

— Ну и куришь ты! Прямо валишь — продолжала издеваться Раиса.

— А что же! Я сегодня раз только ел. Это ведь надо умереть!

— Ну вот что, я о тебе ничего пока начальству не скажу. А завтра в восемь чтоб был в слесарке. Понял? — и не дав Парамонову возразить, Раиса скрылась за сараями.

— Вот ведь девка! — восторженно глядя ей вслед и обращаясь к Федосову, сказал слесарь. — Черта в ангелы уговорит!

Федосов сходил на склад, заправил машину, вытер руки ветошью. Мимо него, расходясь из конторы, протопали парни, кивая на ходу.

Слева, за темными длинными сараями, посвечивала синяя витрина магазина. А чуть подальше — окна общежития. Федосов пошел на эти огни. Он уверенно шел в темноте по изрытой, хорошо знакомой ему земле затона. Вторую зиму ходит он этой дорогой. И летом встречает Раису на пристанях, а все зря. Ходит, ходит, чудак Федосов, а про Раису пишут в газетах по имени, отчеству, и карточка ее висит в пароходстве на красной доске. Сколько было у пего на веку знакомых девчат, а такой, как Раиса, еще не попадалось. Всю жизнь свою в пять минут перевернуть может. Вот прошлый год хотя бы взять — пошла, выучилась на механика. Поставили на самоходку работать. А зима пришла — снова прощай! Обучилась за лето слесарному делу и — в затон! Так вторую зиму и слесарит. А теперь новое дело — к плотникам приглядывается. «Научите меня, — говорит, — ребятки, брусья вяэдть». — «А на кой, — говорят, — тебе эти брусья! Не женское дело* — «Ничего, — смеется, — я сильная». И что ж! После своей слесарной мастерской бегает вечером к плотникам, вяжет с ними брусья на двести тридцать девятой барже.

Федосов вздохнул, кинул окурок. Много им, конечно, работы. Знает он историю с этой баржей. Поставили двести тридцать девятую к ним в конце марта на капитальный ремонт — лабазы строить. К десятому апреля надо сдать ее пароходству в полном порядке. А плотников — десятеро. Закрутишься тут!

Федосов вспоминает, какой видел Раису в последний раз. Она постояла с ним возле машины, поулыбалась потом отняла свои рукавицы.

«Не сердись, — говорит, — миленький, завтра приедешь, опять тебе улыбнусь. Да смотри, побольше лесу привози! Мы его теперь не то что едим, а прямо глотаем — давай, давай! Поспевай только! — И побежала. По тонким доскам, над страшной высотой, как птица, взмыла, помахала шапкой с катера. Приезжай. дескать, завтра, я с тобой еще постою… Эх, не этого ему надо! Мечтает он о доме, о детях. Ему, круглому сироте, как никому другому, дорог будет дом и жена, и все, что ее руками сделано».

Федосов останавливается у крыльца и решает, что сегодня поговорит с Раисой обо всем.

…Раиса купила выкройку. И теперь по вечерам шила себе платье. Сидела, нахмурив толстые брови, положив верхнюю губку с клинышком посередке на веселую нижнюю. Шьет и поет песни. Она не 'любит делать что-нибудь молча. Даже на ходу напевает потихоньку.

Услышав ее голос, Федосов улыбнулся и вдруг почувствовал, как перехватило дыхание и ослабли ноги, Он вошел потихоньку, долго вытирал сапоги.

— Федосов! Это ты, что ли? — окликнула Рапса не оборачиваясь.

Я, — согласился Федосов и снял кепку. Он присел к столу и стал смотреть, как мелькает хрупкая иголка в загрубелых Раисиных пальцах. Сидел молча. Раиса наклонила голову с тонким белым пробором посередине. Она не смотрела на Федосова, только углы рта чуть-чуть поднялись в улыбке.

— Ну как, в общем, дела? — спросил Федосов и не узнал своего голоса.

— Вот, кокетку наметываю. — Она встряхнула перед его лицом пестрый ситец, глянула из-под бровей. — Нравится?

— Ничего, подходяще.

— Это что! Погоди, как одену! Отбою от ребят не будет.

Она перекусила нитку и хитро глянула на Федосова.

— Не поймешь тебя, Рая. Другой раз не знаешь, с какого боку к тебе зайти.

— А ты меня узнай. Я ведь гаечным ключом не открываюсь… Подход нужен. Только не запоздай, — Она засмеялась. — Жить надо бегом.

— За тобой если гоняться, так самолет нужно.

— Так стань летчиком! С одной машины на другую переучиться всего и делов-то ничего…

— Тебе конечно. Тебе ничего. Утром ты механик, днем слесарь. Вечером к плотникам бежишь. Не пойму никак — девка ты или черт…

— Я молодая, растущая. Так в газете пишут. — Она расхохоталась. — Ты почитай-ка, вот накрутили! И во сне себя так не увидишь…

— А я тебя, Рая, во сне вижу… Руки твои снятся… Как ты мне рубаху гладишь…

— Рубаху? Это можно. Это я смогу. Послушай, а ты не обижаешься, что я тебя по фамилии Федосовым зову?

Он опустил голову.

— Да зови. Я привык. Меня еще и в детском доме ребята так называли. Зови, если нравится… Это ничего…

— Хороший ты, Федосов… А меня — брось. Не будет тебе со мной счастья. Не знаю я, чего ищу. Ездить вот — тоже люблю. Люди разные, чужие дома… А как подумаю про своих девчат, что ушли в чужие дома, да так и сидят там, и что такое и со мной может случиться, мне тоскливо так делается, Федосов. Жаль их, и себя жалко…

— Зачем же? Что ж так-то…

— Трудно мне бывает, неудобно, обидно, а я — все смеюсь! Я и реку за это люблю. У нее, как у меня, характер. Покидается, похмурится и опять течет себе, будто ничего и не было… Я люблю на воду глядеть. Ночью. Никто не мешает. У нас на корме канат лежит. Сядешь на него и глядишь… Уходит, уходит от тебя вода. И новая накатывает. И тоже уходит… А я все сижу и смотрю. Целую ночь могу так сидеть…

Федосов слушал.

Курил.

Раиса согрела чаю, открыла банку вишневого варенья.

— Я ведь знаю, зачем пришел… Не говори. Не надо. Ты знаешь хоть, сколько мне лет? Слушай, что я тебе расскажу. Только ты потом это забудь и меня забудь, и не приходи, слышишь?

…Была у меня любовь одна… Не здесь, а Клину это было. Война, сам знаешь, какое время… А мне семнадцать лет… Работала' в госпитале. Няней. Ночами дежурила. А ели — сам знаешь как… И вот стал меня подкармливать раненый один. Паек свой мне отдавать стал. То консервы, то сало или булок белых даст. Я, конечно, отказываюсь. А он смотрит гак грустно и молчит. И глаза его черные, большие — просят… Грели мы с девчатами в ординаторской тушенку, ели за его здоровье. А он меня бывало подзовет и смотрит, все смотрит, будто не представляет, наяву я или во сне. Письма все диктовал к своей сестре. У него сестра была одна — в Москве — и никого больше не было. Потом уже и сам писать мог, а все мне диктовал. Хорошие такие письма. Звали его Моисей Борисович. Было ему сорок два года. Полежал он так у нас и выписался. Все меня разыскивал, а меня в этот день не было. Мне девчата передали от него записку — дескать, спасибо за все, еду к сестре на побывку, а там — на комиссию: буду проситься на фронт. Уехал. А я заскучала. Не плакала, нет, и не знаю почему, а все вспоминались мне его глаза.

Прошло месяца два, наверное. И вот зовут меня однажды в обед (я по палатам суп разносила), зовут меня вниз. Иду и думаю: «Кому же это я понадобилась?» Гляжу — он стоит. В шинели. В шапке. Я его все равно узнала. И бегу к нему. Чего бегу — не знаю. А бегу. Подбежала, слова сказать не могу, только дышу на весь коридор, уставилась на него. А он руку мне на плечо положил: «Поедем, — говорит, — Рая, к моей сестре. Я хочу, чтоб вы познакомились…» Как уж я увольнялась — не помню… Поехали мы в Москву. Рассказал он мне в поезде, что списали его в тыл и будет он работать по старой специальности — радиотехником. Всю ночь мы не спали, все разговаривали. Приехали в Москву. Идем и все на нас смотрят. Есть в Москве улица — Большая Бронная. Приходим к сестре. Усадила она нас за стол, большими серьгами качает, меня про все расспрашивает. Вся родня его на меня смотрит. Я сижу. Хочется мне уйти. А он мою руку тихонько поглаживает.

Осталась я у них. Отдала нам сестра свою вторую комнату. Все они обо мне заботились, не то что бы обидеть чем, а даже слова ни одного плохого я не слыхала. Работать меня Миша не пустил: «Ты, — говорит, — совсем еще ребенок, наработаешься еще, — говорит, — успеешь. А пока книжки читай». И какие он приносил мне книги! Где только брал! Одну книжку особенно помню — старая, с кожаными крышками. И на ней собственная роспись поэта Блока. Есть такой поэт — Блок, Федосов… Начиталась я книг этих. Чего не пойму, он мне объяснит. В институт хотел меня приготовить. Жила, как во сне. Однажды долго его не было с работы, а на улице метет вовсю, в доме этот ветер слышно. Оделась я и пошла ему навстречу. На Пушкинской площади стала — смотрю, идет. Увидел меня, подходит, улыбается, а в глазах — слезы… Днем мы с его сестрой хозяйством занимаемся, учит она меня готовить заливную рыбу, на машинке шить.

Сделаем все, сядем и глядим друг на дружку. Время то ли идет, то ли нет — не разберешь. Шили мы много. Все из старого переделывали. Я из Мишиных форменных брюк себе юбку сшила. Как одену эту юбку, он смеется, командует: «Кругом! Смирно!» Очень смеялся он хорошо.

Сломалась как-то у нас машина. Я ее покрутила, посмотрела, починила. И пошла глядеть по всему дому. В мясорубке винт не работает, нарезка стерлась, — сами чиним. Дверной замок испортился — тоже не беда. Хожу, за всякое дело цепляюсь. Прожили мы так год. А я все без дела, все на одном месте, как дебаркадер этот старый, — Раиса махнула рукой за окно. — Подумываю уехать — и не могу. Как придет Миша домой, как увижу его, все мысли, что за день наберутся, сразу и позабуду. Любила я его. А все ж таки не выдержала. Сложила в чемодан все свои старые платья, а из того, что мне справил, косынку только взяла — синюю с чайками на уголках. Оставила ему записку. Уехала А тут как раз война кончилась. Устроилась на стройку разнорабочей. В обед — каждый день — побегу, руки помою, сажусь ему писать. Напишу— и в карман. Боялась — вернет он меня назад. Через полгода нашел меня, приехал. Я уже на механика училась. Посидели мы с ним в нашей плавучей столовой на реке, знаешь? Потом на пристани, когда прощались, плакала. Он за голову меня взял, в лицо прямо говорит. «Если будет худо— приезжай. На Большую Бронную». Как сказал он про Бронную, я сильней заплакала, головой затрясла. «Не жди, — говорю. — не жди зря…» С тем и расстались. Пять лет прошло. А на шестой была я в Москве, проездом. Сестру его увидела. Она меня обнимает, женился, говорит, недавно Миша, а все про тебя, дескать, вспоминает. А я ей: «Да что вы, Роза Борисовна, я вовсе не за этим, я так просто…» Вот и все… Сколько ты накурил, Федосов, лампочки не видать… Брось ты ко мне ходить, брось, а? Жизнь у меня одна- это вот дело. Набрала себе дела на целую дорогу. Так и живу…

Раиса встала, открыла окно. На ее обнаженную по локоть руку легла тонкая снежинка. Растаяла. И лампочка задрожала маленькой капле. Где-то справа, на том берегу, спал город, только работали поезда, и их приглушенные голоса были здесь слышны. Шла жизнь, и подо льдом уже просыпалась река, и было ясно, что скоро она сломает лед и по ней пойдут вверх и вниз в разные города, на разные пристани, починенные удивительными руками Раисы и таких же, как она, людей, катера и самоходные баржи, украшенные свежим федосовским лесом, с флагом на самом верху.

Они оделись и пошли к реке. Раиса опять заговорила о делах, о выгоде бурлаковского ремонта. Федосов слушал и припоминал: да, Бурлаков — механик с «Академика Губкина». Если по его методу каждое судно будет получать все необходимые детали без составления сметы, то это будет быстрей и гораздо дешевле. И она, Раиса, завтра же будет ходить по начальству, спорить, добиваться этого. Она будет такой же, как обычно, и только он, Федосов, знает, какой она может быть еще — нежной и грустной…

Они стояли на берегу и смотрели через реку на рассыпанные городские огни.

— Сегодня поедешь? — спросила Раиса.

— Надо ехать.

Он внезапно обнял ее, прижался лицом к ее волосам. Она не оттолкнула его. Федосов знал, что завтра она придумает что-нибудь еще и снова куда-нибудь ускачет. Но он будет искать ее — любую. Молодую или старую, ремонтнику или артистку. С ней все может статься. И она добьется всего. Но она ему нужна, и он, наверное, тоже нужен ей…

Федосов долго заводил машину и отыскивал зажигание непослушными пальцами. Разбуженная машина заворчала и тихо двинулась при свете подфарников. Федосов оглянулся и махнул рукой. Раиса стояла в старом ватнике, в белом наброшенном на голову платке. Глянула еще раз на убегающие огни машины и зашагала по берегу над просыпающейся рекой.

Content

До востребования

ОБ АВТОРЕ

ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ЗИМОЙ

„КАКТУС"

ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ

ПОРТРЕТ ЖЕНЫ ХУДОЖНИКА

В ДРУГУЮ ЖИЗНЬ

ДОБРЫЕ ЛЮДИ

БЫКОВЫ ХУТОРА

РАИСА