Дмитрий Серов

Люди и учреждения Петровской эпохи

Сборник статей, приуроченный к 350-летнему юбилею со дня рождения Петра I

© Д. О. Серов, наследники, 2022,

© Е. В. Акельев, Е. В. Анисимов, состав, 2022,

© Авторы, 2022,

© Д. Черногаев, дизайн обложки, 2022,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2022

* * *

Е. В. Анисимов[1], Е. В. Акельев[2]

ПРЕДИСЛОВИЕ

Издание трудов профессора Дмитрия Олеговича Серова (1963–2019) приурочено к 350-летнему юбилею Петра Великого — дате исключительно важной в истории России. Д. О. Серов, рано умерший, не дожил до этого празднования, хотя как раз он, как никто другой, мог бы активно и с пользой для общества участвовать во многих мероприятиях, которые запланированы на 2021–2022 гг. по всей стране. Дмитрий Олегович посвятил себя изучению Петровской эпохи и был одним из лучших знатоков петровского царствования.

Собранные в этом сборнике наиболее важные, на наш взгляд, петроведческие статьи Д. О. Серова, прежде рассеянные по множеству специализированных журналов и сборников, представляют научную ценность и не устареют многие десятилетия, ибо основаны на извлеченных на свет ранее неизвестных исторических сведениях. Дмитрий Олегович был истым фанатиком архивных изысканий: он проводил в архивах недели и годы в охоте за фактами, которые в его статьях блестят, как крупинки золотого песка, а то и как самородки.

Основная часть сборника состоит из четырех разделов. Из них первый и заключительный включают исследования Д. О. Серова, посвященные механизмам законотворчества Петра и его окружения, возникновению и функционированию новых государственных институтов. Эти проблемы и явления, имеющие важнейшее значение для понимания сути петровских преобразований, занимали особое место и в научной жизни автора статей данного сборника.

Д. О. Серов столь глубоко проникся этой эпохой, так хорошо знал биографии людей петровского круга, нюансы отношений, которые складывались в политической верхушке того времени, что порой кажется читателю непосредственным свидетелем событий, происходивших 300 лет назад. Дмитрий Олегович был мастером исторической биографии. Он мог позволить себе написать о своем герое так: «Между тем жизненный путь Михаила Андреевича заслуживает более подробного освещения», — и это не кажется фамильярностью, дурным вкусом: действительно, никто лучше его этого Михаила Андреевича не знал и вряд ли будет знать в будущем. Специальные исследования о людях Петровской эпохи составили второй раздел основной части этого сборника.

Еще одна грань, придающая творчеству Д. О. Серова особое значение (а сборнику ценность), состоит в том, что он очень плодотворно работал на стыке наук — истории и права (точнее, истории права). Это довольно редкое явление: как правило, историки не понимают юристов, берущихся за изучение истории права и правовых учреждений без специальной источниковедческой подготовки, свойственной историкам, и, наоборот, юристы удивляются невежеству историков, трактующих непростые юридические понятия без знания основ правоведения. Д. О. Серов успешно освоил язык науки истории права и благодаря этому сумел найти такую «оптику» в изучении фактов прошлого, которая показала Петровскую эпоху в новом ракурсе, порой под непривычным углом, что в конечном счете заметно обогатило наше представление о Петре и его времени. Читатель может в этом легко убедиться, обратившись к замечательным статьям, собранным в третьем разделе «Преступления и наказания».

Помещенные в этой книге работы, как нам кажется, довольно емко и выпукло отражают основные направления научного творчества Д. О. Серова, а вместе с этим — дают многомерное отображение Петровской эпохи. Но чтобы читатель мог составить полное представление о научной биографии Дмитрия Олеговича, мы решили поместить в сборник полный хронологический перечень его трудов, составленный Т. М. Комлевой и О. В. Соколовой, сотрудниками Информационно-библиографического сектора Новосибирского государственного университета экономики и управления, в котором Д. О. Серов 20 лет заведовал кафедрой теории и истории государства и права.

Однако научные работы, составляя, по словам В. О. Ключевского, важнейшие «биографические факты» в жизни ученого, никогда не заменят памяти о нем его друзей и коллег, которая, если не окажется материализована в напечатанных воспоминаниях, рискует исчезнуть бесследно. А ведь этих воспоминаний нам так всегда не хватает, когда мы, обращаясь к исследованиям наших предшественников, начинаем относиться к авторам как к родным людям, хотим побольше о них узнать: как они выглядели, как жили, как работали и т. д., но редко-редко удается сыскать об этом хоть какие-то сведения… Остаются только их научные труды. Памятуя об этом, мы решили дополнить сборник мемориальным блоком — воспоминаниями о Д. О. Серове других историков, его коллег и друзей, преимущественно специалистов по петровскому времени. Нашей целью здесь являлось создание исторического источника, благодаря которому будущие поколения исследователей эпохи Петра I смогут составить представление о том, каким человеком был Д. О. Серов. Надеемся, этому послужат и включенные в сборник фотографии.

Как уже было отмечено, собранные здесь статьи Серова были ранее напечатаны в различных специализированных научных сборниках и журналах. Мы благодарим их редакторов за любезное разрешение переиздать эти тексты в одной книге. Все статьи были сличены нами с первоначальными авторскими версиями, сохранившимися в архиве Д. О. Серова. В работе с этим архивом нам оказали неоценимую помощь его родные и близкие — мама Ирина Александровна Серова и приемный сын Кирилл Беликов. Статья «М. А. Косой — каменщик, еретик, обер-фискал» публикуется в расширенной авторской версии: как нам стало известно, Д. О. Серов делился этой статьей со своими коллегами именно в этой полной редакции, сожалея о том, что при подготовке к публикации текст подвергся сокращению[3].

Справочный аппарат включенных в сборник статей был унифицирован. При этом внутритекстовые сноски преобразованы в подстрочные, а постраничные примечания в таких статьях заключены в квадратные скобки.

Большинство технических работ, связанных с подготовкой данного сборника, были выполнены стажером-исследователем Центра истории России Нового времени НИУ ВШЭ Марией Игоревной Парфеней. Именной указатель составлен Ниной Леонидовной Лужецкой.

При выполнении работ в рамках подготовки этого сборника составители пользовались финансовой поддержкой РФФИ (конкурс «Петровская эпоха в истории России: современный научный взгляд»: Е. В. Анисимов — проект № 20-09-42051; Е. В. Акельев — проект № 20-09-42050).

Часть I. Законотворчество

ЗАКОНОТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС В РОССИИ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XVIII В

Традиции и новации[4]

История отечественного законотворческого процесса неоспоримо является сегодня одним из перспективных направлений историко-правовых исследований. Между тем до настоящего времени так и не появилось работ, специально посвященных законотворческому процессу в период реформ Петра I. Настоящая статья являет собой первый опыт обозрения архаических и новаторских особенностей, свойственных законотворческому процессу этого периода.

Для начала необходимо отметить, что для законотворческого процесса в России первой четверти XVIII в. была характерна тенденция к интенсификации. Эта тенденция обуславливалась, с одной стороны, проведением широкого круга военных, административных, судебных и социально-экономических преобразований (что привело к возникновению множества новых объектов правового регулирования), а с другой — усвоением законодателем к середине 1710‐х гг. концепции «полицейского» государства (Polizeistaat) (что предполагало детальную нормативную регламентацию как различных сторон жизни подданных, так и организации государственного аппарата)[5]. Так, если за 47-летие, с февраля 1649 г. по февраль 1696 г., в нашей стране было издано 1458 нормативных актов, то лишь за 8-летие с 1717 г. по январь 1725 г. — 1584[6]. Наиболее емко цель выработки нового законодательства Петр I сформулировал в собственноручно написанном предисловии к Уставу воинскому 1716 г.: «Дабы всякой чин знал свою должность… и неведением не отговаривался»[7].

В наибольшей мере следование традиции в законотворческом процессе первой четверти XVIII в. проявилось в сохранении у законодателя представления о том, что ключевым сегментом системы законодательства России должен являться акт всеобщей кодификации законодательства. Именно задача составления нового единого кодифицированного акта была поставлена перед обеими кодификационными комиссиями первой четверти XVIII в.: Палатой об Уложении 1700 г. и Уложенной комиссией 1720 г.

Не менее показателен в этом отношении и именной указ от 20 мая 1714 г. (черновая редакция которого была написана собственноручно царем) о признании высшей юридической силы за предшествующим единым кодифицированным актом — Уложением 1649 г. При этом в названном указе оговаривалось, что Уложение 1649 г. сохраняет силу до тех пор, пока не будет подготовлена его новая редакция («дондеже оное Уложение… изправлено и в народ публиковано будет»)[8]. В свою очередь, в заключительной части Наказа «майорским» следственным канцеляриям от 9 декабря 1717 г. Петр I удрученно констатировал, что «…Устава земского полного и порядочного не имеем»[9].

Новацией в законотворческом процессе рассматриваемого периода стало изменение порядка официального опубликования нормативных актов, которые начали систематически тиражироваться типографским путем. Такое тиражирование было введено в России именным указом от 16 марта 1714 г. о печатании актов «о всех государственных генералных делах»[10]. Согласно данному указу типографски начали публиковаться, во-первых, законы (в форме именных указов, имевших нормативное значение, уставов, инструкций, манифестов, регламентов, «должностей», «плакатов», «статей», «артикулов» и «процессов»), а во-вторых, акты, которые в современном понимании относятся к числу подзаконных — содержавшие нормы права указы Сената и распоряжения центральных органов власти (коллегий и канцелярий). Это означало принципиальный разрыв с архаической практикой предшествующих веков, когда нормативные акты обнародовались исключительно путем переписки, а правовая пропаганда сводилась к зачитыванию наиболее важных законов на городских площадях и торгах — что заведомо исключало сколько-нибудь прочное усвоение содержавшихся в них норм даже непосредственными слушателями[11].

Как удалось установить, с марта 1714 г. по январь 1725 г. в России были типографски опубликованы 297 законодательных и иных нормативных актов[12]. Наиболее важные законодательные акты обнародовались тогда неоднократно. К примеру, утвержденный царем 30 марта 1716 г. Устав воинский официально публиковался в первой четверти XVIII в. шесть раз: в июле 1716 г., в мае и декабре 1717 г., в мае 1718 г., в октябре 1719 г. и в июне 1721 г.[13] Если учесть, что на протяжении XVII в. в нашей стране был напечатан единственный нормативный акт — Уложение 1649 г., подобный объем типографского тиражирования следует признать весьма значительным.

Официальное опубликование нормативных актов осуществляла в первой четверти XVIII в. главным образом Санкт-Петербургская типография, основанная в 1711 г. Печатные экземпляры законов, указов, манифестов, уставов распространялись тремя путями: во-первых, централизованно рассылались по государственным органам и учреждениям, во-вторых, вывешивались в Москве и Санкт-Петербурге в людных местах, в-третьих, передавались в свободную продажу. Это обеспечивало несомненно гораздо более широкое осведомление населения о содержании нормативных актов, нежели прежнее зачитывание их на площадях и торгах.

В тех случаях, когда нормативный акт не печатался, он обнародовался вполне традиционно — путем изготовления заверенных рукописных копий в канцелярии Правительствующего сената. Эти копии рассылались затем по центральным органам власти. В свою очередь, центральные органы власти, получив список акта, при необходимости организовывали дополнительное его тиражирование путем переписки — для рассылки по территориальным органам.

Подобным образом оказался обнародован, к примеру, закон «Должность генерала-прокурора», который не был опубликован типографски ни в редакции от 27 января 1722 г., ни в редакции от 27 апреля 1722 г. Так, в Юстиц-коллегию заверенный список «Должности…» от 27 января 1722 г. поступил из Сената 20 февраля 1722 г. В Юстиц-коллегии этот список многократно переписали и, повторно заверив в собственной канцелярии, разослали «для ведома и исполнения» по надворным, городовым и провинциальным судам. Скажем, в канцелярию ландрихтера в Выборге копия «Должности…» поступила 9 апреля 1722 г.[14]

Еще одной новацией в законотворческом процессе России первой четверти XVIII в. стало появление такой формы систематизации законодательства, как инкорпорация. Первым инкорпорационным актом в истории отечественного права следует признать сборник «Копии всех его царского величества указов, публикованных от 714 года с марта 17 дня по нынешней 1718 год», обнародованный в 1718 г. В состав названного сборника вошли 49 прежде публиковавшихся нормативных актов, изданных с марта 1714 г. по март 1718 г.[15] Как представляется, образцом для составления «Копий…» послужил, несомненно, хорошо известный советникам Петра I из числа балтийцев сборник «Lieffländische Landes Ordnungen» («Земские правила Лифляндии»). Данный сборник неоднократно печатался (в обновлявшихся редакциях) шведскими властями в Риге, последний раз — в 1707 г.[16]

На протяжении 1719–1725 гг. в России оказались опубликованы еще четыре подобных сборника (последний из них вышел из типографии 12 января 1725 г., за две недели до кончины Петра I)[17]. Подготовка сборников осуществлялась в канцелярии Правительствующего сената, так что инкорпорация носила официальный характер. Нормативный материал составители сборников располагали по хронологическому принципу. Наиболее значительным по объему был сборник 1719 г., в состав которого оказалось включено 88 нормативных актов, изданных с марта 1714 г. по декабрь 1718 г. (22 акта за 1714 г., 16 актов за 1715 г., 5 — за 1716, 6 — за 1717 г. и 39 — за 1718 г.)[18]. Примечательно, что в сборнике, опубликованном в июне 1721 г., составители дополнительно предусмотрели особый тематический указатель актов, выделив десять рубрик («глав»): «О военных, и к тому принадлежащих разных делах», «О судных и розыскных, принадлежащих до юстиции делах», «О ямах, почтах и подставах» и т. д.[19] К примеру, в раздел 2 «О судных и розыскных, принадлежащих до юстиции делах» оказалось внесено 14 актов, начиная с распоряжения Юстиц-коллегии от 16 апреля 1719 г. об усилении борьбы с разбоями.

Законотворческому процессу первой четверти XVIII в. была свойственна впервые реализованная масштабная рецепция западноевропейских правовых институтов, особенно широко — шведских[20]. При этом отмеченная рецепция осуществлялась не одномерно, а по трем сценариям: 1) сопровождавшееся минимальной адаптацией прямое перенесение на отечественную почву иностранных правовых институтов; 2) углубленная адаптация зарубежных образцов к российским условиям, попытки осуществить синтез зарубежных и отечественных правовых институтов; 3) поверхностное, фрагментарное заимствование иностранных правовых институтов.

Первый сценарий претворялся в жизнь в тех сферах преобразований, в которых соответствующие отечественные образцы либо отсутствовали как таковые, либо абсолютно не соответствовали проводимой законодателем линии реформирования — прежде всего, в военном и военно-морском законодательстве. К примеру, несмотря на активное участие Петра I в выработке первого военно-уголовного кодекса России — Артикула воинского 1714 г., этот законодательный акт остался в основе своей компиляцией западноевропейских уставов и инструкций. В еще большей мере очевиден аналогичный компилятивный характер «Краткого изображения процесов или судебных тяжеб» 1712 г. — первого отечественного военно-процессуального кодекса[21].

Второй сценарий реализовывался в тех областях, в которых сложились столь прочные национальные традиции государственного строительства и правового регулирования, что законодатель не решился на их кардинальную ломку — в системе местных и высших органов государственной власти, в системе органов городского самоуправления, в общем судебном устройстве, в уголовном и гражданском законодательстве. Так, несмотря на стратегическую установку Петра I на систематическое перенесение на отечественную почву шведских правовых образцов, процесс этого перенесения осуществлялся отнюдь не прямолинейно, велась целенаправленная законотворческая работа по адаптации шведских институтов к российским условиям.

Рассмотрим, для примера, процесс заимствования из Швеции принципа структурного и функционального отделения судебных органов от административных. Наиболее радикальное установление по разграничению полномочий между административными и судебными органами российский законодатель внес в ст. 22 Инструкции или наказа земским комиссарам от января 1719 г.: «А что до юстиции в уезде принадлежит, то впредь губернатору или воеводе и земскому комиссару до онаго дела не иметь». В той же ст. 22 руководящим должностным лицам низовых органов управления предписывалось (всецело в шведском духе) оказывать органам правосудия необходимое содействие: «земскому комиссару яко нижнему начальнику в уезде нижнему суду вспоможение чинить»[22]. Зарубежное влияние здесь совершенно очевидно: как установил К. Петерсон, в качестве источника для составления Инструкции земским комиссарам 1719 г. была использована шведская Инструкция дистриктным управителям (häradsfogde) 1688 г.[23]

А вот в изданной в том же январе 1719 г. Инструкции или наказе воеводам законодатель уже отказался от столь буквального копирования иностранного правового образца — при всем том, что названная Инструкция была, как продемонстрировал К. Петерсон, подготовлена на основе шведской Инструкции ландсховдингам (landshövding) 1687 г.[24] В ст. 5 шведской Инструкции говорилось: «Ландсховдинг да не будет никак касаться разбирательства спорных дел или смешивать свою и судебную должность — ни в городах, ни в деревне»[25]. В ст. 5 российской Инструкции воеводам исходная шведская норма подверглась существенной переработке: «Хотя ему, воеводе, не надлежит ссор, тяжебного дела между подданных судить и судьям в расправе их помешательство чинить, однако ж ему крепко смотреть, чтоб земские судьи по данной им инструкции уездный суд управляли и подданных продолжением и волокитами не утесняли»[26].

Одновременно в ст. 6 российской Инструкции оказалось предусмотрено право воеводы вносить в надворный суд протесты на решения по гражданским делам, вынесенные размещенными в провинции судами первого звена. Иными словами, не желая вовсе порывать с многовековой отечественной традицией, по которой местный орган общего управления обладал на подведомственной территории всей полнотой власти, законодатель в 1719 г. сохранил за главой провинциальной администрации, в современном понимании, право надзора за деятельностью «нижних» судов.

В рамках второго сценария крупнейшей попыткой осуществить синтез российской и зарубежной систем законодательства стал грандиозный проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг., подготовка которого осуществлялась Уложенной комиссией 1720 г.[27] Создававшийся во исполнение указания Петра I составить «Уложенье росийское с шведцким», этот законопроект разрабатывался путем взаимосовмещения норм, извлеченных из широкого круга шведских и российских законодательных источников, особое место среди которых занимало Уложение 1649 г. Как установил А. С. Замуруев, нормы шведских нормативных актов были использованы в качестве источника при подготовке 32 % статей проекта Уложения 1723–1726 гг. Источниками 30 % статей проекта послужили нормы российского законодательства первой четверти XVIII в., источниками 15 % статей — нормы Уложения 1649 г.[28]

Третий из отмеченных сценариев воплощался в жизнь в тех случаях, когда законодатель либо не имел достаточных сведений об избранном в качестве образца зарубежном правовом институте, либо стремился лишь ограниченно модернизировать существовавший российский институт. Крайним выражением подобного сценария явился феномен использования иноязычной терминологии для обозначения создававшихся российских институтов, вообще не имевших зарубежных аналогов. Скажем, совершенно очевидны глубокие различия в компетенции основанной в 1722 г. российской прокуратуры и ее зарубежного прообраза — прокуратуры Франции (ministère public, parquet).

Если обратиться к тексту закона «Должность генерала-прокурора» (в редакциях от 27 января 1722 г. и от 27 апреля 1722 г.), то станет очевидным, что новоучрежденная российская прокуратура в качестве базисной получила отнюдь не присущую французской прокуратуре функцию уголовного преследования, а вполне оригинальную функцию общего надзора[29]. Таким образом, заимствовав из Франции наименование должностных лиц прокуратуры (а также принцип централизации в ее построении), Петр I наделил прокуратуру России в момент основания существенно иными полномочиями.

Наиболее же ярким примером использования иноязычного термина для обозначения вполне оригинального российского учреждения следует признать историю с Юстиц-коллегией. Основанная в 1717 г. Юстиц-коллегия не имела не только шведского, но и вообще какого-либо зарубежного образца — по причине возложения на нее функции судебного управления, невиданной для государственного аппарата ни одной из стран Европы[30]. Сам термин «Юстиц-коллегия», вероятнее всего, впервые появился (в написании «Justice-Collegium») в записке Г.‐В. Лейбница, представленной Петру I в 1711 г.[31]

Наконец, нельзя не отметить, что к законотворческому процессу в России первой четверти XVIII в. оказались впервые широко привлечены состоявшие на российской службе иностранные специалисты, ряд из которых имел высшее юридическое образование. Из числа таких лиц следует отметить прежде всего Генриха Фика (Heinrich Fick), Генриха Гюйсена (Heinrich Freiherr von Hüyssen), Германа Бреверна (Hermann von Brevern), Магнуса Нирота (Magnus Wilhelm von Nieroth), Сигизмунда Вольфа (Sigismund Adam Wolf), Эрнста Кромпейна (Ernst Friedrich Krompein). К примеру, обучавшийся юриспруденции в Йенском университете бывший шведский адвокат Э. Кромпейн явился составителем проектов Артикула воинского и «Краткого изображения процесов…», а также одним из основных участников подготовки проекта Уложения 1723–1726 гг.

Подводя итог изложенному выше, следует заключить, что в законотворческом процессе в России первой четверти XVIII в. следование традиции выразилось в устойчивом сохранении у законодателя представления о том, что ключевым сегментом системы законодательства должен быть единый кодифицированный акт. Новациями в законотворческом процессе этого периода явились: введение официального опубликования нормативных актов типографским путем, появление инкорпорации, а также невиданная по масштабу рецепция западноевропейских правовых институтов. Вместе с тем означенная рецепция происходила отнюдь не прямолинейно, иностранные образцы нередко глубоко адаптировались к российским условиям.

ПОДГОТОВКА СУДЕБНОЙ РЕФОРМЫ ПЕТРА I

Концепция, зарубежные образцы, законотворческий процесс[32]

Исследование судебных реформ неоспоримо составляет одно из важнейших направлений в познании истории государства и права. Эти реформы являют собой поворотные точки в истории судебной власти любой страны. Всесторонние разыскания касательно обстоятельств проведения судебных преобразований — от их замысла до результатов — позволяют, с одной стороны, приблизиться к пониманию межвековых закономерностей функционирования национальной судебной системы, а с другой — к пониманию закономерностей в достижении как позитивных, так и негативных итогов самих этих преобразований.

Что касается первой из отечественных судебных реформ — Петра I, то события этой реформы оказались изучены к настоящему времени сравнительно подробно, хотя и неравномерно. Осуществленные в России в первой четверти XVIII в. судебные преобразования начали привлекать внимание ученых авторов еще в середине века XIX. Именно тогда к углубленному изучению данных преобразований обратились правоведы К. Д. Кавелин, К. Е. Троцина и Ф. М. Дмитриев. Опираясь почти исключительно на материалы Первого Полного собрания законов Российской империи, названные исследователи сумели вполне целостно изложить основные тенденции развития отечественного суда в Петровскую эпоху[33]. Примечательно, однако, что ни К. Д. Кавелин, ни К. Е. Троцина, ни Ф. М. Дмитриев не интерпретировали рассмотренные ими судебно-преобразовательные меры Петра I как судебную реформу.

Не вдаваясь в детальный обзор последующих изысканий по истории отечественных судебных преобразований первой четверти XVIII в., необходимо отметить, что как «судебную реформу Петра Великого» эти преобразования впервые обозначил Ю. В. Готье в работе 1915 г.[34] В целом же наибольший вклад в изучение судебной реформы Петра I в ХХ в. внесли российские ученые М. М. Богословский, М. А. Чельцов-Бебутов, Н. Н. Ефремова, а также шведский правовед К. Петерсон, автор диссертации «Административная и судебная реформы Петра Великого: Шведские образцы и процесс их адаптации», защищенной в 1979 г. в Стокгольмском университете и изданной в том же году в виде монографии[35].

В начале XXI в. обстоятельства судебной реформы Петра I получили освещение прежде всего в фундаментальном шеститомнике О. Е. Кутафина, В. М. Лебедева и Г. Ю. Семигина «Судебная власть в России», в труде А. И. Александрова, в учебных пособиях Л. М. Балакиревой и С. В. Лонской[36]. Наконец, нельзя обойти упоминанием защищенное в 2005 г. диссертационное исследование специалиста по истории Сибири М. О. Акишина «Судебная реформа Петра I», результаты которого оказались, правда, слабо отражены в опубликованных работах[37].

Однако, несмотря на столь длительную традицию изучения петровской судебной реформы, на сегодняшний день так и не появилось исследования, специально посвященного вопросу о том, как же складывалась подготовка этой реформы. В литературе доныне не рассматривались — в надлежащей взаимоувязанности — ни вопрос о политико-правовом основании реформы, ни вопрос о ее исходной концепции (каковой вообще не затрагивался), ни вопрос о том, как выкристаллизовывался конечный замысел законодателя о путях проведения реформы, ни вопрос о том, как осуществлялась выработка ее нормативной основы. Преодолеть обозначенный историографический пробел и призвана настоящая статья.

Политико-правовым основанием реформы явилась исподволь, но прочно усвоенная Петром I концепция «полицейского» государства (Polizeistaat)[38]. Цель «полицейского» (или, по российской терминологии первой четверти XVIII в., «регулярного») государства заключалась в том, чтобы обеспечить подданным достижение «общего блага» — salus publica. Достигнуть такового «общего блага» можно было в том единственном случае, когда «полицейское» государство, с одной стороны, всесторонне регламентирует жизнь подданных посредством издания «правильных» законов и распоряжений, а с другой — обеспечит их неукоснительное исполнение.

В свою очередь, теоретической основой для построения механизма «полицейского» государства стала концепция камерализма, решающий вклад в выработку которой внес немецкий юрист XVII В. В. Секендорф (Veit Ludwig von Seckendorff)[39]. Принципы камерализма заключались, во-первых, в коллегиальном характере руководства органами власти, во-вторых, в последовательно отраслевом характере компетенции центральных органов, в-третьих, в детальной регламентации профессиональной деятельности государственных служащих всех уровней.

Вместе с тем нельзя не отметить, что ни в концепции камерализма, ни в концепции «полицейского» государства не уделялось специального внимания судебной системе, в этих концепциях — даже отдаленно — не ставился вопрос о разделении властей[40]. Поэтому (на что не обратили внимание предшествующие авторы) Петр I заведомо не мог осознавать судебную реформу в качестве особой линии осуществлявшихся им государственных преобразований. Нет сомнений, что на субъективном уровне первый российский император проводил судебную реформу в русле реформы административной, в рамках общего переустройства государственного аппарата.

Как известно, избрав в середине 1710‐х гг. стратегическую линию на построение в нашей стране «полицейского» государства, Петр I решил преобразовывать отечественный государственный аппарат не «с нуля», а использовать для этой цели готовые иностранные образцы. Соответственно, на протяжении 1715–1716 гг. будущий император целенаправленно определял ту страну, государственное устройство и законодательство которой в наибольшей мере соответствовали бы идеалу Polizeistaat.

В итоге в качестве образца для проведения административной и судебной реформ в России Петр I избрал Шведское королевство. В силу этого шведское влияние на осуществленное в конце 1710‐х — начале 1720‐х гг. переустройство отечественного госаппарата оказалось весьма значительным[41].

Что же представляло собой судебное устройство Швеции в середине 1710‐х гг.?

К описываемому времени в Шведском королевстве функционировала судебная система, сердцевину которой составляла четырехзвенная система судов общей юрисдикции[42]. В отличие от дореформенной России данные шведские суды были (в первых трех звеньях) полностью отделены от органов управления. Достойно упоминания, что во фрагментарной характеристике шведской судебной системы, помещенной в докладе Юстиц-коллегии от мая 1718 г., было дано первое в отечественном правоведении определение суда общей юрисдикции: это суд, в котором «без всякого изъятия все дела управляютца, которые до юстиции надлежат»[43].

Первое (основное) звено судов общей юрисдикции образовывали дистриктные суды (по-шведски häradsträtt), состоявшие из дистриктного судьи и трех-пяти выборных заседателей из крестьян. Юрисдикция дистриктных судов распространялась — почти по всему кругу уголовных и гражданских дел — на все население дистрикта, проживавшее в сельской местности, а также в небольших городах, не имевших магистратов.

Судом второго звена в Швеции начала XVIII в. являлись провинциальные суды (lagmansrätt). В состав данных судов входили провинциальный судья и четыре-шесть заседателей, в качестве которых выступали дистриктные судьи. По отношению к дистриктному суду lagmansträtt выступал в качестве апелляционной инстанции. Кроме того, провинциальный суд мог действовать и в качестве суда первой инстанции — в случае переноса особо сложного дела из дистриктного суда.

Судом третьего звена в тогдашней Швеции являлись апелляционные суды (hovrätt). Будучи главным образом апелляционной инстанцией по отношению к провинциальным судам и магистратам, апелляционные суды выступали и в роли суда первой инстанции — при рассмотрении особо важных дел по обвинениям дворян, а также дел о государственных преступлениях и преступлениях против интересов службы. При этом, в отличие от дистриктных и провинциальных судов, размещение которых напрямую соотносилось с административно-территориальным делением Шведского королевства, апелляционные суды имели межрегиональную дислокацию, будучи центрами своего рода судебных округов. К 1700 г. в Швеции существовало четыре апелляционных суда: в Стокгольме (основанный первым, еще в 1614 г. Шведский апелляционный суд — Svea hovrätt), в Йенчепинге, в Або (нынешнем Турку) и в Дерпте (нынешнем Тарту — основанный в 1630 г. Лифляндский апелляционный суд)[44].

Подобно нижестоящим судебным органам, апелляционные суды имели коллегиальное устройство. Более того: по организационной структуре апелляционные суды почти не отличались от центральных органов управления — коллегий. В судейский состав апелляционного суда входили президент, вице-президент и асессоры (в состав Svea hovrätt — еще и советники).

Необходимо отметить, что Шведский апелляционный суд имел статус primus inter pares среди остальных апелляционных судов. В Форме правления 1634 г. апелляционный суд в Стокгольме был упомянут в ряду коллегий и на него был возложен надзор за единообразным применением законодательства (в первую очередь, процессуального) всеми судебными органами Шведского королевства. Согласно ст. 5 Формы правления, президент Svea hovrätt обладал прерогативой «консультировать, представлять [перед королем] и поддерживать» все прочие суды королевства[45]. Вместе с тем, несмотря на особый статус, апелляционный суд в Стокгольме отнюдь не обладал функциями центрального органа судебного управления (подобный орган власти в Швеции отсутствовал как таковой).

Наконец, судом четвертого (высшего) звена в Швеции 1710‐х гг. являлась Королевская судебная ревизия (Justitierevisionen). Соответственно, в названную инстанцию в апелляционном порядке поступали дела из апелляционных судов. Будучи структурным подразделением Государственного совета Швеции, Королевская судебная ревизия рассматривала дела под председательством непосредственно монарха.

Остается добавить, что существенной особенностью судейского корпуса Швеции начала XVIII в. являлся его высокий образовательный уровень. Образовательной подготовленности шведских судей способствовало то обстоятельство, что по состоянию на 1700 г. в королевстве насчитывалось четыре университета (в Упсале, Лунде, Або и Дерпте), все из которых имели юридические факультеты[46]. Неудивительно поэтому, что, по репрезентативным данным А. Теринга, в конце XVII в. все асессоры Лифляндского апелляционного суда имели высшее юридическое образование. Более того: в то время дипломированными юристами в названном суде являлись не только судьи, но даже часть старших канцелярских служащих (нотариусов, актуариусов и секретарей)[47].

Была ли у Петра I какая-либо концепция судебных преобразований, кроме общей установки максимально учесть опыт шведского судоустройства и судопроизводства? Разумеется, в условиях второго десятилетия XVIII в. о выработке развернутой программы судебной реформы (вроде более поздних «Основных положений преобразования судебной части в России» 1862 г. и Концепции судебной реформы в РСФСР 1991 г.) не могло быть и речи. Вместе с тем, приступая к проведению реформы, законодатель в лице Петра I не мог не иметь более конкретных исходных представлений о том, как должна быть выстроена способная эффективно функционировать национальная судебная система.

Как представляется, единственный дошедший до нас след изначального замысла царя по реформированию отечественного суда оказался запечатлен в предварительной росписи коллегий и их штатов 1717 г. Этот многообразно примечательный законопроектный документ, собственноручно написанный Петром I в период между октябрем и началом декабря 1717 г., был введен в научный оборот и опубликован Н. А. Воскресенским. Однако не раз привлекавший внимание исследователей документ анализировался в предшествующей литературе исключительно в связи с номенклатурой перечисленных в нем коллегий[48].

Между тем в предварительной росписи коллегий 1717 г. зафиксировалось также уникальное, не повторявшееся более пояснение, что же Петр I намеревался передать в ведение проектируемой Юстиц-коллегии (каковая отсутствовала в Швеции и мысль о которой царю еще в 1711 г. подсказал Г. Лейбниц[49]). По поводу Юстиц-коллегии в росписи 1717 г. значилось: «Юстиц-колегиум — всякой суд во въсех делех»[50]. Именно в приведенной фразе и отразилась важнейшая грань исходного замысла законодателя по реорганизации отечественного суда.

Замысел этот заключался, как можно видеть, в создании строго централизованной системы судебных органов, всецело замкнутой — и в судебном, и в административном отношении — на Юстиц-коллегию. Будучи воплощена на практике, подобная система отличалась бы, во-первых, организационным единством (что, в свою очередь, способствовало бы установлению единообразия в применении процессуального законодательства), а во-вторых, ведомственной обособленностью (что способствовало бы структурному отделению органов правосудия от органов управления). Совершенно очевидно, что реализация такого замысла Петра I явилась бы важным шагом на пути укрепления независимости суда и тем самым на пути формирования в нашей стране ветви судебной власти.

В соответствии с обрисованным замыслом царя, начальным шагом первой отечественной судебной реформы как раз и стало основание Юстиц-коллегии (что явилось одновременно элементом реформы административной). Это основание последовало (одновременно с учреждением еще восьми коллегий) согласно именному указу от 15 декабря 1717 г.[51]

Президентов и вице-президентов коллегий Петр I назначил тем же указом от 15 декабря 1717 г. Президентом Юстиц-коллегии стал бывший посол России в Голландии, а затем в Австрии граф Андрей Артамонович Матвеев, вице-президентом — бывший вице-президент Лифляндского апелляционного суда Герман Бреверн (Hermann von Brevern). Именно бывшему дипломату А. А. Матвееву и бывшему шведскому судье Герману Бреверну довелось на исходе 1717 г. взяться за построение нового российского суда.

Первый серьезный подступ к реорганизации отечественного судоустройства Юстиц-коллегия предприняла в начале мая 1718 г. Тогда А. А. Матвеев направил Петру I особый «Доклад о Коллегии юстиции», содержавший пять пунктов — вопросов к царю по различным направлениям деятельности коллегии. Петр I не оставил без внимания обращение президента Юстиц-коллегии. Уже 9 мая 1718 г. царь собственноручно наложил резолюции на все пункты «Доклада о Коллегии юстиции».

Особое значение для дальнейшего хода судебной реформы имела высочайшая резолюция на первый пункт доклада А. А. Матвеева. В этой наиболее пространной из резолюций от 9 мая 1718 г. Петр I определил: «…Поместному приказу быть особливо (для умножения дел), однако ж под управлением Юстиц-колегии. А спорные дела для решения приносить в Юстиц-калегию. Судам быть по городам, а главным в каждой губернии по одному, а малые под оным, а главные губер[н]ские под Юстиц-калегии»[52].

В приведенной резолюции законодатель, во-первых, подтвердил реконструированный выше исходный замысел на создание в России строго централизованной судебной системы во главе с Юстиц-коллегией, а во-вторых, впервые конкретизировал свое видение устройства низовых звеньев этой системы. Реализуя исходный замысел реформы, будущий император оговорил подчинение Юстиц-коллегии старинного Поместного приказа — судебного органа специальной юрисдикции, рассматривавшего дела по дворянскому землевладению (хотя и при сохранении его структурной обособленности).

Что касается будущей организации низовых звеньев судебной системы, то из высочайшей резолюции на первый пункт доклада А. А. Матвеева вырисовывалась следующая конструкция: первое звено — городовые суды, второе звено — губернские суды, третье звено — Юстиц-коллегия. При этом предшествующие авторы не обратили внимания на то обстоятельство, что в резолюциях от 9 мая 1718 г. Петр I ни словом не упомянул о Правительствующем сенате. И дело здесь было не только в том, что А. А. Матвеев не поставил в майском докладе вопроса касательно судебно-иерархических взаимоотношений Юстиц-коллегии и Сената. Не вызывает сомнений, что в мае 1718 г. законодатель еще не определился, сохранять ли вообще за Правительствующим сенатом судебные функции.

То, что Петр I испытывал значительные колебания на этот счет, очевидно из составленной до декабря 1718 г. первой редакции закона «Должность Сената». В этой редакции ни слова не сказано о деятельности Сената как органа правосудия[53]. Вместе с тем столь же очевидно, что в мае 1718 г. законодатель и помыслить не мог, чтобы лишить судебной власти монарха.

На основании вышеизложенного представляется, что практическое воплощение приведенной выше резолюции от 9 мая 1718 г. могло бы привести к созданию в России стройной и внутренне целостной четырехзвенной системы судов общей юрисдикции: городовой суд — губернский суд — Юстиц-коллегия — самодержец. Кроме того, наряду с упомянутым в резолюции от 9 мая 1718 г. Поместным приказом к Юстиц-коллегии как к апелляционной или как к ревизионно-решающей инстанции могли бы в перспективе — сообразно духу исходного замысла Петра I — оказаться пристыкованы и другие тогдашние судебные органы специальной юрисдикции: от Преображенского приказа до военных судов. В этом случае наша страна получила бы передовую (даже по строгим европейским меркам) судебную систему, способную со временем перерасти в жизнеспособную ветвь судебной власти.

Однако приведенная резолюция от 9 мая 1718 г. явилась отнюдь не последним словом законодателя. Работа по выработке окончательного плана судебной реформы продолжилась и далее. Именно поэтому осенью 1718 г. появились два проекта реорганизации отечественной судебной системы. Это были проекты президента Юстиц-коллегии А. А. Матвеева и камер-советника Генриха Фика (Heinrich Fick), основного консультанта царя по шведским образцам реформы.

Проект Г. Фика был изложен во «Всеподданнейших замечаниях об устроении шведских верхних и нижних земских судов» от 3 октября 1718 г., проект А. А. Матвеева — в его доношении Сенату от 15 ноября 1718 г. Оба этих проекта отложились к настоящему времени в книге 58 фонда «Сенат» Российского государственного архива древних актов[54]. Будучи введены в научный оборот и впервые проанализированы М. М. Богословским, данные проекты впоследствии рассматривались также К. Петерсоном и Л. М. Балакиревой[55]. Проект А. А. Матвеева издал Н. А. Воскресенский, проект Г. Фика доныне не публиковался[56].

В состоявших из четырех пунктов «Всеподданнейших замечаниях…» (подготовленных, кстати, по просьбе Г. Бреверна) Генрих Фик изложил свой вариант адаптации шведской судебной системы к российским условиям. Прежде всего, по сформулированной в первом пункте проекта мысли камер-советника, в крепостнической России не имело смысла учреждать судебный орган, подобный шведскому дистриктному суду, поскольку любой помещик обладал в отношении принадлежавших ему крестьян правом вотчинного суда. Исходя из этого, Генрих Фик предложил в качестве суда первого (основного) звена образовать в нашей стране земские суды, которые функционировали бы на уровне провинции.

Эти самые земские суды должны были состоять из председательствующего ландрихтера и четырех-шести асессоров из числа местных «образованных дворян». Согласно рассуждениям Г. Фика, земским судам надлежало разбирать уголовные и гражданские дела всех жителей провинции, включая крепостных крестьян (если они обвинялись в совершении особо тяжких преступлений), а также посадских людей тех городов, в которых отсутствовали магистраты.

В качестве суда второго звена отечественной судебной системы Г. Фик проектировал создать надворные суды («Hofgericht») — аналог шведских апелляционных судов. Согласно второму пункту «Всеподданнейших замечаний…», в России предлагалось основать шесть надворных судов: в Санкт-Петербурге, Москве, Казани, Тобольске, Киеве и Риге (в последнем случае речь шла, строго говоря, о сохранении Лифляндского апелляционного суда).

Третьим (высшим) звеном отечественной судебной системы, по замыслу Г. Фика, становилась заседавшая под председательством монарха Высшая судебная ревизия («hohe Justitz-Revision») — подобие шведской Королевской судебной ревизии. Правда, возможный состав Высшей судебной ревизии камер-советник обозначил вариативно: либо группа специально отобранных царем сенаторов совместно с президентом Юстиц-коллегии, либо общее собрание Сената (с обязательным участием вице-президента Юстиц-коллегии), либо собрание присутствия Юстиц-коллегии.

Заключительный, четвертый пункт «Всеподданнейших замечаний…» посвящался Юстиц-коллегии. Не желая превращать названную коллегию в орган судебного управления, Г. Фик выдвинул предложение совместить Юстиц-коллегию со столичным надворным судом. В этом случае Юстиц-коллегия оказывалась бы судебным органом второго звена и выполняла бы точно такие же функции, как апелляционный суд в Стокгольме (упомянутый Svea hovrätt). Таким образом, согласно проекту Генриха Фика, система судов общей юрисдикции России должна была обрести следующий вид: земский суд — надворный суд — Высшая судебная ревизия/самодержец.

По-другому будущую организацию российского суда представлял А. А. Матвеев. В качестве суда первого звена президент Юстиц-коллегии предложил учредить «городовые меншие земские суды». Отмеченный судебный орган образовывался бы, по мысли А. А. Матвеева, один на два уезда и состоял бы из единоличного судьи — ландрихтера.

В качестве суда второго звена президент Юстиц-коллегии планировал создать располагавшиеся в губернских городах «началные суды», в состав которых аналогично входил бы единоличный судья — обер-ландрихтер, назначавшийся из числа «делных и знатных» дворян (о желательности наличия у обер-ландрихтеров еще и какого-то образования А. А. Матвеев, похоже, даже не задумывался). Судом третьего звена Андрей Матвеев видел Юстиц-коллегию.

И хотя в проекте А. А. Матвеева ничего не говорилось о верхних звеньях судебной системы, такую судебную инстанцию, как монарх, исключить он, естественно, не мог. Сложнее понять, планировал ли президент Юстиц-коллегии сохранять судебные функции за Правительствующим сенатом. Учитывая, однако, что в характеризуемом проекте Юстиц-коллегия была наименована «вышним [высшим] судом», представляется более вероятным, что в ноябре 1718 г. Андрей Матвеев не рассматривал Сенат как особое звено будущей судебной системы. В итоге, если полностью реконструировать ноябрьский проект А. А. Матвеева, то предлагаемая им система судов общей юрисдикции будет выглядеть так: меньший земский суд — губернский начальный суд — Юстиц-коллегия — самодержец.

Между тем уже очень скоро, в направленном Петру I «Докладе из Коллегии юстиции» от 3 декабря 1718 г., А. А. Матвеев значительно отступил от предложений ноябрьского проекта. Пространный, состоявший из восьми пунктов «Доклад из Коллегии юстиции» был посвящен проблеме укрепления инстанционности в судопроизводстве. Во втором пункте «Доклада…» говорилось, в частности, о том, что «будут везде по губерниам, по провинциам и по городам учреждены суды и судьи, а над ними всеми — вызшей надворной суд»[57].

В том же втором пункте пояснялось, что апелляционные жалобы на решения и приговоры городовых и провинциальных судов должны подаваться в совмещенный с органом управления губернский суд. Тем самым в качестве будущего суда первого (основного) звена президент Юстиц-коллегии рассматривал как городовые, так и провинциальные суды (а вовсе не фигурировавшие в ноябрьском проекте малые земские суды). Из пунктов третьего и четвертого «Доклада из Коллегии юстиции» явствовало, что под «вызшим надворным судом» — апелляционной инстанцией по отношению к губернским судам — Андрей Матвеев подразумевал саму Юстиц-коллегию[58].

Кроме того, в четвертом пункте доклада от 3 декабря 1718 г. А. А. Матвеев впервые обозначил в качестве особого звена судебной системы Правительствующий сенат. Сенат появился в судоустройственных замыслах президента Юстиц-коллегии не случайно. Дело в том, что в это же время, не позднее начала декабря, к решению о необходимости сохранить за Правительствующим сенатом судебные функции пришел законодатель.

Позиция Петра I относительно Сената как органа правосудия окончательно сформировалась в ходе работы над проектом упомянутого закона «Должность Сената». Предшествующие авторы не обратили внимания на то обстоятельство, что уже во вторую редакцию указанного проекта (подготовленную как раз к декабрю 1718 г.) царь собственноручно вписал установление о том, что «когда какая челобитная от нас [монарха] подписана будет, дабы разыскать междо челобитчиком и Юстиц-колегиум, оное им [сенаторам] разыскать…». Приведенным установлением (дословно перенесенным затем в ст. 4 закона «Должность Сената») закреплялось положение Сената как судебной инстанции, вышестоящей по отношению к Юстиц-коллегии[59].

Возвращаясь к декабрьскому «Докладу из Коллегии юстиции», следует отметить, что, согласно его пятому пункту, принесение апелляционных жалоб на решения Сената воспрещалось под угрозой смертной казни. По изложенному в шестом пункте доклада предложению А. А. Матвеева, к самодержцу по судебным вопросам мог обращаться единственно Правительствующий сенат, и то лишь в том случае, если разрешение дела вызывало у него принципиальные затруднения.

«Доклад из Коллегии юстиции» от 3 декабря 1718 г. вообще занял особое место в истории петровской судебной реформы. Дело в том, что именно этот доклад А. А. Матвеева явился первоосновой для подготовки закона от 19 декабря 1718 г. об укреплении инстанционности в судопроизводстве. И именно в процессе разработки закона от 19 декабря 1718 г. (количество черновых редакций проекта которого достигло шести) у Петра I сформировалось окончательное видение будущей организации судебной системы России. Благодаря труду Н. А. Воскресенского в данном случае имеется возможность поэтапно проследить, как выкристаллизовывалась окончательная позиция законодателя в вопросе преобразования отечественного судоустройства[60].

Для начала стоит отметить, что при подготовке второй редакции законопроекта Петр I счел необходимым подчеркнуть роль Правительствующего сената как высшего органа власти. К фразе А. А. Матвеева о том, что Сенат «в особах честных и знатных состоит», царь собственноручно приписал: «Которым не толко челобитчиковы дела, но и пъравление государства поверена суть»[61]. Наряду с этим во второй редакции царь детализировал процедуру апелляционного переноса дел из Юстиц-коллегии в Сенат.

Куда более значительной корректировке законодатель подверг декабрьские предложения А. А. Матвеева при составлении третьей редакции законопроекта. В этой редакции Петр I повысил формально-иерархический статус провинциального суда, придав ему функции апелляционной инстанции по отношению к городовому суду. Тем самым губернские суды превратились из суда второго звена (в каковом статусе они фигурировали в декабрьском докладе А. А. Матвеева) в суд третьего звена. В свою очередь, Юстиц-коллегия (именовавшаяся по-прежнему «вышним надворным судом») стала в третьей редакции судом четвертого звена.

Между тем на полях все той же третьей редакции проекта закона от 19 декабря 1718 г. появилась отчего-то не привлекшая внимания предшествующих авторов весьма интересная секретарская помета: «Доложить, где быть главным судам»[62]. В этой лаконичной помете отразилось начальное размышление законодателя об организации какого-то нового — среднего по иерархическому положению — звена судебной системы. При этом дислокация составлявших это звено судов не должна была совпадать с административно-территориальным делением страны.

Окончательно данный замысел царя сложился в ходе разработки предпоследней, пятой редакции законопроекта. В этой редакции Петр I собственноручно выправил второй пункт декабрьского доклада А. А. Матвеева. Теперь заключительное предположение данного пункта стало читаться так: «…А над ними всеми [городовыми и провинциальными судами] в знатных губерниях учрежден будет вышшей надворной суд»[63].

Из приведенного предположения со всей отчетливостью вырисовалось новое звено отечественной судебной системы: межрегиональные надворные суды (по инерции продолжавшие именоваться «вышшими»). Иными словами, внесение в законопроект процитированного предположения означало, что законодатель пришел к решению — под очевидным влиянием Г. Фика и Г. Бреверна — о перенесении на отечественную почву конструкции шведских апелляционных судов. Наряду с этим при подготовке пятой редакции Петр I вновь свел в единое звено городовые и провинциальные суды, а заодно устранил такое ранее проектировавшееся звено судебной системы, как не отделенный от органа управления губернский суд.

Что касается Юстиц-коллегии (раздел о которой не менялся со второй редакции), то в пятой редакции она превратилась в апелляционную инстанцию по отношению к надворным судам, а также вновь обрела статус суда третьего звена. Поскольку в ходе разработки шестой редакции раздел законопроекта, касавшийся организации суда, не подвергся более изменениям, именно судоустройственные предположения пятой редакции обрели силу закона. В итоге, согласно Закону от 19 декабря 1718 г., судом первого (основного) звена стали городовые и провинциальные суды (которые при подготовке шестой редакции законопроекта Петр I обозначил единым термином «нижние суды»).

Судом второго звена стали надворные суды, судом третьего звена, как уже было сказано, — Юстиц-коллегия. Нельзя не отметить, что как о городовых и провинциальных, так и о надворных судах в ст. 2 закона говорилось в будущем времени, их основание в декабре 1718 г. только предполагалось. В качестве апелляционной инстанции по отношению к Юстиц-коллегии в законе от 19 декабря 1718 г. определялся Правительствующий сенат. При этом, согласно ст. 4 характеризуемого закона, дела могли поступать в судебное производство Сената лишь с санкции монарха (что параллельно закреплялось, стоит повторить, в ст. 4 закона «Должность Сената» от декабря 1718 г.).

А вот приговоры и судебные решения, вынесенные Правительствующим сенатом, пересмотру уже не подлежали ни в каком порядке. Согласно ст. 5 закона от 19 декабря 1718 г., приносить челобитные на решения Сената воспрещалось под угрозой смертной казни. Тем самым, по смыслу ст. 5, Правительствующий сенат превращался в суд высшего звена.

Придание Сенату высшей судебной власти не означало, однако, лишение таковой власти монарха. Стоит оговорить, правда, что создание какой-либо структуры, которая объединяла бы монарха и Сенат в деле отправления правосудия (наподобие шведской Королевской судебной ревизии или Высшей судебной ревизии из проекта Г. Фика), в Законе от 19 декабря 1718 г. не предусматривалось. Тем не менее не вызывает сомнений, что, по Закону от 19 декабря 1719 г., самодержец все-таки не образовывал собой отдельное звено судебной системы. Исходя из смысла ст. 4 и 6 Закона, монарх занимал по отношению к Сенату как органу правосудия положение скорее председателя судебного присутствия, но никак не вышестоящей инстанции. Другими словами, законодатель рассматривал Правительствующий сенат и самодержца в качестве единого звена судебной системы.

Таким образом, в указанном Законе оказалась зафиксирована четырехзвенная судебная система: нижний суд (городовой/провинциальный) — надворный суд — Юстиц-коллегия — Правительствующий сенат/самодержец[64]. Если вспомнить, что два низовых звена этой системы еще только предстояло создавать, можно со всей определенностью констатировать, что в Законе от 19 декабря 1718 г. запечатлелся окончательный замысел Петра I по реформированию отечественного суда.

Итак, следует резюмировать, что, посвятив 1718 г. поискам оптимального варианта адаптации шведской модели судоустройства к российским условиям, Петр I заметно отступил в конце концов от зарубежного образца. Во-первых, будущий император не решился лишить судебных функций высший орган власти — Правительствующий сенат. Во-вторых, вопреки проекту Г. Фика, Петр I не совместил — на шведский манер — Юстиц-коллегию со столичным надворным судом, а превратил ее в особое звено судебной системы, вышестоящее по отношению к надворным судам. В-третьих, отечественный законодатель сократил количество низовых звеньев судебной системы: вместо составлявших разные звенья судебной системы Швеции дистриктных и провинциальных судов в России было решено организовать единое звено «нижних судов».

Суммируя вышесказанное, можно заключить, что в середине 1710‐х гг. Петр I принял стратегическое решение осуществить в нашей стране системные государственные преобразования, политико-правовой основой для которых стали концепции камерализма и «полицейского» государства. В рамках отмеченных преобразований будущий император задумал проведение и судебной реформы (которую, впрочем, он субъективно не отделял от административной). Поскольку воплощением Polizeistaat Петр I счел Швецию, то в ходе подготовки судебной реформы в качестве первоочередной встала задача адаптировать шведское судоустройство к российским условиям.

В соответствии с таковой задачей на протяжении 1718 г. Петр I, руководство Юстиц-коллегии и Г. Фик вырабатывали программу реорганизации отечественного суда. Итогом этой работы явилось издание закона от 19 декабря 1718 г. об укреплении инстанционности в судопроизводстве, в котором запечатлелись окончательные контуры будущей судебной системы России. Так был запущен маховик первой отечественной судебной реформы.

«БЫТЬ ПО МАНИРУ ШВЕДСКОМУ…»

Cценарии заимствования иностранных правовых институтов в ходе проведения административной и судебной реформ Петра I[65]

Вопрос об использовании зарубежного правового опыта в период осуществления государственных преобразований в России первой четверти XVIII в. следует отнести к числу изученных сравнительно подробно. Внимание к означенному сюжету со стороны ученых авторов вполне объяснимо: не вызывает сомнений, что первое в истории отечественного государства и права массированное заимствование иностранных правовых норм и институтов имело место именно в годы единодержавия Петра I. В свою очередь, апогей такового заимствования пришелся на второй этап петровских реформ, который претворялся в жизнь во второй половине 1710‐х — начале 1720‐х гг.

Несомненная уникальность российских государственных преобразований указанного периода заключалась в том, что при их подготовке был использован правовой опыт главным образом одного государства — Шведского королевства. Произошло это в связи с тем, что в 1716–1717 гг. в качестве стратегической цели реформирования государственного аппарата законодатель определил построение в России «полицейского» государства по шведскому образцу. По этой причине использование шведского правового опыта оказалось исследовано к настоящему времени наиболее детально.

Крупнейшим вкладом в изучение темы о шведском влиянии на государственные преобразования в России первой четверти XVIII в. необходимо признать диссертацию шведского правоведа К. Петерсона «Административная и судебная реформы Петра Великого: шведские образцы и процесс их адаптации», защищенную в ноябре 1979 г. на юридическом факультете Стокгольмского университета и изданную в том же году в виде монографии[66]. Из российских ученых названную тему впервые затронул в 1850‐х гг. Ф. М. Дмитриев, затем к ней обратились А. Д. Градовский и Э. Н. Берендтс[67]. В ХХ — начале XXI в. этот аспект изучался в России преимущественно историками, наиболее углубленно Г. А. Некрасовым и Е. В. Анисимовым[68]. Вместе с тем доныне оказалось не подготовлено ни одной работы, специально посвященной вопросу о перенесении в Россию в петровское время французских, германских или, скажем, голландских правовых образцов. Также на сегодняшний день не появилось ни диссертационного, ни монографического исследования, в котором бы целостно рассматривалась проблема заимствования иностранного правового опыта в первой четверти XVIII в.[69] (наподобие известного труда И. Г. Щегловитова о зарубежном влиянии на проведение судебной реформы 1864 г.[70]).

Неудивительно поэтому, что, несмотря на очевидные достижения предшественников, в литературе до настоящего времени не был акцентированно высказан тезис о неодномерности процесса заимствования иностранных правовых институтов, не был поставлен вопрос о тех сценариях, которые сложились в процессе их перенесения на российскую почву. В рамках настоящей работы впервые предпринимается попытка охарактеризовать таковые сценарии, в частности на материале административной и судебной реформ первой четверти XVIII в. Однако, прежде чем переходить к обозрению конкретных сценариев перенесения зарубежного правового опыта, необходимо сделать несколько оговорок.

Во-первых, нужно заметить, что вопрос о различных вариациях заимствования иностранного права оказался к настоящему времени достаточно подробно разработан в российском правоведении — в рамках проблемы рецепции права (трактуемой как неотъемлемый инструмент развития национальной правовой системы)[71]. Согласно устоявшейся точке зрения, рецепция может быть либо частичной, либо полной («полной системной», «тотальной»). Иными словами, в современной отечественной общей теории права утвердилось представление о наличии двух сценариев перенесения иностранных правовых образцов на национальную почву.

Во-вторых, при разрешении вопроса об иностранном влиянии на создание того или иного правового института представляется необходимым разграничивать два аспекта: сравнительно-правовой и сравнительно-исторический. С одной стороны, следует установить, какие именно зарубежные правовые институты могли быть в принципе использованы в качестве образца при подготовке учреждения рассматриваемого национального института. С другой — не менее важно определить, какого рода информацию о таковых зарубежных институтах имел возможность получить законодатель перед принятием решения об основании или введении соответствующего национального института.

На основе анализа обстоятельств проведения административной и судебной реформ в России 1700‐х — начала 1720‐х гг. представляется возможным констатировать, что в отмеченный период имела место реализация трех сценариев заимствования зарубежного правового опыта: 1) сопровождаемое минимальной адаптацией прямое перенесение на отечественную почву иностранных правовых институтов; 2) углубленная адаптация зарубежных образцов к российским условиям, попытки осуществить синтез зарубежных и отечественных правовых институтов; 3) поверхностное, фрагментарное заимствование иностранных правовых институтов.

Первый сценарий претворялся в жизнь в тех сферах преобразований, в которых соответствующие отечественные образцы либо отсутствовали как таковые, либо абсолютно не соответствовали проводимой законодателем линии реформирования. Прежде всего, здесь необходимо вспомнить о создании «регулярной» армии и военно-морского флота, что сопровождалось учреждением невиданных прежде органов военного управления и военного правосудия. Так, всецело заимствованными из Западной Европы явились учрежденные в ходе военно-судебной реформы 1700‐х — начала 1710‐х гг. военные суды (кригсрехты), впервые образовавшие обособленную подсистему в судебной системе России, а также соединенная с этими судами аудиторская служба.

В связи с этим особый интерес представляет вопрос об источниках тех законодательных актов, которые образовали нормативную основу организации и деятельности кригсрехтов и аудиторской службы. Таковыми актами, как известно, были: «Краткое изображение процесов или судебных тяжеб» 1712 г. (содержало нормы, регулирующие военное судоустройство и военно-уголовный процесс) и Артикул воинский 1714 г. (содержал военно-уголовные нормы). В 1715 г. оба этих акта были изданы в новых редакциях.

Вопрос о круге зарубежных нормативных источников, которые были использованы при составлении «Краткого изображения процесов…» и Артикула воинского, остается к настоящему времени проясненным не в полной мере. Что касается Артикула воинского 1714 г., то принято считать, что при его разработке привлекались акты шведского, датского и австрийского военного законодательства последней трети XVI–XVII в., особенно широко — нормы шведского Воинского артикула редакции 1683 г.[72] (Caroli XI, Königs in Schweden, Kriegs-Articel, de an. 1683). Кроме того, В. В. Кучма высказал мнение, что при подготовке Артикула воинского были приняты во внимание также нормы уголовного законодательства Византии[73]. В «Кратком изображении процесов…» источники, использованные при его составлении, оказались указаны непосредственно в заглавии редакции 1712 г.: «против римскоцесарских и саксонских прав учрежденное…»

По авторитетному мнению П. О. Бобровского, при подготовке «Краткого изображения процесов…» в самом деле использовались в первую очередь акты военного законодательства Саксонии, а также австрийские («римскоцесарские») и датские военно-процессуальные акты. Так, заключительный раздел «Краткого изображения процесов…» редакции 1715 г. — «О оглавлении приговоров…» — был почти всецело заимствован из седьмой главы датской Инструкции военным судам 1683 г. (Christiani V, Königs in Dannemarck, Kriegs-gerichts-instruction). В свою очередь, с точки зрения К. Петерсона, основным источником, использованным при разработке «Краткого изображения процесов…», был уже упоминавшийся шведский Воинский артикул редакции 1683 г.[74]

Между тем, при всей неокончательной ясности, какие именно акты зарубежного военного законодательства оказались использованы при составлении «Краткого изображения процесов…» и Артикула воинского, со всей определенностью возможно констатировать, что акты российского законодательства XVII — начала XVIII в. при их подготовке не привлекались вовсе. Что же касается роли Петра I в разработке характеризуемых актов, то применительно к «Краткому изображению процесов…» никаких следов его участия не усматривается (чему не приходится удивляться, поскольку будущий император вообще не испытывал особого интереса к проблематике судопроизводства)[75]. А вот в подготовке Артикула воинского Петр I принял весьма активное участие, внеся в черновую редакцию свыше 70 поправок и дополнений (все из которых вошли в редакцию 1714 г.). Часть этих поправок и дополнений носила стилистический характер, часть — вполне содержательный (как, например, собственноручно написанный царем раздел «Изъяснение о лишении чести»)[76]. В данном случае трудно не согласиться с Э. Аннерсом, назвавшим Артикул воинский «творческим достижением» Петра I[77].

Однако, несмотря на всю работу российского законодателя над проектом Артикула воинского, необходимо признать, что этот законодательный акт остался в основе своей компиляцией западноевропейских уставов и инструкций. В еще большей мере очевиден компилятивный характер «Краткого изображения процесов или судебных тяжеб…». Вместе с тем отказ Петра I от использования предшествующих актов российского законодательства в рассматриваемом случае нельзя не признать обоснованным. Новоучрежденные кригсрехты с аудиторской службой (равно как и в целом реформированная «регулярная» армия и военный флот) являлись принципиально новыми объектами правового регулирования, что потребовало издания новаторских законодательных актов, источники для подготовки которых могли быть заимствованы единственно из Западной Европы.

Второй сценарий претворялся в жизнь в тех сферах преобразований, в которых сложились столь прочные национальные традиции государственного строительства и правового регулирования, что законодатель-реформатор не решился на их кардинальную ломку — прежде всего в системе местных и высших органов государственной власти, в системе органов городского самоуправления, в общем судебном устройстве, в уголовном и гражданском законодательстве, в формах систематизации законодательства. Так, несмотря на упомянутую стратегическую установку Петра I на систематическое перенесение на отечественную почву шведских правовых образцов, процесс этого перенесения осуществлялся отнюдь не прямолинейно, велась целенаправленная законотворческая работа по адаптации шведских институтов к российским условиям. В свою очередь, уже заимствованные институты через непродолжительное время, случалось, подвергались контрреформаторскому русифицированию.

К примеру, заимствованный из Швеции принцип структурного и функционального отделения судебных органов от административных сохранялся в государственном аппарате и в системе законодательства России менее пяти лет. Наиболее радикальное установление по разграничению полномочий между административными и судебными органами законодатель внес в ст. 22 Инструкции или наказа земским комиссарам от января 1719 г.: «А что до юстиции в уезде принадлежит, то впредь губернатору или воеводе и земскому комиссару до онаго дела не иметь». В той же ст. 22 руководящим должностным лицам низовых органов управления предписывалось (всецело в шведском духе) оказывать органам правосудия необходимое содействие: «Губернатору или воеводе яко началствующему всей губернии или провинции надлежит вышнему суду вспомогать <…> земскому комиссару яко нижнему начальнику в уезде нижнему суду вспоможение чинить»[78]. Зарубежное влияние здесь совершенно очевидно: как установил К. Петерсон, в качестве источника для составления Инструкции земским комиссарам 1719 г. была использована шведская Инструкция дистриктным управителям (häradsfogde) 1688 г.[79]

А вот в изданной в том же январе 1719 г. Инструкции или наказе воеводам Петр I уже отказался от столь буквального копирования иностранного правового образца — при всем том, что названная Инструкция была, как убедительно продемонстрировал К. Петерсон, подготовлена на основе шведской Инструкции ландсховдингам (landshövding) 1687 г.[80] В ст. 5 шведской Инструкции прямо говорилось: «Ландсховдинг да не будет никак касаться разбирательства спорных дел или смешивать свою и судебную должность — ни в городах, ни в деревне»[81]. В ст. 5 российской Инструкции воеводам исходная шведская норма подверглась существенной переработке: «Хотя ему, воеводе, не надлежит ссор, тяжебного дела между подданных судить и судьям в расправе их помешательство чинить, однако ж ему крепко смотреть, чтоб земские судьи по данной им инструкции уездный суд управляли и подданных продолжением и волокитами не утесняли»[82].

Одновременно в ст. 6 российской Инструкции оказалось предусмотрено право воеводы вносить в надворный суд протесты на решения по гражданским делам, вынесенные размещенными в провинции судами первого звена. Иными словами, не желая вовсе порывать с многовековой отечественной традицией, по которой местный орган общего управления обладал на подведомственной территории всей полнотой власти, законодатель в 1719 г. сохранил за главой провинциальной администрации, в современном понимании, право надзора за деятельностью «нижних» судов.

Однако, несмотря на отмеченную адаптацию шведских правовых образцов к отечественным условиям, уже в 1722 г. последовала ликвидация городовых и провинциальных судов — с передачей их полномочий воеводским канцеляриям. Это означало свертывание первой российской попытки структурно и функционально обособить судебные органы от административных. Как емко выразился по этому поводу Ю. В. Готье, «западноевропейские идеи разбились о русскую жизнь»[83].

Крупнейшей попыткой осуществить синтез российской и шведской систем законодательства в первой четверти XVIII в. следует признать грандиозный проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг., подготовка которого осуществлялась главным образом Уложенной комиссией 1720 г. (в 1718–1719 гг. работа над проектом велась в Юстиц-коллегии)[84]. Создававшийся во исполнение указания Петра I составить «Уложенье росийское с шведцким»[85], отмеченный проект разрабатывался, с одной стороны, в русле традиционного отечественного представления о едином кодифицированном акте как базисном элементе системы законодательства, а с другой — путем взаимосовмещения норм, извлеченных из широкого круга шведских и российских нормативных источников, особое место среди которых занимал предшествующий акт всеобщей кодификации отечественного законодательства — Уложение 1649 г.

Помимо Уложения 1649 г. и архаичного шведского Уложения Кристофера 1442 г. (Kristoffers landslag 1442), при составлении проектов новых статей Уложенная комиссия 1720 г. привлекала также отечественное законодательство конца 1690‐х — начала 1720‐х гг. и шведское и датское законодательство XVII в. Из числа шведских нормативных источников этого периода комиссия наиболее широко использовала королевский декрет о суде 1614 г. (Rättegångsordonantia 1614), Устав о наказаниях 1669 г. (Exekutionstadga 1669) и Процессуальный устав 1695 г. (Rättegångsstadga 1695), из датских — Уложение Христиана V 1683 г. (Christian V: s Danske Lov 1683)[86].

По мере накопления законопроектного материала перед Уложенной комиссией 1720 г. встал вопрос о композиционном построении проекта нового Уложения. На заседании 7 декабря 1722 г. Уложенная комиссия приняла ключевое решение предложить на рассмотрение Сената структуру законопроекта, состоявшую из трех книг: книга первая «О земском суде», книга вторая «О криминалных делах», книга третья «О делах гражданских»[87]. С этого момента начался переход на отраслевую структуру создававшегося единого кодифицированного акта, что принципиально отличалось от структуры Уложения 1649 г., в котором в одних и тех же главах совмещались нормы как процессуального права, так и различных отраслей материального права[88].

Новая структура проекта Уложения была одобрена Правительствующим сенатом, по докладу Уложенной комиссии, 9 января 1723 г.[89] Соответственно, в справке от 1 марта 1723 г. о ходе подготовки нового Уложения уже констатировалось: «Уложенье сочиняется ныне на последующем фундаменте: <…> хотя в одной книге <…> но о каждых делах особыми книгами»[90]. Как показал К. Петерсон, при разделении законопроекта на книги Уложенная комиссия 1720 г. использовала в качестве образца композицию состоявшего из шести книг датского Уложения 1683 г. При этом, по мнению К. Петерсона, в структуре российского законопроекта оказалось более последовательно, нежели в датском образце, проведено разграничение норм на процессуальные, гражданско-правовые и уголовно-правовые[91]. К данным, приведенным К. Петерсоном, следует добавить, что использование датского Уложения в качестве композиционного образца было особо оговорено Сенатом 9 января 1723 г. при упомянутом выше одобрении отраслевой структуры проекта Уложения[92].

Необходимо отметить, что кодификаторы из Уложенной комиссии 1720 г. безусловно выполнили установление законодателя подготовить «Уложенье росийское с шведцким». Как установил А. С. Замуруев, нормы шведских нормативных актов были использованы в качестве источника при подготовке 32 % статей проекта Уложения 1723–1726 гг. Источниками 30 % статей проекта послужили нормы российского законодательства первой четверти XVIII в., источниками 15 % статей — нормы Уложения 1649 г.[93]

Третий из отмеченных выше сценариев претворялся в жизнь в тех случаях, когда законодатель либо не имел достаточных сведений об избранном в качестве образца зарубежном правовом институте, либо стремился лишь ограниченно модернизировать существовавший российский институт. Крайним выражением подобного сценария видится феномен использования иноязычной терминологии для обозначения новоучреждавшихся российских институтов, вообще не имевших зарубежных аналогов.

Скажем, совершенно очевидны глубокие различия между основанной в январе 1722 г. российской прокуратурой и ее зарубежным прообразом — прокуратурой Франции (ministère public, parquet)[94]. К началу XVIII в. прокуратура Франции (основанная еще в 1302 г.) сложилась как разветвленный и строго централизованный орган власти с весьма разнообразными функциями, начиная с установленного в XVI в. полномочия генерального прокурора вносить в Парижский парламент королевские указы для их регистрации и до полномочий прокуроров по защите социально незащищенных лиц (miserabiles personae)[95]. Однако доминирующей в компетенции французской прокуратуры все же стала функция уголовного преследования. Здесь роль прокуратуры заключалась прежде всего в возбуждении уголовного дела, в подготовке обязательных заключений на разных стадиях уголовного судопроизводства, а также в руководстве исполнением приговора.

Прокурорские заключения являлись обязательными на трех стадиях тогдашнего французского уголовного процесса. Первый раз прокурор выносил заключение по окончании предварительного розыска (inquisitio generalis), второй раз — после формального допроса обвиняемого и перед заключительной стадией предварительного расследования (reglement à l’ extra ordinaire) и в третий раз — по окончании предварительного расследования (inquisitio specialis), непосредственно перед докладом дела в суде.

Между тем, если обратиться к компетенции прокуратуры России первой четверти XVIII в., то станет очевидным, что ее базисным полномочием был достаточно слабо выраженный в круге ведения ministère public общий надзор за соблюдением законности. В свою очередь, никакими функциями уголовного преследования в момент учреждения российская прокуратура не наделялась. Подобная ситуация вполне объяснима, если коснуться вопроса о том, какой информацией располагал Петр I к началу 1720‐х гг. о французской прокуратуре.

Первым, от кого царь мог услышать о французских прокурорах, был, как представляется, А. А. Матвеев. Вне поля зрения предшествующих авторов остался примечательный документ, опубликованный в 1972 г. «Архив или статейный список московского посольства, бывшаго во Франции <…> в прошлом 1705 году…»[96]. Между иного в означенном статейном списке оказалось упомянуто и о прокуратуре, в частности о генерал-прокуроре Парижского парламента. В том же разделе статейного списка Андрей Матвеев привел данные и о численности прокурорского корпуса Франции: «Прокураторов состоит число в 400 человек, которыя стряпают… в судах всякаго чину за людей»[97].

Разумеется, пространные статейные списки Петр I если и читал, то разве что для ознакомления с оперативной дипломатической информацией. А вот с составителем отмеченного статейного списка А. А. Матвеевым царь нередко соприкасался лично, особенно после его возвращения из‐за границы в 1715 г. В подобном контексте представляется вполне вероятным, что А. А. Матвеев мог рассказать царю о виденных им французских «прокураторах».

Во время пребывания в 1717 г. во Франции Петр I получил возможность наблюдать представителей французской прокуратуры самолично. Н. В. Муравьев ввел в научный оборот сведения французского источника о состоявшемся 19 июля 1717 г. посещении Петром I заседания Большой палаты Парижского парламента. В ходе этого заседания царь выслушал речь замещавшего генерал-прокурора генерал-адвоката Г. Ламуаньона (Guillaume de Lamoignon), выступившего с кратким заключением по существу рассматривавшегося дела[98].

Последние сведения о французской прокуратуре Петру I предоставил в 1721 г. контролер Адмиралтейской коллегии К. Н. Зотов, тесно соприкасавшийся тогда с царем в связи с разработкой Регламента Адмиралтейской коллегии. Младший сын влиятельного Н. М. Зотова, Конон Зотов длительно обучался морскому делу в Англии, Голландии, а с 1715 по 1719 г. во Франции. Получивший представления не только о навигации, но и о государственном устройстве западноевропейских стран Конон Никитич передал в мае 1721 г. Петру I подготовленный им проект, озаглавленный «Копия с письма к брату моему о генерал-ревизоре, что ныне во Франции называется генерал-прокурор, с отметками и с примерами нынешнего состояния в Великороссии».

Означенный проект был введен в научный оборот Н. П. Павловым-Сильванским и впервые опубликован в 1897 г.[99] В проекте Конона Зотова содержалось несколько сумбурно, но подробно изложенное предложение о создании в России должности «всенародного надзирателя или государственного стряпчего». Не углубляясь на этих страницах в характеристику данного проекта (уже не раз подробно рассматривавшегося в литературе[100]), следует отметить, что полномочия замышлявшегося К. Н. Зотовым «государственного стряпчего» фрагментарно напоминали компетенцию генерал-прокурора Парижского парламента (procureur général du Parlement de Paris). Именно проект К. Н. Зотова послужил основой для выработки первой редакции закона «Должность генерала-прокурора», утвержденной 27 января 1722 г.[101]

Не вызывает сомнений, что ни сам Петр I, ни А. А. Матвеев, ни К. Н. Зотов заведомо не могли уяснить для себя процессуальные полномочия французской прокуратуры, что требовало специальной юридической подготовки. По этой причине принципиально важная для ministère public функция уголовного преследования объективно не могла быть принята во внимание Петром I — что, в свою очередь, обусловило наделение российской прокуратуры в момент основания вполне оригинальными надзорными полномочиями.

Наиболее же ярким примером использования иноязычного термина для обозначения вполне оригинального российского учреждения следует признать историю с Юстиц-коллегией. Дело в том, что созданная в 1717 г. Юстиц-коллегия не имела не только шведского, но и вообще какого-либо зарубежного образца[102] — по причине возложения на нее функции судебного управления, невиданной для государственного аппарата ни одной из стран Европы[103]. Что касается самого термина «Юстиц-коллегия», то, насколько можно понять, он впервые появился (в написании «Justice-Collegium») в записке Г.‐В. Лейбница, представленной Петру I в 1711 г.[104]

Остается сказать несколько слов о персональном аспекте сценариев перенесения иностранных правовых институтов на российскую почву в первой четверти XVIII в. Исходя из имеющихся сведений, представляется возможным констатировать, что решающую роль в процессе такового перенесения сыграли немецкоязычные выходцы из новоприсоединенных к России балтийских провинций. С одной стороны, в среде тогдашнего балтийского дворянства и бюргерства было принято получать образование (в том числе юридическое) в германских и шведских университетах[105]. С другой — немало перешедших в 1700‐х — начале 1710‐х гг. в российское подданство балтийцев успели не один год либо прослужить в шведской армии, либо проработать в шведских судебных и административных органах. Все это привело к тому, что в этой среде было несложно найти лиц, как имевших высокий образовательный уровень, так и хорошо знавших шведские административные и судебные процедуры.

Прежде всего, здесь необходимо вспомнить о таких фигурах, как Герман Бреверн (Hermann von Brevern), Магнус Нирот (Magnus Wilhelm von Nieroth), Сигизмунд Вольф (Sigismund Adam Wolf) и Эрнст Кромпейн (Ernst Friedrich Krompein). Уроженец г. Риги Герман Бреверн, получив в качестве базового философское образование в университете Альтдорфа, изучал затем два года юриспруденцию в Лейпцигском университете. Впоследствии, с 1693 по 1717 г., Г. Г. Бреверн состоял на различных судебных должностях в Риге (с перерывом на пребывание в 1708–1710 гг. на посту вице-губернатора шведской Лифляндии)[106]. С должности вице-президента Рижского гофгерихта, указом Петра I от 15 декабря 1717 г., Герман Бреверн был определен вице-президентом новоучрежденной Юстиц-коллегии[107].

Уроженец Эйсенберга, города в Тюрингии, Эрнст Кромпейн до 1689 г. изучал юриспруденцию в университетах Йены и Лейпцига, затем работал адвокатом в Ревеле, а с 1695 г. служил аудитором в шведской армии. Попав в плен (по всей вероятности, при взятии Выборга) и перейдя на русскую службу, Э. Кромпейн получил в российской армии должность обер-аудитора, а с марта 1716 г. состоял в должности «камисара фисцы» (commisarius fisci) в Эстляндской губернской канцелярии. Сенатским указом от 26 сентября 1720 г. Эрнст Кромпейн был назначен асессором Юстиц-коллегии[108]. Уроженец г. Нарвы Сигизмунд Вольф служил судьей в Дерптском ландгерихте (Dorpat Landgericht), с 1718 г. занимался переводами шведских нормативных актов в канцелярии Сената, а сенатским указом от 5 февраля 1719 г. был определен советником Юстиц-коллегии[109].

Магнус Нирот был полковником шведской армии, затем ландратом в Ревеле, а указом Петра I от 15 декабря 1717 г. был определен вице-президентом Камер-коллегии[110]. Судя по тому, что в 1720 г. М. Нирот основал в своем эстляндском имении училище для «шляхетных и нешляхетных учеников»[111], он являлся образованным человеком и поборником просвещения.

Все упомянутые лица являлись членами Уложенной комиссии 1720 г., принимали самое активное участие в подготовке проекта Уложения 1723–1726 гг. Показательно, что, как явствует из журнала заседаний Уложенной комиссии, одновременный отъезд из Санкт-Петербурга Г. Бреверна и М. Нирота привел к приостановке заседаний комиссии на период с 3 марта по 26 апреля 1721 г.[112] Наиболее же значительную роль в заимствовании иностранных правовых образцов из числа названных лиц сыграл Эрнст Кромпейн.

Сегодня можно признать установленным, что именно бывший шведский адвокат и бывший аудитор Эрнст Кромпейн явился составителем проектов как «Краткого изображения процесов или судебных тяжеб…», так и Артикула воинского[113]. Учитывая, что при составлении проекта Уложения 1723–1726 гг. Э. Кромпейн внес решающий вклад в разработку книги 2‐й («О процесе в криминалных или розыскных или пыточных делах»), его вклад в развитие российского законодательства и российской юриспруденции XVIII в. трудно переоценить.

О чем хотелось бы сказать в заключение? Историческая судьба рассмотренных выше законодательных актов, проекта Уложения и государственных институтов сложилась по-разному. «Краткое изображение процесов…» и Артикул воинский сохраняли юридическую силу до 1810–1830‐х гг.: для военного времени до издания в составе «Учреждений для управления Большой действующей армией» от 27 января 1812 г. Устава полевого судопроизводства и Полевого уголовного уложения[114], а для мирного времени — до утверждения Военно-уголовного устава 1839 г. Грандиозный проект Уложения 1723–1726 гг., так и не будучи завершен, остался исключительно памятником юридической мысли России первой трети XVIII в. Основанная в большей мере по оригинальному замыслу Петра I российская прокуратура существует и сегодня, сохраняя в качестве одной из ключевых функцию общего надзора за соблюдением законности.

«У СОЧИНЕНИЯ УЛОЖЕНЬЯ РОСИЙСКОГО С ШВЕЦКИМ БЫТЬ…»

Уложенная комиссия 1720 г. и ее труды[115]

История систематизации отечественного законодательства (прежде всего в форме кодификации) является в настоящее время одним из перспективных направлений историко-правовых исследований. В свою очередь, в истории кодификации XVIII в. особое место принадлежит проекту Уложения Российского государства 1723–1726 гг., подготовленному Уложенной комиссией 1720 г. Исходя из сведений, приводимых в литературе, отмеченный проект следует признать как наиболее значительным по объему, так и наиболее завершенным из числа законопроектов, выработанных уложенными комиссиями XVIII в.

Уложенная комиссия 1720 г. не раз привлекала внимание ученых авторов. Первым к истории означенной комиссии обратился М. М. Сперанский, упомянувший о ней в хрестоматийно известном «Обозрении исторических сведений о Своде законов»[116]. Однако подлинным первооткрывателем сюжета об Уложенной комиссии 1720 г. следует признать петербургского правоведа В. Н. Латкина, который посвятил Комиссии особый раздел докторской диссертации по государственному праву «Законодательные комиссии в России в XVIII ст.», защищенной в 1887 г. на юридическом факультете Санкт-Петербургского университета[117] и изданной в том же году в виде монографии.

Широко использовав архивные источники, В. Н. Латкин вкратце осветил предысторию создания и внешнюю историю Уложенной комиссии 1720 г. (ее структуру, персональный состав, взаимодействие с Сенатом, динамику проведения заседаний за 1720–1723 гг.), а также законопроектную работу Комиссии (хотя и не предприняв анализа проекта Уложения 1723–1726 гг.)[118]. В 1888 г. на диссертационную монографию В. Н. Латкина появилась развернутая рецензия А. Н. Зерцалова. Правда, коснувшись раздела об Уложенной комиссии 1720 г., А. Н. Зерцалов ограничился лишь тем, что привел разрозненные дополнительные сведения о предыстории ее создания, а также о деятельности и персональном составе в 1724 г.[119]

В начале ХХ века Уложенной комиссии 1720 г. уделили некоторое внимание А. Н. Филиппов (в связи с вопросом о законотворческой деятельности Сената в первой четверти XVIII века) и М. С. Померанцев (в связи с вопросом об участии в Комиссии генерал-рекетмейстера В. К. Павлова)[120]. В советский период наиболее значительные изыскания, посвященные характеризуемой Уложенной комиссии, предпринял ленинградский историк А. Г. Маньков. В первой половине 1970‐х гг. А. Г. Маньков опубликовал три статьи, в которых впервые дал подробную характеристику составленного Комиссией проекта Уложения 1723–1726 гг., а также углубленно рассмотрел отдельные вопросы, связанные с содержанием этого законопроекта[121].

В начале XXI в. Уложенной комиссии 1720 г. небольшие разделы посвятили М. В. Бабич в диссертационной монографии 2003 г., а также В. А. Томсинов в специальном учебном пособии 2010 г.[122] Кроме того, в разное время деятельность Уложенной комиссии 1720 г. обзорно затронули Г. Ф. Шершеневич и О. А. Омельченко[123]. Крупнейшим же вкладом в изучение темы об Уложенной комиссии 1720 г. и ее трудах явились работы А. С. Замуруева. Ученик А. Г. Манькова, А. С. Замуруев подготовил ряд статей, посвященных проекту Уложения 1723–1726 гг.[124], а также кандидатскую диссертацию «Проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг. — памятник отечественной политико-правовой мысли»[125], успешно защищенную в январе 1993 г. в Санкт-Петербургском филиале Института российской истории РАН.

Из числа зарубежных авторов существенный вклад в изучение темы внес шведский правовед К. Петерсон. К. Петерсон остановился на вопросе об Уложенной комиссии и подготовленном ею законопроекте в диссертационной монографии 1979 г., а затем в фундаментальной статье 1983 г. «Использование датского и шведского права в законодательной комиссии Петра Великого 1720–1725 гг.», оставшейся, правда, малоизвестной в России[126].

Между тем, несмотря на очевидные достижения предшественников, следует констатировать, что организация и деятельность Уложенной комиссии 1720 года оказались к настоящему времени освещены недостаточно целостно и не вполне систематически. Так, не получили надлежащего прояснения вопросы: 1) о кодификационной концепции Петра I; 2) о политико-правовом контексте деятельности кодификаторов; 3) о стадиях законодательного процесса; 4) о взаимодействии Уложенной комиссии и Правительствующего сената в процессе законотворчества. В предшествующей литературе остались вовсе не затронутыми вопросы о степени подготовленности членов Комиссии к законотворческой деятельности и об их персональном вкладе в составление проекта Уложения.

В настоящей статье предпринята попытка осветить историю Уложенной комиссии 1720 года, опираясь в основном на архивный материал. Источниковой основой статьи послужили прежде всего делопроизводственные и законопроектные материалы Уложенной комиссии 1720 года, компактно отложившиеся к настоящему времени в фонде 342 Российского государственного архива древних актов — в первую очередь протоколы заседаний Комиссии за 1720–1724 гг. (Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1).

Переходя к вопросу о концепции кодификации, сложившейся у Петра I еще до создания Уложенной комиссии 1720 года, необходимо отметить то обстоятельство, что в середине 1710‐х гг. Петр I пребывал в убеждении, что основой системы отечественного законодательства должен являться единый кодифицированный акт. Показательно, что уже в законе от 20 мая 1714 г. о подтверждении юридической силы Уложения 1649 г. говорилось, что данное Уложение сохраняет силу до тех пор, пока не будет подготовлена его новая редакция («дондеже оное Уложение… изправлено и в народ публиковано будет»)[127]. А в заключительной части Наказа «майорским» следственным канцеляриям от 9 декабря 1717 г. Петр I удрученно констатировал, что «…Устава земского полного и порядочного не имеем»[128].

К концу 1710‐х гг. концепция создания акта всеобщей кодификации российского законодательства претерпела радикальное изменение. Если ранее предполагалось, что новое Уложение будет создаваться на основе синтеза Уложения 1649 г. и отечественного законодательства второй половины XVII — начала XVIII в., то к моменту учреждения Уложенной комиссии 1720 года законодатель стал исходить совсем из иной политико-правовой установки и, как следствие, из иной кодификационной концепции. В окончательном виде новая кодификационная концепция сложилась у Петра I, по всей очевидности, в 1717 г. Кроме того, вероятно, на стыке 1717 и 1718 гг. царь возложил кодификационные работы на только что основанную Юстиц-коллегию. По крайней мере, в п. 5 доклада Петру I от мая 1718 г. Юстиц-коллегия уже запросила для подготовки нового Уложения дополнительные штатные единицы.

Как явствует из формулировки в отмеченном пункте доклада, кодификационная деятельность Юстиц-коллегии должна была заключаться в «соединении… Росийского уложения, новосостоятелных указов и Швецкого уставу»[129]. В приведенной формулировке, думается, как раз и нашла отражение новая концепция создания акта всеобщей кодификации российского законодательства. Иными словами, законодатель поставил перед Юстиц-коллегией задачу осуществить синтез норм Уложения 1649 года, текущего российского законодательства и шведского кодекса.

Новая кодификационная концепция сложилась отнюдь не случайно. Не останавливаясь на этих страницах на рассмотрении политико-правовых воззрений Петра I (что было предпринято в рамках иных работ[130]), следует отметить, что основой этих воззрений стала концепция «полицейского» государства (Polizeistaat), исподволь, но твердо усвоенная царем к середине 1710‐х гг. В свою очередь, в тот же период Петр I принял стратегическое решение о построении в России идеального «полицейского» государства не с «чистого листа», а по какому-либо зарубежному образцу. В итоге к 1717 г. в качестве такового образца царь избрал, как известно, Шведское королевство.

С точки зрения современных взглядов на проблему рецепции права возможно констатировать, что монарх-реформатор принял решение осуществить частичную рецепцию шведских правовых норм и институтов. Соответственно, новая кодификационная концепция, в отличие от прежней, полностью соответствовала только что утвердившейся стратегической установке Петра I на всемерное использование шведского административного и правового опыта[131].

К настоящему времени о начале разработки проекта нового Уложения в Юстиц-коллегии известно сравнительно немного. Установлено лишь, что в мае 1718 г. коллегия направила Поместному приказу и Канцелярии земских дел распоряжение о своде глав Уложения 1649 года (использовавшихся названными судебными органами в правоприменительной деятельности) с отечественными законодательными актами второй половины XVII — начала XVIII в. В самой Юстиц-коллегии занялись сведением части Уложения 1649 года со шведским Земским уложением 1608 г. — как в русском переводе оказалось наименовано архаичное Уложение Кристофера 1442 г. (Kristoffers landslag 1442), добытое в Швеции в типографском издании 1608 г.[132]

Характерно, что против широкого использования Уложения Кристофера 1442 года при подготовке проекта российского Уложения выступил не кто-нибудь, а вице-президент Юстиц-коллегии бывший шведский судья Герман Бреверн (Hermann von Brevern). В составленной по указанию Петра I особой записке о принципах подготовки нового Уложения Г. Бреверн отметил, что шведские законы «в том виде, в каком они содержатся в опубликованном шведском Земском уложении, уже устарели, будучи в значительной мере заимствованы из канонического права и соответствуют времени, давно ушедшему даже в Швеции, и реальности, сильно отличающейся от положения вещей в России…»[133]. Как бы то ни было, несмотря на возражения Г. Бреверна, работа с Уложением Кристофера 1442 года продолжилась. 18 апреля 1719 г. подготовленные в Юстиц-коллегии законопроектные материалы были затребованы в Правительствующий сенат[134].

Стремясь поскорее завершить составление нового Уложения, 9 декабря 1719 г. Петр I издал указ о заслушивании подготовленного Юстиц-коллегией проекта в Сенате. Согласно именному указу от 9 декабря 1719 г., сенаторы обязывались заслушивать представленный им законопроект начиная с 7 января 1720 г., с тем чтобы завершить обсуждение к концу октября 1720 г.[135]

Очень скоро, однако, выяснилось, что установленные в именном указе от 9 декабря 1719 г. сроки оказались на практике неисполнимыми. Открылось, что разработанный в Юстиц-коллегии законопроект был далек от совершенства, и уже 21 января 1720 г. Сенат отправил его на доработку обратно в коллегию[136]. Поскольку Юстиц-коллегия не смогла осуществить требуемую доработку в сжатые сроки, Правительствующий сенат принял решение кардинально изменить организацию подготовки проекта нового Уложения.

8 августа 1720 г. был издан сенатский указ, согласно которому для «сочинения Уложенья росийского с шведцким» при Сенате учреждалась особая кодификационная комиссия[137]. Согласно отмеченному указу, Комиссия должна была состоять из коллегиального присутствия (в составе восьми поименованных лиц) и канцелярии во главе с двумя секретарями, один из которых владел бы немецким языком. В работе присутствия предусматривалось также участие сменного сенатора.

Укомплектовать канцелярию Комиссии предписывалось путем временного откомандирования подьячих и переводчиков из центральных органов власти («колегей и канцелярей»). Подготовленный законопроектный материал Комиссия обязывалась еженедельно представлять для рассмотрения общему собранию Правительствующего сената. Так была создана Уложенная комиссия 1720 года[138].

На основании сенатского указа от 8 августа 1720 г. и упомянутых выше нормативных и распорядительных актов 1710‐х гг. представляется возможным реконструировать следующие стадии законодательного процесса, которые должны были сложиться в связи с деятельностью Уложенной комиссии 1720 года: стадия законодательной инициативы, стадия выработки законопроекта (не выделяемая для современного законодательного процесса), стадия обсуждения законопроекта, стадия утверждения и стадия обнародования. В качестве стадии законодательной инициативы в данном случае, думается, следует рассматривать отмеченные выше указания Петра I касательно подготовки нового единого кодифицированного акта и его общего содержания.

Далее наступала стадия выработки законопроекта, которую предстояло всецело осуществить Уложенной комиссии (с участием сменного сенатора). Стадия обсуждения должна была заключаться в рассмотрении подготовленного Комиссией проекта Уложения общим собранием Правительствующего сената. Затем законопроект поступал на утверждение монарху, после чего Уложение подлежало официальному типографскому опубликованию (за которое тогда отвечала сенатская канцелярия).

Рассмотрение внешней истории Уложенной комиссии представляется целесообразным начать с вопроса о динамике ее заседаний. Согласно «протокольной записке» (книге протоколов) Комиссии, ее первое заседание состоялось 31 августа 1720 г., последнее — 16 декабря 1724 г.[139] Всего же, как удалось установить по «протокольной записке», на протяжении 1720–1724 гг. состоялось 347 заседаний присутствия Уложенной комиссии 1720 года.

Интенсивность работы Комиссии была в разные годы неодинакова: в 1720 г. — 31 заседание, в 1721 г. — 81, в 1722 г. — 77, в 1723 г. — 93, в 1724 г. — 67. При этом необходимо отметить, что, как явствует из книги протоколов, законопроектная работа велась отнюдь не на всех заседаниях — это зависело от кворума членов присутствия (каковой, не будучи нормативно регламентирован, составлял, насколько можно понять, три-четыре человека). Более всего заседаний было фактически отменено в 1724 г. — 32 (47,7 % от общего числа проведенных в этом году) и в 1721 г. — 16 (19,7 %)[140]. Всего за 1720–1724 гг. обсуждение проекта Уложения не проводилось на 65 заседаниях Комиссии (18,7 % от общего числа заседаний).

Наиболее значительные перерывы образовались в деятельности Уложенной комиссии из‐за последовавшего в 1722 г. ее переезда, вслед за Сенатом, из Санкт-Петербурга в Москву, а в 1723 г. — обратно в Санкт-Петербург. В результате означенных переездов Комиссия вовсе не собиралась с 23 февраля по 26 августа 1722 г. и с 1 марта по 23 июля 1723 г. Наконец, необходимо упомянуть о не отмеченном предшествующими авторами перерыве в работе Уложенной комиссии, последовавшем с 20 февраля по 3 августа 1724 г. Судя по всему, данный перерыв был обусловлен выездом основного состава Комиссии опять-таки в Москву — на мероприятия, связанные с коронацией Екатерины Алексеевны.

В состав присутствия Уложенной комиссии 1720 года согласно книге протоколов на протяжении 1720–1724 гг. входило 17 лиц. При комплектовании присутствия Комиссии, сообразно поставленной перед ней кодификационной задаче, был использован принцип совмещения в его составе имевших представление о шведском законодательстве иностранных специалистов, состоявших на русской службе, и сведущих в отечественном законодательстве российских администраторов.

Из числа иностранных специалистов в деятельности Комиссии приняли участие: уже упоминавшийся Герман Бреверн, Магнус Нирот (Magnus Wilhelm von Nieroth), Сигизмунд Вольф (Sigismund Adam Wolf) и Эрнст Кромпейн (Ernst Friedrich Crompein [Krompein]). Все эти лица не один год проработали в шведских административных и судебных органах и были не понаслышке знакомы со шведской системой законодательства. Наиболее искушенными в юриспруденции из них являлись Г. Бреверн и Э. Кромпейн[141].

Включенные в состав Уложенной комиссии 1720 года российские администраторы, не обладая специальной юридической подготовкой, имели в большинстве своем значительный опыт административной и судебной деятельности, что предполагало их знание действующего законодательства. Из русских членов Комиссии наиболее искушенными в практическом законоведении являлись, как представляется, Ф. С. Мануков, С. Т. Клокачев, И. Н. Плещеев и В. Н. Зотов. Особенно в данном случае необходимо выделить Федосея Манукова.

Начавший трудовой путь подьячим еще в 1680 г., 32 года проработавший в Поместном приказе, а затем последовательно занимавший должности санкт-петербургского ландрихтера и товарища санкт-петербургского воеводы[142], Ф. С. Мануков являл собой настоящего законоискусника старомосковской закалки. В бытность исполнения Федосеем Семеновичем должности президента Вотчинной коллегии его обширные законоведческие познания даже вызвали раздражение у прокурора коллегии, вчерашнего офицера-фронтовика А. Г. Камынина. В доношении от 28 октября 1724 г. Афанасий Камынин между иного пожаловался генерал-прокурору Сената о том, что

при слушании дел многажды случалось и ныне есть: ис членов колежских, а особливо Мануков, ис тех, кои изстари в Поместном приказе, скажет: «Не все указы выписаны», и напамятовал указ, в какой книге при том объявит, которых другому, а паче которые из салдат, и ведать невозможно[143].

Длительным стажем административно-судебной деятельности обладал и Степан Клокачев, который успел до 1720 г. поработать на должностях воеводы в Коротояке, воронежского ландрихтера, санкт-петербургского вице-губернатора, судьи Санкт-Петербургского надворного суда. Иван Плещеев с 1715 по 1719 г. возглавлял особую следственную канцелярию, а 19 июня 1719 г. был назначен судьей Московского надворного суда. Старший сын близкого к Петру I генерал-президента Ближней канцелярии Н. М. Зотова, Василий Зотов в разное время занимал должности олонецкого воеводы, коменданта Нарвы, коменданта новозавоеванного Ревеля, генерального ревизора Сената, а в 1719 г. возглавил Канцелярию переписных дел[144]. Этих четырех лиц следует признать в наибольшей мере подготовленными к законопроектной деятельности из числа русских членов присутствия Уложенной комиссии 1720 года.

Нельзя обойти упоминанием и бессменного главу канцелярии Комиссии А. С. Сверчкова, без устали руководившего всей многообразной подготовительной работой по составлению проекта нового Уложения. Вполне опытный приказной делец (правда, с не очень ясным прошлым[145]), служивший прежде на подьяческих должностях в сенатской канцелярии и в Земском приказе, а 27 сентября 1719 г. произведенный в секретари и назначенный главой Крепостной конторы Юстиц-коллегии[146] Авраам Сверчков был определен в канцелярию Комиссии сенатским указом от 19 августа 1720 г.[147] Примечательно, что уже в период работы в Уложенной комиссии, сенатским указом от 16 мая 1721 г., Авраам Степанович был произведен в обер-секретари[148].

Впрочем, и подьяческий состав канцелярии Уложенной комиссии формировался отнюдь не из случайных людей. Согласно учредительному сенатскому указу от 19 августа 1720 г., в канцелярию Комиссии предписывалось откомандировать тех канцелярских служащих Юстиц-коллегии, которые принимали участие в охарактеризованных выше кодификационных работах, осуществлявшихся коллегией в 1718–1719 гг.

Состав присутствия Уложенной комиссии 1720 года не отличался стабильностью. Достаточно сказать, что из восьми лиц, назначенных в Комиссию сенатским указом от 8 августа 1720 г., до конца 1724 г. доработали лишь двое — С. Вольф и М. Нирот. При этом, как явствует из книги протоколов, 12 из 17 членов Комиссии (70,5 %) приняли участие менее чем в трети общего числа ее заседаний. Подобную ситуацию возможно объяснить прежде всего тем обстоятельством, что должностные лица, назначенные в Комиссию, не освобождались от исполнения основных служебных обязанностей. Тем самым вопрос о посещении заседаний Комиссии оказывался в зависимости преимущественно от субъективной заинтересованности члена присутствия в законопроектной деятельности.

Кроме того, вследствие занятий по основному месту службы далеко не все члены присутствия имели возможность следовать за Комиссией при ее вышеотмеченных переездах. К примеру, в феврале 1722 г. при перемещении Уложенной комиссии в Москву в Санкт-Петербурге остались С. Вольф, Е. П. Зыбин и Ф. С. Мануков, причем двое последних не вернулись более в состав Комиссии. В то же время судьи Московского надворного суда Г. Т. Ергольский и М. В. Желябужский входили в присутствие Комиссии только в период ее пребывания в Москве.

Согласно книге протоколов, более всего заседаний — 208 — посетил вице-президент М. Нирот (73,7 % от числа фактически состоявшихся, 59,9 % от общего числа). 184 заседания посетил советник С. Вольф, 183 — советник Ф. В. Наумов. Немало внимания делу подготовки нового Уложения уделил и С. Т. Клокачев, принявший участие в 165 заседаниях.

Весьма добросовестно относился к законопроектной работе асессор Э. Кромпейн, включенный в состав присутствия Комиссии в августе 1722 г. в Москве и успевший до выбытия в феврале 1724 г. поучаствовать в 126 заседаниях[149]. В 107 заседаниях Комиссии (с 31 августа по 1720 г. по 22 февраля 1722 г.) принял участие Ф. С. Мануков, в 83 заседаниях (с 24 июля 1723 г. по 14 декабря 1724 г.) — И. Н. Плещеев.

Особо здесь следует упомянуть о Г. Бреверне. К моменту включения в состав Уложенной комиссии (по учредительному сенатскому указу от 8 августа 1720 г.) Герман Бреверн был уже серьезно болен[150]. Несмотря на это, Г. Бреверн нашел в себе силы принять участие в 25 заседаниях Комиссии в 1720 г. и в 12 заседаниях в 1721 г. 3 июля 1721 г. вице-президент Юстиц-коллегии скончался[151].

В условиях, когда состав присутствия Комиссии был недостаточно стабилен, объективно возрастала роль канцелярии (состав которой отличался большим постоянством) и особенно ее руководителя. С внешней стороны роль А. С. Сверчкова в делах Уложенной комиссии отразил тот факт, что начиная с 27 августа 1722 г. его присутствие стало фиксироваться в протоколах заседаний. Когда же Авраам Степанович занемог, то заседания Комиссии со 2 по 12 марта 1723 г. были приостановлены, вплоть до его выздоровления[152].

Наконец, необходимо коснуться вопроса об участии в подготовке и обсуждении проекта нового Уложения Правительствующего сената. Прежде всего, стоит отметить, что уже 17 октября 1720 г. Сенат, по существу, отменил собственное решение двухмесячной давности о еженедельном обсуждении общим собранием законопроектного материала, подготовленного Уложенной комиссией[153]. Впрочем, и до 17 октября 1720 г. данный порядок не соблюдался. Как удалось установить по книге протоколов, единственное обсуждение общим собранием Сената материалов, представленных Комиссией, состоялось 17 августа 1721 г.[154] Таким образом, следует констатировать, что такая стадия законодательного процесса, как обсуждение проекта Уложения общим собранием Правительствующего сената, в 1720–1724 гг. не реализовалась на практике.

Что касается сменных сенаторов, то их участие в заседаниях Уложенной комиссии также не было особенно активным. Согласно книге протоколов, сменные сенаторы участвовали всего в 31 заседании Комиссии (10,9 % от числа фактически состоявшихся, 8,9 % от общего числа). Более всего внимания законопроектной работе уделили сенаторы Ф. М. Апраксин и П. П. Шафиров, каждый из которых принял участие в девяти заседаниях Комиссии.

Куда больший вклад в подготовку проекта нового Уложения внес представитель Святейшего синода известный своей ученостью архимандрит Гавриил [Бужинский], оставивший след в развитии отечественной юриспруденции как переводчик сочинения С. Пуфендорфа «О должности человека и гражданина»[155]. В период пребывания в составе Комиссии с октября 1722 г. по декабрь 1723 г. архимандрит Гавриил участвовал в 72 ее заседаниях (25,5 % от числа фактически состоявшихся).

Остается добавить, что немало внимания работе Уложенной комиссии уделял Петр I, один раз даже посетивший ее заседание (13 сентября 1720 г.)[156]. Например, 16 марта 1721 г. царь предписал внести в проект нового Уложения нормы из законодательных актов 1710‐х гг. об усилении ответственности за взяточничество и казнокрадство[157]. А 20 января 1724 г. Петр I указал, что все впредь издаваемые законодательные акты («указы… в определение вечное») должны передаваться в Комиссию для учета при подготовке законопроекта («отдавать… к Уложенью, хотя оное еще не окончалось»)[158].

Постепенное свертывание работы Уложенной комиссии началось осенью 1724 г. Как явствует из книги протоколов, если в сентябре из 13 заседаний Комиссии фактически не состоялись из‐за отсутствия кворума два, то в октябре из восьми заседаний — шесть. В ноябре же и в декабре 1724 г. сорванными оказались все 14 заседаний. Последнее заседание Комиссии, имевшее кворум, состоялось 26 октября 1724 г.[159]

24 ноября 1724 г. попытку активизировать деятельность Уложенной комиссии предпринял Магнус Нирот, известивший обер-прокурора Сената, что «Уложенье не сочиняетца»[160]. Несмотря на обещание обер-прокурора доложить вопрос Правительствующему сенату, ситуация никак не изменилась. Лишь 10 февраля 1725 г. состоялся Сенатский указ о пополнении присутствия Комиссии[161], который, однако, не был исполнен. История Уложенной комиссии 1720 года закончилась.

Обращаясь к трудам Комиссии, следует отметить, что первоначально ее работа сводилась (как незадолго до того кодификационная деятельность Юстиц-коллегии) преимущественно к параллельному обсуждению норм Уложения 1649 года и Уложения Кристофера 1442 года. Соответственно, при выработке проектов новых статей Уложенная комиссия широко привлекала как отечественное законодательство конца 1690‐х — начала 1720‐х гг., так и шведское и датское законодательство XVII в. Особым Сенатским указом от 26 сентября 1720 г. коллегии, Преображенский и Монастырский приказы, Тайная канцелярия и Главный магистрат обязывались предоставить Уложенной комиссии отложившиеся в их делопроизводстве нормативные акты, изданные в пополнение соответствующих глав Уложения 1649 года[162].

Достойно упоминания, что в бытность Комиссии в Москве 26 сентября 1722 г. в ее распоряжение был передан проект новой редакции Уложения 1649 года, составленный Палатой об уложении 1700 года[163] (дальнейшая судьба этого законопроекта осталась неизвестной). Из числа шведских нормативных источников, помимо Уложения Кристофера 1442 года, Уложенная комиссия 1720 года использовала прежде всего королевский декрет о суде 1614 года (Rättegångsordonantia 1614), Устав о наказаниях 1669 года (Exekutionstadga 1669) и Процессуальный устав 1695 г. (Rättegångsstadga 1695), из числа датских — Уложение Христиана V 1683 г. (Christian V: s Danske Lov 1683)[164].

Показательно, что уже во второй месяц работы, на заседании 21 сентября 1720 г. Уложенная комиссия определила вывести за рамки своей работы выработку норм военного законодательства (полностью сняв с обсуждения главы 7 и 8 Уложения 1649 года)[165]. Тем самым был очерчен исключительно общегражданский характер разрабатывавшегося единого кодифицированного акта.

По мере накопления законопроектного материала перед комиссией со всей остротой встал вопрос о композиционном построении проекта нового Уложения. На заседании 7 декабря 1722 г. Уложенная комиссия приняла ключевое решение предложить на рассмотрение Сената структуру законопроекта, состоявшую из трех книг: книга первая «О земском суде», книга вторая «О криминалных делах», книга третья «О делах гражданских»[166]. С этого момента начался переход на отраслевую структуру создававшегося единого кодифицированного акта, что принципиально отличалось от структуры Уложения 1649 года, в котором в одних и тех же главах совмещались нормы как процессуального права, так и различных отраслей материального права[167].

Новая структура проекта Уложения была одобрена Правительствующим сенатом, по докладу Уложенной комиссии, 9 января 1723 г.[168] Соответственно, в справке о ходе подготовки нового Уложения, направленной А. С. Сверчковым в императорский Кабинет при доношении от 1 марта 1723 г., уже констатировалось: «Уложенье сочиняется ныне на последующем фундаменте: …хотя в одной книге… но о каждых делах особыми книгами»[169].

Как показал К. Петерсон, при разделении законопроекта на книги Уложенная комиссия 1720 года использовала в качестве образца композицию состоявшего из шести книг датского Уложения 1683 года. При этом, по мнению К. Петерсона, в структуре российского законопроекта оказалось более последовательно, нежели в датском образце, проведено разграничение норм на процессуальные, гражданско-правовые и уголовно-правовые[170]. К данным, приведенным К. Петерсоном, следует добавить, что использование датского Уложения в качестве композиционного образца было особо оговорено Сенатом 9 января 1723 г. при упомянутом выше одобрении отраслевой структуры проекта Уложения[171].

После свертывания работы Уложенной комиссии в конце 1724 г. обработка законопроекта велась исключительно служащими канцелярии во главе с А. С. Сверчковым. 10 сентября 1726 г. А. С. Сверчков (от имени de facto уже не функционировавшей Комиссии) предложил представить обработанные к тому времени законопроектные материалы на обсуждение Сената[172]. Приготовленный на обсуждение проект нового Уложения состоял из четырех книг, 120 глав и 2113 статей («артикулов»)[173]. В первых двух книгах итоговой редакции законопроекта содержались законодательные предположения, в которых регулировались организация суда и процессуальная деятельность. Состоявшая из 25 глав книга первая законопроекта «О процесе, то есть о суде, месте и о лицах, к суду надлежащих» посвящалась судоустройству и судопроизводству (преимущественно гражданскому)[174].

Состоявшая из 12 глав и 129 статей книга вторая «О процесе в криминалных или розыскных, пыточных делах» касалась исключительно уголовного судопроизводства[175]. В названной книге предполагалось регламентировать все стадии уголовного процесса — от стадии возбуждения уголовного дела (чему посвящался ряд статей главы 1 «О испытании злодейств, и каким процесом во оных поступать надлежит») до стадии исполнения приговора (глава 12 «Что при эксекуции надлежит исполнять»)[176]. Поныне не рассматривавшаяся в литературе книга вторая проекта Уложения 1723–1726 гг. была составлена главным образом Э. Кромпейном на основе преимущественно шведских нормативных источников. Как представляется, книга «О процесе в криминалных или розыскных, пыточных делах» явилась первым опытом подготовки общегражданского уголовно-процессуального кодекса России, на 130 лет опередившим Устав уголовного судопроизводства 1864 г.

Остается добавить, что кодификаторы из Уложенной комиссии 1720 года безусловно выполнили поручение законодателя подготовить «Уложенье росийское с шведцким». Как установил А. С. Замуруев, шведские нормативные акты были использованы в качестве источника при подготовке 32,2 % статей проекта Уложения 1723–1726 гг. Источниками 29,9 % статей проекта послужили нормы российского законодательства первой четверти XVIII в., источниками 15,1 % статей — нормы Уложения 1649 года[177].

Однако, несмотря на реализацию передовой на тот момент кодификационной концепции, судьба проекта Уложения Российского государства 1723–1726 гг. сложилась печально. Не будучи ни доработан, ни обсужден Сенатом, законопроект не вступил в силу, оставшись исключительно памятником отечественной политико-правовой мысли первой половины 1720‐х гг. Подобную судьбу проекта Уложения 1723–1726 гг. возможно объяснить тем обстоятельством, что преемники Петра I полностью отказались от стратегической установки на построение в России «полицейского» государства и, как следствие, от линии на всемерное использование в отечественном государственном строительстве и законодательстве шведских образцов.

Подводя итог вышесказанному, следует заключить, что перед Уложенной комиссией 1720 года была поставлена весьма непростая в своей нетрадиционности задача подготовить единый кодифицированный акт на основе синтеза норм российского и шведского права. После вступления в силу этот единый кодифицированный акт должен был стать нормативной основой функционирования выстраивавшегося Петром I «полицейского» государства. В соответствии с поставленной задачей в состав Уложенной комиссии были включены, с одной стороны, сведущие в шведском законодательстве и имевшие представление о теоретической юриспруденции иностранные специалисты, состоявшие на русской службе, а с другой — обладавшие навыками практического законоведения российские администраторы. Подобный кадровый состав присутствия Комиссии образовал весомую предпосылку для успешной выработки проекта нового Уложения.

Несмотря на затяжные перерывы в работе, связанные с переездами из Санкт-Петербурга в Москву и обратно и на недостаточно стабильный состав присутствия, Уложенная комиссия в основном выполнила поставленную задачу, подготовив в ходе 347 заседаний проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг. Ключевой новацией в составлении этого законопроекта явилась первая в истории отечественного права попытка осуществить построение единого кодифицированного акта по отраслевому принципу, композиционно обособив разделы, содержащие нормы материального и процессуального права, а также разделы, содержащие нормы гражданского и уголовного права.

Вследствие недостаточного внимания, уделявшегося делу составления проекта нового Уложения Правительствующим сенатом, деятельность Уложенной комиссии была свернута в конце 1724 г. и более не возобновлялась. В свою очередь, из‐за последовавшей после кончины Петра I радикальной смены политико-правовых ориентиров законодателя обширные труды Уложенной комиссии 1720 года в значительной мере пропали втуне, поскольку проект Уложения 1723–1726 гг. не был завершен и не получил утверждения.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Книга протоколов заседаний Уложенной комиссии 1720 г.[178]

[Извлечение]

[1720 г. сентября 21] …И при том собрании: главы 7 «О службе ратных людей», 8 «О искуплении пленных» [Уложения 1649 г.] отставить, понеже оныя главы к гражданским правам неприличны, и его царское величество изволили Военной устав сочинить, в котором пространно о том изображено.

[1720 г. октября 17] …И при выходе Высокоправителствующий Сенат изволили заседающим членам объявить, дабы они за случающими их, Высокоправителствующего Сената, нужды в камор-аудиенц во учрежденныя дни, в понеделники, среды и в пятки были, оное Уложение сочиняли одни, и то свое сочинение предлагали им, Высокоправителствующему Сенату, к докладу или определенной от них одной персоне.

[1721 г. августа 14] …Нотариус Елесов объявил, что господа сенаторы для сочинения Рос[c]ийского уложенья будут иметь съезд свой по четвергам.

[1722 г. августа 28] …Оным собранием сочинили доношение и подали в Сенате таково: …Высокоправителствующаго Сената просим, дабы повелено было к тому сочинению определить ис [Главного] магистрата ис членов, також и от Святейшаго Правителствующаго Синода не изволите ль определить кого, понеже в том Уложенье и до духовных гражданских прав касаетца.

[1722 г. сентября 26] …Определенным ис Правителствующаго Сената у сочиненья Уложенья членом объявил Столовой полаты шатерничей Артемей Артемьев сын Тютчев: прежнее де Уложенье, которое сочинялось боярином князь Иваном Борисовичем Троекуровым с товарыщи, а стоит в Грановитой полате. И по тому объявлению оные члены то сочиняемое Уложенье ис той Грановитой полаты приказали взять в Столовую полату и переписать, что есть того Уложенья и к нынешнему что принадлежит, выписывать к слушанью. И оное Уложенье того ж числа взято. А по осмотру то Уложенье в 8‐ми ящиках за замками и за печатми, которые печати погнили.

[1722 г. ноября 5] …Обер-секретарь Сверчков заседающим членом словесно объявил, что будут иметь заседание у сочинения Уложенья из сенаторов по одной персоне, и для того в Правителствующем Сенате в протоколе ноября 2‐го числа записано.

[1723 г. января 9] …При заседании господа члены розгаваривали, что свод к слушанью Уложенья учинен на фундаменте Рос[c]ийского уложения [1649 г.]. А в Рос[c]ийском уложении везде во всех главах упоминаетца и о процесах, и судах, и судьях, и о криминалных // делех, а по сему надлежит порознь, дабы помешателства не было. И для того из заседающих членов господин полковник [Г. Т. Ергольский] ходил в Сенат и, возвратясь, объявил, что господа сенаторы тот доклад за благо изволили принять и повелели с начала Уложенья слушать и розносить в разные книги главы, артикулы и пункты таким порядком, как Правителствующаго Синода господин советник и архимандрит Гавриил изволил объявить, по примеру Дацкого уложенья. И тако господа члены начали то Уложенье слушать по порядку Дацкого уложенья с судебных процесов.

[1723 г. марта 1] …Уложенье сочиняется ныне на последующем фундаменте: понеже в прежнем Уложенье [1649 г.] судебныя процесы были в таком порядке: где о суде, в том месте и о креминалных и вотчинных, и других делах упомянулось. О том же в других главах в разных местах находится. Того ради начало и основание нового Уложенья в такой силе сочиняется: хотя в одной книге сообщено будет, но о каждых делах особыми книгами. Например: 1. «О судебном процесе». 2. «О креминалных делах» и протчем 5 или 6 книг будет, а в них главы и артикулы особыя. А дела о государственных преступлениях в креминалной книге будут особо и обще таким порятком: // глава «О страсе божии», глава «Вины против величествия», глава «О фалшивых манетах, печатях, и которыя будут указы делать собою». А протчии о партикулярных преступлениях, в них же и о кражах государевых денег и протчаго упоминается. А в книге «О судебных процесах» понеже в ней надлежит о всем упомянуто быть: 1) о законодателе и законах, как оныя хранимы имеют быть; 2) о месте и о суде, и о каких делах где бить челом и доносить; 3) о свидетелях; 4) о пытках; 5) о преступлении судей в челобитчиковых делах и в государственных особо. И протчия главы собираются по случаю дела, дабы о том инде не упомянулось.

[1724 г. ноября 24] …Вице-президент барон Нирот объявил, что он доносил господину обер-прокурору, что Уложенье не сочиняетца октября з 20 числа. И он, господин обер-прокурор, о том хотел доложить Правителствующему Сенату.

Часть II. Люди

ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩИЙ СЕНАТ В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XVIII В

Кадровый выбор Петра I[179]

Среди органов власти, учрежденных в ходе реформ Петра I, особое место принадлежит Правительствующему сенату. Именно Сенату — при всех изменениях в его компетенции — довелось сохранять незыблемое положение в высшем звене государственного аппарата России на протяжении более чем двух столетий. Основанный Петром I в год злосчастного Прутского похода, Сенат благополучно просуществовал до наступления советских времен, будучи упразднен уже правительством В. И. Ленина[180].

На всем протяжении истории Сената должность сенатора (так и не обретшая никогда статуса чина[181]) считалась одним из венцов бюрократической карьеры, была пределом мечтаний для многих поколений российских чиновников. Что же касается первой четверти XVIII в., то в этот период сенаторская должность являлась и вовсе высшей ступенью правительственной карьеры. Соответственно, лица, назначенные на эту должность («господа Сенат», как их именовал Петр I), образовывали собой верхушечный сегмент как тогдашней бюрократии, так и правящей элиты России.

Обращаясь к историографии, следует отметить, что обстоятельства создания и первоначального функционирования Правительствующего сената оказались изучены к настоящему времени вполне систематически (и значительно лучше, нежели его история более поздних времен[182]). В частности, Сенату Петра I были посвящены магистерское диссертационное исследование С. А. Петровского, защищенное в 1875 г. на юридическом факультете Московского университета[183] и изданное в том же году в виде монографии, фундаментальный очерк А. Н. Филиппова (1911), статьи П. И. Иванова (1857) и Г. Н. Анпилогова (1941), разделы в трудах Р. Виттрама (1964) и Е. В. Анисимова (1997)[184].

Однако что касается персонального состава присутствия Сената в первой четверти XVIII в., то этот вопрос не привлекал доныне необходимого внимания исследователей. В предшествующей литературе можно встретить лишь разрозненные замечания о сенаторах того времени (более подробные — в отмеченных трудах А. Н. Филиппова, Е. В. Анисимова и в монографии П. Бушковича 2001 г.[185]). В свою очередь, в авторитетном указателе Н. А. Мурзанова 1911 г.[186] данные о сенаторах Петра I не отличаются полнотой и точностью.

Между тем без углубленного анализа сведений о лицах, ставших сенаторами в первой четверти XVIII в., представляется невозможным составить надлежаще целостное представление ни об истории Правительствующего сената, ни об истории кадровой политики Петра I, ни об истории правящей элиты означенного периода. Настоящая работа являет собой первую попытку преодолеть названный историографический пробел, систематически охарактеризовать эволюцию персонального состава присутствия Правительствующего сената с момента основания и до кончины Петра I. Источниковой основой работы послужили главным образом материалы сенатского делопроизводства 1710–1720‐х гг., целостно отложившиеся к настоящему времени в фонде 248 Российского государственного архива древних актов.

Для начала необходимо заметить, что наиболее существенному обновлению сенаторский корпус петровского времени подвергся в 1718 г., что было связано с осуществленной тогда реорганизацией Сената. Не останавливаясь здесь на подробностях этой реорганизации (исчерпывающе охарактеризованной в отмеченных выше работах предшественников), следует лишь указать, что, согласно ст. 1 закона «Должность Сената» в редакции от декабря 1718 г., должность сенатора оказалась совмещена с должностью президента коллегии[187]. А вот вторая проведенная Петром I реорганизация Сената — 1722 г. (основным нововведением которой явилось, напротив, «разведение» должностей сенатора и президента коллегии) — на составе сенатского присутствия никак не отразилась. Тем самым в истории сенаторского корпуса первой четверти XVIII в. представляется возможным выделить два этапа: 1711–1718 гг. и 1718–1725 гг., в рамках которых было сформировано два состава Сената.

Как удалось установить, за неполное 14-летие функционирования Сената в правление Петра I — с февраля 1711 г. по январь 1725 г. — на должность сенатора было назначено 25 лиц[188]. Соответственно, на протяжении февраля 1711–1718 г. должность сенатора занимали 11 человек (сенаторы «первого призыва»), а на протяжении 1718 — января 1725 г. — 16 человек (сенаторы «второго состава»). Уместно заметить, что во «второй состав» петровского Сената попали лишь два сенатора «первого призыва»: И. А. Мусин-Пушкин и Я. Ф. Долгоруков, которые, будучи определены президентами коллегий, оказались, по существу, переназначены в сенатское присутствие.

Что касается характера и динамики сенаторских назначений, то для начала, согласно учредительному именному указу от 22 февраля 1711 г., в ряды сенаторов попало одномоментно девять лиц[189]. Затем, на протяжении августа 1711 — июня 1715 г. сенатское присутствие было пополнено двумя лицами (Я. Ф. Долгоруковым и П. М. Апраксиным), назначенными в индивидуальном порядке. Далее, в 1718 г., последовало коллективное назначение в Сенат 11 руководителей коллегий (10 президентов и вице-президента Коллегии иностранных дел П. П. Шафирова).

Наконец, в 1721–1724 гг. пять лиц были определены в Сенат вновь в индивидуальном порядке[190]. Последнее осуществленное Петром I назначение в Сенат (Г. Д. Юсупов) состоялось 8 декабря 1724 г.[191] В итоге по состоянию на январь 1725 г. в составе сенатского присутствия насчитывалось 10 человек — почти столько же, как и в момент основания Правительствующего сената.

Примечательно, что к настоящему времени так и не удалось выявить особого указа, согласно которому должность сенатора заняли главы коллегий. По всей очевидности, подобный указ вообще не издавался. Первым же документом, содержащим подписи нового состава сенатского присутствия, каковой довелось встретить автору, явился сенатский указ от 3 декабря 1718 г. о производстве в дьяки Г. В. Васильева[192].

На протяжении февраля 1711 г. — января 1725 г. пять человек выбыли из рядов сенаторов в связи со смертью: А. А. Вейде, Г. Ф. Долгоруков, Я. Ф. Долгоруков, Д. К. Кантемир, Г. А. Племянников (20 % сенатского присутствия). Четверо покинули присутствие Сената в связи с назначением на иные должности или в связи с реорганизацией 1718 г.: П. М. Апраксин, П. А. Голицын, М. М. Самарин, Т. Н. Стрешнев (16 %), один человек — Н. П. Мельницкий — вышел в отставку[193] (4 %). Наконец, сенаторские полномочия четырех сенаторов оказались прекращены по приговору суда: В. А. Апухтина, Г. И. Волконского, М. В. Долгорукова, П. П. Шафирова (16 %).

Менее всего в описываемое время пробыли на должности сенатора Н. П. Мельницкий (с февраля 1711 г. по февраль 1712 г.), А. А. Вейде (с декабря 1718 г. по июнь 1720 г.) и Д. К. Кантемир (с февраля 1721 г. по август 1723 г.)[194] (не учитывая здесь определенных в Сенат в последний год правления Петра I Н. И. Репнина и Г. Д. Юсупова). Наиболее длительный сенаторский стаж имел И. А. Мусин-Пушкин — единственный сенатор «первого призыва», доработавший в Сенате вплоть до кончины первого российского императора[195].

Чтобы более целостно представить линию кадровой политики Петра I в отношении формирования сенаторского корпуса, целесообразно будет сравнить сенаторов 1711–1718 и 1718–1724 гг. по следующим показателям: 1) возраст; 2) титулованность и родственные связи с царствующим домом; 3) чиновный статус и должностное положение, достигнутое до назначения в Сенат; 4) специфика опыта предшествующей службы. При всем том, что автору не удалось найти документального подтверждения ряду приводимых в литературе сведений о времени рождения правительственных деятелей первой четверти XVIII в., картина с возрастом лиц, определенных в сенаторы, выглядит так: в 1711–1718 гг. в Сенате заседали преимущественно немолодые сановники. Средний возраст 10 сенаторов «первого призыва» (без Н. П. Мельницкого[196]) составил 53 года, причем семь человек (70 %) были назначены в Сенат будучи старше 50 лет[197].

Наиболее почтенный возраст к моменту определения в сенаторы — 67 лет — имел Т. Н. Стрешнев (датой его рождения принято считать 1644 г.). Следующий по возрасту — Я. Ф. Долгоруков — был назначен в Сенат в 61 год[198]. В феврале 1711 г. в Сенат попали и значительно более молодые люди: 42-летний М. В. Долгоруков[199] и 41-летний (вроде бы) Г. И. Волконский.

Сенатское присутствие 1718–1724 гг. ничуть не омолодилось: средний возраст назначения в Сенат в этот период составил 54 года. При этом 11 из 16 сенаторов «второго состава» (включая И. А. Мусина-Пушкина и Я. Ф. Долгорукова) получили назначение в возрасте свыше 50 лет (69 %). Патриархом реорганизованного Сената стал Яков Долгоруков, переназначенный в 68 лет. В возрасте 65 лет попал в Сенат П. А. Толстой[200]. Самыми же молодыми сенаторами конца 1710‐х — первой половины 1720‐х гг. оказались П. П. Шафиров, ставший сенатором в 45 лет[201], и А. Д. Меншиков, ставший сенатором в 46 лет. Таким образом, возможно констатировать, что в отношении возрастного показателя кадровая политика Петра I при формировании Сената не претерпела на протяжении 1711–1724 гг. никаких изменений.

Что касается титулованности, то из 11 сенаторов 1711–1718 г. четыре являлись князьями (Г. И. Волконский, П. А. Голицын, М. В. и Я. Ф. Долгоруковы) и два — новопожалованными графами (И. А. Мусин-Пушкин и П. М. Апраксин) (суммарно 54 % тогдашнего сенатского присутствия). Три сенатора «первого призыва» имели родственные связи с царствующим домом: Т. Н. Стрешнев приходился однородцем царице Евдокии Лукьяновне (бабушке Петра I по отцовской линии), П. М. Апраксин — старшим братом вдовствующей царице Марфе Матвеевне, а И. А. Мусин-Пушкин, вероятно, являлся сводным братом Петра I, внебрачным сыном царя Алексея Михайловича[202] (27 % сенатского присутствия).

Заметно больше титулованных лиц оказалось в Сенате «второго состава». Из 16 сенаторов 1718–1724 гг. родовые княжеские титулы имели шесть человек (Д. М. Голицын, Г. Ф., В. Л. и Я. Ф. Долгоруковы, Н. И. Репнин и Г. Д. Юсупов), «новоманерный» титул графа (к моменту назначения) — четыре человека (Ф. М. Апраксин, Г. И. Головкин, А. А. Матвеев[203], И. А. Мусин-Пушкин). А. Д. Меншиков обладал целым набором приобретенных (преимущественно в 1700‐х гг.) российских и зарубежных титулов, самыми высокими из которых являлись титулы светлейшего князя и герцога. Титул светлейшего князя имел с 31 июня 1711 г. и Д. К. Кантемир[204]. Наконец, П. П. Шафиров носил пожалованный ему 30 мая 1710 г. (первому в России) титул барона[205] (суммарно 81 % тогдашнего сенатского присутствия).

Лишь Я. В. Брюс, А. А. Вейде и П. А. Толстой пришли в Сенат нетитулованными (впрочем, Яков Брюс был возведен в графское достоинство уже 18 февраля 1721 г., а Петр Толстой — 7 мая 1724 г.). Остается добавить, что из числа лиц, родственно связанных с царствующим домом, в Сенате конца 1710‐х — первой половины 1720‐х гг. заседали Ф. М. Апраксин — старший брат покойной к тому времени царицы Марфы Матвеевны, Г. И. Головкин, приходившийся Петру I троюродным дядей[206], и все тот же И. А. Мусин-Пушкин (19 % сенатского присутствия).

Таким образом, возможно констатировать, что после 1718 г. прослойка титулованных лиц в составе сенатского присутствия значительно увеличилась. Следует заметить, однако, что если среди сенаторов «первого призыва» отсутствовали представители «новой знати» — лица недворянского происхождения, то в составе Сената 1718–1724 гг. таковых насчитывалось двое: сын дворцового конюха А. Д. Меншиков и сын холопа П. П. Шафиров[207] (12 % тогдашнего сенаторского корпуса)[208]. Кроме того, нельзя не отметить, что на протяжении февраля 1711 г. — января 1725 г. почти не изменилась доля сенаторов, имевших родовые княжеские титулы (среди сенаторов «первого призыва» их было 36 %, а среди сенаторов «второго состава» — 38 %[209]). Так что по признаку аристократичности сенатское присутствие 1718–1724 гг. почти не отличалось от присутствия 1711–1718 гг.

Что касается чиновного статуса и прежнего должностного положения, то в Сенате 1711–1718 гг. высший для России начала XVIII в. чин боярина имели четыре лица: П. М. Апраксин, Я. Ф. Долгоруков, И. А. Мусин-Пушкин и Т. Н. Стрешнев (36 % тогдашнего сенатского присутствия). Кроме того, И. А. Мусин-Пушкин носил «новоманерный» чин тайного советника, в который он был произведен (одним из первых в России) 18 июля 1709 г. Вместе с тем пять лиц (В. А. Апухтин, М. В. Долгоруков, Н. П. Мельницкий, Г. А. Племянников, М. М. Самарин) получили назначение в Сенат, находясь в старинном чине стольника, не входившего в систему думных чинов (45 % сенатского присутствия).

По прежнему служебному положению наиболее высокопоставленными должностными лицами среди сенаторов «первого призыва» являлись все те же Я. Ф. Долгоруков, И. А. Мусин-Пушкин и Т. Н. Стрешнев, успевшие поработать в Боярской думе. К их числу представляется возможным добавить и П. М. Апраксина, еще 29 июня 1689 г. произведенного в окольничие[210] (суммарно 36 % тогдашнего сенатского присутствия). Еще три лица возглавляли до назначения в Сенат центральные органы власти: Н. П. Мельницкий — Военный приказ, Г. А. Племянников — Адмиралтейский приказ, М. М. Самарин — Мундирную канцелярию (27 %; суммарно 64 % сенатского присутствия). Потолком досенаторской карьеры Г. И. Волконского явилась должность ярославского обер-коменданта, а П. А. Голицына — должность архангелогородского губернатора.

В Сенате «второго состава» доля лиц, имевших наивысшие чины, заметно уменьшилась. Чины, попавшие в 1722 г. в I класс Табели о рангах, носили к моменту определения в Сенат четыре лица: Ф. М. Апраксин — генерал-адмирала, Г. И. Головкин — канцлера, А. Д. Меншиков и Н. И. Репнин — генерал-фельдмаршала (25 % сенатского присутствия 1718–1724 гг.). К ним, правда, представляется возможным добавить еще трех лиц, которые состояли в чинах, отнесенных впоследствии ко II классу Табели: Я. В. Брюс попал в Сенат в чине генерал-фельдцейхмейстера, а Г. Ф. Долгоруков и П. А. Толстой — действительными тайными советниками (19 % сенатского присутствия; суммарно 44 %).

В то же время среди сенаторов 1718–1724 гг. вообще не оказалось лиц «негенеральских» чинов (то есть ниже IV класса Табели о рангах). Четыре лица (Д. М. Голицын, В. Л. Долгоруков, Д. К. Кантемир, А. А. Матвеев) попали в Сенат в чине тайного советника (изначально IV класс Табели, повышенный, по закону от 7 мая 1724 г., до III класса[211]). В свою очередь, Г. Д. Юсупов был назначен сенатором, находясь в чине генерал-майора (IV класс Табели).

По наивысшей точке прежней карьеры большинство сенаторов «второго состава» являлись главами центральных органов власти (10 человек — 63 %), а Я. Ф. Долгоруков и И. А. Мусин-Пушкин (как уже говорилось) — сенаторами «первого призыва» (13 %; суммарно 76 %). Лишь В. Л. и Г. Ф. Долгоруковы перед приходом в Сенат занимали должности глав дипломатических представительств (во Франции и Польше), а Г. Д. Юсупов — строевую должность в Преображенском полку. Наконец, покинувший Турцию в 1711 г. бывший господарь Молдавии Д. К. Кантемир до определения в Сенат вообще не состоял на российской государственной службе. Таким образом, возможно констатировать, во-первых, что по показателю чиновного статуса и прежнего должностного положения сенатское присутствие 1711–1718 гг. являлось заметно более однородным, нежели присутствие 1711–1718 гг., а во-вторых, что среди сенаторов «второго состава» увеличилось число тех, кто перед назначением в Сенат занимал высший административный пост.

Что касается специфики опыта предшествующей службы, то касательно пяти сенаторов «первого призыва» (Г. И. Волконского, Г. А. Племянникова, М. В. Долгорукова, Н. П. Мельницкого, М. М. Самарина) целостного представления об их карьере составить к настоящему времени не удалось. В данном случае возможно лишь указать, что по меньшей мере двое из отмеченных лиц имели внушительный стаж пребывания на государственной службе: Назарий Мельницкий начал служить, как уже говорилось, в 1663/64 г., Михаил Самарин — в 1672 г.[212]

Возможно также предположить, что большинство сенаторов 1711–1718 гг. имели за плечами традиционную для того времени «пеструю» карьеру, включавшую и участие в военных действиях, и придворную службу, и руководство местными и центральными органами власти, и выполнение дипломатических поручений. В этом смысле представляется характерным фрагмент упоминавшегося выше именного указа от 27 февраля 1712 г. об отставке Н. П. Мельницкого, в котором говорилось о том, что сенатор с почетом увольнялся «за многия ево полевыя и посолские, и осадные службы»[213]. А вот В. А. Апухтин, начав служить в 1668/69 г., успел до назначения в Сенат неоднократно поучаствовать в боевых действиях, был членом посольства Д. М. Голицына в Турцию, побывал стряпчим царя Федора Алексеевича и генерал-адъютантом Б. П. Шереметева[214].

Наиболее значительным служебным опытом среди сенаторов «первого призыва» неоспоримо обладали П. М. Апраксин, Я. Ф. Долгоруков, И. А. Мусин-Пушкин и Т. Н. Стрешнев. Бывший воспитатель (поддядька) Петра-царевича, Тихон Стрешнев, помимо присутствия в Боярской думе пробыл почти четверть века главой одного из ключевых приказов — Разрядного, с сентября 1697 г. руководил объединенными Конюшенным приказом и Приказом Большого дворца, он же стал первым московским губернатором. Иван Мусин-Пушкин успел до назначения в Сенат потрудиться в Боярской думе, пребыть на воеводствах в Смоленске и Астрахани, поруководить воссозданным Монастырским приказом, управлявшим гигантским вотчинным хозяйством русской церкви.

Яков Долгоруков, участник церемонии свадьбы родителей Петра I[215], не только заседал некогда в Боярской думе, но и возглавлял в разное время Казанский и Белгородский разряды, Московский судный, объединенный Рейтарский и Иноземский приказы, Военную канцелярию, посольство 1687–1688 гг. во Францию и Испанию, участвовал во Втором Крымском и Первом Азовском походах. Попав в ноябре 1700 г. под Нарвой в шведский плен, Яков Федорович решился организовать побег. 3 июня 1711 г., во время перевозки морем, группа военнопленных во главе с Я. Ф. Долгоруковым сумела разоружить конвой, захватить корабль и (что не менее поразительно) привести его в Ревель[216]. Неудивительно, что после определения в Сенат Яков Долгоруков занял в нем первенствующее положение. По свидетельству осведомленного Л. Ф. Магницкого, другие сенаторы «ему, князь Якову [Долгорукову], яко презусу сущу… во всем уступаху»[217].

В Сенате 1718–1724 гг. большинство сенаторов также имели за плечами вполне «пеструю» карьеру. Опытом и административной, и военной, и дипломатической деятельности обладали по меньшей мере четыре сенатора «второго состава»: Я. В. Брюс, Д. М. Голицын, Я. Ф. Долгоруков, П. А. Толстой. Еще шесть сенаторов имели административный и военный или же военный и дипломатический опыт: Ф. М. Апраксин, Г. И. Головкин, Г. Ф. Долгоруков, А. А. Матвеев, А. Д. Меншиков, Н. И. Репнин (суммарно 63 % тогдашнего сенатского присутствия). Например, в послужной список Якова Брюса досенаторского периода входило: воеводство в Новгороде, многолетнее управление артиллерийским ведомством, руководство российской делегацией на Аландском конгрессе. Воевать же Яков Брюс начал с Первого Крымского похода, пройдя затем фронтовыми дорогами Азовских походов, большинства кампаний Северной войны и Прутского похода[218].

Вместе с тем при формировании Сената в 1718–1724 гг. уже более отчетливо проявилась тенденция «специализации» сенаторов по роду прежних занятий. Причем означенная «специализация» могла быть двух вариантов: либо военная, либо дипломатическая. Из рядов «чистых» дипломатов Петр I рекрутировал в Сенат В. Л. Долгорукова и П. П. Шафирова, из рядов генералитета — А. А. Вейде и Г. Д. Юсупова (25 % сенатского присутствия).

Если же попытаться рассмотреть сенаторов «второго состава» по признаку преобладающего сегмента их профессионального опыта (при всей сложности и зыбкости выявления такового), то картина получится следующая: более всего в Сенат 1718–1724 гг. попало лиц с преимущественно военным или военно-административным опытом (Ф. М. Апраксин[219], Я. В. Брюс, А. А. Вейде, А. Д. Меншиков, Н. И. Репнин, Г. Д. Юсупов — 38 % сенатского присутствия). Несколько меньше в тогдашнем Сенате оказалось лиц с доминировавшим опытом дипломатической деятельности (В. Л. и Г. Ф. Долгоруковы, А. А. Матвеев, П. А. Толстой, П. П. Шафиров — 31 % сенатского присутствия). Наконец, в очевидном меньшинстве в Правительствующем сенате конца 1710‐х — первой половины 1720‐х гг. находились лица с исключительно или преимущественно административным опытом прежней службы (Д. М. Голицын, Г. И. Головкин, Я. Ф. Долгоруков, И. А. Мусин-Пушкин — 25 %)[220]. Таким образом, возможно констатировать, что по показателю специфики опыта прежней службы сенатское присутствие 1718–1724 гг. явилось более «специализированным» (по военной и дипломатической части), нежели присутствие 1711–1718 гг.

Наконец, представляется уместным коснуться такого аспекта истории сенаторского корпуса первой четверти XVIII в., как уголовное преследование сенаторов. По имеющимся на сегодня у автора сведениям, из 25 сенаторов 1711–1724 гг. под судом и следствием в описываемый период перебывало 17 человек (68 % сенатского присутствия)[221]. Эта впечатляющая цифра, правда, зримо убавится, если принять во внимание, сколько лиц привлекалось к уголовной ответственности по эпизодам, связанным с пребыванием именно в должности сенатора.

Как удалось установить, за преступные деяния, совершенные с использованием сенаторского положения, уголовному преследованию подверглось 10 лиц (40 % сенатского присутствия)[222], причем шести из них были вынесены приговоры (24 %). Показательно, что три сенатора оказались под следствием (или судом) по обвинению в совершении государственных преступлений, а семь — по обвинению в преступлениях против интересов службы (получение взятки, казнокрадство, злоупотребление должностными полномочиями, служебный подлог). Из числа сенаторов «первого призыва» под следствие и суд попало пять (45 %), из числа сенаторов «второго состава» — четыре (25 %). Более всего сенаторов оказалось привлечено к суду в связи с «подрядной аферой» и с процессом П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева.

Что касается разоблаченной фискальской службой «подрядной аферы» (вполне подробно освещенной в монографиях Н. И. Павленко и П. Бушковича[223]), то за причастность к ней были осуждены два сенатора (В. А. Апухтин и Г. И. Волконский). Приговор Василию Апухтину и Григорию Волконскому был приведен в исполнение 6 апреля 1715 г. на Троицкой площади Санкт-Петербурга. Согласно записи в «Походном журнале» Петра I, на эшафоте был

объявлен указ: сенаторам двум, Волконскому и Апухтину за вины их (что они, преступая присягу, подряжались сами чюжими имянами под правиант и брали дорогую цену, и тем народу приключали тягость) указано их казнить смертью, однако от смерти свобожены, толко за лживую их присягу обожжены у них языки, и имение их все взято на государя…[224]

Кроме того, за причастность к афере Василий Андреевич и Григорий Иванович были выведены из состава Правительствующего сената.

Еще три сенатора были осуждены на процессе П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева[225] (сам Петр Шафиров, Д. М. Голицын и Г. Ф. Долгоруков). П. П. Шафирова, признанного виновным в служебном подлоге и нарушении порядка на заседаниях Сената, Вышний суд приговорил 13 февраля 1723 г. к смертной казни, лишению титула и чинов и конфискации имущества (при утверждении приговора смертную казнь Петр I заменил на ссылку в Якутию)[226]. Согласно записи в книге протоколов Сената от 15 февраля 1723 г., «барон Шафиров взвожен был на учиненной… рундук и по объявлении ево вины кладен был на плаху, и над шеею ево палач держал топор. А после того ему объявлено, что его величество… пожаловал ево животом…»[227]

13 февраля 1723 г. был вынесен приговор также Дмитрию Голицыну и Григорию Долгорукову. Признанные виновными в умышленном подписании незаконно оформленного сенатского указа от 26 сентября 1722 г. и в поддержке П. П. Шафирова в его отказе покинуть заседание Сената 31 октября 1722 г., они были осуждены к лишению должностей, чинов, домашнему аресту и штрафу в 1550 рублей каждый[228]. Впрочем, уже 19 февраля 1723 г. Дмитрий Михайлович и Григорий Федорович были прощены императором, освобождены из-под ареста, восстановлены в чинах и возвращены к присутствию в Сенате[229].

Три сенатора (П. М. Апраксин, М. В. Долгоруков и М. М. Самарин) подверглись уголовному преследованию в ходе процесса царевича Алексея Петровича, в связи с чем в феврале — марте 1718 г. они были арестованы[230]. Для Петра Апраксина и Михаила Самарина итог разбирательства оказался благоприятен: еще на стадии предварительного расследования они «очистились», согласно именному указу от 7 марта 1718 г., были освобождены из-под стражи[231] и вернулись (хотя и ненадолго) к отправлению сенаторских обязанностей. А вот Михаилу Долгорукову причастность к делу опального царевича[232] обернулась лишением должности сенатора и ссылкой в деревню.

Наконец, еще три сенатора — Я. Ф. Долгоруков, А. Д. Меншиков и М. М. Самарин — попали (по обвинению в преступлениях против интересов службы) под следствие «майорских» следственных канцелярий, но так и не были осуждены. Еще до назначения сенатором Александр Меншиков перебывал под следствием канцелярий В. В. Долгорукова, Г. И. Кошелева и Ф. Д. Воронова, а уже после вхождения в состав сенатского присутствия — канцелярий М. Я. Волкова, П. М. Голицына и Г. А. Урусова. Многообразные злоупотребления Я. Ф. Долгорукова одновременно разбирали следственные канцелярии И. И. Дмитриева-Мамонова и А. Я. Щукина.

Особенно многочисленные обвинения были предъявлены Якову Долгорукову. По сведениям, собранным фискальской службой, Яков Федорович покрывал коррумпированных чиновников, отдавал в коммерческую «прокрутку» казенные деньги, приложил руку к расхищению выморочного имущества боярина А. С. Шеина, неустанно брал взятки[233]. Правосудие едва не свершилось в 1718 г., когда следственная канцелярия И. И. Дмитриева-Мамонова изобличила Я. Ф. Долгорукова в крупномасштабных финансовых махинациях по «китайскому торгу».

По распоряжению Петра I, дело Якова Долгорукова было передано на рассмотрение особого военно-судебного присутствия — Генерального суда. Но, согласно Выписке по делу, царь остановил затем судебный процесс[234]. В итоге не пострадавший даже карьерно Яков Федорович отошел во благости в мир иной 20 июня 1720 г. и был погребен с наивозможными почестями, в присутствии Петра I, в Александро-Невском монастыре[235]. Таковыми явились очертания криминального блика на коллективном портрете сенаторов петровского времени.

В заключение хотелось бы в целом сопоставить сенатское присутствие 1711–1718 гг. с присутствием 1718–1724 гг. Сходством в составе этих присутствий следует признать, во-первых, почти одинаковый средний возраст сенаторов (что свидетельствовало об устойчивом стремлении Петра I назначать в Сенат профессионально и житейски опытных лиц). Во-вторых, нельзя не обратить внимание на примерно одинаковую в обоих составах долю сенаторов, носивших родовые титулы.

Более того: складывается впечатление, что Петр I установил своего рода квоту присутствия в Сенате представителей двух аристократических родов — Голицыных и Долгоруковых. Выведя в 1713 г. из рядов сенаторов П. А. Голицына (вся дальнейшая карьера которого прошла на губернаторских должностях), в 1718 г. царь включил в число сенаторов Д. М. Голицына, приходившегося Петру Голицыну двоюродным братом. Соответственно, после смерти Я. Ф. Долгорукова (последовавшей, как уже отмечалось, 20 июня 1720 г.) в Сенат в 1721 г. был назначен его младший брат Г. Ф. Долгоруков. В свою очередь, перед самой кончиной Григория Долгорукова (15 августа 1723 г.[236]) в Сенат 10 августа 1723 г. был определен его племянник В. Л. Долгоруков[237]. Наконец, не стоит забывать о присутствии в Сенате на всем протяжении 1711–1724 гг. небольшой группы лиц, связанных с царствующим домом родственными узами, — что отражало, думается, некую психологическую установку Петра I (вероятно, подсознательную).

В чем же возможно усмотреть различие между сенаторами «первого призыва» и «второго состава»? Главное различие, как представляется, заключалось в степени личной известности будущих сенаторов Петру I. Общепонятно, что при решении вопроса о назначении высших должностных лиц любой прагматически настроенный правитель государства будет исходить, с одной стороны, из деловых и моральных качеств претендента на должность, а с другой — из его политической лояльности. Однако все эти качества могут быть в полной мере оценены только в условиях сколько-нибудь регулярного личного соприкосновения правителя с претендентом.

В этом смысле состав Сената 1711–1718 гг. состоял более чем наполовину из лиц, заведомо малоизвестных будущему императору. Ни В. А. Апухтин, ни Г. И. Волконский, ни М. В. Долгоруков, ни Н. П. Мельницкий, ни Г. А. Племянников, ни М. М. Самарин никогда не входили до 1711 г. в окружение царя и являлись скорее представителями в Сенате могущественных Ф. М. Апраксина, А. Д. Меншикова, Б. П. Шереметева[238], а также клана Долгоруковых. Неудивительно, что при подобном подходе к формированию сенатского присутствия дело дошло до того, что в Сенат попал не владевший грамотой М. В. Долгоруков[239].

Объяснить таковой кадровый выбор возможно единственно тем, что в момент учреждения Сената Петр I не решился назначить туда ряд доверенных лиц, находившихся (в отличие от И. А. Мусина-Пушкина и Т. Н. Стрешнева) на руководящих должностях вне Москвы: либо в действующей армии (Я. В. Брюс, А. А. Вейде, М. М. Голицын, В. В. Долгоруков, Б. П. Шереметев), либо в таких стратегически важных административных центрах, как Азов и Санкт-Петербург (Ф. М. Апраксин, А. Д. Меншиков), либо в ответственных посольствах за рубежом (Б. И. Куракин, Г. Ф. Долгоруков, А. А. Матвеев). В разгар Северной войны, в месяц начала Прутского похода царь опасался, по всей вероятности, ослабить соответствующие звенья государственного аппарата и военного командования. Наконец, не стоит забывать, что группа правительственных и военных деятелей находилась в феврале 1711 г. еще в шведском плену (здесь достаточно вспомнить Я. Ф. Долгорукова и И. Ю. Трубецкого).

Принципиально иная ситуация сложилась с комплектованием Сената в 1718–1724 гг. В 1718 г., в преддверии победоносного завершения Северной войны Петр I решился образовать Сенат исключительно из могущественных «господ вышних командиров». В итоге в корпус сенаторов «второго состава» поголовно вошли деятели, длительно лично известные царю и позитивно зарекомендовавшие себя как политической лояльностью (что было окончательно проверено по ходу драматического процесса Алексея Петровича), так и успешной деятельностью в административной, военной и дипломатической сферах в годы Северной войны[240].

Вместе с тем до самого 1722 г. Петр I по инерции продолжал линию «кадровой экономии», так и не решался нарушить установленное в 1718 г. совмещение должностей сенатора и президента коллегии. Как бы то ни было, итоговым кадровым выбором Петра I в деле формирования сенатского присутствия следует признать выбор в пользу преданных ему, опытных профессионалов, часть из которых имела аристократическое происхождение. Благодаря таковому выбору царя и императора в конце 1710‐х — первой половине 1720‐х гг. Сенат стал подлинно Правительствующим, а сенаторы окончательно образовали собой верхушечный сегмент правящей элиты России.

В КАКОМ ВОЗРАСТЕ НАЧИНАЛИ СЛУЖБУ ПОДЬЯЧИЕ В КОНЦЕ XVII — НАЧАЛЕ XVIII В.?[241]

Вопрос о возрасте, в котором поступали на государственную гражданскую службу, представляется на первый взгляд узким, вряд ли заслуживающим исследовательского внимания. Однако узость этого вопроса обманчива.

Во-первых, без сведений о возрасте начала службы невозможно составить целостного представления о корпусе государственных служащих в соответствующий исторический период и подготовить надлежаще подробный коллективный портрет той или иной группы этих служащих.

Во-вторых, в России до начала XIX в., когда к государственным служащим, независимо от занимаемой должности, не предъявлялось никаких квалификационных требований, возраст поступления на гражданскую службу следует признать весомым (хотя и косвенным) показателем квалификации чиновников. Ведь при крайне слабом в те времена развитии отечественной системы школьного образования профессиональную подготовку гражданские служащие получали главным образом непосредственно на рабочем месте, путем практического обучения. В подобных условиях очевидно, что чем раньше человек вступал в службу, тем он оказывался более обучаем, восприимчив к усвоению профессиональных навыков, что было существенной предпосылкой формирования у него в дальнейшем высокого квалификационного уровня.

Между тем вопрос о времени начала трудовой деятельности государственными гражданскими служащими XVII–XVIII вв. доныне не рассматривался в литературе — ни в обобщающих исследованиях по истории российской бюрократии того времени[242], ни в работах, в которых специально характеризовался персональный состав тех или иных правительственных учреждений[243]. Не приведено ни единого упоминания о чьем-либо возрасте начала службы и в новейшем фундаментальном справочнике Н. Ф. Демидовой о корпусе дьяков и подьячих XVII в.[244]

Такая ситуация вполне объяснима. Дело в том, что до введения в 1764 г. формулярных списков чиновников сведения об их возрасте крайне редко фиксировались в делопроизводственной документации. Еще реже в одном документе совмещались данные и о возрасте, и о времени поступления соответствующего лица на гражданскую службу.

Применительно к периоду до 1760‐х гг. к настоящему времени удалось выявить всего три подборки документов, в которых оказались систематически отражены сведения как о возрасте государственных служащих, так и о времени определения их к «статским делам». Исходя из массива данных, содержащихся в этих подборках, а также из стремления уяснить те традиции комплектования правительственных учреждений канцелярским персоналом, которые существовали в нашей стране до административных преобразований 1710‐х — начала 1720‐х гг., хронологическими рамками настоящей работы были определены 1689–1710 гг.

Первая из упомянутых подборок документов состоит из составленных в августе — сентябре 1722 г. списков канцелярских служащих ряда местных учреждений Северо-Запада — Ревельской губернской и гарнизонной канцелярий, Нарвской провинциальной канцелярии, таможни, камерирской и рентмейстерской контор, Выборгской провинциальной канцелярии, таможни, камерирской и рентмейстерской контор, канцелярии выборгского ландрихтера, Дерптской городовой канцелярии, а также Канцелярии над Ингерманландией[245]. Из этих списков довелось извлечь сведения о 25 лицах, начавших службу подьячими в 1689–1710 гг.

Вторую подборку образовал фрагмент переписи канцелярских служащих центральных учреждений 1737–1738 гг. Несмотря на то что формуляр означенной переписи не предусматривал сбора информации о возрасте служащих, по какой-то причине такую информацию предоставила Военная коллегия (причем по персоналу не только аппарата коллегии, но подведомственных контор и учреждений)[246]. Здесь удалось отыскать данные о 20 служащих, вступивших в «подьяческий чин» в рассматриваемый период.

Третья подборка документов — это материалы масштабной переписи чиновников 1754–1756 гг., введенные в научный оборот и специально охарактеризованные С. М. Троицким[247]. В ходе переписи 1754–1756 гг. возраст государственных служащих указывался уже в обязательном порядке[248]. По материалам этой переписи среди персонала высших и центральных органов власти были выявлены сведения о 30 лицах, начавших гражданскую службу в 1689–1710 гг. Старейшим чиновником, которого перепись застала на рабочем месте, оказался М. П. Лосев, определившийся в подьячие Приказа Большого дворца как раз в 1689 г. В 1754 г. 77-летний Марко Лосев как ни в чем не бывало трудился в должности секретаря в Московской Дворцовой конторе (то есть по существу в том же ведомстве, в которое он устроился 65 лет назад)[249].

Кроме данных из упомянутых подборок документов, информация о возрасте и начале приказной службы шести лиц, начавших приказную службу в конце XVII — начале XVIII в., оказалась зафиксированной в Записной книге приездов на смотр дворян 1721–1722 гг.[250] Наконец путем совмещения сведений о возрасте и о начале службы, извлеченных из разных документов, удалось определить время поступления в подьячие в рассматриваемый период еще пяти человек — И. Н. Венюкова, А. Ф. Докудовского, С. И. Иванова, П. А. Ижорина и И. Г. Молчанова.

Таким образом, стал известен возраст 86 лиц, поступивших на гражданскую службу в 1689–1710 гг. Из них на протяжении 1689–1699 гг. в подьячие определилось 23 человека, а на протяжении 1700–1710 гг. — 63. Данная выборка представляется вполне репрезентативной (табл. 1).

Наибольшее число из круга указанных лиц поступили на службу в 1704, так же как в 1707 и 1709 гг. (по девять человек). Восемь человек начали службу в 1706 г. и семь — в 1705 г. Всего же за пятилетие 1703–1707 гг. в подьячие определилось 38 человек (44,2 % рассматриваемого числа лиц).

Что касается возраста поступления на службу, то 21 человек (24,4 %) начали ее в 18 лет и старше. Из них пять человек определились в приказные учреждения в возрасте 23 лет, четверо — в 18 лет, по два человека — в возрасте 19, 22, 24 и 27 лет. Позднее всех вступили в «подьяческий чин» Иакинф Яковлев, начавший работу в Разрядном приказе в 1699 г. в возрасте 33 лет, и Ефим Савоскеев, определившийся в Великолукскую приказную избу в 1706 г. в 31 год (чем означенные лица занимались до поступления на приказную службу, из выявленных документов неясно)[251].

В свою очередь, 65 человек (75,6 %) начали трудовой путь в возрасте до 18 лет, в том числе 35 человек — в возрасте до 15 лет (40,7 %). Больше всего лиц поступили в подьячие в возрасте 14 лет — 13 человек (15,1 %), в 13 и 12 лет — 10 и девять человек (11,6 и 10,5 %). В 16 и 17 лет начали гражданскую службу по восемь человек, в 15 лет — шесть человек и в 11 лет — пять. Таким образом, немногим менее половины лиц, вступивших в службу в 1689–1710 гг. (43,0 %), определились к «статским делам» 11–14-летними подростками. Суммарный средний возраст начала государственной гражданской службы всех рассматриваемых 86 лиц составил 15,7 года (табл. 2).

Таблица 1

Таблица 2

По собранным данным, к сожалению, не удалось выявить различие в возрасте начала службы в местных и центральных органах власти (каковое, несомненно, существовало). Несмотря на то что первое место работы было названо в сведениях о 70 бывших приказных, среди них оказался всего 21 человек, определившийся в местные учреждения — что представляется недостаточным для репрезентативных подсчетов. Предположительно, в местные органы власти чаще поступали в более старшем возрасте. Что же касается 49 лиц, начавших службу в 1689–1710 гг. в центральных учреждениях, то их средний возраст вступления в «подьяческий чин» составил 14,8 года.

Глубоко примечательно, что охарактеризованные подборки документов зафиксировали заметно различавшийся средний возраст поступления на приказную службу в 1689–1710 гг. Согласно материалам о 25 подьячих местных учреждений Северо-Запада 1722 г., средний возраст их вступления в службу составил 20,0 года. Средний возраст определения к «статским делам» 20 канцелярских служащих Военной коллегии и подведомственных ей учреждений составил 15,5 года. Наконец, средний возраст начала службы 30 бывших приказных, попавших в перепись 1754–1756 гг., составил 11,4 года.

Чем же возможно объяснить подобный разнобой в средних цифрах возраста начала службы (особенно разительный между данными 1722 и 1754–1756 гг.)? Отмеченное расхождение представляется возможным объяснить различием квалификационного уровня лиц, попавших в соответствующие списки чиновников. В самом деле, подьячие, трудившиеся в 1722 г. в местных учреждениях новозавоеванных территорий, образовывали, несомненно, группу карьерных неудачников. Служба в недавно присоединенных к России городах, в которых русское гражданское население в то время либо вовсе отсутствовало (Выборг, Ревель), либо было весьма малочисленным (Нарва, Дерпт), являлась полнейшим служебным тупиком — особенно для лиц, начинавших службу в Москве (каковых среди 19 подьячих, очутившихся в указанных городах, насчитывалось по меньшей мере десять человек). Не менее бесперспективной была служба (в аспекте карьерной перспективы) и в расположенной в Санкт-Петербурге карликовой Канцелярии над Ингерманландией.

Скажем, начавший службу в 22 года в 1697 г. в Конюшенном приказе Василий Посников явно не мечтал о том, чтобы оказаться четверть века спустя в возрасте 47 лет подьячим средней статьи в Выборгской рентмейстерской конторе[252]. Вряд ли рвался на окраину империи Андрей Копцов, поступивший на службу в 1706 г. в возрасте 24 лет в Провиантский приказ. Между тем перепись 1722 г. застала 39-летнего А. Копцова на низшей должности молодого подьячего в Нарвской рентмейстерской конторе[253]. По всей вероятности, не испытывал воодушевления от поворотов карьеры и Григорий Семенов, определившийся в 23 года в 1702 г. молодым подьячим в Разрядный приказ, а в 1722 г. пребывавший в той же самой должности в Ревельской гарнизонной канцелярии[254]. Столь же очевидно, что, если бы три поименованных приказных служителя обладали высоким профессиональным уровнем, московское руководство не стало бы откомандировывать их в дальние ингерманландские и балтийские края. Мягко говоря, не блестящая карьера ожидала и наиболее поздно начавшего приказную службу упомянутого выше Иакинфа Яковлева: в 1722 г. на пятьдесят седьмом году жизни он состоял по-прежнему подьячим в Канцелярии над Ингерманландией.

Обратная ситуация сложилась с бывшими приказными, доработавшими до середины XVIII в. Из 30 государственных служащих, начавших трудовой путь в 1689–1710 гг. и попавших в перепись 1754–1756 гг., 24 человека (80,0 %) занимали должности от секретаря и выше (то есть начиная с X класса Табели о рангах). При этом среди шести остальных не оказалось лиц в должностях ниже актуариуса, архивариуса и комиссара (XIV класс Табели). Иными словами, преимущественно это были люди, сумевшие как достичь очевидных карьерных успехов, так и закрепиться в рядах московско-петербургской бюрократии. В свою очередь, в отличие от тех «приказнослужителей», кто, поступив в подьячие уже великовозрастными, оказались затем на низовых канцелярских должностях на северо-западных окраинах империи, будущие секретари и советники начинали службу в основном в достаточно юном возрасте.

К примеру, П. Ф. Булыгин определился в подьячие в Ратушу в том же 1702 г., что и упомянутый выше Григорий Семенов в Разрядный приказ. Правда, Петр Булыгин вступил в «подьяческий чин» в 10 лет, будучи моложе Г. Семенова 13 годами. Зато Петру Федоровичу довелось куда более продвинуться в карьере, нежели будущему ревельскому гарнизонному подьячему. В 1754 г. 62-летний П. Ф. Булыгин был титулярным советником (IX класс Табели) и одним из руководителей Санкт-Петербургской портовой таможни[255]. А вот начавший в 1702 г. службу подьячим в Симбирской приказной избе в возрасте 13 лет Ф. И. Андреев уже в июле 1741 г. был произведен в коллежские асессоры (VIII класс Табели), а к 1754 г. оказался в руководстве Главной полицмейстерской канцелярии[256].

Если же для полноты картины вычленить лиц, достигших чинов и должностей от X класса Табели о рангах и выше из всех 89 рассматриваемых государственных служащих, то таковых окажется 34 человека. Из числа этих лиц только один — Борис Никитин — начал службу в возрасте старше 17 лет (а именно в 18 лет), а 21 человек (61,7 % этого круга) определились в подьячие в возрасте от 13 лет и младше, причем семь человек — в возрасте моложе 12 лет. Средний возраст поступления успешных в карьере чиновников на приказную службу составил 13,0 года.

К примеру, Иван Рудин, поступив в подьячие Провиантского приказа в 1702 г. в возрасте 12 лет, дослужился впоследствии до секретаря в Военной коллегии (IX класс Табели о рангах)[257]. Д. И. Невежин, начав службу в 1706 г. также в возрасте 12 лет, был уже в декабре 1721 г. произведен в секретари в Юстиц-коллегию, а в июне 1734 г. назначен обер-секретарем Правительствующего сената (VI класс Табели)[258]. Вступивший в службу в 1708 г. в том же 12-летнем возрасте А. Ф. Васильев в 1754 г. трудился в должности советника (VI класс Табели) в Главной дворцовой канцелярии[259]. Кстати, в те же 12 лет определился в подьячие в 1689 г. и упомянутый ветеран приказной службы секретарь М. П. Лосев.

Наиболее высокого служебного статуса из числа рассматриваемых бывших приказных достигли М. С. Козмин и И. А. Черкасов. Начав гражданскую службу в 1703 г. в возрасте 13 лет, Матвей Козмин в феврале 1720 г., в неполные 30 лет, стал дьяком в Камер-коллегии, а в сентябре 1722 г. был переведен в канцелярию Сената. Будучи определен 14 октября 1724 г. обер-секретарем Правительствующего сената, Матвей Семенович пробыл на этой должности почти треть века, до назначения 29 марта 1753 г. вице-президентом Камер-коллегии (V класс Табели)[260]. Венцом карьеры Матвея Козмина явилась должность руководителя Главной соляной конторы и «генеральский» чин действительного статского советника (IV класс Табели)[261].

Младше М. С. Козмина на два года, Иван Черкасов (сын стряпчего Тамбовского архиерейского дома) начал службу аналогично в 13 лет в 1705 г. во Владимирской приказной избе. Попав в 1712 г. на должность подьячего в царский Кабинет, Иван Антонович стал впоследствии кабинет-секретарем сначала императрицы Екатерины Алексеевны, а затем императрицы Елизаветы Петровны. За свои труды И. А. Черкасов был 24 мая 1742 г. пожалован титулом барона, а в сентябре 1757 г. произведен в действительные тайные советники (II класс Табели о рангах)[262].

Чтобы окончательно уяснить, существовала ли взаимная связь между ранним вступлением в приказную службу и последующими карьерными достижениями соответствующих лиц, представляется уместным рассмотреть собранные данные в обратной проекции — подсчитать, какое количество лиц, начавших службу в возрасте до 13 лет, достигло служебного успеха. Всего из характеризуемых круга 86 лиц в возрасте младше 14 лет начало службу чуть более трети — 29 человек, в том числе четверо в возрасте до 10 лет и один в возрасте 10 лет. Из этого числа 25 человек (86,2 %) дослужилось до чинов, входивших в Табель о рангах, в том числе 23 человека (79,3 %) — до чинов от X класса и выше. И это при том условии, что в Табель о рангах не попала некогда вполне статусная, «полудьяческая» должность подьячего с приписью, отчего в число карьерно успешных лиц в рамках приведенных подсчетов оказался не внесен П. М. Юрьев, который, начав приказную службу в 1700 г. в возрасте 13 лет, в 1722 г. состоял подьячим с приписью в Калуге[263].

Противоположная картина вырисовывается, если обобщить сведения о карьере 21 человека, начавших в 1689–1710 гг. приказную службу в возрасте в 18 лет и старше. Из этого круга лишь три человека (14,3 %) достигли чинов, внесенных в Табель о рангах, причем всего один (4,8 %) сумел занять должность выше XI класса. Этим единственным был упоминавшийся Борис Никитин, поступивший в службу в 1706 г. в 18 лет в Адмиралтейский приказ и достигший к 1754 г. должности обер-секретаря Адмиралтейской коллегии (VII класс Табели)[264]. 16 августа 1760 г., на пятьдесят четвертом году службы в военно-морском ведомстве обер-секретарь Б. Никитин был произведен в коллежские советники[265]. Еще два человека — В. Д. Воронов и П. Жуков — дослужились до комиссаров (XIV класс Табели).

Карьеры всех остальных лиц, поступивших в «подьяческий чин» после 17 лет, сложились не лучшим образом. Помимо подьячих-неудачников из местных учреждений Северо-Запада, о которых шла речь выше, здесь можно вспомнить Леонтия Лустина, определившегося в Новгородскую приказную палату в 1704 г. в 24 года. В 1738 г. 58-летний Л. Лустин пребывал на весьма скромной должности подканцеляриста (как с начала 1720‐х гг. стали именоваться подьячие средней статьи) в Военной коллегии. Руководство было не слишком довольно работой Леонтия, аттестовав его следующим образом: «Писать умеет, токмо стар и при свече мало видит. К тому ж худо слышит. А пьянства… за ним не видно»[266].

Сходно развивалась карьера Ивана Дьяконова, начавшего службу в 1710 г. в Ярославской приказной избе в 21 год. В 1738 г. 49-летний И. Дьяконов состоял подканцеляристом в Генеральном сухопутном госпитале. Деловые качества Ивана госпитальное начальство охарактеризовало довольно критически: «Управляет за главного писаря не с радением и ленив… К тому же писать не умеет»[267].

По всей вероятности, не задалась карьера и у Л. М. Захарьина, поступившего в 1699 г. в Сыскной приказ в возрасте 23 лет: при явке на смотр дворян в 1722 г. он не обозначил ни своего чина, ни какого-либо места службы[268]. Даже до не вошедшей в Табель о рангах должности старого подьячего (переименованной в начале 1720‐х гг. в канцеляриста) дослужились всего двое из характеризуемого круга — Иван Иванов и Филипп Суровцев. Учитывая, однако, что на приказную службу 23-летний Ф. Суровцев определился в 1697 г. не куда-нибудь, а в Посольский приказ (отработав затем в Приказе Большого дворца и в Ратуше), должность старого подьячего Выборгской камерирской конторы, которую он занимал в 1722 г., вряд ли являлась пределом его мечтаний[269].

При всей очевидности того факта, что бюрократическая карьера вековечно складывалась под влиянием многих факторов, приведенные цифры, думается, со всей определенностью свидетельствуют о том, что раннее определение в подьячие в конце XVII — начале XVIII в. являлось одним из ключевых предпосылок последующих успехов в службе. Разумеется, эта предпосылка могла воплотиться в жизнь при условии, если юный государственный служащий был в принципе обучаем и надлежаще мотивирован на бюрократическую деятельность. Остается только гадать, что именно помешало карьере, скажем, потомственного подьячего Ивана Голубцова, поступившего в 11 лет в 1698 г. в Сыскной приказ, а в 1738 г., на сороковом году службы, пребывавшего в подканцеляристах Военной коллегии[270], — природное «малоумие», леность или какая-нибудь развившаяся с возрастом склонность к «пьянственным поступкам».

Подводя итог, следует констатировать, что на основании обработки сведений о 86 бывших приказных средний возраст поступления на государственную гражданскую службу в России в 1689–1710 гг. был исчислен в 15,7 года, причем средний возраст начала службы в центральных органах власти составил 14,8 года. Наиболее значительная доля из отмеченного круга лиц (40,7 %) определилась к «статским делам» в возрасте до 15 лет (в то время как в возрасте старше 18 лет — только 18,6 %). При отсутствии тогда в нашей стране системы школьного образования столь раннее вступление в службу значительной части подьячих способствовало формированию у них высокой квалификации (посредством длительного практического обучения непосредственно на рабочем месте). Не случайно, как явствует из собранных данных, 86,2 % лиц, начавших приказную службу в описываемое время в возрасте до 13 лет, достигли впоследствии чинов, включенных в Табель о рангах, причем 79,3 % из них дослужилось до чинов от секретаря и выше.

ПОСЛЕДНИЕ ДЬЯКИ

Из истории реформирования системы гражданских чинов России в первой четверти XVIII в.[271]

В ряду преобразований Петра I, столь многое переменивших в государственном устроении и социальном укладе России, особенное место заняло реформирование системы гражданских чинов, которое явилось одной из значимых граней административных преобразований 1699–1723 гг., затронувших все звенья отечественного государственного механизма. Совершенно очевидно, что без освещения изменений в иерархии и составе гражданских чинов невозможно составить надлежаще целостного представления ни об административных преобразованиях первой четверти XVIII в., ни об истории государственной службы и бюрократии того времени.

Нельзя сказать, чтобы вопрос о развитии системы гражданских чинов в петровское время вовсе не привлекал внимания исследователей. Историографическая ситуация сложилась, однако, таким образом, что отмеченный вопрос оказался затронут преимущественно в рамках изысканий, посвященных Табели о рангах 1722 г.[272] Но ни одной специальной работы о преобразовании системы российских гражданских чинов в первой четверти XVIII в. на сегодняшний день так и не появилось.

Настоящая статья являет собой первую попытку рассмотреть совокупность изменений в системе канцелярских чинов петровского времени. Наибольшее внимание в статье уделено сюжету о ликвидации чина дьяка в контексте судьбы дьяческого корпуса в 1700‐х — начале 1720‐х гг.

Источниковую основу статьи образовали главным образом документы фонда 248 «Сенат и его учреждения» Российского государственного архива древних актов. Именно в этом необъятном фонде отложился основной массив документации о производстве в старшие канцелярские чины за 1711–1725 гг. Соответствующие сенатские указы 1715–1721 гг. (по большей части с сопровождающими документами) оказались компактно включены в состав книг 647, 648, 649 и 650.

Кроме того, в собрании фонда 248 благополучно сохранились отличающиеся высокой степенью полноты записные книги сенатских и адресованных Сенату именных указов за 1719–1722 гг. (книги 1882–1887 и 1889 гг.). В отмеченные материалы сенатского делопроизводства не попали лишь указы о производстве в старшие канцелярские чины по синодальному ведомству за 1721–1722 гг. (их насчитывается незначительное количество) да некоторые сенатские и именные указы 1718–1721 гг.

Что касается публикаций документальных источников по теме статьи (источники повествовательные при ее подготовке не привлекались), то здесь следует отметить прежде всего «Доклады и приговоры, состоявшиеся в Правительствующем сенате в царствование Петра Великого»[273]. В этом известном шеститомнике в форме пересказа изложено значительное количество сенатских документов за февраль 1711 — июнь 1716 г., включая материалы дел о производстве в дьяки. Помимо этого, необходимо упомянуть об изданных А. И. Успенским списке дьяков 1699 г., а А. В. Захаровым — боярском списке 1706 г., который (как и боярские списки прочих лет) завершался разделом «Дьяки»[274].

Систему канцелярских чинов, существовавшую в нашей стране к началу административных преобразований Петра I, емко и выразительно описали в коллективной челобитной 1686 г. переводчики Посольского приказа: «Подьяческой чин, быв в молодых, переменяются в средние, а из средних в старые подьячие. А из старых за свои приказные работы получают государскую милость, чин диачества, радуются и веселятся в государской милости с женами и детми…»[275]

Иными словами, в челобитной констатировалось, что на исходе XVII в. основными канцелярскими чинами в России являлись: молодой подьячий, подьячий средней статьи, старый подьячий, дьяк. По вполне понятной причине в челобитной переводчиков остались неупомянутыми подьячий с приписью (занимавший положение между старым подьячим и дьяком) и подьячий со справой (занимавший положение между подьячим средней статьи и старым подьячим): эти чины были сравнительно редки, и к тому же такие подьячие отсутствовали в штате Посольского приказа. Рассмотрение вопроса о реформировании в первой четверти XVIII в. старомосковской системы канцелярских чинов имеет смысл начать с веселящего «чина диачества».

Появившийся еще во времена Ивана Калиты чин дьяка получил распространение после завершения централизации русских земель. И чем разветвленнее по структуре и многолюднее по кадровому наполнению становился отечественный государственный аппарат, тем более возрастало в нем значение дьяков. Будучи обыкновенно знатоками как законодательства, так и техники делопроизводства, обладая изрядным профессиональным и житейским опытом, уверенно ориентировавшиеся в хитросплетениях ведомственных интересов и дебрях судопроизводства, ревностные хранители приказных традиций, дьяки цепко держали в руках нити канцелярского правления, обеспечивая бесперебойную работу год от года усложнявшегося государственного механизма России.

Эволюция дьяческого корпуса (к этой теме впервые обратился в середине 1880‐х гг. Н. П. Лихачев) изучена неравномерно: если дьячество XV–XVI вв. оказалось исследовано едва ли не всесторонне[276], то дьяки XVII в. удостоились меньшего внимания ученых[277], и, наконец, вовсе никаких специальных изысканий не было предпринято о дьяках начала XVIII в. Что же до ликвидации чина дьяка, то по этому поводу в литературе уже не раз высказывалось общее суждение о замене чина дьяка чином секретаря[278]. Однако никаких подробностей о процессе таковой замены доныне не приводилось, если не считать подборки примеров, приведенных в монографии Е. В. Анисимова 1997 г.[279]

XVIII век Россия встретила с внушительным дьяческим корпусом. Из упомянутой публикации А. И. Успенского явствует, что по состоянию на январь 1699 г. в стране насчитывалось 143 дьяка. Сообразно существовавшему в то время построению государственного аппарата, основная часть дьяков трудилась в центральных ведомствах в Москве. Лишь 29 дьяков (20,2 % списочного состава) находились в «городах з бояры и воеводы»[280].

Список дьяков 1699 г. отразил несомненно высшую точку в развитии дьяческого корпуса России. В отличие от XVII в., когда численность дьяков непрерывно возрастала, в 1700–1712 гг. их количество стало мало-помалу, но неуклонно снижаться. В боярском списке 1706 г. были упомянуты уже 134 дьяка (включая семь умерших и одного, находившегося в плену)[281].

В боярском списке 1708 г. дьяков было упомянуто 133 (из них восемь умерших), а в боярском списке 1709 г. — 127 (из них пять умерших)[282]. В опубликованной в 1883 г. копии боярского списка 1712 г. оказался зафиксирован уже 121 дьяк (включая 16 умерших и двоих постригшихся в монахи)[283]. Нельзя не отметить, что к началу 1710‐х гг. персональный состав дьяческого корпуса существенно обновился: из 143 дьяков, вошедших в список 1699 г., в списке 1712 г. фигурировало лишь 25 (23,8 %; без учета лиц, отмеченных в 1712 г. как умершие).

Применительно к началу 1710‐х гг. в отношении дьяческого корпуса следует отметить две тенденции кадровой политики. Первая из них заключалась в нараставшем перераспределении дьяческих кадров между центральными и местными органами власти (что явилось последствием I губернской реформы). Достаточно сказать, что если в 1706 г. на службе в центральных ведомствах числилось 108 дьяков, то в 1715 г. — лишь 51 (без сведений по Посольскому приказу, Посольской и Артиллерийской канцеляриям)[284]. При этом в 1715 г. в Московской губернской канцелярии состояло 18 дьяков, а в Санкт-Петербургской — четыре. Вторая тенденция состояла в некотором размывании дьяческого корпуса: в отмеченный период дьяков начали время от времени назначать на новые должности по гражданскому управлению, что меняло их прежний чиновный статус. Так, в сенатских документах 1712 и 1715 гг. оказались упомянуты четыре дьяка, ставшие губернскими комиссарами при Сенате, и два дьяка, ставшие ландрихтерами[285]. Для сравнения уместно вспомнить, что в боярском списке 1706 г. фигурировал единственный дьяк, назначенный на новую гражданскую должность (обер-инспектора), — А. А. Курбатов[286].

Далее необходимо коснуться вопроса о порядке дьяческого чинопроизводства в 1710‐х — начале 1720‐х гг. Для начала следует отметить, что, несмотря на то что de jure полномочия Правительствующего сената по производству в старшие канцелярские чины были закреплены лишь в законе «Должность Сената» в редакции от 27 апреля 1722 г.[287], определение в дьяки осуществлялось сенатскими указами начиная уже с марта 1711 г. За 1713–1722 гг. довелось выявить всего три случая, когда производство в дьяки последовало путем издания именных указов (Б. П. Степанова 30 мая 1715 г. в Аптекарскую канцелярию, С. Г. Большова 26 ноября 1718 г. в следственную канцелярию И. Н. Плещеева, К. Ф. Евреинова 17 апреля 1719 г. в Канцелярию ладожского канального строения)[288].

Ординарный (хотя и не всегда соблюдавшийся) процесс производства в дьяки не отличался сложностью. Для начала коллегия, приказ или канцелярия направляла в Сенат доношение, в котором мотивировалась необходимость произвести того или иного подьячего в дьяки (кончина, отставка или откомандирование прежнего дьяка, расширение штатов). На основании этого издавался соответствующий сенатский указ. Далее новоявленный дьяк приводился к присяге (в Москве в Успенском соборе, в Санкт-Петербурге — в Петропавловском), и с него, по силе именного указа от 23 мая 1715 г., взыскивалось 100 рублей на «пропитание болных и раненых»[289]. Завершалось все оформлением в канцелярии Сената особого документа, каковым орган власти, испытывавший нужду в новом дьяке, уведомлялся о состоявшемся производстве.

Теперь следует перейти к обозрению сведений о динамике производств в «чин диачества» за последние 10 лет его существования. На протяжении 1713 г. в дьяки было произведено 11 приказных служителей[290]: восемь лиц стали дьяками в местных органах власти (72,7 % производств); центральные ведомства пополнились в 1713 г. соответственно тремя дьяками (27,2 %).

В 1714 г. «чин диачества» получили семь человек[291]. Правда, с местами дьяческих назначений ситуация сложилась обратная той, какая была в предшествующий год: шесть человек стали дьяками в центральных и высших органах и учреждениях (85,7 % производств), и лишь единственное производство состоялось в местный орган власти (14,3 %).

В 1715 г. количество дьяческих производств возросло более чем в два раза: на протяжении этого года их состоялось 16[292]. Шесть подьячих стали дьяками в центральных органах власти (37,5 % производств), 10 — в местных органах (62,5 %). Кроме того, в 1715 г. двух дьяков востребовали на новые должности в гражданском управлении (в ландраты и ландрихтеры Нижегородской губернии)[293].

Между тем 1715 год принес дьякам не только значительное пополнение рядов, но и кардинальное изменение в оплате труда. Как известно, законом от 28 января 1715 г. в России впервые были введены единые оклады денежного и хлебного жалованья для государственных гражданских служащих всех уровней, состоявших в штатах губернских и иных местных органов власти[294]. Согласно этому закону, дьякам устанавливался оклад в 120 рублей и 60 четвертей хлеба в год (дьякам, работавшим в Санкт-Петербургской губернии и в «завоеванных городах», оклад полагался вдвое больше). Представляется очевидным, что включение дьяков в сетку новых окладов свидетельствует о том, что в 1715 г. законодатель и отдаленно не помышлял о ликвидации «чина диачества».

Как бы то ни было, в последующие два года количество производств в дьяки резко сократилось: в 1716 г. их состоялось пять[295], а в 1717 г. — всего четыре[296]. В 1716 г. трое подьячих стали дьяками в центральных ведомствах (60,0 % производств) и двое — в местных органах власти (40,0 %). В 1717 г. в центральные и местные органы было произведено по два дьяка.

Подобную ситуацию, впрочем, можно объяснить. С одной стороны, в 1716–1717 гг. Петр I находился в длительной зарубежной поездке, вследствие чего никаких структурных изменений в отечественном государственном аппарате не происходило. С другой стороны, не приходится сомневаться, что осведомленные об умонастроениях царя «господа вышние командиры» пребывали тогда в некотором оцепенении в ожидании новой волны административных преобразований. В малоприметном здании Сената в Петропавловской цитадели чем дальше, тем отчетливее сгущалась давящая атмосфера «затишья перед бурей».

И эта буря, как известно, грянула. В крайне сжатые сроки, на протяжении 1718–1721 гг., были проведены коллежская, судебная, II губернская и II городская реформы. Более того: в отличие от предшествующих изменений государственного аппарата, осуществлявшихся в большей мере бессистемно, начавшиеся в декабре 1717 г. административные преобразования планировались и проводились Петром I в жизнь во взаимной увязке, на твердой политико-правовой основе, в русле стратегической установки на широкое заимствование государственного и правового опыта Шведского королевства. Итогом этого реформирования должно было стать построение в России «полицейского» государства (Polizeistaat) по шведскому образцу.

Совершенно очевидно, что в подобной обстановке рано или поздно законодатель не мог не задуматься над вопросом о дальнейшей судьбе прежней системы российских канцелярских чинов. Столь же очевидно, что при той установке на всемерное использование зарубежного административного опыта, каковая сложилась у Петра I в 1716–1717 гг., шансов оказаться сохраненными у старомосковских приказных чинов не оставалось. Впрочем, дело здесь было не только в субъективном настрое законодателя. Представляется неоспоримым, что любое значительное преобразование государственного механизма во все времена объективно должно сопровождаться обновлением административной терминологии. Попытки именовать новые государственные и правовые институты (равно как и новые явления социальной жизни) архаичными терминами заведомо обречены на неудачу.

И тем более поразительно, что решение отвергнуть приказные чины сложилось у Петра I отнюдь не в одночасье. Еще в собственноручно написанной между октябрем и декабрем 1717 г. предварительной росписи коллегий и их штата будущий император обозначил в качестве главы коллежской канцелярии «секретаря или дьяка», а относительно низового звена канцелярских служащих отметил: «Подьячие трех статей». В свою очередь, в иерархической системе между подьячими и «секретарем или дьяком» в предварительной росписи штата коллегий впервые появились такие заимствованные из Швеции канцелярские должности, как «нотарий» (нотариус, шв. notarie), «актуарий» (актуариус, aktuarie) и «регистратор» (registrar)[297].

А вот в утвержденном царем 11 декабря 1717 г. образцовом штате коллегии упоминание о дьяке уже исчезло, вместо чего появилась формулировка: «1 секретарь». Подьячие же трех статей в утвержденном штате благополучно сохранились[298]. Таким образом, на исходе 1717 г. еще недавно столь значимый «чин диачества» — предел мечтаний не одного поколения приказных — оказался не включен в новоявленную систему коллежских должностей. В эту систему должностей не попал и подьячий с приписью, иерархическую позицию которого заместили нотариус, актуариус и регистратор.

Новая система коллежских канцелярских должностей была окончательно закреплена в Генеральном регламенте от 28 февраля 1720 г., исходной основой подготовки которого, как известно, послужил шведский «Kansliordningen» от 28 сентября 1661 г. Генеральному регламенту Петр I придавал особое значение: этот закон, увенчав собой систему регламентов отдельных коллегий, призван был завершить формирование нормативной основы деятельности реформированных центральных органов власти. По этой причине разрабатывался Генеральный регламент на редкость тщательно: достаточно сказать, что количество его черновых редакций достигло 12[299].

Уже в редакции А законопроекта (завершенной в декабре 1718 г.) в общий список канцелярских должностей не только не вернулось упоминание о дьяке (на месте которого незыблемо сохранился секретарь), но и исчезло упоминание о подьячих трех статей, место которых заняли «канцеляристы» и «копиисты»[300]. Несмотря на то что, как показал К. Петерсон в монографии 1979 г., Генеральный регламент в окончательной редакции имел мало общего с «Kansliordningen» 1661 г.[301], старомосковские приказные чины в нем так и не появились. Таким образом, с утверждением Генерального регламента «подьяческой чин» оказался бесповоротно замещенным в коллежских канцеляриях заимствованными из Швеции должностями канцеляриста (шв. kanslist) и копииста (шв. kopist)[302].

Однако исключение приказных чинов из номенклатуры коллежских должностей еще не означало, что эти чины не могли быть сохранены в иных звеньях форсированно реформировавшегося государственного аппарата России. В первую очередь здесь необходимо вспомнить опубликованную Н. А. Воскресенским интереснейшую записку, собственноручно написанную Петром I 26 ноября 1718 г. В записке содержался перечень должностей, утвержденных в местных административных и судебных органах Швеции, с переводом их на русский язык. Третьей позицией в перечне царь отметил: «…Лантсекретарь — земской дьяк»[303]. Это означало, что в последние месяцы 1718 г., в разгар подготовки II губернской реформы, Петр I вовсе не исключал использование термина «дьяк» (хотя и в несколько модернизированном виде) для обозначения главы канцелярии в преобразуемом местном органе власти — взамен шведского «landssekreterare».

Начертанному собственной рукой царя термину «земский дьяк» в самом деле было суждено оставить след в российском законодательстве. 20 апреля 1720 г. был утвержден поныне малоизученный «Наказ земским дьякам или секретарям об исправлении их должности»[304], изданием которого завершилось формирование нормативной основы II губернской реформы. Итак, можно заключить, что в 1717–1720 гг. чин дьяка, будучи de jure заменен на чин секретаря в центральном сегменте реформированного государственного аппарата, благополучно сохранился в сегменте местном. На практике все сложилось, однако, совсем иначе.

Но прежде чем переходить к обозрению динамики производств в дьяки и секретари в 1718–1722 гг., следует остановиться на вопросе о зарождении на российской почве «секретарского чина». По мнению Н. А. Смирнова, термин «секретарь» произошел от польского «sekretarz». Позднее М. Фасмер указал, что названный термин мог восходить еще и к немецкому «Sekretär»[305].

Сначала в России появился чин «тайного секретаря». В этот чин в 1703 г. был произведен переводчик Посольского приказа П. П. Шафиров[306]. Учитывая, что он служил переводчиком с немецкого языка[307] и неоднократно бывал в германских государствах, можно с уверенностью сказать, что новый чин явился калькой с прусского чина «Geheimsekretär». Инициатором перенесения в отечественный бюрократический обиход чина «Geheimsekretär», вероятнее всего, выступил сам Петр Шафиров. Входивший в ту пору в ближайшее окружение царя, Петр Павлович, несомненно, имел возможность выхлопотать у Петра I им самим же предложенный «новоманерный» чин.

Как бы то ни было, дальнейшего распространения чин тайного секретаря не получил, более никому не присваивался и прекратил бытование после состоявшегося 16 июля 1709 г. производства Петра Шафирова в подканцлеры[308]. Кроме того, следует отметить, что, по данным А. В. Захарова, в боярских списках 1706–1710 гг. с не повторявшимся более чином «генерального писаря и секретаря» упоминался бывший резидент в Польше Л. С. Судейкин.

Первым же «чистым» российским секретарем стал старый подьячий Посольского приказа В. В. Степанов, произведенный в этот чин 13 апреля 1707 г.[309] Вторым по счету в секретари (вновь в Посольский приказ) был 9 мая 1708 г. произведен старый подьячий Малороссийского приказа П. В. Курбатов[310]. Дальнейшие производства в «секретарской чин» последовали опять-таки в дипломатическом ведомстве: в 1710–1711 гг. в секретари в Посольский приказ были произведены переводчики М. П. Шафиров (младший брат подканцлера), А. И. Остерман, Г. Волков[311].

В 1711 г. в системе российских канцелярских чинов появился чин «обор-секретаря» (обер-секретаря). Чин этот восходил, несомненно, к немецкому «Ober-sekretär» (вообще приставка «ober−» употреблялась тогда именно в германском бюрократическом обиходе[312]). Чин обер-секретаря был введен в связи с учреждением 22 февраля 1711 г. Правительствующего сената. В самый день основания Сената в названный чин был произведен бывший президент Ижорской канцелярии (а до того дьяк) А. Я. Щукин[313].

По всей вероятности, изначально чин обер-секретаря увязывался с должностью руководителя канцелярии Сената. Довелось встретить, правда, свидетельство о чуть было не последовавшем в 1711 г. втором производстве в обер-секретари. В письме подканцлеру П. П. Шафирову от 25 сентября 1712 г. секретарь В. В. Степанов между прочим пооткровенничал о том, что «государыня царица в прошлой год обещала исходатайствовать у государя обор-секретарство, и тем от ево ж был обнадеживан…»[314].

Судя по всему, речь в письме шла о возможном производстве Василия Степанова в обер-секретари отнюдь не в Сенат (позиции А. Я. Щукина были незыблемы), а в Посольскую канцелярию. Как бы то ни было, новый чин В. В. Степанов так и не получил, и Анисим Щукин остался единственным в России обер-секретарем до 1719 г., когда начались производства в обер-секретари в новоучрежденные коллегии.

Чтобы завершить обозрение вариаций чина секретаря в 1700–1710‐х гг., необходимо добавить, что в упоминавшейся выше редакции А проекта Генерального регламента был предусмотрен «штац-секретарь» — первый помощник главы ведомства[315]. Однако этот чин (восходивший неоспоримо к шведскому «statssekretare») оказался устранен уже в редакции Д законопроекта и не вошел в состав российских гражданских чинов первой четверти XVIII в. Зато в 1720 г. в официальном обиходе начал использоваться чин «земского секретаря», как на шведский манер стали именовать главу канцелярии реформированных местных органов власти. Насколько удалось установить, первым этот чин получил подьячий Федор Истомин, произведенный 19 августа 1720 г. в земские секретари в Великолукскую провинциальную канцелярию[316].

Переходя к вопросу о динамике производств в дьяки и секретари после 1717 г., следует отметить, что в 1718 г. суммарное количество таковых производств достигло 16[317]: в дьяки состоялось 11 производств (68,7 %), а в секретари — 5 (все в Посольскую канцелярию) (31,3 %). В центральные и местные органы власти в 1718 г. состоялось равное число производств — по восемь.

В 1719 г. в секретари и дьяки был произведен 21 канцелярский служитель[318]: 11 в дьяки (52,3 % производств) и 10 в секретари (47,6 %). В высшие и центральные органы власти состоялось 16 производств (76,1 %), в местные — 5 (23,8 %). В 1720 г. в дьяки и секретари (земские секретари) произвели 46 лиц[319]: в дьяки — 15 (32,6 % производств), в секретари — 31 (67,4 %). Центральные органы пополнились в 1720 г. 15 дьяками и секретарями (32,6 %), местные органы — 31 (67,4 %).

В 1721 г. производств в дьяки и секретари (земские секретари) состоялось 23[320]. Несмотря на уже проведенные к этому времени масштабные административные преобразования, число дьяческих и секретарских производств оказалось почти одинаковым. Дьяками в 1721 г. стало 11 приказных служителей (47,8 % производств), секретарями — 12 (52,1 %). В дьяки и в секретари в центральные органы власти было произведено 18 лиц (78,2 %), в местные органы — пять (21,7 %).

И даже в 1722 г., на пятом году построения в нашей стране Polizeistaat, из 52 производств в старшие канцелярские чины дьяческих оказалось пять (9,6 %)[321]. А вот после 1722 г. чин дьяка более никому уже не присваивался. Насколько удалось установить, последнее в истории отечественной государственности производство в «чин диачества» состоялось 8 мая 1722 г., когда подьячий Василий Воронов был произведен в дьяки в переписную канцелярию Сибирской губернии.

В 1718–1722 гг. в отношении производств в дьяки и секретари возможно отметить две тенденции кадровой политики. Первая из них заключалась в том, что с 1719 г. начались производства в секретари из дьяков (что свидетельствовало об окончательном статусном размежевании этих чинов). Так, в 1719 г. секретарями стали три дьяка (двое в Сенате, один в Юстиц-коллегии), в 1720 г. — один (в Астраханской губернской канцелярии), в 1721 г. — четверо (в Сенате, в Тайной канцелярии, в следственной канцелярии П. М. Голицына, в Санкт-Петербургской провинциальной канцелярии). В 1722 г. в секретари было произведено восемь дьяков. Кроме того, 13 июня 1722 г. появился сенатский указ, согласно которому дьякам Главного магистрата надлежало впредь «писатца секретарями»[322]. Издание такового указа было вполне объяснимым: в учрежденном в 1720 г. коллегиально устроенном Главном магистрате по состоянию на декабрь 1721 г. числилось три дьяка и ни одного секретаря[323].

Вторая тенденция состояла в том, что в описываемый период производство в дьяки происходило не только в «старые учреждения» (как отметил Е. В. Анисимов[324]), но и в реформированные органы власти. Даже в коллегии (вопреки образцовому штату 1717 г. и Генеральному регламенту) в 1719–1722 г. состоялось семь дьяческих производств. Что примечательно, пять из этих производств (относившихся к 1720–1721 гг.) пришлись на Камер-коллегию (причем на ее центральный аппарат). По всей вероятности, возглавлявший в ту пору коллегию Д. М. Голицын испытывал некое тяготение к «чину диачества».

Но особенно часто в дьяки производили в «майорские» следственные канцелярии (семь производств 1718–1721 гг.), в Канцелярию рекрутного счета (три производства того же времени) и в переписные канцелярии (три производства 1722 г.). В то же время в губернские и провинциальные канцелярии в 1719–1722 гг. производились исключительно секретари либо земские секретари. Ни одного производства в дьяки (земские дьяки) в эти органы так и не последовало.

Уместно добавить, что в 1719 г. в России появился еще один старший канцелярский чин — доныне не упоминавшийся в литературе «канцлейдиректор», несомненная калька с прусского «Kanzleidirector». Этим чином начали тогда именоваться два видных петербургских чиновника: секретарь походной канцелярии А. Д. Меншикова А. Я. Волков и дьяк Ревизион-коллегии А. С. Маслов. Трудно сказать, кто из них первым прознал о звучном прусском чине (более вероятно, что это был Алексей Волков, успевший поездить со своим «патроном» по европейским краям). Как бы то ни было, но век чина канцлейдиректора на российской почве оказался короток. Алексей Яковлевич уже 28 мая 1719 г. стал обер-секретарем Военной коллегии, а Анисим Маслов 17 декабря 1720 г. — обер-секретарем Ревизион-коллегии[325].

Утверждение 24 января 1722 г. «Табели о рангах всех чинов воинских, статских и придворных», как известно, подвело черту под реформированием Петром I как системы российских гражданских чинов в целом, так и канцелярских чинов в частности. Особенное значение Табели о рангах для канцелярских чинов состояло в том, что, во-первых, в их составе были окончательно закреплены пришедшие на смену приказным чинам обер-секретарь, секретарь, нотариус, актуариус, регистратор (земский секретарь, канцелярист и копиист в Табель не попали). Во-вторых, заимствованные из Швеции исходно как чины-должности нотариус, актуариус и регистратор, согласно ст. 17 Табели, окончательно обрели правовую природу чина[326].

Однако даже издания Табели о рангах оказалось недостаточным для окончательного упразднения «чина диачества». 14 января 1726 г. состоялся доныне не вводившийся в научный оборот сенатский указ, в котором всем дьякам, находившимся на государственной службе, было предписано «писатца секретарями»[327]. Но эпопея с чином дьяка не завершилась и на этом.

Как явствует из опубликованных материалов Верховного тайного совета, на заседании 13 марта 1727 г. был негаданно поднят вопрос о необходимости заново ввести дьяков и подьячих с приписью в штаты местных органов власти. Согласно журнальной записи, решение «верховников» звучало безапелляционно: «…Надобно определить так, как прежде бывало: где были дьяки, тут быть дьяком, а где не были, тут с приписью»[328]. Затруднительно в точности сказать, кого именно из четырех участников заседания — А. Д. Меншикова, Ф. М. Апраксина, Г. И. Головкина или Д. М. Голицына — посетила мысль частично восстановить приказные чины. С долей уверенности возможно предположить, что мысль эта принадлежала известному своими консервативными взглядами Дмитрию Голицыну, шестью годами ранее столь упорно сохранявшему дьяков во вверенной ему Камер-коллегии.

Что бы там ни было, но возвращения чинов дьяков и подьячих с приписью в 1727 г. не состоялось. В обстановке нового витка борьбы за власть в высшем руководстве страны, каковой последовал после кончины Екатерины I, вопрос о судьбе старинных приказных чинов оказался не самым первоочередным. «Чину диачества» суждено было наконец уйти в административное небытие[329].

Последним же дьяком России, по всей очевидности, необходимо признать М. С. Козмина. Начавший приказную службу в 1703 г. в 12-летнем возрасте, Матвей Козмин был 9 февраля 1720 г. произведен из подьячих в дьяки в Камер-коллегию. Будучи переведен в сентябре 1722 г. в канцелярию Сената, Матвей Семенович стал там секретарем, а в октябре 1724 г. — обер-секретарем[330]. Достигший впоследствии чина действительного статского советника и должности вице-президента Камер-коллегии, М. С. Козмин скончался 29 декабря 1764 г.[331] С уходом из жизни Матвея Козмина история дьяческого корпуса завершилась окончательно.

Подводя итог изложенному выше, следует констатировать, что старомосковские канцелярские чины разделили судьбу приказной системы, далеко не в одночасье, но кардинально и бесповоротно преобразованной Петром I. Не имевший шансов сохраниться в конструкции Polizeistaat, дьяческий чин был, однако, слишком глубоко вплетен в ткань российской бюрократической традиции, и оттого его вытеснение из официального обихода происходило отнюдь не просто и заняло не один год. А вот влиятельнейшая роль в делах управления и суда, которую дьяки играли в XVI–XVII вв., вполне перешла к новоявленным секретарям. Эта значимая роль главы канцелярии — законоискусника и знатока административных процедур — сохранялась до тех пор, пока на руководящие должности в государственном аппарате России не стали назначаться лица, отвечавшие высоким квалификационным требованиям. Но это была уже совсем другая эпоха.

РУКОВОДИТЕЛИ ФИСКАЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ РОССИИ

Линии судеб[332]

В ряду административных преобразований Петра I особое место заняло учреждение фискальской службы — первого в истории отечественной государственности специализированного органа надзора. Просуществовавшая немногим более четверти века, с марта 1711 г. по декабрь 1729 г., Фискальская служба России оказалась изучена к настоящему времени сравнительно подробно[333]. Однако до сегодняшнего дня так и не появилось работ, специально посвященных кадровому составу фискальской службы (за исключением небольшой статьи 1998 г. о М. А. Косом[334]). Между тем без освещения вопроса о персональном составе того или иного органа власти наши представления об этом органе не будут обладать ни надлежащей полнотой, ни целостностью.

В настоящей статье предпринята попытка реконструировать обстоятельства биографий руководящих должностных лиц фискальской службы. Посредством подобных изысканий возможно уяснить как специфику административного и житейского опыта, так и особенности духовного облика и характера лиц, оказавшихся во главе наиболее могущественного контрольно-надзорного ведомства России XVIII в.

Не вдаваясь в характеристику источниковой основы статьи (каковую образовали преимущественно архивные материалы, разрозненно отложившиеся в девяти фондах двух федеральных архивов), представляется уместным высказать по этому поводу единственное замечание. Дело в том, что, в отличие от неизменно издававшихся актов о назначении соответствующих лиц на руководящие должности в фискальскую службу, особые акты об освобождении этих же лиц от названных должностей оформлялись далеко не всегда. Отстранение руководителей фискальской службы (как и других высших администраторов того времени) могло происходить либо по факту назначения на иные должности, либо по факту возбуждения в отношении их уголовного преследования. В последнем случае, однако, остается неясным, в какой именно момент попавший под следствие чиновник считался уволенным от должности.

Переходя собственно к вопросу о персональном составе руководства фискальской службы, прежде всего следует отметить, что на протяжении 1711–1722 гг. руководитель службы именовался «обер-фискалом», а в 1723–1729 гг. — «генерал-фискалом» (в этот период обер-фискал являлся вторым лицом в иерархии ведомства). За время существования фискальской службы в должности обер-фискала перебывало пять человек (Я. В. Былинский, М. В. Желябужский, А. Я. Нестеров, М. А. Косой и Степан Кузодавлев), а в должности генерал-фискала — один человек (А. А. Мякинин). В свою очередь, из пяти лиц, состоявших в должности обер-фискала, двое занимали ее кратковременно и сугубо номинально: Я. В. Былинский с 5 марта по 29 мая 1711 г.[335], С. Кузодавлев с 5 июля по 4 октября 1725 г.[336] Соответственно, обстоятельства биографий означенных лиц в статье не рассматривались.

Итак, сразу после отставки первого обер-фискала Якова Былинского, сообразно указанию Петра I, Сенат взялся подыскивать на эту должность «доброво человека» «ис царедворцов». Для этого в канцелярии Сената был подготовлен список из 42 лиц московских чинов, состоявших на службе в различных приказах и Московской губернской канцелярии[337]. Из этого внушительного числа кандидатов путем жеребьевки Сенат определил в обер-фискалы М. В. Желябужского. Сенатский указ о назначении Михаила Желябужского был издан 19 октября 1711 г.[338]

Сведений о жизни М. В. Желябужского до 1711 г. выявить к настоящему времени почти не удалось. Известно лишь, что к моменту определения в обер-фискалы Михаил Желябужский имел чин стольника, служил в Московской губернской канцелярии и что в 1700 г. он владел 35 крестьянскими дворами[339]. Известно также, что в 1704 г. Михаил Васильевич обвинялся в истязании Л. Г. Шурупова, крестьянина помещика М. С. Богданова.

Судя по фрагментарно сохранившимся материалам судного дела, будущий глава фискальской службы устроил в своем доме в селе Куровском Перемышльского уезда настоящий застенок. Заподозрив проживавшего неподалеку Л. Г. Шурупова в поджоге хлебов, Михаил Желябужский организовал его похищение, после чего «на висках держал многия часы и на стрясках руки ломал и кнутом бил и огнем жег и всякое нехристиянское ругателство чинил, что и заплечные мастеры не чинят»[340]. Впрочем, насколько можно понять, никаких уголовно-правовых последствий для Михаила Васильевича этот дикий эпизод не имел[341].

Как бы то ни было, именно М. В. Желябужскому пришлось (причем фактически «с нуля») организовывать службу, на практике отлаживать механизм фискальского надзора. Однако, несмотря на то что Михаил Желябужский сыграл бесспорно решающую роль в становлении фискальской службы, в собственно фискальской деятельности он чем дальше, тем больше уступал своему «товарищу» А. Я. Нестерову. В итоге, согласно именному указу от 7 апреля 1715 г., М. В. Желябужский был отстранен от должности обер-фискала, а сенатским указом от 15 апреля 1715 г. — определен ландратом в Смоленск[342] (поближе к поместью).

Семь лет спустя Михаил Васильевич вернулся на службу в столицу. Сенатским указом от 8 июля 1722 г. М. В. Желябужский был включен в состав Комиссии по подготовке проекта нового Уложения, а сенатским указом от 20 июля того же 1722 г. — назначен судьей Московского надворного суда[343].

Обстоятельства биографии А. Я. Нестерова до назначения в обер-фискалы прояснены к настоящему времени несколько более отчетливо, нежели его предшественника Михаила Желябужского. Правда, доныне так и не удалось установить, кем был Алексей Нестеров по социальному происхождению и когда именно он родился. Известно, однако, что до поступления на государственную службу Алексей Яковлевич являлся холопом думного дворянина Ф. Г. Хрущова.

В начале 1700‐х гг. Алексей Нестеров выступил прибыльщиком, изобретателем новых доходов для казны (вероятнее всего, в сфере ясачного обложения). В составленных независимо друг от друга записках современников — И. А. Желябужского и Б. И. Куракина — сохранилась почти идентичная подборка имен холопов, которым финансовое прожектерство открыло дорогу на государственную службу: Степан Вараксин, В. С. Ершов, Яков Акиншин, А. Я. Нестеров[344].

Все названные лица в 1704 г. начали работу в ведавшей нововведенными сборами Семеновской приказной палате. В структуре палаты (переименованной в январе 1705 г. в Ингерманландскую канцелярию) А. Я. Нестеров воглавил Ясачную канцелярию. В подготовленном в 1722 г. и доныне не вводившемся в научный оборот «Реэстре делам, кои учинены в прибыль его императорскому величеству и всему государству Алексеем Нестеровым» сам Алексей Яковлевич исчислял доходы, полученные казной за 1705–1722 гг., благодаря предложенной им системе налогообложения ясачного населения, в 3 миллиона рублей[345]. Приведенная цифра на сегодня вряд ли является проверяемой, однако стоит заметить, что, как явствует из выписки о жалованье главам структурных частей Ингерманландской канцелярии от октября 1707 г., в 1704 г. Алексей Нестеров получил из доходов канцелярии более чем внушительный оклад в 500 рублей, а в 1705 г. — в 250 рублей[346].

Вероятно, в 1708 г. Алексей Яковлевич перевелся в Ямской приказ, а в 1710 г. занял должность комиссара в Московской губернской канцелярии. Примечательно, что в 1711 г., еще в бытность комиссаром, А. Я. Нестеров разоблачил дьяка Д. И. Новикова, получившего 400 рублей взяток с откупщика Л. М. Чижова за подряд на ремонт Яузского моста[347]. С должности комиссара в середине декабря 1711 г. Алексей Нестеров перешел на фискальскую службу, заняв вскоре должность «товарища» обер-фискала.

На новом месте Алексей Яковлевич, что называется, «нашел себя», его служебная активность воистину не знала границ. Достаточно сказать, что из 107 уголовных дел, возбужденных фискальской службой и поступивших в Сенат в июле — октябре 1713 г., единолично Алексеем Нестеровым было возбуждено 62 дела и еще семь — им совместно с другими фискалами[348]. Дошло до того, что в том же 1713 г. Петр I вступил с неуемным фискалом в личную переписку, направив ему три послания[349]. Не приходится поэтому удивляться, что, согласно уже упоминавшемуся именному указу от 7 апреля 1715 г., А. Я. Нестеров занял пост обер-фискала.

Несмотря на значительные и признанные самим Петром I заслуги в деле разоблачения «повредителей казенного интереса», правительственная карьера Алексея Нестерова завершилась трагически. Взявшись с годами сам нарушать закон, Алексей Яковлевич оказался одним из ключевых фигурантов «дела фискалов», расследование которого началось в марте 1722 г.[350] Вследствие признаний провинциал-фискала Саввы Попцова А. Я. Нестеров был в начале сентября 1722 г. взят под стражу. В итоге расследования бывшему обер-фискалу было вменено 39 (!) эпизодов преступной деятельности (главным образом получение взяток)[351]. 22 января 1724 г. Вышний суд приговорил Алексея Нестерова к колесованию. Два дня спустя, 24 января 1724 г., на Троицкой площади Санкт-Петербурга приговор был приведен в исполнение[352].

Уместно добавить, что под следствие по «делу фискалов» попал и М. В. Желябужский. В обширной повинной, поданной 9 ноября 1722 г. в следственную канцелярию, А. Я. Нестеров поведал, кроме прочего, об осуществленном по инициативе и при участии Михаила Желябужского подлоге завещания вдовы Акулины Поливановой. Будучи 5 февраля 1723 г. допрошен лично Петром I, Михаил Васильевич сознался в подлоге[353].

15 января 1724 г. Вышний суд приговорил М. В. Желябужского к наказанию кнутом и конфискации имущества (последнюю часть санкции император при утверждении приговора заменил на пять лет каторжных работ). Полученные 24 января 1724 г. на эшафоте 50 ударов кнутом оказались для бывшего обер-фискала роковыми. Не дождавшись этапирования в Рогервик, 15 февраля 1724 г. М. В. Желябужский скончался[354].

Совсем иной карьерный путь, нежели Михаил Желябужский и Алексей Нестеров, прошел до назначения главой фискальской службы А. А. Мякинин. Мелкопоместный владимирский дворянин, имевший (и то в совместном владении с пасынком и падчерицей) всего 11 крестьянских дворов, Алексей Мякинин был в 1700 г. зачислен сержантом в Бутырский полк. Прошедший боевыми дорогами почти всех кампаний Северной войны и драматического Прутского похода, получивший в 1703 г. ранение при взятии Шлиссельбурга, Алексей Антонович уже в 1707 г. дослужился до полковника, став в мае 1707 г. командиром Ростовского полка, а в феврале 1711 г. — Новгородского пехотного полка[355].

Достойно упоминания, что перед самым назначением полковым командиром Алексею Мякинину довелось выполнить не вполне обычное и весьма рискованное задание командования. В декабре 1706 г. подполковник А. А. Мякинин был направлен фельдмаршалом Г. Огильви в качестве офицера связи — через расположение шведских войск — к генералу К. Ренне. Сам Алексей Антонович так описал этот эпизод своей фронтовой биографии: «…Послан [был] тайным обычаем шпигом з жидом для вернасти, как возможна пройтить промеж неприятелских людей до господина генерала Рена с писмами, понеже з другими рангами таких писем послать было не можна… И как пошел я пеш из Гродни з жидом, убран был в мужицкое платье за пошпортом жидовским… И [шли] лесами, многую нужду и трудность имели…»[356]

Строевая служба Алексея Мякинина завершилась вскоре после окончания Северной войны. Именным указом от 25 января 1722 г. полковник А. А. Мякинин был назначен на ответственный пост главы канцелярии переписи душ в Азовской губернии[357]. Тем временем 30 января 1723 г., находясь под впечатлением «дела фискалов», Петр I указал учредить должность генерал-фискала[358], повысив тем самым формально-иерархический статус главы фискальской службы. Этим же указом коллегиям предписывалось выбрать кандидатуры для назначения на новую должность.

18 февраля 1723 г. Сенат представил императору список четырех кандидатов на должность генерал-фискала (И. А. Фамендин, И. М. Шувалов, А. А. Мякинин, И. В. Болтин) и двух кандидатов на должность обер-фискала (Г. Т. Ергольский и Иван Белкин)[359]. 22 февраля 1723 г. Петр I определил в генерал-фискалы Алексея Мякинина (с оговоркой о вступлении в должность после завершения переписи душ)[360]. Назначения обер-фискала тогда не состоялось.

Поскольку перепись душ затянулась, А. А. Мякинин фактически приступил к обязанностям главы фискальской службы лишь в середине 1724 г. Что же касается должности обер-фискала, то на нее, по представлению Алексея Мякинина, 4 июня 1724 г. Сенат назначил Михаила Косого[361].

Генерал-фискал пострадал за свою излишнюю принципиальность в бытность ревизором Азовской губернии, когда он разоблачил крупномасштабную утайку душ со стороны А. Д. Меншикова[362]. В июне 1727 г., находясь на вершине могущества, злопамятный Александр Данилович добился предания Алексея Мякинина военному суду по очевидно необоснованному обвинению в фальсификации материалов следствия об утайке душ[363]. Суд приговорил Алексея Антоновича к расстрелу, замененному 19 декабря 1727 г. ссылкой в Сибирь.

Правда, в отличие от М. А. Косого, Алексей Мякинин дождался освобождения из ссылки, каковая последовала в январе 1733 г. Более того, бывшему генерал-фискалу довелось вернуться на государственную службу: именным указом от 3 декабря 1734 г. он был определен воронежским губернатором[364]. Губернаторство Алексея Антоновича оказалось, правда, непродолжительным — уже 25 августа 1735 г. он скончался[365]. Так сложились жизненные пути руководителей отечественной фискальской службы.

Подводя итог изложенному, следует констатировать, что наиболее эффективным управителем фискальской службы, всецело подготовленным к исполнению этой должности, явился А. Я. Нестеров, а наименее подготовленным — А. А. Мякинин. Вполне определенно можно также заключить, что если назначение генерал- и обер-фискалами вчерашнего строевого командира Алексея Мякинина и глубоко одиозного дельца Михаила Косого способствовало дальнейшему углублению кризиса фискальской службы России, то их осуждение в 1727 г. предвозвестило уже ликвидацию этой службы.

«И ЖЕЛАЮ ЦЕСАРСКОЙ ЯЗЫК ИЗУЧИТЬ В СОВЕРШЕНСТВО»

Как при Петре I набирались уму-разуму за границей дипломатические чиновники и их дети[366]

Традиция получать образование за границей возникла в России отнюдь не в постсоветские времена, а более 300 лет назад, в конце XVII в. Впервые сразу целую группу российских подданных отправили на учебу за рубеж в 1696 г. Тогда «для науки воинских дел» в Италию, Голландию и Англию был послан 61 знатный дворянин (23 из которых принадлежали к княжеским родам) и столько же прикомандированных к ним солдат. В правление Петра I[367] такая практика стала регулярной и осуществлялась преимущественно в приказном порядке и главным образом для обучения военному и особенно военно-морскому делу[368].

Однако в «европских християнских государствах» в петровское время наши соотечественники постигали не только навигаторское, флотоводческое, артиллеристское и фортификаторское искусство. Изредка они ехали за рубеж, чтобы изучать медицину, живопись, языки и прочие «гражданские» премудрости. И в первых рядах здесь оказались те, кто был связан с Посольским приказом — тогдашним дипломатическим ведомством России.

В среде старомосковской бюрократии канцелярских служащих (дьяков и подьячих) этого учреждения отличали высокая квалификация (они лучше знали делопроизводство, владели каллиграфией и шифровальным делом, были знакомы с дипломатическим протоколом) и более широкий кругозор, поскольку многим из них случалось бывать за границей. Начиная с последнего десятилетия XVII в., когда рост дипломатической активности России повлек за собой учреждение постоянных представительств в ряде стран (первое было организовано в Голландии в 1699 г.), число служащих приказа, командируемых за границу, увеличилось, хотя и до того их посылали за рубеж в составе временных дипломатических миссий и в качестве дипломатических курьеров. Таким образом, не приходится удивляться, что первые русские люди, пожелавшие приобщиться к европейской учености, принадлежали именно кругу посольских дьяков, подьячих и их родственников.

Начало этой традиции положил Петр Посников, старший сын дьяка Посольского приказа В. Т. Посникова. Инициатором поездки выступил Посников-старший, по челобитью которого 3 марта 1692 г. было издано распоряжение Посольского приказа об отправлении П. В. Посникова «для совершенной дохтурской науки» в Венецианскую республику, в университет в Падуе[369]. Пройдя курс, Посников получил в мае 1695 г. степень доктора медицины и философии, став первым в истории дипломированным медиком из числа «природных русских»[370].

Спустя шесть лет путь П. В. Посникова повторил сын посольского дьяка И. М. Волкова Григорий Волков. В ответ на обращение Волкова-старшего он по распоряжению Посольского приказа от 1 октября 1698 г. был послан для того же «дохтурского учения» в тот же Падуанский университет[371].

Старшие Посников и Волков были ветеранами приказной службы (они начинали подьячими в конце 1650‐х — начале 1660‐х гг.)[372], то есть людьми, сформировавшимися в допетровскую эпоху, и то, что даже они понимали всю важность заграничного образования, многое говорит о духе времени.

За сыновей просили не только могущественные дьяки. В 1698 г., когда Петр вместе с Великим посольством находился в Европе, к нему обратился подьячий М. Р. Ларионов[373] с просьбой оставить за границей для изучения языков сына Петра (тот в составе Великого посольства находился при отце). Высочайшее соизволение было получено. Пробыв некоторое время в Амстердаме, Петр Ларионов обосновался в Берлине, где занялся изучением немецкого и латинского языков. Вернулся в Россию он в 1702 г. Через год Петр Михайлович пожелал повторно выехать за рубеж для углубления познаний в немецком и латинском языках и для овладения французским — соответствующее распоряжение Посольского приказа было выпущено 31 января 1703 г.[374]

Потомственный приказной (вероятнее всего, сын подьячего Суздальской приказной избы В. Б. Курбатова), Петр Курбатов[375] в период службы в посольстве в Голландии помимо исполнения штатных канцелярских обязанностей взялся по собственной воле осваивать немецкий язык. В 1704 г. 31-летний подьячий был определен состоять при Александре и Иване Головкиных, сыновьях будущего канцлера Г. И. Головкина, направленных за рубеж «для свободных наук». Не желая ограничиваться ролью сопровождающего, П. В. Курбатов попросил дать ему возможность углубить знания немецкого[376]. Просьба рассматривалась лично царем, который распорядился выдать подьячему на проезд, проживание и на первый год обучения 200 золотых[377].

В период нахождения в посольстве не ограничивался выполнением одних служебных обязанностей и подьячий М. П. Аврамов. Сын священника, начавший службу в Посольском приказе в 1691 г., он трудился в посольстве в Голландии с мая 1699 по июнь 1702 г.[378], одновременно с Курбатовым. Только в отличие от последнего Михаил Петрович осваивал за границей не иностранные языки, а «живописную академическую науку»[379]. В июне 1706 г. он подал челобитную с просьбой «ради дополнения той науки» повторно направить его в Голландию и получил по распоряжению Петра I на проезд, обучение и первый год проживания 250 рублей[380].

Следует отметить, что щедрость царя в случаях Курбатова и Аврамова скорее исключение, чем правило. Высоко ценивший образование и благосклонно относившийся к поездкам за рубеж российских «студентов», Петр I, однако, предпочитал минимизировать расходы казны на эти цели, тем более что учеба за границей в те времена была куда более финансово затратным предприятием, нежели сейчас. Так что «студенты», и те, что отправлялись за рубеж по собственной инициативе, и те, кого посылало правительство, проживали на чужбине преимущественно за собственный счет либо за счет состоятельных родственников.

Весьма скудное содержание получали в начале XVIII в. и штатные сотрудники дипломатических представительств. Те же Курбатов с Аврамовым в совместной челобитной от октября 1701 г. с полным основанием сетовали на то, что в Голландии «твоим великого государя жалованьем питались с великою нуждою, займуя денги из болшого росту. А женишка [жены] наши помирают на Москве голодом…»[381].

Судьбы выходцев из посольской среды, обучавшихся за рубежом в 1690–1700‐х гг., сложились по-разному. Вовсе невостребованными в качестве медиков оказались Посников и Волков, они до конца жизни трудились на дипломатическом поприще. Проучившийся в Европе почти 10 лет Ларионов никак не продвинулся по служебной лестнице, так и оставшись ординарным переводчиком.

А вот Курбатову с Аврамовым полученное за границей образование, видимо, помогло в карьерном росте. Произведенный в 1708 г. в дьяки Михаил Аврамов служил в Оружейной палате, затем стал первым директором им же основанной Санкт-Петербургской типографии, шесть лет возглавлял Оружейную канцелярию, в 1726 г. получил чин бригадира. Произведенный в 1708 г. — вторым в истории отечественной бюрократии — в чин секретаря, соответствовавший старому чину дьяка, Петр Курбатов занимал в дальнейшем высокие должности в дипломатическом ведомстве, дослужился до статского советника.

Достойным преемником Петра Курбатова оказался его единственный сын, тоже Петр. Начавший службу в качестве коллежского студента при российском посольстве в Берлине, Петр Петрович был в 1739 г. произведен в секретари Секретной экспедиции коллегии, а в декабре 1748 г. стал надворным советником[382]. В екатерининские времена младший Курбатов дослужился до действительного статского советника и получил известность как литературный переводчик, составив, в частности, пользовавшуюся большой популярностью компиляцию «Нрав кардинала Ришелье».

А вот правнук П. В. Курбатова Петр Александрович избрал иной вариант карьеры. Начав в марте 1798 г. службу сообразно семейной традиции в Коллегии иностранных дел, он не пошел по дипломатической линии, а определился в Московский архив ведомства. Прослужив там почти десятилетие (с трехгодичным перерывом на службу в посольстве в Баварии), Курбатов-правнук связал свою судьбу с Императорским Московским университетом. В 1814 г. он был избран его почетным членом и затем 10 лет руководил университетской типографией, а с сентября 1826 г. по ноябрь 1830‐го являлся директором состоявшего при университете Благородного пансиона[383].

В заключение отметим, что никто из выучившихся в конце XVII — начале XVIII в. за границей российских подданных, принадлежавших к среде посольских приказных, не обратился впоследствии ни к ученым, ни к литературным занятиям. Никто из них также не оставил после себя учеников. Однако совершенно очевидно, что эти люди внесли весомый вклад в формирование в России интеллектуальной среды европейского типа. Среды, без которой не могла бы сформироваться та русская культура, в пространстве которой мы находимся и поныне. Кто знает, достигла бы она тех высот, если бы давным-давно в далекой Гааге в свободное от дипломатических трудов время не корпел над немецкой грамматикой подьячий Петр Курбатов…

«ВЕЧЕРОМ ИЗ РУССКОГО ЛАГЕРЯ ПРИБЫЛ… МАЙОР»

Первые 34 года жизни Вилима Геннина[384]

1710 г. сентября в десятый день в городе Санкт-Петербурге царь и великий князь Петр Алексеевич, отвлекшись от иных дел, взялся диктовать послание светлейшему князю А. Д. Меншикову. Первыми строками в послании запечатлелись воодушевленные государевы слова: «Сего момента получили мы ведомость чрез маеора Генинга, что корелской камендант вышереченную крепость на окорд здал…»[385] Светлейший князь оказался первым, кого будущий император письменно известил о новой победе российского оружия — об овладении шведской крепостью Кексгольм (до 1611 г. входившей в Московское царство и именовавшейся Корелой). Кем же был «маеор Генинг», который доставил царю «ведомость» о падении крепости? И почему именно он оказался избран для выполнения столь почетной и ответственной миссии?

В действительности «маеора Генинга» звали несколько иначе. В российских документах XVIII в. он фигурировал еще и как «Геннинг», и как «Геник», и как «Генин», и как «Хеник», и как «Хенинг», и даже как «Ген» и «Генан». Сам же обладатель этих разнообразных прозваний подписывался по-русски «Вилим Геннин» либо «В. Геннин». Впрочем, при рождении будущий «маеор Генинг» был наречен совсем другим именем.

ПРОИСХОЖДЕНИЕ, РОДСТВЕННЫЙ КРУГ, ЮНОСТЬ, ВСТУПЛЕНИЕ В РОССИЙСКУЮ СЛУЖБУ

По утверждению Якоба Штелина, который лично общался с В. Генниным и первым обнародовал о нем в 1785 г. биографические сведения, тот был родом из Утрехта («aus Utrecht in Holland gebürtig»)[386]. Эти же сведения в 1809 г. привел Г.‐А. Гельбиг (возможно, повторив Я. Штелина)[387]. В свою очередь, согласно документу, опубликованному в 1826 г., при вступлении в российскую службу сам В. Геннин назвал себя уроженцем Ганау[388]. В действительности, как явствует из метрической записи, введенной в научный оборот в 1972 г., Георг Вильгельм Геннин (Georg Wilhelm Henning) родился в городе Зиген и был там крещен по протестантскому обряду «в утренний молитвенный час» 11 октября 1676 г.[389] Впрочем, и Ганау, и Утрехт оказались упомянуты в старинных версиях биографии В. Геннина не случайно, с этими городами были связаны жизненные пути его близких родственников.

На сегодня возможно полагать установленным, что человек, ставший известным в России как Вилим Иванович Геннин, происходил из незнатной семьи, ряд представителей которой получили известность в XVII в. как деятели просвещения и проповедники в Голландии и в западных германских герцогствах и графствах. Дед В. Геннина Конрад Геннин, получив университетское образование, был священником в Дилленбурге, затем в Зигене, а впоследствии придворным проповедником и инспектором реформатской церкви в Ганау. Дядя, Генрих Геннин (Heinrich Christian Henning) (1658–1704), окончил в 1679 г. университет в Утрехте со степенью доктора медицины, впоследствии состоял ректором гимназии в голландском городе Тиле, а в 1690 г. стал ординарным профессором в университете Дуйсбурга.

Отец Георга/Вилима Иоганн Геннин (Johannes Henning) родился в 1645 г. С 1665 г. обучался философии в Академии Ганау, некоторое время работал писарем в тамошнем казначействе, потом служил младшим офицером в артиллерии. В 1674 г. обосновался в Зигене. Был женат на некоей Катарине (ее девичья фамилия осталась неустановленной), в браке с которой и родился Георг Вильгельм[390]. В свете приведенных данных возможно предположить, что в Зигене семья прожила недолго и детство будущего «маеора Генинга» прошло в Ганау (вероятно, в доме деда Конрада). Как следствие, этот город долгое время воспринимался Георгом/Вилимом субъективно в качестве родного.

Судя по всему, в отличие от старших родственников Вилим Геннин не сумел получить ни университетского, ни даже полного среднего образования. В прошении о вступлении в российскую службу Георг Вильгельм указал[391], что «несколко лет обучался и… основателно разумеет архитектуру гражданскую, домов строение, делание всяких потешных огнестрелных вещей [устройство разных фейерверков[392]]… преизрядно на бумаге вырезывать»[393]. Однако каких-либо данных о том, где именно «несколко лет обучался» Георг Геннин, кто наставлял его по «архитектуре гражданской» и по части «устройства разных фейерверков», выявить в настоящее время не удалось. По всей вероятности, это было частное обучение у каких-то мастеров.

Согласно достоверному известию, в юности будущий «маеор Генинг» работал формовщиком, то есть рабочим, изготавливающим формы для заливки в них расплавленного металла[394]. Выбор Георгом Вильгельмом подобной специальности был вполне понятен: его родной город Зиген являлся в XVII в. одним из крупнейших центров горнорудной промышленности Западной Европы. Представляется вполне вероятным, что трудовой путь в качестве формовщика Георг/Вилим начал именно в Зигене, вернувшись туда из Ганау.

О том, что В. Геннин был профессионально знаком с технологиями металлургического производства, свидетельствуют многие факты его позднейшей карьеры в России. Вместе с тем нельзя не отметить, что о своей подготовке как литейщика Георг Геннин умолчал при вступлении в российскую службу. Скорее всего, в тот момент он намеревался принципиально сменить род занятий, не предполагая более никогда трудиться у доменной печи.

Причиной, по которой Георг/Вилим не получил систематического образования, явилось, по всей вероятности, стесненное материальное положение его семьи. В 1716 г. в письме к генерал-адмиралу Ф. М. Апраксину Вилим Геннин упомянул, что покинул родительский дом «скуден»[395] (то есть бедняком). Отсутствие же образования предопределяло далеко не радужные перспективы карьеры Георга Вильгельма что в графстве Нассау, что в графстве Ганау, что в Республике соединенных провинций Нидерландов. Между тем о наличии у В. Геннина карьерных амбиций сохранилось позднее, но убедительное свидетельство. В 1715 г. в письме к тому же Федору Апраксину Вилим Иванович между иного отметил: «Однако ж всякой человек ищет себе чести и повышения чина. За что мы на свете служим»[396]. Вряд ли подобные умонастроения сложились у В. Геннина в зрелые годы. Тем самым представляется вполне закономерным, что на исходе XVII в. молодой литейный мастер решил «искать фортуны» в далекой Московии.

В 1698 г. в Амстердаме во время пребывания там «великого посольства» во главе с царем Петром Алексеевичем В. Геннин вступил в российскую службу. Характерно, что упоминавшееся прошение об этом было составлено на голландском языке, а подписался Георг Вильгельм на голландский манер как «Georg Wilhelm de Hennin»[397]. К этому времени он был еще не женат («Jongman»)[398].

Поручителем по В. Геннину выступил житель Амстердама Андрей Гульст (Hendrik van der Hulst)[399], неоднократно выполнявший в 1697–1698 гг. поручения Петра I, а впоследствии ставший голландским резидентом в Москве. 11 мая 1698 г. «иноземец Юрья Вилим де Генин» был зачислен в Оружейную палату с окладом «на месяц по шти рублев»[400], то есть 72 рубля в год. Маршрут его движения в Москву был определен через Архангельск («едет из Амстрадама к Городу морем»)[401]. Примечательно, что принятие будущего «маеора Генинга» в российскую службу состоялось «по указу великого государя», а не по «великого государя имянному указу»[402]. Это означало, что соответствующее решение принималось не самим царем. Тем самым ни о каком личном общении Петра I с Георгом Вильгельмом в Амстердаме говорить не приходится.

Нельзя не упомянуть о своеобразии подписи новоявленного служителя Оружейной палаты, поставленной при ознакомлении с распоряжением от 11 мая 1698 г., — самом раннем из выявленных на сегодня автографов В. Геннина[403]. Подпись Georg Wilhelm de Hennin выполнена заметно нетвердо, часть букв не соединена друг с другом. Совершенно очевидно, что к моменту переезда в Россию Георг Вильгельм не обладал навыками «скорописания», ему было еще непривычно держать в руке перо.

Наконец, необходимо отметить, что зачисление В. Геннина на российскую службу произошло в самом конце пребывания «великого посольства» в Амстердаме: царь с сопровождающими покинул город уже 16 мая 1698 г.[404] Так что если бы Георг Вильгельм замедлил с подачей прошения, то оформление его на российскую службу могло бы изрядно затянуться, а скорее всего, вовсе не состояться.

В ОРУЖЕЙНОЙ ПАЛАТЕ И В АРТИЛЛЕРИЙСКОМ ВЕДОМСТВЕ

Обстоятельства раннего этапа карьеры В. Геннина в России остались поныне столь же туманными, как и события первых 22 лет его жизни. Наиболее ценным источником о биографии Вилима Ивановича в конце XVII — начале XVIII в. является автобиографическая записка, собственноручно начертанная им в 1743 г. и извлеченная первым его российским биографом В. Н. Берхом в 1820‐х гг. из семейного архива Генниных[405]. Как явствует из записки, российскую службу Вилим Геннин начал в 1698 г. с чина фейерверкера (сержанта артиллерии) с окладом 72 рубля в год. В той же записке указано, что в 1700 г. он был произведен в поручики, в 1702 г. — в капитаны, в 1706 г. — в майоры, а в 1710 г. — в подполковники. Между тем отнюдь не все сведения, изложенные в автобиографической записке 1743 г., возможно признать достоверными. В действительности в первые годы пребывания в России В. Геннин не имел никакого отношения ни к военной службе в целом, ни к артиллерийскому ведомству в частности.

Из документов Оружейной палаты известно, что в конце 1690‐х — начале 1700‐х гг. Вилим Геннин трудился именно в ее стенах. Так, одно из заданий, которое В. Геннину довелось выполнять в 1699 г., заключалось в раскрашивании некоей «шкатулы липовой для обрасца на глянс»[406]. В свою очередь, согласно окладной росписи канцелярских служащих и мастеров палаты за 1701 г., в ней тогда по-прежнему числился «архитектурнаго дела иноземец Георг Вилим ди Генан», получавший жалованье в размере изначально установленных ему 72 рублей в год[407]. Тем самым приходится констатировать, что на склоне лет В. Геннин целенаправленно затушевал реальные обстоятельства начала своей службы царю Петру Алексеевичу. Причем затушевал в записке, предназначенной исключительно для семейного круга, заведомо не рассчитанной на какую-то официальную проверку. Вероятнее всего, первоначальная деятельность в России слишком ассоциировалась у Вилима Ивановича с воспоминаниями о тяжелом физическом труде в доменном цехе, которым ему довелось заниматься в юности. А эту часть своего жизненного пути генерал-лейтенант и кавалер Вилим Геннин определенно не желал афишировать.

Впрочем, 1701 г. оказался все же последним, который Вилим Иванович провел в статусе гражданского специалиста. В «Списке иноземцом, которые ныне ведомы службою и дачею жалованья в Приказе артилерии», составленном предположительно в 1702 г., в числе поручиков оказался упомянут «Георгий Вилгелим Генинг», против имени которого в списке было отмечено, что он «принят в артилерию в 1701 году», что жалованье ему установлено 156 рублей в год и что находится он в Новгороде[408].

Решение избрать воинскую стезю несомненно принимал сам Вилим Геннин: служителей Оружейной палаты на фронты Великой Северной войны не отправляли. Подобное решение «Георга Вилима ди Генана» представляется вполне объяснимым. В начале XVIII в. «архитектурный мастер» имел в России несравненно более скромные карьерные перспективы, нежели офицер действующей армии. Осознав эту ситуацию, В. Геннин вновь резко изменил траекторию своей жизни.

Примечательно, что начало военной карьеры Вилима Ивановича оказалось связано с прифронтовым тогда Новгородом. Новгородским губернатором в 1701–1704 гг. являлся генерал-майор Я. В. Брюс, ставший затем «главным управителем над всею артиллериею»[409]. Скорее всего, В. Геннин был лично известен Якову Брюсу еще с довоенных лет, и именно он настоял, чтобы вчерашнего «архитектурного мастера» направили в Новгород. Да и сам переход Вилима Ивановича на военную службу состоялся, вероятно, по рекомендации и при содействии Якова Брюса. Насколько возможно понять, именно Я. В. Брюс стал первым «патроном» Вилима Ивановича в России (отчасти разделив эту роль со своим старшим братом Романом, первым санкт-петербургским обер-комендантом).

О службе В. Геннина в ведомстве приказа Артиллерии в 1700‐х гг. сохранились весьма фрагментарные сведения. В опубликованном трехтомнике служебной переписки Я. В. Брюса за 1704–1707 гг. Вилим Иванович оказался упомянут всего лишь трижды: в июне 1706 г. в связи с тем, что его обокрали собственные денщики[410], а затем в августе и ноябре 1707 г.[411] Из контекста писем 1707 г. очевидно, что в это время В. Геннин руководил (причем в чине капитана) работами по ремонту материальной части артиллерии в Шлиссельбургской крепости.

Нельзя также не отметить, что, скрупулезно перечислив в упомянутой автобиографической записке 1743 г. наградные знаки и сверхокладные денежные суммы, полученные за 45 лет службы в России, Вилим Иванович не указал ни единого соответствующего пожалования до 1710 г.[412] Между тем участие офицеров в «осадах, баталиях и акциях» нередко отмечалось в первом десятилетии XVIII в. как единовременными выплатами, так и вручением памятных медалей. Их отсутствие у В. Геннина свидетельствует, думается, о том, что в 1702–1709 гг. на полях сражений побывать ему не довелось.

Совсем непроясненными остались события частной жизни молодого Вилима Геннина. С определенностью возможно лишь утверждать, что, находясь в России, он женился. Однако ни имени, ни девичьей фамилии избранницы В. Геннина, ни даты их бракосочетания установить к настоящему времени не удалось. Известно лишь, что супруга Вилима Ивановича скончалась 17 марта 1716 г. в Санкт-Петербурге и что он весьма остро переживал ее уход из жизни[413]. Этот брак Вилима Ивановича был, судя по всему, бездетным.

Из сохранившегося в архиве письма Я. В. Брюса «государю братцу» Роману Брюсу от 22 февраля 1710 г. возможно уяснить, что на тот момент Вилим Геннин числился на гарнизонной службе, проходила которая, судя по всему, в Санкт-Петербурге. В том же письме Яков Брюс упомянул, что Вилим Иванович высказывал готовность «потрудитца» в деле предстоящего строительства его санкт-петербургского дома[414]. На сегодня осталось неизвестным, когда в точности начались работы по возведению богато украшенного дома Якова Вилимовича, находившегося на берегу Невы на Московской стороне вблизи Литейного двора (внутренняя отделка дома велась в 1715–1717 гг.)[415]. В любом случае в 1710 г. Вилим Геннин при всем желании не смог бы уделить должного внимания наблюдению за постройкой дома своего начальника.

ПОД СТЕНАМИ ВЫБОРГА И КЕКСГОЛЬМА

Первые достоверные сведения о боевой службе Вилима Геннина удалось выявить в связи с его участием во взятии Выборга, наиболее мощной крепости в шведской Финляндии, имевшей стратегическое значение для Северо-Западного театра военных действий. Осада крепости началась в марте 1710 г. и продлилась более трех месяцев. Не вдаваясь на этих страницах в обозрение событий осады (вполне подробно освещенных в современной военно-исторической литературе[416]), хотелось бы все же отметить несколько обстоятельств.

Первоначально осадная группировка под командованием генерал-адмирала Ф. М. Апраксина столкнулась с немалыми трудностями. Недостаточной оказалась огневая мощь подвезенной по льду артиллерии, все острее ощущались перебои в поставках провианта.

Перелом в ходе осады произошел в начале мая 1710 г. Тогда в условиях тяжелой ледовой обстановки в Финском заливе под непосредственным руководством Петра I была успешно проведена одна из крупнейших за Великую Северную войну морских военно-транспортных операций. В ходе операции караван судов доставил к Выборгу из Санкт-Петербурга личный состав гвардейских полков, артиллерию, а также значительные запасы боеприпасов и продовольствия. Подвезенные морем 80 пушек и 19 мортир крупного калибра решили судьбу крепости. До штурма дело не дошло. Не выдержав восьмидневного массированного артиллерийского обстрела, вызвавшего в городе многочисленные разрушения и пожары, 13 июня 1710 г. гарнизон капитулировал.

Что касается участия В. Геннина во взятии Выборга, то на сегодня достоверно известно, что он прибыл в осадной лагерь 9 мая 1710 г. на одном из судов транспортной эскадры. Под началом Вилима Ивановича состояла команда из 68 артиллерийских служителей, включая трех штык-юнкеров и трех сержантов, откомандированных из гарнизона Шлиссельбурга[417].

На гравированном плане осады Выборга, помещенном в первом издании «Книги Марсовой» (1713), в восточном сегменте осадного периметра под литерой «Х» отмечены «кетели[418] и батареи маеора Геннина»[419]. Оборудование этих артиллерийских позиций началось 20 мая 1710 г.[420] Работы велись круглосуточно, частью на болотистом, частью на скально-каменистом грунте, в условиях постоянных обстрелов со стороны крепости (чему дополнительно способствовали установившиеся в мае «белые ночи»). Нет сомнений, что руководившему возведением позиций Вилиму Геннину довелось не раз рисковать жизнью, оказываясь под пулями и ядрами осажденных.

В итоге под командованием майора В. Геннина оказалось три батареи, состоявшие из 11 мортир и 20 пушек, которые были размещены напротив бастионов Эуряпяя и Панцерлакс. По данным шведской стороны, кварталы Выборга, которые обстреливались батареями Вилима Геннина, были превращены в развалины, среди которых «невозможно было различить городские улицы»[421].

За участие в осаде Выборга Вилим Геннин получил первое на российской службе награждение — сверхокладную денежную выплату в размере двухмесячного жалованья. По воспоминаниям Вилима Ивановича, размер ее составил 100 рублей[422], а согласно опубликованному архивному документу[423] — 102 рубля.

Боевой путь В. Геннина имел в 1710 г. скорое продолжение. Как известил Якова Брюса Р. В. Брюс в письме от 24 июня 1710 г., «дана мне каманда особливая, повелено мне… маршировать х Кексголму для блоквады оной крепости»[424]. Приведенные строки означали, что в тот день Петр I назначил генерал-майора Романа Брюса командующим войсковой группировкой, которой предстояло, совершив переход из-под Выборга, овладеть крепостью Кексгольм. В этой осаде довелось принять участие и майору Вилиму Геннину.

Расположенный на двух островах в устье реки Вуоксы у западного берега Ладожского озера Кексгольм располагал к 1710 г. гарнизоном в 562 штыка при 45 пушках и четырех мортирах. Комендантом крепости с марта 1710 г. являлся полковник Йохан Шерншанц (Johan Stiernschantz), родившийся в 1670 г. и поступивший на военную службу добровольцем в 1695 г.[425]

Посетивший Кексгольм с инспекцией в 1681 г. знаменитый фортификатор Э. Дальберг (Erik Jönsson Dahlberg) отметил, что в инженерном отношении крепость была слабой, ее стены и валы были уязвимы для обстрела из тяжелых орудий. Как провидчески констатировал фортификатор, «городские укрепления… не могут противостоять такому могущественному врагу, как русские»[426]. Однако никаких мер по реконструкции крепостных сооружений шведские власти так и не предприняли.

Осада и взятие Кексгольма освещены в военно-исторической литературе ничуть не хуже, нежели обстоятельства падения Выборга[427]. Кроме того, в 1916 г. был опубликован пространный «Журнал» обороны и капитуляции крепости («Journal från Kexholms belägring och kapitulation, juli — september 1710»)[428].

Первые разъезды российских драгун появились вблизи Кексгольма 5 июля 1710 г. 10 июля началось возведение осадных сооружений на южном берегу Вуоксы. Несмотря на интенсивный огонь крепостной артиллерии, работы (ведшиеся, как и при осаде Выборга, круглосуточно) были в основном завершены к 15 июля 1710 г. Благодаря тому, что к 1710 г. российское командование контролировало всю акваторию Ладожского озера, было организовано бесперебойное снабжение осадной группировки боеприпасами и продовольствием водным путем из Новой Ладоги и Шлиссельбурга.

Несмотря на храбрость и распорядительность коменданта Й. Шерншанца, который под обстрелами то с мушкетом в руках обходил посты на стенах, то, взявшись за лом, помогал артиллеристам перекатывать пушки, моральное состояние гарнизона было шатким. За период осады из крепости дезертировало неординарно значительное число ее защитников — 78 рядовых[429].

Обстоятельства участия «маеора Генинга» в осаде Кескгольма остались поныне совсем непроясненными. Учитывая, что вся артиллерия осадной группировки состояла из пяти мортир, двух гаубиц и 25 пушек[430], возможно предположить, что под стенами бывшей Корелы В. Геннин выступал в роли старшего артиллерийского офицера. Однако именно в связи с участием в осаде Кексгольма Вилим Иванович первый и последний раз попал в официальную хронику событий Великой Северной войны, будучи упомянут в реляции «О взятии города Кексхолма (или Корелы)».

Составлению реляции предшествовало завершение осадной эпопеи. Так и не дождавшись каких-либо действий шведского командования по деблокированию Кексгольма[431], Й. Шерншанц направил 4 сентября 1710 г. в российский лагерь парламентера с предложением начать переговоры о капитуляции. Поскольку крепость сдавалась «на аккорд», то есть добровольно и до начала штурма, комендант имел основания настаивать на почетных условиях капитуляции.

Оперативно согласовав вопрос с находившимся в Санкт-Петербурге царем, командующий осадной группировкой Р. В. Брюс согласился на все условия шведского коменданта, за исключением выноса из крепости знамен и выхода гарнизона с «полковой музыкой»[432]. Для выработки окончательного варианта соглашения о капитуляции («аккордных пунктов») вечером 7 сентября 1710 г. в крепость, согласно реляции, были направлены «артиллерной маиор Геник да с ним капитан Киселев»[433]. Соответствующий фрагмент реляции был воспроизведен затем в «Книге Марсовой», а впоследствии и в «Гистории Свейской войны»[434].

В свою очередь, в «Журнале» обороны и капитуляции Кексгольма было отмечено, что «вечером из русского лагеря прибыли один майор и один капитан с пунктами соглашения»[435]. Детали переговоров В. Геннина с Йоханом Шерншанцем остались неизвестными. В «Журнале» оказались не упомянуты даже имя и фамилия старшего российского представителя (хотя Вилим Иванович при встрече с комендантом не мог не представиться). Несомненным представляется лишь то обстоятельство, что велись переговоры на немецком языке, без переводчика (в шведской армии немецкий язык являлся в то время вторым командным). Как бы то ни было, соглашение о капитуляции на российских условиях было достигнуто, и в ночь на 8 сентября Вилим Геннин вернулся в расположение своей части.

Утром 8 сентября 1710 г. Й. Штершанц и Р. В. Брюс поставили свои подписи на списках соглашения на немецком и русском языках, после чего в крепость вступил первый российский батальон. Во исполнение «аккордных пунктов» солдаты и офицеры гарнизона во главе с Й. Шерншанцем были погружены на два российских судна, снабжены провиантом на восемь суток и отправлены в сопровождении российского конвоя по Ладожскому озеру в направлении крепости Кроноборг (Cronobårg)[436].

Тот факт, что командующий Роман Брюс направил известить Петра I о долгожданном падении крепости именно В. Геннина, возможно объяснить, с одной стороны, боевыми заслугами майора в ходе осады и его участием в переговорах о капитуляции, а с другой — «патронажным» отношением Романа Вилимовича к Вилиму Ивановичу. Как представляется, доклад Вилима Геннина Петру I, состоявшийся 10 сентября 1710 г., стал первым эпизодом его личного общения с главой государства. Не исключено, что Вилим Иванович присутствовал также на праздничном застолье, которое было организовано с участием царя по случаю взятия Кексгольма во второй половине дня 10 сентября в Кроншлоте[437].

Между тем «маеор Генинг» прибыл в Санкт-Петербург не только с донесением командующего. Вилим Иванович подготовил также «чертеж» Кексгольма и осадных сооружений, который передал Петру I при встрече[438].

Будущий император достаточно щедро вознаградил посланца Р. В. Брюса. Согласно упоминавшейся записке В. Геннин 1743 г., «за взятие Кексголма» он получил «золотую медаль с алмазами» стоимостью 150 рублей[439] и «деревню Азила» (Асила)[440].

Пожалование деревни явилось воистину царским подарком. Старинное поселение (впервые упомянутое в документах в 1500 г.), Асила имела выгодное географическое положение, располагаясь в приустьевой части реки Асиланйоки в Хийтольском погосте Кексгольмского уезда, в 18 верстах от города. Во второй — третьей четверти XVII в. деревня находилась в ленном владении сначала фельдмаршала Я. Делагарди, а затем генерал-губернатора Ингерманландии Я. Таубе, у которого была в 1683 г. изъята в ходе редукции. К 1710 г. «мыза Азила» представляла собой процветающее хозяйство из 66 крестьянских дворов с обустроенным усадебным домом, лососевыми угодьями, пильной и мукомольной мельницами[441].

И хотя, согласно архивному документу, пожалование «мызы Азила» В. Геннину имело место вовсе не сразу после падения Кексгольма, а в 1714 г.[442], существа дела это не меняло. Тем более что в 1714 г., вероятнее всего, состоялось уже юридическое оформление пожалования, когда Вилиму Геннину были выданы правоустанавливающие документы.

CONCLUSIONIS LINEAS

Падение Выборга и Кексгольма вплелось в череду успешных осад кампании 1710 г. на российско-шведском фронте Великой Северной войны. Последовавшие одна за другой капитуляции Риги (4 июля), Выборга, Динамюнде (8 августа), Пернова (14 августа), Кексгольма, Аренсбурга (15 сентября) и Ревеля (29 сентября) привели к необратимому падению шведского владычества в Лифляндии, Эстляндии и основной части Ингерманландии. И в этом значимом для истории всей Северной Европы событии навсегда осталась толика ратных трудов майора В. Геннина.

Вместе с тем 1710 г. явился, судя по всему, последним, в котором Вилим Иванович принял непосредственное участие в боевых действиях. На сегодня возможно полагать установленным, что офицер-артиллерист В. Геннин не участвовал ни в злополучном Прутском походе, ни во взятиях Штеттина и Нейшлота, Або и Каянеборга.

Однако, несмотря на то что Вилиму Геннину не довелось более получить ни одной награды за боевые заслуги, 1710 г. стал, несомненно, переломным в его карьере в России. Представляется очевидным, что Вилим Иванович сумел воспользоваться шансом произвести на Петра I при личном докладе благоприятное впечатление, оставить у него о себе позитивные ассоциации.

Остается добавить, что после взятия Кексгольма Вилим Геннин продолжил службу на берегах Невы. Как засвидетельствовал пленный шведский офицер Л. Эренмальм (Lars Johan Ehrenmalm), в 1712 г. в Санкт-Петербурге «подполковник Хенниг надзирал за артиллерией и фортификационными работами»[443]. Да и сам 1712 г. открылся в будущей столице грандиозным фейерверком, который был «учинен» 1 января перед дворцом А. Д. Меншикова «чрез подполковника Генника».

Согласно отпечатанному в Петербургской типографии четырехстраничному «Изъявления феирверка», в ходе его представления возникали фигуры Петра I на коне, богини Цереры с копьем и рогом изобилия, появлялась Швеция — в виде змеи, извивавшейся между коронами России, Турции и Польши. Затем орел, символизировавший Россию, поражал стрелами льва (Швецию), после чего из морских волн поднималась крепость (Санкт-Петербург) с кораблями, заплывавшими в ее гавань[444]. Так что В. Геннину вполне пригодились навыки по «устройству разных фейерверков», о которых он объявил в далеком 1698 г. при вступлении в российскую службу.

А вот профессиональное знакомство Вилима Геннина с литейным делом сыграло важную роль в его карьере несколько позднее. Но это был уже совсем иной этап жизненного пути уроженца Зигена Георга Вильгельма Геннина, навеки вошедшего в анналы российской истории под именем Вилима Ивановича Геннина.

М. А. КОСОЙ — КАМЕНЩИК, ЕРЕТИК, ОБЕР-ФИСКАЛ[445]

Вопрос о персональном составе органов власти традиционно относится к кругу тех, актуальность изучения которых неоспорима. В самом деле, без надлежащего объема изысканий о карьерном пути и социальном облике лиц, образующих корпус государственных служащих, невозможно ни составить целостное представление об истории государственного аппарата соответствующего периода, ни установить господствующие тенденции в проводившейся верховной властью кадровой политике. В истории России в этой связи особенный интерес представляет первая четверть XVIII в. — время многих административных перемен и неординарных судеб.

В ряду представителей высшей бюрократии петровского времени одной из наиболее загадочных фигур следует признать М. А. Косого, занимавшего в 1724–1725 гг. должность обер-фискала. В единственной небольшой работе о Михаиле Косом, опубликованной в 1998 г., оказались рассмотрены лишь отдельные эпизоды его биографии[446]. Между тем жизненный путь Михаила Андреевича заслуживает более подробного освещения.

Настоящая статья являет собой первый опыт систематического жизнеописания М. А. Косого. Источниковую основу статьи образовали преимущественно документы, разрозненно отложившиеся в восьми фондах трех федеральных архивов (прежде всего, в фонде 248 Российского государственного архива древних актов и в фонде 796 Российского государственного исторического архива). Кроме того, ценные сведения о Михаиле Косом содержатся в таком весьма содержательном повествовательном источнике, как составленная Л. Ф. Магницким «Записка о деле Тверитинова», введенная в научный оборот Н. С. Тихонравовым и опубликованная в 1882 г.[447]

На сегодня достоверно известно, что родился М. А. Косой в 1662 г.[448] Последующие сведения о биографии Михаила Косого относятся к 1682 г., когда он — записной каменщик, тяглец столичной Кошельной слободы — принял участие в беспорядках в Москве в период безвластия после майского выступления стрельцов. Согласно Записной книге Приказа каменных дел, в 1682 г. М. А. Косой «с товарыщи… ходили бунтом к дьяком и подьячим на дворы и брали с них денги»[449]. Впрочем, по убедительному предположению А. В. Лаврентьева, каменщики во главе с Михаилом Косым занимались не грабежом, а просто насильственно взыскали суммы, причитавшиеся им за возведение на Красной площади в конце мая — начале июня 1682 г. каменного столпа, прославлявшего стрельцов[450].

Как бы то ни было, криминальные похождения каменщиков не остались безнаказанными. Взятые под стражу после восстановления порядка, они были в 1683 г. отправлены в ссылку в Сибирь. В ссылке Михаил Косой пробыл около пяти лет. Обстоятельства его возвращения в Москву поныне остаются туманными.

Лично знавший каменщика «арифметики учитель» Л. Ф. Магницкий утверждал впоследствии, что М. А. Косой прибыл в столицу «тайно собою», иными словами, бежал из ссылки[451]. По словам жены Михаила Андреевича Натальи, ее муж был «взят к Москве по-прежнему… по челобитью матери ево, Михайловой». Поиски указа об освобождении Михаила Косого, предпринятые в 1714 г. в архиве Приказа каменных дел, оказались, однако, безуспешными[452]. Вероятно, М. А. Косой в самом деле самовольно покинул место ссылки.

Последующие два с лишним десятилетия жизни Михаила Косого выявленными к настоящему времени источниками освещаются скудно. Бесспорно известно лишь, что в 1694 г. он оборудовал тайник в доме гостей Шустовых в подмосковном селе Дединове[453]. Леонтий Магницкий отмечал, что именно после возвращения из Сибири, сблизившись с «лютором» Яковом Якимовым, а затем с Д. Е. Тверитиновым, Михаил Косой «принял развращение благочестия», проникся еретическими воззрениями[454].

Новый поворот судьбы ожидал Михаила Андреевича на исходе 1711 г. По указу Сената от 27 декабря 1711 г., М. А. Косой в качестве целовальника по приему и покупке строительных материалов был направлен в Санкт-Петербург[455]. Довелось ли Михаилу Андреевичу потрудиться на строительстве новой столицы, на сегодня установить не удалось. Более определенно можно сказать иное: не позднее 1713 г. М. А. Косой оставил ремесло каменщика и поступил в фискалы. Именно в их ряды в условиях начала 1710‐х гг. доступ посадскому тяглецу был de jure и de facto максимально облегчен.

Кто именно содействовал поступлению Михаила Косого на государственную службу, осталось неясным (хотя, судя по последующим событиям, это мог быть кто-то из князей Долгоруковых). Бесспорно известно другое: по именному указу от 24 апреля 1713 г., фискалу Михаилу Андрееву (как в начале 1710‐х гг. начал именовать себя М. А. Косой[456]) было поручено провести проверку финансовой деятельности Московской Большой таможни и Ратуши[457]. Благодаря возложенному на него высочайшему поручению М. А. Косой-Андреев стал заметной фигурой в бюрократических кругах бывшей столицы.

Новые занятия Михаила Андреевича отнюдь не угасили его давнюю склонность к «еретическому мудрованию». Свои неканонические взгляды он открыто высказывал теперь в стенах московских канцелярий, став активным участником еретического кружка Д. Е. Тверитинова[458]. К примеру, комиссар А. С. Сергеев показал на допросе 28 октября 1714 г., что Михаил Косой многократно «порицал поносно ругательски на святые иконы, на святых Божиих угодников отшедших и на священнический и на монашеский чин и на всю церковную службу». Сослуживец Михаила Косого фискал Д. Лукьянов на допросе в том же октябре 1714 г. отметил, что «Михайло Андреев сын Косой с ним, Дмитрием, говаривал, чтобы святым иконам не кланяться и их не почитать… Монашество отрицал с поношением…»[459]

Принимавшая все более значительные масштабы еретическая агитация не могла не встревожить церковные власти. В результате проведенного в 1713–1714 гг. расследования были установлены все активные участники кружка Дмитрия Тверитинова. 24 октября 1714 г. состоялось соборное осуждение еретиков. «Лжеучитель» Д. Е. Тверитинов, а также наиболее близкие его сподвижники — фискал Михаил Косой и цирюльник Фома Иванов — были преданы анафеме[460].

Между тем, исходя из буквы действующего законодательства, участникам «развратных» бесед грозили не одни лишь духовные санкции. Уместно вспомнить, что деяния Д. Е. Тверитинова и его ближайших сподвижников напрямую подпадали под ст. 1 гл. 1‐й Уложения 1649 г., в которой предусматривалась единственная санкция — смертная казнь[461].

Ничего подобного, впрочем, не последовало. В Сенате проигнорировали даже всплывшие в ходе расследования деятельности еретического кружка обстоятельства криминального прошлого М. А. Косого-Андреева. Отлученный от церкви фискал продолжил как ни в чем не бывало находиться на государственной службе.

Подобный поворот событий был тем более удивителен, если принять во внимание, что перед самым отъездом за рубеж 22 января 1716 г. Петр I направил Сенату особое письмо с указанием о дальнейшем разбирательстве дела Д. Е. Тверитинова. В данном письме Петр I предусмотрел вполне суровые санкции для участников еретического кружка, указав раскаявшихся еретиков «розослать к архиереем в служение при их домах», а не принесших раскаяние — «казнить смертью»[462].

Столь благоприятный для Михаила Косого итог разбирательства дела Дмитрия Тверитинова возможно связать с действиями князей Долгоруковых. С одной стороны, известно, что дело о еретическом сообществе было «похоронено» в Сенате во многом благодаря усилиям сенатора Якова Долгорукова — о чем в мае 1716 г. заявил сенатор П. М. Апраксин[463]. С другой стороны, рьяно взявшийся за исполнение служебных обязанностей Михаил Косой сумел заинтересовать своими разоблачениями могущественного руководителя следственной канцелярии гвардии майора В. В. Долгорукова, двоюродного племянника князя Якова Федоровича.

О степени тогдашней связанности М. А. Косого с главой следственной канцелярии свидетельствует фрагмент из не вводившегося доныне в научный оборот письма В. В. Долгорукова брату сенатору М. В. Долгорукову от 23 марта 1716 г. В этом сугубо доверительном послании сопровождавший царя в зарубежной поездке Василий Долгоруков между иного просил брата: «…И Косому изволь сам сказать, и чтоб он имел меня так, как я его в кредит [в]вел, и ко мне б писал»[464]. Вероятнее всего, с подачи именно В. В. Долгорукова Петр I направил 28 января 1716 г. письмо главе Подрядной канцелярии Г. И. Кошелеву, в котором предписал оказывать содействие Михаилу Косому, взявшемуся (попутно с фискальской деятельностью) за подряд корабельных лесов[465].

Самым значительным из числа уголовных дел, возбужденных М. А. Косым, следует, по-видимому, признать дело комиссара П. И. Власова и дьяка П. К. Скурихина, обвиненных во взяточничестве и в расхищении 140 665 рублей казенных денег. Данное уголовное дело находилось первоначально в производстве следственной канцелярии В. В. Долгорукова, а затем в канцеляриях ведения Г. И. Кошелева и Ф. Д. Воронова, М. А. Матюшкина и, наконец, И. И. Бутурлина.

Еще одним примечательным эпизодом, проступающим из архивных документов, явилось участие Михаила Косого в изобличении братьев Д. А., О. А. и Ф. А. Соловьевых. Поддержавший бывшего архангелогородского вице-губернатора А. А. Курбатова, предпринявшего в 1716–1717 гг., параллельное официальному, собственное расследование преступной деятельности братьев[466], Михаил Андреевич оказался вовлечен в интригу с холопом А. Д. Меншикова С. И. Дьяковым. Поддавшись на уговоры Алексея Курбатова и, вероятно, Михаила Косого, Семен Дьяков в ночь на 19 ноября 1717 г. покинул дом хозяина, прихватив из его личного архива компрометировавшие Соловьевых документы. В дальнейшем именно М. А. Косому довелось обеспечивать личную безопасность холопа, о побеге которого с барабанным боем объявили по всему Петербургу[467].

Михаил Косой взялся содействовать А. А. Курбатову совсем не случайно. Дело в том, что в 1716–1717 гг. М. А. Косой вступил в открытое противоборство с обер-фискалом А. Я. Нестеровым. Согласно изложенной уже в 1723 г. версии Михаила Андреевича, глава фискальской службы принялся, «закрывая хищников», препятствовать расследованию дела П. И. Власова и П. К. Скурихина[468]. Породивший чреду взаимных обвинений отмеченный конфликт к 1718 г. начал складываться определенно не в пользу Михаила Косого. Причастность к находившемуся под личным контролем царя делу Соловьевых в случае удачного исхода открывала для Михаила Андреевича новые возможности «переиграть» обер-фискала.

Обстановка, однако, сложилась иначе. Несмотря на безусловный успех интриги с С. И. Дьяковым (в результате которой Д. А., О. А. и Ф. А. Соловьевы дали признательные показания), ситуация вскоре переменилась не в лучшую для Михаила Косого сторону. Стремительно развернувшийся в начале 1718 г. процесс царевича Алексея Петровича, способствовавший новому возвышению А. Д. Меншикова, положил начало необратимому развалу дела Соловьевых. Заодно М. А. Косой лишился поддержки клана Долгоруковых. Арестованный в феврале 1718 г. по обвинению в связях с опальным царевичем В. В. Долгоруков был 14 марта 1718 г. приговорен особым судебным присутствием к лишению чинов, конфискации имущества и ссылке[469]. Уличенный в крупномасштабных злоупотреблениях по «китайскому торгу», утративший доверие Петра I (хотя так и не осужденный) Яков Долгоруков скончался 23 июня 1720 г.[470]

Нет поэтому ничего удивительного, что уже весной 1719 г. М. А. Косой оказался под стражей в Юстиц-коллегии, будучи обвинен А. Я. Нестеровым в утайке таможенных пошлин[471]. Впрочем, и находясь в заключении, Михаил Косой не прекращал служебной активности. В реестре колодников, содержавшихся под стражей в следственной канцелярии М. А. Матюшкина, от 25 мая 1719 г. читается упоминание о фискале Михаиле Андрееве, «которой прислан из Юстиции коллегии для обличения по делам Власова и Скурихина…»[472].

Между тем в колодничьей палате М. А. Косой пробыл недолго. Затруднительно сказать, кто на этот раз вступился за Михаила Косого-Андреева, но 27 мая 1719 г. Петр I указал изменить фискалу меру пресечения с содержания под стражей на подписку о невыезде, «на росписку знатным людем». Однако, когда 26 июня 1719 г. М. А. Косой был доставлен на заседание присутствия Юстиц-коллегии «для прикладыванья руки к росписке и собрания роспищиков», в коллежской аудиенц-камере разыгралась бурная сцена. Согласно протокольной записи (направленной в царский Кабинет 2 июля 1719 г.), «он, Косов, при собрании той Коллегии со изменителным лицом и с криком великим, приближась к президентскому столу, ударя во стол рукою, говорил, что де он непослушен будет никакому суду до прибытия его царскаго величества…»[473].

В итоге все-таки освобожденный (хотя и подвергнутый внушительному штрафу в 945 рублей) М. А. Косой подал в декабре 1719 г. в следственную канцелярию Г. Д. Юсупова развернутое доношение, содержавшее обвинения А. Я. Нестерова в многочисленных преступлениях против интересов службы. Означенное доношение было доложено Петру I, который 16 февраля 1720 г. наложил на него лаконичную резолюцию: «Отослать в Юстиць-колегию»[474]. Правда, никакого расследования обвинений, выдвинутых М. А. Косым против обер-фискала, в Юстиц-коллегии предпринято не было.

Вероятно, в 1719 г. Михаил Косой сумел установить благоприятные отношения с асессорами следственной канцелярии М. А. Матюшкина В. И. Ивановым и В. Г. Языковым — хорошо известными царю гвардейскими офицерами[475]. В частности, Василий Иванов и Василий Языков активизировали расследование возбужденного М. А. Косым упомянутого дела В. И. Власова и П. К. Скурихина. Однако в 1720 г. Петр Скурихин направил в царский Кабинет серию челобитных с уверениями о своей невиновности и с обвинениями В. И. Иванова и В. Г. Языкова в неправомерном ведении дела и сговоре с М. А. Косым[476]. 13 сентября 1720 г. доношение с обвинениями против асессоров направил в Кабинет и Алексей Нестеров[477].

Удар по союзникам Михаила Косого-Андреева достиг цели. Уже 27 сентября 1720 г. Петр I указал отстранить В. И. Иванова и В. Г. Языкова от должностей в следственной канцелярии[478]. Вскоре оба офицера были арестованы. А по именному указу от 13 декабря 1720 г., Василий Иванов и Василий Языков были преданы военному суду[479]. Развертывание «инквизиции» по делу В. И. Иванова и В. Г. Языкова грозило серьезными осложнениями и М. А. Косому.

Однако начавшееся в марте 1722 г. резонансное «дело фискалов», в связи с которым в сентябре 1722 г. был взят под стражу А. Я. Нестеров[480], изменило ситуацию в благоприятную для Михаила Косого сторону. 8 января 1723 г. М. А. Косой подал в только что учрежденный Вышний суд очередное доношение с обвинениями Алексея Нестерова в преступлениях против интересов службы и в клевете (каковая имела последствием отмеченное уголовное преследование Михаила Андреевича со стороны Юстиц-коллегии). В связи с названным доношением Алексей Яковлевич был 7 марта 1723 г. специально допрошен в Вышнем суде[481]. Что же касается эпизода о предании М. А. Косого суду Юстиц-коллегии по «затейным и коварным» доношениям Алексея Нестерова, то, по решению Вышнего суда от 7 марта 1723 г., это дело было направлено для рассмотрения в Рекетмейстерскую контору Сената[482]. Возбужденные А. Я. Нестеровым уголовные дела против Михаила Косого были прекращены.

Однако падение Алексея Нестерова имело последствием не только освобождение М. А. Косого от уголовного преследования. Стремясь укрепить фискальскую службу, Петр I учредил 30 января 1723 г. должность генерал-фискала[483]. Обер-фискал становился отныне вторым лицом в иерархии ведомства. 22 февраля 1723 г. император определил в генерал-фискалы заслуженного фронтовика, бывшего командира Новгородского пехотного полка А. А. Мякинина[484]. В свою очередь, по предложению Алексея Мякинина 4 июня 1724 г. Правительствующий сенат назначил на пост обер-фискала М. А. Косого[485].

Насколько можно понять, бывший полковой командир и бывший каменщик вполне сработались. По крайней мере, дошедшие до нас письма А. А. Мякинина к Михаилу Косому от июня — июля 1724 г. выдержаны в отчетливо благожелательном духе[486]. Под началом А. А. Мякинина и М. А. Косого оказалась мощная служба, располагавшая разветвленной сетью территориальных органов. Согласно авторитетным данным И. К. Кирилова, в 1726 г. на фискальских должностях состояло 203 человека (без учета балтийских провинций). Должностные лица фискальской службы располагались тогда в 130 городах Российской империи: от Киева до Нерчинска и от Архангельска до Астрахани[487].

Впрочем, совместная деятельность Алексея Антоновича и Михаила Андреевича продлилась недолго. Оказавшись на правительственной должности, Михаил Косой, по всей очевидности, утратил ощущение реальности, вообразил себя всемогущим и принялся — значительно превышая свои полномочия — арестовывать московских купцов, заключая их в специально оборудованную домашнюю тюрьму. Более того: стремясь добиться от незаконно задержанных колодников признательных показаний, новоявленный обер-фискал стал держать их (вероятно, с целью лишения сна) в невиданных железных ошейниках с длинными спицами «и на концах кольца гремячие».

Трудно сказать, благодаря кому преступная деятельность М. А. Косого получила огласку, но уже 22 февраля 1725 г. Сенат указал освободить всех арестованных им лиц, а в его доме произвести обыск. Самого обер-фискала надлежало доставить в Санкт-Петербург. Заодно Сенат затребовал для ознакомления образцы применявшихся в домашней тюрьме «мучителских ошейников» (изобретенных, как вскоре открылось, самим Михаилом Андреевичем). Этим же сенатским указом был наложен арест на имущество М. А. Косого[488].

Как явствует из сенатского делопроизводства, особого указа об отстранении М. А. Косого от должности обер-фискала не издавалось, однако уже 5 июля 1725 г. на эту должность был назначен полковник Степан Кузодавлев[489]. Точную дату ареста Михаила Косого установить не удалось; вероятно, это произошло уже в конце февраля — начале марта 1725 г. Позднее режим содержания М. А. Косого под стражей оказался ужесточен: по сенатскому указу от 28 марта 1726 г. его было предписано «держать под крепким караулом и ни с кем разговоров иметь не допускать»[490].

Расследование «худых поступков» Михаила Косого не особенно затянулось. 2 марта 1727 г. по пяти эпизодам злоупотребления должностными полномочиями (включая истязания арестованных) Высокий сенат приговорил Михаила Косого к пожизненной ссылке в Сибирь с содержанием в Тобольске без определения к делам и к конфискации имущества. В качестве своего рода дополнительной санкции в приговоре был прописан запрет сибирскому губернатору принимать от бывшего обер-фискала какие-либо доношения[491]. Круг злоключений Михаила Андреевича замкнулся: по прошествии 40 с лишним лет он вновь оказался в дальних краях в статусе ссыльного.

В Сибири М. А. Косого ожидали новые превратности судьбы. Явственно не склонный афишировать еретические воззрения в тобольском обществе, Михаил Косой не нашел при этом ничего лучшего, как в начале 1728 г. обратиться с просьбой о благословении и назначении духовного отца к самому митрополиту Антонию. На беду Михаила Андреевича, в Тобольск вскоре поступило изданное в Москве сочинение покойного митрополита Стефана Яворского «Камень веры». В предисловии автор, руководивший некогда разбирательством дела Дмитрия Тверитинова, подробно изложил обстоятельства изобличения еретиков. Не был обойден вниманием в предисловии и Михаил Косой[492].

Ознакомившись с книгой, бдительный Антоний быстро установил идентичность посетившего его в дни Великого поста 1728 г. ссыльного фискала и упомянутого в трактате митрополита Стефана «злобесного» еретика М. А. Косого. Растревоженный митрополит доложил о ситуации в декабре 1729 г. Святейшему синоду, попросив заодно уточнить, принес ли Михаил Косой покаяние и снята ли с него анафема. Поскольку, как быстро выяснилось, никакого покаяния М. А. Косой не приносил, 7 апреля 1730 г. Антонию был направлен синодский указ, в котором предписывалось добиться у М. А. Косого публичного отречения от ереси, после чего разрешить его от наложенного в 1714 г. проклятия[493].

Торжества православия, однако, не получилось. Приглашенный в тобольский Успенский собор «при собрании многонародном духовных и светских персон» Михаил Андреевич — в отличие от глубоко почитавшегося им Д. Е. Тверитинова, прилюдно отрекшегося от еретических убеждений в феврале 1723 г., — по существу отказался принести покаяние. Разгневанный подобным поворотом дела митрополит Антоний предложил в доношении Синоду от 24 марта 1731 г. направить бывшего обер-фискала для дальнейшего отбывания ссылки в совсем глухие места, «на Обдоры между новокрещеных, из которых едва кто руского языка знает… где и слушать противного церкви святой учения его будет некому»[494].

В Синоде мнение Антония поддержали и в июле 1731 г. направили дело об упорствующем в ереси ссыльном для окончательного решения в Сенат. Правительствующий сенат, который столь длительное время игнорировал факт соборного проклятия Михаила Андреевича, на этот раз вынес приговор более суровый, нежели предлагали церковные власти. 13 августа 1731 г. Сенат осудил Михаила Косого к тюремному заключению с содержанием на хлебе и воде до принесения покаяния с последующей ссылкой в Обдорскую волость[495].

Время и обстоятельства кончины М. А. Косого установить к настоящему времени не удалось. Вероятнее всего, Михаил Косой (которому в то время было уже около 70 лет) не смог вынести тягот строгого заключения и вскоре завершил свои дни в тобольской тюрьме. Остается добавить, что в мае 1741 г. в Сенат поступила челобитная сына Михаила Андреевича Ивана Косого, в которой тот, упомянув о конфискации семейного имущества и о смерти отца в ссылке, просил «наградить его подаянием милости»[496]. Решение Сената по этому поводу неизвестно.

Так пролегла линия судьбы каменщика и фискала Михаила Косого. Появление в правительственной среде столь колоритной и вместе с тем столь одиозной фигуры явилось одной из граней бурного времени реформ первой четверти XVIII в. Только на заре империи безродный беглый ссыльный и соборно проклятый еретик мог оказаться в рядах высшей бюрократии России.

П. И. ЯГУЖИНСКИЙ

Грани личности и служебной деятельности[497]

Среди правительственных деятелей России XVIII в., с их неординарными карьерами и яркими судьбами особое место занимает П. И. Ягужинский. Худородный выходец из Немецкой слободы, достигший высших государственных должностей и графского титула, первый генерал-прокурор России Павел Иванович Ягужинский стал впоследствии одним из символов государственных преобразований Петра I.

Насколько удалось установить, первым к биографии П. И. Ягужинского обратился немецкий дипломат Г.‐А. Гельбиг. В своей книге «Русские избранники», анонимно изданной в 1809 г. в Тюбингене, Георг-Адольф Гельбиг поместил отдельный, хотя и вполне поверхностный очерк о Павле Ягужинском. Четыре года спустя несравненно более подробная и содержательная статья о П. И. Ягужинском вышла в составе «Деяний полководцев и министров Петра Великого» Д. Н. Бантыш-Каменского[498].

Впоследствии к жизни и деятельности П. И. Ягужинского обращались либо авторы, исследовавшие историю российской прокуратуры, либо авторы, писавшие статьи-персоналии для фундаментальных биографических словарей. Крупнейшей работой подобного рода следует признать статью А. А. Гоздаво-Голомбиевского 1901 г. Многолетний сотрудник и знаток фондов Московского архива Министерства юстиции, Алексей Гоздаво-Голомбиевский создал академически точную (хотя местами и спорную в интерпретации событий) и вместе с тем увлекательную по стилю биографию первого генерал-прокурора России[499].

Однако, несмотря на очевидные достижения предшественников, обстоятельства жизни и деятельности П. И. Ягужинского оказались прояснены к настоящему времени отнюдь не систематически. Настоящая статья являет собой попытку представить более целостное и достоверное изложение обстоятельств служебной карьеры и событий частной жизни П. И. Ягужинского как до занятия им должности генерал-прокурора, так и в период руководства российской прокуратурой (до 1726 г.). Источниковой основой статьи послужили главным образом документы, отложившиеся к настоящему времени в Российском государственном архиве древних актов (преимущественно в фондах «Кабинет Петра I» и «Сенат»).

О раннем периоде жизни Павла Ягужинского на сегодня известно немного. С легкой руки Д. Н. Бантыш-Каменского стало принято считать, что будущий генерал-прокурор родился в 1683 г. в семье музыканта в Польше, а в 1687 г. был привезен в Россию[500]. Между тем в выявленном автором военно-учетном документе 1720 г. родной брат П. И. Ягужинского Иван наименован «иноземцем стараго выезду»[501], как тогда обозначались иностранцы, либо родившиеся в Москве, либо являвшиеся потомками лиц, уже состоявших на русской службе. О рождении Павла Ягужинского в Москве упоминали также его современник датский посланник Ю. Юль и Г.‐А. Гельбиг[502]. В то же время много знающий П. В. Долгоруков отмечал, что отец Павла Ивановича был лифляндец[503]. Таким образом, вопрос о месте рождения П. И. Ягужинского (равно как о его этническом происхождении и о времени переселения его семьи в Москву) необходимо признать открытым.

Как бы то ни было, не вызывает сомнений, что отец Павла Ивановича Иоганн Евгузинский (Johan Ewguzinsky) прибыл в Москву в качестве органиста лютеранской церкви. Поселившееся в Немецкой слободе семейство Евгузинских-Ягужинских успешно адаптировалось на новом месте. Игру на органе Иоганн Евгузинский совмещал с руководством детским хором и преподаванием в протестантской школе. Благодаря хлопотам именно Ягужинского-старшего в 1692 г. в слободской кирхе установили закупленный в Слуцке новый орган[504].

Примечательно, что даже написание фамилии будущего генерал-прокурора установилось далеко не сразу. В первой трети XVIII в. фамилия Павла Ивановича имела несколько вариантов написания. В документах 1700‐х — начала 1720‐х гг. он фигурировал как «Егузинской», как «Ягузинской», как «Ягушинской» или — реже — вовсе как «Евгушинской». В выявленных автором многочисленных документах, подписанных Павлом Ягужинским в 1710‐х — первой половине 1720‐х гг., сам он именовал себя неизменно «Ягушинской». Павел Иванович поименован «Ягушинским» и в указе от 18 января 1722 г. о назначении его генерал-прокурором (в собственноручно же написанном Петром I черновом варианте указа — «Ягузинским»)[505]. Примечательно, что и первые биографы П. И. Ягужинского Г.‐А. Гельбиг и Д. Н. Бантыш-Каменский называли его «Ягушинским» («Jaguschinski»). Отчего к ХХ в. написание фамилии первого генерал-прокурора России закрепилось как «Ягужинский», совершенно неясно.

Достоверно известно, что П. И. Ягужинский имел упомянутого уже брата Ивана, сведений о котором сохранилось, впрочем, совсем немного. К настоящему времени удалось лишь установить, что в 1713 г. И. И. Ягужинский, состоявший на тот момент в чине майора в Сибирском пехотном полку, был отпущен из полка «за ранами» в Санкт-Петербург[506] (вероятнее всего, к брату Павлу). Скончался Иван Ягужинский (будучи уже полковником) в июле 1722 г.[507]

Что же касается будущего генерал-прокурора, то по молодости он вроде бы состоял пажом у боярина и посольского президента Ф. А. Головина[508], затем попал в услужение к Петру I. Не получив, судя по всему, никакого систематического образования, Павел Иванович впоследствии, по крайней мере, свободно изъяснялся на немецком[509] и на редкость грамотно писал по-русски[510].

Первый документ, проливающий некоторый свет на обстоятельства начальной карьеры генерал-прокурора, относится к 1706 г. Согласно «данной» от 9 июня 1706 г., царь Петр Алексеевич пожаловал во владение «иноземцу Павлу Евгушинскому, которой живет при дворе его, великого государя, за ево верную службу» остров на реке Яузе напротив Немецкой слободы[511]. Какие-либо подробности «верной службы» в документе, впрочем, не приводились[512].

Насколько можно понять, в первом десятилетии XVIII в. П. И. Ягужинский состоял при непрерывно перемещавшемся и непритязательном в быту Петре I в качестве полупридворного-полуслуги (осведомленный Юст Юль упомянул в 1710 г. о Павле Ивановиче как о «царском камердинере»[513]). Судя по всему, обладая живым умом, сообразительностью и расторопностью, Павел Ягужинский отличался притом компанейским нравом, коммуникабельностью и незаурядным обаянием. Не случайно Ф.‐В. Берхгольц позже емко упомянул об «императорском фаворите Ягужинском, которого русские обыкновенно называют „Павлом Ивановичем“»[514].

В силу этих своих качеств Павел Ягужинский оказался, вероятно, способен как повседневно обеспечивать царю эмоциональный комфорт, так и успешно выполнять разнообразные высочайшие поручения бытового свойства. В итоге Павел Иванович вошел в узкий круг ближайших помощников Петра I, получив возможность, по его собственным словам, пребывать «в постоянном неотлучении от царского величества»[515].

С формальной стороны в положении П. И. Ягужинского в этот период имелась одна странность. Дело в том, что малолюдный, военно-походный по организации и личному составу двор Петра I 1700‐х гг. составляли едва не поголовно гвардейцы, а вот Павел Иванович в гвардейских рядах до поры до времени не числился.

Данную ситуацию будущий император разрешил в конце концов радикальным образом: 26 ноября 1708 г. ни дня не служивший в армии П. И. Ягужинский был произведен сразу в капитаны Преображенского полка[516]. Таких чинопроизводственных щедрот не удостаивался, пожалуй, ни один «птенец гнезда Петрова». Виднейший царский фаворит «первого призыва» — А. Д. Меншиков — и тот многие годы номинально провел в «солдатстве», прежде чем достиг в 1701 г. звания поручика гвардии.

В качестве помощника Петра I П. И. Ягужинскому довелось принять участие в драматическом Прутском походе, когда вместе со всей армией он оказался в Прутском котле. Однако Павел Ягужинский не ограничился пребыванием близ царя в осажденном русском лагере, а выполнил ряд поручений, связанных с начавшимися 10 июля 1711 г. переговорами с турками. Именно Павла Ивановича («под образом присланного от господина генерала-фелтмаршала графа Шереметева офицера») Петр I направил утром 12 июля 1711 г. в турецкий лагерь с адресованной руководителю российской делегации П. П. Шафирову полномочной грамотой о заключении мира. В тот же день будущий генерал-прокурор (на этот раз вместе с будущим генерал-полицмейстером А. Э. Девиером) был вторично послан к Петру Шафирову с устным распоряжением царя, «чтоб оной договор [о мире] скоряе окончать и розменятца»[517]. В тогдашней весьма шаткой обстановке эти поездки вглубь расположения турецких войск легко могли обернуться для Павла Ягужинского пленением, а то и гибелью.

Участие П. И. Ягужинского в событиях на Пруте было по достоинству оценено Петром I. 3 августа 1711 г., вскоре после выхода русской армии из окружения Павел Ягужинский (одновременно с А. Э. Девиером) получил нововведенный чин генерал-адъютанта[518]. А незадолго до отправления в Прутский поход произошла и перемена в частной жизни Павла Ивановича: 1 февраля 1711 г. он вступил в брак с А. Ф. Хитрово. Свадьбу — при участии Петра I — отпраздновали в Москве, в хоромах М. П. Гагарина[519].

Ставшая женой П. И. Ягужинского Анна Хитрово происходила из возвысившегося во второй половине XVII в. старинного дворянского рода. Она приходилась внучкой окольничему А. С. Хитрово и троюродной правнучкой боярину Б. М. Хитрово. За супругой Павел Ягужинский получил обширные поместья, располагавшиеся в 12 уездах трех губерний.

В истории с женитьбой П. И. Ягужинского, думается, проявилась своеобразная линия кадровой политики Петра I — стремление породнить выдвинувшихся на русской службе иностранцев с представительницами старомосковских фамилий. В этом смысле брак Павла Ивановича «предвозвестил» брак А. И. Остермана, которого царь в феврале 1721 г. женил на Марфе Стрешневой, двоюродной правнучке царицы Евдокии Лукьяновны. Правда, в отличие от оказавшегося весьма прочным семейного союза Андрея Ивановича и Марфы Ивановны[520] брак П. И. Ягужинского и Анны Хитрово сложился неудачно, завершившись в августе 1723 г. крайне редким для тех времен разводом (с последующей отправкой бывшей жены в монастырь).

Обстоятельствам этого развода оказались специально посвящены целых три статьи — Н. И. Барсова, А. А. Гоздаво-Голомбиевского и А. И. Свирелина[521]. Первые два автора — профессиональные историки, признанные знатоки эпохи — посчитали, что развод явился со стороны Павла Ягужинского вынужденным шагом, связанным с многообразно неблаговидным поведением супруги. В самом деле, со страниц введенного в научный оборот Николаем Барсовым бракоразводного дела Анна Федоровна представала психически неполноценной, развратной и буйной особой.

Полностью восприняв (вслед за синодальными чиновниками 1720‐х гг.) версию инициатора развода П. И. Ягужинского, Н. И. Барсов и А. А. Гоздаво-Голомбиевский странным образом упустили из виду то обстоятельство, что все без исключения свидетельства о «зазорных» поступках Анны Ягужинской исходили от лиц, прямо зависимых от ее мужа, — холопов, крепостных и священнослужителей домовой церкви. В подобных (заведомо односторонних) свидетельствах усомнился единственно провинциальный краевед Алексей Свирелин. Критически рассмотрев представленные Павлом. Ягужинским в Синод доказательства «мерзостей» Анны Федоровны, А. И. Свирелин пришел к убедительному выводу об их глубокой сомнительности.

Дошедшие до наших дней письма Анны Ягужинской к жене А. Д. Меншикова Дарье Михайловне начала 1720‐х гг. сохранили и другие подробности семейной драмы. Умоляя Дарью Меншикову о заступничестве, Анна Федоровна сообщала и о насильственном разлучении ее с детьми, и о запрете распоряжаться собственным имуществом, и о бытовых лишениях[522]. Тем временем поиски Павлом Ягужинским улик для бракоразводного процесса приняли зловещие формы. По распоряжению известного своим обаянием и легкостью нрава генерал-прокурора, подвергли пыткам служившего у него управляющим дворянина Богдана Тыркова. Истязания имели целью склонить управляющего дать ложные показания об интимной связи с А. Ф. Ягужинской.

Ситуация получила, однако, непредвиденную огласку, и генерал-рекетмейстер В. К. Павлов попытался добиться рассмотрения челобитной об истязаниях Богдана Тыркова в Правительствующем сенате. В итоге Павел Иванович разволновался до такой степени, что принялся прямо на заседании Сената 20 декабря 1723 г. вырывать из рук генерал-рекетмейстера неприятный документ («ту челобитную из рук у него отъимал много»), утверждая в свое оправдание, «что де тот Тырков пожалован ему имянным указом, нет де ему, генералу-рекетмейстеру дела»[523]. Остается добавить, что П. И. Ягужинский пробыл разведенным совсем недолго, уже в ноябре 1723 г. вступив в брак с дочерью канцлера Г. И. Головкина Анной.

Возвращаясь к обстоятельствам служебной карьеры будущего генерал-прокурора, следует заметить, что в 1710‐х гг. П. И. Ягужинский начал все чаще получать от царя задания государственного характера. Первое задание такого рода оказалось дипломатическим. В конце 1713 г. Павел Ягужинский выехал со специальной миссией в Копенгаген. Вместе с послом В. Л. Долгоруковым он должен был добиться заключения российско-датской военной конвенции о совместных действиях против Швеции. Проходившие весьма напряженно переговоры завершились в итоге подписанием 6 марта 1714 г. такой конвенции (не претворенной, правда, впоследствии в жизнь)[524]. В 1713 г. царь пожаловал Павлу Ягужинскому 33 крестьянских двора (а также земли еще на 50 дворов) в Копорском уезде[525].

В 1716–1717 гг. Павел Иванович сопровождал Петра I и Екатерину Алексеевну в длительной поездке по Западной Европе. Совместное путешествие с царем повлияло на служебный статус Павла Ягужинского самым благоприятным образом. В октябре 1717 г., сразу по возвращении в Россию, П. И. Ягужинский был произведен в генерал-майоры.

Далее последовало новое высочайшее поручение. 2 июня 1718 г. Петр I возложил на Павла Ивановича контроль за созданием учреждений нового типа — коллегий[526]. Павлу Ягужинскому предстояло выступить в роли отчасти понудителя, отчасти — уже тогда — «государева ока». Согласно указу от 2 июня 1718 г., коллежские президенты ставились под надзор П. И. Ягужинского, перед которым они обязывались ежемесячно отчитываться о ходе формирования своих ведомств.

Не вызывает сомнений, что для выполнения этого поручения при П. И. Ягужинском была сформирована какая-то временная канцелярия, хотя, вероятно, с совсем небольшим штатом. По крайней мере, секретарь Юстиц-коллегии Г. С. Колхацкий указал в послужном списке 1737 г., что в 1718 г. он был прикомандирован к Павлу Ягужинскому «и был у дел, бывших тогда в ведомстве ево о учреждении колегиев и у репортов, подаваемых от него… о том учреждении его императорскому величеству»[527].

Трудно сказать, насколько удалось П. И. Ягужинскому ускорить отечественное государственное строительство конца 1710‐х гг. Учитывая дальнейшую карьеру Павла Ивановича, следует полагать, что поручение контролировать создание коллегий он, по крайней мере, не провалил. Как бы то ни было, в 1719 г. П. И. Ягужинского ожидало возвращение на дипломатическое поприще. В мае этого года Петр I направил генерал-майора вторым министром на Аландский конгресс.

На конгрессе, начавшемся на острове Аланд в Балтийском море в мае 1718 г., велись секретные российско-шведские мирные переговоры. Россию представляли Я. В. Брюс и А. И. Остерман. Завязавшиеся вполне динамично аландские переговоры начали вскоре затягиваться шведской стороной. Особенно ситуация ухудшилась после отъезда в августе 1718 г. одного из шведских уполномоченных — Георга Герца, инициатора конгресса и сторонника скорейшего заключения мира, — а также последовавшей в ноябре 1718 г. гибели Карла ХII.

В подобных условиях весной 1719 г. Петр I решил, не прерывая Аландского конгресса, послать Андрея Остермана в Стокгольм для предложения компромиссных условий мира напрямую королеве Ульрике-Элеоноре[528]. Для укрепления же российской делегации царь назначил на конгресс Павла Ягужинского[529]. Прибыв на Аланд только 7 июля 1719 г., Павел Иванович объективно не имел возможности что-либо переменить на безнадежно затухавших переговорах.

Ставший очевидным в начале августа 1719 г. неуспех миссии А. И. Остермана окончательно предопределил судьбу Аландского конгресса. 15 сентября 1719 г. российские уполномоченные покинули остров. Вопросами российско-шведских отношений снова занялись военные, обрушившие на Швецию осенью 1719 — весной 1720 г. череду опустошительных десантов.

Однако в то время, когда русские отряды громили шведские местечки на побережье Ботнического залива, П. И. Ягужинский оказался далеко от театра военных действий, в мирной Вене[530]. В столице Австрийской империи Павел Иванович появился в последних числах апреля 1720 г. в ранге чрезвычайного посланника. Продлившееся чуть менее года пребывание Павла Ягужинского в Вене не имело особенного успеха, так и не приведя к предполагавшемуся заключению русско-австрийского союзного договора.

Между тем наряду с исполнением официальных, протокольных обязанностей посланнику П. И. Ягужинскому довелось руководить одной из крупнейших тайных операций России XVIII в. В преддверии назначения генерал-прокурором перед Павлом Ягужинским была поставлена задача доставить в Россию бывшего резидента в Австрии А. П. Веселовского.

Не вдаваясь на этих страницах в подробности биографии Авраама Веселовского[531], следует лишь отметить, что посольство в Вене он возглавил в мае 1715 г. В феврале 1719 г., в ответ на высылку из России австрийского резидента Отто Плеера, имперские власти обязали А. П. Веселовского в течение восьми суток выехать из Вены.

Оставшись без должности, Авраам Веселовский сначала получил назначение резидентом ко двору ландграфа гессен-кассельского[532]. Но очень скоро в Петербурге передумали. Рескриптом от 3 апреля 1719 г. Аврааму Павловичу приказали возвращаться в Россию. В дороге Авраам Веселовский исчез.

В марте 1720 г., по указанию царя, канцлер Г. И. Головкин секретно уведомил всех российских послов о бегстве Авраама Веселовского, распорядившись при первой возможности арестовать его «яко изменника». Послам также надлежало сменить употреблявшиеся в переписке с бывшим резидентом шифры[533]. Между тем, резонно не полагаясь в таковом деле на дипломатов (равно как не рассчитывая добиться выдачи А. П. Веселовского официальным путем), Петр I запланировал и другие меры.

Судя по всему, именно по инициативе и при решающем участии царя была разработана, выражаясь по-современному, специальная операция, имевшая целью принудительно доставить Авраама Веселовского в Россию. Проблема заключалась в том, что требовалось не только установить местонахождение А. П. Веселовского, но и нелегально задержать его, а затем (также нелегально) провезти через несколько государственных границ. Все это грозило как столкновениями с национальными правоохранительными и судебными органами, так и международными осложнениями.

Тем самым операция нуждалась, с одной стороны, в надежном дипломатическом прикрытии, с другой — в эффективном руководстве на месте. В итоге задача вернуть беглого резидента образовала негласную часть венской программы П. И. Ягужинского. Выработанный, очевидно, в марте 1720 г. сценарий тайной операции в дальнейшем, естественно, не раз корректировался. Так, 4 апреля 1720 г. Петр I дополнительно предписал еще не доехавшему до места назначения Павлу Ягужинскому попытаться блокировать счет А. П. Веселовского в венском банке. В письме от 13 июня 1720 г. царь указал П. И. Ягужинскому обещать за содействие в поимке Авраама Павловича внушительную премию в 20 тысяч ефимков[534]. Для непосредственного же проведения разыскных и силовых мероприятий Петр I командировал в распоряжение Павла Ивановича майора Ю. И. Гагарина (получившего на время операции псевдоним Вольский). Под началом майора была сформирована группа численностью по меньшей мере из трех человек.

Уже в конце июня 1720 г. П. И. Ягужинскому удалось получить сведения, что беглый резидент пребывает в окрестностях Франкфурта-на-Майне. Не теряя времени, Павел Иванович направил туда Ю. И. Гагарина с его группой. Вероятно, щедро оплаченная из секретных сумм российского посольства информация оказалась верной.

В середине июля 1720 г. в указанном районе один из сотрудников группы полковник Энслин (псевдоним Бердышевский) вышел на след Авраама Веселовского. В окончательной идентификации А. П. Веселовского, укрывшегося под вымышленным именем, Энслину помог встреченный им на постоялом дворе некий майор Шенк, служивший когда-то в российской армии. В шифрованном донесении Павлу Ягужинскому от 28 июля 1720 г. полковник сообщил, что в проезжем «кавалере Фрелихе» Шенк уверенно опознал «безделного крещеного жида», который «в его время был секретарем у князя Меншикова»[535].

Энслин установил маршрут «кавалера Фрелиха» до местечка Бирген. Оттуда Авраам Павлович переместился в Гессен-Кассель. Кольцо вокруг беглеца сжималось. В августе 1720 г. царские агенты вели за ним уже постоянное наблюдение. Со дня на день капкан должен был захлопнуться. П. И. Ягужинский успел даже санкционировать раздачу участникам захвата бывшего резидента части имевшихся при нем денег[536].

И все-таки Аврааму Веселовскому сопутствовала удача. Предупрежденный кем-то в последний момент о западне, он спешно выехал в Гамбург, где сумел скрыться от преследователей. Тайная операция провалилась.

Сложившаяся неудачно не только в секретной, но и (как уже говорилось) в официальной части венская миссия оказалась последним дипломатическим опытом Павла Ягужинского допрокурорского периода. Вернувшись в Россию в апреле 1721 г., Павел Иванович не получил никакого назначения. Так продолжилось до 18 января 1722 г., когда Петр I собственноручно начертал: «В генералы-прокуроры Павла Ягузинского…»[537] 22 января 1722 г. П. И. Ягужинский был произведен в генерал-лейтенанты. Бывший царский камердинер окончательно вошел в ряды высшей бюрократии Российской империи.

Как же складывалась деятельность Павла Ягужинского в должности генерал-прокурора Сената, во главе новоучрежденной прокуратуры России? Осветить этот сюжет с исчерпывающей полнотой на сегодня не представляется возможным — по причине утраты основного комплекса документов канцелярии генерал-прокуратуры за 1722–1727 гг. Однако, благодаря образцово сохранившемуся протокольному и указному делопроизводству Правительствующего сената за 1722–1727 гг., имеется возможность установить все случаи, когда Сенат выносил решения как по представлению непосредственно генерал-прокурора, так и по представлениям прокуроров коллегий и надворных судов. Именно сенатская документация позволила с надлежащей достоверностью и отчетливостью реконструировать направления деятельности генерал-прокуратуры России в первое пятилетие ее существования.

Не останавливаясь на этих страницах на общей характеристике линий компетенции генерал-прокуратуры (что было предпринято в рамках иной работы)[538], необходимо коснуться тех из них, в рамках которых наиболее отчетливо проявилась деятельность П. И. Ягужинского. Первой таковой линией явилась передача Павлом Ягужинским Сенату высочайших указов и повелений. Напрямую не предусмотренная в законодательстве, эта линия компетенции превращала генерал-прокурора, образно говоря, не только в «око», но и в «уста» самодержца.

Согласно указным книгам и протоколам Сената, в 1722 — январе 1725 г. Павел Ягужинский огласил шесть адресованных сенаторам указов и повелений Петра I: четыре — в 1722 г. и два — в 1723 г.[539] За 1724 г. ни один случай оглашения Павлом Ивановичем именных указов и повелений в сенатском делопроизводстве зафиксирован не был. Примечательно, что по содержанию направленные в Сенат через генерал-прокурора высочайшие повеления носили преимущественно узкораспорядительный характер.

Так, оглашенное П. И. Ягужинским 21 июня 1723 г. императорское указание касалось покупки и последующей реставрации доставленной из Швеции некогда трофейной русской пушки времен Ивана Грозного; оглашенное 22 сентября 1723 г., — покупки таких же привозных мортир литья 1654 г. Уместно заметить, что в первой половине 1720‐х гг. зачитывание высочайших указов и повелений отнюдь не являлось исключительной прерогативой Павла Ягужинского. Этим в указанное время занимались и другие лица (наиболее часто А. В. Макаров, А. Д. Меншиков, П. А. Толстой).

Еще одну линию компетенции генерал-прокуратуры (закрепленное в ст. 10 закона «Должность генерала-прокурора» от 27 апреля 1722 г.[540] право инициативы по вопросам совершенствования устройства и функционирования государственного аппарата и по социально-экономической тематике) П. И. Ягужинский воплотил на практике при жизни Петра I всего дважды. В августе 1722 г. генерал- и обер-прокуроры выступили с идеей осуществить масштабную проверку финансовой деятельности ответственных за различные сборы подьячих за истекшее трехлетие. Наконец в октябре 1724 г. П. И. Ягужинский и обер-прокурор И. И. Бибиков подали обширный проект о реорганизации сенатской канцелярии[541].

Нельзя не отметить, что после кончины Петра I Павел Иванович стал использовать право выдвижения инициатив значительно чаще[542]. Так, в октябре 1725 г., по инициативе Павла Ягужинского, Сенат подал императрице обширный доклад о необходимости снижения налогового бремени на крестьян[543]. В наибольшей же мере позиция первого генерал-прокурора по вопросам государственного строительства и социально-экономической политики отразилась в представленной им Екатерине I в 1726 г. «Записке о состоянии России», в которой предлагался комплекс мер по улучшению внутреннего положения страны[544].

Значительно чаще, нежели выдвижением предложений по совершенствованию государственного аппарата и улучшению социально-экономической ситуации, П. И. Ягужинский в первой четверти XVIII в. занимался представлением Сенату доношений нижестоящих прокуроров. В сенатской документации 1722–1724 гг. удалось выявить 13 эпизодов, когда сенаторы принимали связанные с такими представлениями решения[545]. Кроме того, по меньшей мере в одном случае, когда генерал-прокуратура представила в Сенат доношение нижестоящей прокуратуры, никакого решения по нему принято не было[546] (вероятнее всего, таковых эпизодов было больше).

Весьма примечательно, что Павел Ягужинский целенаправленно пытался уклониться от участия в следственных мероприятиях в период осуществления генерал-прокуратурой предварительного расследования «дела фискалов»[547]. Не испытывавший, по всей вероятности, ни малейшей склонности к судебно-следственной деятельности Павел Иванович сумел для начала добиться фактической передачи расследования прокурору Военной коллегии Е. И. Пашкову, а затем поспособствовал передаче дела из генерал-прокуратуры в производство Розыскной конторы Вышнего суда.

Не менее примечательно, что надзорная линия деятельности генерал-прокуратуры — базисная в ее компетенции — проявилась на практике в 1722–1725 гг. весьма слабо. В сенатской документации того времени отразилось всего два эпизода, когда руководители прокуратуры напрямую протестовали по поводу решений Сената. Оба эпизода имели место в 1722 г., и оба были связаны с обер-прокурором Г. Г. Скорняковым-Писаревым[548]. Что же касается протестов генерал-прокуратуры на решения Сената, вынесенных на рассмотрение императора (что предусматривалось в той же ст. 2 «Должности генерала-прокурора»), то таковых протестов не удалось выявить ни одного.

Отсутствие в сенатском делопроизводстве ноября 1722 — декабря 1725 г. каких-либо следов «протестаций» генерал-прокуратуры затруднительно интерпретировать с полной определенностью. Нельзя исключить, что после 1722 г. во взаимоотношениях с Сенатом генерал-прокуратура просто сменила тактику. «Обжегшись» на примере угодившего под суд за нарушение порядка на заседаниях Сената Г. Г. Скорнякова-Писарева, Павел Ягужинский заодно с новым обер-прокурором И. И. Бибиковым сумели выработать эффективный механизм разрешения спорных вопросов еще на стадии подготовки сенатских решений, что и позволило в дальнейшем избегать громогласных формальных протестов.

Однако более вероятным представляется, что Павел Ягужинский изначально занял в отношении Сената позицию целенаправленной бесконфликтности. В обстановке первой половины 1720‐х гг., когда вознесенный на один из высших постов империи П. И. Ягужинский оставался очевидным «чужаком» в среде правящей элиты, а здоровье Петра I год от года ухудшалось, портить отношения с входившими в состав Сената влиятельнейшими сановниками означало готовить себе крушение карьеры. Вот почему П. И. Ягужинский, исправно передавая на рассмотрение Сената доношения нижестоящих прокуроров, ни разу не взялся обозначать собственную позицию, в чем-либо перечить сенаторам.

Что хотелось бы сказать в заключение? История возвышения Павла Ягужинского являет собой уникальный для петровских времен случай, когда вхождение лица в круг высшей бюрократии оказалось обусловлено не его военными, дипломатическими или административными заслугами, не его знатностью или родственными связями, не выдающейся ученостью, а просто длительным пребыванием в непосредственном окружении главы государства. В этом отношении Павла Ягужинского следует признать первым в обширной череде классических «фаворитов» XVIII в.

Вместе с тем П. И. Ягужинский не был ни бездарностью, ни вовсе ординарной личностью, ни безликим статистом. Неоспоримо, что Павел Иванович обладал и разносторонним умом, и приемлемой для того времени образованностью, и способностью к государственному мышлению. Немаловажно и то, что он, в отличие от многих иных «птенцов гнезда Петрова», ни разу не обвинялся в преступлениях против интересов службы, никогда не подвергался уголовному преследованию[549].

Разумеется, Павел Ягужинский являлся малоподходящей кандидатурой для должности генерал-прокурора в строгом понимании ее смысла. Не имевший ни юридической подготовки, ни опыта административно-судебной деятельности, совершенно несведущий в практическом законоведении П. И. Ягужинский заведомо не был способен осуществлять полноценный надзор за законностью ни в стенах Правительствующего сената, ни тем более во всем государственном аппарате. Однако, будучи облечен неограниченным доверием Петра I, досконально знавший его требования к чиновникам и его представления о «государственной пользе», Павел Ягужинский был, несомненно, способен исполнять в Сенате роль «ока государева» в узком смысле, то есть осуществлять повседневный контроль за работой сенаторов.

В этом отношении определение П. И. Ягужинского на должность генерал-прокурора возможно трактовать как типичное «политическое назначение», когда соответствующему должностному лицу вовсе не обязательно обладать специальными познаниями или профильным опытом в порученной ему области деятельности. Что же касается весьма осторожного поведения Павла Ягужинского в Сенате, то оно, вероятнее всего, устраивало Петра I. Как представляется, император направил в Сенат П. И. Ягужинского именно как человека, с одной стороны, лишенного авторитарных наклонностей, а с другой — органически чужеродного для сенаторского круга.

Что бы там ни было, именно под руководством Павла Ягужинского произошло становление прокуратуры России, превращение ее во влиятельное ведомство. И совсем не случайно в ноябре 1724 г., на самом исходе жизни, Петр I вписал упоминание о прокурорах начальной строкой в свой распорядок занятий государственными делами: «Дни прокурором: поутру пред назначенным днем езды в Сенат зимою, а летом воскресные утра о делах, которые время терпят. А которые не терпят, всегда время»[550].

Часть III. Преступления и наказания

БЕЗОПАСНОСТЬ РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА В НАЧАЛЕ XVIII В.[551]

…Забыв страх Божий и государев указ, пытал у себя в доме… в ночи всякими жестокими пытками.

Исковая челобитная. 1703 г.

Ходят воры и разбойники великим собранием и многие села и деревни разбили и пожгли.

Доношение в Сенат. 1711 г.

На всем протяжении истории Российского государства не было периода, когда русский человек мог бы ощущать себя в полной безопасности. Из века в век повседневная явь таила для личной неприкосновенности россиянина немало угроз. Разумеется, по мере развития правовой системы, государственного и социального устройства как набор самих угроз, так и степень опасности каждой из них многократно варьировались. Иными словами, в 2013 г. житель нашей страны находится в перекрестье не совсем тех же угроз, в каких находился его предок в 1713 г. Вместе с тем вполне очевидно, что применительно ко всем временам угрозы для безопасности личности в нашей стране могут быть сведены к трем разновидностям: угрозы, исходящие от криминального мира; угрозы, исходящие от особо влиятельных в социуме лиц («сильных персон», как их именовали в XVIII в.), и угрозы, исходящие от государства[552].

Что касается первой разновидности угроз, то общеизвестно, что в любую эпоху в любом обществе неизбежно складывается круг лиц, для которых преступная деятельность становится постоянным источником дохода. Вопрос лишь в том, каким уровнем могущества обладает криминальный мир, насколько велика вероятность столкновения с его представителями для рядового обывателя в том или ином пространстве в определенный момент истории. В свою очередь, степень повседневной защищенности человека от угроз со стороны преступного мира зависит главным образом от трех факторов: во-первых, от меры совершенства системы правовых норм (или системы судебных прецедентов), предусматривающих ответственность за преступные посягательства на безопасность личности; во-вторых, от эффективности правоохранительной деятельности государства; в-третьих, от поведения самой личности, которая теми или иными своими действиями способна спровоцировать направленное против себя преступление (криминологи называют это «виктимным поведением»)[553].

Кроме того, здесь необходимо иметь в виду еще одно обстоятельство. Несложно понять, что преступная среда особенно укрепляется в кризисные периоды развития общества, когда происходят масштабные социальные потрясения — затяжные войны, революции, экономические катаклизмы. В такие периоды, с одной стороны, усиливается приток в преступный мир обездоленных людей, утративших прежние социальные связи и возможность добыть средства к существованию привычной трудовой деятельностью, а с другой — снижается эффективность правоохранительной деятельности государственного аппарата[554].

Степень угроз безопасности личности, исходящих от «сильных персон», зависит в первую очередь от двух факторов: от закрепления в национальной системе законодательства положения о равенстве всех граждан (или подданных) перед законом и судом и от наличия в стране нормально функционирующих судебной и правоохранительной систем. Пока в законодательстве не будет прописан отмеченный принцип равенства, представители привилегированных социальных групп будут иметь немало возможностей избегать ответственности за противоправные действия — особенно направленные против лиц из менее привилегированных слоев общества. Однако и нормативное закрепление принципа равенства может остаться в большей мере декларативным, если безопасность личности не будет ограждаться независимым судом, а также прокуратурой и следственными органами, одинаково устойчивыми как к коррупционным соблазнам, так и к воздействию «административного ресурса».

Наконец, государство способно угрожать безопасности человека с двух сторон. Во-первых, в национальном законодательстве могут быть недостаточно прописаны (или до поры до времени не прописаны вовсе) процессуальные гарантии прав личности — совокупность правовых норм, ограждающих права личности в судопроизводстве (прежде всего в уголовном). Недостаточное закрепление в законодательстве процессуальных гарантий неизбежно открывает путь легальному произволу со стороны правоохранительных и судебных органов (в первую очередь со стороны политической полиции). Например, важнейшую нормативную предпосылку Большого террора 1937–1938 гг. образовало печально известное Постановление Президиума ЦИК СССР от 1 декабря 1934 г. «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов», которое по существу аннулировало процессуальные гарантии прав лиц, обвиняемых в государственных преступлениях (и которое было отменено лишь в 1956 г.).

Во-вторых, безопасности личности могут угрожать многообразные незаконные действия представителей власти — в первую очередь в формах злоупотребления должностными полномочиями и вымогательства взяток. В этом случае единственным сценарием ограждения человека от подобных угроз следует признать (как и в ситуации с «сильными персонами») надлежащее функционирование правоохранительной и судебной систем. Кроме того, здесь особую роль приобретает также нормальная постановка внутриведомственного контроля, а в силовых ведомствах — еще и эффективная деятельность подразделений собственной безопасности.

Переходя к обозрению угроз для безопасности русского человека в начале XVIII в., прежде всего необходимо вспомнить, что в ту пору Россия вела изнурительную войну со Швецией. Одновременно в стране создавалась невиданно многочисленная «регулярная» армия, реализовывалась колоссальная судостроительная программа, «в чистом поле» ударными темпами велось строительство Санкт-Петербурга и Таганрога. В итоге массы трудового люда оказались придавленными разорительным гнетом все новых и новых налоговых платежей и казенных отработок.

Наряду с этим год за годом десятки тысяч людей принудительно и бесповоротно отрывали от обжитых мест, от привычного круга занятий, чтобы отправить кого в солдатчину, кого — в чернорабочие «великих строек» на окраинах державы. Не случайно в судебных делах 1700‐х гг. были зафиксированы весьма критические суждения рядовых россиян о тогдашней внутренней политике Петра I: «Какой де это царь, мироедец, выел свое царство все»; «Какой де он государь, всех вытаскал в службу, а царство запустошил»[555]. Понятно, что в подобной обстановке приток новых лиц в криминальную среду был неизбежен.

Как же складывалась повседневная ситуация с защищенностью российского подданного от посягательств со стороны преступного мира в 1700–1710‐х гг.? С одной стороны, действовавшее тогда законодательство (в первую очередь базисные акты — Уложение 1649 года и Новоуказные статьи «о татебных, разбойных и убийственных делах» 1669 года) сколь всесторонне, столь и решительно ограждало безопасность личности, содержало значительное количество норм, предусматривавших строгую ответственность за любые посягательства на жизнь, здоровье, достоинство и имущество частных лиц свободного состояния. С другой стороны, в государственном аппарате России в начале XVIII в. отсутствовали какие-либо органы, специализировавшиеся на раскрытии преступлений и охране общественной безопасности.

Более того: в описываемый период эффективность правоохранительной деятельности государства безусловно снизилась — после ликвидации в 1702 г. старинных губных изб, в компетенцию которых как раз входило противодействие тяжким и особо тяжким преступлениям против личности в уездных городах и сельской местности. Обуздание преступности осложнилось и в связи с мобилизациями в действующую армию стрельцов и пушкарей из местных гарнизонов. Хотя и не на постоянной основе, но эти служилые люди нередко привлекались для несения полицейской службы в городах.

Таким образом, в первые десятилетия XVIII в. русский человек оказался под защитой лишь местных воевод (комендантов) с горсткой служилых да воинских команд, изредка посылавшихся в сельскую местность для искоренения разбоев. Между тем угрожать безопасности подданных московского царя было кому. Укрепившийся в обстановке военного лихолетья преступный мир проявлял себя чем дальше, тем все более дерзко.

Так, в июле 1711 г. генерал-губернатор и генерал-фельдмаршал, герцог Ижорский А. Д. Меншиков с тревогой известил Правительствующий сенат, что по Санкт-Петербургской губернии «в разных местех ходят воры и разбойники великим собранием и многие села и деревни разбили и пожгли». Попутно открылось, что направить против разбойников некого, поскольку в уездных городах «служилых людей ныне нет»[556]. Впрочем, как явствует из сенатских документов, настоящий криминальный террор, обрушившийся на северо-западные уезды, встревожил власти по единственной причине: непрерывные нападения банд полностью парализовали сбор и отправку рекрутов и денежных сборов. Участь оставшихся без всякой защиты от преступников тысяч крестьян ни герцога Александра Меншикова, ни господ сенаторов особенно не волновала.

Криминальные бесчинства были характерны отнюдь не только для Санкт-Петербургской губернии. Вполне сходная криминальная обстановка сложилась в ту пору и в Центральной России. В феврале 1710 г. в коллективной челобитной дворяне Клинского, Волоколамского и Можайского уездов извещали царя, что «приезжают разбойники многолюдством со всяким боевым ружьем… и разбивают и пожигают многия села и деревни днем и ночью, и побивают многих людей до смерти и животы их [имущество]… берут без остатку, и баб и девок увозят с собою для ругателства»[557].

Дошло до того, что управитель Московской губернии В. С. Ершов испытывал колебания, стоит ли вообще перемещаться по вверенному региону. Когда в августе 1711 г. встал вопрос о встрече управителя с Петром I в Смоленске, Василий Семенович поделился с царем опасениями, что поездке могут помешать «болшия разбойническия артели… которыя ныне около Вязмы и повсюду зело тяжки суть»[558]. Уж если затруднительно было обеспечить безопасность проезда по большим дорогам самого управителя губернии, то что говорить о защищенности передвижений крестьян, купцов и ремесленников!

Не лучше обстояло дело и в самой Москве. В январе того же 1711 г. почти в центре города средь бела дня нападению шайки бандитов подвергся переводчик Посольского приказа, знаменитый впоследствии А. И. Остерман. Несмотря на то что Андрей Иванович ехал в сопровождении офицера и нескольких солдат и сам был вооружен парой пистолетов, он оказался избит и дочиста ограблен[559].

Бедственная ситуация с защитой россиян от криминала не менялась на всем протяжении первых двух десятилетий XVIII в. Как откровенно констатировал Петр I в именном указе от 19 марта 1719 г., «тати и разбойники… не унялись и чинят до сего времяни повсюду… мучителства бесчеловечныя и разорения, ездя многолюдством вооруженною рукою, горше прежняго»[560]. Удивляться этому не приходится: пока шла Великая Северная война, проблема повседневной безопасности подданных неизменно оставалась на самой периферии внимания царя-реформатора.

Переходя к рассмотрению угроз для безопасности русского человека, которые исходили в начале XVIII в. от «сильных персон», прежде всего необходимо вспомнить, что в те годы весомая доля населения нашей страны относилась к категории феодально зависимых лиц. Круг этих лиц составляли крепостные крестьяне и холопы (к описываемому времени их правовые статусы заметно сблизились). Сотни тысяч этих людей не были никак ограждены законом от любых действий своих владельцев (которые являлись по отношению к ним поголовно «сильными персонами»). И хотя в действовавшем в 1700–1710‐х гг. законодательстве отсутствовали нормы, прямо допускавшие возможность убить собственного холопа или рабыню (подобно ст. 89 Пространной редакции Русской Правды или ст. 11 Двинской уставной грамоты 1397–1398 гг.), существа дела это не меняло.

Жизнь и здоровье, честь и достоинство (равно как и половая неприкосновенность) крепостных и холопов зависели исключительно от доброй воли их хозяев. Тем самым повседневная защищенность этих лиц от любых форм произвола владельцев отсутствовала как таковая. Какие насилия и унижения терпели феодально зависимые русские люди в помещичьих усадьбах и за высокими заборами господских дворов в городах, уже никогда не будет известно: ни заявлений в суд, ни мемуаров они не писали.

Однако 300 лет назад нападкам феодала мог подвергнуться не только его холоп или крепостной. «Сильная персона» могла обратить свой высокий гнев на любого рядового россиянина. Так, в сентябре 1703 г. проживавший в Перемышльском уезде помещик М. В. Желябужский заподозрил нескольких крестьян соседнего помещика Г. С. Богданова в поджоге хлебов. Подав по этому поводу исковую челобитную местному воеводе, Михаил Желябужский решил, однако, не терять времени даром и начал собственное расследование. Захватив и силком доставив подозреваемых крестьян в свою усадьбу, Михаил Васильевич со всей решительностью приступил к поискам истины: «…Забыв страх Божий и государев указ, пытал у себя в доме с людми своими в ночи всякими жестокими пытками… бил плетми нагих во многие перемены».

Особенно досталось крестьянину Лукьяну Шурупову, которого Михаил Желябужский «на виске [дыбе] держал многие часы и на стрясках руки ломал, и кнутом бил, и огнем жег, и всякое нехристиянское ругателство чинил, что и заплечные мастеры [палачи] не чинят»[561]. Несмотря на то что устройство домашнего застенка напрямую подпадало под действие ст. 88 гл. 21‐й Уложения 1649 г. (по которой частное дознание воспрещалось производить даже в отношении вора, задержанного с поличным), никаких последствий для М. В. Желябужского этот дикий эпизод не имел. Более того: в 1711 г. Михаил Васильевич возглавил фискальскую службу при Сенате (непосредственную предшественницу прокуратуры России), а в 1722 г. стал судьей Московского надворного суда.

Что касается угроз для безопасности русского человека, которые исходили в начале XVIII в. от государства, то здесь необходимо в первую очередь иметь в виду, что в тогдашнем российском законодательстве процессуальные гарантии прав личности были прописаны в минимальной степени. В уголовном судопроизводстве в те времена господствовал разыскной процесс, при котором функции расследования, обвинения, защиты, принятия судебного решения (а заодно и функция исполнения приговора) соединялись в компетенции одного и того же органа власти. В подобных условиях человек, необоснованно обвиненный в совершении преступления (особенно тяжкого или особо тяжкого), имел немного шансов доказать свою невиновность.

Наиболее устрашающим для любого россиянина было в 1700–1710‐х гг. оказаться обвиненным в государственных преступлениях (к числу которых относились, в частности, любые негативные высказывания в адрес верховной власти). Поскольку подобные дела возбуждались исключительно по заявлениям («изветам») частных лиц (агентурного аппарата в России тогда еще не существовало), а свидетелей, как правило, не находилось, то судебный процесс превращался чаще всего в соревнование физической выносливости изветчика и обвиненного. Несмотря на различие в процессуальном статусе, изветчика и обвиненного попеременно пытали до тех пор, пока либо первый не сознавался, что «затеял то ложно», либо второй не признавал вмененный ему эпизод преступной деятельности[562].

Как бы то ни было, угроза оказаться на дыбе по ложному обвинению в «непристойных словах» или в разбое являлась для русского человека в начале XVIII в., безусловно, не самой актуальной. Гораздо в большей мере подданные московского царя рисковали тогда пострадать от злоупотреблений представителей власти. И злоупотребления эти, как явствует из сохранившихся документов, носили массовый и повсеместный характер.

Например, азовский ландрихтер П. В. Кикин так описывал в 1709 г. поведение разосланных по уездам многочисленных сборщиков и наборщиков: «…Не бывало того дня, чтобы не было в каждой деревни сборщиков 5 или 6 человек. А всякий, приехав, бьет и грабит и подводы и кормы емлет и денги сбирает… в свою ползу, как хочет, и от того уездными людьми сверх настоящих платежей ставливалось убытков впятеро или болше»[563].

А вот что сообщали фискалы Великого Устюга в доношении в Сенат от 28 августа 1712 г. о бесчинствах подьячих и солдат, направленных для сбора недоимок в Устюжский уезд: «…Они, подьячие и солдаты, приехав в волости… бьют без милости и тиранскими муками мучат: вешают в дыбы и на козле плетми свинцовыми бьют и огнем стращают. И в церковной трапезе батожьем и на козле бьют ругателски руки и ноги и зубы ломают. И многих жен за власы волочили и нагих девиц водили, также многих жен блудным воровством силно бесчестили»[564].

Предпринимало ли тогдашнее руководство нашей страны какие-либо меры для защиты россиян от такой угрозы? Предпринимало, и довольно активно. Тем более что субъективно Петр I неизменно относился к виновным в преступлениях по должности непримиримо. Достаточно сказать, что в 1700‐х — первой половине 1710‐х гг. были изданы законы, которыми, в частности, за любые поборы с населения вводилась смертная казнь.

Да и в распорядительных актах царь отнюдь не проявлял снисходительности к мздоимцам. Скажем, 30 ноября 1708 г. будущий император указал провести проверку деятельности наборщиков рекрут, специально оговорив, что если кто-то из них окажется уличен во взяточничестве, то «таких надобно повесить»[565]. На борьбу с должностной преступностью была приоритетно нацелена и учрежденная в 1711 г. мощная фискальская служба.

Однако все эти решительные меры имели весьма ограниченный эффект. Необходимо признать, что в начале XVIII в. для русского человека угрозы, исходившие от произвола должностных лиц, были почти столь же актуальны, как и угрозы, исходившие от представителей криминального мира. В повседневном измерении ворвавшиеся в деревню разбойники были немногим страшнее нагрянувших по государеву указу лихоимцев. И от обоих этих угроз рядовой россиянин оставался почти в равной мере беззащитен.

О чем хотелось бы сказать в заключение? В современной России много, очень много нерешенных проблем. Немало этих проблем связано и с обеспечением безопасности граждан. Далеко не все благополучно обстоит с реализацией столь многообразно закрепленных в действующем законодательстве процессуальных гарантий прав личности, с раскрываемостью преступлений, с защитой свидетелей и потерпевших, с «чистотой рядов» сотрудников правоохранительных органов. Так что в нынешние времена среднестатистический житель нашей страны вряд ли чувствует себя надежно защищенным как от преступного мира, так и от злоупотреблений власти.

Все это так. Но, тем не менее, думается, что никто из нас не возьмется сегодня набивать на компьютере строки, подобные тем, которые в далеком июле 1718 г. продиктовал домовому подьячему генерал-фельдмаршал граф Борис Петрович Шереметев: «Москва так состоит, как вертеп разбойничь: вся пуста, толко воров множитца, и непрестанно казнят…»[566]

«ВЗЯТКОВ НЕ ИМАЛ, А ДАВАЛИ В ПОЧЕСТЬ…»

Взяточничество в России от царя Алексея Михайловича до царя Петра Алексеевича[567]

…А без дарственного воздаяния не может Москва делать никаких дел.

Игумен Троицкого Телетова монастыря Ефрем. 1699 г.[568]

Правдою служи — кость гложи.

Старинная русская пословица[569]

Взятки в России брали всегда. Брали подьячие и воеводы XVII в., ландрихтеры и коменданты XVIII, асессоры и губернаторы XIX, комиссары и инспекторы XX. Менялись названия чинов, должностей, менялись правители, менялись учреждения, менялось государственное устройство. Неизменной оставалась взятка.

Тем не менее за свою многовековую историю феномен взяточничества претерпел в России значительную эволюцию. Оно то разрасталось, охватывая едва не весь корпус государственных служащих, то теряло повсеместную распространенность. От века к веку менялись и формы взяток, и способы их вымогательства. Какие же особенности имело это прискорбное явление во второй половине XVII — первой четверти XVIII в.?

С формально-юридической точки зрения к середине XVII в. в отношении поборов с населения сложилась весьма своеобразная ситуация, в центре которой находилось понятие «посул» (с его разновидностями «поминками» и «почестью»). Представляя собой добровольное частное вознаграждение должностному лицу, имевшее изначально легальный характер, посул начал постепенно, но неуклонно криминализоваться в XV в. Процесс криминализации завершился с принятием Судебника 1497 года, согласно ст. 1, 33 и 38 которого получение посула безоговорочно воспрещалось — хотя никакой санкции за это и не назначалось[570].

В XVII в. позиция законодателя стала менее однозначной. С одной стороны, в отличие от вышеупомянутого Судебника, в Уложении 1649 года, надолго превратившемся в ключевой элемент российской системы законодательства, посул как таковой прямо не запрещался. Согласно нормам, закрепленным в гл. 10‐й, 21‐й и 25‐й Уложения, должностные лица подлежали уголовной ответственности, только если принятие посула обусловило совершение ими иных преступных деяний (от вынесения неправосудного приговора до служебного подлога)[571]. С другой стороны, во множестве нормативных актов второй половины XVII в. (в первую очередь в наказах различным должностным лицам) посул, как и прежде, безоговорочно возбранялся[572], но при этом получение «чистых» посулов не грозило какими-либо санкциями.

Подобная законодательная невнятица привела к тому, что принятие посулов стало в XVII в. de facto легальным явлением. Никак нормативно не регламентированный посул прочно укоренился как в центральных, так и в местных административно-судебных органах. Дело дошло до того, что расходы на подкуп должностных лиц всех уровней стали открыто фиксироваться в финансовой документации.

Так, 11 февраля 1664 г. монастырский стряпчий Аввакум Прокофьев бесстрастно внес в расходную книгу запись о том, что «[обедали] Рейтарского приказу дьяка Григория Богданова жена да Болшого приходу подьячево Якова Чернцова жена, да Сибирского приказу подьячей Аникей Семенов с женой… А куплено про них на обед гусь, утенок, поросенок, часть говядины, куренок, дано 17 алтын 2 денги». Более крупная выплата имела место 6 января 1665 г., когда стряпчий отметил, что подьячему приказа Костромской четверти Григорию Емельянову было дано «от очные ставки от записки с беглым Кирилова монастыря крестьянином с Левкою Софоновым… рубль 16 алтын да дьяку Миките Патрикееву рубль»[573]. Внушительная по тем временам сумма досталась двоим приказным просто за должное оформление протокола очной ставки! А земский целовальник Совьевской волости Вятского уезда 16 января 1675 г. лаконично отметил в расходной книге: «Судной избы подьячие Иван Вершинин, Гаврило Панов взяли 8 денег на вино»[574].

Те структурные подразделения органов власти, в производство которых не поступали распорядительные и судебные дела, стали во второй половине XVII в. полуофициально именоваться бескорыстными повытьями. Назначение в такое повытье являлось основанием претендовать на повышение жалованья. К примеру, подьячий Посольского приказа Л. Т. Протопопов, подав в 1698 г. челобитную об увеличении оклада, специально подчеркнул, что в его повытье «к поживлению дел нет»[575].

Формы поборов с населения в XVII в., как, впрочем, и ныне, отличались изрядным многообразием. Должностные лица брали в ту пору не только деньгами, но и продуктами питания, спиртными напитками, а случалось, и предметами домашнего и хозяйственного обихода. Так, в 1684 г. для продвижения дела по земельному спору стряпчий Переславль-Залесского Данилова монастыря просил прислать ему для передачи подьячим Поместного приказа «винца с ведерочку добраго»[576]. А жители Мурома жаловались в челобитной 1695 г., что за разрешение административных и судебных дел воевода требовал с них «многие посулы деньгами и огуречным семянем, и анисом», а сверх того вымогал рогожи, горшки, корыта, ведра, бочки[577].

«Аппетиты» государственных служащих XVII в. были таковы, что даже стряпчие, представлявшие в судах интересы отнюдь не бедствующих монастырей, и те оказывались подчас в затруднительном положении. Например, в одном из писем 1684 г. упомянутый стряпчий Данилова монастыря сетовал, что «не задружены у нас приказные люди, всяк просит, а поделиться нечем». В другом письме стряпчий жаловался, что «ко мне… всего в присылке рубль, и из того рубля не знаю, на дела бумаги покупать или дьяком и подьячим от дел давать»[578]. В общем, неудивительно, что в законе от 30 января 1699 г. Петр I прямо обосновал расширение полномочий органов городского самоуправления необходимостью освободить тяглых горожан от «многих к ним воеводских и приказных людей обид… и поборов и взятков»[579].

На первый взгляд картина — беспросветная. Между тем, если посмотреть на дело в более широком контексте, то ситуация окажется отнюдь не столь однозначной и далеко не одномерной. Представляется, что во второй половине XVII в. ее заметно смягчали два обстоятельства: во-первых, корпус государственных гражданских служащих отличался в ту пору малолюдством, а во-вторых, эти немногочисленные тогдашние служащие в массе своей обладали по-настоящему высокой квалификацией.

В XVII в. чиновников на Руси было в самом деле немного. В 1640‐х гг. в огромной стране, раскинувшейся от смоленских рубежей до бассейна реки Колымы, на все семимиллионное население приходилось всего-то 1611 правительственных служащих[580]. Между тем задачи, стоявшие тогда перед государственным аппаратом, были обширны и многообразны. Постепенно оправляясь от потрясений Смутного времени, страна интенсивно наращивала военный потенциал, вела все более активную внешнюю политику, отлаживала финансовую систему.

Выдающийся знаток отечественного Средневековья С. Б. Веселовский так писал об управленцах XVII в.: «…Это были сметливые мужики, хорошо усвоившие путем практики технику дела… Связанные тесными и постоянными сношениями с управляемым населением, подьячие не только знали все тонкости и мелочи письмоводства, но и все детали дела. Они прекрасно знали, насколько приблизительно повысится кабацкий доход какого-нибудь Можайска, если через него пройдут на государеву службу ратные люди; как отразятся ранние заморозки на торговле Устюга или мелководье — на ярмарке Нижнего, где какой урожай, и где хорошо идут какие промыслы»[581].

Поступая на службу, как правило, 12–14-летними подростками, сотрудники тогдашних правительственных учреждений проходили многолетнюю практическую учебу, становясь в итоге настоящими профессионалами канцелярского труда[582]. Не имея возможности обучаться в университетах, которых в России в ту пору не было, государственные служащие XVII в. с лихвой компенсировали отсутствие теоретической подготовки обширностью прикладных знаний (например, в области законоведения), умением ориентироваться в хитросплетениях ведомственных компетенций и приказного документооборота.

Так, ординарный служитель дипломатического ведомства мог в те времена исполнять обязанности и референта, и шифровальщика, и стенографа, нередко — каллиграфа (по давней традиции текст отправляемой за рубеж грамоты, независимо от объема, необходимо было писать на одном листе)[583]. Служащие Поместного приказа имели познания в математике, практическом законоведении, почвоведении, владели основами картографии и землемерного дела. Если учесть, что лиц, владевших элементарной грамотой, было в те времена совсем немного (к примеру, в 1686 г. даже среди посадских людей Москвы грамотных насчитывалось 23,6 %[584]), то подобную квалификацию в самом деле нельзя не счесть высокой.

В таких условиях общераспространенность практики частных подношений должностным лицам следует признать в немалой степени оправданной. Среднестатистический житель России XVII в. мог годами вообще не соприкасаться с представителями государственной власти. Если же этот житель претендовал — по собственной инициативе — на рассмотрение какого-то своего обращения в приказе или приказной избе, то в этом случае он действительно имел определенные основания «отблагодарить» подьячего за его ту самую высокую профессиональную подготовленность.

Другое дело, если государственный служащий занимался откровенным вымогательством. Подобное поведение воспринималось уже как однозначно неприемлемое, порождало общественное возмущение и жалобы. Не случайно уже с 1670‐х гг. наряду с термином «посул» в отечественном законодательстве время от времени употребляется и термин «взятка». Насколько удалось установить автору статьи, он был впервые использован в законе от 28 февраля 1677 г. об организации деятельности таможенных голов и целовальников[585].

Как явствует из контекста нормативных актов и материалов судебной и административной практики, «взятка» как раз и стала означать частное вознаграждение должностному лицу, получение которого было сопряжено с вымогательством. К примеру, докладывая о результатах служебной проверки, дьяк А. А. Курбатов писал в марте 1700 г. главе Оружейной палаты Ф. А. Головину, что подьячий Тихон Беляев «с клятвой говорил, что взятков… наглостию своею никаких не бирывал, а что, по давней обыклости… ему давали в почесть, то он при[н]имал»[586]. Впрочем, поначалу никакого ужесточения ответственности за получение «взяток» по сравнению с традиционными «посулами» законодатель не предусмотрел.

Ситуация резко переменилась в первом десятилетии XVIII в. Задавшись целью создать идеально устроенное «регулярное» государство, Петр I не мог, конечно, оставить без внимания органически неприемлемую в таковом государстве традицию поборов с населения. И за искоренение поборов всех видов царь решительно взялся как в законодательном, так и в организационном направлении.

Первый законодательный гром для взяточников грянул в январе 1704 г., когда был издан подзабытый ныне закон об организации Ижорской канцелярии рыбных ловель. Этот нормативный акт не ограничился стереотипным запретом на получение служащими взяток, а определил, что «за те взятки… учинена будет смертная казнь»[587]. Впервые в истории отечественного права за сам факт принятия взятки, вне зависимости от совершения в дальнейшем других преступлений, устанавливалось уголовное наказание.

Новаторская законодательная линия нашла продолжение спустя чуть более года в законе от 20 февраля 1705 г., регламентировавшем порядок набора рекрутов. Согласно ст. 1 и 18 данного закона, смертная казнь грозила рекрутским наборщикам за получение взяток, даже не сопряженное с иными противоправными деяниями[588]. Однако, при всем том, что оба этих нормативных акта знаменовали собой резкий поворот в позиции законодателя, они носили по существу локальный характер, распространяясь лишь на сравнительно узкий круг должностных лиц. Ситуация оставалась неизменной еще почти 10 лет.

И вот 25 августа 1713 г. был издан закон, затронувший всех многочисленных чиновников, направляемых в регионы. Наряду с традиционным предписанием исполнять свои обязанности «безпосульно» закон воспрещал заниматься поборами с населения на собственное проживание и передвижение. В качестве единственной санкции за подобные действия определялась смертная казнь с конфискацией имущества[589].

Не прошло и полутора лет, как 23 декабря 1714 г. Петр I утвердил закон, ставший, как представляется, наиболее радикальным отечественным нормативным актом по борьбе со взяточничеством за четырехсотлетие XVI–XIX вв. Этот документ, под действие которого подпадали теперь уже все без изъятия должностные лица, запрещал получение каких бы то ни было частных вознаграждений. Его нарушение грозило телесным наказанием с конфискацией имущества или вовсе смертной казнью[590]. Взятка и посул сливались отныне в единый, безоговорочно и жестко караемый состав преступления.

Наконец, достойно упоминания, что предписания сурово карать за получение взяток оказались внесены в проект Уложения Российского государства, которое разрабатывалось в 1723–1726 гг. при активном личном участии Петра I и должно было заменить Уложение 1649 года. Согласно ст. 4 и 5 гл. 9‐й кн. 3‐й проекта Уложения (источниками которых послужили прежде всего законы от 25 августа 1713 г. и от 23 декабря 1714 г.), за получение различных видов взяток назначалась смертная казнь или наказание кнутом с конфискацией имущества[591]. Однако после кончины первого российского императора работа над проектом Уложения так и не была завершена.

Наряду с радикальным обновлением нормативной основы борьбы со взяточничеством царь Петр Алексеевич предпринял в том же направлении и ряд не имевших аналогов мер организационного характера. Во-первых, на искоренение взяточничества была нацелена созданная в 1711 г. могущественная фискальская служба. В ст. 2 утвержденного царем 17 марта 1714 г. базисного закона «О фискалах, их должности и действии» специально оговаривалось, что представителям службы надлежит выявлять «всякие взятки…»[592].

Во-вторых, Петр I сделал попытку опереться в противодействии взяточничеству на широкие круги населения. Здесь необходимо вспомнить прежде всего многообразно примечательный закон от 23 октября 1713 г., первоначальный проект которого царь написал собственноручно. Он закреплял право любого жителя страны — «от первых даже до земледелцоф» — извещать о «грабителях народа», то есть о взяточниках и казнокрадах, непосредственно монарха. Согласно этому закону, сообщившего истину доносителя ожидало невиданное вознаграждение — все имущество виновного и даже его чин[593].

В развитие этих норм 11 июня 1715 г. появился закон, которым регламентировался порядок обращения к властям по поводу взяток, полученных все теми же чиновниками, отправленными на места. В указе предписывалось «без всякого страха» сообщать о подобных фактах в письменной форме либо губернаторам, либо напрямую в Правительствующий сенат[594].

Кроме того, тогдашнее руководство страны уделяло неусыпное внимание информированию государственных служащих и населения в целом о содержании направленных против взяточничества нормативных актов. Для начала следует отметить, что «переломный» закон от 23 декабря 1714 г., под страхом смерти возбранявший любые взятки, был незамедлительно отпечатан, разослан по регионам и поступил в свободную продажу[595]. В 1719 г. этот закон был повторно обнародован в составе сборника нормативных актов[596].

Не довольствуясь этим, 2 мая 1720 г. Сенат распорядился собрать со всех правительственных служащих подписки об ознакомлении с текстом закона. Ознакомлению с ним — аналогично под расписку — впредь подлежали все лица, принимаемые на государственную службу[597]. Не остался в забвении и закон от 25 августа 1713 г., направленный против поборов со стороны командируемых чиновников. 8 июня 1720 г. Сенат обязал губернаторов и провинциальных воевод вывесить списки этого указа в людных местах в городах и сельской местности, а также организовать зачитывание указа вслух в приходских церквах каждое воскресенье после литургии[598].

Итак, в законодательной и организационной сферах на протяжении первых двух десятилетий XVIII в. в России были предприняты беспрецедентные меры по противодействию взяточничеству. Каков же оказался практический эффект от исполнения грозных законов, каковы были итоги деятельности вездесущих фискалов, обуздали ли «грабителей народа» обращенные к царю жалобы?

Прежде всего, стоит отметить, что из попытки организовать прямое информирование главы государства о случаях взяточничества толку вышло мало. Обеспечить широкое непосредственное участие правителя в поддержании законности было реально разве что в удельные времена, но никак не во втором десятилетии XVIII в. По крайней мере, автору данной статьи не довелось встретить ни единого уголовного дела о взяточничестве, возбужденного после обращения частного лица на имя государя.

А вот деятельность фискальской службы по разоблачению взяточников следует признать вполне эффективной. К примеру, только за июль — сентябрь 1713 г. фискалы выявили трех взяточников среди должностных лиц: комендантов Соли Галицкой и Скопина, а также командированного в Суздальский уезд переписчика крестьянских дворов. Именно фискальская служба вскрыла факты взяточничества со стороны таких «птенцов гнезда Петрова», как сенатор Я. Ф. Долгоруков, губернатор М. П. Гагарин, вице-губернатор А. А. Курбатов[599].

Очевидная загвоздка возникла, однако, с практической реализацией суровых законодательных актов о пресечении взяточничества. Прежде всего, нельзя не обратить внимание на крайнюю ограниченность случаев уголовного преследования должностных лиц только лишь по обвинению во взяточничестве. Среди изученных автором многочисленных судебных дел первой четверти XVIII в. таковых удалось выявить буквально единицы. Однако и в этих случаях в петровское время взятки продолжали рассматриваться — вполне в духе Уложения 1649 года — не сами по себе, а почти исключительно в увязке с обусловленными их получением преступлениями против интересов службы и правосудия.

Одним из немногих чисто «взяточных» процессов того времени стал состоявшийся в 1711 г. суд над дьяком Д. И. Новиковым, обвиненным во взятках с откупщика Л. М. Чижова. Хлопотавший о получении подряда на ремонт Яузского моста Лукьян Чижов вручил дьяку в общей сложности 400 рублей, чтобы «был бы добр». После не особенно затяжного судебного разбирательства опрометчиво пообещавший откупщику «во всяких делах чинить всякое вспоможение» Данила Новиков был в декабре 1711 г. приговорен Сенатом к наказанию кнутом и штрафу в 1400 рублей[600].

В 1712 г. за взятки попал под суд гвардии поручик Н. Т. Ржевский. Выходец из многократно ветвившегося старинного рода, восходившего к удельным князьям Смоленской земли, поручик Никита Ржевский был в октябре 1707 г. направлен Петром I в союзную Речь Посполитую на должность российского коменданта Полоцка. Получив под команду небольшой гарнизон, Никита Тимофеевич должен был на своем направлении наглухо перекрыть сухопутную и речную доставку товаров и продовольствия в принадлежавшую тогда еще шведам Ригу.

Однако с выполнением государева поручения дело у Никиты Ржевского не заладилось. Воспользовавшись относительно автономным положением, Никита Тимофеевич занялся неуемным личным обогащением. Избрав в качестве посредника некоего «полоцкого жида» Авраама Рубанова, потомок удельных князей принялся вступать в переговоры с купцами и регулярно предоставлял некоторым из них, говоря современным языком, «зеленый коридор» в сторону Риги. Разумеется, небезвозмездно.

11 июня 1712 г. уже отданный под суд Никита Ржевский подал царю повинную, в которой признал факт пропуска в Ригу за взятки шести купеческих судов с товарами[601]. Спустя месяц в летнем войсковом лагере под Санкт-Петербургом был созван военный суд («кригсрехт») под председательством генерал-майора А. А. Головина. 16 июля 1712 г. судьи единодушно приговорили Н. Т. Ржевского за получение взяток к смертной казни[602].

Поскольку приговор строевому офицеру вступал в законную силу только после утверждения царем, материалы кригсрехта были в сентябре 1712 г. направлены Петру I. Высочайшее утверждение состоялось 8 апреля 1714 г.: вместо смертной казни Н. Т. Ржевский присуждался к наказанию кнутом, конфискации имущества и бессрочной ссылке в Сибирь. В том же месяце перед строем полка Никита Ржевский был «кладен на плаху к смертной казни и по свободе от смерти учинено наказание, бит кнутом»[603].

Последним должностным лицом, жестоко поплатившимся в первой четверти XVIII в. исключительно за взяточничество, оказался ярославский фискал А. И. Никитин, ставший одним из фигурантов грандиозного «дела фискалов», расследовавшегося в 1722–1723 гг. Обвиненный в получении взяток с жителей Ярославля, Алексей Иванович Никитин был в сентябре 1722 г. впервые допрошен в следственной канцелярии генерал-прокуратуры. Поскольку он упорно отрицал предъявленные обвинения, 3 декабря 1722 г. его отправили в застенок.

Не стерпев дыбы и семи ударов кнутом, Алексей Никитин признался в четырех эпизодах получения взяток на общую сумму 111 рублей (плюс бочонок вина)[604]. В трех случаях фискал получил вознаграждение за преступное должностное бездействие. А вот бурмистр Борисоглебской слободы Родион Горбунов вручил в феврале 1722 г. Алексею Ивановичу 40 рублей, чтобы «он, Никитин, не часто приезжал к нам в слободу… и не чинил бы нашим слобожаном каких напрасных нападок и раззорения»[605].

Полученные с ярославцев деньги и вино дорого обошлись Алексею Никитину. 22 января 1724 г. Вышний суд приговорил А. И. Никитина к смертной казни с конфискацией имущества. Впрочем, император смягчил приговор, заменив казнь «политическою смертию». Два дня спустя, 24 января 1724 г., на эшафоте, установленном на Троицкой площади Санкт-Петербурга, Алексею Никитину дали 25 ударов кнутом, вырвали ноздри и отправили на вечную каторгу[606].

Однако печальной стороной российской действительности первой четверти XVIII в. явилась не только крайняя избирательность уголовной репрессии в отношении взяточников. Не меньшие проблемы оказались порождены теми изменениями в корпусе государственных гражданских служащих и в построении государственного аппарата, что произошли в результате проведения административных реформ Петра I.

Во-первых, государственных служащих стало значительно больше, а государственный аппарат стал более разветвленным. Если в 1640‐х гг. один «приказной служитель» приходился на 4,4 тысячи жителей, то в 1710‐х гг. — уже на 2,9 тысячи. Особенно резко возросло количество служащих в местном звене системы управления. Если в 1640‐х гг. на всю Россию таковых насчитывалось 774 человека, то в 1710‐х гг. (при двукратном увеличении населения) — 4082[607]. В итоге к началу 1720‐х гг. среднестатистический российский житель вынужден был соприкасаться с представителями государственной власти заведомо чаще, нежели его предок, живший в середине XVII в.

Во-вторых, заметно ухудшился качественный состав чиновничества. Множество новооткрытых вакансий заполнили лица, далеко не лучшим образом подготовленные к управленческой и судебной деятельности. Как справедливо отметил в диссертационной монографии будущий академик М. М. Богословский, на исходе 1710‐х гг. «приходилось пускать в дело служилый персонал далеко не первой физической свежести и сомнительной нравственной чистоты». К примеру, «в числе этого персонала, отпущенного из Разрядного стола в Юстиц-коллегию, были дряхлые и больные старики, лица, находившиеся под следствием в преступлениях по должности и, наконец, кандидаты, которые оказались „хотя и добрыми людьми“, но с одним недостатком — не умеющими грамоте»[608].

В подобных условиях лучшие традиции приказной службы, восходившие корнями к XVII в., оказались нарушены. Всесторонне подготовленные профессионалы канцелярского труда времен Московского царства остались без достойных преемников в государственном аппарате Петербургской империи. А вот привычка к поборам с населения в бюрократической среде благополучно сохранилась (если не приумножились) — утратив, однако, в условиях «преображенной России» какую бы то ни было оправданность.

Тем не менее итоги правления царя и императора Петра I в части противодействия взяточничеству вряд ли стоит оценивать однозначно негативно. Издание грозных законов 1713 и 1714 гг., пусть и не воплощенных надлежащим образом в судебной практике, означало коренной перелом позиции отечественного законодателя в вопросе о допустимости частного вознаграждения должностным лицам. Отныне любые поборы с населения оказались окончательно и бесповоротно выведены за рамки правового поля, превратились в строго караемый состав преступления. И не случайно, что в подметном письме, поднятом в ноябре 1724 г. у стен Зимнего дворца и дошедшем до Петра I, среди прочего лаконично констатировалось: «А взятки [ныне] отрешены…»[609]

ПРИЛОЖЕНИЕ

Ярославский фискал Алексей Никитин был одним из немногих людей, осужденных в первой четверти XVIII в. просто за факт получения взяток. В сентябре 1722 г. он был впервые допрошен в следственной канцелярии генерал-прокуратуры. Поскольку он упорно отрицал предъявленные обвинения, 3 декабря 1722 г. его отправили в застенок. Не стерпев дыбы и семи ударов кнутом, Алексей Никитин признался в четырех эпизодах получения взяток на общую сумму 111 рублей (плюс бочонок вина). При повторной пытке присутствовал лично император Петр I. Вышний суд приговорил его к смертной казни с конфискацией имущества, однако государь заменил ее «политической смертию».

24 января 1724 г. на эшафоте, установленном на Троицкой площади Санкт-Петербурга, Алексею Никитину дали 25 ударов кнутом, вырвали ноздри и прямо оттуда отправили на вечную каторгу.

Приговор Вышнего суда, вынесенный 22 марта 1724 г. обвиненному в получении взяток бывшему ярославскому фискалу А. И. Никитину[610]

По указу его императорского величества, присудствующие в суде господа сенаторы, генералитет, штап- и обор-афицеры от гвардии, слушав взнесенной ис канторы капитана Пашкова выписки и учиненного о бывшем ярославском фискале Никитине приговору, что он, Никитин, преступая его императорского величества указы и презирая фискалскую должность, брал от разных дел взятки, а имянно: 1) с ярославца Федора Серого за непечатанье ящиков, в которых збиралась денежная казна, пять рублев; 2) за неотдачю для продажи на кружечной двор гнилого табаку дватцать рублев; 3) с откупщика Матвея Нечаева за недонос о печатех денег шесть рублев, вина десять ведр; 4) з борисоглебцов Ивана Лодыгина за свод караулу сорок рублев; 5) с Федора Горбунова, чтоб он, Никитин, не часто к ним в слободу приезжал и нападков и разорения им не чинил, сорок рублев, в чем он, Никитин, и с розыску винился. И за то ево преступление и за вышеозначенные взятки согласно разсудили: по силе вышеписанных 1713 и 1714‐го годов указов, казнить ево, Никитина, смертью, а движимое и недвижимое имение ево взять на его императорское величество, чтоб на то смотря, другим так чинить было неповадно.

Иван Бахметев Александр Бредихин

Алексей Баскаков Семен Блеклой

Иван Дмитреев-Мамонов Иван Головин

граф Андрей Матвеов Иван Бутурлин

генваря 22 1724

ПЕТР I КАК ВЕРШИТЕЛЬ ПРАВОСУДИЯ[611]

В хрестоматийно известном трактате «Правда воли монаршей во определении наследника державы своей», впервые опубликованном в 1722 г., между иного читается весьма примечательный фрагмент, в котором изложены обязанности образцового государя. Учитывая официозный характер трактата (автором которого прежде общепринято было считать Феофана Прокоповича), следовало бы ожидать, что первейшей среди этих обязанностей окажется забота о внешней безопасности государства[612]. Однако попечение о воинском деле оказалось, как ни неожиданно, помещено лишь на второе место: «Також и да будет крепкое и искусное воинство на защищение всего отечества от неприятеля»[613].

На первое же место в ряду высочайших обязанностей составитель «Правды воли монаршей» поставил заботу монарха о правосудии: «Да будут же поддании в безпечалии, должен царь пещися да будет истинное в государстве правосудие на охранение обидимых от обидящих»[614]. Выходит, одобривший публикацию трактата Петр I полагал, что занятия судопроизводством более важны, нежели занятия по устроению армии и столь любезного его сердцу флота? Или приведенные строки являлись всего лишь риторикой, не отражавшей ни подлинные воззрения, ни реальные приоритеты в деятельности первого российского императора?

Тема личного участия Петра I в отправлении правосудия доныне специально не освещалась ни правоведами, ни историками. В частности, она оказалась почти никак не затронута в двух современных монографиях, авторы которых углубленно осветили многие проблемы как функционирования судебной системы, так и развития уголовного и уголовно-процессуального законодательства России петровского времени[615]. Между тем без прояснения означенной темы невозможно систематически представить, с одной стороны, правительственную деятельность Петра I, а с другой — функционирование государственного механизма России в конце XVII — первой четверти XVIII в. Итак, какое же место занимала судебная практика в круге занятий первого российского императора?

Прежде всего необходимо отметить, что в законодательстве конца XVII — первой четверти XVIII в. порядок непосредственного участия российского монарха в судопроизводстве регламентировался фрагментарно[616]. Исключением являлось лишь более детальное регулирование его участия в военно-уголовном процессе[617]. Здесь необходимо вспомнить именной указ от 3 марта 1719 г., в котором устанавливалось обязательное утверждение царем смертных приговоров, вынесенных военными судами лицам, имевшим офицерское звание[618]. Этот порядок был изменен в самом конце правления Петра I: согласно высочайшей резолюции от 11 ноября 1724 г., наложенной на доклад Военной коллегии, на утверждение императора должны были впредь поступать смертные приговоры, вынесенные только старшим офицерам[619]. В данном случае с формально-юридической стороны монарх выступал в качестве высшей ревизионно-решающей инстанции.

Кроме того, нельзя не вспомнить и Наказ «майорским» следственным канцеляриям от 9 декабря 1717 г., в котором закреплялось санкционирование главой государства применения пыток в отношении подследственных из числа должностных лиц гражданской администрации от вице-губернатора и выше, а также в отношении старших и высших офицеров[620]. Назначение пыток высокопоставленным лицам допускалось в России только с разрешения монарха, несомненно с весьма давних времен, однако лишь в 1717 г. эта процедура впервые оказалась прописана de jure. Наряду с этим именным указом от 7 марта 1721 г. на обязательное утверждение царя было предписано направлять приговоры, вынесенные Сенатом по делам о казнокрадстве[621]. В именных указах от 17 марта 1714 г. и от 19 декабря 1718 г. об укреплении инстанционности в судопроизводстве было в общем виде обозначено положение монарха как суда четвертого (высшего) звена[622].

Необходимо отметить, что в ст. 6 именного указа от 19 декабря 1718 г. дополнительно оговаривалось, что на рассмотрение царя могли передаваться исключительно те судебные дела, разрешение которых вызвало затруднения у Правительствующего сената. В свою очередь, согласно ст. 4 того же указа и ст. 4 «Должности Сената» в редакции от декабря 1718 г., дела могли поступать в судебное производство Сената лишь по распоряжению монарха. Сходный порядок был закреплен и в ст. 4 «Должности Сената» в редакции от 27 апреля 1722 г. (в которой прописывалась также процедура передачи соответствующих высочайших указаний через генерал-рекетмейстера)[623].

Наконец, невозможно обойти упоминанием подборку законодательных актов 1700–1718 гг., в которых устанавливался особый порядок судопроизводства по делам о государственных преступлениях и о преступлениях против интересов службы и предусматривалось личное участие царя в возбуждении подобных дел. Причем это высочайшее вмешательство обуславливалось непосредственным обращением подданных.

Своеобразие ситуации в данном случае заключалось в том, что, хотя традиция обращения подданных к монарху (право челобитья) существовала, как известно, с глубокой древности, эта процедура длительное время никак не регламентировалась. Первая таковая регламентация — в виде ограничения права челобитья — последовала в России лишь в середине XVII в., в связи с внесением в ст. 20 гл. 10‐й Уложения 1649 г. нормы о запрете частным лицам обращаться к царю, минуя центральные органы («в приказе не бив челом»)[624]. В последующем законодательстве XVII в. данный запрет не повторялся.

В первом из означенных актов 1700–1718 гг. — именном указе от 2 февраля 1700 г. — речь шла о праве подданного извещать непосредственно верховную власть о «великих государственных делах»[625]. При всей нечеткости приведенной формулировки возможно с уверенностью предположить, что под «великими государственными делами» Петр I подразумевал в данном случае как популярные в те годы предложения об увеличении государственных доходов, так и сообщения об особо важных государственных преступлениях. Тем самым в законе от 2 февраля 1700 г. впервые в истории российского права оказалось прямо закреплено (хотя и в расплывчатой форме) право подданных обращаться непосредственно к монарху с сообщением о преступлении[626].

Данная линия нашла продолжение в именном указе от 23 октября 1713 г., собственноручно написанном Петром I. В этом законе закреплялось право любого жителя страны — «от первых даже до земледелцоф» — извещать непосредственно монарха о «грабителях народа» (то есть о преступной деятельности должностных лиц всех уровней)[627]. В изданном два месяца спустя именном указе от 23 декабря 1713 г. подданным дозволялось сообщать лично царю о таких преступлениях, как умысел на «государское здоровье», оскорбление «высокомонаршей чести», бунт и измена, что являлось очевидной конкретизацией формулировки о «великих государственных делах» из именного указа от 2 февраля 1700 г.[628] Своего рода синтезом отмеченных указов 1713 г. явился именной указ от 25 января 1715 г. Здесь Петр I сформулировал знаменитые «три пункта», содержавшие составы особо тяжких преступлений, о подготовке или совершении которых только и допускалось напрямую извещать верховную власть. В первых двух пунктах (почти в полном соответствии с именным указом от 23 декабря 1713 г.) фигурировали государственные преступления: посягательство на жизнь самодержца, измена и бунт. В третьем пункте речь шла о казнокрадстве[629]. По смыслу рассмотренных законодательных актов самодержец выступал (в оговоренных случаях) в роли инициатора уголовного преследования.

Остается добавить, что впервые закрепленный в именном указе от 23 октября 1713 г. особый порядок судопроизводства по делам о преступлениях против интересов службы сохранялся до издания именного указа от 19 января 1718 г., по которому из вышеприведенного списка 1715 г. был по существу исключен третий пункт[630]. Окончательно же третий пункт именного указа от 25 января 1715 г. утратил силу в связи с изданием именного указа от 19 декабря 1718 г. об укреплении инстанционности в судопроизводстве. Согласно ст. 7 названного указа, заявления о казнокрадстве надлежало подавать ординарным порядком в фискальские органы[631].

Примечательно, что и в проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг. было внесено (в подготовленную в октябре 1723 г. ст. 42 гл. 2‐й кн. 1) законодательное предположение о допустимости извещать непосредственно монарха именно по первым двум пунктам именного указа от 25 января 1715 г. В качестве альтернативы заявление по этим пунктам предписывалось подавать в канцелярию Сената[632]. Рассмотренными законодательными актами исчерпывалась нормативная основа участия самодержца в российском судопроизводстве конца XVII — первой четверти XVIII в.

Как же складывалось участие Петра I в судопроизводстве на практике? Для начала следует отметить, что, несмотря на длительные поиски в архивных фондах и опубликованных сборниках документов, автору не удалось к настоящему времени выявить ни единого эпизода участия первого российского императора в судебном разрешении гражданских дел.

Известно, правда, два случая, когда Правительствующий сенат направлял на высочайшее рассмотрение дела о жалованной части наследства скончавшихся высших должностных лиц, не имевших наследников первой очереди. 31 марта 1721 г. царю было представлено дело о соответствующей части наследства покойного сенатора Т. Н. Стрешнева, а 22 сентября того же года — о наследстве покойного президента Военной коллегии А. А. Вейде[633]. Однако в обоих эпизодах речь шла, строго говоря, не о вынесении судебных решений (поскольку отсутствовал судебный спор), а об определении дальнейшей судьбы населенных имений, ранее пожалованных названным лицам Петром I.

Напротив, к уголовному судопроизводству первый российский император испытывал устойчивый интерес на протяжении многих лет, нередко принимая участие как в судебном, так и в досудебном производстве по различным делам. Монарх-реформатор возбуждал уголовное преследование, принимал решения о мерах пресечения, допрашивал обвиняемых и свидетелей, санкционировал различные следственные действия (прежде всего применение пыток), выносил или — чаще — утверждал приговоры.

Затруднительно в точности сказать, насколько широко оказались реализованы на практике нормы законодательных актов 1700–1718 гг. об особом порядке судопроизводства по делам о государственных преступлениях и о преступлениях против интересов службы. Статистика подобного рода в те времена не велась. По всей видимости, сосредоточенному на решении военных, дипломатических и финансовых вопросов, нередко болевшему Петру I было чаще всего недосуг лично выслушивать заявления подданных о государственных и должностных преступлениях.

Одним из явственно немногих примеров реализации на практике норм именных указов от 25 января 1715 г. и от 19 декабря 1718 г. об особом порядке судопроизводства по государственным преступлениям явился эпизод с холопом прапорщика Т. С. Скобеева Акимом Ивановым. Подслушав откровения хозяина об особенностях бытового поведения Петра I, холоп пришел 17 апреля 1721 г. в царскую резиденцию в селе Преображенском, где объявил «слово и дело» караульному офицеру. Изветчика незамедлительно препроводили к царю. И хотя Петр I резонно счел извет «неважным», он направил дело на рассмотрение в Тайную канцелярию, которая и приговорила 1 мая 1722 г. излишне болтливого Тимофея Скобеева к телесному наказанию[634].

Особый порядок судопроизводства по делам о преступлениях против интересов службы на практике оказался, по всей видимости, еще менее эффективным. В условиях второго десятилетия XVIII в. было, конечно, нереально обеспечить — бывшее возможным разве что в удельные времена — широкое личное участие главы государства в разбирательстве дел о противоправной деятельности представителей власти. Думается, именно воспоминания о собственных попытках заняться разбирательством доношений о «грабителях народа», предпринятых в середине 1710‐х гг., побудили Петра I эмоционально высказаться в собственноручно написанной преамбуле к именному указу от 19 декабря 1718 г. о том, что «кому бьют челом [царю], одна персона есть, и та коликими воинскими и протчими несносными трудами объята… И хотя б и таких трудов не было, возможно ль одному человеку за так многими усмотрить, воистинну не точно человеку, ниже ангелу, понеже… где присутствует, инде его нет»[635].

Среди судебных дел особенное внимание монарха-реформатора привлекали, во-первых, дела по государственным преступлениям, а во-вторых, дела по обвинениям высокопоставленных должностных лиц в преступлениях против интересов службы. Примеров разнообразного участия Петра I в разбирательстве дел по государственным преступлениям известно множество — достаточно обратиться к трудам В. И. Веретенникова, Н. Б. Голиковой и Е. В. Анисимова[636].

Из обширной череды таких дел более всего времени Петр I уделил (что легко понять) процессу царевича Алексея Петровича. Здесь царь принял самое активное участие как в предварительном следствии (осуществлявшемся специально учрежденной канцелярией под руководством П. А. Толстого), так и в судебном производстве по делу (которое велось особым судебным присутствием)[637]. К примеру, когда поступили данные о пособничестве царевичу со стороны генерал-лейтенанта князя В. В. Долгорукова, Петр I незамедлительно возбудил его уголовное преследование и санкционировал арест (произведенный в Санкт-Петербурге 20 февраля 1718 г. лично генерал-губернатором и президентом Военной коллегии А. Д. Меншиковым). Вслед за этим, 9 марта 1718 г., будущий император допросил доставленного в село Преображенское подследственного. Наконец, после того как особое судебное присутствие 14 марта 1718 г. приговорило Василия Долгорукова к лишению чинов, конфискации имущества и ссылке, царь 5 июля 1718 г. утвердил приговор, избрав осужденному в качестве места ссылки город Соликамск[638].

Если говорить о делах по преступлениям против интересов службы, то неизменным вниманием Петра I пользовались те из них, которые находились в производстве подчиненных непосредственно ему «майорских» следственных канцелярий. Достаточно сказать, что только главе первой из таких канцелярий гвардии майору князю М. И. Волконскому царь направил в ноябре 1713 — марте 1715 г. шесть писем, содержавших указания по проведению следствия по «архангельскому делу»[639].

Распределение уголовных дел по «майорским» канцеляриям Петр I осуществлял также самолично. К примеру, 9 декабря 1717 г. будущий император направил в производство следственной канцелярии Г. И. Кошелева и Ф. Д. Воронова возбужденные фискальской службой дела по обвинениям гвардии капитана князя А. Л. Долгорукова, архангелогородского вице-губернатора П. Е. Лодыженского, архангелогородского обер-комиссара Д. А. Соловьева, бывшего архангелогородского вице-губернатора А. А. Курбатова, рижского губернатора князя П. А. Голицына, сенатора М. М. Самарина, комиссара П. И. Власова и дьяка П. К. Скурихина[640].

Сохранилось уникальное свидетельство о реакции современников на участие Петра I в проводившемся следственной канцелярией В. В. Долгорукова в 1714–1715 гг. предварительном следствии по возбужденному фискальской службой «подрядному делу», в котором оказалась замешана группа высших должностных лиц. Вот что писал на исходе 1714 г. находившемуся в Голландии брату Осипу весьма осведомленный дворецкий А. Д. Меншикова Ф. А. Соловьев: «Светлейший князь [А. Д. Меншиков] в великой конфузии, и все в самом печалном образе, понеже царское величество зело прилежно сие дело [подрядное] сам розыскивает и не токмо сие, но и всякия дела сам обещается пересмотреть и наказать как за болшое, так и за малое равно, о чем все трясутся…»[641] «Трястись», впрочем, было от чего. Впечатленный масштабами вскрывшихся фальшивых подрядов, Петр I распорядился пытать сановных фигурантов дела. В присутствии царя 27 ноября и 13 декабря 1714 г. поднимали на дыбу сенатора Г. И. Волконского, 27 ноября — санкт-петербургского вице-губернатора Я. Н. Римского-Корсакова[642].

Не меньше внимания Петр I уделил и многим другим делам по обвинению высокопоставленных лиц в «преступлениях должности своей». Так, монарх принял самое активное участие в процессе по делу сенатора и вице-президента Коллегии иностранных дел барона П. П. Шафирова и обер-прокурора Сената Г. Г. Скорнякова-Писарева. Император сыграл решающую роль на всех стадиях названного процесса: от возбуждения 9 января 1723 г. в отношении Петра Шафирова и Григория Скорнякова-Писарева уголовного преследования до утверждения вынесенных им 13 февраля 1723 г. приговоров[643]. Участвуя в процессе, Петр I досконально вникал даже в прямо не относившиеся к делу эпизоды, которые вскрывались по ходу допросов подсудимых и свидетелей. К примеру, проверив фигурировавшие в показаниях Г. Г. Скорнякова-Писарева сведения о подозрительных обстоятельствах назначения на должность вице-президента Ярославского надворного суда князя А. М. Шейдякова, император распорядился не принимать их во внимание, наложив пространную резолюцию: «Отставить, для того что доносил, что он за простотою своею не годен, а преступления он за ним никакого не знает»[644].

Много внимания уделил Петр I и начавшемуся в 1722 г. процессу над обер-фискалом А. Я. Нестеровым. В частности, император принял участие во всех трех допросах Алексея Нестерова под пыткой: 30 января 1723 г., 16 и 18 января 1724 г.[645], 29 января 1723 г. Петр I даже собственноручно написал вопросы к предстоявшему допросу обер-фискала. Вопросы эти предварялись эмоциональным рассуждением о том, что «никому так о том [преступной деятельности иных должностных лиц] сведомому быть невозможно как тебе: первое, по чину фискалскому, второе, понеже прибежище всех воров был…»[646]

На сегодня известен единственный случай, когда первый российский император прекратил (по непонятной причине) уголовное преследование высокопоставленного должностного лица. Этим лицом был старейший сенатор, генерал-пленипотенциар-кригскомиссар князь Я. Ф. Долгоруков. По успешно расследованному канцелярией И. И. Дмитриева-Мамонова эпизоду о незаконном заимствовании Яковом Долгоруковым 50 тысяч рублей из кассы Военной канцелярии для коммерческой «прокрутки» сенатор был в 1718 г. предан Генеральному военному суду под председательством А. А. Вейде. Приговор по этому делу не состоялся, поскольку Петр I неожиданно остановил судебный процесс[647].

В итоге подозревавшийся в многократном получении взяток и злоупотреблении должностными полномочиями, состоявший под следствием трех «майорских» канцелярий Я. Ф. Долгоруков не понес никакой ответственности. Более того: оказавшись по высочайшей воле подследственным (а затем и подсудимым), князь Яков Федорович никак не пострадал карьерно. Царь не вывел князя из числа сенаторов, сохранил за ним пост президента новоучрежденной по образцу шведской Kammarrevisionen Ревизион-коллегии (на каковой Я. Ф. Долгоруков был определен, что характерно, менее недели спустя после того, как попал под следствие, — 15 декабря 1717 г.[648]).

Впрочем, внимание царя привлекали не только уголовные дела с участием сановных подследственных и подсудимых. Вполне активное участие Петр I принял в процессе по обвинению группы ординарных служащих Ревельской адмиралтейской провиантской канцелярии во взятках и хищении казны («ревельском адмиралтейском деле»)[649]. Получив сведения о злоупотреблениях ревельских военно-морских интендантов, царь счел дело настолько важным, что 8 августа 1718 г. распорядился направить его для предварительного расследования в Тайную канцелярию[650]. Некоторые фигуранты этого дела были в 1720 г. осуждены военным судом, а комиссар Я. Лопухин 4 августа 1720 г. — Правительствующим сенатом[651].

Стоит заметить, что личное присутствие монарха на допросах нередко оказывало на подследственных и подсудимых значительное психологическое воздействие, способствуя даче признательных и откровенных показаний. К примеру, именно в ходе допроса 5 февраля 1723 г., проходившего с участием императора, судья Московского надворного суда бывший обер-фискал М. В. Желябужский признался в подлоге завещания вдовы Акулины Поливановой[652].

Из числа судебных органов повышенный интерес Петра I привлекала, конечно, работа специализированных судов по государственным преступлениям — Тайной канцелярии и Преображенского приказа. Показательно, что 25 ноября 1718 г. царь установил себе особый день (понедельник) для посещения Тайной канцелярии[653].

Напротив, с судебной деятельностью Правительствующего сената монарх соприкасался лишь эпизодически. Как явствует из архивных материалов и фундаментальной публикации Н. А. Воскресенского, за 1719–1724 гг. Петр I направил на судебное рассмотрение Сената лишь 14 дел. Например, 11 марта 1721 г. царь передал в судебное производство Сената расследованное канцелярией И. И. Дмитриева-Мамонова дело бывшего сибирского губернатора М. П. Гагарина, а 18 мая 1722 г. — расследованное канцелярией С. А. Салтыкова дело бывшего воронежского вице-губернатора С. А. Колычева[654]. Относящихся же к 1719–1725 гг. фактов направления Петром I на рассмотрение Сената дел из Юстиц-коллегии выявить к настоящему времени не удалось. Таким образом, в этот период нормы, закрепленные в ст. 4 именного указа от 19 декабря 1718 г. и в ст. 4 «Должности Сената» от декабря 1718 г., остались мертвой буквой.

В последние годы жизни наибольшее внимание первый российский император уделял учрежденному в 1723 г. в качестве высшего органа правосудия Вышнему суду. В частности, сохранились реестры дел суда с многочисленными высочайшими резолюциями, наложенными 24 октября и 9 декабря 1723 г.[655] А в составленном императором 13 января 1724 г. распределении занятий по дням недели значилось: «…В [Вышнем] суде — середы вечер и четвертка утро»[656]. Данный распорядок отнюдь не остался на бумаге: как явствует из походного журнала Петра I, за вторую половину января 1724 г. он посетил Вышний суд восемь раз[657].

Систематические данные о количестве как вынесенных, так и утвержденных Петром I приговоров на сегодня не установлены. Исходя из архивных материалов и сведений, приведенных в литературе, возможно лишь предположить, что количество таких приговоров исчислялось сотнями. Например, по подсчетам Н. Б. Голиковой, только за 1700–1705 гг. по делам, находившимся в производстве Преображенского приказа, царь вынес более 50 приговоров[658].

В качестве судьи Петр I действовал не всегда строго последовательно. Скажем, в 1698 г. будущий император приговорил к смертной казни жену стряпчего конюха Аксинью Трусову и ее холопа Григория Леонтьева. Осужденные были изобличены Преображенским приказом в произнесении «непристойных речей». Беседуя между собой о жестокости царской расправы над восставшими стрельцами, они пришли к крамольному выводу о том, что Петр I «ожидовел и бес тово де он жить не может, чтоб ему некоторый день крови не пить». Между тем три года спустя, в явственно сходном случае, царь вынес более мягкий приговор. В 1701 г. он осудил к наказанию кнутом, урезанию языка и пожизненной ссылке в монастырь в Вологде посадскую дочь Евдокию Часовникову, признанную виновной в произнесении фразы: «Которого де дни великий государь и стольник князь Ромодановский крови изопьют, того де дни в те часы они веселы, а которого дни они крови не изопьют, и того дни им и хлеб не ес[т]ца»[659].

Что касается существа деятельности Петра I по утверждению приговоров, то он либо подтверждал, либо смягчал их, но никогда не отменял (вовсе освобождая осужденных от наказания) и почти никогда не ужесточал. На сегодня в литературе и среди архивных материалов довелось встретить всего два эпизода ужесточения первым российским императором санкции при утверждении приговора.

Первый эпизод имел место в связи с уголовным делом о побеге из Москвы в 1703 г. высокопоставленного пленника — бывшего бея крымской крепости Кызы-Кермен. В содействии побегу были изобличены трое приезжих украинцев и двое крестьян подмосковного села Кувекино (последние выступили в роли извозчиков, а также 10 дней прятали беглеца у себя в селе, в бане). 9 февраля 1705 г. судебное присутствие Боярской думы приговорило всех подсудимых к семи годам каторжных работ. Не согласившись со столь мягким приговором, 13 февраля 1705 г. царь указал «тех черкас и извозчиков казнить смертью»[660].

Во втором случае дело касалось комиссара А. Дирина, который был в октябре 1718 г. изобличен особым военно-судебным присутствием в незаконной продаже казенного леса для строительства дома генерал-майору Г. П. Чернышеву. За эти деяния Алексей Дирин был приговорен к штрафу в 500 рублей и возмещению стоимости проданного леса в 100 рублей. Несмотря на то что подобный штраф являлся весьма значительным[661], царь существенно усилил санкцию, определив комиссару, помимо штрафа, наказание кнутом и ссылку на каторгу на один год[662].

Напротив, примеров смягчения приговоров Петром I известно множество. Так, из восьми смертных приговоров, вынесенных судебным присутствием Боярской думы в июне — октябре 1700 г. за ложные изветы, царь утвердил единственный — лжеизветчику, который оказался виновен еще и в подделке документа. Остальным осужденным смертная казнь была заменена на наказание кнутом, клеймение и ссылку в Азов и Сибирь[663].

Смертный приговор, вынесенный 16 июля 1712 г. военным судом уличенному во взяточничестве гвардии поручику Н. Т. Ржевскому, будущий император заменил на телесное наказание и ссылку в Сибирь[664]. Аналогично Петр I поступил и с майором Петром Сомовым, приговоренным Правительствующим сенатом к смертной казни за укрывательство трех дезертиров и вырубку заповедного леса. 6 ноября 1715 г. царь заменил П. Сомову смертную казнь пятью годами каторжных работ[665].

Помиловал Петр I и бывшего фискала И. Д. Тарбеева, изобличенного в предъявлении ложного обвинения во взяточничестве и приговоренного 25 ноября 1718 г. особым военно-судебным присутствием к смертной казни. Вместо казни царь определил Ивану Тарбееву вырезание ноздрей и пожизненную ссылку на каторгу[666]. Сходным образом будущий император поступил и с приговоренным в 1720 г. Сенатом к смертной казни фигурантом «ревельского адмиралтейского дела» Яковом Лопухиным. Взамен казни ему были назначены наказание кнутом, вырезание ноздрей и вечная каторга[667].

А вот начальнику Морского комиссариата генерал-майору Г. П. Чернышеву, осужденному 6 октября 1718 г. особым военно-судебным присутствием за злоупотребления при строительстве санкт-петербургского дома к лишению чинов и конфискации имущества, Петр I при утверждении приговора снизил наказание до ареста на пять дней и штрафа в 372 рубля[668]. Смягчил император и приговор, вынесенный особым судебным присутствием сенатору П. П. Шафирову: в качестве замены смертной казни осужденному были определены ссылка в Якутию, лишение чинов и конфискация имущества[669].

Признанному Вышним судом виновным в получении двух взяток и халатности кронштадтскому таможенному бурмистру Ф. А. Болотному Петр I смягчил приговор и вовсе дважды. Для начала, присутствуя на заседании Вышнего суда 15 января 1724 г., император отменил решение суда о смертной казни бывшего бурмистра, назначив ему взамен наказание кнутом и ссылку на каторгу на пять лет. Затем, утверждая приговор, вынесенный Вышним судом 23 января 1724 г., Петр I сократил срок назначенной Федору Болотному каторги до трех лет[670].

Заметно смягчил глава государства и приговор уличенному в пособничестве обер-фискалу А. Я. Нестерову подьячему Ф. Щетинину, которого Вышний суд приговорил 23 января 1724 г. к наказанию кнутом, вырезанию ноздрей и пожизненной каторге. На данный приговор Петр I наложил утверждающую резолюцию: «Кроме вырезания ноздрей, а время на 10 лет»[671].

Помиловал император также бывшего ярославского фискала А. И. Никитина, приговоренного Вышним судом 22 января 1724 г. за получение трех взяток к смертной казни. На приговоре Алексею Никитину Петр I лаконично начертал: «Политическою смертию», что подразумевало вырезание ноздрей, наказание кнутом и ссылку на каторгу. Более того: как явствует из пометы в судном деле, перед самым приведением приговора в исполнение палач получил указание не наносить А. И. Никитину более 25 ударов кнутом, что значительно повышало шансы осужденного выжить после телесного наказания[672].

Из шести высших должностных лиц, приговоренных в первой четверти XVIII в. различными судебными органами к смертной казни за преступления против интересов службы, казнено было лишь двое. Подтверждающие резолюции («учинить по сенатскому приговору» и «быть по сему») Петр I наложил лишь на смертные приговоры, вынесенные Правительствующим сенатом 14 марта 1721 г. бывшему сибирскому губернатору М. П. Гагарину и Вышним судом 22 января 1724 г. бывшему главе фискальской службы А. Я. Нестерову[673].

Причины, по которым Петр I смягчал приговоры, далеко не всегда понятны, тем более что сам он разъяснял их крайне редко. Исходя из особенностей натуры первого российского императора, отличавшегося очевидным безразличием к людским страданиям, возможно с уверенностью предположить, что, отменяя смертные приговоры, он руководствовался отнюдь не соображениями гуманности. Религиозно окрашенный традиционный образ «милосердного государя», судя по всему, ничуть не привлекал Петра I, и он вовсе не стремился создать такое представление о себе у подданных.

Как представляется, прагматично настроенный и не лишенный представлений о справедливости, Петр I старался решать участь осужденных дифференцированно, исходя, с одной стороны, из представлений о степени общественной опасности инкриминированных им деяний, а с другой — из учета их заслуг перед государством. К тому же первый российский император вполне трезво осознавал избирательность уголовной репрессии по делам о должностных преступлениях. Поэтому, к примеру, если получение государственным служащим незаконного вознаграждения не привело к совершению иного серьезного преступления против интересов службы, Петр I предпочитал поступать с виновным в большей мере снисходительно. Именно поэтому, думается, в январе 1724 г. были помилованы ординарные взяточники А. И. Никитин и Ф. А. Болотный.

В случае же с генерал-майором Г. П. Чернышевым, изобличенным в незаконной покупке казенного леса для постройки дома в Санкт-Петербурге и в использовании на строительстве дома солдат и каторжан, Петр I, несомненно, принял во внимание не только сравнительно незначительную опасность преступного деяния, но и боевое прошлое осужденного. Григорий Чернышев являлся заслуженным фронтовиком, получившим пять ранений в боях Великой Северной войны (что, стоит напомнить, отнюдь не полностью освободило его от ответственности[674]). Благодаря своим дипломатическим заслугам в 1723 г. сохранил жизнь П. П. Шафиров, осужденный за служебный подлог и злоупотребление должностными полномочиями. В указе, зачитанном 15 февраля 1723 г. Петру Шафирову на эшафоте, прямо говорилось о том, что император принял решение помиловать его, «напоминая прежние твои службы»[675].

В свою очередь, холопу Алексею Немирову, осужденному в 1700 г. за ложное обвинение хозяина в государственном преступлении, Петр I заменил смертную казнь на наказание кнутом, клеймение и трехлетние каторжные работы, приняв во внимание его несовершеннолетие («что он, Алешка, не в совершенных летех»)[676]. Еще более примечателен был ход мысли императора при разрешении вопроса о судьбе бывшего холопа Ф. Резанова, приговоренного Вышним судом 23 января 1724 г. к смертной казни за пособничество А. Я. Нестерову в вымогательстве взяток с жителей Ржева. В резолюции на приговоре Петр I отметил, что Федор Резанов не являлся в момент совершения преступления должностным лицом («никакого дела врученного не имел»), на основании чего заменил ему казнь на «политическую смерть» (что, как и в случае с А. И. Никитиным, означало наказание кнутом, вырезание ноздрей и ссылку на каторгу)[677].

Достоин отдельного упоминания эпизод, когда российский монарх впервые осознал недопустимость придания уголовному закону обратной силы. Это произошло в 1722 г., когда к Петру I поступил на утверждение приговор военного суда, вынесенный на основании Артикула воинского 1714 г. бывшему обер-коменданту Астрахани гвардии поручику М. И. Чирикову, изобличенному в многочисленных преступлениях против интересов службы. Несмотря на то что Михаил Чириков обвинялся в преступлениях, совершенных в 1717–1718 гг., император, проявив неординарную юридическую щепетильность, предписал выяснить, имел ли бывший обер-комендант возможность ознакомиться с Артикулом воинским («был ли в присылке в Астрахань… Артикул военный»). Поскольку, как было установлено путем опроса подьячих комендантской канцелярии и офицеров местного гарнизона, ни одного экземпляра Артикула воинского в Астрахань в период пребывания там М. И. Чирикова не поступало, Петр I не стал утверждать приговор, указав подготовить его новый вариант (что означало необходимость переквалифицировать доказанные судом эпизоды преступной деятельности бывшего обер-коменданта на основании иных актов уголовного законодательства)[678].

Наиболее же ярким примером приверженности первого российского императора «регулярному» судопроизводству представляется проведенный в ноябре 1724 г. процесс над камергером гвардии поручиком В. Монсом. При всем том, что Вилим Монс был уличен в разнообразных преступных деяниях (главным образом в получении взяток и превышении должностных полномочий), в деле имелся еще один аспект: открылось, что камергер состоял в неподобающих отношениях с императрицей Екатериной Алексеевной[679]. В этих условиях, имея полную возможность осудить В. Монса единолично или вовсе расправиться с ним во внесудебном порядке, Петр I предпочел соблюсти все процедуры ординарного судебного производства. В итоге после предварительного следствия (осуществленного в весьма сжатые сроки императорским Кабинетом) дело В. Монса было направлено в Вышний суд, который вынес ему 14 ноября 1723 г. смертный приговор, незамедлительно утвержденный монархом[680].

Остается добавить, что при вынесении и утверждении приговоров — в качестве дополнительной санкции — Петр I регулярно практиковал такую своеобразную меру, как запрет погребать тела лиц, казненных за государственные преступления и за преступления против интересов службы[681]. Так, приговорив 24 февраля 1712 г. к смертной казни изобличенного Московской губернской канцелярией в неуказных сборах и взяточничестве коменданта города Луха Ф. А. Волкова, царь специально предписал «труп ево в землю не хоронить (но чтоб лежал поверх земли, видим всем)»[682]. Не были преданы земле и тела казненных по делу царевича Алексея Петровича — в частности, шести лиц, обезглавленных в Санкт-Петербурге 8 декабря 1718 г.[683] Общеизвестно, что было оставлено на виселице тело казненного 16 марта 1721 г. М. П. Гагарина[684]. Не было погребено и тело обезглавленного 15 ноября 1724 г. В. Монса[685].

Тяготение первого российского императора к подобной форме дополнительного уголовного наказания привело к уникальному случаю, когда, получив сведения, подтвердившие эпизоды казнокрадства умершего к тому времени в ходе предварительного следствия дьяка П. К. Скурихина, Петр I вынес ему посмертный (!) приговор. 15 апреля 1724 г. император указал извлечь тело Петра Скурихина из могилы и повесить его «на железной чепе за Москвою рекою на Болоте… за то, что он, покрывая и отбывая своего воровства, во всем запирался и… повинной не принес»[686]. В таком контексте не приходится удивляться осторожности, проявленной в 1721 г. главой одной из «майорских» следственных канцелярий М. А. Матюшкиным. Узнав о последовавшей 29 июня 1721 г. смерти подследственного, бывшего архангелогородского вице-губернатора А. А. Курбатова, Михаил Матюшкин не решился дать разрешение на его захоронение, а запросил особое указание Петра I на этот счет[687].

Сходный случай имел место и в связи с кончиной 21 декабря 1724 г. наказного гетмана Украины П. Л. Полуботка, находившегося под соединенным судом Сената и Вышнего суда и содержавшегося под стражей в Петропавловской крепости. Вышний суд направил тогда Петру I особое доношение с запросом о возможности погребения Павла Полуботка — что и было санкционировано (с оговоркой «бес церемоней») именным указом от декабря 1724 г.[688]

Наконец, нельзя не отметить, что первый российский император практиковал и отложенное помилование осужденных с его участием лиц. При этом Петр I никогда не отменял прежние приговоры полностью. Осужденные освобождались в таких случаях лишь от части назначенного им наказания. К примеру, гвардии поручик Н. Т. Ржевский, осужденный в 1712 г. за взяточничество, был освобожден из ссылки по именному указу от 26 января 1722 г. (в рамках амнистии по случаю победы России в Великой Северной войне)[689]. Осужденный в 1718 г. за пособничество царевичу Алексею Петровичу, В. В. Долгоруков получил освобождение из ссылки по указу Петра I от 7 мая 1724 г., изданному в связи с коронацией императрицы Екатерины Алексеевны[690]. Гораздо меньше довелось ожидать государевой милости осужденным на процессе П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева сенаторам Д. М. Голицыну и Г. Ф. Долгорукову. Приговоренные 13 февраля 1723 г. за пособничество П. П. Шафирову к лишению чинов и штрафу в 1550 рублей каждый, Дмитрий Голицын и Григорий Долгоруков были восстановлены императором в чинах и должностях уже 19 февраля 1723 г.[691]

Представленное обозрение участия царя и императора Петра I в судопроизводстве не исчерпывает, разумеется, всех граней избранной темы. Так, нельзя исключить, что определение монархом-реформатором тех или иных видов наказаний, отмеченные эпизоды непогребения тел казненных имели и некое магико-мифологическое значение. Установление иных аспектов деятельности Петра I в области юстиции должно быть осуществлено в рамках дальнейших изысканий.

Резюмируя изложенное выше, следует констатировать, что Петр I проявил себя как весьма активный судебный деятель, хотя и односторонне сосредоточенный на участии в уголовном судопроизводстве. В центре внимания первого российского императора неизменно находились дела по государственным преступлениям и по преступлениям против интересов службы.

При рассмотрении уголовных дел Петр I выступал в самых разнообразных процессуальных ролях — от инициатора уголовного преследования до верховного судьи, выносившего или утверждавшего приговор. Утверждая приговоры, первый российский император предпочитал в большей мере прагматичный дифференцированный подход, не ужесточая, а, напротив, нередко смягчая назначенные судом наказания. Представляется неоспоримым, что в своей государственной деятельности Петр I в полной мере воплотил в жизнь слова «Правды воли монаршей» о том, что «должен царь пещися да будет истинное в государстве правосудие».

ВЫСШИЕ АДМИНИСТРАТОРЫ ПОД СУДОМ ПЕТРА I

Из истории уголовной юстиции России первой четверти XVIII в.[692]

Одно из важнейших направлений познания отечественного прошлого, несомненно, составляют изыскания по истории государственной власти. История российской власти (как, впрочем, и любой иной) соткана из множества нитей — как из судеб органов и учреждений, образующих ее структуру, так и из судеб людей, эти органы и учреждения наполняющих. В свою очередь, история власти в человеческом измерении также многогранна. И одна из таких граней — это история отношения представителей власти к закону.

Особый интерес в этой связи представляет вопрос о мере законопослушания высших администраторов — руководящих должностных лиц, от которых во многом зависит эффективность работы органов управления и суда и которые задают образец поведения для нижестоящих служащих. Что же известно на сегодня об уголовно-правовом аспекте деятельности высшей бюрократии России в переломную эпоху петровских реформ?

Прежде всего стоит отметить, что на протяжении многих десятилетий ученых в первую очередь привлекала тема о происходивших в первой четверти XVIII в. так называемых «политических процессах» над выходцами из правящей элиты (крупнейшим из которых явился, конечно же, процесс царевича Алексея Петровича). Другими словами, до поры до времени приоритетное внимание уделялось истории уголовного преследования должностных лиц, совершивших преступления, по современной классификации, против безопасности государства. Не углубляясь в историографические дебри, необходимо упомянуть здесь никоим образом не утративший ценности труд Н. Б. Голиковой[693], статью Дж. Крэкрафта[694], а также увенчавшее почти полуторавековое изучение дела царевича Алексея диссертационное исследование С. В. Ефимова[695]. Между тем чуть более внимательный взгляд на Петровскую эпоху создает впечатление, что тогдашние сенаторы и губернаторы куда более увлекались казнокрадством и лихоимством, нежели оппозиционным вольномыслием.

Нельзя сказать, чтобы сюжеты об экономических, служебных и воинских преступлениях «птенцов гнезда Петрова» вовсе остались вне поля зрения ученых авторов. К настоящему времени оказались — хотя и с неодинаковой полнотой — освещены судебные процессы над К. И. Крюйсом[696], П. П. Шафировым и Г. Г. Скорняковым-Писаревым[697], следствие и суд над сановными участниками «подрядной аферы»[698], над М. П. Гагариным[699], А. А. Курбатовым[700], С. А. Колычевым[701], А. Я. Нестеровым[702]. Однако, будучи собраны заведомо бессистемно, преимущественно в ходе разработки иных тем, сведения об уголовном преследовании упомянутых лиц являют на сегодня, аллегорически выражаясь, лишь разрозненные фрагменты мозаики.

В предшествующей литературе не затрагивались вопросы о количестве петровских сподвижников, попавших под следствие и суд за совершение экономических, воинских и служебных преступлений (в необходимом сопоставлении с общей численностью госслужащих высшего звена), а также о том, сколько высокопоставленных фигурантов подобных дел понесло реальное наказание. Оказалась совершенно неисследованной и организационная сторона уголовного преследования тогдашних «господ вышних командиров» за преступления отмеченного характера. Эти-то пробелы и обусловили появление настоящей статьи. В статье предпринята попытка целостно представить как степень вовлеченности представителей высшей бюрократии России первой четверти XVIII в. в преступную деятельность в сфере экономики и интересов государственной службы, так и особенности противодействия данным криминальным тенденциям со стороны «регулярного государства» Петра I.

Источниковую базу работы образовали преимущественно материалы осуществлявшихся в 1710‐х — первой половине 1720‐х гг. предварительных расследований и судебных рассмотрений эпизодов упомянутой преступной деятельности высших администраторов. Как известно, комплекс таких материалов изрядно пострадал в кремлевском пожаре 29 мая 1737 г., когда в помещениях Московской конторы Сената сгорела основная часть архивов «майорских» следственных канцелярий и Вышнего суда[703]. Но, несмотря на утраты 1737 г., значительный массив искомой документации благополучно сохранился в собрании Российского государственного архива древних актов — прежде всего в фонде 248 «Сенат»[704].

В частности, в составе названного фонда отложились документы следствия и суда над М. В. Желябужским, В. С. Ершовым, А. Я. Нестеровым, судное дело П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева. Немало интересного уцелело и в других фондах РГАДА. Например, в фонде 9 «Кабинет Петра I» между иного сохранились адресованные верховной власти донесения руководителей следственных и судебных органов, в том числе посвященные разбирательству дел высших администраторов. А в фонде 11 «Переписка разных лиц» автору статьи довелось ознакомиться с весьма содержательной Выпиской по ведшемуся в 1717–1718 гг. уголовному делу Я. Ф. Долгорукова. Выписка была составлена после смерти Петра I (судя по всему, в начале 1730‐х гг.) на основе документов, погибших впоследствии в уже упомянутом кремлевском пожаре.

Кроме того, едва не уникальные источники по теме удалось выявить в фонде 1329 «Именные указы Сенату» Российского государственного исторического архива (РГИА). Там автор натолкнулся и на давно выпавшее из научного оборота судное дело М. П. Гагарина (некогда длительно отыскивавшееся М. О. Акишиным в РГАДА), и на ценнейшие фрагменты делопроизводства «майорских» канцелярий и Вышнего суда.

При этом если материалы одних судебно-следственных дел отложились компактно, то других оказались рассредоточены по разным фондам и даже архивам. Скажем, вся обширная документация о следствии и суде над А. Я. Нестеровым образовала одну единицу хранения. А вот материалы предварительного расследования по делу А. А. Курбатова попали в итоге в четыре фонда РГАДА и в упомянутый фонд 1329 РГИА.

Что же касается публикаций источников по рассматриваемой теме, то к настоящему времени в полном объеме изданы — и то в форме детального пересказа — лишь материалы судного дела П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева[705]. Наряду с этим в последней трети XIX — начале XXI в. вышли в свет небольшие подборки документов о следствии и суде по делам М. П. Гагарина, А. А. Курбатова и А. Я. Нестерова[706]. Остается добавить, что наибольший интерес у публикаторов вызвал судебный процесс над первым сибирским губернатором. В результате и хранящийся ныне в фонде 1451 РГАДА указ Петра I о предании Матвея Гагарина суду, и негаданно обретшийся в фонде 1329 РГИА вынесенный Матвею Петровичу приговор издавались по меньшей мере дважды[707].

Теперь стоит определиться с терминологией. Под «высшими администраторами» в настоящей статье подразумеваются следующие должностные лица: члены высших органов государственной власти, руководители центральных органов отраслевого управления и суда, органов контроля и надзора, руководители территориальных органов общего управления. Применительно к первой четверти XVIII в. такими лицами являлись: сенаторы, президенты и вице-президенты коллегий (а также главы иных ведомственно самостоятельных центральных органов); генерал- и обер-прокуроры Сената, генерал- и обер-фискалы; генерал-губернаторы, губернаторы и вице-губернаторы.

Однако, прежде чем переходить к рассмотрению вопроса об уголовном преследовании лиц из рядов высшей администрации, необходимо установить их общую численность. Между тем ни одна из упомянутых должностных групп не удостоилась до сих пор специального внимания исследователей. Имеются лишь систематические данные (хотя местами не вполне точные) единственно о сенаторах Петра I[708].

А вот руководящие кадры центральных органов управления и суда оказались затронуты в историографии куда более фрагментарно (позитивным исключением здесь стала работа И. В. Курукина, относительно подробно и почти безошибочно проследившего назначения первых лиц названных органов начиная с 1722 г.[709]). Сведения же о губернаторском корпусе первой четверти XVIII в. отличаются разрозненностью, будучи исчерпывающе собраны только по отдельным территориям[710]. Исходя из этого, в последующих выкладках о персональном составе петровской высшей бюрократии автор использовал в основном результаты эпизодически производившихся в 1991–2000 гг. собственных поисков, более широкое введение которых в научный оборот состоится, как можно надеяться, в обозримом будущем[711].

И еще одна оговорка. При дальнейших подсчетах не будут учитываться те лица, которые в описываемый период находились на соответствующих постах de jure или de facto менее года. Известно, к примеру, что назначенный сибирским губернатором 15 января 1724 г. М. В. Долгоруков настолько не торопился ехать к месту службы, что появился в Тобольске лишь в декабре 1724 г., незадолго до кончины Петра I[712].

Итак, начнем с наиболее историографически «просвеченного» Сената. За период с февраля 1711 по январь 1725 г. в рядах сенаторов перебывало 23 человека (исключая по причине кратковременности нахождения в должности А. И. Репнина и Г. Д. Юсупова[713]). Принимая во внимание едва не образцовую сохранность указного и протокольного делопроизводства Сената за первую четверть XVIII в., приведенная цифра устанавливается с высокой степенью достоверности.

Значительно сложнее обстоит дело с выяснением численности руководителей органов центрального управления и суда. И первая трудность заключается в том, что применительно к 1700–1710‐м гг. определить ведомственную самостоятельность того или иного органа власти порой совсем нелегко. Тогдашняя система отраслевого управления являла собой, образно выражаясь, хаотически перестроенное здание, в котором полуосыпавшиеся конструкции старинных приказов соседствовали с поспешно возведенными сегментами «новоманерных» канцелярий и комиссариатов. Несмотря на усилия предшественников, в первую очередь В. И. Огородникова[714] и Е. В. Анисимова[715], история российского центрального управления в первые два десятилетия XVIII в. так и осталась малопроясненной.

Как бы то ни было, опираясь преимущественно на материалы все того же сенатского делопроизводства — опубликованные и архивные, можно заключить, что численность руководителей центральных органов отраслевого управления и суда составила за 1708 — январь 1725 г. 44 человека (не считая умершего в шведском плену начальника приказа артиллерии царевича Александра Арчиловича, А. И. Репнина и Ф. С. Манукова[716]). Данная цифра если и может корректироваться, то незначительно — в сторону увеличения.

Яснее кадровая ситуация с органами контроля и надзора: Ближней канцелярии, ее преемницей Ревизион-коллегией, фискальской службой и прокуратурой. На протяжении обозначенного периода эти органы возглавляли 8 человек (не учитывая совсем недолго пробывшего в обер-фискалах Я. В. Былинского).

Теперь что касается руководителей губернских администраций. С 1708 по январь 1725 г. на должностях генерал-губернаторов, губернаторов и вице-губернаторов[717] проработали 32 человека (исключая А. Г. Долгорукова, упоминавшегося выше М. В. Долгорукова, А. П. Измайлова, В. А. Ржевского и М. Г. Ромодановского). Таковы в количественном отношении контуры высшей бюрократии России первой четверти XVIII в.

Совершенно очевидно, однако, что чисто механическое суммирование приведенных цифр даст искаженную картину численности состава правительственной среды Петровской эпохи. Ведь указанные должности, случалось, занимали одни и те же лица. Причем в рамках индивидуальной карьеры пребывание в различных должностных группах могло происходить как последовательно, так и параллельно.

Так, хрестоматийно известно, что в 1718–1722 гг., согласно п. 1 «Должности Сената» в редакции 1718 г., должности президента коллегии и сенатора совпадали. Впрочем, и после 1722 г. свыше половины сенаторов (Ф. М. Апраксин, Я. В. Брюс, Г. И. Головкин, А. Д. Меншиков, П. А. Толстой) продолжали руководить теми или иными центральными органами (Федор Апраксин, например, с мая 1719 г. являлся еще и ревельским генерал-губернатором[718]). И все же большинство высокопоставленных чиновников оказалось в описываемое время представлено в единственной должностной группе.

Например, 21 человек достиг при жизни Петра I постов губернатора и вице-губернатора, не перейдя затем ни в органы центрального управления, ни в Сенат. Резюмируя изложенное, следует констатировать, что в рядах высшей администрации России 1708–1724 гг. более года отработало 82 человека. Сколько же из этих питомцев эпохи реформ попало под карающий меч петровской уголовной юстиции?

Начнем вновь с Правительствующего сената. По имеющимся на сегодня у автора сведениям, из 23 сенаторов под судом и следствием в первой четверти XVIII в. побывало 13 человек (56,5 %). Эта впечатляющая цифра, правда, зримо убавится, если дополнительно подсчитать, сколько лиц привлекалось к уголовной ответственности по эпизодам, связанным с пребыванием именно в указанной должностной группе.

За преступные деяния, совершенные с использованием сенаторского положения, уголовному преследованию подверглось восемь человек (35 %). Два сенатора (В. А. Апухтин и Г. И. Волконский) были осуждены за причастность к упомянутой «подрядной афере», три — на процессе П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева (сам Петр Шафиров, Д. М. Голицын и Г. Ф. Долгоруков). Кроме того, в криминальных целях использовали сенаторскую должность Ф. М. Апраксин, А. Д. Меншиков и М. М. Самарин.

Существенно иная картина складывается с руководящими кадрами центральных органов власти. Из 44 названных лиц под следствие и суд попало при Петре I 14 человек (32 %), причем за преступления, связанные с исполнением должностей в центральном управлении, — только восемь (18 %). Четыре администратора данного звена — будущие сенаторы Ф. М. Апраксин, Я. В. Брюс, Г. И. Головкин и А. Д. Меншиков — оказались фигурантами все того же «подрядного дела». В преступлениях против интересов службы в 1717–1718 гг. обвинялись начальник Морского комиссариата Г. П. Чернышев и начальник Военной канцелярии Я. Ф. Долгоруков, в 1723–1725 гг. — бывший вице-канцлер П. П. Шафиров и директор Канцелярии от строений У. А. Синявин. Остальные учтенные в подсчете руководители центральных органов преследовались за криминальные эпизоды, связанные либо с прошлой деятельностью, либо с исполнением параллельных служебных обязанностей.

По-другому сложилась в петровское время ситуация с руководителями органов контроля и надзора. Из восьми таких лиц под следствием и судом оказалось четверо (50 %), из них в связи с деятельностью в сфере контроля и надзора — двое (26 %): обер-прокурор Г. Г. Скорняков-Писарев и обер-фискал А. Я. Нестеров. Ревизион-коллегию в 1717–1720 гг. возглавлял Я. Ф. Долгоруков, находившийся в то время под следствием, а затем отданный под суд. Занимавший же в 1711–1715 гг. пост обер-фискала М. В. Желябужский был в 1723 г. изобличен в составлении подложного завещания[719].

Что касается губернаторского корпуса, то из 32 установленных губернаторских администраторов первой четверти XVIII в. подсудимыми и подследственными оказались 16 человек (50 %), причем все без изъятия — по обвинениям, выдвинутым в связи с исполнением соответствующей должности. Иными словами, уголовному преследованию в петровское время подвергся каждый второй российский губернатор. Тем не менее из 82 высших администраторов Петра I под следствие и суд попал 31 человек (38 %).

В чем же обвинялись в описываемое время сподвижники царя-реформатора? Подавляющему большинству «вышних командиров» инкриминировались тогда преступления, если следовать современной классификации, либо в сфере экономики (вымогательство, растрата, мошенничество), либо должностные преступления (злоупотребление должностными полномочиями, превышение должностных полномочий, получение взятки, служебный подлог). К примеру, М. П. Гагарин был на суде признан виновным в восьми эпизодах преступной деятельности, включавших получение взяток, вымогательство, служебный подлог, растрату и злоупотребления должностными полномочиями[720]. За воинские преступления из числа сановников в 1713 г. был осужден лишь будущий вице-президент Адмиралтейской коллегии К. И. Крюйс.

Какие же государственные органы осуществляли в первой четверти XVIII в. уголовное преследование «птенцов гнезда Петрова»? Прежде всего, стоит отметить, что подавляющая часть дел против высокопоставленных чиновников того времени была инициирована фискальской службой. Созданная в нашей стране в 1711 г. и сравнительно подробно на сегодняшний день изученная, названная служба добилась в первое пятилетие существования значительных успехов[721].

Именно фискалы вскрыли эпизоды преступной деятельности губернаторов М. П. Гагарина и П. А. Голицына, главы Мундирной канцелярии М. А. Головина и начальника Морского комиссариата Г. П. Чернышева, сенаторов Ф. М. Апраксина и М. М. Самарина и многих-многих других сановников. Да и не раз уже помянутая масштабная «подрядная афера» была раскрыта, и в первую очередь благодаря усилиям московского провинциал-фискала А. Я. Нестерова[722], заслуженно назначенного затем на пост обер-фискала. Как представляется, в 1715 г. Петр I имел полное основание констатировать, что фискалы «непрестанно доносят не только на подлых, но и на самыя знатныя лица, без всякой боязни…»[723].

Что касается только-только зародившегося в тогдашней России предварительного следствия, то по делам о преступлениях высших должностных лиц оно производилось «майорскими» следственными канцеляриями, следственной канцелярией генерал-прокуратуры, Розыскной конторой Вышнего суда, а также комиссией В. В. Дельдена. По сведениям автора статьи, из 31 сановника, подвергшегося в петровское время уголовному преследованию, через процедуры предварительного расследования прошло 24 человека (77 %, или 30 % от общего числа высокопоставленных должностных лиц). В остальных случаях при рассмотрении дел по обвинениям высших администраторов предварительное и судебное следствие в соответствии с многовековой традицией организационно не разграничивалось и всецело осуществлялось судебным органом.

Особенно активно функционировавшие в 1715–1722 гг., в последнее время обстоятельно рассмотренные в литературе «майорские» канцелярии создавались Петром I специально для расследования инициированных фискальской службой резонансных (опять же по современной терминологии) уголовных дел — преимущественно как раз по обвинениям высокопоставленных должностных лиц[724]. Например, следствие по многократно упомянутому «подрядному делу» царь в 1714 г. поручил канцелярии под руководством гвардии подполковника В. В. Долгорукова. А основанная в декабре 1717 г. следственная канцелярия ведения гвардии майора С. А. Салтыкова получила дела сенатора П. М. Апраксина и азовского вице-губернатора С. А. Колычева[725].

Случалось, петровские сподвижники попадали — последовательно или параллельно — под следствие нескольких «майорских» канцелярий. Скажем, архангелогородский вице-губернатор А. А. Курбатов оказался подследственным сначала канцелярии М. И. Волконского, затем Г. И. Кошелева и Ф. Д. Воронова, затем Г. Д. Юсупова и, в итоге, М. А. Матюшкина. «Полудержавный властелин» А. Д. Меншиков перебывал под следствием канцелярии В. В. Долгорукова, Г. И. Кошелева и Ф. Д. Воронова, М. Я. Волкова, П. М. Голицына и, напоследок, Г. А. Урусова. Многообразные злоупотребления Я. Ф. Долгорукова одновременно разбирали канцелярии ведения И. И. Дмитриева-Мамонова и А. Я. Щукина.

Итак, по подсчетам автора, «майорским» канцеляриям довелось заниматься распутыванием криминальных деяний 21 сановника. Значительно скромнее в данном направлении действовали недолго просуществовавшие следственная канцелярия генерал-прокуратуры и ставшая ее преемницей Розыскная контора Вышнего суда. Не особенно известные современникам и надолго забытые потомками названные канцелярия и контора провели расследование дел двоих «вышних командиров» — М. В. Желябужского и А. Я. Нестерова[726]. Наконец, комиссия во главе с ревельским обер-комендантом В. В. Дельденым была образована в 1723 г. для разбирательства единственного дела — вице-губернатора Ф. Левена[727].

Стоит коснуться и некоторых процессуальных аспектов предварительного следствия по делам высших администраторов Петра I. Вначале несколько слов о сроках расследований. Не будучи в описываемое время нормативно регламентированы, такие сроки на практике складывались различно (хотя чаще отличались все же длительностью). Так, вице-губернатор А. А. Курбатов находился под следствием указанных выше «майорских» канцелярий восемь лет, а начальник Морского комиссариата Г. П. Чернышев — под следствием канцелярии М. Я. Волкова менее года.

Теперь относительно мер пресечения. Насколько можно судить, в период следствия большинство высокопоставленных фигурантов уголовных дел оставалось на свободе. Под стражей до суда несомненно содержались М. П. Гагарин, С. А. Колычев, А. Я. Нестеров, а также, вероятно, В. А. Апухтин, Г. И. Волконский, М. В. Желябужский и Я. Н. Римский-Корсаков. А. А. Курбатов с марта 1720 г. находился под подпиской о невыезде.

Нельзя не отметить, что сановные подследственные отнюдь не освобождались от пыток. Правда, подобное следственное действие (необходимость которого всегда подробно обосновывалась) могло производиться в отношении должностных лиц от вице-губернатора и выше только с санкции верховной власти[728]. К настоящему времени установлено, что физическое воздействие применялось в ходе предварительного расследования по отношению к Г. И. Волконскому, М. П. Гагарину, А. Я. Нестерову и Я. Н. Римскому-Корсакову[729]. В частности, Алексея Нестерова пытали — с неизменным личным участием Петра I — трижды: 30 января 1723 г., 16 и 18 января 1724 г. (причем в последний раз с особой жестокостью, с использованием дыбы, кнута и огня).

Остается добавить, что упомянутое организационное совмещение предварительного и судебного следствия имело место при рассмотрении дел П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева, В. С. Ершова, А. П. Салтыкова, У. А. Синявина. В производство каких же судебных инстанций поступали в первой четверти XVIII в. дела по обвинениям сподвижников царя-реформатора?

Более всего «птенцов гнезда Петрова» предстало в описываемое время перед Вышним судом. Не так давно возвращенный из историографического небытия, этот судебный орган с самого начала учреждался Петром I для рассмотрения особо важных уголовных дел[730]. Именно Вышний суд вынес приговоры сенаторам Д. М. Голицыну, Г. Ф. Долгорукову и П. П. Шафирову, обер-прокурору Г. Г. Скорнякову-Писареву, обер-фискалу А. Я. Нестерову и его предшественнику М. В. Желябужскому. Кроме того, в данном суде разбирались дела по обвинениям А. Д. Меншикова (по эпизоду с почепским межеванием), директора Канцелярии от строений У. А. Синявина, бывшего московского вице-губернатора В. С. Ершова, еще одно дело П. П. Шафирова (по эпизоду с хищением валютных средств).

А вот под суд Правительствующего сената в первой четверти XVIII в. попали всего три высокопоставленных администратора: М. П. Гагарин, С. А. Колычев да В. С. Ершов (дело которого было передано в Сенат из Вышнего суда, по именному указу от 15 января 1724 г.[731]). Уголовные дела еще трех сановников — Я. Ф. Долгорукова, К. И. Крюйса и Г. П. Чернышева — рассматривались военно-судебными присутствиями.

Известен, наконец, единственный случай, когда представитель высшей бюрократии оказался в петровское время под судом ведавшей сборами налогов Камер-коллегии. Речь идет об обвиненном фискальской службой во взяточничестве казанском губернаторе А. П. Салтыкове, дело которого Сенат, распоряжением от 7 сентября 1724 г., направил отчего-то в налоговое ведомство[732]. Необходимо признаться, что для автора статьи так и остался непроясненным вопрос о судебной инстанции, вынесшей в 1715 г. приговор обвиняемым по «подрядному делу». С долей неуверенности можно лишь предположить, что в роли таковой инстанции выступил самолично Петр I.

Каковы же были итоги деятельности органов уголовной юстиции России первой четверти XVIII в. в отношении высших должностных лиц? Прежде всего, необходимо отметить, что отнюдь не все дела «вышних командиров», по которым осуществлялось предварительное следствие, дошли до судебного разбирательства. Согласно данным автора, из 31 сановника, подвергшегося при Петре I уголовному преследованию, под судом оказался 21 человек (68 %, или 26 % от общей численности высокопоставленных госслужащих того времени).

Например, не состоялось судебное рассмотрение грандиозного «счетного дела» А. Д. Меншикова, дел вице-губернаторов В. И. Гагарина и А. А. Курбатова, губернаторов П. А. Голицына и К. А. Нарышкина, главы Мундирной канцелярии М. А. Головина, сенатора М. М. Самарина. Произошло это по разным причинам. Два сановных фигуранта — П. А. Голицын и А. А. Курбатов — скончались в период расследования[733]. Дела еще двух лиц — киевского губернатора Д. М. Голицына и ревельского вице-губернатора Ф. Левена — были прекращены на стадии предварительного следствия из‐за недоказанности обвинений (6 % от подвергшихся уголовному преследованию).

В остальных случаях, думается, сыграла роль волокита (целенаправленная или стихийная — другой вопрос). Уголовные дела по обвинениям власти шести администраторов затянули до самого упразднения «майорских» канцелярий и реабилитационных указов Екатерины I. Впрочем, и поступившие в судебные инстанции дела «вышних командиров» далеко не всегда завершались вынесением приговора.

Скажем, расследованное канцелярией С. А. Салтыкова и переданное в Сенат в мае 1722 г. дело С. А. Колычева сенаторы заволокитили до самой кончины Петра I. Похожая ситуация имела место и с судебным разбирательством упомянутого эпизода о хищении П. П. Шафировым валютных средств в период пребывания во Франции. Несмотря на то что по данному эпизоду Петр Шафиров еще 14 февраля 1723 г. принес повинную[734], это абсолютно ясное дело пролежало без движения в производстве Вышнего суда до марта 1726 г., когда в связи с ликвидацией суда его переслали в Сенат[735], где и «схоронили» окончательно. Сходным образом при жизни Петра I не было завершено судебное рассмотрение уголовных дел В. С. Ершова, А. Д. Меншикова (по отмеченному эпизоду с поченским межеванием), А. П. Салтыкова, У. А. Синявина.

В итоге, насколько стало известно автору, из того самого 31 сановника, подвергшегося в петровское время уголовному преследованию, было осуждено 16 человек (52 %, или 20 % от общего числа тогдашних высших администраторов). Более всего «господ вышних командиров» превратилось из обвиняемых в осужденных в результате судебного рассмотрения «подрядного дела» (шесть человек), а также дела П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева (четыре человека).

Сроки судебных разбирательств складывались тогда (как и сейчас) по-разному. В тех случаях, когда по делу осуществлялось предварительное расследование, судебное следствие занимало чаще всего один-два дня. Судебные заседания происходили тогда без участия подсудимых, судьи ограничивались заслушиванием краткого изложения материалов дела, подготовленного органом предварительного следствия. Именно в таком режиме прошло судебное рассмотрение дел М. П. Гагарина, М. В. Желябужского, А. Я. Нестерова и, вероятно, «подрядного дела». К примеру, суд над Матвеем Гагариным свелся к тому, что 13 марта 1721 г. сенаторы заслушали представленные следственной канцелярии И. И. Дмитриева-Мамонова «выписки» по девяти эпизодам преступной деятельности подсудимого, а уже 14 марта вынесли приговор[736].

В соответствии с тогдашней судебной практикой правовой основой для вынесения приговоров петровским «вышним командирам» служили в первую очередь нормативные акты первой четверти XVIII в., а также Уложение 1649 г. Так, вина Г. Г. Скорнякова-Писарева была квалифицирована судом по ст. 11 закона «Должность генерал-прокурора» от 27 апреля 1722 г. и по ст. 28 Артикула Воинского 1715 г.[737] А вот М. В. Желябужский был осужден на основании ст. 25 гл. 10‐й Уложения 1649 г.[738]

К каким мерам наказания приговаривались в первой четверти XVIII в. преступившие закон «птенцы гнезда Петрова»? Чаще всего к ним применялись уголовно-правовые санкции имущественного характера: штрафы и различные виды конфискаций. Из 31 подвергшегося уголовному преследованию сановника наказания подобного рода понесло 14 человек (45 %). При этом самая жесткая разновидность данной меры наказания — полная конфискация имущества — была назначена судом пяти опальным администраторам.

Реже в судебной практике петровского времени применялась такая чувствительная для госслужащих мера, как лишение чинов. Подобное наказание понесли по меньшей мере пять сподвижников царя-реформатора. П. П. Шафиров в 1723 г., помимо чина, был также лишен баронского титула и орденов.

Телесные наказания по приговору суда вынесены были четырем выходцам из рядов тогдашней «номенклатуры». Осужденные по «подрядному делу» сенаторы В. А. Апухтин и Г. И. Волконский подверглись 6 апреля 1715 г. прижиганию языков (за нарушение присяги на верность государственной службе)[739]. Еще один фигурант «подрядного дела» бывший санкт-петербургский вице-губернатор Я. Н. Римский-Корсаков был тогда же бит кнутом[740]. Аналогичному наказанию кнутом подвергся 24 января 1724 г. и бывший обер-фискал М. В. Желябужский[741].

К лишению свободы — в доминировавшей в те времена форме ссылки — было приговорено также четыре сподвижника Петра I: М. В. Желябужский, К. И. Крюйс, Я. Н. Римский-Корсаков и П. П. Шафиров. При этом реальную ссылку довелось отбывать, по-видимому, только Корнелию Крюйсу да Петру Шафирову (и то не в Якутске, куда он был направлен судом, а в менее климатически суровом месте — в Новгороде)[742]. Осужденный в 1715 г. к пожизненной ссылке в Сибирь Яков Римский-Корсаков также не покинул, похоже, европейских краев. Наконец, приговоренный к пятилетней ссылке на каторгу в Рогервик Михаил Желябужский скончался 15 февраля 1724 г. от последствий телесного наказания[743].

Что же касается смертной казни, то ее судебные органы первоначально назначали шести «птенцам гнезда Петрова»: В. А. Апухтину, Г. И. Волконскому, М. П. Гагарину, А. Я. Нестерову и П. П. Шафирову. Неизменно утверждавший вынесенные высшим должностным лицам приговоры Петр I смягчил меру наказания четверым из названных осужденных. Таким образом, из 31 подвергшегося уголовному преследованию сановника были казнены два человека (6 %, или 2 % от общей численности высшей бюрократии первой четверти XVIII в.).

Осужденный Сенатом Матвей Гагарин был повешен на Троицкой площади Санкт-Петербурга 16 марта 1721 г., осужденный Вышним судом Алексей Нестеров — колесован там же 24 января 1724 г. Для остальных приговоренных (кроме Корнелия Крюйса) процедура казни имитировалась: людей выводили на эшафот, клали на плаху и лишь после этого зачитывали указ о помиловании[744]. Таковы были итоги деятельности органов уголовной юстиции петровской России в отношении высших администраторов.

Что имеет смысл добавить к сказанному? Нет сомнений, что Петр I стремился всеми средствами выжечь разъедавшие отечественное чиновничество язвы взяточничества (очень часто сопрягавшегося в те времена с вымогательством), казнокрадства, злоупотребления должностными полномочиями. По воле первого российского императора были созданы невиданные прежде органы надзора — фискальская служба и прокуратура, невиданные специализированные органы суда и предварительного следствия. Были изданы и специально защищавшие интересы государственной службы невиданные по строгости уголовно-правовые акты.

Аллегорически выражаясь, преступившего закон администратора в первой четверти XVIII в. обложили красными флажками и с нормативной, и с организационной стороны. Да и сама цифра подвергшихся уголовному преследованию чиновников (стоит повторить: 31 человек, 38 % общей численности тогдашней высшей бюрократии) однозначно свидетельствует о наличии у Петра I политической воли к пресечению криминальных тенденций в госаппарате.

Не менее показательна, впрочем, и другая цифра — 16 осужденных, всего лишь 52 % подвергшихся уголовному преследованию «господ вышних командиров» (при 6 % доказавших невиновность на предварительном следствии). А это уже свидетельство неустойчивости, переменчивости той самой политической воли. Нельзя не констатировать и того обстоятельства, что далеко не в полной мере оказался реализован потенциал фискальской службы, грозных «майорских» канцелярий.

Отмеченная неустойчивость высочайшей воли проявлялась местами удивительно ярко. Так, наряду с хрестоматийно известным попустительством А. Д. Меншикову Петр I длительно не предпринимал никаких действий в отношении такого глубоко одиозного правительственного деятеля, как Я. Ф. Долгоруков. По данным фискальской службы, Яков Долгоруков покровительствовал ряду криминализованных предпринимателей и госслужащих, приложил руку к расхищению выморочного имущества боярина А. С. Шеина, многократно получал взятки[745].

Предел царскому терпению наступил, казалось, в 1718 г., когда следственная канцелярия И. И. Дмитриева-Мамонова изобличила Якова Федоровича в крупномасштабных финансовых махинациях по «китайскому торгу». По распоряжению Петра I дело сенатора и генерал-пленипотенциара Я. Ф. Долгорукова было передано на рассмотрение особого военно-судебного присутствия — Генерального суда. Но, согласно упомянутой в начале статьи Выписке по делу Якова Долгорукова, Петр I остановил затем судебный процесс[746]. В итоге не пострадавший даже карьерно Яков Федорович отошел во благости в мир иной 20 июня 1720 г. и был погребен с наивозможными почестями, в присутствии царя, в Александро-Невском монастыре[747].

А пособник Я. Ф. Долгорукова в махинациях по «китайскому торгу» — по имени Матвей Гагарин[748] — обрел иное место упокоения: на другом берегу Невы, прямо на эшафоте. Как известно, тело М. П. Гагарина Петр I предписал — для острастки лихоимцев — не снимать с виселицы (25 ноября 1721 г. император дополнительно указал перевесить труп казненного на особо изготовленную цепь[749]). Вот только после обрисованных зигзагов высочайшего правосудия вряд ли кто-то из столичных чиновников устрашался при виде качавшегося на ветру тела Матвея Петровича…

Помимо освобождения от всякой ответственности Я. Ф. Долгорукова, Петр I, случалось, смягчал вынесенные сановникам и им же самим утвержденные приговоры. К примеру, осужденные 15 февраля 1723 г. за соучастие в служебном подлоге и иные «неисправления должности» к лишению чинов, штрафу и домашнему аресту сенаторы Д. М. Голицын и Г. Ф. Долгоруков были уже 19 февраля выпущены из-под ареста и восстановлены в чинах и должностях[750].

Кого не успел простить Петр I, миловала Екатерина I. Скажем, следствие по «счетному делу» А. Д. Меншикова, начет по которому превысил 1,5 миллиона рублей[751] (около 1/5 тогдашнего госбюджета), было прекращено по именному указу от 8 декабря 1725 г.[752] Обрадованный Александр Данилович повелел размножить долгожданный указ типографски и «разослать в колегии и канцелярии и во все городы»[753].

Завершить статью хотелось бы, однако, на иной ноте. На основании вышеизложенного автору затруднительно согласиться с мнением весьма уважаемого им ученого о том, что «буквально все „новопризванные“ Петром люди были мошенниками и подлецами безотносительно к любому времени»[754]. В самом деле, ведь 51 сановник (62 % высших администраторов России первой четверти XVIII в.) — несмотря на бесперебойную работу вездесущей фискальской службы — никак не соприкоснулся с органами уголовной юстиции.

Выходит, большинство лиц в коридорах власти служило все-таки честно. Даже подозрениями в причастности к криминальным делам не запятнали своей репутации в те годы ни генерал-прокурор П. И. Ягужинский, ни глава Канцелярии от строений, а затем сибирский губернатор А. М. Черкасский, ни президент Вотчинной коллегии М. А. Сухотин, ни сенатор В. Л. Долгоруков, ни многие другие «вышние командиры».

И уж совсем напоследок хочется вспомнить линию одной судьбы. Находясь под впечатлением от разоблачения «подрядной аферы», Петр I решил поставить сферу подрядных операций (в которой вращались тогда внушительные капиталы) под государственный контроль. Для этой цели 15 марта 1715 г. была образована особая Подрядная канцелярия, во главе которой царь поставил фронтовика, бывшего командира 3‐й роты Преображенского полка капитана Герасима Ивановича Кошелева[755].

Когда же Подрядная канцелярия вошла в 1718 г. в структуру новоучрежденной Камер-коллегии, Герасим Кошелев также перешел в налоговое ведомство. В коллегии Герасим Иванович занял поначалу должность советника, а 18 января 1722 г. стал ее президентом. На президентском посту Г. И. Кошелев и встретил 5 августа 1722 г. свою кончину. Что же оставил после себя видный петровский администратор, много лет пробывший в прямом соприкосновении с финансовыми потоками?

Вот что по этому поводу в далеком августе 1722 г. написала в челобитной вдова Герасима Кошелева Анна Тимофеевна: «А у твоих императорского величества дел он, муж мой, был безкорыстен, толко служил Вашему величеству с одного жалованья… А по смерти, государь, ево денег осталось два рубли семь алтын. И мне, рабе Вашей, тело мужа моего погребсти было нечем»[756]. Главу налоговой службы империи схоронили в конце концов на средства генерал-прокурора П. И. Ягужинского да генерал-майора А. И. Ушакова. «А по смерти ево денег осталось два рубли семь алтын…» — это тоже грань той эпохи.

ВОРОНЕЖСКИЕ ГУБЕРНСКИЕ АДМИНИСТРАТОРЫ

в криминальной истории России первой четверти XVIII в.[757]

Криминальная история власти — история направленной против интересов государственной службы преступной деятельности должностных лиц — является к настоящему времени малоизученной стороной отечественного прошлого. Особое место в этой криминальной истории, бесспорно, принадлежит событиям первой четверти XVIII в. С одной стороны, обстановка долголетней войны и череды административных преобразований не могла не способствовать росту должностной преступности. С другой — стремясь противодействовать тенденции разложения госаппарата, тогдашнее руководство страны выработало (хотя и с отчетливым запозданием) ряд безусловно новаторских мер как законодательного, так и организационного характера.

Подобная специфика эпохи преломилась и в судьбах руководителей Воронежской губернии. Дело в том, что из семи человек, возглавлявших губернию в 1710–1734 гг., троим (Ф. М. Апраксину, С. А. Колычеву и Г. П. Чернышеву) довелось в правление Петра I оказаться подследственными, а двоим (И. М. Лихареву и Е. И. Пашкову) — следователями, видными деятелями учреждений, образованных как раз для борьбы с преступлениями против интересов службы.

Между тем и противоправная, и правоохранительная деятельность первых воронежских губернаторов и вице-губернаторов недостаточно освещена в литературе. Этот пробел и призвана до некоторой степени восполнить данная работа. Источниковой базой статьи послужили главным образом материалы делопроизводства Кабинета и Сената 1710–1720‐х гг., касающиеся различных аспектов уголовного преследования высших должностных лиц.

Более всего с жерновами правоохранительной системы петровской России довелось познакомиться С. А. Колычеву[758]. Родившийся в 1679 или 1674 г.[759] (а не «около 1660 г.», как традиционно считалось), Степан Андреевич состоял в комнатных стольниках, служил в Бутырском, а с 1695 г. — в Семеновском полку[760], затем вроде бы обучался за границей. В феврале 1705 г. распоряжением А. Д. Меншикова Степан Колычев был направлен «к делам» в Поместный приказ. Судя по тому, что в распоряжении упоминалось о ранениях комнатного стольника и о его пребывании «в Санкт-Питербурхе на морских судах», Степан Андреевич принял участие (хотя, вероятно, не в качестве строевого военнослужащего) в боевых операциях начала Северной войны[761].

Последующая карьера С. А. Колычева оказалась надолго связана с южными краями. В 1707 г. Степан Андреевич стал воронежским обер-комендантом, а 28 ноября 1713 — азовским вице-губернатором. В 1714 г. Степану Колычеву пришлось выступить и в роли пограничного комиссара, уполномоченного по разграничению земель с Турцией[762].

В том же 1714 г. над головой Степана Андреевича спустились первые тучи. Негаданно получило огласку подметное письмо, в котором вице-губернатор обвинялся в «преступлении указов» и «претеснениях народа». Тогда ситуация разрешилась для С. А. Колычева благополучно: в Петербурге удовлетворились какими-то его разъяснениями и закрыли дело[763].

Но в условиях второго десятилетия XVIII в. подметные письма (равно как и более ходовые челобитья) являлись уже не единственным механизмом осведомления высшей администрации о злоупотреблениях местных властей. В 1711 г. в нашей стране появился еще один, принципиально новый, воплощенный в специализированном учреждении механизм за госаппаратом — институт фискалов[764]. Имевшие чисто общенадзорную компетенцию и разветвленную сеть территориальных подразделений, подчиненные непосредственно Правительствующему сенату фискалы разоблачили множество лихоимцев и казнокрадов. Внимания новоявленных правительственных контролеров не избежал и Степан Колычев.

В составленном по материалам фискальской службы для Петра I, по-видимому, в 1715 г. особом докладе азовскому вице-губернатору инкриминировались три эпизода: 1) неисполнение указа о конфискации татарских деревень; 2) упущения по взысканию налогов; 3) незаконное изъятие у крестьян на личные нужды «сена многова числа». Поступившие сведения не оставили царя безучастным. Наложенная на доклад высочайшая резолюция гласила: «И протчаго что от тамашних жителей явитца, как от великоросийского народа, так и от слободских полкоф, о чем, приехаф, надлежит им сказать, ежели имеют что всяких жалоб кроме месных вершеных дел междо ими»[765].

Очевидно, Петр I замышлял направить какого-то из доверенных лиц в Воронеж для проведения дознания о злоупотреблениях С. А. Колычева. Царское намерение осталось, однако, неосуществленным. Никакого выездного разбирательства фискальских обвинений против Степана Андреевича в середине 1710‐х гг. так и не состоялось[766]. Поступившее в итоге в следственное производство Сената дело С. А. Колычева (как и множество других, инициированных фискалами) легло без движения. Сделавший первые обороты правоохранительный механизм застопорился.

Ситуация переменилась в 1717 г. После возвращения из заграничного путешествия Петр I решил форсировать досудебное разбирательство возникших по фискальским сообщениям уголовных дел. Для этой цели 9 декабря 1717 г. было учреждено шесть следственных комиссий, получивших вскоре с легкой руки царя не вполне точное наименование «майорских канцелярий»[767].

По внутреннему устройству канцелярии «образца 9 декабря» ничем не отличались от тогдашних военных судов («кригсрехтов»): при руководителе — «презусе» — состояли два или три асессора, младшие участники следственного процесса[768]. Имевшие последовательно выраженную следственную компетенцию[769] «майорские» канцелярии подчинялись напрямую верховной власти и комплектовались почти исключительно лично известными царю офицерами гвардии. Расчет Петра I был очевиден: прошедшие фронт, спаянные многолетними испытаниями в достаточно замкнутую корпорацию гвардейцы оказались заведомо вне пределов той системы взаимозависимостей и взаимоповязанностей столичной (и тем более региональной) бюрократии, которая могла парализовать любое наступление на должностную преступность. Все это делало направленных на следственное поприще строевых офицеров устойчивыми ко всякого рода неформальным влияниям и частным обращениям (не говоря уже о попытках подкупа).

Разумеется, весь колоссальный массив инициированных фискальской службой дел созданные 9 декабря канцелярии никогда бы не расследовали. Поэтому царь передал в их производство только наиболее значимые, говоря по-современному, резонансные уголовные дела (преимущественно по обвинениям высокопоставленных должностных лиц). Между иными из Сената в «майорские» канцелярии перешло и дело С. А. Колычева.

Согласно высочайшему распоряжению дело азовского вице-губернатора поступило в канцелярию ведения С. А. Салтыкова[770]. Почти одногодок Степана Андреевича (родившийся в апреле 1672 г.), Семен Салтыков был заслуженным боевым офицером. Начавший службу в гвардии в 1700 г., он командовал впоследствии 10‐й ротой Преображенского полка, а в мае 1715 г. стал майором того же полка[771]. Асессорами при Семене Андреевиче состояли гвардии капитаны А. И. Панин, И. И. Горохов, а также капитан-поручик Д. Голенищев-Кутузов[772].

Канцелярии Семена Салтыкова предстояло расследовать в общей сложности пять эпизодов преступной деятельности С. А. Колычева. К трем эпизодам, фигурировавшим в отмеченном выше докладе 1715 г., добавились обвинения в организации «неуказных» денежных и излишних провиантских сборов. Перед Колычевым замаячили весьма мрачные перспективы.

И все-таки азовский вице-губернатор устоял. Время шло, грозная следственная комиссия работала, а Степан Колычев как ни в чем не бывало продолжал исполнять свои обязанности[773]. Последовавшее 19 февраля 1721 г. отстранение С. А. Колычева от вице-губернаторства, дополненное предписанием «быть в Санкт-Питербурх на почте немедленно»[774], вовсе не означало опалы. Напротив, в июле 1721 г. Степана Андреевича ожидало сколь хлопотное, столь и ответственное высочайшее поручение: организовать грандиозный всероссийский смотр дворян[775].

Занятия по проведению смотра имели закономерным последствием состоявшееся 18 января 1722 г. назначение С. А. Колычева на только что учрежденную должность герольдмейстера при Сенате. Но это оказался еще не финал путешествия бывшего вице-губернатора по кругам петербургской власти. 17 апреля того же 1722 г. Петр I определил Степана Колычева «по окончании нынешняго генералного смотру дворян» президентом Юстиц-коллегии[776]. В истории отечественной государственности сложилась едва ли не уникальная ситуация: основной фигурант резонансного уголовного дела возглавил крупнейшее правоохранительное ведомство страны.

Подобный карьерный взлет Степана Андреевича был, впрочем, вполне объясним: ему покровительствовал могущественный президент Адмиралтейств-коллегии, сенатор Ф. М. Апраксин[777]. Однако ни завершить «генералный смотр», ни вступить в управление Юстиц-коллегией С. А. Колычеву не довелось. Долго выжидавший С. А. Салтыков нанес в конце концов решающий удар: в 20‐х числах апреля Степана Андреевича взяли под стражу. Наряду с этим Семен Салтыков представил императору состоявший из семи пунктов доклад о результатах следствия над бывшим азовским вице-губернатором[778].

Согласно докладу, Степану Колычеву вменялось в вину пять эпизодов: 1) хищение — путем подлога в приходной адмиралтейской книге 1709–1711 гг. — 10 тысяч рублей; 2) использование на личные нужды различных припасов (красок, гвоздей, медной посуды, железа), а также держание при себе на протяжении шести лет двух мастеров «на государеве жалованье»; 3) расход — также на личные нужды в бытность в Петербурге 200 казенных рублей; 4) незаконное присвоение части выморочного имущества Ивана и Данилы Перекрестовых — с оформлением фальшивых записей о выдаче их вещей двум покойным воронежским администраторам; 5) самоуправное увеличение в 1720 г. денежных сборов с населения губернии[779].

Наиболее серьезным несомненно явился эпизод о похищении 10 тысяч рублей. Между тем именно по данному эпизоду следствию так и не удалось сформировать прочную доказательственную базу. Дело в том, что главный свидетель обвинения дьяк Василий Ключарев, будучи подвергнут пытке, изменил в этом пункте свои показания. Сведения о казнокрадстве С. А. Колычева не подтвердили и привлеченные по инициативе В. Ключарева в качестве свидетелей (и также подвергнутые пытке) воронежские целовальники Тимофей Сахаров, Прокофий Аникиев, Никифор Русинов и Петр Горденин.

Справедливость прочих обвинений Степан Колычев признал, хотя и резонно отметил по поводу излишних сборов, что «то де явно в приходной книге, а не в краже». В 10‐х числах мая 1722 г. на последнем листе доклада С. А. Салтыкова Петр I начертал: «Выслушать в Сенате и, приговор учиня, прислать для конфирмации ко мне»[780]. Другими словами, Степан Андреевич был отдан под суд Правительствующего сената. Такое решение императора выглядело логичным: в 1722 г. в стране не существовало специализированной судебной инстанции, которая могла бы рассмотреть дело по обвинению столь высокопоставленного должностного лица. Сенат же по статусу высшего правительственного учреждения вполне подходил для подобной роли[781]. Тем более прецедент уже имелся — годом ранее именно Сенат вынес судебное решение (также затем утвержденное монархом) по делу бывшего сибирского губернатора М. П. Гагарина.

Тогда разбирательство дела не затянулось. Для осуждения Матвея Гагарина к смертной казни сенаторам потребовалось всего два заседания 13 и 14 марта 1721 г. Блиц-процесс прошел без участия подсудимого, «господа Сената» ограничились заслушиванием подготовленной в следственной канцелярии И. И. Дмитриева-Мамонова выписки о «винах» бывшего губернатора[782]. Рассмотрение дела Степана Колычева шло не так форсированно.

Впервые Сенат обратился к делу Колычева 13 июня 1722 г. В этот день было решено истребовать из канцелярии С. А. Салтыкова вещественные доказательства по делу и допросить Степана Колычева по эпизоду о присвоении им 200 казенных рублей. 22 августа сенаторы постановили ознакомить подсудимого с выпиской по его делу, а также вызвать из Воронежа дополнительных свидетелей[783]. На этом судебное исследование дела С. А. Колычева в 1722 г. закончилось. Что касается избиравшейся в отношении Степана Колычева меры пресечения, то первоначально он содержался в канцелярии С. А. Салтыкова в строгой изоляции. В августе Сенат перевел бывшего вице-губернатора на гораздо более мягкий режим домашнего ареста. Наконец в октябре 1722 г. сенаторы отослали подсудимого вновь под охрану к Салтыкову[784].

Не принесший никакого движения в судебном процессе над С. А. Колычевым 1723 г. ознаменовался, однако, прямым конфликтом между Сенатом и следственной канцелярией Семена Салтыкова. Камнем преткновения явилось принятое сенаторами 8 марта 1723 г. решение забрать С. А. Колычева и всех причастных к делу из-под караула следственной канцелярии и этапировать их в Петербург. В ответ крайне раздосадованный затягиванием процесса над Степаном Колычевым С. А. Салтыков отказался передать свидетелей и подсудимых Сенату, затребовав особый именной указ на этот счет[785].

Процесс С. А. Колычева реально возобновился только в следующем году. В январе 1724 г. состоялось целых три заседания Сената, специально посвященных его делу. Что примечательно, помимо сенаторов, в заседаниях приняли участие президенты коллегий[786]. А вот дальше… А дальше правоохранительный механизм в очередной раз намертво остановился.

И хотя С. А. Колычева не помиловали (несмотря на его покаянное обращение к верховной власти[787]) в связи с коронацией Екатерины Алексеевны, становилось все более очевидным, что бывший азовский вице-губернатор ускользнул от правосудия. Последней попыткой реанимировать процесс явился приговор Сената от 18 января 1725 г., предписавший рассмотреть дело С. А. Колычева президентам коллегий[788]. Столь экзотическое судебное присутствие так и не успело ни разу собраться. 28 января 1725 г. скончался Петр I, а 9 февраля Екатерина I назначила вчерашнего арестанта стольника Степана Колычева генерал-рекетмейстером при Сенате[789]. Судебная одиссея Степана Андреевича завершилась.

В отличие от С. А. Колычева его многолетний «патрон» Федор Апраксин ни одного дня не провел в колодничьей палате. Начавший службу в 1677 г. в стольниках царя Федора Алексеевича Апраксин был через шесть лет переведен в комнатные стольники к Петру I, а в 1684 г. поступил с чином поручика в Семеновскую потешную роту[790]. Стремительный взлет карьеры Федора Матвеевича пришелся на первое десятилетие XVIII в., когда он стал генерал-адмиралом, графом, тайным советником и кавалером ордена Св. Андрея Первозванного. 6 августа 1710 г. к прочим должностям Федора Апраксина добавился пост азовского губернатора.

Первое столкновение с законом вышло у Федора Апраксина на почве коммерческой деятельности. Сложилось так, что группа предприимчивых государственных мужей (в том числе и генерал-адмирал) взялась — в качестве частных лиц — обеспечить поставку в Петербург значительных партий продовольствия. В благом деле образовалась единственная неувязка. Цену, которую казна выплачивала за поставленный провиант, определяли в данном случае именно те лица, которые провиант поставляли. И цена эта оказалась почему-то изрядно завышенной. А чтобы не бросалось в глаза, что «господа вышние командиры» платили, строго говоря, самим себе, подряды оформлялись на подставных лиц[791].

Разоблаченная усилиями фискальской службы (в первую очередь московского провинциал-фискала А. Я. Нестерова[792]) «подрядная афера» крайне заинтересовала Петра I. Для полного выяснения обстоятельств аферы будущий император учредил особую канцелярию под руководством гвардии майора В. В. Долгорукова. Под пристальным вниманием царя следствие пошло без обыкновенной волокиты.

Весьма осведомленный современник так описывал обстановку в правительственной среде на исходе 1714 г.: «…А приличны у тех подрядов светлейший князь [А. Д. Меншиков], адмирал [Ф. М. Апраксин], Корсаков, Синявин, секретарь Макаров, Волконской и иные многие. И оное дело розыскивает царское величество, и от той причины светлейший князь в великой конфузии, и все в самом печальном образе, понеже царское величество… не токмо сие, но и всякие дела сам обещается пересмотреть и наказать как за большое, так и за малое равно, о чем все трясутся…»[793] «Трястись» действительно было от чего. Разгневанный вскрывшимися эпизодами фальшивых подрядов Петр I санкционировал пытки высокопоставленных подследственных. На дыбу попал «хозяин» Петербурга вице-губернатор Яков Римский-Корсаков, дважды пытали сенатора Григория Волконского[794].

Что касается Ф. М. Апраксина, то он и близко не подступил к порогу застенка. Открылось, что, хотя криминальная прибыль генерал-адмирала и составила 30 %, Федор Матвеевич так и не успел ее получить. В итоге Федор Апраксин (как и другой фигурант «подрядного» дела канцлер Г. И. Головкин) отделался по существу легким испугом — возвращением в казну суммы прибыли[795].

На этом, однако, соприкосновение Ф. М. Апраксина с правоохранительной системой не закончилось. В 1715 г. — опять-таки с подачи фискалов — всплыл какой-то неприятный для Федора Матвеевича эпизод относительно махинаций при поставках лошадей в находившиеся под его командованием войска в Финляндии. В октябре 1717 г. на допросе в Сенате показания об очень смахивавших на взятки подарках генерал-адмиралу дал судья Изюмского полка Данила Данилевский[796].

Впрочем, сомнительные «презенты» Федор Апраксин получал, как скоро выяснилось, не только от изюмского полковника. Следственная канцелярия П. М. Голицына установила, что бывший нарвский обер-комендант К. А. Нарышкин одарил Федора Матвеевича грабительски вывезенным из Дерпта ореховым шкафом[797], канцелярия С. А. Салтыкова — что Степан Колычев поделился с генерал-адмиралом вещами из расхищенного имущества И. и Д. Перекрестовых[798]. Как бы то ни было, от громких уголовных процессов 1710‐х — начала 1720‐х гг. Ф. М. Апраксин ничуть не пострадал.

Менее всего подробностей известно к настоящему времени о процессе обер-штер-кригскомиссара флота, будущего воронежского губернатора Г. П. Чернышева. Определенно можно лишь констатировать, что с декабря 1717 г. Григорий Чернышев находился под следствием канцелярии ведения майора Семеновского полка М. Я. Волкова (асессоры капитан А. П. Баскаков, капитан-поручик Т. С. Тишин и поручик С. А. Игнатьев). Известно также, что дело против Григория Петровича инициировала фискальская служба.

Согласно реестру дел канцелярии Михаила Волкова, Г. П. Чернышеву инкриминировались четыре эпизода: 1) умышленный — «для своих полз» — недобор в приписных к Адмиралтейству городах работных людей и различных сборов; 2) махинации с подрядами обмундирования; 3) выплаты казенных денег за непоставленную партию уксуса; 4) подложная сделка по приобретению у фискала И. Тарбеева ярославской вотчины[799]. Трудно сказать, насколько подтвердились в ходе разбирательства выдвинутые против Григория Чернышева обвинения. По крайней мере, на карьеру Григория Петровича пребывание под следствием зримо не повлияло.

В должности обер-штер-кригскомиссара Г. П. Чернышев прослужил как ни в чем не бывало по январь 1722 г., когда получил весьма ответственное поручение организовать перепись податного населения в Московской губернии[800]. А 21 мая 1725 г. Григорий Петрович стал — в числе первых — кавалером новоучрежденного ордена Св. Александра Невского[801]. Расследование М. Я. Волкова было предано окончательному забвению.

День 9 декабря 1717 г., открывший новую страницу в истории борьбы с должностной преступностью в России, явился значимой вехой также в судьбах И. М. Лихарева и Е. И. Пашкова[802]. В этот день оба они вошли в ряды асессоров «майорских» канцелярий. Более того: сообразно высочайшей воле Иван Лихарев и Егор Пашков оказались в стенах одной канцелярии — ведения гвардии майора И. И. Дмитриева-Мамонова.

Предшествующая карьера новоявленных асессоров складывалась отчасти сходно. Старший Е. И. Пашкова 12 годами Иван Михайлович начал службу в солдатах Семеновского полка в 1700 г.[803], достигнув к 1717 г. чина капитана. Поступивший в Преображенский полк рядовым в 1704 г. Егор Пашков имел ко времени определения в следственную канцелярию «ранг» капитан-поручика, числясь «сверх комплекта» в 7‐й роте полка[804]. Нахождение Егора Ивановича за штатом имело простое объяснение: в течение многих лет он был денщиком, а затем адъютантом Петра I.

В производство канцелярии Дмитриева-Мамонова поступили возникшие по доношениям фискалов уголовные дела по обвинениям сенатора Я. Ф. Долгорукова, главы Мундирной канцелярии М. А. Головина, сибирского губернатора М. П. Гагарина[805]. Доминирующее значение приобрело вскоре расследование стремительно разросшегося дела Матвея Гагарина (ведомство И. И. Дмитриева-Мамонова стали даже порой именовать «Сибирской канцелярией»)[806]. Вскрывшиеся масштабы злоупотреблений М. П. Гагарина и его администрации столь впечатлили Петра I, что он решил командировать кого-то из руководителей канцелярии для производства дознания на месте. Выбор царя пал на И. М. Лихарева.

Согласно именному указу от 18 января 1719 г. на Ивана Лихарева возлагалась задача как «розыскать о худых поступках» Матвея Гагарина, так и разведать путь до озера Зайсан, основать там крепость, а заодно установить местонахождение легендарного «еркецкого золота»[807]. Прибыв 7 апреля в Тобольск, Иван Михайлович развернул бурную деятельность. Что касается исполнения следственного поручения, то достаточно сказать, что уже в сентябре 1719 г. И. М. Лихарев направил в свою канцелярию материалы по 35 эпизодам преступной деятельности М. П. Гагарина, по 15 эпизодам — тобольского обер-коменданта Семена Карпова и по 9 — иных местных управителей. 27 декабря Иван Михайлович послал с фискалом А. Фильшиным еще 11 выписок относительно злоупотреблений первого губернатора Сибири[808].

Думается, именно сибирская миссия принесла Ивану Лихареву присвоенный ему 1 января 1721 г. чин бригадира[809]. Для князя же Матвея Гагарина итоги следствия канцелярии И. И. Дмитриева-Мамонова (и в первую очередь поездки И. М. Лихарева) оказались трагическими: 16 марта 1721 г. после упомянутого скоротечного процесса Матвей Петрович был повешен. Завершение дела М. П. Гагарина привело к постепенному свертыванию работы канцелярии Дмитриева-Мамонова.

А служебные пути Ивана Лихарева и Егора Пашкова пересеклись тем временем в Военной коллегии. В этом ведомстве И. М. Лихарев занял пост члена присутствия, а Е. И. Пашков, по именному указу от 7 февраля 1722 г., — прокурора[810]. Деятельность Егора Ивановича на новом поприще оценить в настоящее время сложно. По крайней мере, в протоколах и приговорах Сената за 1722–1724 гг. не удалось выявить следов ни одного внесенного Е. И. Пашковым протеста на решения поднадзорной ему Военной коллегии.

Зато на исходе правления Петра I гвардии капитану Е. И. Пашкову пришлось вновь окунуться в следственную работу. Началось с того, что в марте 1722 г. император предписал генерал-прокурору Павлу Ягужинскому провести разбирательство дела ярославского провинциал-фискала С. Ф. Попцова. Два месяца спустя не имевший юридического опыта генерал-прокурор перепоручил дело Е. И. Пашкову[811]. Возникшее из невесть как достигшей рук Петра I челобитной посадского человека Ивана Сутягина и казавшееся поначалу малозначительным дело Саввы Попцова имело неожиданное развитие. Подвергнутый 25 августа пытке, Савва Федорович принялся давать редкостные по откровенности и полноте показания о криминальной деятельности сослуживцев[812]. Нити расследования потянулись и к обер-фискалу А. Я. Нестерову.

Основная тяжесть досудебного разбирательства грандиозного «дела фискалов» легла на прокурора Егора Пашкова. И если поначалу Егор Иванович номинально числился вторым лицом в канцелярии ведения П. И. Ягужинского, то в начале 1723 г. ситуация изменилась. Тогда в ряду правительственных учреждений России появилась возглавленная Е. И. Пашковым Розыскная контора Вышнего суда, в производство которой и перешло «дело фискалов»[813]. Именно Егор Пашков подписал, говоря по-современному, обвинительные заключения в отношении центральных фигурантов дела — А. Я. Нестерова, С. Ф. Попцова, М. В. Желябужского и А. И. Никитина[814].

Финальную точку в «деле фискалов» поставил 22 января 1724 г. Вышний суд. Двое подсудимых — Алексей Нестеров и Савва Попцов — были приговорены к смертной казни[815], остальные — к различным телесным наказаниям и ссылке на каторгу. Два дня спустя на Троицкой площади Петербурга осужденные взошли на эшафот.

Впереди Егора Пашкова ожидали тягостное перемещение из прокуроров в советники, чин бригадира, нерадостное воронежское вице-губернаторство, ссора с епископом Львом и вице-адмиралом М. Х. Змаевичем. Ожидала и намогильная плита в маленькой сельской церкви в глуши Тульского уезда…[816]

ПОСМЕРТНО ПОВЕШЕННЫЙ ВЗЯТОЧНИК

Дело коменданта Р. А. Траханиотова (1719–1723 гг.)[817]

В многовековой истории борьбы с коррупцией в России период единодержавного правления Петра I занимает особое место. На сегодня возможно полагать установленным, что именно в первой четверти XVIII в. отечественный законодатель впервые осознал в полной мере общественную опасность преступлений коррупционной направленности (особенно взяточничества), предприняв для исправления ситуации комплекс мер организационно-правового характера[818]. Однако если нормативный аспект противодействия взяточничеству в отмеченный период уже не раз освещался в историко-правовой литературе (начиная с классических трудов К. Д. Анциферова и В. Н. Ширяева)[819], то соответствующая линия тогдашней правоприменительной практики оказалась изучена к настоящему времени куда более фрагментарно.

Одним из наиболее ярких эпизодов борьбы со взяточничеством в первые годы существования Российской империи явилась история изобличения бывшего коменданта Р. А. Траханиотова. Хотя отдельные аспекты этого резонансного уголовного дела уже затрагивались в литературе[820], специального внимания исследователей оно не привлекало. Настоящая статья являет собой первый опыт систематического изложения обстоятельств следствия и суда над Романом Траханиотовым, в которых запечатлелись многие характерные черты борьбы с коррупцией трехвековой давности.

Биографических сведений о Р. А. Траханиотове сохранилось немного. Известно, что он являлся отдаленным потомком Юрия Мануиловича, представителя древней византийской аристократической фамилии Тарханиотов (Tarchaneiotes)[821], прибывшего в Россию в 1472 г. в свите Софьи Фоминичны Палеолог, будущей жены великого князя Ивана III Васильевича. В XVII в. обрусевшие Траханиотовы заняли прочные позиции в средней прослойке московского дворянства. Отец Романа Траханиотова Александр Иванович сумел получить чин стольника, а в середине 1670‐х гг. состоял воеводой в Торопце[822].

По свидетельству самого Р. А. Траханиотова, службу он начал в 1683 г. Принимал участие в обоих Крымских и в Первом Азовском походах. В 1700 г. был зачислен в регулярную армию, вскоре получил чин поручика, затем участвовал в осаде Нарвы. В ноябре 1700 г. во время разгрома шведскими войсками российской осадной группировки получил тяжелое ранение в плечо, после чего получил отпуск в Москву. В 1712 г. — в статусе отставного капитана — был направлен Военной канцелярией в Сибирскую губернию «для приему и учения рекрут»[823].

Однако вместо военной подготовки новобранцев Р. А. Траханиотову довелось выполнять совсем другие обязанности. По распоряжению сибирского губернатора князя М. П. Гагарина 5 февраля 1713 г. Роман Траханиотов был определен комендантом (главой администрации) Томска, одного из крупнейших городов региона. На этой должности Роман Александрович пробыл ровно два года, до февраля 1715 г.[824] После этого Р. А. Траханиотов покинул Сибирь, поселился в Москве и на государственной службе более не состоял.

Назначение Романа Траханиотова в Томск было не случайным. Дело в том, что М. П. Гагарин был женат на представительнице рода Траханиотовых Евдокии Степановне. Е. С. Гагарина была дочерью двоюродного брата Романа Александровича С. Д. Траханиотова, являвшегося в начале 1710‐х гг. комендантом Хлынова[825]. Тем самым жена губернатора приходилась Р. А. Траханиотову двоюродной племянницей. Для того времени это было достаточно близкое «свойство».

Оказавшись на самостоятельной руководящей должности в сибирской глубинке потомок византийских аристократов занялся многообразной криминальной деятельностью — в первую очередь безудержным взяточничеством (часто сопряженным с вымогательством). Как было впоследствии обобщающе констатировано в приговоре, «он, Траханиотов… быв в Томску камендантом, чинил народу обиду и разорение, устращивая пытками, бил и мучил, держав под караулом в холодных избах окованных… и брал нападками своими великие взятки»[826].

Инициативу в разоблачении Романа Траханиотова проявила фискальская служба России в лице фискала Афанасия Фильшина. Впервые А. Фильшин обвинил Р. А. Траханиотова в вымогательстве взяток и в беспошлинной торговле еще в 1715 г. Однако в тот момент попытка фискала возбудить уголовное преследование бывшего томского коменданта оказалась безуспешной.

Собрав дополнительные сведения о криминальных деяниях Романа Траханиотова, А. Фильшин повторно выдвинул против него обвинения в феврале 1718 г.[827] К тому времени ситуация вокруг Р. А. Траханиотова переменилась. В конце 1717 г. под следствие попал свойственник и покровитель Романа Александровича губернатор М. П. Гагарин. По именному указу от 9 декабря 1717 г. дело Матвея Гагарина поступило в производство новоучрежденной следственной канцелярии под руководством гвардии майора И. И. Дмитриева-Мамонова[828].

Первые следственные действия в отношении Р. А. Траханиотова начались в июне 1719 г., когда он был впервые допрошен в следственной канцелярии И. И. Дмитриева-Мамонова. 12 августа 1719 г. в канцелярии была также проведена очная ставка между Романом Траханиотовым и обличавшим его И. Р. Качановым[829], весьма информированным свидетелем, много лет проработавшим в Сибирской губернии[830].

Все обвинения Р. А. Траханиотов первоначально категорически отрицал. Учитывая, что бывшему коменданту инкриминировались деяния, совершенные четыре-шесть лет назад в весьма удаленном регионе, сбор доказательств по делу представлял для следственной канцелярии большие сложности.

Сбор информации о противоправной деятельности Романа Траханиотова канцелярия повела по четырем направлениям. Во-первых, неоднократно допрашивался сам подследственный, начавший постепенно признавать отдельные вменяемые ему эпизоды. Во-вторых, проводился допрос свидетелей, находившихся в Москве. Здесь, помимо И. Р. Качанова, ключевыми фигурами стали холопы Р. А. Траханиотова Василий Михайлов и Казимир Лопушинский, которых он широко привлекал в качестве пособников[831]. В-третьих, из различных органов власти были истребованы все доношения должностных лиц (в первую очередь фискала А. Фильшина), а также исковые челобитные потерпевших, содержавшие обвинения в адрес Р. А. Траханиотова. В-четвертых, были организованы допросы потерпевших непосредственно в Томске. Эти допросы, судя по всему, проводили гвардии сержант Чеботарев и подьячий Василий Правдин, командированные следственной канцелярией в 1719–1722 гг. в сибирские города[832].

Нельзя не отметить, однако, что при всей активности следственной канцелярии Р. А. Траханиотов не был взят под стражу, а продолжал свободно проживать в собственном доме в Москве. Более того, в июне 1722 г. бывший томский комендант выдал замуж племянницу Аксинью Петровну, отдав в качестве приданого «платья и всяких олмазных (!) вещей» на впечатляющую сумму 700 рублей[833].

Но очень скоро подследственному стало не до устройства личной жизни родственников. В конце 1722 г. материал, изобличавший Р. А. Траханиотова во взяточничестве, был обобщен в следственной канцелярии в форме особой таблицы с пятью графами: «Взятков от разных дел»; «По доношению фискала Филшина»; «По доношению Ивана Качалова»; «По повинным Траханиотова человека Михайлова» и «[По повинным] Траханиотова»[834]. Общая сумма взяток, полученных Р. А. Траханиотовым, составила, по данным следственной канцелярии, 10 109 рублей.

К тому времени благодаря уликам, собранным в ходе предварительного следствия, Роман Траханиотов признал 40 эпизодов получения взяток, а также эпизод с присвоением части жалованья военнослужащих Томского гарнизона. Еще 23 эпизода получения взяток и злоупотреблений должностными полномочиями бывший комендант признал частично, взявшись оспаривать суммы незаконно полученных и присвоенных денег. Наконец, 21 эпизод получения взяток Роман Александрович отказался признать вовсе[835].

Примечательно, что с целью вымогательства взяток Роман Траханиотов не брезговал фабрикацией ложных улик. В частности, как сообщил потерпевший Федор Ненашев, «в бытность де Траханиотова в Томску подьячей да денщик [Траханиотова] приходили к нему, Ненашеву, в дом для обыску и ничего не нашли. И оной подьячей выбросил из рукава в кадь с рожью в бумаге с полгорсти табаку. И, взяв, из кади тот табак и ево, Ненашева, с тем табаком привел в приказ[836] и оковал на тройную цепь… и угрожал пытками. И взял на Траханиотова из‐за такова страха денег»[837].

Несогласие Романа Александровича с частью предъявленных эпизодов поставило на повестку дня вопрос о применении к нему пытки. Между тем согласно одной из норм Наказа «майорским» канцеляриям от 9 декабря 1717 г., на основании которого функционировала следственная канцелярия И. И. Дмитриева-Мамонова[838], строевой офицер (даже отставной) мог быть подвергнут пытке только с санкции военного суда. Поскольку Роман Траханиотов являлся не просто отставным капитаном, но, как уже упоминалось, ветераном нескольких походов, имевшим к тому же фронтовое ранение, И. И. Дмитриев-Мамонов направил 14 декабря 1722 г. в Военную коллегию «промеморию»[839], в которой содержалась просьба рассмотреть вопрос о пытке бывшего коменданта в каком-то из военных судов (находившихся в подведомственности коллегии). К промемории прилагалась подборка обобщающих документов, изобличавших подследственного в инкриминированных деяниях[840].

8 января 1723 г. Военная коллегия распорядилась разрешить поставленный следственной канцелярией вопрос в Нижнем воинском суде в Москве[841]. Но рассматривать материалы, поступившие из следственной канцелярии, суд не спешил. 18 июля 1723 г. Военная коллегия оказалась вынуждена направить в Нижний воинский суд еще одно распоряжение о скорейшем решении вопроса о Р. А. Траханиотове[842].

Однако и это не сдвинуло ситуацию с мертвой точки. 5 сентября 1723 г. И. И. Дмитриев-Мамонов направил в Военную коллегию новую промеморию с напоминанием о необходимости решить наконец вопрос о пытке отставного капитана[843]. Между тем, когда в Санкт-Петербурге Иван Дмитриев-Мамонов подписывал указанную промеморию, в Москве Нижний воинский суд уже занялся делом Р. А. Траханиотова, рассмотрение которого началось 3 сентября 1723 г.[844] Вероятнее всего, тогда же бывшего коменданта взяли под стражу.

Однако далее события приняли неожиданный поворот. Поскольку Наказ «майорским» канцеляриям от 9 декабря 1717 г. типографски не обнародовался, а его заверенную рукописную копию в суд никто не направил, Нижний воинский суд не сумел уяснить поставленной задачи решить вопрос о применении к Р. А. Траханиотову пытки, а взялся рассматривать его дело по существу. В итоге 24 сентября 1723 г. суд приговорил Романа Александровича к смертной казни через повешение с полной конфискацией имущества и направил приговор на утверждение в Военную коллегию[845]. Поскольку смертная казнь назначалась офицеру, далее приговор в соответствии с Законом от 3 марта 1719 г.[846] должен был поступить на утверждение главе государства.

25 сентября 1723 г. осужденного, закованного в кандалы, водворили в тюремное помещение Московской конторы Военной коллегии. Однако Роман Траханиотов не дождался приведения приговора в исполнение. Как доложил И. И. Дмитриеву-Мамонову находившийся в Москве следователь гвардии капитан А. Г. Шамордин, «сентября 28 дня [1723 г.] в 10‐м часу пополудни оной Траханиотов под караулом умре… скоропостижно»[847].

Между тем Авраам Шамордин, сообщив также, что «мертвое ево [Р. А. Траханиотова] тело не погребено», задал многозначительный вопрос: «И о теле ево что повелено будет?»[848] Вопрос этот был отнюдь не риторическим. Дело в том, что следователям-гвардейцам была хорошо известна склонность Петра I время от времени запрещать хоронить тела лиц, казненных за совершение государственных и должностных преступлений[849].

Решение о судьбе тела умершего осужденного затянулось. Вероятнее всего, доложив ситуацию главе государства, Иван Дмитриев-Мамонов «с присудствующими господами штап- и обор-афицерами» стали ожидать высочайшего указания. Однако император Петр Великий решать вопрос о теле покойного взяточника не спешил.

В конце концов следственная канцелярия решила действовать самостоятельно. 9 декабря 1723 г., приняв во внимание приговор Нижнего воинского суда (хотя формально и не утвержденный еще ни Военной коллегией, ни главой государства), заседавшие в Санкт-Петербурге следователи И. И. Дмитриев-Мамонов, И. М. Лихарев, Е. И. Пашков и И. И. Бахметев вынесли постановление о том, что «бывшаго томского каменданта Романа Траханиотова надлежит мертвое тело повесить». Заодно следственная канцелярия предписала осуществить конфискацию имущества Р. А. Траханиотова, а его слуг мужского пола отдать в солдаты[850] (поскольку в данном случае следственная канцелярия опиралась на все тот же приговор Нижнего воинского суда, не вступивший в законную силу, она, строго говоря, превысила свои полномочия).

По непостижимому совпадению в тот же день 9 декабря 1723 г. в том же Санкт-Петербурге император Петр Великий во время посещения Вышнего суда между иного распорядился: «Тело умершего Рамана Траханиотова, по учиненному приговору, за вины ево повесить. И генералу-маеору и лейб-гвардии маеору господину Дмитрееву-Мамонову с товарыщи учинить о том по вышеписанному его императорского величества указу»[851].

Ситуацию эту нельзя не признать фантасмагорической. Особенно если учесть, что Вышний суд располагался тогда в Зимнем дворце («Зимнем доме»), а следственная канцелярия — в Петропавловской крепости. То есть напротив друг друга на разных берегах Невы. А еще если принять во внимание, что одним из судей Вышнего суда являлся И. И. Дмитриев-Мамонов (правда, на заседании суда 9 декабря 1723 г. он отсутствовал[852]).

Как бы то ни было, осуществив бюрократический синтез собственного постановления и государева указа, следственная канцелярия вынесла 19 декабря 1723 г. окончательное решение: «Тело умершего Романа Траханиотова, по прежнему их приговору[853] сего декабря 9‐го числа и по… его императорского величества имянному указу, за вины ево в Москве в пристойном месте повесить»[854]. Попутно канцелярия повторила решение о проведении конфискации имущества Р. А. Траханиотова (что было, вероятнее всего, в этот раз согласовано с императором в устной форме). Подробности «эксекуции», проведенной с трупом бывшего томского коменданта, остались неизвестными.

Остается добавить, что очень скоро Петру Великому довелось вновь рассматривать вопрос об имуществе Романа Траханиотова. Это было связано с тем, что в 1710‐х — первой половине 1720‐х гг. общепринятой практикой являлось вознаграждение следователей частью конфискованного имущества лиц, уголовные дела которых они расследовали. Из числа следователей канцелярии И. И. Дмитриева-Мамонова о пожаловании «отписным» имуществом Р. А. Траханиотова взялся хлопотать гвардии майор И. М. Лихарев, внесший значительный вклад в расследование преступлений сибирских администраторов[855].

Хлопоты эти Иван Лихарев начал при жизни бывшего коменданта, когда его имущество было еще не конфисковано, а находилось лишь под обеспечительным арестом, наложенным следственной канцелярией. Как явствует из челобитной И. М. Лихарева от июня 1723 г., будучи заслуженным фронтовиком и потомственным дворянином, он владел всего лишь 33 крестьянскими дворами, разбросанными по разным уездам, и не имел недвижимости ни в Москве, ни в Санкт-Петербурге. В свою очередь, Роман Траханиотов имел в собственности 263 крестьянских двора, четыре усадебных дома и уже упоминавшийся дом в Москве («с каменными полаты», на Никитской улице). Еще 57 крестьянских дворов числились как приобретенные женой бывшего коменданта[856] (очень возможно, на средства, добытые Р. А. Траханиотовым преступным путем).

Просьбы И. М. Лихарева хотя и не сразу, но были услышаны главой государства. На новой челобитной гвардии майора, поданной в январе 1724 г., 2 февраля 1724 г. Петр Великий начертал по нижнему полю: «Учинить по сему»[857]. В итоге И. М. Лихареву оказались пожалованы половина «отписных» деревень покойного взяточника, а также его московский дом[858].

Подводя итог изложенному, представляется возможным заключить, что история уголовного преследования Р. А. Траханиотова высветила нижеследующие особенности борьбы со взяточничеством в период единодержавия Петра I. Во-первых, здесь в очередной раз проявилась личная непримиримость первого российского императора к преступлениям коррупционной направленности. Во-вторых, очевидна успешность действий следственной канцелярии, которая сумела подготовить полноценную доказательственную базу по многочисленным преступлениям, совершенным не менее четырех лет назад в весьма удаленном регионе. В-третьих, значительные затруднения вызвало применение на практике нормы Наказа «майорским» следственным канцеляриям от 9 декабря 1717 г. о санкционировании военным судом применения пыток в отношении строевых офицеров. Затруднения эти были обусловлены, с одной стороны, сложностью межведомственного взаимодействия, а с другой — малоизвестностью Наказа, не обнародованного типографски.

Часть IV. Учреждения

ФИСКАЛЬСКАЯ СЛУЖБА РОССИИ

Зигзаги исторического пути (1711–1729 гг.)[859]

В череде административных преобразований Петра I особое место заняло создание фискальской службы (фискалата, фискалитета, как ее обыкновенно именовали позднейшие авторы). Традиция изучения этой службы протянулась с 1866 г., со времени защиты А. Д. Градовским магистерской диссертации «Высшая администрация России XVIII ст. и генерал-прокуроры» (изданной в том же году в виде монографии)[860]. Впоследствии специальное внимание фискалам в той или иной степени уделили С. А. Петровский, Т. В. Барсов, А. Н. Филиппов, Г. Н. Анпилов, С. Е. Шестаков, С. М. Казанцев и другие ученые. В 2000 г. данную историографическую традицию увенчало диссертационное исследование Н. В. Платоновой, результаты которого не нашли, однако, заметного отражения в публикациях[861].

Между тем, несмотря на почти полуторавековые научные изыскания, фискальская служба не анализировалась во взаимосвязи с иными современными ей отечественными органами юстиции. Поныне малопроясненными также остались вопросы как о предпосылках создания, так и о причинах упадка службы, об эволюции ее формально-иерархического статуса, о направлениях практической деятельности, о ее последних руководителях. Обозначенные вопросы и предопределили тематику настоящей статьи.

Основанная 2 марта 1711 г., как считается, по шведско-прусским образцам, фискальская служба явилась принципиально новым для России учреждением. Эта принципиальная новизна заключалась, думается, в сочетании трех параметров: 1) в последовательно выдержанном надзорном характере компетенции фискалов; 2) в формировании территориальных подразделений, полностью независимых от местных органов общего управления; 3) во всесословном принципе комплектования личного состава. Именно образование фискальской службы положило начало той, по емкому выражению С. А. Петровского, «организованной системе недоверия» Петра I к администрации всех уровней[862], которая десятилетие спустя нашла окончательное воплощение в прокуратуре.

Как представляется, складыванию высочайшего замысла о создании органов надзора решающим образом способствовали два фактора — разрастание госаппарата и небывалая интенсификация законотворческого процесса. Что до госаппарата, то, как известно, он начал все более разветвляться структурно и разбухать численно еще в 1700‐х гг. — сообразно потребностям Великой Северной войны. Эти малоупорядоченные поначалу административные преобразования сменились в 1710‐х гг. куда более планомерными реорганизациями — теперь уже во исполнение задачи построения «регулярного государства», гаранта достижения подданными «всеобщего блага».

Особенно резко возросло число служащих в региональном звене государственного управления. Если в 1690‐х гг. в местных учреждениях нашей страны трудилось 1918 дьяков и подьячих, то в середине 1710‐х гг. только в губернских канцеляриях — 4082 человека[863].

Однако чрезмерное разрастание госаппарата само по себе, быть может, и не составило острой проблемы, если бы не моральный облик тогдашних администраторов. Крайне слабо проникшись призывом Петра I всемерно «трудитца о ползе и прибытке общем», строители «преображенной России» принялись казнокрадствовать и лихоимствовать ничуть не менее старомосковских предшественников. В архивных собраниях сохранилось множество свидетельств о сколь разнообразных, столь и массовых должностных злоупотреблениях чиновников петровской поры.

Вторая предпосылка создания надзорных учреждений — интенсификация законотворчества — имела общий мотивационный корень с государственными преобразованиями 1710‐х — начала 1720‐х гг.: стремление Петра I утвердить в нашей стране режим salus publica, упомянутого «всеобщего блага». Для осуществления этой цели требовалось два условия: с одной стороны, создать «правильные» законы, исполнение которых неотвратимо вело бы россиян к поголовному процветанию, с другой — «правильные» учреждения, способные обеспечить надлежащее исполнение таких законов. Как образно выразился в послании к Петру I Г. В. Лейбниц, если в государственном механизме «все устроено с точной соразмерностью и гармонией, то стрелка жизни непременно будет показывать стране счастливые часы»[864].

Результатом исподволь укрепившейся веры монарха-реформатора во всесилие «правильного» закона оказался целый поток нормативных актов, зарегламентировавших решительно все стороны государственной и частной жизни. Достаточно сказать, что если за 47-летие, с февраля 1649 по февраль 1696 г., в России было обнародовано 1458 законодательных актов (из них 746 именных), то за шестилетие 1713–1718 гг. одних только именных указов появилось 3877[865]. Между тем вся эта бесконечная череда указов, инструкций, регламентов, артикулов и уставов могла так и остаться мертвой буквой и не привести российских жителей к искомому благоденствию. «Правильные» законы могли ведь попросту не исполняться.

Стоит, наконец, отметить еще одно обстоятельство. В связи с ликвидацией в первые годы XVIII в. Боярской думы (замененной — до 1711 г. — сугубо аморфной «Консилией министров») из системы отечественного государственного управления выпало ключевое звено и неспециализированного внутриведомственного контроля. Контрольные же функции возникшей в 1701 г. Ближней канцелярии ограничивались чисто финансовой сферой. Таким образом, следует констатировать, что 1700‐е гг. явились апогеем безнадзорности российской власти за все 300-летие от преодоления Смуты начала XVII в. и до революционных потрясений начала века ХХ.

Правовую основу деятельности фискальской службы в петровское время составили прежде всего законы от 5 марта 1711 г. и 17 марта 1714 г. Согласно этим указам, компетенция фискалов заключалась в выявлении любого нарушения закона — «всяких преступлений указам». Сообразно требованиям момента, особое внимание фискалам надлежало уделять обнаружению преступлений, по современной классификации, против интересов службы и правосудия (получение взятки, злоупотребление должностными полномочиями, вынесение заведомо неправосудного приговора). Для установления факта нарушения закона фискалы получили право вести оперативно-розыскную деятельность («тайно надсматривать»), но однозначно не допускались до производства следствия и отправления правосудия. Вместо этого всю собранную информацию органы фискальского надзора обязывались направлять той инстанции, в подсудности которой находилось обличаемое лицо.

Не желая ограничивать новоявленный надзор пределами Москвы, Петр I решил дислоцировать фискалов по всей стране. В более значительных городах (в первую очередь губернских) размещались провинциал-фискалы, в остальных — подчиненные им городовые фискалы. Глава новой службы — обер-фискал — подчинялся напрямую Правительствующему сенату. Тем самым в России впервые возникла разветвленная вертикаль надзорной власти.

Для обеспечения эффективной деятельности службы законодатель предусмотрел как меры материального стимулирования (получение фискалами доли от взысканных в судебном порядке штрафов), так и упомянутую независимость фискалов от региональной администрации. С той же целью — повысить качество работы фискалов — допускалась и вышеуказанная всесословность в подборе фискальских кадров. В данном случае у субъективно настроенного глубоко продворянски Петра I, вероятно, возобладали прагматические соображения. В самом деле, фискал из «шляхетства» мог вызвать меньше доверия у крестьян и посадских, а значит, терял возможность полноценно «тайно надсматривать».

Расчет царя на создание эффективного надзорного органа на первых порах, несомненно, оправдался. По мере укомплектования фискальских штатов в располагавшие судебной властью учреждения буквально хлынул поток разоблачительной, хотя и неоднородной по значимости и достоверности информации. Фискалы сообщали о фальсификации документов в Поместном приказе и об укрывательстве от службы недоросля Евдокима Кишинского (который из страха попасть в армию «и имя свое переменил, и называетца Федором»), о небрежном хранении запасов провианта в Козельске и о взятках солигалицкого коменданта[866].

Думается, что зримо успешная — поначалу — деятельность фискальской службы обуславливалась главным образом той поддержкой, которую фискалы получили в широких слоях населения. В самом деле, без содействия десятков и сотен явных и тайных помощников было немыслимо собрать такой значительный объем сведений о нарушениях законности, как это удалось фискальской службе в 1710‐х гг. В свою очередь, это содействие объяснялось тем, что фискалы в тот момент, несомненно, явились для «бедных и угнетенных» «отрадой и щитом против их притеснителей»[867]. В условиях второго десятилетия XVIII в. именно фискалы ответили вопиющей потребности массы трудового люда в хоть какой-то защите от злоупотреблений чиновников и прочих «сильных персон».

В первой половине 1710‐х гг. на фискальском поприще особенно выделился московский провинциал-фискал А. Я. Нестеров. Служебная активность Алексея Яковлевича воистину не знала границ. Достаточно сказать, что из 107 фискальских доношений, направленных в Сенат в июле — октябре 1713 г., единолично Алексеем Нестеровым было подготовлено 62 и еще семь — им совместно с другими фискалами[868].

Наиболее значительным успехом службы за первое пятилетие существования следует признать разоблачение масштабной «подрядной аферы», среди фигурантов которой оказались представители высшего руководства страны (включая самого «полудержавного властелина» А. Д. Меншикова)[869]. Фискальские сообщения об афере настолько растревожили царя, что он взял разбирательство дела под свой контроль. Под государевым приглядом следствие и суд не затянулись.

Приговоры по делу о подрядных махинациях были приведены в исполнение 6 апреля 1715 г. на Троицкой площади Санкт-Петербурга. Бывшего столичного вице-губернатора Якова Римского-Корсакова наказали кнутом, бывшим сенаторам В. А. Апухтину и Г. И. Волконскому — за нарушение присяги на верность государевой службе — прижгли каленым железом языки[870]. Генерал-фельдмаршал Александр Меншиков отделался крупным денежным штрафом. Что же до инициатора расследования аферы А. Я. Нестерова, то уже на следующий день, 7 апреля, он занял давно заслуженный им пост обер-фискала.

Возглавив фискальский надзор, Алексей Нестеров еще более активизировал его работу. Во второй половине 1710‐х гг. фискалы инициировали такие, как сейчас говорят, резонансные дела, как о «преступлении указов» сенатором М. М. Самариным, губернаторами К. А. Нарышкиным и П. А. Голицыным, вице-губернаторами П. Е. Лодыженским, В. И. Гагариным и С. И. Путятиным, начальником снабжения флота Г. П. Чернышевым. Интенсивно продолжился сбор сведений о финансовых злоупотреблениях и взяточничестве А. Д. Меншикова, сенаторов Я. Ф. Долгорукова, П. М. Апраксина (относившихся главным образом к его губернаторству в Казани), главы Мундирной канцелярии М. А. Головина, адмиралтейского советника А. В. Кикина, сибирского губернатора М. П. Гагарина.

Однако именно с середины 1710‐х гг. в деятельности фискальской службы начали все отчетливее проступать кризисные черты. Возникавшие по фискальским доношениям уголовные дела сплошь и рядом волокитились, безнадежно застревали в судебных инстанциях (за некоторым исключением дел об уклонении от службы). Причина здесь крылась, думается, не в каком-то злонамеренном саботаже администрации — хотя временами, конечно, происходило и это.

Как представляется, корень проблемы заключался в носившей объективный характер неспособности тогдашних органов правосудия обеспечить подобающее рассмотрение потока фискальских доношений. Мощная вертикаль фискальского надзора оказалась пристыкована к слишком архаической системе судебных учреждений — ведомственно разобщенных, преимущественно неспециализированных да к тому же наполненных едва не поголовно коррумпированным персоналом. Не разрядило обстановку ни создание при Сенате Расправной палаты, в компетенцию которой вошло, в частности, разбирательство дел по фискальским доношениям, ни развертывание в 1715–1717 гг. грозных «майорских» канцелярий, оттянувших в свое производство комплекс инициированных фискалами резонансных уголовных дел.

Тенденция год за годом оставалась прежней: лишь самое незначительное количество возникших по фискальским доношениям дел завершалось судебными приговорами. Так, из сановных фигурантов отмеченных резонансных дел были осуждены лишь М. П. Гагарин да Г. П. Чернышев[871].

В итоге преступники заметали следы и еще более утверждались в ощущении своей безнаказанности, потерпевшие и необоснованно обвиненные вконец отчаивались, фискалы теряли рвение к отстаиванию «государственного интереса». Кредит доверия населения к фискальской службе исчерпывался, осведомители утрачивали мотивацию к продолжению сотрудничества. В такой обстановке фискальская служба встретила судебную реформу.

Как известно, развернувшаяся в нашей стране с конца 1717 г. судебная реформа заключалась, во-первых, в создании первого в истории российской государственности специализированного органа по управлению судебной системой — Юстиц-коллегии, во-вторых, в создании подчиненных коллегии специализированных судебных инстанций — городовых и надворных судов. Столь кардинальные перемены в отечественном судоустройстве не могли, разумеется, не затронуть фискалов.

Сообразно замыслу Петра I Юстиц-коллегия аккумулировала в свою компетенцию как судебные функции учреждений общего управления, так и функции еще сохранившихся судебно-полицейских приказов (вроде Земского). Тем самым коллегии предстояло заполучить среди прочего и весь колоссальный массив возникших по фискальским доношениям уголовных дел, находившихся в производстве упраздненных инстанций. Грядущая концентрация этого массива дел в Юстиц-коллегии неизбежно заострила вопрос о ведомственной принадлежности фискальской службы.

В самом деле, какой смысл было сохранять службу в подчинении Правительствующего сената, если все инициированные ею дела, как предполагалось, будет рассматривать новое ведомство юстиции? К тому же в ходе судебной реформы Сенат остался без Расправной палаты, поглощенной в 1718 г. все той же Юстиц-коллегией. Вполне логично поэтому, что указом от 22 декабря 1718 г. Петр I переподчинил фискалов ведомству юстиции[872].

Переход фискальской службы от Сената к коллегии, от высшего учреждения к центральному, понизил, конечно, ее формально-иерархический статус. В довершение всего обер-фискал А. Я. Нестеров и тогдашний президент Юстиц-коллегии Андрей Матвеев находились в глубоко неприязненных личных отношениях. Государевы указы, впрочем, не обсуждались, и Алексею Нестерову пришлось смириться с новой подчиненностью, тем более что никаких изменений в фискальской службе — ни структурных, ни кадровых — поначалу не последовало.

Далее потянулась эпопея передачи дел. Точкой отсчета здесь явился сенатский указ от 16 января 1719 г., в котором предписывалось направить в Юстиц-коллегию комплекс инициированных фискалами дел из производства самого Сената. Во исполнение данного указа в марте 1719 г. в коллегию поступило 137 «фискалных дел»[873].

Текущая работа Юстиц-коллегии с фискальскими доношениями была регламентирована в сенатском указе от 15 апреля 1719 г. Указом устанавливались особые дни — вторник и пятница, — когда коллегия должна была заслушивать дела, возникшие по фискальским доношениям.

Впрочем, даже посвящая фискальским делам целиком два дня в неделю, Юстиц-коллегия была объективно не способна обеспечить их подобающее судебное рассмотрение. Слишком много незаконченных производством («невершеных», как тогда говорили) подобных дел поступило в коллегию из расформированных учреждений. Вот почему 15 ноября 1719 г. Юстиц-коллегия распорядилась направить часть скопившихся в ее производстве фискальских дел в нижестоящие судебные инстанции — надворные и городовые суды[874]. В те же суды надлежало передать дела и из лишенных судебных прерогатив местных учреждений общего управления.

Все эти перебрасывания инициированных фискалами дел из одной инстанции в другую никак не способствовали, конечно, их скорейшему решению. К тому же в конце 1719 г. большинство надворных и городовых судов еще только-только образовывалось. Многострадальные фискальские дела нередко попадали в пустоту.

Однако и по мере развертывания новых судебных инстанций ситуация с разбирательством дел по доношениям фискалов менялась слабо. Как горестно констатировал А. Я. Нестеров в доношении Юстиц-коллегии от 9 июня 1720 г.:

Ныне и надворных судов судьи прилежного радения и решения по фискальным доносам и обличениям не чинят, но токмо откладывают день ото дня и поступают к фискалам с неприятными выговоры, что де у них и опричь [кроме] фискальских дел есть дела, в чем есть фискалам печальное подозрение, а от обличенных и немалая укоризна, якобы фискальство ничто суть…

В ответ Юстиц-коллегия ограничилась общим указанием надворным судам всемерно ускорить рассмотрение дел по фискальским доношениям. Что же касается стиля общения с представителями фискальского надзора, то судьям предписывалось впредь «к фискалам и провинциал-фискалам в государевых делах поступать приятно, без напрасной укоризны и поношения»[875].

В дополнение к этому 20 июля 1720 г. коллегия приняла также решение образовать в надворных судах особые структурные подразделения во главе с одним из судей, в которых бы сосредоточилось рассмотрение «фискалных дел». Впрочем, эта весьма разумная организационная мера так и не была претворена в жизнь.

Пришедший в полное отчаяние Алексей Нестеров подал в ноябре 1720 г. в Сенат пространное доношение, в котором предложил вообще изъять возникшие по фискальским доношениям уголовные дела из производства судов общей юрисдикции (где они в самом деле «тонули» в безбрежной массе прочих дел). Вместо этого А. Я. Нестеров предложил создать иерархию особых судов, которые специализировались бы только на разбирательстве «фискалных дел»[876]. Проект обер-фискала не нашел, однако, поддержки у сенаторов.

Не приходится в итоге удивляться, встречая среди архивных документов, скажем, посвященное судьбе «фискалных дел» тревожное доношение нижегородского вице-губернатора Ю. А. Ржевского от 3 июля 1721 г. В нем Юрий Ржевский сообщил Юстиц-коллегии, что своевременно переданные из губернской канцелярии в местный надворный суд дела по фискальским доношениям «в канцелярии надворного суда и поныне неведомо чего ради стоят в коробьях, за печатью… и действа никакого по них не производится»[877]. Раз за разом сталкиваясь с отсутствием конечных результатов своей деятельности, фискальская служба все более погружалась в пучину кризиса.

Дополнительным фактором, неблагоприятно сказавшимся на деятельности фискальского надзора, явились и внутриведомственные коллизии. Бесстрашный и неутомимый фискал, Алексей Нестеров не сумел, однако, в полной мере отладить взаимодействие с подчиненными. К началу 1720‐х гг. открытый характер приобрели конфликты Алексея Яковлевича с влиятельным петербургским провинциал-фискалом Алексеем Негановским, с энергичным и авантюрным М. А. Косым. В таком вот незавидном положении застало отечественную фискальскую службу учреждение еще одного надзорного органа — прокуратуры.

Основанная 12 января 1722 г. российская прокуратура заполучила идентичный с фискальской службой круг деятельности — общий надзор за соблюдением законности. Вместе с тем в устройстве, задачах и статусе обоих учреждений проступили и несходства. Во-первых, в отличие от фискалов, организация которых строилась по территориальному принципу, прокуроры прикреплялись к учреждениям.

Во-вторых, если фискалы выявляли уже состоявшиеся нарушения закона (и осуществляли тем самым надзор стадиально последующий), прокуроры имели первоочередную задачу блокировать неправомерное административное или судебное решение в фазе его вынесения, не допуская практической реализации. Иными словами, прокурорский надзор носил предварительный характер. В-третьих, если фискальская служба подчинялась центральной власти, то прокуратура — непосредственно власти верховной.

Нельзя также не констатировать, что сами межведомственные отношения прокуроров и фискалов оказались прописаны в базисном законе «Должность генерала-прокурора» (что в редакции от 27 января, что от 27 апреля 1722 г.) совершенно невнятно. Из формулировок п. 4 и 7 закона следовало, что в компетенцию прокуратуры входило осуществление надзора за фискалами, а также представление их доношений в поднадзорные учреждения. При этом подчиненность фискальской службы генерал-прокурору напрямую не оговаривалась ни в одном установлении «Должности…».

Таким образом, согласно букве закона от 27 января — 27 апреля, прокуратура выступала в большей мере как чисто бюрократический посредник между фискалами и уполномоченными рассматривать их доношения учреждениями. В законе декларировалось определенное доминирование прокуратуры над фискальской службой — главным образом как инстанции надзора. В то же время такое доминирование отчасти компенсировалось закрепленной в том же п. 7 закона встречной прерогативой фискалов производить надзор за прокурорами коллегий и надворных судов.

Не вызывает сомнений, что Петр I стремился взаимодополнить деятельность обоих видов надзора. Однако не менее очевидно, что в 1722 г. формула подобного взаимодополнения у монарха так и не сложилась. Началась недолгая эпоха сосуществования фискалов и прокуроров.

Между тем в год основания прокуратуры фискальская служба России испытала серьезные потрясения. В тот год столичную и региональную бюрократию изрядно взбудоражило «дело фискалов». Завязавшееся еще в 1718 г. по жалобе ярославца Ивана Сутягина на провинциал-фискала С. Ф. Попцова (и почти «похороненное» затем в Ярославском надворном суде) это дело в марте 1722 г. стало известно Петру I, который направил его для досудебного разбирательства в генерал-прокуратуру Сената[878].

Перелом в расследовании наступил на исходе августа, когда сломленный пыткой Савва Попцов разразился огромной, на 70 пунктов повинной. Детально осветив собственные финансовые злоупотребления и бесконечные поборы с поднадзорных лиц, провинциал-фискал оговорил и многих других администраторов. Особенно подробно С. Ф. Попцов остановился на разоблачении своего многолетнего покровителя — руководителя службы А. Я. Нестерова.

Взятый в сентябре 1722 г., с санкции Правительствующего сената, под стражу Алексей Яковлевич не умедлил, в свою очередь, с повинной (сознавшись главным образом в получении многочисленных взяток). 22 января 1724 г. Вышний суд приговорил бывшего обер-фискала к смертной казни. Император оставил приговор без изменения. 24 января Алексея Нестерова колесовали.

Однако ни смещение, ни последующая казнь А. Я. Нестерова отнюдь не привели к ликвидации фискальского надзора в нашей стране. Более того: Петр I решил существенно укрепить его статус. 30 января 1723 г. была учреждена должность генерал-фискала[879]. В связи с этим фискальская служба вышла из подчинения Юстиц-коллегии и вновь обрела ведомственную самостоятельность.

22 февраля 1723 г. из пяти представленных Сенатом кандидатов самодержец назначил генерал-фискалом полковника А. А. Мякинина, боевого офицера, бывшего командира Новгородского пехотного полка, а в описываемое время — главу ревизорской канцелярии переписи душ по Азовской губернии[880]. На должность обер-фискала (ставшего теперь вторым лицом в фискальской иерархии) Сенат 4 июня 1724 г. определил давнего недруга осужденного А. Я. Нестерова Михаила Косого.

Попутно Петр I озаботился и проблемой повышения чиновного статуса фискалов. Именным указом от 22 февраля 1723 г., фискальские должности были внесены в Табель о рангах. Согласно указу генерал-фискал попал в один из высших классов Табели — IV, обер-фискал — в V[881].

Но усилия Петра I по укреплению фискальского надзора так и не привели к успеху. С одной стороны, Алексей Мякинин — решительный и неподкупный администратор — фактически приступил к исполнению обязанностей генерал-фискала, как следует из архивных документов, лишь осенью 1724 г., после завершения работы переписной канцелярии. С другой стороны, продолжились бюрократические пертурбации с многострадальными делами, инициированными фискалами.

Руководствуясь явственно благими побуждениями, А. А. Мякинин добился в декабре 1724 г. издания именного указа о передаче всех возникших по фискальским доношениям — и не завершенных производством — дел в руководимую им Фискальскую канцелярию[882]. В Юстиц-коллегии и надворных судах с несомненным облегчением взялись готовить к отправке груды «невершеных» дел. И без того фатально волокитное рассмотрение «фискальских дел» оказалось в очередной раз парализовано.

Закономерный финал эпопеи с рассмотрением дел по фискальским доношениям наступил вскоре после кончины Петра I. Сколь вынужденно, столь и здраво рассудив, что «следуются те дела [фискальские] от 700‐го году… и многих людей, на которых те доносы уже в лицах нет, и для того тех дел ко окончанию и к решению привесть не можно», Екатерина I пошла на радикальный шаг. Именным указом от 28 мая 1725 г. предписывалось прекратить разбирательство по всем уголовным делам, инициированным фискалами до 1721 г.[883] Это был, конечно, тяжелейший удар по фискальской службе, разом перечеркнувший огромный массив разоблачительных наработок фискалов.

Последней попыткой руководства страны как-то поддержать фискальский надзор следует признать издание 20 апреля 1725 г. закона «О должности генерала-фискала» (разрабатывавшегося, по некоторым сведениям, еще с 1720 г.) В этом пространном нормативном акте регламентировались статус и внутренняя структура фискальской службы, ее компетенция, права и обязанности фискалов, процессуальные аспекты представления фискальских доношений в судебные инстанции[884]. Опубликованный в том же году типографски и разосланный по губерниям и провинциям закон отчетливо запоздал, обновив нормативную базу деятельности уже почти агонизировавшего учреждения.

Окончательный распад фискальской службы ускорило, думается, два обстоятельства. Во-первых, после кончины Петра I последовала общеизвестная ревизия многих его реформаторских начинаний. В рамках этой ревизии был, в частности, взят курс на жесткую «административную экономию», всемерное — организационное и численное — сокращение госаппарата. В ходе реализации данного курса непривычные для России специализированные органы надзора не могли не попасть под удар. Во-вторых, в 1725–1727 гг. вновь подверглись уголовному преследованию руководители фискальской службы.

Кампания по сокращению госаппарата коснулась вначале прокуроров. Как известно, отечественная прокуратура была в безуказном порядке расформирована уже к середине 1727 г. На протяжении того же года оказалась «обезглавлена» и фискальская служба.

Поныне не освещавшиеся в литературе судебные процессы над А. А. Мякининым и М. А. Косым сложились по-разному. Что касается арестованного в 1725 г. обер-фискала Михаила Косого, то он в самом деле являлся абсолютно случайной на государственной службе фигурой, одиозным, изрядно криминализированным дельцом. Последовавшее в феврале 1727 г. осуждение Михаила Андреевича к пожизненной ссылке имело бесспорные юридические основания[885].

Иначе обстояло дело с А. А. Мякининым. Генерал-фискал, несомненно, пострадал за свою излишнюю принципиальность в бытность ревизором Азовской губернии, когда он разоблачил крупномасштабную утайку душ со стороны А. Д. Меншикова[886]. В марте 1727 г., находясь на вершине могущества, злопамятный Александр Данилович добился предания Алексея Мякинина военному суду по явно необоснованному обвинению в фальсификации материалов следствия об утайке душ. Суд приговорил Алексея Антоновича к расстрелу, замененному в декабре 1727 г. ссылкой в Сибирь. Новых назначений на должность генерал- и обер-фискалов не последовало.

Вконец дезорганизованная, утратившая всякое доверие населения фискальская служба была в итоге упразднена именным указом от 15 декабря 1729 г.[887] Несмотря на столь бесславный финал, фискальский надзор оставил значимый след в истории отечественной государственности. По точному выражению Н. В. Муравьева, в лице фискалов в нашей стране «впервые появилась сила, громко, словом и делом призывавшая к законности должностных действий и требования порядка в учреждениях… Начало закономерному надзору было положено, брошенное семя не заглохло и принесло плоды…»[888].

ПОНУДИТЕЛИ

Из истории чрезвычайного контроля в России первой четверти XVIII в.[889]

В истории отечественного государственного контроля Петровская эпоха заняла особое место. Во-первых, в первой четверти XVIII в. произошло отделение контроля от надзора, появились специализированные надзорные учреждения — фискальская служба и прокуратура. Во-вторых, дальнейшее развитие получил отраслевой надведомственный контроль (что отлилось в создание Ближней канцелярии, а затем Ревизион-коллегии). И наконец, в-третьих, в годы реформ Петра I состоялись примечательные административные эксперименты в сфере контроля, наиболее заметным из которых явилось образование института понудителей.

Понудителям не особенно повезло в историографии. Первые сведения о них в 1902 г. ввел в научный оборот М. М. Богословский, который установил место института понудителей в ряду иных форм государственного контроля, а также привел — на основе привлечения архивного материала — интереснейшие примеры их практической деятельности. Позднее вопрос о понудителях бегло затронули Е. В. Анисимов и Ю. Н. Смирнов[890]. Специального же внимания исследователей институт понудителей так и не удостоился. Между тем в функционировании национального государственного механизма конца 1710‐х — начала 1720‐х гг. понудители сыграли бесспорно значимую, хотя и неоднозначную роль.

Формирование института понудителей было связано с грандиозной реорганизацией системы отечественного государственного управления, форсированно развернувшейся в 1717–1720 гг., когда одновременно стали осуществляться коллежская, судебная и II губернская реформы. Проведение в жизнь столь масштабной реорганизации не могло не вызвать резкого снижения эффективности работы госаппарата. В обстановке непрерывных — и далеко не идеально взаимосогласованных — структурных преобразований тогдашние секретари и подьячие неизбежно теряли, аллегорически выражаясь, административную ориентацию, выпадали из пространства устоявшихся обязанностей, служебных традиций, формальных и реальных соподчиненностей.

Стремясь хоть как-то интенсифицировать работу оцепеневшего от обилия перемен чиновничества, Петр I и вымыслил понудителей. Поставленная перед этими должностными лицами задача была незамысловата: контролировать деятельность различных местных учреждений и заставлять («понуждать») их персонал скорейшим образом выполнять те или иные правительственные распоряжения. Для решения такой задачи понудители заполучили широкие полномочия, вплоть до права взятия под стражу и содержания на цепи на рабочем месте нерадивых служащих.

Комплектовались понудители из строевых военнослужащих гвардии (причем преимущественно из рядового и сержантского состава). Череда массовых рассылок понудителей пришлась главным образом на 1719–1721 гг. Эти рассылки организовывались либо в связи с истребованием от региональных властей какой-то важной и притом значительной по объему информации (о численности мужского населения, о финансовой деятельности за истекшее десятилетие), либо в связи со взысканием с территорий каких-то целевых сборов (например, на строительство Ладожского канала[891]). Отправлял понудителей или непосредственно Сенат, или же (с его санкции) отвечавшие за государственные финансы Камер-коллегия и Штатс-контор-коллегия. Исходя из современной классификации, осуществлявшийся понудителями контроль по признаку направленности являлся внутриведомственным, а по признаку стадиальности — текущим.

Показательно, что какого-то базисного нормативного акта, в котором регламентировалась бы деятельность понудителей, издано так и не было. Каждый из понудителей руководствовался индивидуальной, оформлявшейся персонально на него инструкцией (хотя и несомненно типовой для понудителей соответствующего «призыва»). Кроме того, в местные органы власти направлялись особые указы с информацией о полномочиях понудителей[892].

Единого, иерархически организованного учреждения понудители не образовали, продолжая числиться в штатах своих воинских частей (и оставаясь тем самым под юрисдикцией Военной коллегии). Направившие же понудителей органы управления осуществляли по отношению к ним лишь оперативное руководство в рамках возложенных поручений.

Если сравнивать институт понудителей с современными ему органами контроля и надзора, то ближе всего этот институт окажется, как ни парадоксально, к прокуратуре. Сходство понудителей с появившимися чуть позднее прокурорами заключалось, во-первых, в стационарном прикреплении к подконтрольным учреждениям, а во-вторых, в непрерывности контроля за их деятельностью. Таким образом, нельзя не признать, что институт понудителей (наряду с фискалами и генеральным ревизором) явился одним из непосредственных предшественников отечественной прокуратуры.

Несмотря на кратковременность существования, понудители успели изрядно накуролесить. В полной мере использовав свои беспрецедентно обширные дисциплинарные полномочия, командированные гвардейцы вызвали настоящее потрясение в среде региональной бюрократии. Скажем, как с негодованием извещал Сенат сибирский вице-губернатор А. К. Петров-Солово, 7 июля 1720 г. понудитель гвардии рядовой Сидор Островский

приходил ко мне в Тоболскую губернскую канцелярию после полудня часу в пятом, напившися пьян, и закричал сторожам, чтоб ему дали железа и цепь, и хотел меня… сковать и цепь [на меня] положить. И я ево за такое невежество и дерзость приказал выслать ис канцелярии…[893]

Более последовательным оказался направленный Камер-коллегией в том же 1720 г. в Азовскую губернию гвардии подпоручик И. Селиванов, посадивший-таки на цепь тамошнего вице-губернатора Степана Колычева[894].

Да что дальние Тобольск и Воронеж, не лучше ситуация складывалась и в Москве. Находившийся в октябре все того же 1720 г. проездом в бывшей столице президент Юстиц-коллегии А. А. Матвеев так описал деятельность понудителя местной губернской канцелярии Поликарпа Пустошкина:

…Отсюды доношу, что присланной из Камор-коллегии ундер-офицер с указы, имянем Пустошкин, жестокую передрягу учинил и все канцелярии опустошил и всех здешних правителей… не толко ноги, но и шею смирил чепми… Я, тех узников по должности христианской посещая, воистину с плачем видел в губернской канцелярии здешной, что множество чепей и желез и честных особ, седящих в них, и токи слез, превосходящеи галерных (каторжных. — Д. С.) прямых дворов…[895]

В целом трудно не согласиться с М. М. Богословским, образно заметившим, что «если прокуроры и фискалы играли роль ушей и очей государя, то гвардейские офицеры и солдаты передавали в правящию действие его тяжелой руки»[896].

Эффективность работы понудителей оценить весьма затруднительно. С уверенностью можно констатировать другое: институт понудителей глубоко противоречил самой стратегии государственных преобразований Петра I, взламывал столь тщательно выстраивавшийся царем-реформатором порядок соподчинения различных органов власти, их бюрократического взаимодействия между собой. Даже с точки зрения элементарной субординации картина получалась абсурдная.

Низшие чины (пусть и гвардии) брали под жесткий контроль в том числе и первых лиц местных учреждений, большинство из которых состояло в штаб-офицерских чинах. Острая реакция того же Александра Петрова-Солово на действия понудителя С. Островского была совершенно естественна: рядовой Семеновского полка попытался заковать в цепи не просто вице-губернатора, а еще и полковника, и не просто полковника, а еще и гвардии капитана (причем капитана «настоящего», фронтовика, бывшего командира знаменитой 1‐й роты Преображенского полка). Какой уж тут Генеральный регламент заодно с Уставом Воинским…

Что бы там ни было, в условиях всесторонней перестройки системы государственного управления понудители, думается, в значительной мере выполнили свою задачу. Экстренно разосланные по стране гвардейцы — пусть и драконовскими методами — все же ускорили движение колес еще совсем плохо отлаженного нового административного механизма. Чрезвычайный по характеру, недолго просуществовавший понудительский контроль стал одним из провозвестников утверждения на отечественной почве прокурорского надзора.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Указ Сената от 29 марта 1721 г. о направлении понудителей для взыскания сборов на строительство Ладожского канала[897]

Март 29 день

По указу великого государя, Правителствующий Сенат, слушав словесного доношения господина Скорнякова-Писарева, приговорили согласно: для понуждения и высылки из губерней и провинцей к канальному делу на прошлые годы недосланных и вновь на сей 721‐й год положенных денег послать нарочных урядников или салдат добрых, взяв из Военной колегии. И им дать инструкцыи во всем против прежних посланных ис Камор-колегии. И о том в ту // и в Военную колегии послать указы.

У подлинного приписано Правителствующаго Сената руками тако: Александр Меншиков, адмирал граф Апраксин, канцлер граф Головкин, граф Иван-Мусин-Пушкин, князь Дмитрей Голицын, барои Петр Шафиров, граф Андрей Матвеов, князь Димитрей Кантемир.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ ПРИКАЗ

Судьба в эпоху построения «полицейского» государства (1717–1724 гг.)[898]

Одной из наиболее примечательных страниц истории судебной системы России XVII–XVIII вв. явилось функционирование Преображенского приказа — первого отечественного специализированного суда по государственным преступлениям. Наибольший вклад в изучение этого органа правосудия внесла Н. Б. Голикова, которая всецело посвятила обозрению деятельности приказа кандидатскую диссертацию[899], защищенную в 1953 г. и изданную четыре года спустя в виде монографии[900]. Кроме того, полномочия и статус Преображенского приказа в их развитии Н. Б. Голикова осветила в получившей широкую известность статье 1964 г.[901]

Впоследствии историю приказа затронул Н. Н. Покровский в весьма содержательной статье 1989 г., посвященной обзору законодательства Петра I о государственных преступлениях[902]. В конце 1990‐х — начале 2000‐х гг. к истории Преображенского приказа дважды обращался Е. В. Анисимов[903]. Наконец, вопросы об организации и нормативной основе функционирования Преображенского приказа подробно (хотя и в большей мере реферативно, без привлечения архивных материалов) рассмотрел М. О. Акишин в особом параграфе диссертационного исследования 2005 г.[904] Данный раздел диссертации М. О. Акишина не нашел, правда, отражения в его опубликованных работах.

Однако, несмотря на все достижения предшественников, к настоящему времени систематически исследована оказалась лишь ранняя история Преображенского приказа (до конца 1700‐х гг.). Деятельность же приказа в 1710–1720‐х гг. бегло охарактеризовала единственно Н. Б. Голикова в упомянутой статье 1964 г.[905]

Между тем поздняя история Преображенского приказа представляет никак не меньший интерес, особенно если вспомнить, что в конце 1710‐х — первой половине 1720‐х гг. в нашей стране была осуществлена невиданная по масштабу реорганизация государственного аппарата (сердцевиной которой стали коллежская, судебная и вторая губернская реформы). Означенный историографический пробел и обусловил появление настоящей статьи. В статье предпринята попытка «в первом приближении» рассмотреть обстоятельства внешней истории Преображенского приказа на протяжении 1717–1724 гг.

Не останавливаясь на этих страницах на вопросе о концепции и политико-правовой основе государственных преобразований конца 1710‐х — первой половины 1720‐х гг., каковой уже освещался в иных работах[906], следует отметить, что к 1717 г. в качестве стратегической цели данных преобразований Петр I определил построение в России «полицейского» государства (Polizeistaat) по образцу Швеции. Сообразно этой установке законодателя, Преображенскому приказу не оставалось места в государственном аппарате. Дело в том, что в Шведском королевстве в XVII–XVIII вв. вообще отсутствовал особый орган правосудия по разбирательству дел по государственным преступлениям (crimina laesae majestatis), а соответствующие дела направлялись в военные суды[907]. К тому же, как уже было показано ранее[908], в 1717 г. Петр I замышлял сосредоточить отправление правосудия в стране в проектируемой Юстиц-коллегии и подчиненных ей судах.

Ситуация для упразднения Преображенского приказа сложилась тем более подходящая, что в самый канун начала коллежской и судебной реформ, 17 сентября 1717 г., скончался бессменный глава приказа влиятельнейший Ф. Ю. Ромодановский[909]. К этому времени Преображенский приказ располагал компетенцией, почти не изменившейся по сравнению с 1696 г. (когда приказ был наделен исключительными полномочиями по рассмотрению дел по государственным преступлениям). Как явствует из доныне не вводившегося в научный оборот доношения Преображенского приказа Сенату от 18 сентября 1717 г., в тот момент в круг ведения приказа как органа правосудия входили «великия дела, которые касаютца о его царского величества здравии и о высокомонаршей чести и о бунте и о измене, да всяким правом два полка от лейб-гвардии…»[910]. Иными словами, Преображенский приказ по-прежнему осуществлял разбирательство, во-первых, дел по государственным преступлениям, а во-вторых, уголовных и гражданских дел, касавшихся военнослужащих гвардейских полков.

О том, что в преддверии развертывания коллежской и судебной реформ Петр I испытал определенные колебания относительно дальнейшей судьбы ведомства из села Преображенского, свидетельствует тот факт, что царь не стал торопиться с назначением нового руководителя приказа. Не менее показательно, что в поданном Петру I в конце ноября — начале декабря 1717 г. докладе о делах Преображенского и Семеновского полков особым пунктом был поставлен вопрос, под чьей юрисдикцией будут впредь находиться солдаты и офицеры гвардии (причем отмечалось, что пребыванием под юрисдикцией Преображенского приказа гвардейцы «были доволны»). Впрочем, уже в резолюции от 5 декабря 1717 г. царь подтвердил подсудность военнослужащих-гвардейцев именно Преображенскому приказу[911]. А вскоре, согласно именному указу от 21 февраля 1718 г., у Преображенского приказа появился и новый глава, каковым стал И. Ф. Ромодановский[912], единственный сын покойного «князя-кесаря» Федора Юрьевича (уникальный эпизод в кадровой политике Петра I, когда руководство органом государственной власти было передано по наследству).

Таким образом, следует констатировать, что на практике в сфере политической юстиции Петру I в 1717 г. оказалось совсем не до шведских образцов. Более того: в 1718 г. состоялось учреждение еще одного специализированного суда по государственным преступлениям — Тайной канцелярии (реорганизованной из следственной комиссии по делу царевича Алексея Петровича). Учитывая, что ни в 1718 г., ни впоследствии законодатель не предусмотрел никакой (ни инстанционной, ни организационной) связи между Тайной канцелярией и Преображенским приказом, нельзя не отметить, что в 1718 г. в отечественной судебной системе сложился редчайший (и совершенно несовместимый с идеалом Polizeistaat) параллелизм: рассмотрением дел по государственным преступлениям стали заниматься и Преображенский приказ, и Тайная канцелярия[913]. Что касается разграничения юрисдикционных полномочий между Преображенским приказом и Тайной канцелярией, то таковое разграничение носило исключительно территориальный характер: канцелярия рассматривала дела по «слову и делу», возбуждавшиеся в новой столице и на Северо-Западе, приказ — дела, возбуждавшиеся в остальных частях России[914].

Весьма показательно, что в 1710‐х гг. Преображенский приказ сохранил не только прежнюю компетенцию, но и особый формально-иерархический статус, заключавшийся в подчинении непосредственно монарху. Как установила еще Н. Б. Голикова, ведомство из села Преображенского упорно отказывалось предоставлять какую-либо информацию и выдавать дела даже по запросам Правительствующего сената[915]. Неудивительно, что Преображенский приказ далеко не сразу сумел отладить взаимодействие и с органами правосудия, созданными в ходе проведения судебной реформы 1717–1723 гг.

Исстари привыкший к особому статусу приказ игнорировал поначалу саму учрежденную в декабре 1717 г. Юстиц-коллегию. 16 июля 1719 г. коллегия оказалась вынуждена направить царю доклад с жалобой на принявшие массовый характер самоуправные действия Преображенского приказа. 5 сентября 1719 г. президент Юстиц-коллегии А. А. Матвеев (уже единолично) обратился к Петру I с повторным докладом на эту тему, выдвинув предложение издать специальный указ, в котором разграничивалась бы компетенция Преображенского приказа и Юстиц-коллегии в делах, не касавшихся составов государственных преступлений[916].

Однако ни в 1719 г., ни в 1720 г., ни в 1721 г. предлагавшийся Андреем Матвеевым указ не появился (хотя возможно, что какие-то указания на этот счет были даны монархом руководству Преображенского приказа в устной форме)[917]. Но в начале 1722 г. Петр I собственноручно записал для памяти: «Определить, каким делам быть в Преображенском приказе»[918]. Реализация означенного высочайшего замысла не затянулась.

Уже 29 апреля 1722 г. Петр I подписал закон, в котором впервые детально регламентировался круг ведения приказа в судебной сфере[919]. В ст. 1 и 2 названного закона (не рассматривавшегося до сих пор ни в исторической, ни в историко-правовой литературе[920]) подтверждались как традиционные полномочия Преображенского приказа по разбирательству дел по государственным преступлениям, так и аналогично традиционные полномочия по рассмотрению судебных дел, касавшихся военнослужащих гвардии. При этом в ст. 2 указа оговаривалось, что дела по искам самих гвардейцев должны были рассматриваться теми судебными органами, под юрисдикцией которых находились ответчики.

Согласно ст. 3 закона от 29 апреля 1722 г., к ведению Преображенского приказа были дополнительно отнесены дела о «великих убийствах» и «городских разбоях», совершенных в Москве и Санкт-Петербурге во время пребывания там императора[921]. Завершало ст. 3 категорическое предписание никаких дел иного характера в судебное производство приказа более не принимать, чтобы «тем конфузии не зделать положенному регламенту» (то есть не нарушать функционирование реформированной судебной системы).

Издание закона от 29 апреля 1722 г., казалось, незыблемо упрочило положение Преображенского приказа в государственном механизме Российской империи. Однако вскоре грянули события, едва не оказавшиеся для приказа роковыми. В начале 1723 г., впервые за историю могущественного ведомства из села Преображенского, оба многолетних руководителя его аппарата — дьяки Я. В. Былинский и В. Н. Нестеров[922] — попали под суд по обвинению в преступлениях против интересов службы и против правосудия.

Еще не привлекавшее внимания исследователей уголовное дело по обвинению преображенских дьяков завязалось в первых числах февраля 1723 г. Уже 12 февраля 1723 г. Петр I указал, чтобы канцелярские и технические служащие Преображенского приказа объявили, что им известно о криминальных деяниях своих начальников («какие ведают [за ними]… противные указом дела, обиды и народное грабление и взятки»)[923]. 15 февраля 1723 г. император поручил разбирательство дела «дьяков преображенских» Вышнему суду (непосредственно расследованием названного дела занялась Розыскная контора суда)[924]. Не позднее середины февраля Якова Былинского и Василия Нестерова взяли под стражу.

В ходе следствия было вскрыто множество эпизодов преступной деятельности дьяков (особенно по фальсификации уголовных дел). Достаточно сказать, что, согласно доношению Вышнего суда Петру I от 8 марта 1723 г., к тому времени поступила информация уже о 47 уголовных делах, при разбирательстве которых Я. В. Былинский и В. Н. Нестеров допустили нарушения законности. При этом в доношении констатировалось, что в связи с делом дьяков «еще приходят челобитчики и доносители непрестанно…»[925].

Стоит заметить, что следствие по делу преображенских дьяков встречало подчас прямое сопротивление со стороны И. Ф. Ромодановского. Так, в сентябре 1723 г. глава Розыскной конторы Е. И. Пашков направил Вышнему суду доношение касательно бывшего подьячего Преображенского приказа В. Малгина, который «показал того ж приказу преступление указов дьяков». Зачисленный в штат Розыскной конторы Василий Малгин был, однако, неожиданно «взят в Преображенской приказ за караул»[926].

Впрочем, с организационно-правовой стороны 1723 г. особенных перемен в положение ведомства из села Преображенского не принес. В этом отношении показательна реакция Петра I на доклад Главного магистрата от сентября 1723 г., в котором содержалось, в частности, предложение изъять из подсудности Преображенского приказа городское население. 27 сентября 1723 г. в качестве высочайшей резолюции на этот пункт доклада была приведена копия закона от 29 апреля 1722 г.[927]

Примечательно, что в том же 1723 г. находившийся с особыми поручениями Петра I на Урале генерал-майор В. И. Геннин предложил учредить представительство Преображенского приказа в Сибирской губернии. В письме императору от 22 октября 1723 г. Вилим Геннин высказал просьбу, чтобы для разбирательства дел по государственным преступлениям прислать «ис Преображенска афицера… кому изволишь верить», который «в Сибири бы жил»[928]. В направленном два дня спустя письме к И. Ф. Ромодановскому генерал-майор изложил соображения на этот счет более подробно.

По мысли В. И. Геннина, командированный в Тобольск уполномоченный Преображенского приказа производил бы (совместно с губернатором или вице-губернатором) разбирательство дел по «слову и делу», возбуждавшимся на территории Сибири. При этом по «малым делам» проектируемое сибирское представительство приказа осуществляло бы судопроизводство в полном объеме, а в остальных случаях — ограничивалось бы досудебным рассмотрением дела, результаты которого докладывались затем в Преображенский приказ[929]. Однако, несмотря на серьезную обоснованность, данное предложение Вилима Геннина не нашло поддержки ни у И. Ф. Ромодановского, ни у Петра I[930].

Что бы там ни было, разоблачение Я. В. Былинского и В. Н. Нестерова явилось для императора очевидным поводом задуматься о дальнейшей судьбе Преображенского приказа, тем более что старинное ведомство совершенно не вписывалось в перестроенный по шведским образцам государственный аппарат России начала 1720‐х гг. О направлении размышлений законодателя на этот счет можно судить по утвержденной Уложенной комиссией 1720–1727 гг. в сентябре — октябре 1723 г. гл. 2‐й кн. 1 проекта Уложения Российского государства 1723–1726 гг., не вводившейся до настоящего времени в научный оборот. В этой всецело посвященной судоустройству обширной главе (состоявшей в итоговой редакции из 52 статей) о Преображенском приказе упоминалось единственный раз — в ст. 48, в которой за приказом предлагалось закрепить лишь рассмотрение исков на военнослужащих гвардейских полков (и то за исключением вотчинных дел)[931].

Особенно показательно, что о Преображенском приказе ничего не было сказано в утвержденной Уложенной комиссией 4 октября 1723 г. пространной ст. 42 «В каковых делах государево слово и дело за собою сказывать и где о том доносить». В данной статье — вполне в соответствии с заголовком — описывалась процедура объявления «слова и дела», рассмотрением дел по которым ведомство из села Преображенского занималось, стоит повторить, с 1696 г. Но во второй половине 1723 г. Петр I взялся размышлять не только о целесообразности сохранения Преображенского приказа. На повестке дня тогда встал вопрос о системных переменах в устройстве суда по государственным преступлениям.

Дело в том, что, по той самой ст. 42 гл. 2‐й кн. 1 проекта Уложения, заявление по «слову и делу» надлежало подавать либо непосредственно монарху, либо в канцелярию Сената[932]. Иными словами, согласно внесенному в ст. 42 законодательному предположению, осуществление судопроизводства по делам о государственных преступлениях передавалось в ведение Правительствующего сената. Вместо Преображенского приказа и Тайной канцелярии — специализированных судов, подчиненных непосредственно монарху, — дела по «слову и делу» предлагалось впредь разбирать высшему органу государственной власти.

Учитывая, что одним из составителей гл. 2‐й (и, в частности, ст. 42) кн. 1 проекта Уложения явился член Уложенной комиссии сенатор и глава Тайной канцелярии П. А. Толстой[933], входивший в ту пору в ближайшее окружение Петра I, можно с уверенностью предположить, что подобный вариант реорганизации суда по государственным преступлениям проектировался с учетом тогдашних умонастроений законодателя или же вовсе по согласованию с ним. В этой связи нельзя не упомянуть и о Розыскной конторе при Сенате, весьма лаконичный именной указ об учреждении которой состоялся 13 января 1724 г.[934] Как представляется, именно Розыскной конторе предстояло в дальнейшем принять в производство дела по государственным преступлениям, которые поступали бы в Сенат в соответствии со ст. 42 гл. 2‐й кн. 1 Уложения Российского государства (подготовка которого в 1724 г. находилась в завершающей стадии).

Если же заодно принять во внимание, что 15 января 1724 г. последовало издание закона об упразднении Тайной канцелярии, дела и канцелярский персонал которой предписывалось передать именно в Сенат[935], то картина начала проведения новой реорганизации судебного устройства прояснится окончательно[936]. Уместно заметить, что подобная реорганизация не противоречила в целом и национальному опыту государственного строительства. Как показала Н. Б. Голикова, на протяжении XVI–XVII вв. Боярская дума нередко разбирала дела по государственным преступлениям[937]. Правда, в те времена при думе не создавалось никакого структурного подразделения, занимавшегося делами подобного рода.

Однако сложившимся во второй половине 1723 г. замыслам Петра I о преобразовании суда по государственным преступлениям не суждено было в итоге претвориться в жизнь. Как явствует из образцово сохранившегося указного и протокольного делопроизводства Правительствующего сената за 1724–1725 гг. (включая секретное)[938], Розыскная контора в его структуре так и не была создана de facto[939]. Не состоялось в ту пору и закрытия (или реорганизации) Преображенского приказа[940].

Более того: 21 апреля 1724 г. Сенат подтвердил — в очередной раз — подсудность дел по «слову и делу» именно ведомству из села Преображенского[941]. В дополнение к этому 7 мая 1724 г. Петр I указал направить дела из ликвидировавшейся Тайной канцелярии не в Сенат (как это предусматривалось в законе от 15 января 1724 г.), а опять-таки в Преображенский приказ[942]. Заодно так и не дошло до приговора почти завершенное следственным производством дело преображенских дьяков. Я. В. Былинского и В. Н. Нестерова было предписано освободить из-под стражи уже спустя два дня после кончины первого российского императора — по ст. 2 именного указа от 30 января 1725 г.[943]

Остается добавить, что шаткая обстановка государственных преобразований конца 1710‐х — первой половины 1720‐х гг. отнюдь не сказалась на интенсивности функционирования Преображенского приказа. Согласно данным Н. Б. Голиковой, за 1718–1725 гг. приказ осуществил рассмотрение 1988 дел (Тайная канцелярия за 1718–1726 гг. — только 280 дел)[944].

После 1725 г. Преображенский приказ еще успел и переименоваться в «канцелярию», и попасть в непосредственное подчинение Верховному тайному совету, и передислоцироваться на некоторое время из подмосковного Преображенского в Санкт-Петербург. Однако, сумев уцелеть при сокращении государственного аппарата в 1726–1727 гг., ведомство все более теряло былое значение[945]. В итоге этот реликт приказной юстиции был упразднен по именному указу от 4 апреля 1729 г.[946]

Однако идее Петра I сосредоточить разбирательство дел по государственным преступлениям в особом структурном подразделении при высшем органе государственной власти не суждено было угаснуть. Эту идею воплотил на практике Петр III. Вместо так и не начавшей функционировать в 1724 г. Розыскной конторы в структуре Правительствующего сената в феврале 1762 г. возникла просуществовавшая затем почти 40 лет Тайная экспедиция[947].

ЗАБЫТАЯ СТРАНИЦА СУДЕБНОЙ РЕФОРМЫ ПЕТРА I

Вышний суд (1723–1726 гг.)[948]

В истории судебной реформы Петра I Вышнему суду принадлежит особое место. С одной стороны, создание Вышнего суда следует признать последним шагом означенной судебной реформы, с другой — создание этого суда едва не привело к вовсе радикальному обновлению судебной системы России. Прежде всего, необходимо отметить своеобразие историографической судьбы названного органа правосудия. Дело в том, что, будучи хорошо известен в XVIII в.[949], Вышний суд оказался затем прочно забыт почти на два столетия[950].

Подобная ситуация объяснима тем, что, с одной стороны, архив Вышнего суда сгорел в кремлевском пожаре 29 мая 1737 г.[951], а с другой — что ни один акт, касавшийся этого суда, не попал на страницы «Полного собрания законов Российской империи с 1649 г.»[952]. В итоге специальные изыскания о Вышнем суде были впервые предприняты (причем взаимонезависимо) М. В. Бабич и автором настоящей работы только во второй половине 1990‐х гг.[953]

Учредительным актом об основании Вышнего суда явился именной указ от 9 февраля 1723 г. о формировании специального судебного присутствия для рассмотрения дела сенатора П. П. Шафирова и обер-прокурора Г. Г. Скорнякова-Писарева[954]. Не вдаваясь в подробности этого резонансного (по современной терминологии) судебного процесса, необходимо отметить, что вынесение приговоров подсудимым состоялось 12–16 февраля 1723 г.[955]

Однако далее вместо упразднения выполнившего свою задачу временного судебного присутствия последовала его реорганизация в постоянно действующий судебный орган. При этом какого-либо именного указа на этот счет выявить к настоящему времени не удалось. Известно, однако, что уже 15 февраля 1723 г. Петр I направил в производство Вышнего суда подборку особо важных уголовных дел по обвинению высокопоставленных должностных лиц в преступлениях против интересов службы[956]. Что касается места размещения, то с момента основания суд располагался на так называемом Генеральном дворе в подмосковном селе Преображенском, а в марте 1723 г. был передислоцирован в Санкт-Петербург, где занял помещения в Зимнем дворце («Зимнем доме»).

Первоначально Вышний суд состоял из судебного присутствия («собрания») и канцелярии. В число 10 судей, назначенных Петром I особым указом от 9 февраля 1723 г., вошли три сенатора (Я. В. Брюс, А. А. Матвеев, И. А. Мусин-Пушкин), шесть генералов и офицеров гвардии, а также московский вице-губернатор И. Л. Воейков[957]. Канцелярию Вышнего суда образовали служащие расположенных в Москве органов власти. В марте 1723 г. небольшая часть прикомандированных лиц была возвращена на прежние места службы, а остальные продолжили работу в Вышнем суде на постоянной основе.

В феврале — марте 1723 г. в структуре Вышнего суда оформились две конторы. Первая из них возникла еще в самом начале процесса над П. П. Шафировым и Г. Г. Скорняковым-Писаревым. 17 января 1723 г. Петр I распорядился создать при специальном судебном присутствии временную канцелярию во главе с гвардии капитанами И. И. Бахметевым и А. Г. Шамординым, которой поручалось осуществить предварительное расследование эпизода о хищении П. П. Шафировым денежных средств в 1716–1717 гг.[958]

После перемещения Вышнего суда в Санкт-Петербург названная канцелярия осталась в селе Преображенском, превратившись в Московскую контору суда. В связи с этим изменился и круг ведения конторы: из специализированного следственного подразделения Вышнего суда она стала его территориальным представительством, призванным выполнять поручения суда, связанные с бывшей столицей.

Вторая контора Вышнего суда возникла еще в июле 1722 г. как следственная канцелярия генерал-прокуратуры Сената. Канцелярия эта была учреждена для расследования «дела фискалов» (комплекса уголовных дел по обвинениям должностных лиц фискальской службы). Руководили канцелярией генерал-прокурор П. И. Ягужинский и прокурор Военной коллегии Е. И. Пашков[959].

В январе 1723 г. расследовавшиеся канцелярией уголовные дела (общим числом 10) были истребованы в село Преображенское[960], а затем, по именному указу от 15 февраля 1723 г., переданы в производство Вышнего суда. Тогда же в структуру суда вошла и расследовавшая эти дела бывшая следственная канцелярия генерал-прокуратуры, которая вскоре получила название «Вышняго суда кантора Розыскная»[961]. Оставшись под началом прокурора Е. И. Пашкова, Розыскная контора превратилась в следственное подразделение Вышнего суда.

Иерархический статус Вышнего суда с самого начала был высок. Уже первое из известных к настоящему времени обращений суда к Правительствующему сенату — от 30 января 1723 г. — озаглавлено как «ведение»[962] (каковым термином тогда обозначалось обращение к равностатусному высшему органу государственной власти). Как явствует из архивных и опубликованных источников, именно «ведениями» на всем протяжении существования Вышний суд сносился и с Сенатом, и со Святейшим правительствующим синодом.

В свою очередь, в центральные и местные органы власти, а также в конторы Сената Вышний суд направлял исключительно «указы», исправно получая в ответ «доношения» (данным термином в XVIII в. именовались документы, посылавшиеся нижестоящим органом власти в вышестоящий). Таким образом, исходя из формального критерия, Вышний суд следует признать высшим органом государственной власти Российской империи. В этой связи не приходится удивляться, что польский посланник И. Лефорт сообщал (в донесении от 12 ноября 1723 г.), что Вышний суд «выше Сената и всех коллегий»[963].

Как можно заключить из архивных материалов, в производстве Вышнего суда преобладали дела по обвинениям государственных служащих в преступлениях против интересов службы (взяточничестве, казнокрадстве, служебном подлоге, злоупотреблениях должностными полномочиями). Исключением здесь явилось рассмотрение Вышним судом дела по обвинению судьи Московского надворного суда М. В. Желябужского в подлоге завещания вдовы А. Поливановой, а также «малороссийского дела», возникшего в связи с попыткой гетмана П. Л. Полуботка добиться расширения автономии Украины в составе России. Впрочем, «малороссийское дело» Вышний суд разбирал совместно с Правительствующим сенатом.

Точное количество дел, находившихся в производстве Вышнего суда, вряд ли удастся когда-либо установить — из‐за гибели архива суда. Столь же неопределимо в точности и число лиц, побывавших под судом Вышнего суда и под следствием его контор. Яснее картина с подсудимыми, в отношении которых Вышний суд вынес приговоры: насколько удалось установить автору, таковых было 29 человек. По приговорам Вышнего суда, один подсудимый был оправдан (В. Н. Татищев[964]), шесть человек казнены, прочие осуждены к иным видам наказаний.

Глубоко показательно, что юрисдикция Вышнего суда распространялась в полной мере и на священнослужителей, причем независимо от их сана и занимаемой должности. Единственная дополнительная процессуальная норма, которая применялась в случаях разбирательства дел против членов Святейшего синода, заключалась в обязательном присутствии на судебном следствии двух представителей («депутатов») от их ведомства — что было закреплено в высочайшей резолюции от февраля 1723 г. на реестре дел Вышнего суда[965].

Вынесенные Вышним судом приговоры неизменно утверждались Петром I, который уделял работе суда значительное внимание. Следует подчеркнуть, что Вышний суд функционировал только как суд первой инстанции. Между тем (что доныне не отмечалось в литературе) изначально законодатель вовсе не исключал возможности наделить Вышний суд также полномочиями ревизионно-решающей инстанции.

В феврале 1723 г. Петр I распорядился, чтобы подборка менее важных уголовных дел, возбужденных обер-фискалом А. Я. Нестеровым и впоследствии не рассмотренных в судебном порядке, была направлена в судебные органы по подсудности («отослать, куды пристойно»). Затем вынесенные по этим делам приговоры надлежало прислать на утверждение в Вышний суд («для опробации прислать [в] сей суд»)[966]. Несколько позднее сходные высочайшие указания были даны в отношении еще трех дел, уже попавших в производство Вышнего суда. Согласно резолюции Петра I от 24 октября 1723 г. на реестре дел Вышнего суда, отмеченные три дела передавались в Юстиц-коллегию — с последующим направлением вынесенных приговоров на утверждение в Вышний суд[967].

Что бы там ни было, насколько удалось установить, на практике ни одного приговора на утверждение Вышнего суда так и не поступило. Более того: после 1723 г. линия на придание Вышнему суду ревизионно-решающих полномочий не получила дальнейшего развития. В 1724–1725 гг. не появилось ни именных указов о присылке на утверждение Вышнего суда приговоров по тем или иным делам, ни какого-либо законодательного акта, в котором бы закреплялся статус Вышнего суда как ревизионно-решающей инстанции.

Между тем в истории с Вышним судом высвечивается еще одна сторона. Что было бы, если бы Петр I все же продолжил вести линию на придание Вышнему суду полномочий ревизионно-решающей инстанции в отношении Юстиц-коллегии и специализированных судов, если бы таковые полномочия оказались закреплены нормативно? Как представляется, это означало бы превращение Вышнего суда, во-первых, в суд общей юрисдикции, а во-вторых, в суд четвертого (высшего) звена[968] — что, в свою очередь, привело бы к утрате данного статуса Правительствующим сенатом. Учитывая, что в начале 1720‐х гг. Сенат почти не функционировал как орган правосудия, лишение его судебной компетенции, с одной стороны, имело бы серьезные основания, а с другой — не привело бы к дезорганизации судебной системы.

Принципиально возможное в 1723 г. преобразование Вышнего суда в суд четвертого звена (что, кстати, отнюдь не исключало сохранения за Вышним судом полномочий по рассмотрению дел о должностных преступлениях по первой инстанции) могло бы стать одним из ключевых мероприятий судебной реформы Петра I в области судоустройства. Если бы Вышнему суду довелось тогда увенчать собой судебную систему России, это был бы шаг, опережавший в судебном устройстве даже служившую для Петра I образцом Швецию, высшим судебным органом которой являлась Королевская судебная ревизия, входившая в структуру Государственного совета[969]. Кроме того, в этом случае Вышний суд оказался бы прямым предшественником Верховного суда Российской Федерации (историю которого тем самым можно было бы вести не с 1923 г., а с 1723 г.).

Ничего этого, как известно, не произошло. Законодатель не реализовал отчетливо наметившуюся в 1723 г. охарактеризованную перспективу. А потому, так и оставшись организационно изолированным, никак не связанным с остальными судебными органами нашей страны, Вышний суд оказался обречен на скорую ликвидацию.

Свертывание деятельности Вышнего суда началось сразу после кончины Петра I путем закрытия находившихся в его производстве дел — без направления новых. По сенатскому указу от 2 февраля 1725 г. были освобождены под подписку о невыезде 13 из 15 содержавшихся на тот момент под стражей в Вышнем суде подсудимых и доносителей[970].

De jure упразднение Вышнего суда состоялось по именному указу от 14 марта 1726 г.[971] Мероприятия по ликвидации суда не затянулись. Согласно записи Расходной книги Вышнего суда 1726 г., 3 декабря 1726 г. имущество и архив суда были перевезены на складирование из Зимнего дворца на другой берег Невы, в здание на Троицкой площади, где прежде размещалась Камер-коллегия[972]. Так прекратил существование Вышний суд[973].

НАДВОРНЫЕ СУДЫ В СУДЕБНОЙ СИСТЕМЕ РОССИИ

(1719–1727 гг.)[974]

В истории отечественного судоустройства надворным судам первой трети XVIII в. принадлежит особое место. С одной стороны, эти суды (наряду с созданными параллельно с ними городовыми и провинциальными судами) явились первыми в нашей стране специализированными судебными инстанциями. С другой — надворные суды (в отличие от тех самых городовых и провинциальных) проработали зримый хронологический период, став важнейшим звеном реорганизованной Петром I судебной системы России.

Нельзя сказать, что надворные суды первой трети XVIII в. выпали из поля зрения ученых. История надворных судов затронута во многих работах, начиная с защищенной в 1859 г. магистерской диссертации Ф. М. Дмитриева. Самый же значимый вклад в изучение темы бесспорно внес М. М. Богословский, посвятивший надворным судам немало страниц блистательного труда «Областная реформа Петра Великого»[975].

Однако, несмотря на почти полуторавековые научные изыскания, далеко не все вопросы, связанные с историей надворных судов, получили к настоящему времени должное освещение. Малопроясненными остались вопросы о происхождении надворных судов, об их внутренней структуре, о комплектовании личным составом, о направлениях практической деятельности.

В настоящей статье целостно рассмотрено возникновение и функционирование отечественных надворных судов первой трети XVIII в., что позволит, в свою очередь, систематически представить историю судебной реформы Петра I, обращение к опыту которой актуально и в наши дни.

Идея организации надворных судов возникла у руководства нашей страны в 1718 г. Эта идея складывалась в русле намерения Петра I создать в России иерархию невиданных прежде специализированных судебных инстанций. За образец в данном случае, как известно, было избрано судоустройство Швеции.

Высшую судебную инстанцию шведского королевства в те времена составляло несколько судов, именовавшихся bövratt, первый из которых был основан в 1614 г. К началу XVIII в. таких судов насчитывалось четыре (включая имевший статус primus inter pares суд в Стокгольме — Svea bövratt)[976]. Именно шведский bövratt стал прототипом судебной инстанции, названной в России, сообразно бюрократической моде, на немецкий манер «гофгерихтом» (hofgericht), или — в буквальном переводе — «надворным судом»[977].

Впервые в отечественном законодательстве надворный суд был упомянут в именном указе Петра I от 19 декабря 1718 г., в котором регламентировался порядок восхождения дел по судебным инстанциям. В п. 2 данного указа говорилось, в частности, о «вышнем надворном суде», учреждение которого декларировалось в скором будущем «в знатных губерниях». Обещание законодателя не осталось пустым звуком. Уже 8 января 1719 г. состоялся именной указ о создании надворных судов в Санкт-Петербурге, Москве, Воронеже, Казани, Курске, Нижнем Новгороде, Смоленске, Тобольске и Ярославле[978]. Кроме того, сохранялся организованный еще шведами надворный суд в Риге, а в 1722 г. еще один надворный суд был основан в Енисейске.

От своего зарубежного прообраза российский гофгерихт номинально унаследовал: во-первых, преимущественно апелляционный характер компетенции; во-вторых, всесословный характер юрисдикции, в-третьих, коллегиальное устройство; в-четвертых, дислокация российских надворных судов не повторяла административно-территориальное деление страны.

Вместе с тем в соответствии с реформаторскими принципами Петра I отечественный надворный суд отнюдь не явился слепой копией шведского bövratt. С одной стороны, российский гофгерихт получил отсутствовавшую у bövratt прерогативу утверждения приговоров по особо тяжким преступлениям, вынесенным нижестоящими судами. С другой — надворный суд стал в России не третьей и высшей (как в Швеции), а только второй инстанцией — по отношению к взаимно не соподчиненным городовым и провинциальным судам (после 1722 г. по отношению к губернским и провинциальным канцеляриям и судебным комиссарам). В качестве же вышестоящих судебных инстанций над отечественным гофгерихтом утвердились Юстиц-коллегия и Правительствующий сенат. Таким образом, надворные суды образовали среднее звено реформированной судебной системы, став (заодно) центрами первых в России судебных округов.

По внутренней структуре надворные суды строились наподобие органов центрального управления — коллегий, разделяясь на три уровня: члены суда («присутствие»), канцелярский и обслуживающий персонал («приказные и нижние служители»). В судебное присутствие входили президент, вице-президент и асессоры (в отличие от коллегий, в гофгерихтах отсутствовали советники). Канцелярию составляли копиисты, подканцеляристы и канцеляристы во главе с одним-двумя секретарями. Наконец, «нижние служители» были представлены сторожами, курьерами («россыльщиками») и палачами («заплечными мастерами»). Судебное присутствие состояло обычно из 6–8 человек, канцелярия — из 14–18.

Президенты надворных судов назначались либо верховной властью, либо Сенатом, вице-президенты и асессоры (а также секретари) — Сенатом, по представлению Юстиц-коллегии. Члены присутствий гофгерихтов были подсудны либо Юстиц-коллегии, либо высшим судебным органам — Сенату и Вышнему суду (в 1723–1724 гг.). Скажем, дело по обвинению асессора Московского надворного суда М. В. Желябужского в составлении подложного завещания рассматривалось первоначально в Юстиц-коллегии, а затем в Вышнем суде (приговорившем подсудимого в январе 1724 г. к наказанию кнутом и конфискации имущества)[979].

Из архивных материалов явствует, что на практике штаты гофгерихтов заполнялись далеко не полностью. И если с комплектованием копиистами и сторожами особых затруднений не возникало, то судебное присутствие нередко заседало в усеченном составе. К примеру, весь период существования без президентов проработали Ярославский и Санкт-Петербургский надворные суды. В Московском же гофгерихте президент впервые появился только в 1725 г., то есть на шестой год после основания. Всего на два года (1722–1724) получили вице-президентов Казанский и Енисейский надворные суды. De facto вообще без вице-президента остался Нижегородский гофгерихт (определенный на эту должность сенатским указом от 20 июля 1722 г. В. И. Гагарин в тот же день получил назначение прокурором в Московский надворный суд, в обязанности которого и вступил[980]).

Немногим лучше обстояло дело и с асессорами. Несмотря на то что в штатах судов их числилось по четыре-шесть человек, в судебных заседаниях обычно участвовало два-три асессора. Так, согласно протоколам Ярославского надворного суда за 1725 г., на протяжении января — февраля отправлением правосудия занимался единственно вице-президент А. М. Шейдяков, к которому затем присоединился асессор С. И. Чоглоков, и лишь с начала марта — также асессор Г. С. Васильчиков.

Что касается персонального состава присутствий надворных судов, то при его формировании отчетливо проступили две тенденции. Первая из них заключалась в том, что руководителями надворных судов в ряде случаев назначались главы местных учреждений общего управления — губернаторы и вице-губернаторы. Важнейшим здесь следует признать отчего-то выпавший из научного оборота сенатский указ от 7 августа 1722 г., согласно которому президентами соответствующих надворных судов определялись воронежский, казанский и сибирский губернаторы, а также нижегородский и смоленский вице-губернаторы[981]. Подобная кадровая ситуация, безусловно, противоречила исходному замыслу Петра I о формировании специализированных судебных инстанций, означая смыкание, в форме своего рода личной унии, суда и администрации.

Вместе с тем, судя по архивным источникам, данная тенденция отнюдь не стала господствующей (как полагали М. М. Богословский и К. Петерсон[982]). В самом деле «освобожденные» (по советской терминологии) должностные лица руководили Московским (с 1722 г.), Санкт-Петербургским, Енисейским, Курским и Ярославским надворными судами. Кроме того, при президентах — губернаторах и вице-губернаторах неизменно заседали «освобожденные» вице-президенты. В общей сложности, по собранным автором сведениям, из 23 президентов и вице-президентов гофгерихтов совмещали административные должности с судебными только семь человек (30 %).

Вторая тенденция состояла в широкомасштабном комплектовании судебных присутствий надворных судов бывшими военнослужащими. Из 94 установленных автором лиц, занимавших в 1719–1727 гг. судебные должности в гофгерихтах, воинские звания имели по меньшей мере 45 человек (48 %). Остальные судьи рекрутировались главным образом из дворян, работавших прежде в гражданском управлении. Наиболее «военизированными» по составу в итоге явились Енисейский, Нижегородский, Смоленский и Тобольский надворные суды, а наименее — Казанский и Санкт-Петербургский.

Нельзя не констатировать, что активное привлечение отставных военнослужащих, безусловно, не обеспечивало подобающий квалификационный уровень судейского персонала. По верному замечанию М. М. Богословского, «роль подготовленных юристов, из которых формировался состав шведских судов, в России предназначены были играть все те же капитаны, майоры и подполковники, которые, получивши начальное образование под руководством сельского пономаря и завершая его в пехотных и драгунских полках, считались специалистами решительно по всем сферам государственного управления…»[983].

Отдельные судьи из числа вчерашних офицеров обладали немалым юридическим опытом. В первую очередь здесь следует назвать асессора Московского гофгерихта полковника И. Н. Плещеева, возглавлявшего с 1715 по 1719 г. особую следственную канцелярию, а также президента Смоленского надворного суда полковника А. И. Панина, в 1717–1719 гг. — асессора следственной канцелярии ведения С. А. Салтыкова. Назначенный же в августе 1722 г. вице-президентом Курского надворного суда ветеран еще Крымских походов 64-летний отставной подполковник И. С. Батурин успел в 1718–1721 гг. поработать городовым судьей в Мещовске[984].

Однако наиболее искушенные знатоки тогдашней юриспруденции — представители среднего и старшего звеньев приказного аппарата — оказались совершенно не востребованы при комплектовании присутствий гофгерихтов. Автору удалось выявить всего два случая, когда выходцы из приказной среды попали в судейский корпус (составив 2 % его численности). Бывший дьяк И. П. Топильский стал в июне 1722 г. асессором Московского надворного суда, а другой бывший дьяк — И. Д. Свешников — получил 21 сентября того же 1722 г. назначение асессором в Воронежский гофгерихт[985].

Опираясь на архивные материалы, можно выделить следующие направления практической деятельности надворных судов:

1) рассмотрение уголовных и гражданских дел в качестве первой инстанции;

2) рассмотрение гражданских дел в качестве второй инстанции;

3) отмеченное выше утверждение приговоров по особо тяжким преступлениям, вынесенных нижестоящими судебными инстанциями;

4) судебное управление нижестоящими судебными органами (образовывавшими своего рода судебный округ);

5) руководство местами содержания под стражей подсудимых;

6) руководство борьбой с профессиональной преступностью (разбоями);

7) осуществление судебно-исполнительной деятельности;

8) руководство органами нотариата.

Преобладающим направлением судебной деятельности отечественных гофгерихтов, несомненно, явилось рассмотрение дел по первой инстанции (крайне редко встречавшееся в практике шведских bövratt). К примеру, за январь — сентябрь 1720 г. Санкт-Петербургский надворный суд вынес по первой инстанции 97 приговоров, а по второй — лишь один. А Ярославский гофгерихт за январь — март 1725 г. разрешил 20 уголовных и гражданских дел по первой инстанции и вовсе ни одного — по второй[986].

При этом по первой инстанции надворные суды принимали к производству дела независимо от характера преступления и суммы иска. В итоге вперемешку с делами о разбоях и убийствах столичный гофгерихт решал в январе 1720 г. дело о краже чепца (в мае — о краже галстука), Ярославский надворный суд — в феврале 1725 г. дело о краже на базаре «козлиных штанов»[987]. Данная особенность судебной практики гофгерихтов сложилась, думается, под влиянием подмеченной еще М. М. Богословским старомосковской традиции, по которой судебный орган, независимо от статуса, являлся первой инстанцией для жителей той местности, где он располагался[988].

Утверждение приговоров нижестоящих судебных инстанций занимало в деятельности надворных судов безусловно незначительное место. Скажем, за июль — декабрь 1723 г. Ярославский гофгерихт не утвердил ни единого приговора, а за январь — сентябрь 1725 г. — всего один (вынесенный судебным комиссаром Кинешмы по делу о двойном убийстве)[989].

Судебное управление нижестоящими судебными органами надворные суды осуществляли в форме указаний о повторном или об ускоренном рассмотрении дел, о переносе дел из производства одной подчиненной инстанции в другую, а также в форме регулярного истребования судебной отчетности. К примеру, 3 октября 1723 г. Ярославский надворный суд распорядился передать дело о злоупотреблениях подьячего Д. Макарова из производства Архангелогородской губернской канцелярии в Белозерскую провинциальную канцелярию, а 12 ноября — потребовал от пошехонского провинциального воеводы ускорить разбирательство дела о хищении провианта[990].

Руководство местами содержания подсудимых — «колодничьими палатами» (прообразами нынешних СИЗО) — возлагалось на гофгерихты вследствие того, что эти палаты находились или при самих надворных судах, или при подчиненных им судебных органах. Колодничьи палаты при гофгерихтах были подчас весьма плотно «населены». Так, в палате при Санкт-Петербургском надворном суде в июне 1723 г. находилось 109 человек.

Что касается борьбы с профессиональной преступностью, то в оперативное подчинение надворных судов поступали воинские команды, регулярно направлявшиеся в сельскую местность «для сыску воров и разбойников». Например, в 1723 г. Ярославский гофгерихт руководил специальными мероприятиями команд поручика Е. Знаменщикова и капитана И. Крюкова[991].

Судебно-исполнительная деятельность надворных судов заключалась в организации приведения в исполнение как собственных решений и приговоров, так и утвержденных приговоров нижестоящих судебных инстанций. Например, при отмеченном выше утверждении приговора, вынесенного судебным комиссаром Кинешмы, надворный суд распорядился произвести смертную казнь двоих осужденных по месту совершения преступления в Кинешме, а третьего — в Ярославле. Если приговоренный заявлял перед казнью о желании дать новые показания, гофгерихт мог предписать отложить «эксекуцию».

Руководство тогдашними органами нотариата — крепостными конторами — надворные суды осуществляли либо непосредственно (если конторы состояли при судах), либо опосредованно, через глав местных учреждений общего управления (если конторы располагались в губернских или провинциальных центрах, где надворные суды отсутствовали). Крепостные конторы функционировали при всех гофгерихтах, за исключением Рижского и Санкт-Петербургского (в новой столице крепостная контора подчинялась напрямую Юстиц-коллегии)[992].

Судя по архивным материалам, деятельность надворных судов протекала в безусловно интенсивном режиме. Так, за период с 10 января по 21 сентября 1720 г. Санкт-Петербургский гофгерихт, помимо вынесения упомянутых 98 приговоров, издал 427 постановлений и распоряжений судебно-следственного, судебно-исполнительного, организационного и — в меньшей степени — хозяйственного и кадрового характера. За аналогичный период (с 4 января по 17 сентября 1725 г.) Ярославский надворный суд вынес и издал 629 приговоров и распоряжений.

Отечественные надворные суды на практике столкнулись с двумя проблемами. Во-первых, работу судов осложняли недоукомплектованность и заведомо недостаточная квалификация судейского корпуса. Во-вторых, избыточное количество поступавших в их производство уголовных и гражданских дел (мнение М. М. Богословского о крайне низких судебно-исполнительских возможностях гофгерихтов[993] не нашло весомого подтверждения в архивных источниках). Уже в самый момент основания надворные суды заполучили обширный массив незавершенных рассмотрением — «невершеных», как их тогда называли, — дел из упраздненных судебных инстанций (преимущественно из обладавших судебной компетенцией местных учреждений). В дальнейшем гофгерихты начали активно пополняться новыми делами. К примеру, по неопубликованным данным О. Е. Кошелевой, в Санкт-Петербургский надворный суд только исковых челобитных поступило: в январе 1723 г. — 100, в феврале — 76, в марте — 114.

В итоге, скажем, в том же Санкт-Петербургском гофгерихте к ноябрю 1723 г. скопилось более 2500 нерассмотренных дел. А в Воронежском надворном суде, по состоянию на февраль 1723 г., одних лишь «невершеных» дел, переданных из следственной канцелярии И. С. Чебышева, оказалось 467, а «невершеных» уголовных дел, инициированных фискальской службой, — 189[994]. Подобное количество дел было, конечно, несоизмеримо с функциональными возможностями судов, как бы интенсивно они ни работали.

Последовавшая в 1722 г. ликвидация городовых и провинциальных судов никак не затронула гофгерихты, оставшиеся, как уже упоминалось, апелляционной и утверждающей инстанцией, а также органом судебного управления для возвративших судебную компетенцию местных учреждений общего управления. При этом в судебной системе России надворные суды остались после 1722 г. единственной специализированной судебной инстанцией (не считая дислоцированных в удаленных местностях судебных комиссаров).

Кончина Петра I также не повлияла на функционирование гофгерихтов. В прежнем режиме происходили заседания судебных присутствий, как ни в чем не бывало производились новые назначения в их состав. Так, в указе от 17 июня 1725 г. Екатерина I, отметив, что Московский надворный суд находится «в худом состоянии», впервые определила туда президента — опытного администратора генерал-майора В. Н. Зотова[995].

Однако вскоре ситуация переменилась. Как известно, в 1726–1727 гг. последовала ревизия многих петровских преобразований. В рамках этой ревизии, в частности, был взят курс на жесткую «административную экономию», всемерное (организационное и численное) сокращение госаппарата. В ходе претворения в жизнь данного курса непривычные для тогдашней России специализированные судебные органы не могли не попасть под удар контрреформаторов.

В подготовленной в ноябре 1726 г. группой высших руководителей страны «Записке о государственных нуждах» между иного прямо констатировалось, что «юстиция… весьма в разоренном состоянии обретается»[996]. Неудивительно, что, именным указом от 24 февраля 1727 г., гофгерихты были упразднены[997]. Таким образом, в стране вновь — почти на полвека — утвердилось единство суда и администрации.

Созданные по образцу шведских bövratt на самом пике судебной реформы Петра I, надворные суды далеко ушли от зарубежного прототипа в практической деятельности. Будучи хронически недоукомплектованы судейским персоналом, оказавшись буквально захлестнутыми лавиной гражданских и уголовных дел, гофгерихты стали тем не менее вполне дееспособным звеном отечественной судебной системы. Интенсивно проработав неполное десятилетие, надворные суды предвозвестили появление как специализированных судебных инстанций 1775 г., так и судебных округов 1864 г.

Дмитрий Олегович Серов (1963–2019): историки об историке

А. С. Лавров[998]

«ПИРОГОВКА, АВГУСТ, ТРОЛЛЕЙБУС В СТОРОНУ ЛУЖНИКОВ»

С Дмитрием Серовым меня познакомил Юрий Георгиевич Алексеев. Мы в первый раз разговорились в Отделе рукописей Публичной библиотеки, продолжив разговор в служебном подъезде, из которого сейчас можно войти в Отдел эстампов и в библиотеку Вольтера. Я пришел в Отдел на час, который выдался у меня между какими-то двумя занятиями в университете — одно из них я вел, второе я должен был посещать, и уже начинал сетовать на своего нового знакомого, поглядывая на часы, потому что отведенное на рукописи время стремительно сокращалось. Тем временем Дмитрий рассказывал о поворотных пунктах в русской истории; к ним он относил падение Новгородской республики и дворцовый переворот 1689 г., которым я как раз тогда занимался. Было это примерно в 1989 г.

Мы сидели в одних и тех же читальных залах рукописных отделов и архивов, занимались одним и тем же временем и одними и теми же персонажами, которые были для нас столь же реальными, как наши коллеги или знакомые. Именно поэтому, вспоминая многочисленные разговоры и оживленные дискуссии, я ловлю себя на мысли, что 1690‐е годы занимали в них гораздо больше места, чем очень интересный конец 1980‐х, который нам предстояло пережить вместе. Я стал бывать у Дмитрия и его первой жены Инны в их квартире на Бассейной. Здесь, на маленькой уютной кухне, было обсуждено немало планов. Дмитрий предложил мне подготовить издание «Записок о Московии» де ла Невилля, которыми я тогда занимался, для издательства Новосибирского университета. Это издание не состоялось, но зато осталась рукопись, которая впоследствии положена была в основу двуязычного издания. Тогда же мы договорились с Дмитрием о совместной работе над переводом с французского «Мемуаров» П. В. Долгорукова.

У Дмитрия было несколько ролей, которые он как будто бы перебирал. Одной из них была роль «сибиряка», рассудочно объясняющего испуганным петербуржцам и москвичам, что все, с чем они только что столкнулись или столкнутся, уже давно широким катком прошло по его родному Новосибирску. Ни нововведенные карточки, ни «перебои» никак не впечатляли его. Это, конечно, и роль бывалого служивого, только что вернувшегося из армии, в которую Дмитрий угодил, потому что в его родном Новосибирском университете не было военной кафедры. Кроме того, ему часто хотелось выглядеть немножко посторонним — человеком, невзначай забредшим в академический мир и удивленно озирающимся вокруг себя. Конечно, это тоже была поза. Именно эта поза стороннего наблюдателя удавалась Дмитрию лучше всего. Впрочем, казаться не таким, как все, гораздо проще тогда, когда ты действительно немножко другой.

Я думаю, что за этой особостью стоял свойственный Дмитрию антиавторитаризм — черта очень «вредная» в академической среде, поскольку она решительно мешает вписываться в научные школы и получать кафедры «по наследству» (полагаю, что многие наши общие знакомые описывали эту черту как неловкость, как способность «ляпнуть» во время светской беседы что-то неподобающее). Тем, кто впервые столкнулся с Дмитрием, могло казаться, что в беседе он идет у них на поводу и что уже удалось распропагандировать или обратить в свою веру. Но, как только Дмитрий чувствовал в собеседнике стремление доминировать, он сразу становился угловатым и ершистым. Думаю, что родители Дмитрия, Ирина Александровна и Олег Леонидович Серовы, могут точнее рассказать о том, как складывалась эта черта. Окончательные контуры она, несомненно, приобрела в Новосибирском университете, отмеченном в 1980‐х удивительным свободомыслием и приютившим немало политически ненадежных преподавателей, в том числе и бывших ссыльных.

Одним из них — а вернее, самым знаменитым из них — был Николай Николаевич Покровский, ставший научным руководителем Дмитрия. Именно Н. Н. Покровский и предложил Дмитрию тему — историю текста Степенной книги. Впоследствии А. В. Сиренов рассказывал мне, что при сплошном просмотре всех списков Степенной он поражался — в каждом рукописехранилище, в каждом листе использования были записи Дмитрия. В аспирантуре Дмитрий резко сдвинул тему, сосредоточившись на редакции Степенной книги, осуществленной подьячим Иваном Юрьевым по заказу Петра Великого, а также подробно занявшись биографией Юрьева и его коллег по Посольскому приказу. В результате — как не раз бывало впоследствии в жизни Дмитрия — многие архивные наработки так и остались нереализованными, не превратились в научные статьи. Впрочем, сожаление об оставленной древнерусской литературе осталось. «Интересно, конечно, — писал он мне в ответ на мое письмо, посвященное новому изданию Степенной книги, — хотя совершенно из „Другой жизни“, как в повести Трифонова»[999].

Научному руководителю Дмитрия, Николаю Николаевичу Покровскому, удалось невозможное — Дмитрий был переведен из Новосибирска в очную аспирантуру Ленинградского отделения Института истории, где его научным руководителем стал Аркадий Георгиевич Маньков. Именно в Институте Дмитрий познакомился с Евгением Викторовичем Анисимовым и с Юрием Николаевичем Беспятых, которого, увы, больше нет с нами. Научные интересы Дмитрия в это время бесповоротно сдвинулись к XVIII в. Однажды Дмитрия пригласили прочесть спецкурс на историческом факультете Санкт-Петербургского университета — так что мы даже некоторое время были сослуживцами.

Ленинградское отделение Института истории во время перестройки кипело политическими страстями. Мне трудно одним словом охарактеризовать то, что обычно называют политическими убеждениями Дмитрия. Опыт армии, как и у многих моих сверстников, придавал ему известный скептицизм по отношению ко всей «системе» и неверие в ее прочность. Призванный на референдум о названии города, Дмитрий поразил меня своим ответом, который я с тех пор не раз цитировал, о том, что он не любит ни Петра, ни Ленина и голосовать не пойдет.

19 августа 1991 г. Дмитрий позвонил мне. Он только что прилетел из Новосибирска в Петербург. Молодым читателям нужно объяснить, что речь шла не о сегодняшнем аэропорте, а о старом Пулково-1: там еще не было огромных переливающихся экранов во всю стену, на которых в данный день должны были бы показывать «Лебединое озеро».

«Слушай, я тут хотел позвонить по междугороднему маме в Новосибирск и подтвердить, что долетел. А меня не соединяют».

«Дмитрий, в стране переворот, — сказал я. — Междугородняя связь наверняка отключена».

Дмитрий сказал, что ему надо на дачу к жене и дочерям, и продиктовал мне телеграмму, которую надо было обязательно послать в Новосибирск. Когда у меня спрашивают, что делал утром 19 августа 1991 г., я отвечаю, что ходил на почту к метро «Василеостровская» отправлять телеграмму Ирине Александровне Серовой. Почтальонша в окошечке запомнилась мне растерянной. Телеграмму тоже не приняли. Два дня спустя Дмитрий приехал с дачи, но баррикады в это время уже разобрали.

Дмитрий блестяще защитил диссертацию в 1991 г. Очная аспирантура — вопреки своему формальному статусу — не гарантировала ему места работы. В Институте за ним сохранили рабочий стол, за которым Дмитрий мог работать. Однажды Дмитрий рассказал мне, что его знакомый создает в Новосибирске институт, который будет заниматься историей окружающей среды и делать какие-то феноменальные проекты. Как всегда, отговаривать его было бесполезно. По-моему, никакого института так и не возникло, зато Дмитрию пришлось создавать тот институт, в котором он будет преподавать, своими руками.

Живущие в эпоху Zoom’a и онлайн-конференций наши современники не представляют того, какой помехой для дружеского общения мог стать переезд из Петербурга в Новосибирск. При телефонных звонках сказывалась разница часовых поясов, а компьютерная связь, которая уже существовала, была доступна на работе, но не дома. Я считал и до сих пор считаю, что отъезд из Петербурга был огромной ошибкой. Архивный человек — а Дмитрий принадлежал к тому кругу людей, который хотя бы раз в неделю должен приходить в читальный зал и проводить несколько часов за архивными фолиантами, — должен жить в шаговой доступности от архива[1000].

Поделать с этим нечего, так что Дмитрий, как только время и средства позволили ему это, возобновил свои визиты в Москву, где в РГАДА его ждали документы Сената и Кабинета Петра Великого. Эти же визиты — в конце 1990‐х и начале 2000‐х гг. — дали мне возможность не потерять контакт с Дмитрием: мы пересекались с ним в архиве и архивной гостинице.

В это время Дмитрий был увлечен идеей защиты докторской диссертации по юридическим наукам. Мне представляется, что за этой идеей стояло гораздо больше, нежели карьерные планы. Во-первых, в обращении Дмитрия к истории права сказалось влияние его второго научного руководителя — Аркадия Георгиевича Манькова, три монографии которого были посвящены историко-правовой тематике. Во-вторых, здесь проявилось отношение Дмитрия к современности. Ни для кого не секрет, что многие коллеги — историки — являются эскапистами по своей натуре, убегая из того общества, в котором им привелось жить, в Московское государство при Алексее Михайловиче или в какую-нибудь иную, но всегда более гармоничную реальность. Для Дмитрия право, юстиция и административная преступность обладали своего рода двойной реальностью — они присутствовали и в петровской России, и в современной. Его действительно интересовали реальные, не сошедшие с архивных страниц следователи и прокуроры, с которыми он сталкивался, организуя юридическое образование в Новосибирске и преподавая историю государства и права. Успехи Дмитрия на новом поприще были убедительны и впечатляющи — он был заведующим кафедрой, преподавал в двух вузах одновременно.

Но не менее важными оказались упрочившиеся в 2000‐х гг. встречи с московскими коллегами, в первую очередь Е. Б. Смилянской и О. Е. Кошелевой. За ними последовал и закономерный интерес московских издателей — от ОГИ до «Молодой гвардии». Как-то в разговоре в 2000‐х я не без досады назвал Дмитрия автором выдающихся научных трудов, циркулирующих в рукописях. Речь шла о подготовленном Дмитрием издании Юрьевской степенной книги и о биографическом словаре государственных деятелей петровской поры. Благодаря московским издателям книги Дмитрия дошли до широкого читателя. Меня же не оставляла надежда на то, что однажды вслед за ними вернется и он сам.

В 2014 г., увидев официальное объявление о том, что в Санкт-Петербургском институте истории объявлено вакантным место заведующего отделом, я написал Дмитрию и спросил, не хочет ли он подать документы. «О конкурсе в СПб ИИ я ничего не слышал, но если есть объявление, то, стало быть, он проводится», — прохладно ответил Дмитрий. Я настаивал, но получил следующее разъяснение: «Саша, признателен тебе за внимание к моей скромной персоне, но куда-либо перемещаться из Новосибирска я уже не склонен. Некую „нишу“ я себе здесь сформировал, она меня пока устраивает. И вообще после 50 менять место постоянного жительства как-то не очень располагает. Тем более, что в СПб ИИ меня никто никогда не звал, не зовут и сейчас»[1001].

Его способность радоваться чужим успехам и щедрость были необыкновенными. Узнав в 2000 г. о том, что я собираюсь защищать докторскую диссертацию в Москве, Дмитрий просто отдал мне ключи от квартиры родителей на самой окраине столицы — на Перерве. Полторы недели, прожитые там, я вспоминаю как огромный подарок — дело было именно в жесте. Вообще, 2001–2002 гг. оказались самыми интенсивными в нашем общении. Мы с женой работали в РГАДА и жили в архивной гостинице; Дмитрий ходил в архив как на работу и мог зайти к нам после закрытия читального зала.

Летом 2017 г. я увидел доклад Дмитрия в программе конференции, посвященной 300-летию второго путешествия Петра за границу, организованной Франсин-Доминик Лиштенан, и обрадовался — наконец-то будет возможность поводить его по Парижу. Я написал ему, попытавшись договориться о встрече накануне открытия. Ответ Дмитрия был следующим: «К сожалению, с моей поездкой в Париж ничего не вышло: я сейчас прохожу длительное лечение, и принимаю выпускную сессию, и готовлюсь к защите магистерской диссертации по юриспруденции <…> и форсированно дописываю очерки о следователях Петра для книги в большой серии ЖЗЛ»[1002].

У меня все так и оборвалось. То, что было недосказано в этом письме, сообщили общие друзья. Диагноз Дмитрия был приговором, и он знал об этом. Благодаря невероятному упорству его родителей и его жены, Ирины Серовой, организовавшим для Дмитрия лечение в Германии, он получил отсрочку на четыре года. «<…> В Мюнстере осел профессором многолетний коллега моих родителей, старшего сына которого моя мама-доктор некогда уберегла от скоропостижной кончины. Этот преисполненный доброхотливости коллега успешно решает организационные вопросы по моему лечению в Германии», — написал мне Дмитрий в одном из следующих писем[1003]. «Доброхотливость» действительно была нужна: как я впоследствии понял на одном примере, устроить «российского пациента», не имеющего местной страховки, на серию операций практически невозможно. Я пытался уговорить его заехать по дороге в аэропорт к нам в Кельн, но сумасшедший график микроопераций, которые проходил Дмитрий, не дал и этой возможности.

Он мог бы, конечно, продолжая сопротивляться болезни, делать это менее публично, закрывшись в своем кабинете. Но Дмитрий выбрал совершенно иную тактику — он провел это время на людях, выступая на конференциях и защитах. «В конце ноября даже слетал в Москву на оппонирование на защиту Я. Лариной диссертации о Г. Фике», — сообщал он мне, поздравляя с новым, 2019 годом[1004].

Именно в это время к профессиональному признанию — а у Дмитрия оно появилось достаточно рано — прибавилось что-то вроде немого восхищения, с которым коллеги следили за его деятельностью. Так следят за канатоходцем, идущим без страховки. В 2018 г., разговаривая с коллегой на конференции, я рассказал ей какой-то анекдот, случившийся с Дмитрием в прошлом. Коллега не оборвала меня, но посмотрела на меня достаточно строго.

Нашу последнюю встречу организовала Ольга Евгеньевна Кошелева, которая лучше меня понимала, что нужно спешить. Мы встретились в Аптекарском саду. Дима приехал туда прямо с обследования, и я издалека увидел его фигуру: он на ходу говорил по телефону с отцом, которому пересказывал последние детали того, что сказали врачи. Перед этой встречей мы договорились с Анной Жуковской о довольно безумном проекте — пригласить Дмитрия в Париж для чтения лекций. Об этом я и пытался с ним говорить.

Описывая людей или ситуации, Дмитрий Серов часто отсылался к романам Юрия Трифонова. Особенно любил он ту сцену в «Нетерпении», когда, прерывая повествование о народовольцах, писатель говорит от первого лица о часах, проведенных в читальном зале архива: «Пироговка, август, автобус в сторону Лужников». Думаю, что мы вспоминали эту сцену, сидя в гостинице Росархива, находящейся в том же здании на Девичьем поле, что и Российский государственный архив древних актов. Шум машин и транспорта от Большой Пироговской доносился в гостиницу, и Дмитрий сказал просто: в этой фразе вся его жизнь.

Наткнувшись на архивный документ и пытаясь проверить, действительно ли он неизвестен науке, или просто зацепившись за персонажа петровского времени, о котором молчат биографические словари и энциклопедии, я часто ловлю себя на мысли: надо спросить у Димы.

В. А. Аракчеев[1005]

ПАМЯТИ ДМИТРИЯ СЕРОВА

Память выступает естественным фильтром личных воспоминаний: чем дальше от мемуариста отстоит жизнь другого человека, тем рельефнее проступают облик его личности, черты его характера. Два года, прошедшие со дня кончины Дмитрия Олеговича, дают возможность осмыслить его вклад в науку, достижения и невероятное личное обаяние.

Уже с момента нашего знакомства в аспирантские годы он поражал меня двумя вещами — глубоким почитанием (порой переходившим в культ) военной организации и неутолимым стремлением к научным исследованиям. Для нашего поколения, большинство представителей которого прошли через срочную службу в армии, последняя вовсе не всегда была предметом восторженных воспоминаний и выраженного интереса. Дмитрий Олегович же и в мыслях, и в повседневном поведении неукоснительно придерживался принципов армейской дисциплины, что, несомненно, оказывало положительное влияние и на его дисциплину научную. В докомпьютерную эпоху поражали исписанные убористым почерком и обязательно чернильной ручкой страницы его выписок из источников и набросков статей. Позднее столь же методично он заносил в компьютер свои тексты, работая до глубокой ночи.

Страсть к научным исследованиям заставляла его все время работать над несколькими темами, логично переходя от одной к другой. Писавший первую диссертацию под руководством А. Г. Манькова по источниковедению поздних редакций Степенной книги (названной им Юрьевской Степенной), Дмитрий Олегович уже в 1991 г. в РГАДА собирал источники для будущей монографии о криминальных деяниях сподвижников Петра I. Его увлеченность наукой была столь сильна, что после завершения аспирантуры и защиты диссертации он отказался от преподавания на историческом факультете Санкт-Петербургского университета, предпочтя работу в организованном А. А. Амосовым издательстве «Хронограф», для которого он еще в 1992 г. подготовил к изданию «Известие о жизни и действах…» Ивана Юрьева.

Дмитрий Олегович любил Петербург-Ленинград, глубоко интересовался топографией города, особенно столь любимой нами обоими Петроградской стороны, в прогулках по которой во время обеденного перерыва мы вели беседы. Уже в аспирантские годы он заинтересовался известной, но малоизученной переписью Петербургского острова 1718 г., обратив на этот источник внимание О. Е. Кошелевой. Его отъезд в Новосибирск был неожиданным и отважным решением, поскольку был увязан и с решительным изменением образа занятий — отныне он до конца жизни становится преподавателем преимущественно юридических дисциплин и ставшего его любимым предмета «История отечественного государства и права».

В высшей степени пластично, «брюхом», как говаривал Алексей Толстой, Дмитрий Олегович воспринимал Петровскую эпоху и деятелей его времени, что позволило ему написать беспрецедентную беллетристику «Куриозные гистории о днех жизни Кузьмы Фомича Хахарина, Тотемского горнизона Генерального пушкаря», в точности воспроизводившую быт и язык эпохи. Знакомясь с этими рассказами на протяжении 1990‐х гг., его друзья всякий раз поражались сочному языку, искрометному юмору и прихотливым изгибам сюжета; тем отраднее было видеть в 2013 г. эту книгу вышедшей из печати.

В эпоху безвременья 1990‐х гг. многим из нас пришлось подрабатывать в коммерческих вузах, читая ставшую неимоверно популярной дисциплину «История отечественного государства и права». Но если многие включались в ее преподавание по принципу Евгения Онегина, преподавая «что-нибудь и как-нибудь», то Дмитрий Олегович погрузился в изучение истории русского права со свойственной ему страстью. Он стал одним из лучших в России специалистов в области судебной и правоохранительной системы России, по-новому занялся историей следственных органов, выпустив немалое количество книг и статей, посвященных следствию и следователям в России. Он естественно перешел к осмыслению фактов и событий с точки зрения права, мог свободно использовать профессиональный язык и понятийный аппарат правоведов. Работы о прокуратуре и о судебной реформе Петра стали исключительными по обеспеченности архивными материалами и глубине проработки.

Дмитрий Олегович трепетно любил Российский государственный архив древних актов, каждая его поездка в архив приобретала особое значение и смысл, поскольку сопровождалась новыми находками и подлинными открытиями. Незабываемым для меня стал год с сентября 1999 по май 2000-го, когда, безвылазно работая в архиве и московских библиотеках, Дмитрий Олегович готовил историко-правовой очерк прокуратуры в 1722–1725 гг. и щедро позволял друзьям останавливаться в снимавшейся им квартире на Волгоградском проспекте. В течение этого года он собирал материалы на годы вперед, возможно предчувствуя, что больше такой возможности безоглядно погрузиться в архивный материал судьба ему не предоставит. Собранных источников оказалось достаточно для трех исследований: книг по истории прокуратуры и судебной реформы Петра и диссертации о фискальской службе и прокуратуре.

Защита им диссертации в Уральском государственном университете осенью 2010 г. сама по себе оказалась важным научным событием, участниками которого стали его оппоненты — крупнейшие специалисты по Петровской эпохе Е. В. Анисимов, А. Б. Каменский и О. Е. Кошелева. Одной из подкупающих особенностей личности Дмитрия Олеговича была его глубокая привязанность к людям и институциям, с которыми он сталкивался на жизненном пути. Связи с Уральским университетом и его преподавателями он пронес до конца жизни, заинтересованно участвуя в научных семинарах и исследовательских проектах университета.

Как бы предчувствуя свой близкий уход, с середины 2010‐х гг. Дмитрий Олегович готовил к печати неопубликованную монографию Н. А. Воскресенского и готовившийся им же второй том «Законодательных актов Петра I». Ну и конечно, предметом его неустанных трудов была история петровских учреждений предварительного следствия — «майорских» канцелярий 1717 г., следственной канцелярии генерал-прокуратуры Сената и Розыскной конторы Вышнего суда. Его изыскания по истории органов предварительного следствия послужили научной основой для возведения к этим учреждениям Петровской эпохи истории Следственного комитета России и заслужили высокую оценку профессионалов-юристов.

До конца своего земного пути Дмитрий Олегович сохранял присущий ему оптимизм и веру в победу над смертельным недугом. Летом 2019 г. он совершил последнюю в своей жизни поездку в РГАДА, самоотверженно и превозмогая болезнь работая с архивными документами. Глядя на него, не верилось в худшее, думалось, что ему по силам справиться с недугом так же, как с очередной научной или административной проблемой. Памятью о нем остались книги.

О. Е. Кошелева[1006]

«ПРИ СЕМ ОСТАЮСЬ К ВАМ C БЛАГОРАСПОЛОЖЕНИЕМ Д. СЕРОВ»

О милых спутниках, которые наш свет

Своим сопутствием для нас животворили,

Не говори с тоской «их нет».

Но с благодарностию — «были».

В. А. Жуковский

Дмитрий Олегович всегда выдерживал свой стиль — зимой и летом он был в черном, но не в строгих костюмах, а в чем-то более простом. Его высокая фигура мне так и видится иногда в Хользуновом переулке — в длинном черном плаще и в черной кожаной кепке. Однако человеком он был абсолютно светлым: доброжелательность светилась в его глазах и улыбке, при встрече он первым делом спрашивал «Ну, как дела?» не просто из вежливости, а с искренней готовностью чем-либо помочь. И если даже помощь не требовалась, он старался сделать что-то приятное, найти и подарить какую-то такую особенную вещь, которая точно нужна или будет приятна.

Дмитрий Олегович регулярно ездил в Москву, чтобы работать в Архиве древних актов. Для него это было счастливое творческое время. Здесь, в читальном зале, мы с ним и познакомились в начале 1990‐х. Знакомство вылилось в увлекательное общение по поводу тех событий и людей петровского времени, которые оживали на страницах архивных дел. Только сейчас, написав эти строки, я понимаю, что именно под влиянием Дмитрия Олеговича мой интерес переключился с XVII в. на петровский период истории, именно он показал мне перепись Петербургского острова 1718 г., с которой началась моя будущая книга и диссертация. Нас сближало пристрастие к восстановлению биографий людей того времени, к виртуальному контакту с ними. Помню, как Дмитрий Олегович позвонил мне из телефона-автомата в аэропорту, улетая в Новосибирск: «У меня минута времени. Хочу сообщить, что мне в документе попался отец такого-то подьячего. Теперь понятно, какого он происхождения! Все, побежал!» Он сообщил об этом так срочно не потому, что это было важно, — совсем нет! — а потому, что это было нам обоим интересно: любопытен и необъясним казался быстрый карьерный рост этого подьячего. Дмитрия Олеговича вообще интересовал этот аспект — как люди в петровское время делали карьеру, поднимались наверх из самых низких чинов. Это было время риска и открытых возможностей, оно резонировало с 1990‐ми и тем оказывалось вдвойне интересным.

Его первым научным трудом стало изучение текста так называемой Юрьевской Степенной книги, созданной подьячим Иваном Юрьевым по заказу Петра Великого. Рукопись о Степенной, безумно долго лежавшая в издательстве, вдруг вышла в свет в 2013 г.[1007], став приятной неожиданностью к 50-летию Дмитрия Олеговича. Работа с биографией Ивана Юрьева сформировала те главные исследовательские интересы, которые он реализовывал всю жизнь: увлечение петровским временем, его особой атмосферой сочетания старого с новым, его людьми, проживавшими свою жизнь в такое непростое время. Ровно в срок, в 1991 г., диссертация была защищена. Вырвавшись из сковывавших творческие порывы рамок кандидатского дискурса, Дмитрий Олегович на тех же материалах написал под влиянием бодрящего духа 1990‐х гг. лучшую свою книгу, которая давно нуждается в переиздании, — «Строители империи»[1008].

Уже будучи автором этой получившей признание книги, Дмитрий Олегович оставался чуть робким и застенчивым в кругу историков, ему все казалось, что он «не дотягивает» до какой-то высокой планки, которую другие легко достают. Он не подавал заявок на гранты, не принимал участие в конференциях, долго отказывался от электронной почты — все это отрывало его от тех архивных материалов, которыми он был полностью поглощен и знал, что времени мало, а надо все успеть посмотреть и переписать. При этом он пытался сбросить с себя образ занудного архивиста: в начале 1990‐х он писал для заработка детективы, в которых действовали крутые парни, и, отчаиваясь от безденежья, говорил, что бросит все и уедет «в Чечню». Потом он вернулся из Москвы в родной Новосибирск и там жизнь стала налаживаться. Дмитрий Олегович включился в деятельность по организации Новосибирского университета экономики и управления, читал в нем лекции, с 1999 г. до конца жизни руководил кафедрой теории и истории государства и права. Приезжая в Москву, он ни на минуту не отрывался от работы на кафедре: ему постоянно с нее звонили, и он по телефону решал множество вопросов. И естественно, что Дмитрий Олегович переключил свое внимание на исследования по истории права. Он стал ведущим специалистом в области судебной и правоохранительной системы России, по-новому занялся историей следственных органов, выпустив изрядное количество книг и статей, посвященных следствию и следователям в России. Однако моей любимой книгой остается первая — «Строители империи». На ее страницах персоны, окружавшие Петра, ожили, заговорили и, выйдя из тени царя-реформатора, стали действовать самостоятельно и строить великую империю, мало различая собственные и государственные интересы. Книга включала в себя множество новых источников, немало открытий и демонстрировала таланты автора — и писательский, и исследовательский. Он подарил мне последний остававшийся у него бракованный экземпляр с кривоватой обложкой и дарственной надписью, сделанной его уникально красивым почерком. Теперь обложка другая — старую пришлось сменить, поскольку книгу за прошедшие 20 с лишним лет зачитали, и для книги это — хорошая судьба.

Дмитрий Олегович по университетскому своему образованию был филологом и имел литературный дар, который проявлялся во всем, что бы он ни писал, даже в дарственных надписях и поздравительных открытках. В период написания «Строителей империи» для своих досугов Дмитрий Олегович сочинял и другую книгу, о придуманном им литературном герое, жившем в петровское время, пушкаре из города Тотьмы Кузьме Фомиче Хахарине. Эпизоды («анекдоты») из жизни Хахарина написаны с юмором и очень тонкой стилизацией под язык Петровской эпохи. Некоторые историки даже попадались на удочку, принимая его «анекдоты» за текст XVIII в. Этот редчайший жанр литературной стилизации, как это ни странно, стал препятствием для публикации книги о Хахарине, написанной еще в 1990‐х. Издательства возвращали ее, ибо она не вписывалась ни в какую серию, ни в какой жанр — была совершенно уникальна. И только через много лет, в 2013 г., книга «Куриозные гистории о днех жизни Кузьмы Фомича Хахарина, Тотемского горнизона Генерального пушкаря, еже содеялись в государствование всемилостивейшего монарха ПЕТРА ВЕЛИКОГО» была издана в Новосибирске к 50-летию Дмитрия Олеговича его родными. Туда вошли далеко не все им написанные тексты в жанре литературной стилизации. Надеюсь, что они еще будут изданы, а Хахарин — переиздан, так как эта книга малодоступна и практически незнакома широкому кругу читателей.

Однако помимо литературных штудий Дмитрий Олегович серьезно работал в области историко-правовых исследований и уверенно продвигался к защите докторской, посвященной судебной реформе Петра I[1009]. В ней Дмитрий Олегович начинал с зарождения идей, показывал их развитие — от первых набросков и обсуждений до их воплощения в нормативных актах, а затем прослеживал процесс реализации вводимых в жизнь новшеств, их историческую судьбу. Он был далек от абстрактных реконструкций государственной деятельности: им четко определялся круг лиц, причастных к данной реформе. Затем воссоздавались их биографии и характеры, их взаимоотношения и стили поведения. Он реконструировал конкретные обстоятельства, в которых эти люди действовали, все неожиданности и случайности, ошибки и удачи, сопровождавшие то или иное нововведение. В результате у Дмитрия Олеговича получалось «плотное описание» реформы и многоуровневое воссоздание исторической реальности. Невероятную сложность создания такого исследовательского нарратива может оценить только практикующий историк, который представляет себе весь колоссальный объем выявленных (зачастую впервые) документов, работу по их прочтению, атрибуции, сопоставлению, а также корректной интерпретации. Он каким-то невероятным образом знал даже неописанные материалы Сената и разбирался в бумагах Кабинета Петра. Для исследователей далеких от этой тематики, которые с легкостью и интересом читали тексты Дмитрия Олеговича, вся эта исследовательская кухня остается за кадром, и в этом умении просто и увлекательно писать о сложных вещах ярко проявлялось его профессиональное мастерство. Не последним компонентом в этом мастерстве была и фантастическая работоспособность Дмитрия Олеговича, он редко отвлекался от работы, и я просто не знаю, отдыхал ли он когда-нибудь.

Изучение начального этапа создания контрольно-надзорных органов в российской государственной системе до докторской диссертации Д. О. Серова не казалось значимым, поскольку это был опыт, полный проб и ошибок, созданные институции достаточно быстро распались после смерти Петра. Однако Дмитрий Олегович опроверг такую скептическую точку зрения. Во-первых, он показал фундаментальные основы, заложенные в этом начальном опыте. Во-вторых, он обозначил радикальный сдвиг в государственном сознании, который выразился в переходе от средневековой системы тайного контроля к контролю официальному и открытому, на основе законности и во благо общества. В фокусе исследователя оказался именно этот тонкий момент перехода — над боярами невозможно было поставить открытый контроль: они, как и сам царь, были подвластны только суду Божьему. В петровском же Сенате шло превращение бояр в чиновников, но контроль над ними работал еще плохо. В-третьих, на примере создания фискальской службы и прокуратуры Дмитрий Олегович показал возможности исторического изучения именно процесса сложного рождения реформы, а не только его результата.

Серов мог использовать профессиональный язык и понятийный аппарат правоведов, юридически осмысливать факты и события. Одновременно он анализировал исторический контекст, проделывал филигранную источниковедческую работу историка. В целом исследовательская манера Дмитрия Олеговича оказывается чрезвычайно редкой, если не уникальной. Он стремился представить каждый документ целиком, без купюр, и старался опубликовать их полностью в приложениях. При этом Дмитрий умудрялся показать акты не в статике, а в динамике: то, как они видоизменялись в разных списках рукописей и в их публикациях.

Неординарным проектом Д. О. Серова 2000‐х гг. было возвращение из небытия трудов Н. А. Воскресенского (1889–1948), историка, публикацией источников «Законодательные акты Петра I» (Л., 1945) которого исследователи продолжают активно пользоваться и по сей день, однако мало кто знал, что это был за человек. Ведь более нигде это имя не встречалось. В свое время Воскресенский был отвергнут как исследователь академическим сообществом историков, ибо являлся лишь школьным учителем. Дмитрию Олеговичу была близка тематика, которой занимался Воскресенский, но главным образом его заинтересовала судьба этого человека, которому он глубоко сочувствовал, называл «подвижником» и по отношению к которому хотел восстановить справедливость. Он по крупицам собрал его биографию[1010] и опубликовал его несколько устаревший, но во многом непревзойденный труд[1011], искупив за всех вину перед ним. Вторая часть работы Воскресенского немного не успела выйти при жизни Дмитрия Олеговича, ее завершил И. И. Федюкин.

Незаконченных начинаний осталось много — главным, видимо, была книга про Прутский поход, которая уже получила определенные очертания. Обсуждали исследование о взяточничестве, писавшееся в соавторстве с Д. А. Рединым. В январе 2010 г. Дмитрий Олегович мне писал: «…при укрепляющихся мыслях переходить на 20‐й век, есть мысли осуществить еще некоторые проекты по 18‐му (в частности исследовать с содержательной стороны книгу 2 проекта Уложения 1723–1726 гг., а также подготовить небольшую монографическую работу по А. А. Курбатову…»[1012]

Последние годы были очень тяжелыми, но общались мы постоянно. Дмитрий Олегович отмахивался от болезни, не хотел ей подчиняться, работал по-прежнему из последних сил и всех вокруг успокаивал, чтобы за него не переживали. Он ушел, оставив после себя богатое творческое наследие и очень добрую память. Грустно.

Е. Б. Смилянская[1013]

«…НЕОТМЕННО ДОБРА ЖЕЛАЮЩИЙ ДМИТРЕЙ»

Мы познакомились и подружились с Д. О. Серовым в 1999 г., зимой. Он безвылазно сидел над огромными томами Сенатского фонда РГАДА, а я после работы в МГУ вырывалась в РГАДА на несколько часов читать следственные дела разных несчастных узников, обвинявшихся в колдовстве, кощунствах и ересях. Хотя в это время меня интересовали дела второй половины XVIII в., но и в петровском времени у нас с Димой было немало общих героев и антигероев, о которых мы могли бесконечно говорить, выбирая для таких бесед по выходе из РГАДА длинные дороги по заснеженной Москве. Чаще мы шли до метро «Киевская» по Бородинскому мосту и беседовали о… фискалах, прибыльщиках и прокурорах первой трети XVIII в. В частности, делились собранной по крупицам информацией о фискале Михайле Косом, прибыльщике Алексее Курбатове и обер-фискале Алексее Нестерове. Серов в это время собрал о петровских фискалах замечательный материал, частично опубликованный в первом издании книги «Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I» (Новосибирск, 1996) и в более поздних статьях и монографиях. Меня особенно интересовал Косой как участник московского кружка еретиков-иконоборцев и человек, близкий главе этого кружка лекарю Дмитрию Евдокимовичу Тверитинову. Но и доносителей на Тверитинова и Косова — Нестерова и Курбатова — хотелось «узнать» получше, а кто, как не Серов, редкостно знал и «чувствовал» людей Петровской эпохи! Сложить недостающие части биографий и Косова, и Нестерова, и Курбатова удалось лишь благодаря изысканиям и открытиям Д. О. Серова, занявшим не один год. Только в 2011 г. я получила от Серова статью о Михайле Косом, которую вновь публикуют в настоящем сборнике:

Елена Борисовна, привет!

В самом преддверии убытия в наистоличнейший град в Москву на конференцию в ГИИМ посылаю для твоего любопытствования <…> свою статью о таком, вероятно, памятном тебе персонаже, как М. А. Косой. Статью эту приняли в следующий номер «ваковского» «Вестника НГУ. Сер. История», но при этом заставили совершенно «по-живому» сократить. Тебе я посылаю исходный вариант. В Москве непременно созвонимся и, вероятно, увидимся.

Пока! Д. Серов[1014].

В 2000‐х гг. наши исследовательские пути снова неожиданно пересеклись — на этот раз в связи с Русско-турецкими войнами. Дима был увлечен находками, связанными с Прутским походом, и готовил публикацию о заключении Прутского мира, об удивительном различии русской и турецкой версий одного мирного договора. В планах было сделать и монографию о Прутском походе, но, к сожалению, эта работа во многом осталась незавершенной.

Почти каждый приезд Димы в Москву мы старались повидаться, легко продолжая прерванный его отъездами разговор о жизни, о профессии, о студентах и аспирантах, о своих новых книгах и публикациях коллег.

Свою ответственность как преподавателя — придумать для ученика тему будущего научного сочинения — я всегда была рада разделить с Серовым, по крайней мере если студент рвался изучать Петровскую эпоху. И сейчас, перечитывая его письма с рекомендациями моим студентам (что в каком архивном фонде можно попробовать поискать, на какую литературу обратить внимание), я снова и снова с болью чувствую невосполнимость утраты такого друга, коллеги, внимательного и чуткого собеседника.

Дима откликался на любые письма и просьбы мгновенно, только разница во времени между Новосибирском и Москвой могла замедлить получение его послания, всегда стилизованного под язык петровского времени. Но летом 2015 г. случилось небывалое — Д. О. Серов перестал на какое-то время отвечать на письма и — чего ранее вообще не бывало — не успел написать обещанный раздел коллективной монографии. Объяснить это можно было только чрезвычайным обстоятельством — и, к несчастью, обстоятельства оказались печальными… На мое беспокойное письмо 4 сентября 2015 г. пришел такой ответ:

Елена Борисовна, доброе утро!

Растроган твоим душевным вниманием. Со мной — не совсем в порядке. Только что перенес экстренно назначенную хирургическую операцию. Которая, как выяснилось, всех проблем с моим здоровьем не разрешила. Сегодня выписываюсь, но, увы, лишь на время. Именно поэтому оказался вынужден отказаться от участия в конференции (за нас двоих выступит Д. А. Редин, с которым мы готовим большую совместную работу). Александр Борисович [Каменский] обиделся на меня поделом: я, уподобясь сущему двоечнику, «не потянул» подготовить одну работу, насчет которой ему обязался. Что еще хуже, отказался запоздало. В принципе, первый раз со мной вышло такое.

Спасибо тебе за преценные советы касательно подготовки заявки в РГНФ[1015]. Успел отослать на регистрацию перед самой госпитализацией. В бумажном варианте расписывался уже по выходе из реанимации.

Если здоровье позволит, постараюсь выбраться в Москву в ноябре. Так что, надеюсь, еще увидимся.

Пока! Д.[1016]

С этого сентябрьского письма 2015 г. начались четыре года борьбы с болезнью и поразительной стойкости в жизни и профессии. В Москве (и не только в Москве) Серов стал бывать едва ли не чаще, чем ранее, но если ранее его приезды планировались ради архивов и участия в конференциях, то теперь к этому присоединились бесконечные посещения медицинских центров, то вселявшие надежду, то пугающие результатами обследований.

О том, как наука не обременяла, а «держала» Серова в эти последние, самые тяжелые годы его жизни, остались строки его писем. Вот лишь два письма из многих:

Елена Борисовна, доброе утро!

Наивесьма признателен тебе за столь добрые слова по поводу моей работы о Воскресенском. Что сказать, я изрядно старался, а посему вдвойне рад, что удостоился означенных предобрых слов от такого просвещенного читателя, как ты. На самом деле я «нарыл» о Воскресенском гораздо больше; немалую часть материала я не внес, оставив для предисловия к уже давно готовому к изданию 2‐му т. «Законодательных актов Петра 1», публикацию которого, я очень надеюсь, продавит-таки Е. В. Анисимов. Что касается истории с изданием книги, достигшей, наконец, твоих рук, то это — отдельная эпопея, затянувшаяся на два с лишним года. В деле продвижения собственно публикации неоценимую роль сыграл, конечно, И. И. Федюкин, за что я ему безмерно благодарен. Некогда мне оказалось суждено вернуть память об И. Ю. Юрьеве и его трудах, теперь вот — о Н. А. Воскресенском. Очень рад, что успел это сделать. Вообще же, материала о Воскресенском набралось на небольшую книгу; быть может, судьба позволит успеть подготовить и ее. Единственно здесь настоятельно требуется еще поездка в СПб., в тамошний филиал Архива РАН — для работы с личным фондом А. И. Андреева.

В Москву — на лечение и на «архивный день» — прибуду в следующий раз февраля в 15 день. Если только не предстоит сдвинуть выезд на сутки-двое из‐за предстоящей аккредитации магистратуры.

Неотменно тебе добра желающий Дмитрей[1017].

Елена Борисовна, привет!

Уподобясь зануде из старосоветского анекдота (которого спрашивают, как дела, а он начинает отвечать), извещаю тебя, что в прошлонедельный вторник в городе Бохуме, на исторической родине известного тебе А. И. Остермана мне сделали первую из трех запланированных микрохирургических операций. По выисканной родителями новоманерной методике «контактной химотерапии». Операция уникально передовая, но изрядно травматичная. Так что некоторую часть движений свершаю с трудом.

В целом со здоровьем двойственно: с одной стороны, опухоль уменьшилась, с другой — ремиссии еще нет, с третьей — самочувствие несколько ухудшилось из‐за химиотерапии, особенно интенсивно проводившейся летом.

В остальном трепыхаюсь как-то. В конце июля отправил в «Молодую гвардию» нашу с прежним соавтором книгу «Следователи Петра Великого» в большую серию Ж. З. Л. В окончательном варианте получился 21 очерк, часть из которых (по сравнению с последней книгой) была существенно дополнена.

Прямо сейчас разруливаю кафедральные дела.

В удостоверение того, что я еще вконец не «спекся», посылаю пару фотографий моего вчерашнего выступления перед коллективом нашего следственного управления СКР. По случаю 10-летнего юбилея создания СКП.

Каково течение твоей жизни? Выдвигалась ли куда на отдых? Не завершаешь ли какой новой книги?

С неотменным к тебе благорасположением Дмитрей[1018].

Наша переписка прервалась за несколько недель до кончины Димы. И 6 октября 2019 г., когда позвонила его супруга Ирина Алексеевна и сообщила печальную весть, и по прошествии двух лет мне все еще трудно поверить, что больше не будет ни писем, ни звонков от Серова — всегда «благорасположенного», «желающего добра Димитрея», яркого, талантливого историка и хорошего друга.

Д. А. Редин[1019]

ВСПОМИНАЯ ДРУГА

Мемуарная литература пользуется спросом во всем мире, а у российского читателя… жанр воспоминаний вызывает особый, жадный и неутолимый интерес. При этом увлекают нас не столько частные подробности жизни мемуариста… сколько возможность найти в чужом душевном опыте разгадку нашей собственной драмы.

С. Довлатов

Это, конечно, не мемуары. Так, обрывки, которым, повинуясь жанру, следует придать какую-то сюжетную слаженность. Не уверен, что получится.

…Стал вспоминать, когда и как мы познакомились с Димой Серовым, и не смог вспомнить сразу. Не то чтобы память подвела, просто ощущение такое, как будто знакомы мы с ним были очень давно. Так давно, что становится не важно, когда это знакомство началось. Вспомнил, конечно. Это знакомство было поначалу заочное. Было это в 2006 г., когда у меня полным ходом шло завершение подготовки к докторской диссертации.

Моя кандидатская, защищенная в 1995 г., была посвящена Екатерининской эпохе и имела региональный формат, касаясь вопроса взаимоотношений между органами государственной власти, частными горнозаводчиками Урала и работниками их предприятий. То есть исследование находилось на границе экономической, социальной истории и истории госуправления. Тема во многом обуславливалась доступностью источников (благодаря великолепным фондам областного архива) и, в известной степени, развивала общие направления исторической регионалистики, свойственной уральским научным центрам. Многое в этой диссертации, по прошествии времени, выглядит, с «инструментальной» точки зрения, самодеятельностью, но работалось с интересом. Главное, наверное, что поддерживало азарт, так это то, что благодаря моим руководителям — сначала Рудольфу Германовичу Пихое, а потом Виктору Ивановичу Байдину — удалось найти довольно свежие и не банальные подходы к решению проблемы, ввести в ее изучение какие-то элементы, которые сейчас можно отнести к антропологически ориентированной, «новой» социальной истории. Тогда, в первой половине 1990‐х, я, естественно, такими терминами не оперировал.

После защиты у меня возник некий тематический «вакуум». Так получилось, что в своей университетской преподавательской жизни я оказался связан с курсами, посвященными истории древней и средневековой России, а по научным занятиям был «новистом». Эта раздвоенность тяготила, душа тянулась в Средневековью или хотя бы к чему-то не позднее XVII в. Но препятствием оставалась все та же оторванность от необходимых источников. Когда я обсудил было кое-какие сюжеты, связанные с изучением местничества, с Сигурдом Оттовичем Шмидтом, он заметил, что затеи мои интересны, но, чтобы их реализовать, надо жить в Москве. И тогда «пришел» Петр.

Как известно, петровское царствование — не только хронологический рубеж XVII и XVIII вв., но и качественный рубеж нашей истории. И при этом — связка эпох. Адекватно понять реалии петровской России без понимания России допетровской (или хотя бы предпетровской) невозможно, а сама петровская Россия дает историческую перспективу развития не менее чем на столетие. Таким образом, петровское время примиряло мою устремленность в более глубокое прошлое и не уводило из XVIII в. Изучать петровские реформы в региональном формате позволяли уральские источники (хотя без РГАДА, понятное дело, все равно не обошлось). Все это в совокупности определило выбор моих дальнейших исследований. А конкретную сюжетику, в известной мере, подсказал Женя Вершинин (тоже, к большому прискорбию, недавно ушедший из жизни), точнее, его талантливая книга «Воеводское управление в Сибири в XVII веке». Мне тогда подумалось, что таким же образом можно было выстроить исследование по истории государственного управления на Урале в петровское царствование. В общем, Женя Вершинин меня и вывел на Диму.

Он позвонил мне как-то (а это и было в 2006 г.) и спросил:

— А ты знаком с Серовым?

— Нет, — ответил я, — но был бы рад познакомиться.

Еще бы! Автор книги, которая манила уже своим названием: «Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I». Мало того что по содержанию она была близка моим собственным интересам, так еще это: «государственная и криминальная деятельность»! Кто до Серова так формулировал проблему, кто артикулировал до него эту прямую связку государственной деятельности и криминала? Конечно, о вороватости петровских чиновников, в том числе тех, кто занимал высшие позиции в политической и государственной иерархии того времени (о Меншикове, в первую очередь, о первом сибирском губернаторе Гагарине и других) было известно. Но название книги обещало системное и комплексное раскрытие проблемы, без традиционных «с одной стороны» и «с другой стороны», и это очень привлекало и к самой монографии, и к автору[1020]. Книгу я при этом не читал (и скажу откровенно, не прочитал до сего дня, ввиду ее труднодоступности), но «почерк» автора знал по другим работам. В частности, по его статье «Высшие администраторы под судом Петра I», вышедшей в 2005 г. в моем родном журнале «Известия Уральского государственного университета» в историко-филологической серии, и по книге «Прокуратура Петра I» 2002 г. издания. В общем, предложение Вершинина о прямом знакомстве с автором этих ярких и, бесспорно, новаторских и серьезных работ было более чем кстати, особенно в преддверии моей собственной докторской защиты. Попутно Женя рассказал много лестного об авторе как о человеке, что можно было свести к итоговой фразе, что «он хороший мужик», и я стал обладателем электронного адреса Димы.

Так начались наше общение и наша дружба, в сущности не такие уж и долгие (13 лет), но очень насыщенные. Писать об этом можно очень много, но формат статьи не позволяет. Поэтому я позволю себе остановиться лишь на нескольких чертах характера Димы, которые, по-моему, дают представление о том, каким он был человеком. Во всяком случае, они всегда вызывали у меня восхищение.

Прежде всего это то, что можно назвать щедростью души, какой-то органической потребностью делиться с друзьями буквально всем. В большом и в малом. Едва мы с ним познакомились — сначала по переписке — и поняли, вернее, ощутили свое родство взглядов и отношения к жизни, как он буквально засы´пал меня своими советами, соображениями, подсказками относительно общей нашей петровской проблематики. Наши долгие телефонные разговоры, корреспонденция (увы, часть ее безвозвратно утрачена, поскольку велась в электронной форме), личное общение на конференциях, и у нас в Екатеринбурге, и в других городах и странах — все в значительной степени вертелось вокруг Петра, его сподвижников, соратников, современников; вокруг архивных находок, каких-то озарений и догадок, посещавших нас во время погружения в материал. Прекрасно зная петровские архивы, обладая поразительным поисковым и источниковедческим чутьем, Дима, «пришедший в тему» на много лет раньше меня, охотно рассказывал, где, в каком архиве или фонде, в каком направлении можно было разыскать что-то интересное и нужное для моего исследования. Со временем из этих разговоров начала формироваться основа нашей совместной работы, сюжетным центром которой стал интерес к изучению феномена взяточничества и коррупции в Петровскую эпоху. У нас сложилось некоторое разделение труда: Дима «отвечал» за реконструкцию юридической стороны вопроса (законодательная эволюция и практика правоприменения), а на мою долю досталась социальная сторона проблемы, хотя, в известной степени, это разделение было, конечно, условным. Так, с его подачи возникла идея большого монографического исследования, завершать которое мне придется, увы, уже за двоих. Но это, как говорится, совсем другая история, которую я приберегу для предисловия нашей книги, благо, что эта часть наших обсуждений хорошо документирована сохранившейся перепиской с 2016 г.

Конечно, он дарил свои монографии. Едва ли не первая из них — «Администрация Петра I» 2007 г. Тогда я имел удовольствие увидеть, как Дима пишет: он положил том горизонтально, левой рукой снизу вверх вывел перьевой ручкой, с которой, по-моему, никогда не расставался, черными чернилами несколько строк, размашисто расписался, а когда вернул книгу в присущее ей вертикальное положение, моему изумленному взору предстала каллиграфически выполненная дарственная надпись. Этот трюк (а для меня, банального правши, это всегда казалось сродни трюку) я видел потом не раз, и всякий раз он меня поражал.

Да, впрочем, любые подарки от Димы были с эффектом или значением. Особенно хорошо запомнил, как он угощал меня анисовой водкой. Сам он водку не любил, предпочитая коньяк, особенно испанский «Торрес». Я, признаться, в анисовой тоже не находил чего-то слишком привлекательного — она своим вкусом напоминала мне собственное болезненное детство, микстуру «Пектусин», которой меня потчевали родители то ли от горла, то ли от кашля. Но Дима считал, что мы должны ее непременно распить, поскольку анисовую любил «наш» император. Как-то раз он привез мне карманные часы, сказав, что они очень хорошо подойдут моему образу благодаря цепочке. «Ты ведь носишь цепочку, и это очень элегантно», — сказал он, вручая подарок. Цепочку я действительно иногда носил, точнее — линзу на цепочке, что-то вроде монокуляра, но не из‐за щегольства, а из‐за испорченного зрения, используя ее в некоторых случаях вместо очков для чтения, к которым до сих пор толком не могу привыкнуть.

Спустя несколько лет после нашего знакомства он преподнес воистину царский подарок, предложив пользоваться своей московской квартирой на Перерве, когда она пустовала. Масштаб и значение этого трудно переоценить. Столь необходимый (можно сказать, жизненно необходимый) для меня Архив древних актов стал гораздо доступнее в результате этого щедрого поступка. Он снял одно из тяжелейших обременений любого, приезжающего в Москву, — необходимость расходов на проживание. После этого мои архивные изыскания пошли гораздо бодрее, а наезды в столицу из коротких и спонтанных, от случая к случаю, стали регулярными.

Еще одним важным качеством, характеризовавшим Диму, был его поразительный оптимизм, в котором, видимо, проявлялись невероятные жизнестойкость и умение переносить все невзгоды, которых, к сожалению, у него было не мало. Я не хочу сейчас говорить о тяжелых вещах, о той беспрецедентной борьбе со смертельной болезнью, которую Дима вел последние четыре года своей жизни. Этот оптимизм, основанный, как сейчас я понимаю, на глубокой убежденности, может быть даже вере в итоговую победу Добра как основы Жизни, сказывался и в других ситуациях, и с присущей ему щедростью он умел делиться и этим. Сколько раз, доведенный до отчаяния очередными бюрократическими вывертами нашего отраслевого министерства, той всепожирающей мертвечиной, которая все больше поглощает вузовско-академическое сообщество, замученный бесконечной отчетностью, раздавленный ощущением того, что жизнь проходит в исполнении бессмысленных с точки зрения здравого смысла и продуктивного научного труда протокольных процедур, заполнении вечно меняющихся форм, «индикаторов», «показателей» и «прогнозирования достигнутых результатов», я вываливал свои настроения в наших телефонных разговорах. И Дима, не меньше моего испытывавший все перечисленное на себе, прекрасно понимавший мои настроения, всегда находил такие убедительные слова поддержки, что после этого становилось ясно, что жизнь проходит все-таки не зря.

— Послушай, — говорил он, — ну ведь и ты, и я — мы честно делаем свою работу. И не только мы. Поверь, есть честные следователи, которые не берут взяток и так же честно делают свое дело. Я знаю таких, я ведь читаю им лекции и общаюсь с ними[1021]. И среди врачей есть много честных людей. И на таких вот и держится страна, чего бы ни происходило. После такого на душе становилось легче; притча о трех праведниках, на которых стои´т град, в применении к нам была неуместна (какие мы праведники!), но на ум приходил другой пример из моей армейской юности. Был в нашей части один капитан, прошедший самые тяжелые годы Афганской войны, человек абсолютно не карьерный и простой. Начальство любило по разным торжественным поводам козырять фронтовиком-орденоносцем, но в обыденных ситуациях ему (ввиду его неамбициозности и незлобивости) доставались самые неблагодарные наряды и несправедливые разносы. Когда мы, сержанты, негодовали по этому поводу, он обычно отвечал: «Я ведь не им служу, я Родине служу». Такое отношение к жизни и работе как к честной службе — своей профессии, своей совести, своей стране было для Димы естественно, без всякого надрыва и позы. Думаю, без оптимистического восприятия мира подобное отношение поддерживать трудно. И это придавало силы и ему, и мне.

А сил надо было ох как много! Третье его качество, которое всегда вызывало у меня изумление, была его непостижимая работоспособность. Он как-то умел сочетать сумасшедшую учебную нагрузку, руководство кафедрой, которую фактически создал, активные и частые, вплоть до самых последних месяцев жизни, поездки на конференции и в архивы и колоссальную продуктивность пишущего ученого. Четырнадцать монографий, из которых добрая половина — авторские, и около двух сотен статей — солидное научное наследие, значение которого мы с каждым годом все больше осознаем. Можно много писать о том, чем именно важны и интересны работы Серова; полагаю, что еще появятся на свет полноценные историографические обзоры на этот счет. Уже сегодня ясно, например, что Дима был одним из первых наших историков, который по-новому предложил нам посмотреть на Петровскую эпоху. Но я бы хотел подчеркнуть только одно из принципиальных достоинств его исследований: они являют собой пример продуктивного диалога между историко-юридическими и собственно историческими, источниковедческими науками. Одного этого было бы достаточно, чтобы признать весомым вклад Димы в отечественную гуманитаристику. Известно, что обе дисциплины развивались, да и сейчас во многом развиваются параллельными курсами. Историкам-юристам часто не хватает кругозора за пределами истории юридической нормы, недостает понимания, даже знания общего исторического контекста, в котором эти нормы возникали и эволюционировали. Историки, занимающиеся сюжетами, связанными с различными правовыми аспектами прошлого (административная история, история следствия, история законотворческого процесса и т. п.), напротив, зачастую несведущи в вопросах юридической техники и терминологии, не понимают важности и значения четкости юридических дефиниций. Д. О. Серов, среди очень немногих историков, сумел преодолеть недостатки и тех и других, внести юридическую ясность формулировок в интерпретацию текстов исторических источников, не умертвив при этом их антропологической наполненности.

Конечно, все сделанное, написанное Димой оказалось лишь частью задуманного. Осталась ненаписанной книга о Прутском походе — фундаментальное исследование, один только историографический пласт которого учитывал российскую, шведскую, турецкую и молдавскую литературу. Лишь разворачивались его исследования по истории права советского периода, к чему он стал тяготеть в последние годы жизни, стремясь понять и воссоздать логику развития правовых институтов России в их трехвековой динамике. Фрагментарно, в одной из коллективных монографий, им был намечен проект по изучению становления профессионального юридического образования и корпорации юристов в России — хронологически он тоже планировался быть доведенным до советского времени. Возможно, что эти и другие темы будут продолжены коллегами и учениками, а личный архив Димы, принятый на хранение его любимым РГАДА, подскажет направления исследований тем, кто когда-нибудь ознакомится с этим фондом.

…Перечитываю нашу переписку последних месяцев жизни Димы. Они по-прежнему наполнены энергией, работой, надеждами. Обсуждаем его архивную летнюю поездку, труды над разделами «петровского» тома 20-томной «Истории России», делимся соображениями по поводу своих текстов. Между строк — бытовые мелочи, сетования на непрекращающуюся учебную нагрузку («Завтра предстоит целодневный дурной марафон с толпой страждущих зачета второкурсников…», «Сообразил (отойдя от вчерашнего сумасшедшего дня приема зачета зараз у трех групп второкурсников), что для твоей темы о местном управлении нелишним будет материал о начальном распространении термине „губернатор“. Так что делюсь некогда накопленными сведениями (частью, быть может, тебе уже и известными)»)[1022]. И много про статью о начальных годах жизни и карьеры генерала де Геннина; к 20‐м числам июля она уже готова, Дима досылает иллюстрации, в том числе собственные фотографии, сделанные им в Зигене, куда он приезжал на очередную операцию. И среди прочего: «Вообще же, навязчиво наползают ощущения, что этот год жизни все-таки последний. Ладно, не будем о грустном. Очень не хочется со всеми вами расставаться»[1023].

Статья стала последней, вышедшей при жизни автора.

Г. О. Бабкова[1024]

«НЕКОЛИКО СТРОК ИЗ СИБИРСКОЙ ГЛУШИ…»

С Дмитрием Олеговичем Серовым я познакомилась в конце 2000‐х гг. Совсем не помню, какой это был год, но помню место, РГАДА, и атмосферу. Была поздняя осень и то время дня, когда читальный зал погружается в сероватый полусвет: почти все включают настольные лампы, и атмосфера становится почти домашней. Оглядываясь вокруг, я обратила внимание на человека, быстро что-то писавшего на небольших прямоугольных листочках. Судя по переплету, перед ним стояли книги Сената (так потом и оказалось), а свои записи он делал перьевой чернильной ручкой. Последнее выглядело как явный анахронизм и не очень сочеталось с его внешним видом (черная футболка, черная кофта на замке под горло). Он был мил и любезен с окружающими, и, казалось, в РГАДА его знали почти все. Нас представил друг другу Александр Борисович Каменский.

К тому моменту я знала Дмитрия Олеговича по его работам, прежде всего «Строителям империи…» и первому изданию «Администрации Петра I»[1025], однако представляла его иным — более чопорным и замкнутым. В действительности он оказался очень доброжелательным, открытым (позднее я поняла, что не со всеми и не во всем) и по-настоящему добрым человеком. Поводом для нашего сближения стал общий интерес к мало кому известной персоне Авраама Степановича Сверчкова, сыгравшего значительную роль в законотворческом процессе в России 1720–1740‐х гг. Дмитрий Олегович называл его не иначе как «Сперанский XVIII века» и с самого начала не просто детально вникал во все мои попытки реконструировать личную и служебную историю Сверчкова, но и щедро делился своими находками и материалами. Так я стала обладательницей ряда карточек с выписками из дел, ссылками и соответствующими цитатами.

Потом мы встречались на конференциях в ГИИМе и Санкт-Петербурге, почти всегда виделись во время приездов Дмитрия Олеговича в Москву, а еще много и интересно переписывались и беседовали по телефону. Дмитрий Олегович делился со мною анонсами разных конференций, семинаров, круглых столов и т. д., которые объявляли коллеги юристы, занимающиеся историей государства и права. Присылал копии найденных в недрах интернета редких изданий и всегда с готовностью отвечал на любые вопросы: например, о связях между П. И. Ягужинским и прокурорами коллегий, как он говорил, «первого набора». От него регулярно приходили очень трогательные поздравления с 8 Марта и Новым годом, а иногда вот такие сообщения:

Галина Олеговна, доброе утро!

Для некоторого твоего развлечения посылаю недавно найденную приличную запись неформальной антиамериканской песни времен моей юности. Мне кажется, она реально прикольная. Хотя наши летчики где-где, а во Вьетнаме не воевали. Д. О.[1026]

Дмитрий Олегович принимал самое живое участие в научной (и не только) жизни коллег, о которых всегда исключительно тепло отзывался. От него я слышала много добрых слов в адрес Елены Борисовны Смилянской, Ольги Евгеньевны Кошелевой, Дмитрия Алексеевича Редина, Евгения Викторовича Анисимова, Александра Борисовича Каменского и многих-многих других. Так, однажды он прислал мне речь Евгения Викторовича к выпускникам Европейского университета со словами, что она «на редкость душевная»[1027]. В конце осени 2018 г., через две недели после тяжелой операции и непросто перенеся перелет, Дмитрий Олегович приехал из Новосибирска в Москву на защиту кандидатской диссертации Яны Игоревны Лариной, которую всегда очень ценил. А позднее прислал фото с защиты и сообщил, что она прошла «наилучшим образом»[1028].

Наряду с научными штудиями Дмитрий Олегович нес большой «груз» административной работы: в Новосибирском государственном университете экономики и управления он возглавлял кафедру теории и истории государства и права. Не раз темой наших телефонных разговоров становились сложности прохождения лицензирования или аккредитации, поиск нагрузки или неожиданная проверка. При этом Дмитрий Олегович всегда подчеркивал, что на кафедре у него есть серьезный «тыл», который никогда не подведет и на который можно полностью положиться, Марина Сергеевна Саламатова.

В области истории права интересы Дмитрия Олеговича выходили далеко за пределы Петровской эпохи. Он живо интересовался всеми аспектами деятельности судейского корпуса в России XX столетия, собирал документы по истории следствия и, найдя интересный источник, мог прислать его с вот такими словами:

Галина Олеговна <…>

Памятуя о твоем интересе к вопросам истории уголовного судопроизводства 18 в. (в частности о порядке применения пыток), направляю негаданно отысканную электронную копию архивного документа более позднего времени. Такие вот зловещие грани не такого уж давнего нашего прошлого.

Д. О.[1029]

Поразительные знания Дмитрия Олеговича в истории суда и следствия России наряду с совершенным владением юридико-правовым языком были признаны не только историками. Дмитрий Олегович сумел наладить диалог с юристами, занимающимися историей государства и права. Бывая в Москве, он регулярно встречался с Владимиром Алексеевичем Томсиновым и Татьяной Евгеньевной Новицкой. Совместно с ними участвовал в профильных изданиях, выступал на конференциях. В силу ряда причин Дмитрий Олегович так и не смог защитить докторскую диссертацию по юриспруденции, однако ему удалось невозможное: соединить два научных «лагеря», которые, занимаясь схожей проблематикой, практически не взаимодействуют, а существуют как параллельные «миры». В последние годы он много и плодотворно работал в соавторстве с Александром Вячеславовичем Федоровым, с большим энтузиазмом ожидая выхода их совместной книги в серии ЖЗЛ «Следователи Петра Великого» и делясь всеми деталями подготовки издания.

Последнее письмо пришло от Дмитрия Олеговича в начале августа 2019 г.:

Галина Олеговна, привет!

В каковой части земной тверди изволишь ныне обретаться? В добром ли обстоишь здоровье <…>?

Пишу тебе из клиники ФМБА на Москворецкой, где мне идеально сделали плановую операцию <…>. Сегодня выписываюсь. Хотя в остальном болячки, увы, приумножаются — нарастает аккумуляция побочных эффектов многолетнего химиолечения.

Чем сейчас занята из ученых дел? Не отыскала ли чего нового по Аврааму Степановичу?

Во удостоверение того, что я еще реально жив <…> направляю наше с Ириной фото с мероприятия с соавтором за день до госпитализации.

Д. О.

«Бог — в деталях». Эта знаменитая фраза Аби Варбурга взята в качестве эпиграфа к знаковой работе К. Гинзбурга «Приметы. Уликовая парадигма и ее корни». Она же, на мой взгляд, наиболее полно и емко описывает тот метод и принципы, на которых строились работы Дмитрия Олеговича. Для его трудов было характерно предельное внимание к деталям, увлеченность которыми не заслоняла целого, а позволяла увидеть его во всей полноте и сложности. Дмитрий Олегович не углублялся в специальные рассуждения о методологических особенностях микроистории, истории повседневности или теории практик. Однако его герои, их жизненные истории, сложные, а порой криминальные перипетии судеб, которые Дмитрий Олегович виртуозно реконструировал, являли собой примеры своеволия и того, как конкретные действия и поступки, принятые здесь и сейчас решения могут сильно не совпадать с господствующим нарративом как конкретно историческим, так и историографическим.

Я. И. Ларина[1030]

«КОЛИ БЫ-ДЕ ВСЕ РОССИЯНЕ СЛУЖБУ ТАК СПРАВЛЯЛИ…»

Подготовка ни одного, даже самого сложного научного материала не давалась мне так тяжело, как эти строки. Я вышла за все отведенные мне временные рамки — потому что никак не могла собраться с духом. Ведь написать воспоминания о Дмитрии Олеговиче Серове означало признать, что больше нельзя позвонить ему или встретить его в архиве — не просто блестящего специалиста, но внимательного и неравнодушного старшего коллегу.

Мы познакомились 10 лет назад в Германском историческом институте на конференции «Правящие элиты и дворянство России во время и после петровских реформ». Я только начала работать над кандидатской диссертацией, это была моя первая большая конференция, на которой я выступила с докладом о своем герое — Генрихе Фике. Конечно, это было очень волнительно. После доклада Дмитрий Олегович подошел ко мне, сказал несколько ободряющих слов и рассказал о своей монографии «Судебная реформа Петра I», в которой также писал о Фике и его проектах. С тех пор он неизменно интересовался моей работой, помогал советом, всегда писал мне, чтобы я обращалась к нему по любым вопросам.

Где бы мы ни встречались — в Архиве древних актов, на презентациях книг, на конференциях, — он всегда спрашивал, как идут дела, и поддерживал меня в самые трудные времена. Поддержка эта состояла не только в том, что он мог указать на важное и полезное для работы архивное дело или порекомендовать какую-то статью. Она выражалась в его неподдельном интересе, научном энтузиазме, с которым он расспрашивал о моей работе и рассказывал о своей. Наши разговоры в архиве я считаю, пожалуй, даже более значимыми, чем иные документальные находки, — они учили меня тому, каким должен быть настоящий специалист, настоящий ученый — увлеченным, честным, трудолюбивым и верящим в свое дело.

Разумеется, этому же учили и работы Дмитрия Олеговича — и небольшие статьи, и подготовленные им фундаментальные монографии, и сборники документов. Но ведь сколько история знает случаев, когда блестящий специалист оказывается сложным, тяжелым в личном общении человеком! Уж этого о Дмитрии Олеговиче сказать никак нельзя. Все помнят его обаяние и чувство юмора. Он всегда поздравлял меня с Новым годом и 8 Марта, находя самые небанальные и теплые слова.

Мне особенно запомнился один из наших телефонных разговоров осенью 2018 г. незадолго до моей защиты кандидатской диссертации (а говорить с ним о научных делах можно было почти бесконечно). Мы обсуждали непростые судьбы людей, живших в XVIII в., чья благополучная жизнь была прервана, буквально разрушена ссылкой в Сибирь. Говорили, конечно, о Г. Фике и Б. Минихе, которые провели в ссылке много лет. Дмитрий Олегович сказал тогда, что это были люди с железной волей — они не только не пали духом, не впали в уныние и не погибли от этого, но нашли в себе силы приспособиться к сложным, тяжелейшим обстоятельствам, найти занятие, выжили и вернулись. А места их ссылки Дмитрий Олегович называл «Сибирь в Сибири», подчеркивая, как они до сих пор непросты для жизни. Я рассказываю об этом, разумеется, не для того, чтобы напомнить, что Дмитрий Олегович был блестящим специалистом по истории XVIII в. Я рассказываю об этом для того, чтобы показать, что он действительно жил историей, черпал в ней силы в тяжелый период и сам был таким же — очень сильным, не отчаивающимся и светлым человеком.

В силу личных обстоятельств я писала диссертацию довольно долго, восемь лет, и в том числе Дмитрию Олеговичу я обязана тем, что не сошла с этой дистанции — он всегда ободрял меня, заражал своим энтузиазмом и давал понять, что я на правильном пути, что нужно работать дальше. К тому времени, когда диссертация была готова, Дмитрий Олегович, к несчастью, уже некоторое время боролся с тяжелым недугом. Но он с радостью согласился выступить оппонентом, что я считаю не только большой честью для себя, но и настоящим подвигом с его стороны. Ему предстояла тяжелейшая операция буквально за месяц до защиты, по правилам один из трех оппонентов мог отсутствовать, нужно было лишь иметь официальный отзыв. Но он хотел непременно выступить лично — эта работа рождалась на его глазах, при его поддержке. В ноябре 2018 г. он прилетел из Новосибирска в Москву на мою защиту, хотя это было, как я теперь понимаю, не только тяжело, но и попросту опасно. Дмитрия Олеговича сопровождала его супруга Ирина Алексеевна, и то, как бережно и сердечно они относились друг к другу, запомнилось мне, пожалуй, на всю жизнь и многому научило.

В своем последнем письме от 7 марта 2019 г. Дмитрий Олегович поздравлял меня с наступающим праздником и желал «неколебимого оптимистического мировосприятия» — каким неизменно представал и сам. Я помню об этом и стараюсь следовать этому завету. А если впадаю в «меланхолическое души состояние», читаю его шуточную книгу «Куриозные гистории о днех жизни Кузьмы Фомича Хахарина, Тотемского гарнизона Генерального пушкаря, еже содеялись в государствование всемилостивейшего монарха ПЕТРА ВЕЛИКОГО». Эту книгу он подарил мне в день защиты. Дмитрий Олегович много работал в архиве, хорошо знал язык и документы эпохи, поэтому она блестяще стилизована под тексты родного для него XVIII в.

Е. В. Анисимов

КРОТКОЕ МУЖЕСТВО

В последние два-три года жизни Дима, кроме обычных электронных писем, стал присылать мне выписки — конспекты своих архивных изысканий. Это было странно, я, конечно, не просил его об этом и долго не понимал, зачем он это делал. А потом понял — он боялся, что умрет и обнаруженный им факт (обычно это были уточнения биографий изучаемых им персонажей из петровского окружения) пропадет втуне, не послужит тому делу, которому он так искренне предан. А он был одним из тех людей, для которых наша профессия — игра в бисер для других — составляла основу существования и была могучим стимулом к жизни, как в годы здоровья и относительного благополучия, так — особенно — в годы болезни и надвигавшейся смерти, с которой он боролся. Его кроткое мужество было поразительно — он нес свой крест необыкновенно достойно, вел себя так, чтобы окружающие не были вынуждены его жалеть. Нет, он не утаивал своей болезни, но и не особо распространялся на эту тему. Он приучил меня и, наверное, других к мысли о том, что да, она со мной, я делаю коррекцию на нее, мы с ней боремся, так уж получилось, не обращайте, Евгений Викторович, на это внимания, давайте лучше поговорим о деле. И мы с ним постоянно разговаривали — среди коллег я редко встречал столь увлеченного историей человека, именно самой историей, а не тем, что вокруг истории (кто с кем и что сказал). Меня интересовала сибирская историография об эпохе сталинизма, и он постоянно присылал мне на эту тему новые книги и статьи или их сканы. Он был памятлив и помнил каждый эпизод нашего разговора, и порой вдруг в почте появлялось его письмо «с прицепом». Я сразу понимал — Дима прислал мне очередную книжку, о которой мы разговаривали при встрече или упоминали о ней в переписке. Вот пара типичных писем, так много говорящих о Диме — внимательном, добром, деликатном:

Евгений Викторович, доброе утро! Если упомните, в давнюю совсем бытность в СПб рассказывал я Вам историю об изуверских пытках, которым подвергся на следствии В. С. Абакумов (ничего тем не менее так и не признавший). На днях я случайно обнаружил электронную версию книги, в которой об этом было написано. Каковую электронную версию при сем Вам непременно пересылаю. Будет Вам материал для возможного сюжета «Палач в руках палачей». В прочем к Вашему любопытству ничего сообщить пока не имею; обретаемся в ординарных предновогодних учебно-отчетных суетах[1031].

А вот еще письмо:

Евгений Викторович, доброе утро!.. Попутно высылаю для Вашего любопытства новый официозный видеофильм о зарождении органов следствия с моим комментарием (вчера фильм разместили на официальном сайте СКР). Съемки видеоинтервью велись 22.11 в Н-ске, на моей кафедре. К сожалению, из‐за сжатого формата при монтаже поудаляли ряд весьма занимательных фрагментов. Так что, как улучите 10 досужих минут, гляньте. Не пугайтесь моего сильно похудевшего вида — это в основном от побочных эффектов двух последних операций. Книгу вышлю Вам послезавтра (эти дни я слегка «невыездной» из‐за приема новейшего немецкого препарата, побочные эффекты от которого проявились, увы, в первые же сутки). Книгу отправлю на адрес дочери Маши, которая с Вами свяжется. Не возражаете, если дам ей Ваш телефон? Д.[1032]

И он мне прислал эту книгу и, зная, что я не пропускаю ни одной его статьи, специально выделил желтым фломастером те разделы, которые были написаны на новом материале, — все это для того, чтобы я не тратил время, читая все подряд.

С возрастом приходит ощущение неразрывности, единства миров живых и мертвых в моем сознании. Дорогие мне люди, живые и мертвые, обитают там вместе, на равных, я с ними разговариваю, спорю, знаю, что они бы сказали в конкретном случае, и от этого грань предстоящего перехода в иной мир не кажется такой страшной, ибо там может быть встреча. И вот там живет теперь Дима. И все же как жалко, что они, покинувшие нас, ушли из этого, нашего, временного мира так подчас обидно рано, как это произошло с Димой. Сколько не состоится наших радостных встреч, сколько останется недосказанного, непрочувствованного, и я уже никогда не услышу в телефоне Димин, с легкой картавостью, деликатный голос, и, открывая почту, я уже знаю, что писем от Димы не будет никогда…

ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ ПЕРЕЧЕНЬ ОПУБЛИКОВАННЫХ НАУЧНЫХ ТРУДОВ Д. О. СЕРОВА[1033]

1987

Серов Д. О. Юрьевская степенная книга и ее автор // Литература и классовая борьба эпохи позднего феодализма в России / Отв. ред. Е. К. Ромодановская. Новосибирск: Наука, 1987. С. 115–127.

1989

Серов Д. О. Некоторые особенности секуляризации повествования в переработке Степенной книги начала XVIII в. // Философия и духовная жизнь общества: тез. докл. и сообщ. Ленинград, 1989. С. 62–64.

1990

Серов Д. О. Историографическая деятельность Посольской канцелярии в конце 1710‐х — 1720‐х гг. // 4-я Всесоюз. науч. конф. «Книга в России: век Просвещения», Ленинград, 11–13 дек. 1990 г.: тез. докл. / [отв. ред. В. П. Леонов]. Ленинград: БАН, 1990. С. 94–95.

Серов Д. О. Образ жизни подьячих Посольского приказа 1690–1710-х гг. и некоторые особенности повествования Юрьевской степенной книги // Начало: сб. работ молодых ученых / [редкол.: В. Б. Черкасский (отв. ред.) и др.]. Москва, 1990. С. 91–98.

1991

Серов Д. Подьячий Иван Юрьев — забытый историк XVIII столетия // Санкт-Петербургский университет. 1991. 4 окт. (№ 28). С. 9.

Серов Д. О. Степенная книга редакции Ивана Юрьева (1716–1718 гг.) [Электронный ресурс]: автореф. дис. … канд. ист. наук: 07.00.09. Ленинград, 1991. 16 с.

1992

Серов Д. О. Г. И. Головкин и П. П. Шафиров в их взаимоотношениях (1706–1723 гг.) // Труды Всерос. науч. конф. «Когда Россия молодая мужала с гением Петра», посвящ. 300-летнему юбилею отечеств. флота, Переславль-Залесский, 30 июня — 2 июля 1992 г. / [редкол. 1 и 2 вып.: Ю. Н. Беспятых (отв. ред.) и др.]. Переславль-Залесский, 1992. Вып. 1. С. 122–131.

Серов Д. О. П. Г. Васенко: материалы к биобиблиографии (1899–1929) // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 4. XVII — начало XVIII вв. / [редкол.: Демин А. С. (отв. ред.) и др.]. Москва, 1992. С. 419–429.

Серов Д. О. Чудо в Юрьевской Степенной книге // Герменевтика древнерусской литературы. Сб. 4. XVII — начало XVIII вв. / [редкол.: А. С. Демин (отв. ред.) и др.]. Москва, 1992. С. 318–328.

1993

Серов Д. О. Заметки к биографии П. П. Шафирова // Study Group on Eighteenth-Century Russia: newsletter. 1993. № 21. P. 57–62.

«…И за учиненную мне смертную обиду сатисфакции прошу». Челобитная сенатора Г. Ф. Долгорукого Петру I (1722 г.) / подгот. текста и вступ. заметка Д. О. Серова // Слово и дело. 1993. 8–14 апр. (№ 12).

1994

Серов Д. О. Основатель Санкт-Петербургской типографии цейхдиректор Михаил Аврамов и его записки // Мера. 1994. № 1. С. 130–144.

Серов Д. Первоначальное накопление капитала: тайны империи князя Меншикова // Русская Азия. 1994. 30 марта (№ 11). С. 3.

Серов Д. Российская власть и коррупция // Русская Азия. 1994. 27 апр. (№ 15). С. 13.

Серов Д. О. Судьба списка Юрьевской степенной книги из библиотеки Петра I во второй четверти XVIII в. // Материалы и сообщения по фондам отдела рукописной и редкой книги Библиотеки Российской Академии наук / под ред. Л. И. Киселевой. Санкт-Петербург: БАН, 1994. С. 182–187.

1995

Серов Д. О. «И был в Амстердаме у казенных российских товаров камисаром…»: фрагменты жизнеописания Осипа Соловьева, асессора и негоцианта [Электронный ресурс] // Наука в Сибири. 1995. № 13 (2098). С. 5.

1996

Серов Д. О. Подьячий И. Ю. Юрьев, забытый историк XVIII столетия // Studia Humanistica. 1996: исслед. по истории и филологии / Бокситогор. гуманитар. центр; [редкол.: Ю. Н. Беспятых (пред.) и др.]. Санкт-Петербург: Рус. — Балт. информ. центр БЛИЦ, 1996. С. 122–136.

Серов Д. О. Региональный администратор в борьбе с международной преступной группировкой: А. А. Курбатов и дело братьев Соловьевых (1713–1721 гг.) // Проблемы истории местного управления Сибири XVII–XX вв.: регион. науч. конф., 5–6 дек. 1996 г. Тез. докл. / [редкол.: В. И. Шишкин (отв. ред.) и др.]. Новосибирск, 1996. С. 10–17.

Серов Д. О. Строители империи: очерки гос. и криминал. деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1996. 262 с.

1997

Серов Д. О. Из жизни Д. А. Соловьева, архангелогородского обер-комиссара // Архангельск в XVIII веке / сост. и отв. ред. Ю. Н. Беспятых. Санкт-Петербург: Рус. — Балт. информ. центр БЛИЦ, 1997. С. 250–257.

Серов Д. «…И, сколько мог, народ берег». Фрагменты жизнеописания Алексея Курбатова, холопа и обер-инспектора [Электронный ресурс] // Наука в Сибири. 1997. № 25 (2111). С. 13.

Серов Д. О. Процесс П. П. Шафирова 1723 г.: юридические аспекты // Псковская судная грамота и российская правовая традиция: тр. межрегион. науч. конф., посвящ. 600-лет. юбилею Псков. суд. грамоты, Псков, 27–28 окт. 1997 г. / [редкол.: И. Я. Фроянов (отв. ред.) и др.]. Псков: Возрождение, 1997. С. 66–69.

Серов Д. О. Холоп во власти: круги судьбы прибыльщика Алексея Курбатова // Социокультурные исследования. 1997: сб. ст. / Новосиб. гос. ун‐т, Моск. гос. ун-т коммерции. Новосиб. фак.; [редкол.: Е. А. Тюгашев (отв. ред.) и др.]. Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та, 1997. С. 20–55.

1998

Серов Д. О. Из истории кадровой политики Петра I: фискал-еретик Михаил Косой // Проблемы истории местного управления Сибири конца XVI–XX веков: материалы третьей регион. науч. конф., 19–20 нояб. 1998 г. / [редкол.: С. А. Красильников (отв. ред.) и др.]. Новосибирск, 1998. С. 166–175.

Serov D. Заметки о жизни асессора Осипа Соловьева // Russia and the Low Countries in the Eighteenth Century = Россия и Нидерланды в XVIII веке / ed. Emmanuel Waegemans. Groningen: [Instituut voor Noord-en Oost-Europese Studies], 1998. P. 97–109. (Baltic Studies; nr. 5).

1999

Серов Д. О. Новые материалы по истории государственных учреждений XVII в.: Палата строения Степенной книги // Российская государственность: традиции, преемственность, перспективы: материалы II Чтений памяти проф. Т. П. Коржихиной, 26–27 мая 1999 г. / [под общ. ред. Т. Г. Архиповой]. Москва: РГГУ, 1999. С. 35–40.

Серов Д. О. «Регулярное государство» в поисках организационных форм противодействия должностной преступности: следственная канцелярия М. И. Волконского (1713–1715 гг.) // Проблемы истории местного управления Сибири конца XVI–XX веков: материалы четвертой регион. науч. конф., 11–12 нояб. 1999 г. / [редкол.: В. И. Шишкин (отв. ред.) и др.]. Новосибирск, 1999. С. 157–162.

2000

Серов Д. О. Забытое учреждение Петра I: Вышний суд (1723–1726 гг.) // Российское самодержавие и бюрократия: сб. ст. в честь Натальи Федоровны Демидовой / [редкол.: А. А. Преображенский (отв. ред.) и др.]. Москва; Новосибирск: Древлехранилище, 2000. С. 219–237.

Серов Д. «И сочиняет у себя бабьи игрища…» Из жизни Григория Скорнякова-Писарева, бомбардира и обер-прокурора // Родина. 2000. № 5. С. 101–105.

Серов Д. О. «Розыскать накрепко, правдою, без всяких приказных крючков». Указы Петра I, Екатерины I и Сената в области судоустройства и уголовной политики. 1716–1726 гг. // Исторический архив. 2000. № 6. С. 200–211.

2001

Серов Д. О. Гвардейцы-криминалисты Петра I: из истории организации и деятельности «майорских» следственных канцелярий (1713–1723 гг.) // Ораниенбаумские чтения: сб. науч. ст. и публ. Санкт-Петербург, 2001. Вып. 1. С. 79–93.

2002

Акишин М. О., Серов Д. О. Жолобов Алексей Иванович (?–1736) // Власть в Сибири XVI — начало XX века: межархив. справ. / [гл. ред. В. В. Моисеев]. Новосибирск: МАСС-Медиа-Центр, 2002. С. 217–218.

Серов Д. О. Бибиков Алексей Юрьевич // Власть в Сибири XVI — начало XX века: межархив. справ. / [гл. ред. В. В. Моисеев]. Новосибирск: МАСС-Медиа-Центр, 2002. С. 218–219.

Серов Д. О. Бибиков Иван Иванович (около 1686–1745) // Власть в Сибири XVI — начало XX века: межархив. справ. / [гл. ред. В. В. Моисеев]. Новосибирск: МАСС-Медиа-Центр, 2002. С. 216–217.

Серов Д. О. Борятинский (Барятинский) Федор Андреевич, князь // Власть в Сибири XVI — начало XX века: межархив. справ. / [гл. ред. В. В. Моисеев]. Новосибирск: МАСС-Медиа-Центр, 2002. С. 152.

Серов Д. О. Воронежские губернские администраторы в криминальной истории России первой четверти XVIII в. // Из истории Воронежского края: сб. ст. / [отв. ред. А. Н. Акиньшин]. Воронеж, 2002. Вып. 10. С. 49–63.

Серов Д. О. Гагарин Василий Иванович, князь // Власть в Сибири XVI — начало XX века: межархив. справ. / [гл. ред. В. В. Моисеев]. Новосибирск: МАСС-Медиа-Центр, 2002. С. 200.

Серов Д. О. Из истории военной юстиции петровского времени: процесс Н. Т. Ржевского (1710–1714) // Кровь. Порох. Лавры. Войны России в эпоху барокко (1700–1762): сб. материалов Всерос. науч. конф. / [редкол.: В. М. Крылов (пред.) и др.]. Санкт-Петербург, 2002. Вып. второй. С. 41–43.

Серов Д. О. Прокуратура Петра I (1722–1725 гг.): ист. — правовой очерк. Новосибирск: [Сибвузиздат], 2002. 330 с.

Серов Д. О. Прутский поход 1711 г.: аспекты несостоявшейся катастрофы // Кровь. Порох. Лавры. Войны России в эпоху барокко (1700–1762): сб. материалов Всерос. науч. конф. / [редкол.: В. М. Крылов (пред.) и др.]. Санкт-Петербург, 2002. Вып. второй. С. 44–51.

Серов Д. О. Сушков Михаил Васильевич (1705–?) // Власть в Сибири XVI — начало XX века: межархив. справ. / [гл. ред. В. В. Моисеев]. Новосибирск: МАСС-Медиа-Центр, 2002. С. 153.

Серов Д. О. Ягужинский (Егузинский, Ягушинской) Павел Иванович, граф (1683–1736) // Власть в Сибири XVI — начало XX века: межархив. справ. / [гл. ред. В. В. Моисеев]. Новосибирск: МАСС-Медиа-Центр, 2002. С. 152.

2003

Российская Юстиц-коллегия (1718–1786): ист. — правовые очерки / Л. М. Балакирева, Д. О. Серов, Л. А. Стешенко, В. Д. Сысоев / под ред. В. Д. Сысоева. Москва: Норма, 2003. 128 с.

Серов Д. О. Прокуратура Адмиралтейской коллегии: из истории основания и первоначальной деятельности (1722–1726) // Материалы Междунар. науч. конф. VICTORIA. GLORIA. FAMA, посвящ. 300-летию Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи, 9–11 сент. 2003 г. Секция «Войны и военные конфликты в истории человечества: опыт современного изучения» / [отв. ред. С. В. Ефимов]. Санкт-Петербург: [ВИМАИВиВС], 2003. Ч. 3. С. 89–92.

Серов Д. О. Прокуратура в системе государственных учреждений Российской империи (1722–1727 гг.) // Правовые проблемы укрепления российской государственности: [сб. ст.] / под ред. В. Ф. Воловича. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2003. Ч. 15. С. 159–163.

2004

Серов Д. О. Историографическая деятельность Посольской канцелярии в конце 1710‐х — начале 1720‐х гг. // Книга в России XI–XX вв.: сб. науч. тр. / [редкол.: В. П. Леонов (отв. ред.) и др.]. Санкт-Петербург: БАН, 2004. Вып. 21. С. 88–92.

Серов Д. О. Надворные суды в судебной системе России (1719–1727 гг.) [Электронный ресурс] // Журнал российского права. 2004. № 12. С. 132–138.

Серов Д. О. Новые страницы истории отечественной юстиции XX в.: Размышления над книгой В. Д. Сысоева «На службе российской юстиции: Очерк о видном отечественном юристе В. И. Теребилове» // Бюллетень Министерства юстиции Российской Федерации. 2004. № 11. С. 92–94.

Серов Д. О. Организация контроля за государственным аппаратом: российский опыт первой четверти XVIII в. // Актуальные проблемы совершенствования российского законодательства на современном этапе: материалы Всерос. науч. — практ. конф. (Москва, 4–5 нояб. 2003 г.) / [редкол.: М. М. Рассолов (пред.) и др.]. Москва: [РПА МЮ РФ], 2004. С. 313–315.

Серов Д. О. Понудители (Из истории чрезвычайного контроля в России первой четверти XVIII в.) // «МЫ БЫЛИ!». Генерал-фельдцейхмейстер Я. В. Брюс и его эпоха: материалы Всерос. науч. конф. (12–14 мая 2004 г.) / [редкол.: В. М. Крылов (пред.) и др.]. Санкт-Петербург, 2004. Ч. II. С. 74–76.

Серов Д. Прокуратура и предварительное следствие // Законность. 2004. № 12. С. 44–46.

Серов Д. Противодействие взяточничеству в России: опыт Петра I (законодательные, правоприменительные и организационные аспекты) // Уголовное право. 2004. № 4. С. 118–120.

2005

Аверченко А. К., Серов Д. О. Вневедомственный следственный аппарат России: замыслы и реальность [Электронный ресурс] // Журнал российского права. 2005. № 10. С. 122–127.

История отечественных органов суда, прокуратуры и предварительного следствия: библиогр. пособие / [сост. Д. О. Серов]. Новосибирск: [Изд‐во НГУ], 2005. 36 с.

Серов Д. О. Высшие администраторы под судом Петра I. Из истории уголовной юстиции России первой четверти XVIII в. // Известия Уральского государственного университета. Гуманитарные науки. 2005. Вып. 10. № 39. С. 47–63.

Серов Д. О. Генрих Фик и его проект реорганизации судоустройства России (из истории судебной реформы Петра I) // Актуальные проблемы юридической науки: тез. докл. Всерос. науч. конф., посвящ. 50-летию образования Юрид. ин-та (фак.) Красноярского гос. ун-та / [редкол.: А. Н. Тарбагаев (отв. ред.) и др.]. Красноярск: [РУМЦ ЮО], 2005. С. 28–34.

Серов Д. Прокуратура России: начало пути // Законность. 2005. № 12. С. 28–30.

Серов Д. О. Фискальская служба России: зигзаги исторического пути (1711–1729 гг.) // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: Право. 2005. Т. 1, вып. 1. С. 20–27.

Серов Д. О., Сысоев В. Д. Юстиц-коллегия: время и место основания // Закон и право. 2005. № 5. С. 78–79.

2006

Аверченко А. К., Серов Д. О. Организация следственного аппарата России: история и современность // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: Право. 2006. Т. 2, вып. 1. С. 5–21.

Серов Д. О. Забытая страница истории государства и права СССР: судебная реформа 1956–1964 годов // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: Право. 2006. Т. 2, вып. 2. С. 43–53.

Серов Д. О. Зарождение отечественных органов предварительного следствия и шведские образцы (из истории судебной реформы Петра I) // Сравнительное правоведение и проблемы современной юриспруденции: материалы Междунар. науч. — практ. конф. (Екатеринбург, 21–22 апр. 2005 г.): в 4 ч. / [редкол.: В. Д. Перевалов (пред.) и др.]. Екатеринбург: [Урал. гос. юрид. акад.], 2006. Ч. 3. С. 49–53.

Серов Д. О. «И по делам всем, что есть, следовать». Документы об организации и деятельности первых отечественных органов предварительного следствия. 1713–1728 гг. // Исторический архив. 2006. № 2. С. 192–206.

Серов Д. О. Малоизвестная страница истории военной юстиции России: процесс Я. Ф. Долгорукова (1718) // Военное прошлое государства Российского: утраченное и сохраненное: материалы Всерос. науч. — практ. конф., посвящ. 250-летию Достопамятного зала, 13–17 сент. 2006 г. Секция «Военная история России: опыт современного изучения» / [отв. ред. С. В. Ефимов]. Санкт-Петербург: [ВИМАИВиВС], 2006. Ч. 3. С. 57–60.

Серов Д. О. Палач взялся за топор. Сенаторы и губернаторы под судом Петра I // Родина. 2006. № 8. С. 27–32.

Серов Д. О. Судебная реформа: понятие, предпосылки и цель проведения // Научные записки НГУЭУ. 2006. Вып. 2 / НГУЭУ; [редкол.: П. В. Шеметов (отв. ред.) и др.]. Новосибирск, 2006. С. 78–82.

2007

Серов Д. О. Администрация Петра I. Москва: ОГИ, 2007. 288 с.

Серов Д. Должностная преступность при Петре I // Законность. 2007. № 5. С. 58–60.

Серов Д. О. Петр I как судебный деятель // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История, филология. 2007. Т. 6, вып. 1. С. 28–34.

Серов Д. О. Подготовка судебной реформы Петра I: концепция, зарубежные образцы, законотворческий процесс // Lex Russica. 2007. № 5. С. 813–828.

Серов Д. Фискалы и прокуроры Петра I // Петр Великий / сост. и ред. Е. В. Анисимов. Москва: ОГИ, 2007. С. 116–136.

Серов Д. О. Фискалы на эшафоте // Родина. 2007. № 11. С. 75–79.

2008

Серов Д. Администрация Петра I. 2‐е изд., испр. и доп. Москва: ОГИ, 2008. 291 с.

Серов Д. О. Зарождение судейского корпуса России (из истории судебной реформы Петра I) [Электронный ресурс] // Россия и мир: панорама исторического развития: сб. науч. ст., посвященный 70-летию истор. фак. Урал. гос. ун-та им. А. М. Горького / [редкол: Д. А. Редин (отв. ред.) и др.]. Екатеринбург: [Волот], 2008. С. 552–560.

Серов Д. О. Ревизионно-решающий порядок в уголовном процессе России конца XV — первой четверти XVIII вв. [Электронный ресурс] // Журнал российского права. 2008. № 6. С. 102–109.

Серов Д. О. Систематизация процессуального законодательства в период проведения судебной реформы Петра I // Актуальные проблемы развития правовой системы государства: российский и международный опыт: сб. науч. тр. / Новосиб. гос. ун-т экономики и упр.; под ред. А. К. Черненко. Новосибирск: [Изд-во НГУЭУ], 2008. С. 77–91.

Серов Д. О. Сколько было судебных реформ в истории России? (Опыт историко-правового анализа) // Россия как цивилизация: [сб. науч. тр.] / НГУЭУ; [редкол.: О. А. Донских (отв. ред.) и др.]. [Новосибирск]: Сова, 2008. С. 197–236.

Серов Д. О. Следственный аппарат России: вехи исторического пути // Следственный комитет при прокуратуре РФ. Следственное управление по Новосибирской области. [Новосибирск], 2008. С. 6–11.

Серов Д. О. Судоустройство и судопроизводство в России накануне судебной реформы Петра I: тенденции развития (1696–1716 гг.) // Проблемы истории России. Вып. 7. Источник и его интерпретации: сб. науч. тр. Екатеринбург: Волот, 2008. С. 89–137.

Серов Д. О. Polizeistaat Петра I: уральское претворение. Размышления о монографии Д. А. Редина «Административные структуры и бюрократия Урала в эпоху Петровских реформ» // Известия Урал. гос. ун-та. Сер. 2. Гуманитар. науки. 2008. Вып. 15. № 55. С. 203–216.

2009

Серов Д. О. Зарождение системы судов общей юрисдикции в России (из истории судебной реформы Петра I) // Lex Russica. 2009. № 1. С. 83–94.

Серов Д. О. Зарождение судебного управления в России при Петре I // Правоведение. 2009. № 5. С. 173–180.

Серов Д. О. Особенности уголовного процесса России конца XV — первой четверти XVIII в. [Электронный ресурс] // Журнал российского права. 2009. № 9. С. 96–106.

Серов Д. О. Ревизионно-решающий порядок в уголовном процессе России второй четверти XVIII — середины XX вв. [Электронный ресурс] // Российское право в Интернете. 2009. № 5 (спецвып.).

Серов Д. О. Судебная реформа Петра I: историко-правовое исследование: [монография]. Москва: ЗЕРЦАЛО-М, 2009. 488 с.

Серов Д. О. Учреждение Синода и реформирование церковной юстиции России (1721–1722 гг.) // Уральский сборник. История. Культура. Религия. Вып. 7: в 2 ч. / Урал. гос. ун-т им. А. М. Горького; [редкол.: И. В. Починская (отв. ред.) и др.]. Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2009. Ч. 1: Социально-политическая история. С. 77–88.

2010

Серов Д. О. Военные суды России в конце 1710‐х — первой половине 1720‐х // Война и оружие. Новые исследования и материалы: Междунар. науч. — практ. конф., 12–14 мая 2010 г., Санкт-Петербург. Ч. II / Воен. — ист. музей артиллерии, инженер. войск и войск связи; Рос. акад. ракет. и артиллер. наук. Санкт-Петербург: ВИМАИВиВС, 2010. С. 281–289.

Серов Д. О. Забытая страница истории уголовно-процессуального законодательства России XVIII в.: Наказ «майорским» следственным канцеляриям от 9 декабря 1717 г. // Научные труды. Вып. 10. [В 3 т.]. Т. 3 / [редкол.: В. В. Гриб (отв. ред.)]; Рос. акад. юрид. наук. Москва: [Юрист], 2010. С. 941–945.

Серов Д. О. Забытая страница судебной реформы Петра I: Вышний суд (1723–1726 гг.) // Государство и право: вызовы XXI века: материалы междунар. науч. — практ. конф.: сб. тез. / Моск. гос. юрид. акад. им. О. Е. Кутафина. Москва: [Элит], 2010. С. 296–301.

Серов Д. О. Зарождение судебного управления в России при Петре I // Правоведение. 2010. № 5. С. 173–180.

Серов Д. О. Кризис юстиции в России второй половины XVII в. [Электронный ресурс] // Журнал российского права. 2010. № 3. С. 125–133.

Серов Д. О. Отделение судебных органов от административных: первый российский опыт (1718–1721 гг.) // Историко-правовые проблемы: новый ракурс: сб. науч. работ. Вып. 3 / [отв. ред. В. В. Захаров]; М-во образования и науки РФ, Курский гос. ун-т, Юрид. фак-т. Курск, 2010. С. 282–291.

Серов Д. О. Отдельные мысли по поводу статьи А. Гнеся «Первая мировая война как культурная катастрофа» // Идеи и идеалы. 2010. № 1, т. 1. С. 56.

Серов Д. О. Преображенский приказ: судьба в эпоху построения «полицейского» государства (1717–1724 годы) [Электронный ресурс] // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История, филология. 2010. Т. 9, вып. 1: История. С. 77–84.

Серов Д. О. Ратушские и магистратские суды в судебной системе России первой трети XVIII века // Историко-правовые проблемы: новый ракурс: сб. науч. работ. Вып. 4. Ч. 1 / [отв. ред. В. В. Захаров]; М-во образования и науки РФ, Кур. гос. ун-т, Юрид. фак. Курск, 2010. С. 63–76.

Серов Д. О. Следственный аппарат России в первой четверти XVIII в.: зарождение, организация, функционирование // Юридическая теория и практика в истории и современной России: сб. науч. ст. Москва: Юрист, 2010. С. 362–382.

Серов Д. О. Фискальная служба и прокуратура России первой трети XVIII в. [Электронный ресурс]: автореф. дис. … д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2010. 49 с.

Серов Д. О. Фискальная служба и прокуратура России первой трети XVIII в.: дис. … д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2010. 443 с.

2011

Серов Д. О. «А которые из армии взяты прокуроры…»: бывшие военнослужащие в составе прокурорского корпуса России первой трети XVIII века // Война и оружие. Новые исследования и материалы: тр. Второй Междунар. науч. — практ. конф., 18–20 мая 2011 г., Санкт-Петербург: [в 2 ч.]. Ч. II / [оргком.: В. М. Крылов (пред.) и др.]; Рос. акад. ракет. и артиллер. наук, Воен. — ист. музей артиллерии, инженер. войск и войск связи. Санкт-Петербург: ВИМАИВиВС, 2011. С. 335–348.

Серов Д. О. М. А. Косой — каменщик, еретик, обер-фискал [Электронный ресурс] // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История, филология. 2011. Т. 10, вып. 10. С. 21–26.

Серов Д. Петр I и прокуратура Франции // Законность. 2011. № 1. С. 58–60.

Серов Д. О. Последние дьяки: из истории реформирования системы гражданских чинов в России в первой четверти XVIII в. // Уральский исторический вестник. 2011. № 3. С. 64–72.

Серов Д. О. Прокуратура России: предпосылки создания, иностранные прообразы и отечественные предшественники // История, теория, практика российского права. 2011. № 8. С. 76–87.

Серов Д. О. Ратушские и магистратские суды в судебной системе России первой трети XVIII века // Историко-правовые проблемы: новый ракурс. 2011. № 4, ч. 1. С. 68–81.

Серов Д. О. Руководители фискальской службы России: линии судеб // Проблемы истории России: сб. науч. тр. Вып. 9. Россия и Запад в переходную эпоху от Средневековья к Новому времени / Урал. федер. ун-т, Ин-т гуманит. наук и искусств, Каф. истории России; Рос. акад. наук, Урал. отд-ние, Ин-т истории и археологии; Науч. — образоват. центр «Социальная история»; НПМП «Волот». Екатеринбург, 2011. С. 143–154.

Серов Д. О. Судебное управление в России: становление и организационные модели // Администратор суда. 2011. № 2. С. 19–23.

Серов Д. О. Центральное управление России первой трети XIX века: новый ракурс: (Рецензия на книгу: Приходько М. А. Особенности структурной организации центральных государственных учреждений в России в 1‐й трети XIX века: моногр. М.: Спутник+, 2010. 380 с.) // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: Право. 2011. Т. 7, вып. 1. С. 211–214.

2012

Серов Д. О. «Взятков не имал, а давали в почесть»: взяточничество в России от царя Алексея Михайловича до царя Петра Алексеевича // Отечественные записки. 2012. № 2. С. 211–223.

Серов Д. О. Зарождение военного права в России // Военно-юридический журнал. 2012. № 11. С. 29–32.

Серов Д. «И желаю цесарской язык изучить в совершенство»: как при Петре I набирались уму-разуму за границей дипломатические чиновники и их дети // Отечественные записки. 2012. № 4. С. 247–251.

Серов Д. О. Из истории военного законодательства России XVIII века: «Краткое изображение процессов или судебных тяжеб» (разыскания о внешней истории текста) // Война и оружие. Новые исследования и материалы. Ч. III: тр. Третьей междунар. науч. — практ. конф. (16–18 мая 2012 года) / [науч. ред. С. В. Ефимов]. Санкт-Петербург: ВИМАИВиВС, 2012. С. 180–186.

Серов Д. О. Первый генерал-прокурор России // Законность. 2012. № 1. С. 57–59.

Серов Д. О. П. И. Ягужинский: грани личности и служебной деятельности // Уральский исторический вестник. 2012. № 3. С. 31–41.

Серов Д. О. Проект Уложения Российского государства 1723–1726 гг.: paginae incognitae [Электронный ресурс] // История государства и права. 2012. № 3. С. 22–23.

Серов Д. О. Противодействие взяточничеству в России во второй половине XVII — первой четверти XVIII вв.: законодательство и практика // Проблемы предупреждения и борьбы с преступлениями и иными правонарушениями: материалы Всерос. науч. — практ. конф., 31 мая — 1 июня 2012 г., г. Новосибирск / Новосиб. гос. ун-т экономики и упр., Правительство Новосиб. обл., Филиал ФГКУ «ВНИИ МВД России» по Сиб. федер. окр.; [под ред. Н. Ю. Лебедева]. Новосибирск: [Изд-во НГУЭУ], 2012. С. 37–41.

Серов Д. О. Следственный аппарат России XVIII–XXI вв.: от «майорских» канцелярий к Следственному комитету Российской Федерации // Посвящая себя закону: 1 год Следственному комитету Российской Федерации. Новосибирск, 2012. С. 25–55.

Серов Д. О. «У сочинения Уложенья росийского с швецким быть…»: Уложенная комиссия 1720 года и ее труды // Институты государства и права в их историческом развитии: сб. науч. статей / под ред. Т. Е. Новицкой. Москва: Зерцало-М, 2012. С. 139–160.

Серов Д. О. Шведское влияние на реформирование судебного устройства России в первой четверти XVIII в. // Международное и внутригосударственное право в условиях глобализации: проблемы теории и практики: материалы VI Междунар. науч. конф. Москва, 25–28 апр. 2011 г. Москва: РАП, 2012. С. 785–796.

2013

Серов Д. О. Безопасность русского человека в начале XVIII века [Электронный ресурс] // Отечественные записки. 2013. № 2. С. 113–121.

Серов Д. О. «Быть по маниру шведскому…»: сценарии заимствования иностранных правовых образцов в ходе проведения административной и судебной реформ Петра I // Феномен реформ на западе и востоке Европы в начале нового времени (XVI–XVIII вв.): сб. ст. / под ред. М. М. Крома, Л. А. Пименовой. Санкт-Петербург: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петерб., 2013. С. 250–269.

Серов Д. О. В каком возрасте начинали службу подьячие в конце XVII — начале XVIII в. [Электронный ресурс] // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2013. № 4. С. 38–46.

Серов Д. О. Гвардейцы и фискалы Петра I в борьбе с лихоимцами и казнокрадами [Электронный ресурс] // Исторический вестник. 2013. № 6 (150). С. 54–81.

Серов Д. О. Забытые редакции Артикула воинского и «Краткого изображения процессов или судебных тяжеб» (из истории кодификации военного законодательства России XVIII в.) // Lex Russica. 2013. Т. XCV, № 2. С. 113–121.

Серов Д. О. Законотворческий процесс в России первой четверти XVIII в.: традиции и новации // Актуальные проблемы российского права. 2013. № 8. С. 933–939.

Серов Д. О., Монахов А. А. Зарождение следственного аппарата России // Вестник Следственного комитета Российской Федерации. 2013. № 4. С. 107–112.

Серов Д. О. Петр I как искоренитель взяточничества [Электронный ресурс] // Исторический вестник. 2013. № 3 (150). С. 70–95.

Серов Д. О. Правительствующий Сенат в первой четверти XVIII века: кадровый выбор Петра I // Правящие элиты и дворянство России во время и после петровских реформ (1682–1750): сб. ст. / отв. сост. Н. Н. Петрухинцев, Л. Эррен; отв. ред. серии А. В. Доронин. Москва: РОССПЭН, 2013. С. 103–121.

Серов Д. О. Российские судьи и высшее юридическое образование [Электронный ресурс] // Высшее образование в России. 2013. № 10. С. 77–82.

Серов Д. О. Труды Н. А. Воскресенского по публикации источников по истории государства и права России первой четверти XVIII в. // Источники права и источники познания права: теоретические, методологические и методические проблемы исследования: материалы круглого стола, 21–22 июня 2013 г. / отв. ред.: С. В. Кодан. Екатеринбург: Урал. гос. юрид. акад., 2013. С. 256–258.

Юрьев И. Ю. Известие о житии и действах державствующих великих князей российских / Изд. подгот. Д. О. Серов. Москва: ОГИ, 2013. 368 с.

2014

Памятники российского права. Т. IV. Памятники права в период единодержавия Петра I: учеб. — науч. пособие / [Т. Ю. Амплеева, А. В. Борисов, Д. О. Серов и др.]; отв. ред. Р. Л. Хачатуров. Москва: Юрлитинформ, 2014. 582 с.

Памятники российского права. Т. V. Памятники права в период единодержавия Петра I: учеб. — науч. пособие / [В. И. Афанасьева, В. Г. Бессарабов, Д. О. Серов и др.]; отв. ред. Р. Л. Хачатуров. Москва: Юрлитинформ, 2014. 590 с.

Серов Д. О. Военно-уголовное и военно-процессуальное законодательство Петра I // Законодательство Петра I. 1696–1725 годы / сост. В. А. Томсинов. Москва: Зерцало, 2014. С. XLVIII–LXVI.

Серов Д. О. Военно-уголовное и военно-процессуальное законодательство России первой четверти XVIII в. (опыт систематического обозрения) // Актуальные проблемы российского права. 2014. № 2. С. 165–173.

Серов Д. О. От следственных приставов к судебным следователям: организация следственного аппарата России во второй половине XIX века // Историко-правовые проблемы: новый ракурс. 2014. № 9. С. 114–135.

Серов Д. О. Первые органы следствия России (1713–1723 гг.) // Российский следователь. 2014. № 14. С. 48–52.

Серов Д. О. Прокурорско-следственные кадры Российской империи в 1850–1860‐е гг.: образовательный уровень (из истории и предыстории судебной реформы 1864 г.) [Электронный ресурс] // Актуальные проблемы российского права. 2014. № 11. С. 2622–2629.

Серов Д. О. Петр I как вершитель правосудия // Cahiers du Monde russe. 2014. № 55/1–2. P. 13–30.

Серов Д. Рец. на кн.: Kollmann N. Crime and Punishment in Early Modern Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 2012 // Cahiers du Monde russe. 2014. № 55/3–4. P. 345–348.

Серов Д. О. Становление следственного аппарата Российской империи в Крыму (1861–1870 гг.) // Вестник Следственного комитета Российской Федерации. 2014. № 4. С. 40–43.

Серов Д. О. Судебные следователи Крыма (1861–1917 гг.) // Российский следователь. 2014. № 10. С. 51–55.

Серов Д. О. 300 лет следственному аппарату России (1713–2013 гг.) // Следственный аппарат Сибири. Вехи исторического пути / отв. ред. А. С. Лелеко. Новосибирск: Новосиб. изд. дом, 2014. С. 13–62.

Serov D. Dramatic Destiny of Nikolai Voskresensky, a Russian Law Historian [Electronic resource] // Quaestio Rossica. 2014. № 1. C. 221–240.

2015

История органов следствия России [Электронный ресурс]: хрестоматия / [сост. А. К. Аверченко, Д. О. Серов, А. А. Монахов и др.]. Москва: Юнити-Дана, 2015. 223 с.

Серов Д. О. Забытые статистикой: следственные участки Российской империи в 1860–1917 гг. // Мы продолжаем традиции российской статистики: материалы I Открытого российского статистического конгресса (Новосибирск, 20–22 окт. 2015 г.). Новосибирск: [Изд-во НГУЭУ], 2015. С. 253–254.

Серов Д. О. Нижегородская губерния времен Петра I сквозь строки архивных документов: Рец. на книгу: «От Петра губернии берем начало…»: (становление Нижегородской губернии в первой четверти XVIII в.): сб. докл. / сост. Е. Э. Ешан, С. В. Сироткин. Н. Новгород: ЦАНО, 2014. 296 с. // Вестник Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского. 2015. № 1. С. 101–105.

Серов Д. О. Органы следствия в России в годы революций и Гражданской войны (1917–1921 гг.) // Историко-правовые проблемы: новый ракурс. 2015. № 12. С. 137–154.

Серов Д. О. От статского советника до прокурора Прокуратуры СССР: грани судьбы следователя В. И. Громова (1868–1952) // Genesis: исторические исследования. 2015. № 3. С. 221–245.

Серов Д. О., Федоров А. В. Очерки истории российских следственных органов. Москва: Юрист, 2015. 318 с.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следственные органы Российской империи в Крыму: организация и кадровое обеспечение // Российский криминологический взгляд. 2015. № 4. С. 655–660.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие в дни революционных потрясений (1917 г.) // Российский следователь. 2015. № 17. С. 50–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие в Древнерусском государстве X–XIV вв. // Российский следователь. 2015. № 1. С. 53–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие в Московском государстве XV–XVII вв. // Российский следователь. 2015. № 2. С. 52–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие в Российской Федерации (1992–2007 гг.) // Российский следователь. 2015. № 24. С. 48–54.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие от Александра I до Александра II (1801–1860 гг.) // Российский следователь. 2015. № 11. С. 54–59.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие от Александра II до Николая II: окраины империи (1866–1917 гг.) // Российский следователь. 2015. № 15. С. 51–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие от Александра II до Николая II: следователи по особо важным делам (1867–1917 гг.) // Российский следователь. 2015. № 14. С. 50–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие от Александра II до Николая II: участковые судебные следователи (1866–1917 гг.) // Российский следователь. 2015. № 16. С. 50–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие от Екатерины I до Екатерины II // Российский следователь. 2015. № 8. С. 51–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие от Октябрьской революции до окончания Гражданской войны (1917–1921 гг.) // Российский следователь. 2015. № 18. С. 50–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие при Александре II: следователи и судебная реформа 1864 г. // Российский следователь. 2015. № 13. С. 51–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие при Александре II: следственная реформа 1860 г. // Российский следователь. 2015. № 12. С. 52–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие при Екатерине II и Павле I: органы полиции // Российский следователь. 2015. № 10. С. 52–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие при Екатерине II и Павле I: Тайная экспедиция как следственный орган по делам о государственных преступлениях // Российский следователь. 2015. № 9. С. 52–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие при Петре I: изменения в процессуальном законодательстве, сопутствующие созданию специальных следственных органов // Российский следователь. 2015. № 3. С. 48–51.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие при Петре I: «майорские» следственные канцелярии // Российский следователь. 2015. № 5. С. 51–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие при Петре I: образование «майорских» канцелярий и зарождение стадии предварительного расследования // Российский следователь. 2015. № 4. С. 53–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие при Петре I: следственная канцелярия генерал-прокуратуры и Розыскная контора Вышнего суда // Российский следователь. 2015. № 7. С. 52–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следствие при Петре I: фискальская служба как орган уголовного преследования // Российский следователь. 2015. № 6. С. 50–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Советское следствие в годы Великой Отечественной войны и послевоенный период (1941–1959 гг.) // Российский следователь. 2015. № 21. С. 50–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Советское следствие в канун распада СССР (1985–1991 гг.) // Российский следователь. 2015. № 23. С. 47–53.

Серов Д. О., Федоров А. В. Советское следствие в предвоенный период (1930–1941 гг.) // Российский следователь. 2015. № 20. С. 58–64.

Серов Д. О., Федоров А. В. Советское следствие в 1960–1985 гг. // Российский следователь. 2015. № 22. С. 50–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Советское следствие от судебной реформы 1922 г. до преобразований 1928–1929 гг. // Российский следователь. 2015. № 19. С. 49–55.

Серов Д. О. Судебные следователи Екатеринбургского окружного суда: организация и персональный состав (1874–1917) [Электронный ресурс] // Genesis: исторические исследования. 2015. № 4. С. 140–191.

Серов Д. О., Федоров А. В. Судьба первого следователя России // Человек и закон. 2015. № 7. С. 45–54.

Серов Д. О., Таирова-Яковлева Т. Г. Смерть П. Полуботка в Петербурзï: як це сталося й що саме планував Петро I // Украïнський iсторичний журнал. 2015. № 6. С. 48–57.

2016

Реформы в России с древнейших времен до конца ХХ в.: моногр.: в 4 т. Т. 2. XVIII — первая половина XIX в. / А. Б. Каменский, Е. С. Корчмина, Д. О. Серов и др.; отв. ред. А. Б. Каменский. Москва: РОССПЭН, 2016. 429 с.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: А. Я. Нестеров // Российский следователь. 2016. № 22. С. 52–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: Б. Г. Скорняков-Писарев // Российский следователь. 2016. № 10. С. 52–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: князь В. В. Долгоруков // Российский следователь. 2016. № 13. С. 49–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: В. И. Геннин // Российский следователь. 2016. № 9. С. 50–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: В. И. Иванов и В. Г. Языков // Российский следователь. 2016. № 20. С. 45–52.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: Г. Г. Скорняков-Писарев // Российский следователь. 2016. № 6. С. 51–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: Г. И. Кошелев // Российский следователь. 2016. № 15. С. 52–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: Е. И. Пашков // Российский следователь. 2016. № 7. С. 49–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: И. И. Дмитриев // Российский следователь. 2016. № 12. С. 49–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: И. И. Дмитриев-Мамонов // Российский следователь. 2016. № 12. С. 50–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: И. М. Лихарев // Российский следователь. 2016. № 14. С. 51–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: И. Н. Плещеев // Российский следователь. 2016. № 19. С. 47–53.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: И. С. Чебышев // Российский следователь. 2016. № 17. С. 48–53.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: князь Г. Д. Юсупов // Российский следователь. 2016. № 11. С. 51–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: М. А. Косой // Российский следователь. 2016. № 23. С. 51–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: М. А. Матюшкин // Российский следователь. 2016. № 18. С. 51–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: князь М. И. Волконский // Российский следователь. 2016. № 4. С. 50–55.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: М. Я. Волков // Российский следователь. 2016. № 16. С. 51–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: П. А. Толстой // Российский следователь. 2016. № 5. С. 38–45.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: князь П. М. Голицын // Российский следователь. 2016. № 21. С. 45–51.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: С. А. Салтыков и его следственная канцелярия // Российский следователь. 2016. № 8. С. 50–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы следователей Петра I: моногр. Москва: Юрист, 2016. 364 с.

Серов Д. О. Корпорация юристов на государственной службе Российской империи: истоки возникновения // Юридический мир. 2016. № 12. С. 40–45.

Серов Д. О., Федоров А. В. Петр I как следователь // Российский следователь. 2016. № 3. С. 50–56.

Серов Д. О. Правовой образовательный ценз и формирование корпорации юристов на государственной службе Российской империи [Электронный ресурс] // Genesis: исторические исследования. 2016. № 6. С. 123–138.

Серов Д. О. Публикации нормативных актов периода единодержавия Петра I в XIX–XX вв. (опыт критического обозрения) // Эволюция российского и зарубежного права. К 80-летию кафедры истории государства и права Уральского государственного юридического университета (1936–2016): сб. науч. тр. Т. III. Эволюция российского государства и права, учений о российском государстве и праве в трудах-поздравлениях коллег / под ред. А. С. Смыкалина. Екатеринбург: УрГЮУ, 2016. С. 1065–1076.

Тюрьма и ссылка в дореволюционной России: колл. моногр. / [О. Бортникова, Н. Загороднюк, Д. Серов и др.]. Москва: Историческая литература, 2016. 378 с.

2017

История органов следствия России: хрестоматия для студентов вузов, обучающихся по специальности «Юриспруденция» / А. К. Аверченко, А. А. Монахов, Н. В. Османова, В. О. Пантелеев, Д. О. Серов, А. В. Хмелева. Москва: ЮНИТИ-ДАНА, 2017. 223 с.

История следствия в России: моногр. / [Аверченко А. К., Акельев Е. В., Гаврилов Б. Я. … Серов Д. О. и др.; под общ. ред. Д. О. Серова, А. В. Федорова]. Москва: Юрлитинформ, 2017. 278, [1] с.

Редин Д. А., Серов Д. О. Второе путешествие Петра Первого в Европу в письмах барона П. П. Шафирова князю А. Д. Меншикову (1716–1717) [Электронный ресурс] // Quaestio Rossica. 2017. Т. 5, № 2. С. 471–502.

Серов Д. О., Федоров А. В. Временное правительство было обречено. Февральская революция 1917 г. и органы следствия // Человек и закон. 2017. № 3. С. 49–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: И. И. Бахметьев // Российский следователь. 2017. № 6. С. 50–56.

Серов Д. О. Дела и судьбы российских следователей: князь Г. А. Урусов // Российский следователь. 2017. № 9. С. 50–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: И. И. Бутурлин // Российский следователь. 2017. № 7. С. 51–56.

Серов Д. О., Федоров А. В. Майорские следственные канцелярии Петра I: к 300-летию основания // Юридический мир. 2017. № 12. С. 57–64.

Серов Д. О. Наказ от 9 декабря 1717 г. — нормативная основа деятельности «майорских» следственных канцелярий // История государства и права. 2017. № 24. С. 20–26.

Серов Д. О., Федоров А. В. Незаурядная личность // Человек и закон. 2017. № 12. С. 15–26.

Серов Д. О. Н. И. Стояновский и образование института судебных следователей России (1860–1864 гг.) // Дмитрий Николаевич Замятнин — министр юстиции, воплотивший в жизнь основные идеи Великой судебной реформы: сб. ст. / под ред. Э. В. Михальского. Москва: РУСАЙНС, 2017. С. 47–64.

Серов Д. О. Образовательный ценз для судебного ведомства России (1860–1868 гг.) // Russian studies in history in the 21st century: materials of the 10th International Conference at the Centre for Russian Studies in Budapest, May 18–19, 2015. P. 240–247.

Серов Д. О. Органы следствия России в первой четверти XVIII века // Библиотека криминалиста. 2017. № 3. С. 336–355.

2018

Границы и маркеры социальной стратификации в России XVII–XX вв. Векторы исследования [Электронный ресурс]: моногр. / [В. А. Аракчеев, Е. В. Бородина, К. Д. Бугров … Д. О. Серов и др.]; [под ред. Д. А. Редина]. Санкт-Петербург: Алетейя, 2018. 722 с.

Серов Д. О., Федоров А. В. Возвращение из небытия: М. Я. Волков, следователь Петра Великого // Человек и закон. 2018. № 9. С. 42–54.

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы следователей Петра Великого: С. Л. Игнатьев // Вестник Академии Следственного комитета Российской Федерации. 2018. № 4. С. 26–37.

Серов Д. О. Окраины Российской империи: организация предварительного следствия (1866–1917 гг.) // Национально-государственное строительство: опыт Российской империи и СССР: материалы Всерос. науч. — практ. конф. / отв. за вып. Ю. Н. Сушкова. Саранск: Нац. исследоват. Мордов. гос. ун-т, 2018. С. 138–146.

Серов Д. О., Федоров А. В. Расстрел бывшего императора Николая II и его семьи (1918 г.): историко-правовые аспекты [Электронный ресурс] // Журнал российского права. 2018. № 10. С. 15–24.

Серов Д. О., Федоров А. В. Следователи Петра Великого. Москва: Молодая гвардия, 2018. 348 [4] с.: ил. (ЖЗЛ: сер. биогр., вып. 1719).

Серов Д. О., Федоров А. В. Служил отечеству своему 46 лет без всякого пороку // Человек и закон. 2018. № 11. С. 38–56.

2019

Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы следователей Петра I: науч. изд. 2‐е изд., перераб. и доп. Москва: Юрист, 2019. 432 с.

Серов Д. О., Федоров А. В. Егор Пашков — следователь, прокурор, губернатор // Человек и закон. 2019. № 11. С. 23–42.

Серов Д. О. Зарождение прокурорской и судебной моделей построения органов следствия России (1722–1723) // Следственный комитет Российской Федерации: второе десятилетие на службе отечеству: материалы Междунар. науч. — практ. конф. Москва, 07 февр. 2019 г. / Моск. акад. следств. ком. РФ; ред. А. М. Багмет [и др.]. Москва: Моск. акад. следств. ком. РФ, 2019. С. 326–330.

Серов Д. О. Посмертно повешенный взяточник: дело коменданта Р. А. Траханиотова (1719–1723 гг.) // История государства и права. 2019. № 6. С. 40–47.

Серов Д. О. Противодействие коррупции: опыт Петра I // Юридический мир. 2019. № 9. С. 27–35.

Серов Д. О. Систематизации законодательства в России первой четверти XVIII в.: следование традиции и новаторство // История государства и права. 2019. № 7. С. 16–23.

Серов Д. О., Федоров А. В. Советские репрессии в отношении представителей низложенного императорского дома России (1918–1919 гг.): историко-правовое измерение // Государство и право. 2019. № 7. С. 155–163.

Серов Д. О. «Вечером из русского лагеря прибыл… майор»: первые 34 года жизни Вилима Геннина // Quaestio Rossica. 2019. № 3. C. 801–817.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Дима Серов (первый слева) — ученик 4 класса Школы с углубленным изучением английского языка № 130. Академгородок, Новосибирск. 1974 г.

Дмитрий Серов — студент 4 курса филологического факультета Новосибирского государственного университета. 1985 г.

Дмитрий Серов со своим научным руководителем профессором Николаем Николаевичем Покровским на научной студенческой конференции в Новосибирском государственном университете. 1985 г.

Д. О. Серов на срочной военной службе. Омская область. 1986–1988 гг.

Д. О. Серов в годы работы над книгой «Строители империи». 1996 г.

В. А. Аракчеев, Д. О. Серов, Д. А. Редин на конференции «Феномен реформ в Европе и России начала Нового времени (XVI–XVIII вв.)». Санкт-Петербург. Март 2012 г.

Д. О. Серов делает доклад, посвященный Н. А. Воскресенскому. Факультет истории НИУ ВШЭ (Москва). Ноябрь 2014 г.

Д. А. Редин, Е. В. Бородина, Д. О. Серов, М. А. Киселев на Международной научной конференции «Европейские инновации, образцы и модели в Российской империи XVIII — начала ХХ в.». Лион (Франция). Ноябрь 2014 г.

Д. О. Серов и А. В. Федоров на презентации совместной книги «Очерки истории российских следственных органов» в Колонном зале Дома Союзов (Москва). Декабрь 2015 г.

Д. О. Серов, Я. И. Ларина, В. Н. Захаров, Е. В. Акельев на Историческом факультете МГУ после защиты кандидатской диссертации Я. И. Лариной. Ноябрь 2018 г.

Д. О. Серов за работой в читальном зале Российского государственного архива древних актов. Июнь 2019 г. Последнее посещение архива

Творческий архив. Архивные выписки Д. О. Серова

Творческий архив. Архивные выписки Д. О. Серова

Примечания

1

Евгений Викторович Анисимов — доктор исторических наук, ординарный профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», главный научный сотрудник Санкт-Петербургского института истории РАН.

2

Евгений Владимирович Акельев — кандидат исторических наук, доцент Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», старший научный сотрудник Центра истории России Нового времени Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

3

Е. Б. Смилянская в своих воспоминаниях (см. мемориальный раздел этой книги) цитирует письмо Д. О. Серова от 4 июня 2011 г., сохранившееся в ее электронной почте. К этому письму Д. О. Серов прикрепил свою работу о М. А. Косом, пояснив, что «статью эту приняли в следующий номер „ваковского“ „Вестника НГУ. Сер. История“, но при этом заставили совершенно „по-живому“ сократить. Тебе я посылаю исходный вариант».

4

Впервые опубликовано: Актуальные проблемы российского права. 2013. № 8. С. 933–939.

5

В современной литературе концепцию «полицейского» государства (равно как и попытки ее реализации в практике государственного строительства в Западной Европе и России) наиболее развернуто осветил М. Раев (Раев М. Регулярное полицейское государство и понятие модернизма в Европе XVII–XVIII веков: попытка сравнительного подхода к проблеме // Американская русистика. Вехи историографии последних лет. Императорский период: антология. Самара, 2000. С. 48–79). См. также диссертационное исследование Э. Б. Курзенина, специально посвященное рассмотрению политико-правовых взглядов С. Пуфендорфа, внесшего значительный вклад в развитие концепции «полицейского» государства: Курзенин Э. Б. Политико-правовое учение Самюэля Пуфендорфа: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. Н. Новгород, 1999.

6

Маньков А. Г. Законодательство и право России второй половины XVII в. СПб., 1998. С. 16; Акишин М. О. «Общее благо» и государев указ в эпоху Петра Великого // Ленинградский юридический журнал. 2010. № 3. С. 103.

7

Законодательные акты Петра I / Сост. Н. А. Воскресенский. М.; Л., 1945. Т. 1. С. 52.

8

Законодательные акты Петра I. С. 41.

9

«Розыскать накрепко, правдою, без всяких приказных крючков»: указы Петра I, Екатерины I и Сената в области судоустройства и уголовной политики. 1716–1726 гг. // Исторический архив. 2000. № 6. С. 202.

10

Полное собрание законов Российской империи с 1649 года (далее — ПСЗ). СПб., 1830. Т. 5. № 2785. С. 88–89.

11

Подробнее см.: Новомбергский Н. Я. К вопросу о внешней истории Соборного уложения 1649 года // Исторические записки. М.; Л., 1947. Т. 21. С. 44–45.

12

Подсчитано по: Описание изданий гражданской печати. 1708 — январь 1725 г. / Сост. Т. А. Быкова и М. М. Гуревич. М.; Л., 1955; Описание изданий, напечатанных при Петре I: сводный каталог. Дополнения и приложения / Сост. Т. А. Быкова, М. М. Гуревич, Р. И. Козинцева. Л., 1972.

13

Описание изданий гражданской печати. С. 192–193, 208, 217, 235, 267–268, 331.

14

Российский государственный архив древних актов (далее — РГАДА). Ф. 285. Оп. 1. Кн. 5947. № 104. Л. 3–3 об.

15

См.: Копии всех его царского величества указов, публикованных от 714 года с марта 17 дня по нынешней 1718 год. СПб., 1718 (экземпляр Отдела редкой книги Библиотеки РАН).

16

Калнынь В. Е. Очерки истории государства и права Латвии в XI–XIX веках: эпоха феодализма и домонополистического капитализма. Рига, 1980. С. 84.

17

Описание изданий гражданской печати. С. 230, 256, 332–333, 435–436, 474.

18

См.: Копии его царского величества указов, публикованных от 1714 года с марта 17 дня по нынешней 1719 год. СПб., 1719 (экземпляр Отдела редкой книги Библиотеки РАН).

19

Копии его царского величества указов, состоявшихся в 1719 и в 1720 годех. СПб., 1721. С. II, 1–5 (экземпляр Отдела редкой книги Библиотеки РАН).

20

Крупнейшим вкладом в изучение темы о шведском влиянии на государственные преобразования в России конца 1710‐х — начала 1720‐х гг. на сегодня следует признать диссертацию К. Петерсона «Административная и судебная реформы Петра Великого: шведские образцы и процесс их адаптации», защищенную в ноябре 1979 г. на юридическом факультете Стокгольмского университета и изданную в том же году в виде монографии (см.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms: Swedish Antecedents and the Process of Reception. Lund, 1979). Современное автореферативное изложение материалов этого исследования см.: Петерсон К. Реформы Петра I в сфере государственного управления и их шведские прототипы // Полтава: судьбы пленных и взаимодействие культур. М., 2009. С. 257–271.

21

Подробнее см.: Серов Д. О. Забытые редакции Артикула воинского и «Краткого изображения процесов или судебных тяжеб» (из истории кодификации военного законодательства России XVIII в.) // Lex Russica. Научные труды Московской государственной юридической академии. 2013. № 2. С. 113–121.

22

ПСЗ. Т. 5. № 3295. С. 637.

23

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms: Swedish Antecedents and the Process of Reception. Stockholm, 1979. P. 268.

24

Ibid. P. 270–281.

25

Цит. по: Ibid. P. 272.

26

ПСЗ. Т. 5. № 3294. С. 625.

27

Наибольшим вкладом в изучение проекта Уложения 1723–1726 гг. следует признать оставшуюся малоизвестной в России статью К. Петерсона 1983 г. «Использование датского и шведского права в Уложенной комиссии Петра Великого 1720–1725 гг.», а также защищенную в январе 1993 г. диссертацию А. С. Замуруева, опубликованную в 2006 г. (Peterson C. Användningen av dansk och svensk rätt i Peter den stores lagkommission, 1720–1725 // Danske og Norske Lov i 300 är / Red. Ditlev Tamm. Køpenhavn, 1983. S. 369–404; Замуруев А. С. Проект Уложения Российского государства 1723–1726 годов — памятник отечественной политико-правовой мысли // Замуруев А. С. Работы разных лет. Псков, 2006. С. 156–366).

28

Замуруев А. С. Проект. С. 313.

29

Подробнее см.: Серов Д. О. Петр I и прокуратура Франции // Законность. 2011. № 1. С. 58–60.

30

В этом отношении особенно показательны безуспешные попытки К. Петерсона отыскать аналог Юстиц-коллегии в судебной системе Швеции начала XVIII в. (Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. Р. 307–311).

31

Petschauer P. The Philosopher and the Reformer: Tsar Peter, G. W. Leibniz and the College System // Canadian-American Slavic Studies. 1979. Vol. 13. № 4. Р. 486.

32

Впервые опубликовано: Lex Russica. 2007. № 5. С. 813–828.

33

Кавелин К. Д. Устройство гражданских судов от Уложения царя Алексея Михайловича до Петра Великого // Юридические записки, издаваемые Петром Редкиным. М., 1842. Т. 2. С. 83–119; Троцина К. Е. История судебных учреждений в России. СПб., 1851. С. 123–186; Дмитриев Ф. М. История судебных инстанций и гражданского апелляционного судопроизводства от Судебника до Учреждения о губерниях. М., 1859. С. 441–450, 483–487, 502–506, 535–580.

34

Готье Ю. В. Отделение судебной власти от административной // Судебная реформа. М., 1915. Т. 1. С. 186.

35

Богословский М. М. Областная реформа Петра Великого: Провинция 1719–27 гг. М., 1902. С. 164–256; Чельцов-Бебутов М. А. Курс уголовно-процессуального права: Очерки по истории суда и уголовного процесса в рабовладельческих, феодальных и буржуазных государствах. [2‐е изд.] СПб., 1995. С. 701–715; Ефремова Н. Н. Судоустройство России в XVIII — первой половине XIX в. (Историко-правовое исследование). М., 1993. С. 27–77; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 305–355.

36

Кутафин О. Е., Лебедев В. М., Семигин Г. Ю. Судебная власть в России: История. Документы. М., 2003. Т. 2. С. 120–150; Александров А. И. Уголовная политика и уголовный процесс в российской государственности: история, современность, перспективы, проблемы. СПб., 2003. С. 153–172; Балакирева Л. М. Судебная реформа Петра I: Юстиц-коллегия: Учеб. пособие. Новосибирск, 2003; Лонская С. В. Российские судебные реформы XVIII–XX века: Учеб. пособие. Калининград, 2003. С. 6–35.

37

Акишин М. О. Судебная реформа Петра I: Автореф. дис. … канд. юрид. наук. СПб., 2005. Достойно удивления, что значительная часть автореферата представляет собой обозрение хрестоматийно известных сведений о развитии судебной системы и уголовно-процессуального права России в первой четверти XVIII в.

38

В новейшей литературе концепция «полицейского» государства (равно как и попытки ее практической реализации в Западной Европе и России) наиболее развернуто освещена М. Раевым (Раев М. Регулярное полицейское государство и понятие модернизма в Европе XVII–XVIII веков: попытка сравнительного подхода к проблеме // Американская русистика. Вехи историографии последних лет. Императорский период: Антология / Пер. с англ. Самара, 2000. С. 48–79).

39

Подробнее о концепции камерализма см.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 5–10, 114–115; Аннерс Э. История европейского права / Пер. со шведского. М., 1996. С. 239–241; Анисимов Е. В. Государственные преобразования и самодержавие Петра Великого в первой четверти XVIII в. СПб., 1997. С. 104–105.

40

Об истории складывания теории разделения властей в XVII — начале XVIII в. см.: Ячевский В. В. Учение о разделении властей: исторический аспект // Юридические записки. Воронеж, 1997. Вып. 6. С. 134–136; Разделение властей: Учеб. пособие / Под ред. М. Н. Марченко. 2‐е изд. М., 2004. С. 13–25.

41

Крупнейшим вкладом в изучение темы о шведском влиянии на государственные преобразования в России первой четверти XVIII в. нельзя не признать отмеченный выше диссертационный труд К. Петерсона. В нашей стране рассматриваемую тему впервые затронул в 1860‐х гг. правовед А. Д. Градовский. В ХХ в. тема о шведском влиянии разрабатывалась в России исключительно историками, наиболее плодотворно — Г. А. Некрасовым и Е. В. Анисимовым (Градовский А. Д. Высшая администрация России XVIII ст. и генерал-прокуроры. СПб., 1866. С. 92–93, 96; Некрасов Г. А. Учреждение коллегий и шведское законодательство // Общество и государство в феодальной России: Сб. статей. М., 1975. С. 334–343; Анисимов Е. В. «Шведская модель» с русской «особостью»: реформа власти и управления при Петре Великом // Звезда. 1995. № 1. С. 133–150).

42

О судоустройстве Швеции начала XVIII в. см.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 62, 251, 309–310, 312, 318–319.

43

Законодательные акты Петра I. С. 368.

44

В 1702 г. по обстоятельствам военного времени Лифляндский апелляционный суд был передислоцирован в Ригу (см.: Егоров Ю. А. Вопросы истории государства и права Эстонской ССР до Октябрьской революции. Тарту, 1978. Вып. 4. С. 49).

45

Цит. по: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 310.

46

История Тартуского университета. 1632–1982 / Под ред. К. Сийливаска. Таллин, 1982. С. 18, 28, 33.

47

Tering A. Über die Juristenausbilding der Mitglieder des Hofgerichts in Dorpat (Tartu) 1630–1710 // Ученые записки Тартуского университета. Тарту, 1989. Вып. 868. S. 30, 49–50. Примечательно, что в 1693 г. руководство Дерптского университета выступило с инициативой (впрочем, безрезультатной) организовать практику студентов юридического факультета в Лифляндском апелляционном суде (История Тартуского университета. С. 38–39).

48

Некрасов Г. А. Учреждение коллегий. С. 340; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 84–85; Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 117–118.

49

Petschauer P. The Philosopher. P. 478–473, 486.

50

Законодательные акты Петра I. С. 218.

51

См.: Законодательные акты Петра I. С. 220.

52

Там же. С. 368.

53

См.: Там же. С. 284–285.

54

РГАДА. Ф. 248. Кн. 58. Л. 34–35 (проект Г. Фика), Л. 314–314 об. (проект А. А. Матвеева). «Всеподданнейшие замечания…» написаны по-немецки и представляют собой автограф Генриха Фика (подстрочный перевод этого текста для настоящей статьи выполнил И. А. Канакин).

55

Богословский М. М. Областная реформа. С. 167–172; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 319–324; Балакирева Л. М. Судебная реформа Петра I. С. 119–122.

56

См.: Законодательные акты Петра I. С. 369–370.

57

Законодательные акты Петра I. С. 372.

58

По мнению К. Петерсона, в докладе А. А. Матвеева от 3 декабря 1718 г. Юстиц-коллегия «была приравнена к Шведскому апелляционному суду» (Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 325).

С приведенной точкой зрения трудно согласиться. Как уже говорилось, Шведский апелляционный суд (Svea hovrätt) функционировал в системе иных апелляционных судов королевства. Между тем Андрей Матвеев (в отличие от Г. Фика) никогда не проектировал такого звена российской судебной системы, как апелляционные (надворные) суды. Наименование в декабрьском докладе Юстиц-коллегии «надворным судом» являлось не более чем механическим использованием буквального перевода немецкого термина «Hofgericht», отчего-то привлекшего внимание А. А. Матвеева.

59

См.: Законодательные акты Петра I. С. 286, 289.

60

Публикацию черновых редакций проекта закона от 19 декабря 1718 г. см.: Законодательные акты Петра I. C. 372–377.

61

Там же. С. 373.

62

Там же. С. 374.

63

Там же. С. 375. (Слова «в знатных губерниях учрежден будет» вписаны Петром I.)

64

Нельзя не обратить внимание на неточность в интерпретации судоустройственных положений закона от 19 декабря 1718 г., допущенную К. Петерсоном. Шведский правовед ошибочно счел (вопреки смыслу ст. 2 закона) относящимися к разным звеньям судебной системы городовые и провинциальные суды. Вследствие этого К. Петерсон пришел к неверному выводу об утверждении в законе от 19 декабря 1718 г. пятизвенной судебной системы (Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 326).

65

Впервые опубликовано: Феномен реформ на западе и востоке Европы в начале нового времени (XVI–XVIII вв.): сб. ст. / под ред. М. М. Крома, Л. А. Пименовой. СПб., 2013. С. 250–269.

66

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms: Swedish Antecedents and the Process of Reception. Lund, 1979 [Rättshistoriskt Bibliotek. Bd. 29]. Значительно более позднее автореферативное изложение материалов этого исследования см.: Он же. Реформы Петра I в сфере государственного управления и их шведские прототипы // Полтава: судьбы пленных и взаимодействие культур. М., 2009. С. 257–271.

67

Дмитриев Ф. М. История. С. 444; Градовский А. Д. Высшая администрация. С. 92–93, 96; Берендтс Э. Н. Несколько слов о «коллегиях» Петра Великого // Временник Демидовского юридического лицея. Ярославль, 1897. Кн. 71. С. 6, 8.

68

Некрасов Г. А. Русско-шведские культурные связи в первой четверти XVIII века // Скандинавский сборник. Таллин, 1977. Вып. 22. С. 189–197; Троицкий С. М. Об использовании опыта Швеции при проведении административных реформ в России в первой четверти XVIII века // Вопросы истории. 1977. № 2. С. 67–75; Анисимов Е. В. «Шведская модель». С. 133–150. См. также: Федосова Э. П. Из истории российской государственности (шведский опыт) // Россия и мировая цивилизация: [Сб. статей.] М., 2000. С. 185–194; Алексеева Е. В. Использование европейского опыта управления государством при Петре I // Вопросы истории. 2006. № 2. С. 15–31. Интерес к Швеции со стороны непосредственно Петра I наиболее целостно рассмотрел Д. М. Шарыпкин в статье и монографии 1980 г. (Шарыпкин Д. М. Шведская тема в русской литературе петровской поры // Русская культура XVIII века и западноевропейские литературы: Сб. статей / Отв. ред. М. П. Алексеев. Л., 1980. С. 15–18; Он же. Скандинавская литература в России. Л., 1980. С. 41–46).

69

Из числа обзорных работ, посвященных использованию зарубежного правового опыта в России XVIII в. в целом, см.: Шарф К. Монархия, основанная на законе, вместо деспотии. Трансфер и адаптация европейских идей и эволюция воззрений на государство в России в эпоху Просвещения // «Вводя нравы и обычаи Европейские в Европейском народе»: к проблеме адаптации западных идей и практик в Российской империи. М., 2008. С. 9–45.

70

См.: Щегловитов И. Г. Влияние иностранных законодательств на составление Судебных Уставов 20 ноября 1864 года. Пг., 1915.

71

Из общих работ о рецепции права см., например: Рыбаков В. А. Рецепция права: общетеоретический аспект // Вестник Омского университета. Сер. Право. 2007. № 4. С. 5–12. Из современных исследований рецепции права применительно к России см., в частности: Княгинин В. Н. Рецепция зарубежного права как способ модернизации российской правовой системы // Правовая реформа и зарубежный опыт: Сб. науч. статей. Красноярск, 2000. С. 11–23; Рыбаков В. А. Рецепция права: общетеоретические вопросы: моногр. Омск, 2009. С. 175–272; Ткаченко С. В. Правовые реформы в России: проблемы рецепции западного права: моногр. Самара, 2008 (последняя работа носит, впрочем, в большей мере политологический, а отчасти и публицистический характер).

72

Бобровский П. О. Происхождение Артикула воинского и Изображения процессов Петра Великого по Уставу воинскому 1716 г.: историческое исследование. 2‐е изд. СПб., 1881. С. 9–10, 33–42; Hoffmann P. Peter der Große als Militärreformer und Feldherr. Francfurt am Main, 2010. S. 164.

73

Кучма В. В. Феномен рецепции византийского права в российском военно-уголовном законодательстве Петра I // Античная древность и средние века. Ставрополь, 1995. Вып. 27. С. 7–18. В. В. Кучма не привел, однако, никаких данных, свидетельствующих об ознакомлении Петра I с переводами актов византийского законодательства (что могло затем отразиться в законотворческом процессе).

74

Бобровский П. О. Происхождение Артикула. С. 29, 43–46; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 338–339.

75

Подробнее см.: Серов Д. О. Из истории военного законодательства России XVIII века: «Краткое изображение процесов или судебных тяжеб» (разыскания о внешней истории текста) // Война и оружие. Новые материалы и исследования: труды Третьей междунар. науч. — практич. конф. СПб., 2012. Ч. 3. С. 180–186.

76

Публикацию всех этих поправок и дополнений, подготовленную П. П. Епифановым, см.: Военные уставы Петра Великого / Под ред. Н. Л. Рубинштейна. М., 1946. С. 66–79.

77

Цит. по: Hoffmann P. Peter der Große. S. 165.

78

ПСЗ. Т. 5. № 3295. СПб., 1830. С. 637.

79

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 268.

80

Ibid. P. 270–281.

81

Цит. по: Ibid. P. 272.

82

ПСЗ. Т. 5. № 3294. С. 625.

83

Готье Ю. В. Отделение судебной власти. С. 193.

84

Наибольшим вкладом в изучение проекта Уложения 1723–1726 гг. следует признать оставшуюся малоизвестной в России статью К. Петерсона 1983 г. «Использование датского и шведского права в Уложенной комиссии Петра Великого 1720–1725 гг.», а также защищенную в январе 1993 г. диссертацию А. С. Замуруева (Peterson C. Användningen. S. 369–404; Замуруев А. С. Проект. С. 156–366). См. также: Латкин В. Н. Законодательные комиссии в России в XVIII ст.: историко-юридическое исследование. СПб., 1887. Т. 1. С. 21–44; Маньков А. Г. Использование в России шведского законодательства при составлении проекта Уложения 1720–1725 гг. // Исторические связи Скандинавии и России IX–XX вв.: Сб. статей. Л., 1970. С. 112–126; Томсинов В. А. Юридическое образование и юриспруденция в России в XVIII столетии. М., 2010. С. 39–44; Серов Д. О. «У сочинения Уложенья росийского с швецким быть…»: Уложенная комиссия 1720 г. и ее труды // Институты государства и права в их историческом развитии: Сб. науч. статей. М., 2012. С. 139–160.

85

РГАДА. Ф. 248. Кн. 660. Л. 231–231 об.

86

Peterson C. Användningen. S. 388, 390.

87

Замуруев А. С. Проект. С. 200.

88

В справке Уложенной комиссии от 1 марта 1723 г. подобная структура Уложения 1649 г. описывалась следующим образом: «В прежнем Уложенье судебные процесы были в таком порядке: где о суде, в том месте и о креминалных и о вотчинных и других делах упомянулось» (РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 58 об.).

89

Там же. Л. 48 об. — 49.

90

Там же. Л. 58 об.

91

Peterson C. Användningen. S. 388–389.

92

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 49.

93

Замуруев А. С. Проект. С. 313.

94

В литературе традиционно считалось, что образцом для учреждения должности российского генерал-прокурора мог послужить также шведский высший омбудсмен (högste ombudsman), должность которого была учреждена королевским указом от 26 октября 1713 г. Доводы в опровержение этой точки зрения см.: Серов Д. О. Фискальская служба и прокуратура России в первой трети XVIII в.: Моногр. Palmarium Academic Publishing, 2012. С. 172–175.

95

По истории французской прокуратуры XIV–XVIII вв. см. прежде всего: Муравьев Н. В. Прокурорский надзор в его устройстве и деятельности: пособие для прокурорской службы. М., 1889. Т. 1. С. 54–71; Веретенников В. И. Очерки истории генерал-прокуратуры в России доекатерининского времени. Харьков, 1915. С. 36–50; Казанцев С. М. Королевская прокуратура во Франции и царская прокуратура в России // Актуальные проблемы истории государства и права, политических и правовых учений. Самара, 2001. С. 122–128. Из современных зарубежных работ см. раздел в коллективной монографии французских правоведов «История прокуратуры»: Histoire du parquet / Sous la dir. J.‐M. Carbasse. Paris, 2000. P. 23–219.

96

См.: Русский дипломат во Франции (Записки Андрея Матвеева) / Публ. И. С. Шарковой; под ред. А. Д. Люблинской. Л., 1972.

97

Там же. С. 204.

98

Муравьев Н. В. Прокурорский надзор. С. 268–269.

99

См.: Павлов-Сильванский Н. П. Проекты реформ в записках современников Петра Великого: опыт изучения русских проектов и неизданные их тексты. 2‐е изд. М., 2000. С. 257–260.

100

См.: Там же. С. 100–103; Веретенников В. И. Очерки истории. С. 33–36.

101

Об истории разработки закона «Должность генерала-прокурора» наиболее подробно см.: Серов Д. О. Фискальская служба и прокуратура. С. 195–215.

102

В этом отношении особенно показательны безуспешные попытки К. Петерсона отыскать аналог Юстиц-коллегии в судебной системе Швеции начала XVIII в. (Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. Р. 307–311).

103

Подробнее см.: Серов Д. О. Зарождение судебного управления в России при Петре I // Известия высших учебных заведений. Правоведение. 2009. № 5. С. 173–180.

104

Petschauer P. The Philosopher. Р. 486.

105

По этому поводу см. в первую очередь: Tering A. Über die Juristenausbilding. S. 28–56. К примеру, из числа лиц, занимавших судейские должности в Лифляндском надворном суде в 1630–1700 гг., 20 человек прошли обучение в университете в Упсале, 15 — в Лейдене, 10 — в Кенигсберге, столько же — в Йене и Хельмштедте. Девять будущих судей надворного суда отучились в университете в Ростоке, семеро — в Дерпте, шестеро — во Франкфурте-на-Одере и в Альтдорфе, пятеро — в Лейпциге, четверо — в Або (Ibid. S. 34).

106

Brevern G. Zur Geschichte der Familie von Brevern. Berlin, 1878. Bd. 1. S. 25–26, 34, 36, 40.

107

Законодательные акты Петра I. С. 220.

108

РГАДА. Ф. 248. Кн. 377. Л. 287; Кн. 1886. Л. 229 об. — 230; Erik-Amburger-Datebank: Ausländer im vorrevolutionären Russland, Ernst Friedrich Krompein, oid: 71404 (http://88.217.241.77/amburger/; 04.12.2007).

109

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1882. Л. 39; Балакирева Л. М. Судебная реформа Петра I. С. 165, 175.

110

Peterson C. Användningen. S. 381.

111

Петухов Е. В. Императорский Юрьевский, бывший Дерптский, университет за сто лет его существования (1802–1902): исторический очерк. Юрьев, 1902. Т. 1. С. 87–88.

112

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 20 об.

113

Имя Э. Кромпейна («Эрiст Фрiдрiх КромъпеÏн») как составителя обозначено на титульном листе типографского издания «Краткого изображения процесов…» редакции 1712 г. На то, что Эрнст Кромпейн мог быть еще и составителем проекта Артикула воинского, впервые указал П. О. Бобровский (Бобровский П. О. Военные законы Петра Великого в рукописях и первопечатных изданиях: историко-юридическое исследование. СПб., 1887. С. 10, 52). Это предположение Петра Бобровского оказалось подтверждено опубликованным в 1930 г. авторитетным свидетельством Г. Фика (Heinrich Fick) (Cederberg A. R. Heinrich Fick: Ein Beitrag zur Russischen Geschichte des XVIII. Jahrhunderts. Beilage 4 // Acta et Commentationes Universitas Tartuensis. Tartu — Dorpat, 1930. Bd. 17. S. 98). Рекомендуя Петру I в [1719 г.] назначить Э. Кромпейна на более высокую должность, Генрих Фик аттестовал его как «добросовестного и ученого мужа, досконально знающего судебные, полицейские и фискальские дела» (Ibid.).

114

ПСЗ. Т. 32. № 24975. С. 75–84.

115

Впервые опубликовано: Институты государства и права в их историческом развитии: сб. науч. статей / под ред. Т. Е. Новицкой. М., 2012. С. 139–160.

116

Сперанский М. М. Руководство к познанию законов. СПб., 2002. С. 128.

117

Магистерские и докторские диссертации, защищенные на юридических факультетах университетов Российской империи (1755–1918): Библиографический указатель / Сост. Г. Г. Кричевский. Ставрополь, 1998. С. 119.

118

Латкин В. Н. Законодательные комиссии. С. 21–44.

119

Зерцалов А. Н. Замечания на книгу В. Н. Латкина «Законодательные комиссии в России в XVIII ст.: историко-юридическое исследование». Т. 1 // Чтения в Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1888. Кн. 1. С. 16–18.

120

Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат в царствование Петра Великого // История Правительствующего Сената за двести лет 1711–1911 гг. СПб., 1911. Т. 1. С. 317–319; Померанцев М. С. Генерал-рекетмейстер и его контора в царствование Петра Великого // Русский архив. 1916. Кн. 2. Вып. 5–6. С. 244–246.

121

Маньков А. Г. Использование в России. С. 112–126; Он же. Проект. С. 157–166; Он же. Крепостное право и дворянство в проекте Уложения 1720–1725 гг. // Дворянство и крепостной строй России XVI–XVIII вв.: Сб. статей. М., 1975. С. 159–180.

122

Бабич М. В. Государственные учреждения XVIII в.: Комиссии петровского времени. М., 2003. С. 130–133, 270–274; Томсинов В. А. Юридическое образование. С. 39–44.

123

Шершеневич Г. Ф. История кодификации гражданского права в России // Ученые записки Императорского Казанского университета. 1899. Кн. 2. С. 69–70; Омельченко О. А. Кодификация права в России в период абсолютной монархии (вторая половина XVIII века): Учеб. пособие. М., 1989. С. 8–10. Вместе с тем в более современных обзорах систематизации российского законодательства XVIII в. Комиссия и ее труды оказались либо вовсе не упомянуты, либо упомянуты одной строкой (см.: Юртаева Е. А. История систематизации законодательства в России // Систематизация законодательства в Российской Федерации. СПб., 2003. С. 265; Ефремова Н. Н. Развитие и систематизация источников судебного права Российской империи (XVIII — первая половина XIX в.) // Российский юридический журнал. 2008. № 3. С. 120–125).

124

Замуруев А. С. Основы российской государственности в проекте Уложения 1723–1726 гг. // Российская государственность: история и современность: Сб. науч. трудов. СПб., 1992. С. 8–10; Он же. Совершенствование юридических основ российского абсолютизма в 20‐х годах XVIII в. // Российский менталитет: история и современность: Сб. науч. трудов. СПб., 1993. С. 17–23; Он же. Приемы и методы кодификации при подготовке проекта Уложения Российского государства в 20‐е годы XVIII века (на примере глав о противоцерковных преступлениях) // Вспомогательные исторические дисциплины. СПб., 1994. Т. 25. С. 117–126.

125

Публикацию полного текста названной диссертации см.: Замуруев А. С. Проект. С. 156–366.

126

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 340–345; Idem. Användningen. S. 369–404.

127

Законодательные акты Петра I. С. 41.

128

Розыскать накрепко. С. 202.

129

Законодательные акты Петра I. С. 369.

130

Серов Д. О. Судебная реформа Петра I: историко-правовое исследование. М., 2009. С. 144–148. См. также: Томсинов В. А. История русской политической и правовой мысли X–XVIII века. М., 2003. С. 168–174.

131

Крупнейшим вкладом в изучение темы о шведском влиянии на государственные преобразования в России конца 1710‐х — начала 1720‐х гг. на сегодня следует признать диссертацию К. Петерсона «Административная и судебная реформы Петра Великого: шведские образцы и процесс их адаптации», защищенную в ноябре 1979 г. на юридическом факультете Стокгольмского университета и изданную в том же году в виде упомянутой монографии. Новейшее автореферативное изложение материалов этого исследования см.: Петерсон К. Реформы Петра I в сфере государственного управления и их шведские прототипы // Полтава: судьбы пленных и взаимодействие культур. М., 2009. С. 257–271.

132

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 343.

133

Hermann’s von Brevern Leben // Archiv für die Geschichte Liv-, Est- und Kurlands / Hrsg. F. G. Bunge. Dorpat, 1847. Bd. 5. S. 250.

134

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1883. Л. 155.

135

Законодательные акты Петра I. С. 73–74.

136

Замуруев А. С. Проект. С. 182–183.

137

РГАДА. Ф. 248. Кн. 660. Л. 231–231 об.; публикацию документа см.: Законодательные акты Петра I. С. 85–86.

138

Достойно упоминания, что в 1720‐х гг. термин «уложенная комиссия» не использовался. Сама Комиссия 1720 года именовала себя в делопроизводстве громоздко: «Обретающиеся члены у сочинения Уложения» или «Учрежденные при сочинении Российского уложения члены».

139

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 1, 204 об.

140

В подобных случаях в книге протоколов делалась стереотипная запись: «Оным собранием сочинения не было, для того что в собрании были не все».

141

Далее из текста исключены биографии этих иностранцев, почти дословно повторенные автором в публикуемой выше статье «„Быть по маниру шведскому…“: сценарии заимствования иностранных государственных и правовых институтов в ходе проведения реформ Петра I». — Примеч. сост.

142

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 84. Л. 382–382 об.; Ф. 286. Кн. 74. Л. 122.

143

Там же. Ф. 248. Кн. 50. Л. 745 об.

144

Новейшую сводку биографических сведений о В. Н. Зотове, С. Т. Клокачеве и И. Н. Плещееве см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. М., 2008. С. 43–44, 47, 64.

145

В п. 14 подметного письма о работе Вышнего суда и императорского Кабинета, достигшего в ноябре 1724 г. рук Петра I и весьма его заинтересовавшего, утверждалось, что «крестьянской сын» А. С. Сверчков, будучи в 1712 г. взят в рекруты, находясь с полком в Москве, дезертировал, после чего сумел устроиться подьячим в сенатскую канцелярию (РГАДА. Ф. 16. № 179. Л. 5). Никаких последствий для карьеры Авраама Сверчкова это письмо, впрочем, не имело.

146

РГАДА. Ф. 248. Кн. 648. Л. 109–109 об.

147

РГАДА. Ф. 248. Кн. 660. Л. 233.

148

Там же. Кн. 1887. Л. 173–173 об.

149

Помимо участия в законопроектной работе, Э. Кромпейн занимался также переводами со шведского на немецкий язык шведских нормативных актов (РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 50 об., 51, 53 об., 194).

150

Уже в протоколе первого заседания Комиссии от 31 августа 1720 г. было отмечено, что Г. Бреверн «тяжко заболел каменной болезнию и для того быть не может» (РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 1).

151

Brevern G. Zur Geschichte. S. 52.

152

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 59 об.

153

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 4 (Приложение).

154

Там же. Л. 27 об.

155

Подробнее об этом см.: Томсинов В. А. История русской политической и правовой мысли. С. 64–67.

156

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 2.

157

Там же. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 61.

158

Там же. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 180 об.; публикацию документа см.: Законодательные акты Петра I. С. 140.

159

Там же. Л. 198.

160

Там же. Л. 201 (Приложение).

161

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1939. Л. 131–131 об.

162

Там же. Кн. 660. Л. 238–239.

163

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 35 (Приложение).

164

Peterson C. Användningen. S. 388, 390.

165

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 3 (Приложение).

166

Замуруев А. С. Проект. С. 200.

167

В справке Уложенной комиссии от марта 1723 г. подобная структура Уложения 1649 года описывалась следующим образом: «…В прежнем Уложенье судебные процесы были в таком порядке: где о суде, в том месте и о креминальных и о вотчинных и других делах упомянулось» (РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 58 об.).

168

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 48 об. — 49 (Приложение).

169

Там же. Л. 58 об.

170

Peterson C. Användningen. S. 388–389. Развернутое (по главам) сопоставление композиции датского Уложения 1683 г. и проекта Уложения Российского государства 1723–1726 гг. см. в приложении 1 к данной статье (Ibid. S. 401–404). Как явствует из сведений, приведенных К. Петерсоном, в датском Уложении 1683 г. процессуальные нормы оказались рассредоточены в нескольких главах книги 1 «О праве и персонах права» (Ibid. S. 401–402).

171

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 49 (Приложение).

172

Латкин В. Н. Законодательные комиссии. С. 44; Замуруев А. С. Проект. С. 213.

173

Публикацию перечня книг и основных глав проекта Уложения 1723–1726 гг. см. в приложении к статье А. Г. Манькова 1971 г., а публикацию полного перечня книг и глав — в приложении 3 к диссертации А. С. Замуруева (Маньков А. Г. Проект. С. 164–166; Замуруев А. С. Проект. С. 360–366).

174

См.: РГАДА. Ф. 342. Кн. 33. Ч. 1.

175

См.: Там же. Ч. 2.

176

Там же. Л. 91–112, 398–406 об.

177

Замуруев А. С. Проект. С. 313.

178

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 9. Ч. 1. Л. 3, 4, 24 об., 32 об., 35, 41, 48 об. — 49, 58 об. — 59, 201 (подлинник).

179

Впервые опубликовано: Правящие элиты и дворянство России во время и после петровских реформ (1682–1750): сб. ст. / отв. сост. Н. Н. Петрухинцев, Л. Эррен; отв. ред. серии А. В. Доронин. М., 2013. С. 103–121.

180

Согласно ст. 1 декрета «О суде» от 24 ноября 1917 г. (Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства РСФСР. 1917. № 4. Ст. 50).

181

Причины, по которым должность сенатора оказалась не внесена в Табель о рангах, не взялся объяснить даже С. М. Троицкий, отметивший лишь, что отсутствие этой должности в проекте Табели не вызвало в 1721 г. возражения у самих сенаторов (Троицкий С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XVIII в.: формирование бюрократии. М., 1974. С. 85).

182

Особенно недостаточной видится сумма изысканий по истории Сената второй половины XIX — начала XX в.

183

Магистерские и докторские диссертации. С. 23.

184

Иванов П. И. Сенат при Петре Великом // Журнал Министерства юстиции. 1859. Т. 1. Кн. 1. С. 34–70; Петровский С. А. О Сенате в царствование Петра Великого: историко-юридическое исследование. М., 1875 (то же: Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. М., 1876. Кн. 3); Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 47–345; Анпилогов Г. Н. Сенат при Петре I // Исторический журнал. 1941. № 4. С. 40–49; Wittram R. Peter I: Czar und Kaiser: Zur Geschichte Peters des Großen in seiner Zeit. Göttingen, 1964. Bd. 2. S. 105–112; Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 28–41, 240–258.

185

Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 122–129; Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 29–30, 243–245; Bushkovitch P. Peter the Great: The Struggle for Power. 1671–1725. Cambridge University Press, 2001. P. 303–305.

186

Мурзанов Н. А. Список сенаторов. 22 февраля 1711 — 15 января 1911 // История Правительствующего Сената за двести лет. 1711–1911. СПб., 1911. Т. 5. С. 109–161.

187

Законодательные акты Петра I. С. 288.

188

Сводные данные о сенаторских назначениях за отмеченный период см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 265. Уместно заметить, что Н. А. Мурзанов ошибочно включил в число сенаторов первой четверти XVIII в. А. Г. Головкина (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 122). В действительности подписи Александра Головкина не встречается ни в одном из сенатских документов 1711–1725 гг. Кроме того, о назначении в Сенат ни словом не упомянуто в развернутом показании А. Г. Головкина о службе от 12 марта 1756 г. (см.: АВПРИ. Ф. 2. Оп. 2/1. № 1933. Л. 5–7 об.).

189

Законодательные акты Петра I. С. 197.

190

Неясной остается точная дата определения в сенаторы Г. Ф. Долгорукова, указа о чем выявить к настоящему времени не удалось. По ошибочным сведениям Н. А. Мурзанова, Григорий Долгоруков вошел в число сенаторов в декабре 1717 г. (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 125). Между тем в сенатских актах 1718–1720 гг. подписи Григория Федоровича автору встретить не довелось. Подпись Г. Ф. Долгорукова начала фигурировать в сенатских документах лишь в 1721 г., каковой год и следует, думается, считать временам его назначения в Сенат. Как явствует из записной книги сенатских указов 1721 г., подпись Григория Долгорукова впервые появилась на сенатском указе от 20 октября 1721 г. (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1887. Л. 333 об.). Подобная дата вполне сообразуется с тем фактом, что до начала 1721 г. Григорий Федорович занимал должность чрезвычайного посла в Польше.

191

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1935. Л. 228. Н. А. Мурзанов ошибочно указал, что Г. Д. Юсупов получил назначение в Сенат 8 февраля 1726 г. (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 161).

192

РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 921. Н. А. Мурзанов ошибочно указал, что главы коллегий были определены к присутствию в Сенате 15 декабря 1717 г. (в момент назначения на должности президентов и вице-президента). Эту же ошибку впоследствии допустил и автор настоящей работы (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 112, 117, 121 и др.; Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 265).

193

Отставка Н. П. Мельницкого — первая и последняя в истории Сената первой четверти XVIII в. — состоялась по именному указу от 27 февраля 1712 г. (Доклады и приговоры, состоявшиеся в Правительствующем Сенате в царствование Петра Великого / Под ред. Н. В. Калачова. СПб., 1882. Т. 2. Кн. 1. С. 133). Примечательно, что, несмотря на то что увольнение Назария Мельницкого было осуществлено «для ево старости и болезни», он прожил еще по меньшей мере 10 лет. По сенатскому указу от 19 февраля 1722 г., Назарию Петровичу было дозволено не являться на смотр дворян в Москву «для совершенной ево старости» (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1889. Л. 40 об.).

194

Впрочем, по данным Е. В. Анисимова, Д. К. Кантемир перестал фактически принимать участие в заседаниях Сената по состоянию здоровья уже с середины 1722 г. (Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 243).

195

Сенаторская карьера И. А. Мусина-Пушкина продлилась до самой его отставки с государственной службы, последовавшей в 1726 г. Примечательно, что сравнительно незадолго до отставки, 5 июля 1725 г., Иван Мусин-Пушкин успел получить назначение на ответственный пост главы Московской конторы Сената (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1944. Л. 29).

196

Точных сведений о возрасте Н. П. Мельницкого не удалось выявить ни в литературе, ни в архивных источниках. Принимая во внимание, что в челобитной от июня 1717 г. Назарий Мельницкий указал, что начал службу в 1663/64 г., возможно предположить, что родился он не позднее конца 1640‐х гг. (РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 107).

197

Стоит оговорить, что традиционно приводимая в литературе дата рождения В. А. Апухтина — 1661 г. — не нашла документального подтверждения. Сам Василий Апухтин в январе 1722 г. показал, что «от роду ему шесдесят пять лет, шестой год» (РГАДА. Ф. 286. Кн. 32. Л. 225 об.). Таким образом, временем рождения Василия Андреевича следует считать 1656 г.

198

Время рождения Я. Ф. Долгорукова в литературе трактуется различно. Наиболее достоверными в данном случае представляются сведения «Походного журнала» Петра I, в котором указано, что Яков Долгоруков скончался в июне 1720 г. в возрасте 70 лет (Походный журнал 1720 года. СПб., 1855. С. 25).

199

О времени рождения М. В. Долгорукова в источниках содержатся разноречивые указания. В надгробной надписи на могиле Михаила Долгорукова отмечено, что он скончался 21 ноября 1750 г., «а жития его было 83 года и 7 дней» (Снегирев И. М. Богоявленский монастырь в Москве на Никольской улице // Русские достопамятности. М., 1877. Т. 2. С. 50). В то же время в июне 1718 г. во время переписи жителей Санкт-Петербургского острова Санкт-Петербурга служитель Михаила Владимировича заявил, что «господину моему… 49 лет» (РГАДА. Ф. 26. Оп. 1. Кн. 8451–8662. Л. 371). Наконец, в январе 1722 г. сам М. В. Долгоруков, прибыв на смотр дворян, показал себе «пятдесят третей год» (Там же. Ф. 286. Кн. 32. Л. 46 об.). Основываясь на изложенном, датой рождения Михаила Долгорукова следует, думается, с уверенностью признать 1669 г.

200

Общепринятая дата рождения П. А. Толстого — 1645 г. — неточна. Как удалось установить по материалам отмеченной переписи жителей Санкт-Петербургского острова 1718 г., реальным временем рождения Петра Толстого оказался 1653 г. (РГАДА. Ф. 26. Оп. 1. Кн. 8451–8662. Л. 336).

201

Как открылось из материалов все той же переписи 1718 г., действительной датой рождения П. П. Шафирова явился 1673 г., а не 1669 г., как считалось ранее (РГАДА. Ф. 26. Оп. 1. Кн. 8451–8662. Л. 308).

202

Разумеется, подобные сюжеты заведомо не могут иметь документального подтверждения, здесь возможно основываться лишь на косвенных свидетельствах (каковые в совокупности представляются заслуживающими внимания). В то же время недавно высказанные возражения П. Бушковича по поводу отмеченной версии звучат в большей мере декларативно.

203

Стоит заметить, что А. А. Матвеев являлся не российским графом, а графом Священной Римской империи, каковой титул был пожалован ему австрийским императором Карлом VI в феврале 1715 г. (Любимов С. В. Титулованные роды Российской империи. М., 2004. С. 169).

204

Любимов С. В. Титулованные роды. С. 45.

205

В. Батлер отметил также, что годом ранее, в 1709 г., австрийский император Иосиф I пожаловал П. П. Шафирову титул барона Священной Римской империи (Butler W. E. Shafirov: diplomatist of Petrine Russia // History today. 1973. Vol. 23. № 10. Р. 700).

206

Бабушка Г. И. Головкина Акулина Ивановна (урожденная Раевская) приходилась родной сестрой Прасковье Леонтьевой, бабушке царицы Натальи Кирилловны. Подробнее о генеалогии Гаврилы Головкина см.: Лихачев Н. П. Родопроисхождение дворян Головкиных // Известия Русского генеалогического общества. СПб., 1903. Вып. 2. С. 89–139.

207

О происхождении П. П. Шафирова подробнее см.: Серов Д. О. Заметки к биографии П. П. Шафирова // Study Group on Eighteenth-Century Russia Newsletter. 1993. № 21. P. 57–62. Что касается А. Д. Меншикова, то недавняя попытка Ю. Н. Беспятых связать его происхождение с польско-литовским родом Менжыков представляется не вполне доказательной (Беспятых Ю. Н. Александр Данилович Меншиков: мифы и реальность. СПб., 2005. С. 160–175 и др.).

208

Уместно добавить, что знатностью происхождения не отличался и А. А. Матвеев — внук дьяка и правнук священника. Новейшую сводку данных о приказной службе Сергея Матвеева, деда Андрея Артамоновича, см. в кн.: Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII века (1625–1700): Биографический справочник. М., 2011. С. 345–346.

209

Стоит, правда, иметь в виду, что не обладавший родовым титулом Я. В. Брюс являлся потомком шотландских королей XIV в. (подборку документов по этому поводу см. в материалах дела об оформлении Якову Брюсу диплома на графское достоинство: РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. Д. 162. Л. 30–32, 39).

210

Дворцовые разряды. СПб., 1855. Т. 4. Стб. 454. А вот боярский чин П. М. Апраксин получил лишь 22 января 1710 г., уже после ликвидации Боярской думы (Захаров А. В. Высшие чины государева двора при Петре I (1697–1701) // Cahiers du Monde russe. 2009. Vol. 50. № 2–3. P. 587).

211

ПСЗ. Т. 7. № 4500. С. 281.

212

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 75. Л. 594.

213

Доклады и приговоры. Т. 2. Кн. 1. С. 133.

214

См. развернутую «сказку» В. А. Апухтина о службе от 30 января 1722 г.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 8104. Ч. 1. Л. 58–59.

215

Дворцовые разряды. СПб., 1852. Т. 3. Стб. 875.

216

Подробности этого неординарного события см. в письме Я. Ф. Долгорукова Петру I от 30 июня 1711 г.: РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 13. Л. 415–416; публикацию документа см.: Письма и бумаги. М., 1964. Т. 11. Вып. 2. С. 381–383.

217

Записка Леонтия Магницкого по делу Тверитинова. СПб., 1882. С. 13.

218

Наиболее достоверные и детальные сведения о карьере Я. В. Брюса до 1720 г. см. в подготовленном для его графского диплома авторизованном послужном списке от февраля 1721 г.: РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. Д. 162. Л. 10 об. — 11; публикацию документа см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 247–248.

219

Весьма подробное описание боевых заслуг Ф. М. Апраксина см. в его описании служб 1715 г., подготовленном для оформления диплома на графское достоинство (РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. Д. 98. Л. 18–22 об.).

220

Здесь не учтен Д. К. Кантемир, оценить характер профессионального опыта которого — применительно к российским реалиям — не представилось возможным.

221

В целом об уголовном преследовании представителей высшей бюрократии России первой четверти XVIII в. подробнее см.: Серов Д. О. Высшие администраторы под судом Петра I. Из истории уголовной юстиции России первой четверти XVIII в. // Известия Уральского государственного университета. 2005. № 39. С. 47–63.

222

Без учета Г. А. Племянникова, которого фискальская служба обвинила в 1712 г. в хищении двух артиллерийских орудий, попавших вместо Воронежа в поместье сенатора (Анпилогов Г. Н. Фискалитет при Петре I // Вестник МГУ. Сер. Историко-филологическая. 1956. № 2. С. 71). Дело не получило развития, по-видимому, в связи с кончиной Григория Племянникова, последовавшей 7 июля 1713 г.

223

Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков. М., 1984. С. 97–99; Bushkovitch P. Peter the Great. P. 322–334.

224

Походный журнал 1715 года. СПб., 1855. С. 13. Что касается присяги, из‐за нарушения которой Г. И. Волконскому и В. А. Апухтину прижгли языки, то речь шла о присяге на верность государственной службе, собственноручно написанной Петром I и утвержденной 2 марта 1711 г. (Письма и бумаги. М., 1962. Т. 11. Вып. 1. С. 98). Первое принятие данной присяги (сенаторами и главами губернских администраций) состоялось того же 2 марта 1711 г. в Успенском соборе Московского Кремля (Там же. С. 99). Григорию Волконскому и Василию Апухтину было вменено в вину, по всей очевидности, нарушение ст. 2 присяги — обязательства хранить «правду… в деле государственном». Остается добавить, что 17 августа 1720 г. состоялся указ о высочайшем прощении В. А. Апухтина с выдачей ему копии указа «с прочетом» и с объявлением об этом «при публичном месте» (Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 331).

225

О процессе П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева см.: Серов Д. О. Процесс П. П. Шафирова 1723 г.: юридические аспекты // Псковская судная грамота и российская правовая традиция: труды межрегион. науч. конф. Псков, 1997. С. 66–69; публикацию материалов процесса (в форме пересказа) см.: Иванов П. И. Судное дело над действительным тайным советником бароном Шафировым и обер-прокурором Сената Скорняковым-Писаревым // Журнал Министерства юстиции. 1859. Т. 1. Кн. 3. С. 8–62.

226

РГАДА. Ф. 248. Кн. 300. Л. 263–266.

227

Там же. Кн. 1922. Л. 68–68 об.; более развернутое цитирование приведенного фрагмента см.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 247. Детальное описание несостоявшейся казни П. П. Шафирова см. у Ф.‐В. Берхгольца (Берхгольц Ф.‐В. Дневник. М., 1903. Ч. 3. С. 20–21).

228

РГАДА. Ф. 248. Кн. 300. Л. 331–332 об.

229

Там же. Кн. 1922. Л. 77–77 об. Что касается выплаты внушительного штрафа, то он был внесен Д. М. Голицыным и Г. Ф. Долгоруковым лишь частично (по 500 и 400 рублей). Оставшаяся часть штрафа была прощена, согласно распоряжению Петра I от 15 января 1724 г. (Там же. Кн. 300. Л. 340–345).

230

Об аресте М. М. Самарина Петра I распорядился 6 февраля 1718 г., об аресте П. М. Апраксина — 17 февраля 1718 г., об аресте М. В. Долгорукова — 11 марта 1718 г. (РГАДА. Ф. 5. Кн. 26. Л. 311 об., 318; Ф. 1451. Кн. 7. Л. 294).

231

РГАДА. Ф. 1451. Кн. 7. Л. 304.

232

Весьма содержательную сводку сведений, компрометировавших М. В. Долгорукова, см.: РГАДА. Ф. 6. № 38. Л. 22–22 об.

233

См. список расследовавшихся следственной канцелярией И. И. Дмитриева-Мамонова выявленных фискалами эпизодов преступной деятельности Я. Ф. Долгорукова от 23 декабря 1718 г. и Выписку по его уголовному делу 1718 г.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 51. Л. 49–49 об.; Ф. 11. № 371. Л. 5–8 об. Полное цитирование списка обвинений против Я. В. Долгорукова 1718 г. см.: Петровский С. А. О Сенате. С. 126–127. Примечательно, что Якова Долгорукова обличали не только фискалы, но и его собственные коллеги. Известно, что П. М. Апраксин обвинил Якова Федоровича в получении от Г. Д. Строганова колоссальной взятки в 10 тысяч рублей «под видом займа» (РГАДА. Ф. 285. Кн. 5959. № 42. Л. 11 об.).

234

РГАДА. Ф. 11. № 371. Л. 8 об. Подробнее о процессе см.: Серов Д. О. Малоизвестная страница истории военной юстиции России: процесс Я. Ф. Долгорукова (1718) // Военное прошлое государства Российского: утраченное и сохраненное: матер. всерос. науч. — практ. конф. СПб., 2006. Ч. 3. С. 57–60.

235

Описание состоявшихся 23 июня 1720 г. торжественных похорон Я. Ф. Долгорукова см. в письме А. Э. Девиера А. Д. Меншикову от 30 июня 1720 г., а также в анонимных записках очевидца — сотрудника польского посольства (РГАДА. Ф. 198. № 557. Л. 45–45 об.; Беспятых Ю. Н. Петербург Петра I в иностранных описаниях. Введение. Тексты. Комментарии. Л., 1991. С. 153–154).

236

Петербургский некрополь / Сост. В. И. Саитов. М., 1883. С. 44.

237

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1922. Л. 242 об.

238

На что справедливо указал П. Бушкович (Bushkovitch P. Peter the Great. P. 303–305).

239

Так, на протяжении 1711 г. за М. В. Долгорукова на сенатских указах расписывался Г. А. Племянников («Григорей Племянников и вместо князь Михайлы Долгорукова»: РГАДА. Ф. 248. Кн. 2. Л. 76, 105 об., 122 и др.). П. Бушкович попытался объяснить факт отсутствия подписи Михаила Долгорукова полученным им фронтовым ранением (Bushkovitch P. Peter the Great. P. 304). Между тем из протокола заседания Сената 5 февраля 1724 г. явствует, что назначенный сибирским губернатором М. В. Долгоруков обратился к сенаторам с просьбой направить с ним сына «для подписки дел», поскольку сам он «грамоте не умеет» (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1935. Л. 30). Уместно будет добавить, что и известный старший брат Михаила Владимировича В. В. Долгоруков также не отличался особенной грамотностью: его почерк отличает несвязанность букв, состоящих из прямых черточек (см., например, записку-автограф Василия Долгорукова от 23 марта 1716 г.: Российский государственный военно-исторический архив (далее — РГВИА). Ф. 2583. Оп. 1. Д. 29. Л. 68).

240

Особняком здесь стоит фигура Д. К. Кантемира, которого Петр I привлек к работе в Сенате, вероятно, как признанного интеллектуала и знатока Востока.

241

Впервые опубликовано: Известия Уральского федерального университета. Сер. 2. Гуманитарные науки. 2013. № 4. С. 38–46.

242

См., например: Plavsic B. Seventeenth-Century Chanceries and Their Staffs // Russian Officialdom: The Bureaucratisation of Russian Society from the Seventeenth to the Twentieth Century. Chapel Hill, NC, 1980. P. 19–45; Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. М., 1987; Brown P. How Muscovy Governed: Seventeenth-Century Russian Central Administration // Russian History. 2009. № 36. P. 459–529; Медушевский А. Н. Утверждение абсолютизма в России: Сравнительное историческое исследование. М., 1994. С. 245–290; Троицкий С. М. Русский абсолютизм. С. 155–294; Писарькова Л. Ф. Государственное управление России с конца XVII до конца XVIII века: Эволюция бюрократической системы. М., 2007.

243

Рогожин Н. М. Посольский приказ: Колыбель российской дипломатии. М., 2003. С. 72–91, 96–145; Новохатко О. В. Разряд в 185 году. М., 2007. С. 80–108; Зевакин Е. С. Подьячие Поместного приказа начала XVIII в. (По «скаскам» 1706–09 гг.) // Исторические записки. М., 1941. Т. 11. С. 280–282; Балакирева Л. М. Судебная реформа Петра I. С. 132–164.

244

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. (1625–1700).

245

РГАДА. Ф. 286. Кн. 2. Л. 60–69 об., 72–74, 112–114.

246

Там же. Кн. 203. Л. 17–43, 73–85, 90–102.

247

Троицкий С. М. Материалы переписи чиновников в 1754–1756 гг. как источник по социально-политической и культурной истории России XVIII в. // Археографический ежегодник на 1967 год. М., 1969. С. 132–148.

248

РГАДА. Ф. 248. Кн. 8122. Ч. 1–3; Ф. 286. Кн. 439.

249

Там же. Ч. 3. Л. 1266 об. — 1267.

250

РГАДА. Ф. 286. Кн. 32. Л. 102 об. — 103, 132, 611.

251

См.: Там же. Кн. 2. Л. 55–55 об., 114.

252

РГАДА. Ф. 286. Кн. 2. Л. 68 об.

253

Там же. Л. 113 об.

254

Там же. Л. 73.

255

РГАДА. Ф. 248. Кн. 8122. Ч. 1. Л. 209–209 об.

256

Там же. Ч. 2. Л. 474; Опись высочайшим указам и повелениям, хранящимся в С.‐Петербургском Сенатском архиве за XVIII век / Сост. П. И. Баранов. СПб., 1878. Т. 3. № 8546.

257

РГАДА. Ф. 286. Кн. 203. Л. 17 об.

258

Там же. Ф. 248. Кн. 8122. Ч. 2. Л. 370.

259

Там же. Л. 859.

260

Там же. Кн. 649. Л. 74; Кн. 1932. Л. 45; Кн. 8122. Ч. 2. Л. 301 об. — 302; Опись высочайшим указам. № 10241.

261

Опись высочайшим указам. № 11660.

262

РГАДА. Ф. 286. Кн. 439. Л. 94–94 об.; Опись высочайшим указам. № 8809; Любимов С. В. Родословная князей Ханджери, баронов Черкасовых и баронов Соловьевых // Труды Тульской губернской ученой архивной комиссии. Тула, 1915. Кн. 1. С. 111.

263

РГАДА. Ф. 286. Кн. 32. Л. 103 об.

264

РГАДА. Ф. 248. Кн. 8122. Ч. 1. Л. 184.

265

См.: Опись высочайшим указам. № 11664.

266

РГАДА. Ф. 286. Кн. 203. Л. 34 об.

267

Там же. Л. 102.

268

Там же. Кн. 32. Л. 132.

269

Там же. Кн. 2. Л. 67–67 об.

270

Там же. Кн. 203. Л. 35 об.

271

Впервые опубликовано: Уральский исторический вестник. 2011. № 3. С. 64–72.

272

См., прежде всего: Троицкий С. М. Русский абсолютизм. С. 52–76, 84–87, 89–93, 100–107; Медушевский А. Н. Утверждение абсолютизма. С. 191–204.

273

Доклады и приговоры. СПб., 1880–1901. Т. 1–6 [вып. 1].

274

Дьячий подлинный список 1699 года // ЧОИДР. 1904. Кн. 4. Смесь. С. 27–29; Захаров А. В. Государев двор Петра I: публикация и исследование массовых источников разрядного делопроизводства. Челябинск, 2009. С. 278–309. См. также подготовленные этим же автором сводные персональные данные по материалам боярских списков 1700–1713 гг.: Информационная полнотекстовая система «Боярские списки XVIII в.» / Под ред. А. В. Захарова. URL: http://zaharov.csu.ru/bspisok.pl (дата обращения 13.02.2011).

275

РГАДА. Ф. 138. 1696 г. № 16. Л. 10–11; цитирование приведенного фрагмента в литературе см.: Белокуров С. А. О Посольском приказе // ЧОИДР. 1906. Кн. 3. С. 144–145.

276

Лихачев Н. П. Разрядные дьяки XVI века: опыт исторического исследования. СПб., 1888; Он же. Родственные связи княжеских фамилий с семьями дьяков // Известия Русского генеалогического общества. СПб., 1900. Вып. 1. С. 114–119; Шмидт С. О. О дьячестве в России середины XVI века // Проблемы общественно-политической истории России и славянских стран: Сб. статей. М., 1963. С. 181–190; Зимин А. А. Дьяческий аппарат в России второй половины XV — первой трети XVI в. // Исторические записки. М., 1971. Т. 87. С. 219–286; Павлов А. П. Государев двор и политическая борьба при Борисе Годунове (1584–1605 гг.). СПб., 1992. С. 233–239; Алексеев Ю. Г. У кормила Российского государства: очерк развития аппарата управления XIV–XV вв. СПб., 1998. С. 65–67, 74–78, 159–264, 288–294.

277

Богоявленский С. К. Приказные дьяки XVII века // Исторические записки. М., 1937. Т. 1. С. 220–239; Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. С. 75–80, 90–105, 157–165 и др.; Новохатко О. В. Разряд. С. 80–87, 556–577; Brown P. How Muscovy Governed. P. 505–511, 518–519. См. также интересные наблюдения о дьяческой среде XVII в. в работе С. Б. Веселовского 1912 г., в статьях Б. Плавсика 1980 г. и О. В. Новохатко 2005 г.: Веселовский С. Б. Приказной строй управления Московского государства // Русская история в очерках и статьях. Киев, 1912. Т. 3. С. 181–182; Plavsic B. Seventeenth-Century Chanceries. P. 19–45; Новохатко О. В. Управленцы среднего звена в XVII веке: неформальные контакты служилых по отечеству и приказных // Отечественная история. 2005. № 3. С. 158–167.

278

См., например: Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 150; Демидова Н. Ф. Бюрократизация государственного аппарата абсолютизма в XVII–XVIII вв. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.): Сб. статей. М., 1964. С. 233.

279

Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 189–190.

280

Дьячий подлинный список. С. 28–29.

281

Захаров А. В. Государев двор. С. 387–390.

282

Там же. С. 51.

283

Доклады и приговоры. СПб., 1883. Т. 2. Кн. 2. С. 111–112.

284

Захаров А. В. Государев двор. С. 387–390 — ср. с данными сенатской справки от мая 1715 г. о дьяках, служивших в Москве и в Санкт-Петербурге: РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 793–796 об.

285

Доклады и приговоры. Т. 2. Кн. 2. С. 102, 112; РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 796 об.

286

Захаров А. В. Государев двор. С. 389.

287

Законодательные акты Петра I. С. 296.

288

РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 788, 917; Кн. 648. Л. 172.

289

Там же. Кн. 647. Л. 784; публикацию указа см.: ПСЗ-1. Т. 5. № 2911. С. 158.

290

См.: Доклады и приговоры. СПб., 1887. Т. 3. Кн. 1. С. 181–182, 206, 282; То же. СПб., 1888. Т. 3. Кн. 2. С. 459, 498, 566, 907, 1264.

291

Доклады и приговоры. СПб., 1888. Т. 4. Кн. 1. С. 43, 325; То же. СПб., 1891. Т. 4. Кн. 2. С. 605, 961, 1269.

292

См.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 754, 758, 761, 767, 771, 773, 776, 779, 788, 805, 809; Доклады и приговоры. Т. 5. Кн. 1. С. 92, 143, 227, 234, 257, 261, 263, 378, 508; То же. СПб., 1897. Т. 5. Кн. 2. С. 750, 1006, 1103.

293

Доклады и приговоры. Т. 5. Кн. 1. С. 210, 495.

294

ПСЗ. Т. 5. № 2879. С. 139–140. Новейшее рассмотрение данного закона в литературе см.: Писарькова Л. Ф. Государственное управление. С. 129–131.

295

РГАДА. Ф. 248. Кн. 647. Л. 815, 821, 833, 838, 842.

296

Там же. Л. 859, 864, 870, 872.

297

Законодательные акты Петра I. С. 218. Вопрос об исходной правовой природе заимствованных из Швеции канцелярских «рангов» нуждается в более глубоком осмыслении. По предварительным наблюдениям, означенным «рангам» первоначально были свойственны признаки как чина, так и должности. Исходя из этого, применительно к периоду до издания Табели о рангах для именования нотариуса, актуариуса, etc. представлялось бы более корректным использовать термин «чин-должность». В рамках настоящей статьи эти «ранги» будут обозначаться, однако, более принятым в литературе термином «должность».

298

Там же. С. 217.

299

Публикацию черновых редакций см.: Там же. С. 413–482. Об истории создания Генерального регламента наиболее подробно см.: Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 151–154.

300

Законодательные акты Петра I. С. 435.

301

См.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. Р. 118–122.

302

Н. А. Смирнов, исходя из формально-лингвистического подхода, ошибочно связал перенесение на российскую почву термина «канцелярист» с польским «kancelarzysta», а термина «копиист» — с немецким «copist» (Смирнов Н. А. Западное влияние на русский язык в петровскую эпоху // Сб. ОРЯС. СПб., 1910. Т. 88. № 2. С. 131, 161).

303

Законодательные акты Петра I. С. 63. В литературе о данной записке см.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 253–254.

304

ПСЗ-1. Т. 6. № 3571. С. 182–186.

305

См.: Смирнов Н. А. Западное влияние. С. 273; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. 2‐е изд. М., 1986. Т. 3. С. 593.

306

РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. № 170. Л. 3 об. С. А. Белокуров ошибочно указал, что П. П. Шафиров был пожалован в тайные секретари в 1704 г. (Белокуров С. А. О Посольском приказе. С. 129).

307

РГАДА. Ф. 138. 1695 г. № 3. Л. 2.

308

См.: Письма и бумаги. М.; Л., 1950. Т. 9. Вып. 1. С. 295.

309

Белокуров С. А. О Посольском приказе. С. 129.

310

РГАДА. Ф. 160. 1708 г. № 2. Л. 54.

311

Там же. 1711 г. № 10. Л. 9; Белокуров С. А. О Посольском приказе. С. 129–130.

312

Wittram R. Peter I. S. 109.

313

Законодательные акты Петра I. С. 197.

314

РГАДА. Ф. 160. 1712 г. № 19. Л. 39 об.

315

Законодательные акты Петра I. С. 417.

316

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1885. Л. 242.

317

Там же. Кн. 647. Л. 874, 876, 880, 884, 887, 890, 898, 906, 911, 914, 924; Кн. 42. Л. 92 об.

318

Там же. Кн. 648. Л. 7, 27, 109, 172, 249, 264, 341, 451, 543; Кн. 1882. Л. 56, 135, 161, 167; Кн. 1884. Л. 15 об., 17; Ф. 138. 1719 г. № 1. Л. 2.

319

Там же. Ф. 248. Кн. 649. Л. 59, 69, 74, 128, 219, 262, 383, 444, 482, 508, 540, 561, 590, 595, 625, 641, 651; Кн. 1885. Л. 132, 182, 185 об., 242; Кн. 1886. Л. 115 об., 118, 199, 326.

320

Там же. Кн. 198. Л. 8; Кн. 650. Л. 24, 27, 61, 66, 118, 185, 338, 341, 396, 432; Кн. 1887. Л. 90 об., 109, 168 об., 202.

321

Там же. Кн. 1889. Л. 34 об. — 35, 122, 122 об., 130 об. — 131, 175 об.

322

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1889. Л. 279.

323

Водарский Я. Е. Из истории создания Главного магистрата // Вопросы социально-экономической истории и источниковедения периода феодализма в России: Сб. статей. М., 1961. С. 112.

324

Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 190.

325

РГАДА. Ф. 248. Кн. 648. Л. 666, 668; Бабич М. В. Государственные учреждения. М., 2003. С. 425.

326

Законодательство Петра I. М., 1997. С. 396, 401.

327

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1950. Л. 47.

328

Протоколы, журналы и указы Верховного Тайного Совета. 1726–1730 гг. Т. 3 // Сб. РИО. СПб., 1888. Т. 63. С. 241.

329

Очевидным (хотя и запоздалым) отголоском мартовских обсуждений 1727 г. явилась челобитная, поданная в августе 1728 г. секретарем из бывших дьяков А. Ижориным. В означенной челобитной Антон Ижорин просил определить его дьяком в Олонец, мотивируя это тем, что «в прошлых годех в городе Олонце… были дьяки, а ныне на Олонце… дьяка не имеетца» (РГАДА. Ф. 248. Кн. 702. Л. 291 об.). Насколько удалось установить, челобитная А. Ижорина осталась без удовлетворения.

330

Там же. Кн. 649. Л. 74; Кн. 1889. Л. 647 об.; Кн. 1932. Л. 45.

331

Надгробные надписи, находящиеся в Никитском московском девичьем монастыре // Древняя российская вивлиофика. М., 1791. Ч. 19. С. 371.

332

Впервые опубликовано: Проблемы истории России: сб. науч. тр. Вып. 9. Россия и Запад в переходную эпоху от Средневековья к Новому времени. Екатеринбург, 2011. С. 143–154.

333

Новейший обзор литературы по истории фискальской службы России см.: Серов Д. О. Судебная реформа Петра I. С. 108–110.

334

Серов Д. О. Из истории кадровой политики Петра I: фискал-еретик Михаил Косой // Проблемы истории местного управления Сибири конца XVI–XX веков: матер. III регион. науч. конф. Новосибирск, 1998. С. 166–175. См. также статьи о руководителях службы в биографических справочниках: Комолов Н. А. Губернатор Мякинин Алексей Антонович // Воронежские губернаторы и вице-губернаторы. 1710–1917: историко-биографические очерки. Воронеж, 2000. С. 64–65; Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 50, 60–61.

335

Доклады и приговоры. СПб., 1880. Т. 1. С. 28, 279. По неясной причине именной указ от 29 мая 1711 г. о новом назначении Я. В. Былинского был получен в Сенате лишь 15 сентября 1711 г. После освобождения от должности обер-фискала Яков Былинский вернулся к месту прежней службы в Преображенский приказ.

336

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1944. Л. 30; Кн. 1947. Л. 17. С. Кузодавлев был освобожден от должности обер-фискала «за тяшкою ево животною болезнию».

337

Анпилогов Г. Н. Фискалитет при Петре I // Вестник МГУ. Сер. Историко-филологическая. 1956. № 2. С. 65.

338

Доклады и приговоры. Т. 1. С. 279.

339

Доклады и приговоры. СПб., 1883. Т. 2. Кн. 2. С. 104.

340

См. исковую челобитную Г. С. Богданова от января 1704 г.: РГАДА. Ф. 282. Оп. 1. № 2335. Л. 34. Как было констатировано 1 декабря 1703 г. при осмотре потерпевшего Л. Г. Шурупова в Белевской приказной избе (перемышльский воевода фиксировать следы истязаний отказался), «на нем, Лукьяне, на спине рупцы многие богровы и на спине и на брюхе пятны красные. А сказал он, Лукьян: те де рупцы на нем, Лукьяне, от бою, как он, Михайла [Желябужский] бил ево плетми и… кнутом. А пятны де от огня, как де он, Михайла, у того бою жех ево, Лукьяна, сам огнем, салною свечею» (Там же. Л. 68).

341

Уместно заметить, что устройство М. В. Желябужским домашнего застенка напрямую подпадало под действие сразу нескольких статей Уложения 1649 г. — в первую очередь ст. 88 гл. 21‐й, по которой частным лицам воспрещалось производить дознание даже в отношении вора, задержанного с поличным (Российское законодательство X–XX вв. / Под ред. А. Г. Манькова. М., 1985. Т. 3. С. 245).

342

Доклады и приговоры. СПб., 1892. Т. 5. Кн. 1. С. 342.

343

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1889. Л. 253 об., 454 об.

344

Желябужский И. А. Записки // Записки русских людей. События времен Петра Великого. СПб., 1841. С. 98; Жизнь князя Бориса Ивановича Куракина, им самим описанная // Архив князя Ф. А. Куракина. СПб., 1890. Кн. 1. С. 270.

345

РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 75.

346

Там же. Ф. 26. Оп. 2. № 6. Л. 201.

347

См. судное дело Д. И. Новикова 1710–1711 гг.: РГАДА. Ф. 248. Оп. 106. № 20. 22 декабря 1711 г. Сенат приговорил Д. И. Новикова к наказанию кнутом и штрафу в 1400 рублей (РГАДА. Ф. 248. Оп. 106. № 20. Л. 165–165 об.).

348

См. Записную книгу фискальских доношений 1713 г.: РГАДА. Ф. 248. Оп. 106. № 89. Ср. сходные данные С. Е. Шестакова об авторстве фискальских доношений, поступивших в 1712–1715 гг. в царский Кабинет (Шестаков С. Е. Формирование института гражданских фискалов в России в первой трети XVIII в. // Реформы в России XVI–XIX вв.: Сб. науч. трудов. М., 1992. С. 106).

349

Письма и бумаги. М., 1992. Т. 13. Вып. 1. С. 130; М., 2003. Т. 13. Вып. 2. С. 50, 128. Показательно, что М. В. Желябужскому за все время его пребывания в должности обер-фискала Петр I не направил ни единого послания.

350

В литературе наиболее подробно о «деле фискалов» см.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I (1722–1725 гг.): историко-правовой очерк. Новосибирск, 2002. С. 111–125; Он же. Фискалы на эшафоте // Родина. 2007. № 11. С. 75–79.

351

РГАДА. Ф. 273. Кн. 273. Л. 664–682.

352

Там же. Л. 690–691 об.

353

РГАДА. Ф. 273. Кн. 273. Л. 328, 440.

354

Там же. Ф. 273. Кн. 273. Л. 718–718 об., 720, 730. Факт смерти М. В. Желябужского от последствий наказания был удостоверен заключением двух лекарей из Медицинской канцелярии (Там же. Л. 730 об.). Кто знает, может, вспоминал Михаил Васильевич, умирая в колодничьей палате Адмиралтейской коллегии, как он жег сальной свечой крестьянина Лукьяна Шурупова?

355

Подробности военной карьеры А. А. Мякинина см. в его пространном авторизованном послужном списке от декабря 1720 г.: РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. № 48. Л. 23–26 об. (публикацию документа см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 241–246). Уместно заметить, что в этом послужном списке Алексей Мякинин указал, что начал службу «из житья». Однако в подготовленном в канцелярии Сената в 1712 г. списке жильцов ни А. А. Мякинин, ни его отец не упомянуты (см.: Доклады и приговоры. Т. 2. Кн. 2. С. 108–110).

356

РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. № 48. Л. 24–24 об.

357

Письма, указы и заметки Петра I // Сб. РИО. СПб., 1873. Т. 11. С. 450. О деятельности А. А. Мякинина как главы переписной канцелярии подробнее см.: Анисимов Е. В. Податная реформа Петра I. Введение подушной подати в России 1719–1728 гг. Л., 1982. С. 84, 127–128, 170–172 и др.

358

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1891. Л. 5 об.

359

Там же. Л. 7.

360

Законодательные акты Петра I. С. 258.

361

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1927. Л. 93. Далее из текста исключена биография М. А. Косого, более подробно изложенная в отдельной работе Д. О. Серова «М. А. Косой — каменщик, еретик, обер-фискал», также публикуемой в данном сборнике ниже. — Примеч. сост.

362

Анисимов Е. В. Податная реформа. С. 92–93.

363

Протоколы, журналы и указы. Т. 3 // Сб. РИО. СПб., 1888. Т. 63. С. 688–692.

364

Бумаги Кабинета министров императрицы Анны Иоанновны. 1731–1740 гг. Т. 3 // Сб. РИО. Юрьев, 1900. Т. 108. С. 453.

365

Бумаги Кабинета министров. Т. 11 // Сб. РИО. Юрьев, 1912. Т. 138. С. 87.

366

Впервые опубликовано: Отечественные записки. 2012. № 4. С. 247–251.

367

Подробнее см.: Okenfuss M. Russian students in Europe in the age of Peter the Great // The Eighteenth Century Russia. Oxford, 1973. P. 131–145.

368

См. в частности: Кротов П. А. Гардемарины Петра I во Франции (из истории русско-французских культурных связей) // Исследования по русской истории: Сб. статей. СПб.; Ижевск, 2001. С. 256–266.

369

РГАДА. Ф. 138, 1701 г. № 52. Л. 2.

370

О судьбе П. В. Посникова наиболее детально см.: Цветаев Д. В. Медики в Московской России и первый русский доктор: историко-биографический очерк. Варшава, 1896. С. 22–39. Публикацию современного перевода университетского диплома Петра Посникова см.: Там же. С. 55–60.

371

РГАДА. Ф. 138. 1701 г. № 52. Л. 2 об.

372

О карьере И. М. Волкова и В. Т. Посникова см.: Белокуров С. А. О Посольском приказе. С. 125, 126–127; Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII века (1625–1700). С. 120, 449.

373

Богословский М. М. Петр I. Материалы для биографии. М., 2007. Т. 4. С. 326.

374

РГАДА. Ф. 158. Оп. 1. № 58. Л. 10–11 (1702 г.).

375

Новейшую сводку биографических сведений о П. В. Курбатове см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. С. 52–53.

376

Челобитная П. В. Курбатова от 15 января 1704 года

Державнейший царь государь милостивейший

Вашему царского величествия всепокорне доношу, что, по вашему величествия указу, был я, нижеимянованный нижайший ваш раб, в Галандии с вашим царского величества послом с околничим с Андреем Артемоновичем Матвеевым у ваших великого государя дел. И в бытность тогдашную поучился отчасти цесарского языка и потом взят к Москве. И ныне, по вашему ж величествия всемощному указу, посылаюсь во Францыю и во иные евпропские християнския государства при господах при Иване да при Александре Гавриловичах Головкиных, туда вашим же царского величества указом для свободных наук посланных. При котором случае и я желаю оной цесарской язык изучить в совершенство, и дабы тем впредь вашему величествию удобнее служити возмог. Но токмо на то ученье, паче же на далной и трудной проезд не имею пожитку. Сего ради прошу вас, всемилостивейшаго царя и государя, да повелит ваше величествие по своей государской милости на проезд розными государствы и для тамошняго жития и пропитания и вышеобъявленной науки дать мне ваше великого государя жалованье против моей братьи.

генваря 15 дня 1704‐го году Вашего величествия нижайший раб

Петр Курбатов

РГАДА. Ф. 158. Оп. 1, 1702 г. № 58. Л. 31 (подлинник; автограф).

377

Там же. Л. 31, 33.

378

О М. П. Аврамове подробнее см.: Серов Д. О. Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск, 1996. С. 69–98.

379

В чем именно состояли занятия М. П. Аврамова «живописной наукой» и в каком учебном заведении они проходили, установить к настоящему времени не удалось. Единственное известие на этот счет довелось встретить в росписи голландских долгов Михаила Петровича, приложенной к их совместной с П. В. Курбатовым челобитной от декабря 1702 г. В этом документе среди кредиторов Михаила Аврамова оказался упомянут «живописец иноземец Фридерик Шалк», у которого подьячий учился «живописному художеству» (РГАДА. Ф. 138. № 41. Л. 1 об. (1702 г.)). Таким образом, занятия М. П. Аврамова живописью проходили, вероятнее всего, в форме частных уроков. Сам же факт, что тяготение к познанию «свободных наук» проявили канцелярские служащие именно посольства в Голландии, видится неслучайным. Не вызывает сомнений, что образовательные инициативы Петра Курбатова и Михаила Аврамова оказались поддержаны их непосредственным начальником — первым постоянным российским послом в Голландии, известным своей просвещенностью, окольничим А. А. Матвеевым (впоследствии действительным тайным советником, графом и сенатором).

380

РГАДА. Ф. 50. № 11. Л. 1, 2–2 об. (1706 г.).

381

Там же. № 25. Л. 1 (1701 г.). В более поздней совместной челобитной от декабря 1702 г. Петр Васильевич и Михаил Петрович более пространно поведали о том, как невозможно было прожить в Голландии на посольское жалованье «за великою там дороговизною как в съестных харчах, так в нанимании дворов и подвод» (Там же. Ф. 138. № 41. Л. 1 (1702 г.)).

382

РГАДА. Ф. 248. Кн. 8122. Ч. 2. Л. 642.

383

Российский государственный исторический архив. Ф. 1343. Оп. 29. № 10746. Л. 14 об. — 16. Судя по всему, благодаря инициативе и сведениям, предоставленным П. А. Курбатовым, его бывший сослуживец по Московскому архиву Коллегии иностранных дел Д. Н. Бантыш-Каменский поместил в свой знаменитый «Словарь достопамятных людей Русской земли» вполне подробную и на редкость достоверную биографическую статью о П. В. Курбатове (см.: Бантыш-Каменский Д. Н. Словарь достопамятных людей Русской земли. М., 1836. Ч. 3. С. 130–132).

384

Впервые опубликовано: Quaestio Rossica. 2019. № 3. C. 801–817.

385

Письма и бумаги. М., 1956. Т. 10. С. 328.

386

Stäehlin J. von. Originalanekdoten von Peter der Grossen: Aus dem Munde angeschener Personen zu Moskau und Petersburg. Leipzig, 1785. S. 397. [Со ссылкой на свидетельство В. Геннина Я. Штелин привел «анекдот» № 97 (о реакции Петра I на кончину царевича Петра Петровича) (Stäehlin J., von. Originalanekdoten von Peter der Grossen. S. 276–279). «Анекдот» этот представляется явственно недостоверным — как по приведенным в нем реалиям, так и по заведомой невозможности для В. Геннина быть осведомленным об описанных событиях.]

387

[Helbig G.‐A. von.] Russische Günstlinge. Tübingen, 1809. S. 127.

388

Гамель И. Х. Описание Тульского оружейного завода в историческом и техническом отношении. М., 1826. С. 66.

389

Lück A. Georg Wilhelm Henning. Ein Siegener als Organisator der sibirischen Eisenindustrie zur Zeit Peters des Großen // Siegerland. Siegen, 1972. Bd. 49. S. 10.

390

Lück A. Georg Wilhelm Henning. S. 10–11.

391

[Публикацию названного прошения В. Геннина (вместе с тогдашним переводом на русский язык) впервые осуществил в 1826 г. член-корреспондент Императорской Академии наук И. Х. Гамель, выявивший означенные документы в одном из фондов Московского архива Коллегии иностранных дел. Два года спустя эту публикацию воспроизвел В. Н. Берх (Берх В. Н. Жизнеописание… // Горный журнал. 1828. Кн. 2. С. 115–117). Подлинники документов выявить к настоящему времени не удалось. В 2018 г., по просьбе автора статьи, кандидат филологических наук И. А. Канакин предпринял перевод текста прошения на современный русский литературный язык, выявив две неточности и один пропуск, допущенные в первоначальном переводе.]

392

[Согласно переводу И. А. Канакина.]

393

Гамель И. Х. Описание. С. 66.

394

Lück A. Georg Wilhelm Henning. S. 11.

395

Берх В. Н. Жизнеописание генерал-лейтенанта Виллима Ивановича Геннина, основателя российских горных заводов // Горный журнал. 1826. Кн. 1. С. 125.

396

Там же. С. 105.

397

Гамель И. Х. Описание. С. 66.

398

[Данный фрагмент был опущен в переводе 1698 г.]

399

Там же. С. 67.

400

РГАДА. Ф. 150. № 10. Л. 74 (1698 г.).

401

Там же.

402

Там же.

403

Там же.

404

Походный журнал 1698 г. СПб., 1853. С. 17.

405

Берх В. Н. Жизнеописание… // Горный журнал. 1826. Кн. 5. С. 104–107. [Поскольку семейный архив Генниных оказался к настоящему времени утрачен, предпринятая В. Н. Берхом (на прискорбно низком археографическом уровне) публикация ряда документов из его собрания является сколь ценной, столь и, увы, непроверяемой с точки зрения соответствия подлинникам. Публикатор не указал даже, на каком языке были написаны обнародованные им личные документы В. Геннина.]

406

РГАДА. Ф. 396. Оп. 1. № 34000. Л. 1.

407

Описание записных книг и бумаг старинных дворцовых приказов. 1613–1725 гг. / Сост. А. Е. Викторов. М., 1883. Вып. 2. С. 466.

408

Бранденбург Н. Е. Материалы для истории артиллерийского управления в России. Приказ артиллерии (1701–1720 гг.). СПб., 1876. С. 467.

409

РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. № 162. Л. 10.

410

Архив генерал-фельдцейхмейстера Якова Вилимовича Брюса / Сост. С. В. Ефимов, Л. К. Маковская; под ред. В. М. Крылова. СПб.; Щелково, 2005. Т. 2. С. 116.

411

Там же. Т. 3. С. 117, 193.

412

Берх В. Н. Жизнеописание… // Горный журнал. 1826. Кн. 5. С. 105–106.

413

Там же. Кн. 1. С. 125.

414

Архив Военно-исторического музея артиллерии, инженерных войск и войск связи (далее — Архив ВИМАИВиВС). Ф. 2. Оп. 1. Кн. 47. Л. 479–479 об.

415

Николаева М. В. Санкт-Петербург Петра I. История дворовладений: застройка и застройщики. М., 2014. С. 622–628.

416

См.: Славнитский Н. Р. Осада и взятие Выборга русскими войсками в 1710 г. // Victoria. Gloria. Fama: матер. междунар. науч. конф. СПб., 2003. Ч. 3. С. 93–97; Мельнов А. В. Роль русской артиллерии в осаде Выборга 1710 года [Электронный ресурс] // История военного дела: исследования и источники. 2017. Вып. 6. С. 477–502. URL: http://www.milhist.info/2017/11/23/melnov_1 (дата обращения 31.03.2019); Sundberg U. Swedish defensive fortress warfare in the Great Northern War. 1702–1710. Åbo, 2018. P. 297–330.

417

Мельнов А. В. Роль русской артиллерии. С. 484, 499.

418

[Так в начале XVIII в. именовались мортирные батареи. Термин явился искаженной калькой от немецкого «Kessel» — котел. Его использование было связано с тем, что на боевой позиции мортиры устанавливались на деревянные платформы в углубленные в грунте площадки.]

419

Книга Марсова или воинских дел от войск царского величества российских. [СПб.], 1713. С. [28]; схема № 12.

420

Мельнов А. В. Роль русской артиллерии. С. 484.

421

Цит. по: Мельнов А. В. Роль русской артиллерии. С. 488.

422

Берх В. Н. Жизнеописание… // Горный журнал. 1826. Кн. 5. С. 105.

423

Мельнов А. В. Роль русской артиллерии. С. 495.

424

Архив ВИМАИВиВС. Ф. 2. Оп. 1. Кн. 47. Л. 481 об.

425

Lewenhaupt A. Karl XII: s officerare. Biografiska anteckningar. Stockholm, 1920. S. 665.

426

Цит. по: Кальюнди Е. А., Кирпичников А. Н. Крепости Ингерманландии и Карелии в 1681 году. По донесению Эрика Дальберга правительству Швеции // Скандинавский сборник. Таллин, 1975. Вып. 20. С. 76.

427

Мельнов А. В. Осада Кексгольма в 1710 г. в свете новых источников // Клио. 2015. № 8. С. 170–175; Sundberg U. Swedish defensive fortress warfare. P. 330–338.

428

Karolinska krigares dagböcker jämte andra samtida skrifter / Utg. A. W. Quennerstedt. Lund: Berlingska Boktryckeriet, 1916. Bd. 11. S. 131–170.

429

Ibid. S. 140–141, 144, 155.

430

Северная война на Ингерманландском и Финляндском театрах в 1708–1714 гг. (документы Государственного архива) / Сост. А. З. Мышлаевский. СПб., 1893. C. 127.

431

Sundberg U. Swedish defensive fortress warfare. P. 335.

432

Письма и бумаги. М., 1956. Т. 10. С. 318.

433

Северная война. С. 126–127.

434

Книга Марсова. С. [43]; Гистория Свейской войны (Поденная записка Петра Великого) / Сост. Т. С. Майкова. М., 2004. Вып. 1. С. 360–361.

435

Karolinska krigares dagböcker. S. 146.

436

Ibid. S. 147.

437

Юль Ю. Записки датского посланника при Петре Великом (1709–1711). М., 1899. С. 245.

438

Берх В. Н. Жизнеописание… // Горный журнал. 1826. Кн. 5. С. 105. [Судя по всему, это был тот самый «чертеж Кексголму», более раннюю копию которого В. Геннин направил Ф. М. Апраксину при письме от 22 августа 1710 г. Как отметил Вилим Иванович, из «чертежа» возможно «выразуметь, где которыя крепости, шведския батареи и протоки, такожде нашего государя апроши… и где стоят полки царского величества» (Берх В. Н. Жизнеописание… // Горный журнал. 1826. Кн. 1. С. 69). Местонахождение списков этого графического документа установить к настоящему времени не удалось. Вероятнее всего, какой-то из списков «чертежа» В. Геннина был впоследствии гравирован и помещен в «Книге Марсовой» (Книга Марсова. С. [44]; схема № 16).]

439

[Более подробно В. Геннин описал медаль в своем завещании от 1 марта 1750 г.: «Овальная золотая медаль с малыми алмазами и голубою эмалевою короною» (Берх В. Н. Жизнеописание… // Горный журнал. 1826. Кн. 5. С. 148).]

440

Там же. С. 105.

441

Петрова М. И. Сподвижник Петра I В. И. Геннин и его имение Асила в Хийтольском погосте Кексгольмского уезда // Ученые записки Петрозаводского государственного университета. 2019. № 2. С. 102–103.

442

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 48. Л. 468 об.

443

Беспятых Ю. Н. Петербург. С. 92.

444

Описание изданий гражданской печати. С. 127.

445

Впервые опубликовано: Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История, филология. 2011. Т. 10. Вып. 10. С. 21–26.

446

Серов Д. О. Из истории кадровой политики. С. 166–175.

447

Магницкий Л. Ф. Записка по делу Тверитинова // Памятники древней письменности. СПб., 1882. Т. 38.

448

См. «сказку» М. А. Косого от 28 мая 1718 г.: РГАДА. Ф. 26. Оп. 1. Ч. 3. Кн. 8451–8662. Л. 425.

449

Описание документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода / Под ред. Н. И. Верховского. СПб., 1879. Т. 2. Ч. 1. Приложения. Стб. XXXIII.

450

Лаврентьев А. В. Люди и вещи. Памятники русской истории и культуры XVI–XVIII вв., их создатели и владельцы. М., 1997. С. 187.

451

Магницкий Л. Ф. Записка. С. 3.

452

Описание документов и дел. Стб. XXXIII–XXXIV.

453

РГАДА. Ф. 248. Кн. 218. Л. 106.

454

Магницкий Л. Ф. Записка. С. 3.

455

Доклады и приговоры. СПб., 1880. Т. 1. С. 401–402.

456

Попытки смены фамилии М. А. Косому в полной мере не удались — слишком многие современники, очевидно, помнили его прежнее фамильное прозвание. Однако протянувшееся через десятилетия, регулярно повторявшееся в документах альтернативное именование Михаила Андреевича ввело в заблуждение даже такого знатока XVIII в., как А. Н. Филиппов. Подробно описав в монографии 1895 г. финал карьеры «обер-фискала Михаила Косого», исследователь чуть ниже отметил, что «у нас нет указаний, остался ли в должности… обер-фискал Михаил Андреев» (Филиппов А. Н. История Сената в правление Верховного Тайного Совета и кабинета. Юрьев, 1895. Ч. 1. С. 290, 292).

457

Доклады и приговоры. СПб., 1887. Т. 3. Кн. 1. С. 226.

458

Наиболее подробное современное обозрение сведений о деятельности еретического кружка Д. Е. Тверитинова см.: (Смилянская Е. Б. Ересь Дмитрия Тверитинова и московское общество начала XVIII в. // Проблемы истории СССР. М., 1982. Вып. 12. С. 34–52).

459

Описание документов и дел. Стб. CLXIX, CLXXVIII–CLXXIX.

460

Там же. Стб. CLXXVII (полный текст соборного осуждения см.: Там же. Стб. CLXXXII–CLXXXVII).

461

Российское законодательство Х — ХХ вв. Т. 3. С. 85.

462

РГАДА. Ф. 1451. Кн. 7. Л. 33.

463

Описание документов и дел. Стб. CXCVII–CXCVIII. Леонтий Магницкий также упомянул о покровительстве Я. Ф. Долгорукова еретикам: «А паче князь Яков Федорович иже аще и не еретик, но по страсти гордости, славолюбия и злобы на архиерея зело о том [покровительстве еретикам] попечение имеяше…» (Магницкий Л. Ф. Записка. С. 14).

464

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. № 29. Л. 68.

465

РГАДА. Ф. 1451. Кн. 10. Л. 7.

466

О деле Соловьевых подробнее см.: Серов Д. О. Региональный администратор в борьбе с международной преступной группировкой: А. А. Курбатов и дело братьев Соловьевых (1713–1721 гг.) // Проблемы истории местного управления Сибири XVII–XX вв.: тез. докл. регион. науч. конф. Новосибирск, 1996. С. 10–17.

467

РГАДА. Ф. 248. Кн. 272. Ч. 2. Л. 940 об.

468

Там же. Кн. 1277. Л. 295.

469

РГАДА. Ф. 6. № 55. Л. 1–2 об., 14 об. — 15. В литературе о процессе В. В. Долгорукова 1718 г. подробнее см.: Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1859. Т. 6. С. 195–201.

470

О деле Я. Ф. Долгорукова подробнее см.: Серов Д. О. Малоизвестная страница. С. 57–60.

471

В направленном в императорский Кабинет в июне 1722 г. интереснейшем «Реэстре делам, кои учинены в прибыль его императорскому величеству и всему государству на ползу Алексеем Нестеровым» обер-фискал отметил между иного, что он разоблачил таможенные махинации М. А. Косого на внушительную сумму 48 тысяч рублей (РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 75 об.).

472

Российский государственный исторический архив (далее — РГИА). Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 27. Л. 309.

473

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 41. Л. 494–494 об. В литературе об этом эпизоде см.: Богословский М. М. Областная реформа. С. 255–256.

474

РГАДА. Ф. 282. Оп. 1. № 21560. Л. 1–1 об.

475

Назначенные в 1718 г. асессорами в следственную канцелярию Г. И. Кошелева В. И. Иванов и В. Г. Языков на протяжении 1719–1720 гг. вели основную работу по данной канцелярии, сменившей за это время трех презусов. Как явствует из делопроизводства канцелярии, в отмеченный период общение Василия Иванова и Василия Языкова с царем было регулярным — ими заверено большинство устных распоряжений Петра I касательно расследования дел (РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 27. Л. 99, 133, 159, 173 и др.).

476

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 50. Л. 113–114 об., 117–117 об., 248–251.

477

Там же. Кн. 47. Л. 345. Подробное изложение обвинений А. Я. Нестерова против В. И. Иванова и В. Г. Языкова см.: РГВИА. Ф. 8. Оп. 1/89. № 158. Л. 4–44.

478

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 27. Л. 406.

479

РГВИА. Ф. 8. Оп. 1/89. № 158. Л. 2.

480

О «деле фискалов» подробнее см.: Серов Д. О. Фискалы на эшафоте // Родина. 2007. № 11. С. 75–79.

481

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1277. Л. 295–296 об.

482

Там же. Л. 294.

483

Там же. Кн. 1891. Л. 5 об.

484

Сводку данных о биографии А. А. Мякинина см.: Серов Д. О. Администрация Петра I. 2‐е изд. С. 59–60.

485

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1927. Л. 93.

486

См.: РГАДА. Ф. 386. № 1. Л. 7–7 об., 17–17 об.

487

Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977. С. 45, 65, 66, 89, 92, 97, 100 и др.

488

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1939. Л. 143–143 об.

489

Там же. Кн. 1944. Л. 30.

490

Там же. Кн. 1952. Л. 247.

491

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1964. Л. 67–68 об. Что касается ошейников со спицами, то этому поводу М. А. Косой с неприкрытой издевкой пояснил, что «оные ошейники… зделал он для легости, а не для мучения» (Там же). Некоторые подробности о процессе М. А. Косого 1727 г. в литературе см.: Филиппов А. Н. История Сената. С. 290–291.

492

Стефан [Яворский]. Камень веры православным церкве святыя сыном на утверждение и духовное созидание, претыкающимся же о камень претыкания и соблазна на востание и исправление. М., 1728. С. 1.

493

РГИА. Ф. 796. Оп. 11. № 33. Л. 1–1 об., 9–9 об. Краткое изложение тобольских злоключений М. А. Косого в литературе см.: Попов А. Суд и наказания за преступления против веры и нравственности по русскому праву. Казань, 1904. С. 335–337; Смилянская Е. Б. Волшебники. Богохульники. Еретики. Народная религиозность и «духовные преступления» в России XVIII в. М., 2003. С. 268–269.

494

РГИА. Ф. 796. Оп. 11. № 33. Л. 14–15 об.

495

РГАДА. Ф. 248. Кн. 777. Л. 431–431 об.

496

Сенатский архив. СПб., 1890. Т. 3. С. 335. Судя по всему, это был единственный сын М. А. Косого Иван, который проживал совместно с отцом и которому в отмеченной «сказке» от 28 мая 1718 г. было показано 35 лет (РГАДА. Ф. 26. Оп. 1. Ч. 3. Кн. 8451–8662. Л. 425).

497

Впервые опубликовано: Уральский исторический вестник. 2012. № 3. С. 31–41.

498

См.: [Helbig G.‐A. von.] Russische Günstlinge. S. 85–92; Бантыш-Каменский Д. Н. Деяния знаменитых полководцев и министров, служивших в царствование государя императора Петра Великого. М., 1813. Ч. 2. С. 143–170.

499

См.: Иванов П. И. Опыт биографий генерал-прокуроров и министров юстиции. СПб., 1863. С. 1–12; Гоздаво-Голомбиевский А. А. Граф Павел Иванович Ягужинский // Сборник биографий кавалергардов. 1724–1762. СПб., 1901. С. 1–21 (то же: Русский архив. 1903. Т. 2. № 7. С. 371–405); Фурсенко В. В. Ягужинский Павел Иванович // Русский биографический словарь. М., 1913. Т. «Яблоновский — Фомин». С. 8–28; Веретенников В. И. Очерки истории. С. 51–80; Звягинцев А. Г., Орлов Ю. Г. Око государево: российские прокуроры. XVIII век. М., 1994.

500

См.: Бантыш-Каменский Д. Н. Деяния. С. 143.

501

РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. Кн. 29. Л. 2.

502

См.: Юль Ю. Записки. С. 210; [Helbig G.‐A. von.] Russische Günstlinge. S. 85.

503

См.: Долгоруков П. В. Записки: пер. с фр. СПб., 2007. С. 238.

504

См.: Ковригина В. А. Немецкая слобода Москвы и ее жители в конце XVII — первой четверти XVIII вв. М., 1998. С. 303–304. Вероятно, в русле семейных традиций П. И. Ягужинский впоследствии также не чуждался музыкальных занятий. Согласно относящемуся к 1722 г. свидетельству Ф.‐В. Берхгольца, генерал-прокурор неплохо играл на клавесине (Берхгольц Ф.‐В. Дневник. 1721–1725. М., 1902. Ч. 2. С. 202).

505

Законодательные акты Петра I. С. 248.

506

РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. Кн. 29. Л. 12.

507

Берхгольц Ф.‐В. Дневник. 1721–1725. С. 260.

508

Что касается занятий П. И. Ягужинского до поступления на частную службу к Ф. А. Головину, то этот вопрос затронул, кажется, единственно К. Валишевский. Не приводя ссылок на источник, он упомянул, что будущий генерал-прокурор начал свою карьеру «с должности чистильщика сапог» (Валишевский К. Петр Великий // Собрание сочинений. М., 1993. Т. 2. С. 204–205).

509

Знание П. И. Ягужинским немецкого языка возможно признать косвенным признаком того, что его семья происходила из Балтии. Показательно, что доныне не удалось встретить сведений о том, что Павел Ягужинский владел польским языком.

510

Стоит отметить удивительную четкость, а также выраженную в слитном написании букв устойчивую «скорописность» почерка П. И. Ягужинского. Среди высших должностных лиц России конца 1710‐х — начала 1720‐х гг. подобным «скорописным» почерком (отражавшим привычку автора к регулярному собственноручному писанию) обладали еще только П. А. Толстой и П. П. Шафиров (причем у последнего почерк отличался малоразборчивостью).

511

РГАДА. Ф. 154. Оп. 2. Д. 38. Л. 2 об. — 3.

512

С долей неуверенности возможно предположить, что поводом к пожалованию острова явился несомненно имевший место в 1700‐х гг. переход П. И. Ягужинского из лютеранства в православие.

513

Юль Ю. Записки. С. 210.

514

Берхгольц Ф.‐В. Дневник. Ч. 3. С. 175.

515

РГАДА. Ф. 198. Д. 1073. Л. 5.

516

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. Д. 47. Л. 8 об. С легкой руки все того же Д. Н. Бантыш-Каменского считалось, что П. И. Ягужинский поступил в гвардию еще в 1701 г. и дослуживался до офицерства постепенно. В действительности, как явствует из материалов архива Преображенского полка, на военную службу вообще и в названный полк в частности Павел Иванович попал одновременно с получением капитанского чина (см.: Там же. № 84. Л. 6). Что характерно, по Преображенскому полку Павел Ягужинский в звании более не повышался. В течение всего периода номинального пребывания в рядах преображенцев П. И. Ягужинский числился «сверх комплекта» в 7‐й роте полка.

517

РГАДА. Ф. 89. Оп. 1. 1711 г. Д. 7а. Л. 10, 13 об. Публикацию фрагмента документа см.: Письма и бумаги. М., 1962. Т. 11. Вып. 1. С. 580–581.

518

Письма и бумаги. М., 1964. Т. 11. Вып. 2. С. 74.

519

Походный журнал 1711 года. СПб., 1854. С. 3.

520

Подробнее об этом см.: Каратыгин П. П. Семейные отношения графа А. И. Остермана // Исторический вестник. 1884. Т. 17. № 9. С. 603–606.

521

См.: Барсов Н. И. Анна Федоровна Ягужинская, жена первого генерал-прокурора Павла Ягужинского. 1722–1725 гг. // Русская старина. 1877. Т. 18. С. 713–722; Гоздаво-Голомбиевский А. А. Первая жена графа П. И. Ягужинского // Русский архив. 1903. Т. 2. № 7. С. 406–415; Свирелин А. И. Надгробная надпись на могиле А. Ягужинской (Исторический экскурс по поводу ее) // Труды Владимирской ученой архивной комиссии. Владимир, 1902. Кн. 4. С. 29–35. Детальное изложение материалов бракоразводного процесса П. И. Ягужинского см.: Описание документов и дел. СПб., 1878. Т. 2. Ч. 2. Стб. 248–263.

522

См. в первую очередь: РГАДА. Ф. 198. № 1177. Л. 109–109 об. См. также не менее отчаянное послание Анны Федоровны того же времени, адресованное А. Д. Меншикову: Там же. № 1073. Л. 18–18 об. Никаких следов психической неполноценности А. Ф. Ягужинской ни в содержании, ни в стилистике писем никак не усматривается.

523

РГАДА. Ф. 248. Кн. 8155. Л. 154 об., 155. В литературе об этом эпизоде см.: Померанцев М. С. Генерал-рекетмейстер. С. 220. Для полноты картины стоит добавить, что, говоря о передаче ему Б. Тыркова в зависимость, П. И. Ягужинский изрядно лукавил. По именному указу от 20 января 1716 г. дворянин Богдан Тырков (вместе с Назарием Елагиным) были назначены (и то временно) лишь «для надсмотру» петербургского дома и деревень Павла Ягужинского (РГАДА. Ф. 1451. Кн. 7. Л. 50).

524

См.: Бантыш-Каменский Н. Н. Обзор внешних сношений России (по 1800 год). М., 1894. Ч. 1. С. 252–254.

525

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 48. Л. 477.

526

Законодательные акты Петра I. С. 225.

527

РГАДА. Ф. 286. Кн. 203. Л. 449–449 об.

528

См.: Фейгина С. А. Миссия А. И. Остермана в Швецию в 1719 г. // Вопросы военной истории России. XVIII и первая половина XIX веков. М., 1969. С. 290–299.

529

См.: Фейгина С. А. Аландский конгресс: внешняя политика России в конце Северной войны. М., 1959. С. 451, 452, 458, 467.

530

Наиболее подробно о дипломатических аспектах посольства П. И. Ягужинского в Австрию см.: Никифоров Л. А. Внешняя политика России в последние годы Северной войны: Ништадтский мир. М., 1959. С. 214–250.

531

Об А. П. Веселовском см.: Серов Д. О. Строители империи. С. 134–149.

532

РГАДА. Ф. 55. Оп. 1. № 55. Л. 2.

533

Архив князя Ф. А. Куракина. СПб., 1891. Кн. 2. С. 410.

534

РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 59. Л. 8, 26.

535

РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 59. Л. 64–65 об. При А. Д. Меншикове Авраам Веселовский состоял в 1710–1714 гг.

536

Там же. Л. 87.

537

Законодательные акты Петра I. С. 248.

538

См.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 103–104.

539

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 428 об., 465, 682 об., 715 об.; Кн. 1915. Л. 94; Кн. 1918. Л. 58.

540

См.: Законодательные акты Петра I. С. 308–311.

541

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 479, 647; Кн. 1932. Л. 43–44. Изложение последнего предложения П. И. Ягужинского см.: Петровский С. А. О Сенате. С. 172–173.

542

Об этой стороне деятельности Павла Ягужинского наиболее подробно см.: Веретенников В. И. Очерки истории. С. 96–103.

543

См.: «О содержании в нынешнее мирное время армии, и каким образом крестьян в лучшее состояние привесть». 1725 г. // ЧОИДР. 1897. Кн. 2. Смесь. С. 29–32.

544

См.: Ягужинский П. И. Записка о состоянии России // ЧОИДР. 1860. Кн. 4. Смесь. С. 269–273; рассмотрение финансового раздела Записки см.: Троицкий С. М. Финансовая политика русского абсолютизма в XVIII веке. М., 1966. С. 38, 39.

545

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 345 об., 386 об., 688; Кн. 1915. Л. 39, 39 об.; Кн. 1916. Л. 62, 62 об., 63; Кн. 1920. Л. 11–12 об., 13, 13 об.; Кн. 1923. Л. 112, 113 об.; Кн. 1934. Л. 9–13; Кн. 1935. Л. 143.

546

Там же. Кн. 50. Л. 757–758 об.

547

О «деле фискалов» см.: Серов Д. О. Фискалы на эшафоте. С. 75–79.

548

См.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 105–107.

549

Подробнее об этом см.: Серов Д. О. Высшие администраторы. С. 47–63.

550

Законодательные акты Петра I. С. 265.

551

Впервые опубликовано: Отечественные записки. 2013. № 2. С. 113–121.

552

Исключается из рассмотрения круг угроз, которые возникают для гражданского лица, оказавшегося в зоне боевых действий или на оккупированной территории.

553

Детального обсуждения заслуживает тема о роли в обеспечении безопасности личности гражданского общества. Не вдаваясь на этих страницах в пространные комментарии на означенную тему, хотелось бы все же заметить, что институты гражданского общества способны осуществлять лишь косвенную защиту личности. Эта косвенная защита может реализовываться через механизмы общественного воздействия на власть с целью либо добиться усовершенствования соответствующего раздела законодательства, либо добиться надлежаще эффективного функционирования правоохранительных и судебных органов. Ситуация, когда представитель гражданского общества самолично занимался бы раскрытием преступления или же подготовкой обвинительного заключения по уголовному делу, представляется заведомо абсурдной.

554

Исключением здесь следует признать разве что тоталитарные режимы. Как явствует из недавно опубликованных архивных данных, властям СССР удалось не допустить всплеска преступности даже в тяжелейшие годы Великой Отечественной войны, сохранив при этом высокий уровень раскрываемости преступлений (см.: Емелин С. М. Историко-правовые аспекты борьбы с преступностью в годы Великой Отечественной войны (1941–1945 гг.) // История государства и права. 2010. № 17. С. 38–41).

555

Очерки истории СССР. Период феодализма. Россия в первой четверти XVIII в. Преобразования Петра I. М., 1954. С. 277.

556

РГАДА. Ф. 248. Кн. 2. Л. 336–337.

557

Доклады и приговоры. СПб., 1880. Т. 1. С. 75.

558

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 13. Л. 516 об.

559

См.: Явочное челобитье А. И. Остермана 1711 г. // Древняя и новая Россия. 1876. Т. 1. № 3. С. 303.

560

ПСЗ. Т. 5. № 334. С. 682.

561

РГАДА. Ф. 282. Оп. 1. № 2335. Л. 34.

562

Не стоит, впрочем, думать, что в ту пору любого обвиненного в государственном преступлении незамедлительно отправляли в застенок. Где представлялось возможным, использовались и другие способы установления судебной истины. К примеру, в 1700 г. был арестован псковский стрелец Семен Скунила, который, согласно извету, высказал (хотя и в довольно невнятной форме) террористическое намерение в отношении главы государства. Со своей стороны, стрелец утверждал, что в момент произошедшего был настолько пьян, что не помнит не только инкриминированных слов, но и где и в компании с кем их произносил. Петр I, которому было доложено дело, распорядился уточнить, насколько сильно С. Скунила злоупотребляет спиртным. В связи с этим было опрошено 682 (!) стрельца Псковского гарнизона, 489 из которых показали, что обвиняемый — горький пьяница. В итоге вместо грозившей ему смертной казни Семен Скунила был приговорен к наказанию кнутом, урезанию языка и ссылке в Сибирь (Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. По материалам Преображенского приказа. М., 1957. С. 64–65). Если бы подобный эпизод произошел в 1930‐х гг., то со С. Скунилой не стали бы разбираться настолько тщательно: согласно упоминавшемуся Постановлению Президиума ЦИК СССР от 1 декабря 1934 г., срок расследования дел террористической направленности не должен был превышать 10 суток.

563

Цит. по: Клочков М. В. Население в России при Петре Великом по переписям того времени. СПб., 1911. Т. 1. С. 198.

564

РГАДА. Ф. 248. Кн. 82. Л. 34.

565

Письма и бумаги. М.; Л., 1948. Т. 8. Вып. 1. С. 330.

566

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 98. Л. 83.

567

Впервые опубликовано: Отечественные записки. 2012. № 2. С. 211–223.

568

Письмо игумена Ефрема архиепископу устюжскому Александру от 22 января 1699 г. // Акты Холмогорской и Устюжской епархий. СПб., 1890. Ч. 1. Стб. 1459.

569

Юридические пословицы и поговорки русского народа / Сост. И. И. Иллюстров. М., 1885. С. 16.

570

Российское законодательство X–XX вв. / Под ред. А. Д. Горского. М., 1985. Т. 2. С. 54, 58–59.

571

См. ст. 5–9, 12, 15–16, 144, 146 и 150 гл. 10‐й, ст. 83 гл. 21‐й, ст. 7 и 17–18 гл. 25‐й Уложения 1649 г. (Российское законодательство X–XX вв. Т. 3. С. 102–104, 123–124, 244, 253 и 256.

572

См.: ПСЗ. Т. 1. № 114. С. 310, 313–314; Т. 2. № 1074, 1148, 1181. С. 616, 717, 762; Т. 3. № 1443, 1511, 1526, 1533. С. 131, 203, 214, 217 и др.

573

Стряпчий XVII в. и его отношение к приказному миру // Чтения в Обществе истории и древностей российских. М., 1884. Кн. 3. С. 4, 6.

574

Расходная книга земского целовальника Совьевской волости Вятского уезда 1674–1675 гг. // Археографический ежегодник за 1966 год. М., 1968. С. 415.

575

РГАДА. Ф. 138. 1698 г. № 17. Л. 1.

576

Свирелин А. И. Подворье Переславского Данилова монастыря в Москве // Архив исторических и практических сведений, относящихся до России. 1860–1861. СПб., 1863. Кн. 5. С. 15. Согласно отчету этого же стряпчего, за 1685 г. одних только копченых сельдей им было роздано в качестве подношений чиновникам 3850 штук (Там же. С. 20).

577

Титов А. А. Историческое описание города Мурома // Труды Владимирской ученой архивной комиссии. Владимир, 1902. Кн. 4. С. 63.

578

Свирелин А. И. Подворье. С. 15–16.

579

ПСЗ. Т. 3. № 1675. С. 600.

580

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. С. 37.

581

Веселовский С. Б. Приказный строй управления Московского государства // Русская история в очерках и статьях / Под ред. М. В. Довнар-Запольского. Киев, 1912. Т. 3. С. 184–185, 197.

582

См. подробнее: Демидова Н. Ф. Обучение при Посольском и Поместном приказах // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР с древнейших времен до конца XVII в. М., 1989. С. 103–107; Она же. Приказные школы начального образования в Москве в XVII в. // Торговля и предпринимательство в феодальной России. М., 1994. С. 152–167.

583

См., например, сведения о службе в 1690‐х гг., сообщенные в 1737 г. бывшим подьячим Посольского приказа секретарем И. Т. Аврамовым (Архив внешней политики Российской империи. Ф. 2. Оп. 2/6. № 100. Л. 3).

584

Кошелева О. Е. Грамотность и образованность различных сословий // Очерки истории школы и педагогической мысли народов СССР. М., 1989. С. 60.

585

ПСЗ. Т. 2. № 679. С. 90–91. В неофициальном обиходе названный термин, несомненно, употреблялся и ранее. См., например, коллективную челобитную жителей Семеновской слободы Москвы от 21 июня 1659 г. на объездного голову Ф. Бессонова (Московская деловая и бытовая письменность XVII века / Под ред. С. И. Коткова, А. С. Орешникова, И. С. Филипповой. М., 1968. С. 71). Уместно добавить, что в XVII в. наряду с термином «взятка» использовались и весьма близкие к нему по значению термины «скуп» и «налога», употребление которых, однако, прекратилось в начале XVIII в.

586

РГАДА. Ф. 160. 1700 г. № 3. Л. 1.

587

ПСЗ. Т. 4. № 1956. С. 240.

588

Там же. № 2036. С. 292–293, 295.

589

См.: ПСЗ. Т. 5. № 2707. С. 51–53.

590

См.: Там же. № 2871. С. 135–136.

591

РГАДА. Ф. 342. Кн. 33. Ч. 3. Л. 213–214 об.

592

ПСЗ. Т. 5. № 2786. С. 89.

593

Законодательные акты Петра I. С. 361.

594

См.: ПСЗ. Т. 5. № 2915. С. 160.

595

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1885. Л. 155 об. — 156; Описание изданий гражданской печати. С. 166.

596

См.: Копии его царского величества указов, публикованных от 1714 года с марта 17 дня по нынешней 1719 год. С. 57–59.

597

См.: ПСЗ. Т. 6. № 3586. С. 194.

598

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1886. Л. 124–124 об.

599

Там же. Кн. 51. Л. 42, 49 об.; Оп. 106. № 89. Л. 11 об., 21 об., 31 об.

600

Там же. Оп. 106. № 20. Л. 13, 165–165 об.

601

Российский государственный военно-исторический архив. Ф. 2583. Оп. 1. № 5. Л. 39. Касательно количества пропущенных за взятки купеческих судов, впрочем, в ходе судебных слушаний фигурировали совсем иные цифры. Состоявший в команде Н. Т. Ржевского гвардии рядовой Игнатий Дурново утверждал, что только в ночь на Пасху 1709 г. поручик велел пропустить целиком купеческий караван, состоявший из «немалого числа» стругов. Согласно показаниям упомянутого Авраама Рубанова, в пасхальную ночь 1709 г. в Ригу прошел 41 струг и 26 плотов (Там же. Л. 28–28 об.).

602

Там же. Л. 46–46 об.

603

Доклады и приговоры. СПб., 1888. Т. 4. Кн. 1. С. 318.

604

РГАДА. Ф. 248. Кн. 274. Л. 1359–1963, 1379 об. — 1380 об., 1391–1391 об. Повторно А. И. Никитин был подвергнут пытке 16 января 1724 г. — на допросе, проводившемся лично Петром I. На этом допросе Алексей Никитин ничем не дополнил прежние показания (Там же. Л. 1436–1436 об.). Впрочем, судя по описи имущества А. И. Никитина (среди которого оказалась, например, голландская ездовая коляска, «покрыта кожею, в ней убито сукном голубым с подзоринами»), он был взяточником с большим стажем (см.: Там же. Л. 1403–1405 об.).

605

Там же. Л. 1375.

606

Там же. Л. 1443, 1444 об.

607

При подсчетах использованы данные из следующих работ: Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России и ее роль в формировании абсолютизма. С. 37; Медушевский А. Н. Утверждение абсолютизма. С. 270; Водарский Я. Е. Население России за 400 лет (XVI — начало XX в.). М., 1973. С. 54.

608

Богословский М. М. Областная реформа. С. 177.

609

РГАДА. Ф. 16. № 179. Л. 9.

610

РГАДА. Ф. 248. Кн. 274. Л. 1443 (подлинник; подписи судей — автографы; по нижнему полю листа запись-автограф Петра I: «Политическою смерти[ю]»).

611

Впервые опубликовано: Cahiers du Monde russe. 2014. № 55/1–2. P. 13–30.

612

В последние десятилетия точка зрения, что Феофан Прокопович явился единоличным автором «Правды воли монаршей», подвергнута сомнению. См.: Cracraft J. Did Feofan Procopovich Really Write Pravda Voli Monarshei? // Slavic Review. 1981. № 40 (2). С. 173–193; Лентин Э. Авторство «Правды воли монаршей»: Феофан Прокопович, Афанасий Кондоиди // XVIII век: сб. 21. СПб., 1999. С. 33–39. При всей убедительности многих доводов названных авторов, представляется очевидным, что именно Феофан сыграл ключевую роль в подготовке этого сочинения.

613

Правда воли монаршей во определении наследника державы своей. М., 1722. С. 26.

614

Там же.

615

Schmidt С. Sozialkontrolle in Moskau: Justiz, Kriminalität und Leibeigenschaft: 1649–1785. Stuttgart, 1996. S. 116–169; Kollmann N. S. Crime and Punishment in Early Modern Russia, Cambridge, 2012. P. 177–202, 258–279. Уместно отметить, что в названной монографии Н. Коллманн подробно рассмотрела вопрос об отношении Петра I к смертной казни и процедуре ее исполнения (P. 403–415).

616

Вопрос о таковой регламентации в допетровский и послепетровский периоды требует дальнейшего осмысления.

617

В литературе судебные полномочия российского монарха в конце XVII — первой четверти XVIII в. бегло осветила единственно Т. Е. Новицкая (Новицкая Т. Е. Права и преимущества императора и членов императорской фамилии // Законодательство Петра I. М., 1997. С. 49–50).

618

ПСЗ. Т. 5. № 3316. С. 670.

619

Там же. Т. 7. № 4589. С. 361.

620

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 27. Л. 68–68 об.

621

РГАДА. Ф. 1451. Кн. 13. Л. 49.

622

Законодательные акты Петра I. С. 361–362, 377–379.

623

Там же. С. 289, 295, 378–379.

624

Российское законодательство X–XX вв. Т. 3. С. 104–105. М. А. Чельцов-Бебутов интерпретировал запретительную норму названной статьи как относившуюся исключительно к судебным делам (Чельцов-Бебутов М. А. Курс уголовно-процессуального права. С. 675). Между тем уже в начальной фразе ст. 20 гл. 10‐й говорится о «людях, которым… доведется о судных своих и о иных каких делах бити челом государю». Из этого со всей очевидностью следует, что в ст. 20 гл. 10‐й Уложения 1649 г. ограничивалось право челобитья как такового, вне зависимости от содержания челобитной. Для полноты картины необходимо добавить, что в ст. 22 гл. 2‐й Уложения было косвенно (хотя и недвусмысленно) подтверждено право «служилых и иных чинов людей» на подачу коллективной челобитной с жалобой на воевод и других представителей государственного аппарата (Российское законодательство X–XX вв. Т. 3. С. 89).

625

ПСЗ. Т. 4. № 1748. С. 3. Более исправную публикацию текста указа см.: Дворцовые разряды. Т. 4. М., 1855. Стб. 1112–1113.

626

В целом же рассмотренный закон, несомненно, продолжил отмеченную выше линию Уложения 1649 г. на ограничение права челобитья.

627

Законодательные акты Петра I. С. 361.

628

ПСЗ. Т. 5. № 2756. С. 76.

629

Законодательные акты Петра I. С. 364. В литературе о названном именном указе см.: Анисимов Е. В. Дыба и кнут: Политический сыск и русское общество в XVIII веке. М., 1999. С. 19–20; Покровский Н. Н. Законодательные источники о «слове и деле государевом» // Публицистические и исторические сочинения периода феодализма: Сб. науч. трудов. Новосибирск, 1989. С. 420–422; LeDonne J. Absolutism and Ruling Class: The Formation of the Russian Political Order: 1700–1725. Oxford, 1991. Р. 206–207.

630

Законодательные акты Петра I. С. 367.

631

Там же. С. 379.

632

РГАДА. Ф. 342. Оп. 1. Кн. 33. Ч. 1. Л. 12 об.

633

Там же. Ф. 248. Кн. 1887. Л. 129–130 об., 308–309 об.

634

Семевский М. И. Слово и дело! 1700–1725. СПб., 1884. С. 50–51.

635

Законодательные акты Петра I. С. 377.

636

Веретенников В. И. История Тайной канцелярии Петровского времени, Харьков: Печатное дело, 1910. С. 82–85, 109–130, 167 и др.; Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1957. С. 38–41, 44, 47–50, 52, 54, 61 и др.; Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 98–102, 110, 173–174 и др.

637

Освещение процесса Алексея Петровича в современной литературе см.: Ефимов С. В. Политический процесс по делу царевича Алексея Петровича: Автореф. дис. … канд. ист. наук. СПб., 1997; Bushkovitch Р. Peter the Great: The Struggle for Power. 1671–1725. Cambridge University Press, 2001. P. 383–425. Как известно, в ходе процесса дело дошло и до личного участия Петра I в пытках царевича (об этом мрачном сюжете см. в первую очередь: Есипов Г. В. Кабачок «Мартышка»: эпизод 1718–1719 гг. // Русский вестник. 1860. № 11. С. 115–126).

638

РГАДА. Ф. 6. № 55. Л. 1–2 об., 9–9 об., 14 об. — 15, 19–19 об. В литературе о процессе над В. В. Долгоруковым 1718 г. наиболее подробно см.: Устрялов Н. Г. История царствования Петра Великого. СПб., 1859. Т. 6. С. 195–201.

639

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 27. Л. 9, 11, 18–19, 28, 40, 46.

640

Там же. Л. 69–70 об.

641

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 27. Л. 286 об. Письмо было изъято в амстердамской конторе О. А. Соловьева в 1717 г. в ходе обыска, произведенного в рамках расследования «архангельского дела».

642

Походный журнал 1714 года. СПб., 1854. С. 144–145, 148. В литературе о «подрядном деле» см.: Павленко Н. И. Петр Великий. М., 1994. С. 501–503; Bushkovitch P. Peter the Great. P. 322–334.

643

РГАДА. Ф. 248. Кн. 300. Л. 10–11, 14, 58 и др. Публикацию (в виде пересказа) основной части материалов судебного производства по делу П. П. Шафирова и Г. Г. Скорнякова-Писарева см.: Иванов П. И. Судное дело. С. 8–62.

644

РГАДА. Ф. 248. Кн. 300. Л. 72.

645

Там же. Кн. 273. Л. 428, 633, 635. Стоит заметить, что первый раз Петр I санкционировал применение к А. Я. Нестерову пытки, когда еще находился в Персидском походе — в письме к главе следственной канцелярии генерал-прокурору П. И. Ягужинскому от 15 октября 1722 г. из Астрахани (РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 28. Л. 3). Сообразно с высочайшим дозволением, «застенок» Алексею Нестерову был назначен постановлением следственной канцелярии от 8 ноября 1722 г. (РГАДА. Ф. 248. Кн. 273. Л. 226–230). Однако, как явствует из материалов дела, намеченный допрос подследственного под пыткой так и не состоялся, будучи отложен до возвращения императора из похода.

646

РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 572.

647

Там же. Ф. 11. № 371. Л. 5–8 об.

648

Законодательные акты Петра I. С. 220. Если при этом вспомнить, что Ревизион-коллегия отвечала за финансовый контроль в стране, то обрисованная ситуация приобретает и вовсе абсурдный оттенок.

649

Подробнее об этом процессе см.: Самойлов В. И. О первых узниках Петропавловской крепости // Советское государство и право. 1956. № 10. С. 119–121.

650

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 110.

651

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1886. Л. 154 об. — 156.

652

Там же. Кн. 273. Л. 440.

653

Веретенников В. И. История. С. 109–110.

654

РГАДА. Ф. 1451. Кн. 13. Л. 52; Ф. 248. Кн. 1888. Л. 311 об.

655

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 28. Л. 13–25 об., 37–48.

656

Законодательные акты Петра I. С. 259.

657

Походный журнал 1724 года. СПб., 1854. С. 34–36.

658

Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1957. С. 39.

659

Там же. С. 47, 50.

660

Там же. С. 44.

661

Годовое жалованье комиссара в Санкт-Петербурге, согласно именному указу от 28 января 1715 г., составляло 120 рублей (ПСЗ. Т. 5. № 2879. С. 139).

662

РГАДА. Ф. 285. Оп. 1. Кн. 5947. № 185. Л. 9.

663

Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1957. С. 54.

664

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1 № 5. Л. 46–46 об. О деле Н. Т. Ржевского см.: Серов Д. О. Из истории военной юстиции Петровского времени: процесс Н. Т. Ржевского (1710–1714) // Кровь. Порох. Лавры. Войны России в эпоху барокко (1700–1762): Сб. матер. всерос. науч. конф. СПб., 2002. Вып. 2. С. 41–43.

665

РГАДА. Ф. 1451. Кн. 10. Л. 40.

666

РГАДА. Ф. 285. Оп. 1. Кн. 5947. № 185. Л. 8–8 об.

667

Самойлов В. И. О первых узниках. С. 121.

668

РГАДА. Ф. 285. Оп. 1. Кн. 5947. № 185. Л. 8 об. — 9.

669

Там же. Ф. 248. Кн. 300. Л. 263–266.

670

Там же. Кн. 30. Л. 185.

671

Там же. Кн. 273. Л. 701–701 об.

672

Там же. Кн. 274. Л. 1443, 1444 об.

673

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 17. Л. 96 об.; РГАДА. Ф. 248. Кн. 273. Л. 691. Подробнее см.: Серов Д. О. Высшие администраторы. С. 47–63.

674

Петр I приговорил Г. П. Чернышева к штрафу в размере троекратного жалованья солдат и половинного денежного содержания каторжников за то время, когда они незаконно использовались на строительстве генеральского дома, — что и составило указанную выше сумму 372 рубля.

675

РГАДА. Ф. 248. Кн. 300. Л. 272.

676

Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1957. С. 54.

677

РГАДА. Ф. 248. Кн. 273. Л. 827–827 об.

678

Сборник Императорского Русского исторического общества / Под ред. Н. Ф. Дубровина. СПб., 1898. Т. 101. С. 200, 208–209.

679

История взаимоотношений В. Монса и Екатерины Алексеевны, а также внешние обстоятельства разоблачения и осуждения камергера детально освещены М. И. Семевским (Семевский М. И. Царица Катерина Алексеевна, Анна и Виллим Монс: 1692–1724. 2‐е изд. СПб., 1884. С. 106–129, 170–226). С историко-правовой стороны процесс над В. Монсом Михаил Семевский, правда, не анализировал.

680

РГАДА. Ф. 6. № 157. Кн. 1. Л. 578–579. Преступные деяния В. Монса были квалифицированы судом по ст. 2 гл. 50‐й Генерального регламента 1720 г. и по ст. 1 именного указа от 25 октября 1723 г. об усилении ответственности за преступления против интересов службы.

681

Стоит заметить, что Петр I отнюдь не явился новатором в применении подобной дополнительной санкции. О сложившейся в XVII в. (и протянувшейся затем через весь XVIII в.) российской традиции факультативного непогребения тел казненных см.: Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 584–588.

682

Письма и бумаги. М., 1975. Т. 12. Вып. 1. С. 89, 365–366.

683

Устрялов Н. Г. История. С. 617.

684

25 ноября 1721 г. Петр I дополнительно распорядился перевесить тело М. П. Гагарина на особо изготовленную цепь (РГАДА. Ф. 1451. Кн. 16. Л. 97).

685

Семевский М. И. Царица. С. 224.

686

РГАДА. Ф. 248. Кн. 703. Л. 134.

687

Там же. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 56. Л. 229. Характерно, что к тому времени было завершено расследование только 12 из 27 эпизодов, по которым обвинялся А. А. Курбатов, и сам он находился не под стражей, а под подпиской о невыезде (Там же. Л. 231–231 об.; Ф. 248. Кн. 218. Л. 206).

688

Там же. Ф. 248. Кн. 1935. Л. 241 об.; Оп. 110. № 160. Л. 60.

689

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 177 об. Вернувшись из Сибири, Н. Т. Ржевский сумел (напомнив о своих боевых заслугах) добиться полной реабилитации, каковая последовала по именному указу от 11 мая 1722 г. (Там же. Ф. 1451. Кн. 13. Л. 374).

690

Архив Правительствующего Сената / Сост. П. И. Баранов. СПб., 1872. Т. 1. С. 129. 23 декабря 1724 г. император также произвел бывшего генерал-лейтенанта В. В. Долгорукова в чин полковника (Там же. С. 137).

691

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1922. Л. 77 об.; Кн. 300. Л. 331–332 об. 15 января 1724 г. Петр I дополнительно освободил обоих сенаторов от уплаты не внесенной к тому времени суммы штрафа (Там же. Л. 345).

692

Впервые опубликовано: Известия Уральского государственного университета. Гуманитарные науки. 2005. Вып. 10. № 39. С. 47–63.

693

Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1957. С. 70–164.

694

Cracraft J. Opposition to Peter the Great // Imperial Russia, 1700–1917: State. Society. Opposition. Nothern Illinois University Press, 1988.

695

Ефимов С. В. Политический процесс.

696

Соколов А. П. Суд над вице-адмиралом Крюйсом 1713 года (эпизод из истории русского флота) // Морской сборник. 1849. № 1.

697

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. М., 1993. Кн. 9. С. 450–453; Павленко Н. И. Петр Великий. С. 508–510; Серов Д. О. Строители империи. С. 43–46.

698

Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков. С. 97–98; Bushkovitch P. Peter the Great. P. 322–334.

699

Акишин М. О. Полицейское государство и сибирское общество: Эпоха Петра Великого. Новосибирск, 1996. С. 191–201.

700

Серов Д. О. Холоп во власти: круги судьбы прибыльщика Алексея Курбатова // Социокультурные исследования 1997: Сб. статей. Новосибирск, 1997. С. 37–43.

701

Воронежские губернаторы и вице-губернаторы. 1710–1917: Историко-биографические очерки / Сост. А. Н. Акиньшин. Воронеж, 2000. С. 37–38; Серов Д. О. Воронежские администраторы в криминальной истории России первой четверти XVIII в. // Из истории воронежского края: Сб. статей. Воронеж, 2002. Вып. 10. С. 50–53.

702

Петровский С. А. О Сенате. С. 142–143; Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 119–125.

703

Гоздаво-Голомбиевский А. А. История Разрядного архива (1711–1812) // Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. М., 1888. Кн. 5. Отд. 1. С. 23.

704

Бабич М. В. Государственные учреждения России XVIII в.: Справочное пособие. М., 1999. Вып. 1. С. 62–63; Она же. К истории государственных учреждений XVIII в.: «майорские» канцелярии // Отечественные архивы. 2000. № 1. С. 22–23.

705

См.: Иванов П. И. Судное дело. С. 8–62.

706

См., например: Письма, указы. С. 407, 420–423; Серов Д. О. Строители империи. С. 193–203; Розыскать накрепко. С. 204–205; Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 298–305.

707

См.: Письма, указы. С. 420, 422–423; Реформы Петра I: Сб. документов / Сост. В. И. Лебедев. М., 1937. С. 234–236; Законодательные акты Петра I. С. 241.

708

Мурзанов Н. А. Список сенаторов; Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 118–129; Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 30, 243–245.

709

Курукин И. В. Эпоха «дворских бурь»: Очерки политической истории послепетровской России. 1725–1762 гг. Рязань, 2003. С. 511–519.

710

Корсакова В. Д. Список начальствующих лиц в городах теперешней Казанской губернии 1553–1908 гг. // Известия общества археологии, истории и этнографии при Императорском Казанском университете. Казань, 1908. Т. 24. Вып. 5. Приложение. С. 14; Воронежские губернаторы. С. 27–44; Власть в Сибири XVI — начала XX в.: Межархивный справочник. Новосибирск, 2001. С. 201–207. [Приведенный в монографии И. В. Курукина список губернских администраторов Петра I (с 1719 г.) неполон и частично не соответствует действительности (Курукин И. В. Эпоха «дворских бурь». С. 522–537).]

711

Серов Д. О. Администрация Петра I: Биографический словарь. Очерки. Документы. М., 2005.

712

Власть в Сибири. С. 206.

713

[Как ни удивительно, признанный знаток ранней истории Сената А. Н. Филиппов вообще не назвал А. И. Репнина и Г. Д. Юсупова среди петровских сенаторов. Н. А. Мурзанов отметил, что Григорий Юсупов был определен сенатором 8 февраля 1726 г. (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 161). В реальности, как явствует из сенатских протоколов, Григорий Дмитриевич впервые попал в Сенат по именному указу от 8 декабря 1724 г. (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1935. Л. 228). Согласно той же Книге протоколов, назначение сенатором Аникиты Репнина состоялось 12 августа 1724 г. (Там же. Л. 110) (а вовсе не 20 января 1724 г., как указали Н. А. Мурзанов и Е. В. Анисимов (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 146; Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 245)). Остается добавить, что Н. А. Мурзанов также ошибочно включил в число сенаторов Петра I А. Г. Головкина (Мурзанов Н. А. Список сенаторов. С. 122).]

714

Огородников В. И. Из истории вопроса о центральных учреждениях в России при Петре Великом (приказы, канцелярии, коллегии) // Ученые записки Казанского университета. Казань, 1917. Т. 84. Кн. 3–4.

715

Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 90–98.

716

[А. И. Репнин «выпал» из приведенных подсчетов вследствие непродолжительности пребывания в центральной администрации при жизни Петра I. Президентом Военной коллегии Аникита Иванович был определен 19 мая 1724 г. (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1935. Л. 81 об.) (а не в январе 1724 г., как отметили Е. В. Анисимов и И. В. Курукин (Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 245; Курукин И. В. Эпоха «дворских бурь». С. 511)). Что касается Ф. С. Манукова, то он с июня 1722 по ноябрь 1723 г. исполнял обязанности президента Вотчинной коллегии, но так и не был утвержден в этой должности (РГАДА. Ф. 286. Д. 1. Л. 122). Вице-президентом же названной коллегии Федосей Семенович стал, вопреки сведениям И. В. Курукина, не в 1723 г., а лишь 5 ноября 1725 г. (см.: Там же. Ф. 154. Д. 2. Л. 3; Курукин И. В. Эпоха «дворских бурь». С. 517).]

717

[Совершенно обойденный в историографии вице-губернатор петровского времени был, как представляется, вполне самостоятельной бюрократической фигурой. Азовский, ревельский, рижский и санкт-петербургский вице-губернаторы состояли при генерал-губернаторах, большинство из которых исполняли должность в значительной мере номинально. Архангелогородский, нижегородский и смоленский вице-губернаторы являлись в первой четверти XVIII в. и вовсе единоличными главами соответствующих региональных администраций. В столь привычной для позднейших времен роли второго лица в губернской иерархии в 1710‐х — первой половине 1720‐х гг. выступали разве что московский вице-губернатор В. С. Ершов (при М. Г. Ромодановском, А. П. Салтыкове и К. А. Нарышкине), казанский — Н. А. Кудрявцев (при П. С. Салтыкове) да сибирский — А. К. Петров-Солово (при А. М. Черкасском).]

718

РГАДА. Ф. 248. Кн. 985. Л. 570 об.

719

[Кроме того, с 1703 г. против М. В. Желябужского велось дело по обвинению в истязании чужого крепостного (РГАДА. Ф. 282. Оп. 1. Д. 2335. Л. 14–68).]

720

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Д. 17. Л. 95–96 об.

721

Шестаков С. Е. Формирование института; Платонова Н. В. Государственный контроль (фискалитет) в России и русское общество в первой четверти XVIII века: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2000; Серов Д. О. Фискальская служба России: зигзаги исторического пути (1711–1729 гг.) // Вестник Новосибирского государственного университета. Сер. Право. 2005. Т. 1. Вып. 1. С. 20–27.

722

РГАДА. Ф. 9. Оп. 1. Д. 58. Л. 76 об.

723

Законодательные акты Петра I. С. 364.

724

См. об этом: Бабич М. В. К истории государственных учреждений; Она же. Государственные учреждения. М., 2003. С. 36–38; Серов Д. О. Гвардейцы-криминалисты Петра I: из истории организации и деятельности «майорских» следственных канцелярий (1713–1723 гг.) // Ораниенбаумские чтения: Сб. научных статей и публикаций. СПб., 2001. Вып. 1.

725

РГАДА. Ф. 248. Кн. 51. Л. 30–31.

726

См.: Бабич М. В. Государственные учреждения. М., 2003. С. 324–325; Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 116–117, 124–135, 243–244; Он же. Прокуратура и предварительное следствие // Законность. 2004. № 12. С. 44–46.

727

См.: Бабич М. В. Государственные учреждения. С. 341.

728

Розыскать накрепко. С. 202.

729

РГАДА. Ф. 248. Кн. 273. Л. 428, 633, 635; Ф. 1451. Д. 16. Л. 69; Походный журнал 1714 года. С. 144, 148.

730

Бабич М. В. Вышний суд как высшее учреждение петровской эпохи // Петр Великий и его время: Материалы всероссийской научной конференции. СПб., 1999; Серов Д. О. Забытое учреждение Петра I: Вышний суд (1723–1726 гг.) // Российское самодержавие и бюрократия: Сб. статей в честь Н. Ф. Демидовой. М., 2000.

731

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Д. 28. Л. 51.

732

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1931. Л. 36.

733

[Показательно, что, узнав о произошедшей 29 июля 1721 г. смерти А. А. Курбатова, глава следственной канцелярии М. А. Матюшкин воспретил его погребать, запросив на этот счет особое разрешение Петра I (РГАДА. Ф. 9. Оп. 2. Д. 56. Л. 229).]

734

Там же. Кн. 300. Л. 278; Иванов П. И. Судное дело. С. 50.

735

Там же. Кн. 686. Л. 215.

736

См.: РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Д. 17. Л. 3, 86–86 об. [Скоротечность процесса над М. П. Гагариным труднообъяснима. В упоминавшемся выше известном указе Петра I от 11 марта 1721 г. о предании бывшего сибирского губернатора суду Правительствующего сената ни словом не говорилось о сроках рассмотрения дела. В данном указе сенаторам предписывалось лишь обратить особое внимание на установленные в ходе следствия факты нарушения Матвеем Гагариным «указоф за лихоимство» (РГАДА. Ф. 1451. Д. 13. Л. 52).]

737

РГАДА. Ф. 248. Кн. 300. Л. 309; Иванов П. И. Судное дело. С. 51–52.

738

Там же. Кн. 273. Л. 718 об.

739

[Имеется в виду приносившееся сенаторами и главами губернских администраций специальное «обещание», утвержденное царем 2 марта 1711 г. В тот день эту присягу в Успенском соборе Кремля принесли сенаторы (включая В. А. Апухтина и Г. И. Волконского) и три губернатора и вице-губернатора (Письма и бумаги. М., 1962. Т. 11. Вып. 1. С. 98–99). Василию Апухтину и Григорию Волконскому было впоследствии, судя по всему, инкриминировано нарушение п. 2 присяги — обязательства хранить «правду… в деле государственном».]

740

Походный журнал 1715 года. С. 13. [Я. Н. Римский-Корсаков сохранил в целости язык, несомненно, благодаря тому обстоятельству, что в марте 1711 г. он состоял ингерманландским ландрихтером, а в дальнейшем привести к указанной присяге его попросту забыли (Доклады и приговоры. СПб., 1892. Т. 5. Кн. 1. С. 220–221).]

741

РГАДА. Ф. 248. Кн. 273. Л. 720.

742

[Место ссылки П. П. Шафирова было изменено, согласно распоряжению Петра I от 26 февраля 1723 г. (РГАДА. Ф. 248. Кн. 300. Л. 274). Данное распоряжение объяснялось стремлением императора продолжить разбирательство криминальных деяний бывшего сенатора.]

743

Там же. Л. 730.

744

[По свидетельству фотографически точного Ф. В. Берхгольца, Петру Шафирову после снятия с плахи потребовалась медицинская помощь (Берхгольц Ф.‐В. Дневник. Ч. 3. С. 21).]

745

См.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 51. Л. 49–49 об.

746

Там же. Ф. 11. Д. 371. Л. 8 об.

747

Там же. Ф. 198. Д. 557. Л. 45.

748

[Эпизод о пособничестве Я. Ф. Долгорукову вошел в приговор М. П. Гагарину отдельным (шестым) пунктом.]

749

РГАДА. Ф. 1451. Д. 16. Л. 97; Письма, указы. С. 433.

750

Там же. Ф. 248. Кн. 300. Л. 331–332 об.; Кн. 1922. Л. 77 об.

751

Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков. С. 99.

752

РГИА. Ф. 1929. Оп. 1. Д. 29. С. 138.

753

Повседневные записки делам князя А. Д. Меншикова. 1716–1720, 1726–1727 гг. / Публ. С. Р. Долговой и Т. А. Лаптевой // Российский архив. М., 2000. Т. 10. С. 388.

754

Омельченко О. А. Рец. на кн.: Павленко Н. И. Петр Великий. М., 1990 // Вопросы истории. 1991. № 12. С. 228.

755

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. Д. 41. Л. 161; ПСЗ. Т. 5. С. 149.

756

РГАДА. Ф. 248. Кн. 57. Л. 240.

757

Впервые опубликовано: Из истории Воронежского края: сб. ст. / [отв. ред. А. Н. Акиньшин]. Воронеж, 2002. Вып. 10. С. 49–63.

758

Новейшее жизнеописание С. А. Колычева см.: Русско-китайские отношения в XVIII в.: Документы и материалы. М., 1990. Т. 2. С. 554–556; Воронежские губернаторы. С. 33–38 (статья Н. А. Комолова).

759

См. устные показания служителя С. А. Колычева о возрасте и местожительстве Степана Андреевича в Петербурге от 25 июля 1718 г.: РГАДА. Ф. 26. Государственные учреждения и повинности в царствование Петра I. Оп. 1. Ч. 3. Кн. 8451–8662. Л. 322. В новой столице Степан Колычев проживал тогда на Петербургском острове на Дворянской улице, в доме покойного тестя П. В. Бутурлина. Впоследствии, согласно ведомости Полицмейстерской канцелярии от июня 1735 г., во владении Степана Андреевича состоял недостроенный каменный дом на одном из каналов Васильевского острова (Там же. Ф. 286. Кн. 163. Л. 401). Добавим, что С. А. Колычев был также отнюдь не бедствующим вотчинником. Так, по данным на 1700 г., за ним числилось 262 крестьянских двора (Доклады и приговоры. СПб., 1883. Т. 2. Кн. 2. С. 102).

760

Карцов А. П. История лейб-гвардии Семеновского полка. 1683–1854. СПб., 1852. Ч. 1. Приложение. С. 9. При этом стоит отметить, что не находит подтверждения расхожая версия, что С. А. Колычев дослужился в Семеновском полку до капитана. В официальном делопроизводстве петровского времени воинские звания неизменно «следовали» за человеком даже после его ухода из армии (как это было, например, с Б. И. Куракиным, П. А. Толстым или же А. Н. Головкиным). Между тем в известных автору документах первой четверти XVIII в. Степан Колычев везде упоминается с чином стольника.

761

РГАДА. Ф. 26. Оп. 2. № 22. Л. 1. Исходя из того, что распоряжение было издано по линии Ингерманландской канцелярии, закономерно предположить, что в первые годы XVIII в. С. А. Колычев служил именно в этом ведомстве.

762

Публикацию закрепленной с российской стороны С. А. Колычевым Межевой записи от 13 июля 1714 г. см.: ПСЗ. Т. 5. № 2834. С. 119–121.

763

Описание дел архива Морского министерства за время с половины XVII до начала XIX столетия. СПб., 1879. Т. 2. С. 90.

764

Институт светских гражданских фискалов в России XVIII в. изучен к настоящему времени сравнительно подробно. Более чем вековые изыскания отечественных авторов, посвященные фискалам, недавно увенчало специальное диссертационное исследование: Платонова Н. В. Государственный контроль. Обзор историографии вопроса см.: Там же: С. 6–11.

765

РГАДА. Ф. 9. Кабинет Петра I. Отд. 1. Кн. 58. Л. 625.

766

Производившееся в Воронеже, Тамбове и Ельце в 1715–1719 гг. известное следствие гвардии капитана И. С. Чебышева, насколько можно судить, почти не затронуло Степана Колычева. В центре внимания капитана оказались злоупотребления дьяка Ивана Чашникова, а также тамбовских подьячих Ивана Протопопова и Панфила Анфимова.

767

Литература о «майорских» канцеляриях не особенно обширна. Из числа работ, посвященных канцеляриям, можно отметить: Бабич М. В. К истории государственных учреждений. С. 21–31; Серов Д. О. Гвардейцы-криминалисты Петра I: из истории организации и деятельности «майорских следственных канцелярий» (1713–1723 гг.) // Ораниенбаумские чтения: Сб. научных статей и публикаций. СПб., 2001. Вып. 1. С. 79–93.

768

Кроме того, «майорские» канцелярии были сходны с военными судами по признаку заведомой временности существования. Различие между «кригсрехтами» и следственными комиссиями «образца 9 декабря» заключалось в том, что в последних отсутствовали аудиторы, но при этом имелась стационарная канцелярия.

769

Нормативной базой деятельности «майорских» канцелярий явились утвержденные Петром I особые наказы, врученные 9 декабря 1717 г. каждому из «презусов». В наказах (несомненно, идентичных друг другу) регламентировались в первую очередь процессуальные аспекты деятельности канцелярий, а также их статус и компетенция. Исключительно следственный характер компетенции «майорских» канцелярий обуславливался в первую очередь положением о том, чтобы «самому [презусу]… никаких дел не кончать и эксекуцей не чинить». Из всех (как минимум шести) наказов, подписанных царем (заодно с реестрами уголовных дел) 9 декабря, сохранился единственный — полученный гвардии капитаном Г. И. Кошелевым: РГИА. Ф. 1329. Именные указы Сенату. Оп. 1. Кн. 27. Л. 68–68 об. Публикацию этого многообразно примечательного законодательного акта см.: Розыскать накрепко. С. 202.

770

См. реестр дел канцелярии С. А. Салтыкова от декабря 1717 г.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 51. Л. 30–31. Помимо С. А. Колычева, под следствие канцелярии был отдан сенатор П. М. Апраксин. Специальное (хотя и весьма фрагментарное) освещение деятельности канцелярии Семена Салтыкова в литературе см.: Веретенников В. И. История. С. 50–51.

771

РГВИА. Ф. 2583. Преображенский полк. Оп. 1. № 41. Л. 115; № 47. Л. 1; Надгробные надписи. С. 370.

772

Асессорский состав канцелярии С. А. Салтыкова со временем претерпел изменения: Иван Горохов в 1720 г. скончался, а Алексей Панин 10 февраля 1720 г. получил должность смоленского вице-губернатора (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1886. Л. 39 об.). Новые лица на их места, кажется, не определялись. Проработавший в канцелярии весь период ее существования Дормидонт Голенищев-Кутузов 1 января 1719 г. был произведен в капитаны и назначен командиром 10‐й роты Преображенского полка (РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. № 84. Л. 46).

773

Некоторые подробности о процессе С. А. Колычева см.: Воронежские губернаторы. С. 36–37. Относительно внешних обстоятельств вице-губернаторства подследственного Степана Колычева можно упомянуть, что приговором Сената от 1 февраля 1720 г. Степану Андреевичу предоставлялся отпуск сроком на месяц для поездки в Нежен (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1885. Л. 29).

774

Там же. Кн. 1887. Л. 70. Предписание о немедленном прибытии в столицу С. А. Колычев по существу не исполнил. Согласно подготовленной в Сенате в 1721 г. Выписке, Степан Андреевич появился в Петербурге только 6 июля (Там же. Кн. 50. Л. 16 об.). Опоздание Степана Колычева было, возможно, связано с происшедшим 14 апреля 1721 г. опустошительным пожаром в его подмосковной вотчине селе Воскресенском (Там же. Л. 13).

775

Помещенный в «Полном собрании законов» указ о проведении всероссийского смотра дворян (с поручением организовать это мероприятие С. А. Колычеву) датирован 30 июля 1721 г. (ПСЗ. Т. 6. № 3810. С. 411). В действительности, как явствует из упомянутой сенатской Выписки, указ Петра I о проведении смотра (и о назначении Степана Колычева) состоялся 23 июля 1721 г., а 30 июля был оформлен основанный на именном указе приговор Сената (РГАДА. Ф. 248. Кн. 50. Л. 16 об.). Стоит добавить, что 17 августа 1721 г. Сенат распорядился об укомплектовании создававшейся при С. А. Колычеве особой канцелярии личным составом. В подчинение к Степану Андреевичу поступили, в частности, подполковники Михаил Богданов и Никифор Львов, стольник Григорий Батурин, дьяки Михаил Волков и Василий Ключарев (Там же. Кн. 1887. Л. 268).

776

Законодательные акты Петра I. С. 248, 253.

777

Характер взаимоотношений С. А. Колычева и Ф. М. Апраксина вполне иллюстрирует тот факт, что когда у Степана Андреевича в 1720 г. родился четвертый сын, то, извещая об этом Федора Апраксина, вице-губернатор не преминул подчеркнуть свое желание, чтобы все его сыновья были столь же верными «услужниками» фамилии Апраксиных, как и он сам (Описание дел архива Морского министерства. С. 438).

778

РГАДА. Ф. 1451. Именные указы Петра I Сенату. Кн. 13. Л. 394–395 об. Президентом Юстиц-коллегии на место Степана Колычева 29 апреля 1722 г. был назначен П. М. Апраксин, герольдмейстером 2 мая — И. Н. Плещеев (Там же. Л. 362, 368).

779

Еще один касавшийся С. А. Колычева криминальный эпизод миновал следственную канцелярию С. А. Салтыкова. 25 августа 1720 г. обер-фискал А. Я. Нестеров подал в Юстиц-коллегию доношение с обвинением вице-губернатора в подлоге документов в деле о бегстве в 1713 г. крестьянина Алексея Никифорова. К доношению прилагались полученные обер-фискалом от дьяка Ивана Чашникова вещественные доказательства — оформленная задним числом челобитная Степана Андреевича и его «советное» письмо тамбовскому коменданту Никите Полтеву. Распоряжением Юстиц-коллегии от 30 августа 1720 г. разбирательство дела поручалось Воронежскому надворному суду «при фискале». Однако, как показала произведенная в 1723 г. проверка, уже оформленный коллежский указ не был даже отправлен в Воронеж, а так и остался лежать в деле. На допросе 17 августа 1723 г. имевший в своем повытье злосчастное дело канцелярист Василий Заводин пояснил, что «тот указ… написан был Воронежского надворного суда судьями. А их, судей, в то время и после того… близ года в том суде не было…» (Там же. Ф. 285. Юстиц-контора. Оп. 1. Кн. 5952. № 157. Л. 1–2, 6). Справедливости ради надо сказать, что Воронежский «гофгерихт» начал работу в самом деле с большим запозданием, последним из российских надворных судов (Богословский М. М. Областная реформа. С. 186).

780

Согласно сенатским протоколам 1722 г., доклад С. А. Салтыкова с наложенной высочайшей резолюцией был представлен сенаторам лично Семеном Андреевичем 18 мая 1722 г. (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 311 об.). Учитывая, что 13 мая Петр I отбыл из Москвы (где тогда находился и Сенат) в Персидский поход, следует предположить, что вынесение решения по докладу Семена Салтыкова состоялось уже где-то в пути, и не позднее 15–16 мая.

781

О судебной компетенции Сената в первой четверти XVIII в. см. в первую очередь: Петровский С. А. О Сенате. С. 245–260; Филиппов А. Н. Правительствующий Сенат. С. 326–331. Систематический обзор судебно-следственной деятельности Сената за 1721–1722 гг. см.: Серов Д. О. Забытое учреждение. С. 233–234.

782

См. судное дело М. П. Гагарина 1721 г.: РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 17. Между прочим, в известном указе от 11 марта 1721 г., по которому Матвей Гагарин был отдан под суд Сената, Петр I отнюдь не настаивал на ускоренном проведении процесса. В указе говорилось лишь о том, чтобы «дела плута Гагарина… слушать, которые важные» (Там же. Л. 2; Письма, указы. С. 420).

783

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1888. Л. 348–348 об. На заседании 12 ноября 1722 г. сенатор П. П. Шафиров, ссылаясь на мнение генерал-прокурора П. И. Ягужинского, предлагал в связи с делом Степана Колычева истребовать в Сенат материалы следствия И. С. Чебышева. По этому вопросу, однако, так и не было принято никакого решения (Там же. Л. 634).

784

Там же. Л. 450 об., 459, 467, 572 об. — 573. Поводом для перевода С. А. Колычева под домашний арест послужило трагическое событие — последовавшая 7 августа кончина его жены.

785

Там же. Кн. 1891. Л. 302 об. — 303; Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 390–390 об. («Пункты памятные» С. А. Салтыкова от [марта 1723 г.]). В «Пунктах» Семен Андреевич напрямую обвинил сенаторов в потворстве С. А. Колычеву. Особое негодование гвардии майора вызвало упоминавшееся решение Сената об ознакомлении Степана Колычева с материалами следственного дела. Стоит заметить, что ситуация противостояния следственной канцелярии и Сената не являлась для 1723 г. удивительной. Подотчетные, как уже говорилось, непосредственно верховной власти канцелярии порой откровенно игнорировали высшее правительственное учреждение. Как грустно разъясняли сенаторы коллегам из Святейшего синода в ведении от 26 октября 1722 г., в «майорских» канцеляриях «дела следуютца по собственному его императорского величества указу… и по тем делам следуют… не предлагая Правителствующему Сенату» (Там же. Ф. 248. Кн. 1889. Л. 716 об.).

786

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1935. Л. 11–11 об., 14–14 об., 23. Сенатские заседания прошли 15, 17 и 29 января. Из числа коллежских президентов в заседаниях приняли участие И. Ф. Бутурлин, А. Л. Плещеев, М. А. Сухотин и В. Я. Новосильцев.

787

См. челобитную С. А. Колычева Екатерине Алексеевне от 19 апреля 1724 г.: Там же. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 69. Л. 259–259 об. В челобитной С. А. Колычев вновь признавал вину по всем ранее выдвинутым против него обвинениям (кроме хищения 10 тысяч рублей) и просил об освобождении из-под стражи.

788

Там же. Ф. 248. Кн. 1938. Л. 16. Решение о передаче дела С. А. Колычева в судебное производство коллежским президентам мотивировалось тем, что оно «еще конечного изследования не имеет, а в Сенате за другими многими делами ко окончанию не достает времяни…».

789

Там же. Кн. 1939. Л. 47. Остальные свидетели и обвиняемые по делу С. А. Колычева (в частности, дьяк Василий Ключарев и четыре воронежских целовальника) были освобождены из-под стражи и из-под подписки о невыезде из Петербурга по распоряжению Сената от 15 февраля 1725 г. (Там же. Кн. 1938. Л. 44). Некоторые подробности о вступлении Степана Колычева в должность генерал-рекетмейстера см.: Померанцев М. С. Генерал-рекетмейстер. С. 244. Остается добавить, что для автора поныне труднообъясним дальнейший зигзаг в карьере Степана Андреевича (назначение в мае 1725 г. комисаром на турецкую границу, а в августе — и вовсе на китайскую). Может, Семен Салтыков не стерпел нового возвышения недавнего своего подследственного?

790

См. поныне не вводившееся в научный оборот авторизованное Описание служб Ф. М. Апраксина, составленное в 1715 г. для его графского диплома: РГАДА. Ф. 154. Жалованные грамоты. Оп. 2. № 98. Л. 18.

791

Некоторые подробности «подрядной аферы» в литературе см.: Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков. С. 97–99.

792

О роли А. Я. Нестерова в разоблачении аферы см. в интереснейшем «Реестре делам, кои учинены в прибыль его императорскому величеству и всему государству Алексеем Нестеровым» 1722 г.: РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 76 об.

793

См. выписку из письма Ф. А. Соловьева брату О. А. Соловьеву [1714 г.]: РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 27. Л. 286 об. В описываемое время Федор Соловьев являлся «маршалком» А. Д. Меншикова, Осип Соловьев — российским торговым представителем в Амстердаме.

794

Походный журнал 1714 года. С. 79, 144, 148.

795

В переписке главы следственной канцелярии В. В. Долгорукова упоминается о некоей «повинной челобитной» Федора Апраксина, находившейся в канцелярии, а затем возвращенной генерал-адмиралу. Судя по всему, речь шла о челобитной, поданной Федором Матвеевичем в связи с «последним» делом (см. письмо Василия Долгорукова Г. И. Кошелеву от 19 апреля 1716 г.: РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. № 24. Л. 4).

796

Там же. Л. 4 об.; Описание дел архива Морского министерства. С. 253, 335.

797

Там же. С. 334. Эпизод со шкафом орехового дерева вскрылся в ходе расследования канцелярией П. М. Голицына уголовного дела по обвинению К. А. Нарышкина в массовом расхищении имущества жителей новозавоеванного Дерпта (РГАДА. Ф. 248. Кн. 51. Л. 36 об.). Соприкасавшийся с бывшим нарвским обер-комендантом в 1722 г. Ф.‐В. Берхгольц отметил между иного, что подмосковный дом Кирилла Нарышкина «большей частью украшен вещами, награбленными в Дерпте, даже раскрашенные оконные рамы оттуда и до сих пор сохранили имена и гербы своих прежних владетелей…» (Берхгольц Ф.‐В. Дневник. Ч. 2. С. 172).

798

См. целиком посвященный Ф. М. Апраксину п. 7 упомянутого доклада С. А. Салтыкова Петру I: РГАДА. Ф. 1451. Кн. 13. Л. 395 об. Федору Апраксину инкриминировалось принятие от С. А. Колычева двух серебряных сосудов, некоего «патрета золотого с алмазы», бархатного кафтана и различных тканей. Согласно объяснениям Федора Матвеевича, один сосуд он поднес царю, другой — поставил в служебном помещении, золотой же портрет взял «для случающихся награжденей». Часть тканей, по словам генерал-адмирала, он передал А. Д. Меншикову, а за остальную часть и за кафтан Федор Апраксин изъявил готовность выплатить необходимую компенсацию.

799

РГАДА. Ф. 248. Кн. 51. Л. 13–13 об. В свете данных нельзя не признать явной натяжкой (хотя и обусловленной жанром) фрагмент надгробной надписи на могиле Г. П. Чернышева, гласившей, что покойный «служил Отечеству… без всякого подозрения и порока» ([Саитов В. И.] Петербургский некрополь. СПб., 1908. Т. 4. С. 476).

800

Указы, письма и бумаги Петра Великого // Сборник Русского исторического общества. СПб., 1873. Т. 11. С. 449. По причудливому совпадению руководство переписью в соседней Петербургской губернии было поручено Михаилу Волкову.

801

Бантыш-Каменский Д. Н. Историческое собрание списков кавалерам четырех российских императорских орденов. М., 1814. С. 39. Между прочим, 21 мая орден получил и все тот же М. Я. Волков. Иного примера одновременного вручения идентичной награды совсем недавним следователю и подследственному автору неизвестно.

802

Современные версии биографий И. М. Лихарева и Е. И. Пашкова см.: Воронежские губернаторы. С. 53–57, 60–63 (статьи Н. А. Комолова).

803

См. челобитную И. М. Лихарева от апреля 1725 г.: РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 75. Л. 212.

804

РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. № 47. Л. 8 об.; № 84. Л. 34.

805

РГАДА. Ф. 248. Кн. 51. Л. 41–42. Третьим асессором канцелярии И. И. Дмитриева-Мамонова стал одногодок Е. И. Пашкова поручик Семеновского полка И. И. Бахметев.

806

Многие подробности о разоблачении М. П. Гагарина и о следствии над ним см.: Акишин М. О. Полицейское государство. С. 142–150, 191–199.

807

ПСЗ. Т. 5. № 3284. С. 616. Публикацию значительной подборки документов о сибирской миссии И. М. Лихарева 1719–1720 гг. см.: Памятники истории XVIII века / Под ред. А. Г. Тимофеева. СПб., 1885. Кн. 2. С. 182–209. Интереснейшие детали похода Ивана Михайловича вверх по Иртышу и основания им Усть-Каменогорска читаются в опубликованном С. М. Троицким послужном списке 1753 г. участника похода А. А. Зыбина (Троицкий С. М. Сибирская администрация в середине XVIII в. // Вопросы истории Сибири досоветского периода. Новосибирск, 1973. С. 318–319).

808

РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 41. Л. 338–343 об., 360–362 об.

809

РГВИА. Ф. 2584. Оп. 1. № 43. Л. 2 об. Что касается Е. И. Пашкова, то он еще 1 января 1719 г. был произведен в капитаны Преображенского полка (Там же. Ф. 2583. Оп. 1. № 47. Л. 8 об.).

810

РГАДА. Ф. 1451. Кн. 13. Л. 278; Законодательные акты Петра I. С. 250. Наряду с Е. И. Пашковым кандидатом в прокуроры Военной коллегии рассматривался командир Каргопольского драгунского полка полковник И. В. Болтин.

811

См. распоряжение П. И. Ягужинского Е. И. Пашкову от 22 июня 1722 г.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 274. Л. 21.

812

См. повинные С. Ф. Попцова от 28 и 31 августа 1722 г.: Там же. Л. 678–724 об.

813

Подробнее о Розыскной конторе Вышнего суда см.: Серов Д. О. Забытое учреждение. С. 226–227.

814

РГАДА. Ф. 248. Кн. 273. Л. 683–689. Л. 715–717 об.; Кн. 274. Л. 1026–1028, 1441–1442.

815

Стоит отметить, что в случае с С. Ф. Попцовым единственный раз решение суда не совпало с мнением автора обвинительного заключения. Дело в том, что Е. И. Пашков предложил — в признание сотрудничества Саввы Федоровича со следствием — в качестве санкции назначить бывшему провинциал-фискалу два года каторжных работ с последующей ссылкой (Там же. Л. 1028).

816

Река времени: Книга истории и культуры. М., 1996. Кн. 4. С. 320.

817

Впервые опубликовано: История государства и права. 2019. № 6. С. 40–47.

818

Подробнее см.: Серов Д. О. Петр I как искоренитель взяточничества // Исторический вестник. 2013. Т. 3. С. 70–95.

819

Анциферов К. Д. Взяточничество в истории русского законодательства (до периода сводов) // Журнал гражданского и уголовного права. 1884. Кн. 2. С. 37–41; Ширяев В. Н. Взяточничество и лиходательство в связи с общим учением о должностных преступлениях: уголовно-юридическое исследование. Ярославль, 1916. С. 100–107.

820

См.: Акишин М. О. Полицейское государство. С. 174–175; Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: И. И. Дмитриев-Мамонов // Российский следователь. 2016. № 12. С. 53–54.

821

См.: Tarchaneiotes // The Oxford Dictionary of Byzantium. N. Y., 1991. Vol. 3. P. 2010–2011.

822

Списки городовых воевод и других лиц воеводского управления Московского государства XVII столетия / Сост. А. П. Барсуков. СПб., 1902. С. 577.

823

РГВИА. Ф. 8. Оп. 1. № 82. Л. 12 об. — 13.

824

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. № 2662. Л. 3.

825

Ныне г. Киров — административный центр одноименной области.

826

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. № 2662. Л. 16.

827

Там же. Л. 175–175 об.

828

РГАДА. Ф. 248. Кн. 51. Л. 41 об. — 42.

829

Там же. Ф. 214. Оп. 5. № 2662. Л. 176 об., 180–181.

830

Достойно упоминания, что первоначально Иван Качанов принялся шантажировать Р. А. Траханиотова, сумев получить с него — в обмен на отказ от изобличающих показаний — внушительную сумму 500 рублей. Во исполнение принятых обязательств И. Р. Качанов заявил на допросе 9 июня 1719 г., что «за Романом де Траханиотовым худых и указом государевых противных дел в бытность ево в Томску он… никаких… не знает» (Там же. Л. 178 об. — 179). Однако далее, по неясным причинам (вероятно, не получив всех обещанных денег), он принялся активно разоблачать бывшего коменданта. Несмотря на то что отмеченный эпизод получил огласку, следственная канцелярия оставила его без внимания.

831

Будучи подвергнут в октябре 1722 г. пытке, К. Лопушинский совершил затем побег из-под стражи, «устрашась себе другова розыску, усмотря, что… часовой уснул». Был задержан в июле 1723 г. в Киеве, после чего этапирован в Москву (РГВИА. Ф. 8. Оп. 1. № 82. Л. 25 об.).

832

РГАДА. Ф. 1451. Кн. 16. Л. 117.

833

Дворяне Москвы: свадебные акты и духовные завещания петровского времени / Сост. Н. В. Козлова, А. Ю. Прокофьева. М., 2015. С. 590.

834

См.: РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. № 2662. Л. 8 об. — 9.

835

См.: Там же. Л. 16–18.

836

То есть в комендантскую канцелярию.

837

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. № 2662. Л. 7.

838

Подробнее см.: Серов Д. О. Наказ от 9 декабря 1717 г. — нормативная основа деятельности «майорских» следственных канцелярий // История государства и права. 2017. № 24. С. 20–26.

839

Так в XVIII в. именовался документ, направляемый в равностатусный орган власти.

840

См.: РГВИА. Ф. 8. Оп. 1. № 82. Л. 1–14.

841

Там же. Л. 27–27 об.

842

См.: Там же. Л. 21–21 об.

843

Там же. Л. 25.

844

Там же. Л. 35 об.

845

См.: РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. № 2662. Л. 16–18. Примечательно, что в Военной коллегии приговор успел вызвать изрядные сомнения. Как гласило заключение генерал-аудитора-лейтенанта В. Центарови, для вынесения приговора следовало, во-первых, привести к присяге свидетелей обвинения, а во-вторых, все же подвергнуть подсудимого пытке. Как отметил генерал-аудитор-лейтенант, «ево можно угрожением, поведши в застенок и показавши все инструменты, ко объявлению правды привести. А ежели он и тогда самую правду не скажет, а доволно обличения против ево есть, то можно ево… пытать» (Там же. Л. 174 об.).

846

См.: ПСЗ. Т. 5. № 3316. С. 670.

847

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. № 2662. Л. 15 об.

848

Там же.

849

Подробнее об этом см.: Серов Д. О. Петр I как вершитель правосудия // Cahiers du Monde russe. 2014. № 55/1–2. P. 28–29.

850

См.: РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. № 2662. Л. 24–24 об.

851

Там же. Л. 25.

852

Там же.

853

Термином «приговор» в то время именовалось любое решение органа власти, вынесенное коллегиально.

854

РГАДА. Ф. 214. Оп. 5. № 2662. Л. 1.

855

Подробнее см.: Серов Д. О., Федоров А. В. Дела и судьбы российских следователей: И. М. Лихарев // Российский следователь. 2016. № 14. С. 51–56.

856

См.: РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 65. Л. 76–76 об.

857

Там же. Ф. 1451. Кн. 18. Л. 194.

858

Другую половину конфискованных деревень бывшего коменданта Петр Великий пожаловал 1 февраля 1724 г. капитану флота Н. П. Вильбоа (Там же. Л. 195 об.).

859

Впервые опубликовано: Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: Право. 2005. Т. 1. Вып. 1. С. 20–27.

860

Градовский А. Д. Высшая администрация. С. 81–89, 99–100.

861

Платонова Н. В. Государственный контроль; Систематический обзор литературы о фискалах см.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 155–157.

862

Петровский С. А. О Сенате. С. 183.

863

Демидова Н. Ф. Служилая бюрократия в России XVII в. и ее роль в формировании абсолютизма. С. 37; Медушевский А. Н. Утверждение абсолютизма. С. 264.

864

Цит. по: Герье В. И. Отношения Лейбница к России и Петру Великому: По неизданным бумагам Лейбница в Ганноверской библиотеке. СПб., 1871. С. 197. При всем том, что вопрос о масштабе реального влияния Г. В. Лейбница на российское государственное строительство 1710‐х гг. поныне дискуссионен, нельзя не согласиться с тем, что немецкий философ «укрепил и усилил многие реформаторские идеи Петра» (Petschauer P. The Philosopher. P. 484–485).

865

Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 278; Маньков А. Г. Законодательство. С. 16.

866

См. Записную книгу фискальских доношений 1713 г.: РГАДА. Ф. 248. Оп. 106. № 89. Л. 4, 16 об., 17, 24 об.

867

Петровский С. А. О Сенате. С. 149–150. Этот существенный тезис Сергея Петровского несколько позднее авторитетно поддержал Н. В. Муравьев (Муравьев Н. В. Прокурорский надзор. С. 265).

868

Подсчеты произведены по упомянутой Записной книге 1713 г.: РГАДА. Ф. 248. Оп. 106. № 89.

869

Подробности об афере см. у Н. И. Павленко и особенно у П. Бушковича: Павленко Н. И. Александр Данилович Меншиков. С. 97–99; Bushkovitch P. Peter The Great. Р. 322–334.

870

Походный журнал 1715 года. С. 13.

871

См. дело 1722 г. о составлении реестра дворян, осужденных за уголовные преступления: РГАДА. Ф. 285. Оп. 1. Кн. 5947. № 185. Л. 8–17.

872

Там же. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 41. Л. 482.

873

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1882. Л. 12; Кн. 657. Л. 30–43 об.

874

ПСЗ. Т. 5. С. 693, 754.

875

Там же. Т. 6. С. 208–209.

876

РГАДА. Ф. 248. Кн. 650. Л. 17–20.

877

РГАДА. Ф. 285. Оп. 1. Кн. 5945. № 244. Л. 1 об.

878

Подробнее о совершенно обойденном в предшествующей литературе «деле фискалов» см.: Серов Д. О. Прокуратура Петра I. С. 115–120, 242–254.

879

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1891. Л. 5 об.

880

Там же. Л. 7; Законодательные акты Петра I. С. 258. Издожение обстоятельств военной карьеры А. А. Мякинина см. в его послужном списке 1720 г.: РГВИА. Ф. 490. Оп. 2. № 48. Л. 23–26 об. Единственную на сегодня — правда, весма поверхностную — биографическую статью об Алексее Мякинине см.: Воронежские губернаторы. С. 64–65.

881

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1927. Л. 93; ПСЗ. Т. 7. С. 25–26.

882

РГАДА. Кн. 1934. Л. 34.

883

Розыскать накрепко. С. 207–208.

884

ПСЗ. Т. 7. № 4698. С. 449–452.

885

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1939. Л. 143–143 об.; Кн. 1964. Л. 67–68 об.

886

Анисимов Е. В. Податная реформа. С. 92–93.

887

Протоколы, журналы и указы. Т. 8 // Сб. РИО. СПб., 1898. Т. 101. С. 262–263.

888

Муравьев Н. В. Прокурорский надзор. С. 265.

889

Впервые опубликовано: «МЫ БЫЛИ!». Генерал-фельдцейхмейстер Я. В. Брюс и его эпоха: материалы Всерос. науч. конф. (12–14 мая 2004 г.) / [редкол.: В. М. Крылов (пред.) и др.]. Санкт-Петербург, 2004. Ч. II. С. 74–76.

890

Богословский М. М. Областная реформа. С. 313–321; Анисимов Е. В. Податная реформа. С. 66–67; Смирнов Ю. Н. Роль гвардии в укреплении органов власти российского абсолютизма в первой половине XVIII в. // Правительственная политика и классовая борьба в России в период абсолютизма: Межвузовский сборник. Куйбышев, 1989. С. 26–27.

891

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1887. Л. 121 об. — 122 (Приложение).

892

Из числа инструкций понудителям опубликована единственная — от 4 декабря 1719 г., выданная Сенатом направленному в Московскую губернию гвардии капралу Парфену Огурцову (ПСЗ. Т. 5. № 3460. С. 758–759). Из ряда указов о направлении понудителей напечатан также единственный — именной, от 24 марта 1719 г., адресованный в Архангельскую губернскую канцелярию (Подлинные указы Петра Великого // Петр Великий на Севере: Сб. статей и указов, относящихся к деятельности Петра I на Севере. Архангельск, 1909. С. 157).

893

См. доношение А. К. Петрова-Солово Сенату от 10 июня 1720 г.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 155. Л. 770–770 об. В параллельно направленном того же 10 июня собственном доношении Сенату С. Островский воспроизвел иную картину происшедшего. По версии понудителя (не отрицавшего намерения — строго в соответствии с имевшейся у него инструкцией — посадить вице-губернатора на цепь), Александр Петров-Солово «велел солдатом и приставом меня… бить в шею. И оные солдаты и приставы, по повелению ево, взашей ис канцелярии выбили. Да он же, вице-губернатор, при том хотел бить меня батоги нищадно и велел бросить с крильца и говорил, чтоб и впредь присланным в губернии для ковки губернских управителей ковать было неповадно…». Согласно подготовленной в Сенате справке, посланный в Сибирскую губернию в декабре 1719 г. для понуждения в присылке сведений о численности мужского населения Сидор Островский в самом деле располагал инструкцией, предоставлявшей ему право «держать на чепях и железах» губернских служащих, «не выключая и самого губернатора, ежели замедление [в обработке сведений] от него чинилось» (Там же. Л. 771 об., 774–774 об.). В то же время полагать А. К. Петрова-Солово ответственным за медлительную подготовку «сказок и ведомостей» оснований было явно недостаточно. Назначенный вице-губернатором Сибири 8 января 1720 г., он прибыл в Тобольск 2 июня, всего за несколько дней до описанного инцидента (Там же. Кн. 1886. Л. 6; Ф. 9. Отд. 2. Кн. 47. Л. 471).

894

Описание дел архива Морского министерства. С. 436; Воронежские губернаторы. С. 35.

895

См. письмо А. А. Матвеева кабинет-секретарю А. В. Макарову от 27 октября 1720 г.: РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 47. Л. 204–204 об. Подробное цитирование письма в литературе см.: Богословский М. М. Областная реформа. С. 316–317. Как отмечал Андрей Матвеев, единственное послабление в Москве было сделано для вице-губернатора И. Л. Воейкова, которого грозный П. Пустошкин не решился держать на цепи без санкции Военной коллегии. Стоит заметить, что возложение цепей на шеи чиновников отнюдь не являлось со стороны Поликарпа Пустошкина самоуправством. Согласно отмеченному выше именному указу от 24 марта 1719 г., адресованному в Архангельскую губернскую канцелярию, понудитель имел право «вице-губернатора и протчих подчиненных… сковать за ноги и на шею положить чепь…» (Подлинные указы Петра Великого. С. 157).

896

Богословский М. М. Областная реформа. С. 317. Не следует, впрочем, думать, что понудители с ходу бросались заковывать нерасторопных служащих в «железа». Начинали они (как в недалеком будущем и прокуроры) с устных вразумлений руководству подконтрольных учреждений.

897

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1887. Л. 121 об. — 122 (совр. копия. В верхнем левом углу л. 121 об. помета: «№ 139‐й». По верхнему полю того же л. запись: «Указы посланы: в Военную, в Камор-коллегии, к господину Скорнякову-Писареву марта 30-го». На л. 122 после слов «…Димитрей Кантемир» запись: «Взял Никита Никитин»).

898

Впервые опубликовано: Вестник Новосибирского государственного университета. Сер.: История, филология. 2010. Т. 9. Вып. 1: История. С. 77–84.

899

Голикова Н. Б. Политические процессы в царствование Петра I по материалам Преображенского приказа: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1953.

900

Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I: по материалам Преображенского приказа. М., 1957.

901

Голикова Н. Б. Органы политического сыска и их развитие в XVII–XVIII вв. // Абсолютизм в России (XVII–XVIII вв.): Сб. статей. М., 1964. С. 250–264.

902

Покровский Н. Н. Законодательные источники петровского времени о «слове и деле государевом» // Покровский Н. Н. Российская власть и общество: XVII–XVIII вв. Новосибирск, 2005. С. 415–419.

903

Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 98–100; Он же. Политический розыск и тайная полиция в XVIII веке // Жандармы России: политический розыск в России. XV–XX век. СПб.; М., 2002. С. 102–105.

904

Акишин М. О. Судебная реформа. С. 114–141. [Показательно, что даже заглавие одного из подпараграфов диссертации М. О. Акишина — «Организация Преображенского приказа» — дословно совпало с заглавием гл. 1‐й отмеченной диссертации Н. Б. Голиковой (Акишин М. О. Судебная реформа. С. 114 — ср.: Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1953. С. 9).]

905

Голикова Н. Б. Органы политического сыска. С. 254–255, 258–261.

906

Анисимов Е. В. Государственные преобразования. С. 99–107; Серов Д. О. Подготовка судебной реформы Петра I: концепция, зарубежные образцы, законотворческий процесс // Lex Russica. Научные труды Московской государственной юридической академии. 2007. № 5. С. 815–816.

907

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. Р. 397–398.

908

Серов Д. О. Подготовка судебной реформы. С. 819–820.

909

[Подробности кончины и погребения Ф. Ю. Ромодановского см. в письмах И. Ф. Ромодановского А. Д. Меншикову от 21 сентября и от 3 октября 1717 г.: РГАДА. Ф. 198. № 901. Л. 21–21 об., 25–25 об.]

910

[РГАДА. Ф. 198. № 901. Л. 16. Кроме того, в 1717 г. за Преображенским приказом сохранялась функция управления некоторыми дворцовыми землями (в частности, подмосковной Тайнинской волостью), а также Новодевичьим монастырем и его вотчинами.]

911

[РГВИА. Ф. 2583. Оп. 1. № 35. Л. 30.]

912

[Законодательные акты Петра I. С. 181–182.]

913

[Единственным аналогом подобной ситуации в истории российской государственности можно счесть разве что имевшее место во второй четверти ХХ в. параллельное рассмотрение дел по государственным преступлениям, которое осуществлялось, с одной стороны, судебными органами СССР и РСФСР, а с другой стороны, существовавшим с марта 1924 по сентябрь 1953 г. внесудебным органом — Особым совещанием при ОГПУ — НКВД — МГБ — МВД.]

914

Голикова Н. Б. Органы политического сыска. С. 257–258; Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 110–111.

915

Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1957. С. 33.

916

[РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 41. Л. 482–482 об. Публикацию названного документа см.: Законодательные акты Петра I. С. 380. Затруднительно согласиться с Н. Б. Голиковой, которая расценила отмеченные доклады от 16 июля и от 5 сентября 1719 г. как попытку Юстиц-коллегии добиться подчинения Преображенского приказа (Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1957. С. 32; Она же. Органы политического сыска. С. 254). Развернутую сводку примеров игнорирования Преображенским приказом полномочий Юстиц-коллегии в 1719–1720 гг. см.: Балакирева Л. М. Судебная реформа Петра I. Юстиц-коллегия: Учеб. пособие. Новосибирск, 2003. С. 273–274.]

917

[Стоит заметить, что со своей стороны Юстиц-коллегия уже 14 октября 1719 г. издала распоряжение, согласно которому надворным и «нижним» судам запрещалось принимать к производству дела по государственным преступлениям, а лиц, объявлявших «слово и дело», предписывалось, не опрашивая, направлять в Преображенский приказ (Богословский М. М. Областная реформа Петра Великого: провинция. 1719–1727 гг. М., 1902. Приложения. С. 16).]

918

[Законодательные акты Петра I. С. 100.]

919

[Там же. С. 254.]

920

[Если не считать беглого упоминания в статье Н. Б. Голиковой 1964 г. (Голикова Н. Б. Органы политического сыска. С. 259). Особенно удивительно, что закон от 29 апреля 1722 г. проигнорировал М. О. Акишин, специально обратившийся в диссертационном исследовании к освещению вопроса о юрисдикционных полномочиях Преображенского приказа (см.: Акишин М. О. Судебная реформа. С. 122–131).]

921

[Данная линия компетенции Преображенского приказа также являлась вполне традиционной. С 1695 по 1711 г. в структуре приказа уже функционировал особый Потешный двор, отвечавший за поддержание правопорядка на территории Москвы (Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1957. С. 17–18).]

922

[В. Н. Нестеров состоял дьяком Преображенского приказа с 1707 г., Я. В. Былинский — с 1708 г. (Голикова Н. Б. Политические процессы. М., 1957. С. 19).]

923

[РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 28. Л. 12 б.]

924

[РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 381, 396.]

925

[РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 62. Л. 546. Публикацию составленной в 1728 г. крайне фрагментарной Выписки по делу преображенских дьяков (содержащей изложение лишь нескольких эпизодов обвинений, выдвинутых против В. Н. Нестерова) см.: Протоколы, журналы и указы. Т. 6 // Сб. РИО. СПб., 1893. Т. 84. С. 377–378.]

926

[РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 28. Л. 22 об.]

927

[ПСЗ. Т. 7. С. 121–122.]

928

[РГАДА. Ф. 9. Отд. 2. Кн. 62. Л. 1046. Публикацию названного документа см.: Геннин В. И. Уральская переписка с Петром I и Екатериной I / Сост. М. О. Акишин. Екатеринбург, 1995. С. 135. Как ни странно, подготовив к изданию в 1995 г. приведенное письмо Вилима Геннина, М. О. Акишин ни словом не упомянул о проекте учреждения сибирского филиала Преображенского приказа в отмеченном подпараграфе диссертационного исследования 2005 г. «Организация Преображенского приказа» (см.: Акишин М. О. Судебная реформа. С. 114–122).]

929

Редин Д. А. Административные структуры и бюрократия Урала в эпоху петровских реформ (западные уезды Сибирской губернии в 1711–1727 гг.). Екатеринбург, 2007. С. 281–282.

930

[Рассмотренная инициатива В. И. Геннина была связана с тем, что в Сибири в начале 1720‐х гг. широко распространилась практика, когда осужденные заявляли «слово и дело» на должностных лиц разного уровня — что вело, естественно, к незамедлительному этапированию изветчика и оговоренного в Преображенский приказ и тем самым дезорганизовывало работу местной администрации. Достаточно сказать, что, согласно данным Сибирской губернской канцелярии, только за 1723 г. в связи с объявлением «слова и дела» на должностных лиц из губернии в Преображенский приказ было отослано 116 человек, причем ни один извет так и не подтвердился (РГАДА. Ф. 248. Кн. 1938. Л. 19 об.).]

931

[РГАДА. Ф. 342. Кн. 33. Ч. 1. Л. 15 об.]

932

[Там же. Л. 12 об. — 13.]

933

[О непосредственном участии П. А. Толстого в составлении гл. 2‐й кн. 1 свидетельствуют протокольные записи Уложенной комиссии об утверждении проектов статей названной главы (включая ст. 42): РГАДА. Ф. 342. Кн. 33. Ч. 1. Л. 12, 14.]

934

[Законодательные акты Петра I. С. 140.]

935

Веретенников В. И. История. С. 221.

936

[В литературе вопрос о развернувшейся в 1724 г. «реорганизации политического сыска» затронули Е. В. Анисимов и К. Г. Переладов (Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 111; Он же. Политический розыск. С. 110–111; Переладов К. Г. Реформа органов политического сыска 1724 г. // Петр Великий и его время: материалы Всеросс. научной конф., посвящ. 290-летию Полтавской победы. СПб., 1999. С. 102–103).]

937

Голикова Н. Б. Организация политического сыска в России XVI–XVII вв. // Государственные учреждения России XVI–XVIII вв.: Сб. статей. М., 1991. С. 20–24, 29–30.

938

[См.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 1923, 1924, 1925, 1926, 1927, 1928, 1929, 1930, 1931, 1932, 1933, 1934, 1935, 1936, 1937, 1938.]

939

[Розыскную контору при Сенате ошибочно счел реально существовавшей К. Г. Переладов (см.: Переладов К. Г. Реформа). К такому выводу К. Г. Переладов пришел, с одной стороны, из‐за неточной интерпретации косвенных указаний источников, а с другой — по причине полного незнакомства с материалами тогдашнего сенатского делопроизводства. Аналогичную ошибку совершил и также не обращавшийся к архивным материалам Л. В. Волков, который посвятил мифической конторе особую статью в словаре-справочнике «Государственность России» (см.: Волков Л. В. Контора розыскных дел // Государственность России (конец XV в. — февраль 1917 г.): Словарь-справочник / Сост. О. Ф. Козлов, В. Ф. Янковая. М., 1999. Кн. 2).]

940

[По резонному (хотя и не подтверждаемому напрямую источниками) предположению Е. В. Анисимова, в 1724 г. Петр I намеревался реорганизовать Преображенский приказ в Розыскную контору при Московской конторе Сената (Анисимов Е. В. Дыба и кнут. С. 111; Он же. Политический розыск. С. 110). Вместе с тем, если вспомнить рассмотренное выше законодательное предположение, внесенное в ст. 48 гл. 2‐й кн. 1 проекта Уложения, нельзя исключить и того варианта, что во второй половине 1723 г. у императора возникали мысли о трансформации приказа в постоянно функционирующий военно-судебный орган по разбирательству дел гвардейцев.]

941

[ПСЗ. Т. 7. С. 279.]

942

Голикова Н. Б. Органы политического сыска. С. 260–261.

943

[Там же. С. 412. Примечательно, что покровитель криминальных дьяков И. Ф. Ромодановский не оставил попечения о них и после 1725 г. О реабилитации Я. Ф. Былинского и В. Н. Нестерова Иван Федорович хлопотал перед А. Д. Меншиковым еще в феврале 1727 г. (РГАДА. Ф. 198. № 901. Л. 61–61 об.).]

944

Голикова Н. Б. Органы политического сыска. С. 258.

945

См.: Там же. С. 262–264.

946

[ПСЗ. Т. 8. С. 354.]

947

[Об истории учреждения Тайной экспедиции наиболее подробно см.: Самойлов В. И. Возникновение Тайной экспедиции при Сенате // Вопросы истории. 1948. № 6. Разумеется, о Розыскной конторе 1724 г. помнить (в прямом смысле) в 1762 г. никто в окружении Петра III не мог. Нельзя исключить, правда, что о Розыскной конторе Петру III мог рассказать возвращенный им из пелымской ссылки былой сподвижник первого российского императора 79-летний Б. Х. Миних. Однако основание Тайной экспедиции состоялось de jure, как показал В. И. Самойлов, 7 февраля 1762 г., а Бурхард Миних прибыл из ссылки в Петербург лишь в 20‐х числах марта 1762 г.]

948

Впервые опубликовано: Государство и право: вызовы XXI века: материалы междунар. науч. — практ. конф.: сб. тез. М., 2010. С. 296–301.

949

Так, В. Н. Татищев подготовил особую статью о Вышнем суде для своего «Лексикона российского» (Татищев В. Н. Лексикон российский исторический, географический, политический и гражданский // Татищев В. Н. Избранные произведения. Л., 1979. С. 227). А в 1799 г., по запросу императорского Кабинета, было составлено особое «Описание о бывшем при государе императоре Петре Великом Вышнем суде» (РГАДА. Ф. 16. № 10. Л. 1–6 об.).

950

Единственным исключением здесь можно считать статью М. С. Померанцева, небольшой раздел которой посвящен вопросу о взаимодействии Рекетмейстерской конторы Сената с «Государственным Вышним судом» (Померанцев М. С. Генерал-рекетмейстер. С. 228–229).

951

Гоздаво-Голомбиевский А. А. История Разрядного архива. С. 23.

952

В Первом Полном собрании законов автору удалось выявить только два (впрочем, чисто механических) упоминания о Вышнем суде: в преамбуле Инструкции обер-вальдмейстеру от 3 декабря 1723 г. и в именном указе от 30 января 1725 г. об амнистии в связи с кончиной Петра I (ПСЗ. Т. 7. № 4379, 4645).

953

Бабич М. В. Вышний суд. С. 18–22; Она же. Суд на Генеральном дворе // Государственность России (конец XV в. — февраль 1917 г.): Словарь-справочник. М., 2001. Кн. 4. С. 187–190; Серов Д. О. Забытое учреждение. С. 219–237.

954

РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 352–353.

955

Детальный пересказ материалов данного процесса см.: Иванов П. И. Судное дело. С. 8–62.

956

РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 381.

957

Там же. Л. 351–351 об.

958

Там же. Ф. 248. Кн. 300. Л. 58.

959

О следственной канцелярии генерал-прокуратуры подробнее см.: Серов Д. О. Прокуратура и предварительное следствие. С. 44–46.

960

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 28. Л. 11–12а.

961

В делопроизводстве середины 1720‐х гг. Розыскная контора Вышнего суда нередко именовалась «в связке» с предшественницей: «Канцелярия господина генерала-лейтенанта и генерала-прокурора, что ныне Вышняго суда кантора Розыскная» (см., например: РГАДА. Ф. 248. Кн. 274. Л. 1795).

962

Там же. Кн. 1891. Л. 5 об.

963

Дипломатические документы, относящиеся к истории России в XVIII столетии // Сборник Русского исторического общества. СПб., 1868. Т. 3. С. 365.

964

Подробности о рассмотрении в Вышнем суде дела В. Н. Татищева см.: Юхт А. И. Государственная деятельность В. Н. Татищева в 20‐х — начале 30‐х годов XVIII в. М., 1985. С. 127–129. Правда, А. И. Юхт неточно уяснил статус Вышнего суда, отметив, что данный суд состоял «при Сенате» (Там же. С. 112).

965

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 28. Л. 7 об.

966

РГАДА. Ф. 9. Отд. 1. Кн. 58. Л. 383.

967

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 28. Л. 19 об. — 20.

968

Судом четвертого звена Вышний суд явился бы в таком случае для системы судов общей юрисдикции и для подсистемы магистратских судов. Для подсистем же военных, полицмейстерских и замыкавшихся на Коммерц-коллегию таможенных судов Вышний суд выступал бы в качестве суда третьего звена.

969

Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. Р. 327–328.

970

РГАДА. Ф. 248. Кн. 1939. Л. 5–8.

971

РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 28. Л. 59.

972

РГАДА. Ф. 16. № 9. Л. 23 об.

973

Упустив ознакомиться с материалами Расходной книги 1726 г., М. В. Бабич пришла к ошибочному выводу, что на практике Вышний суд продолжал деятельность до 1728 г. (Бабич М. В. Суд на Генеральном дворе. С. 190). В действительности до 1728 г. продлилась рассылка дел суда, последние из которых поступили в архив Сената в январе означенного года (РГАДА. Ф. 248. Кн. 722. Л. 15). А вот Московская контора Вышнего суда в самом деле функционировала до августа 1728 г. Последние дела из производства конторы были приняты в Сенат 23 июля 1729 г. (Там же. Кн. 1347. Л. 218, 222).

974

Впервые опубликовано: Журнал российского права. 2004. № 12. С. 132–138.

975

Дмитриев Ф. М. История. С. 445–450; Богословский М. М. Областная реформа. С. 166–167, 171–172, 181–183; Сыромятников Б. И. Очерк истории суда в древней и новой России (до издания Свода законов) // Судебная реформа. М., 1915. Т. 1. С. 154–161; Готье Ю. В. Отделение судебной власти. С. 188–193; Wortman R. Peter The Great and Court Procedure // Canadian-American Slavic Studies. 1974. Vol. 8. № 2. P. 307–308; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 317–327; Ефремова Н. Н. Судоустройство. С. 55–56; Акишин М. О. Российский абсолютизм и управление Сибири XVIII века: Организация и состав государственного аппарата. М., 2003. С. 61–65.

976

См.: Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 308, 310.

977

См.: Смирнов Н. А. Западное влияние. С. 92.

978

См.: ПСЗ. Т. 5. С. 604, 607.

979

См.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 273. Л. 718–718 об.

980

См.: Там же. Кн. 1889. Л. 450 об., 454 об.

981

См.: Там же. Л. 525–526.

982

См.: Богословский М. М. Областная реформа. С. 188; Peterson C. Peter the Greaťs Administrative and Judicial Reforms. P. 331.

983

Богословский М. М. Областная реформа. С. 291.

984

См.: РГАДА. Ф. 248. Кн. 1889. Л. 454 об.; Кн. 8104. Л. 97–97 об.

985

См.: Там же. Кн. 1889. Л. 319 об., 652 об.

986

См.: РГАДА. Ф. 982. Кн. 25; Ф. 285. Оп. 1. Кн. 1556.

987

Там же. Л. 1 об. — 2, 63; Ф. 982. Кн. 25. Л. 75 об. — 76.

988

См.: Богословский М. М. Областная реформа. С. 183.

989

См.: РГАДА. Ф. 982. Кн. 19; Кн. 25. Л. 116–116 об.

990

См.: РГАДА. Ф. 982. Кн. 19. Л. 64, 92 об.

991

См.: Там же. Л. 2, 70 об., 89; Ф. 285. Оп. 1. Кн. 5951. Л. 54.

992

См.: Кирилов И. К. Цветущее состояние. С. 72, 101, 113, 156, 176, 184, 206, 214, 261, 276.

993

См.: Богословский М. М. Областная реформа. С. 251.

994

См.: РГАДА. Ф. 285. Оп. 1. Кн. 5951. № 126. Л. 1 об. — 2.

995

См.: РГИА. Ф. 1329. Оп. 1. Кн. 29. Л. 88.

996

200-летие Кабинета его императорского величества. 1704–1904: Историческое исследование. СПб., 1911. Приложения. С. 45.

997

См.: ПСЗ. Т. 7. № 5017. С. 747–748.

998

Александр Сергеевич Лавров — доктор исторических наук, профессор Университета Париж — Сорбонна.

999

Д. О. Серов — А. С. Лаврову, 30 декабря 2009 г.

1000

К сожалению, несбывшейся и нереализованной осталась еще одна мечта — о зарубежных библиотеках и архивах. Перед моей первой поездкой за границу я получил от Дмитрия список статей, которые он просил меня скопировать, — этот список, написанный бисерным почерком на обороте машинописного листа из кандидатской диссертации, который мне тогда не удалось выполнить до конца, и сегодня лежит передо мной.

1001

Д. О. Серов — А. С. Лаврову, 16 мая 2017 г.

1002

Д. О. Серов — А. С. Лаврову, 12 июня 2017 г.

1003

Д. О. Серов — А. С. Лаврову, 28 ноября 2017 г.

1004

Д. О. Серов — А. С. Лаврову, 29 декабря 2018 г.

1005

Владимир Анатольевич Аракчеев — доктор исторических наук, директор Российского государственного архива древних актов.

1006

Ольга Евгеньевна Кошелева — доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института всеобщей истории Российской академии наук.

1007

Иван Юрьев. Известие о житии и действах державствующих великих князей российских. Изд. подготовлено Д. О. Серовым. М., 2013.

1008

Серов Д. О. Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск, 1996.

1009

Серов Д. О. 1) Прокуратура Петра I (1722–1725 гг.): историко-правовой очерк. Новосибирск, 2002; 2) Судебная реформа Петра I: историко-правовое исследование. М., 2009; 3) Фискальская служба и прокуратура России первой трети XVIII в.: Автореферат дис. … д-ра ист. наук. Екатеринбург, 2010.

1010

Серов Д. О. Н. А. Воскресенский (1889–1948) — Подвижник науки истории русского права // Воскресенский Н. А. Петр Великий как законодатель; Serov D. Dramatic Destiny of Nikolai Voskresensky, a Russian Law Historian // Quaestio Rossica. 2014. № 1. C. 221–240.

1011

Воскресенский Н. А. Петр Великий как законодатель. Исследование законодательного процесса в России в эпоху реформ первой четверти XVIII века. М., 2017.

1012

Д. О. Серов — О. Е. Кошелевой, 2 января 2010 г.

1013

Елена Борисовна Смилянская — доктор исторических наук, профессор Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

1014

Д. О. Серов — Е. Б. Смилянской, 4 июня 2011 г.

1015

Речь идет о подготовке переиздания трудов Н. А. Воскресенского.

1016

Д. О. Серов — Е. Б. Смилянской, 4 сентября 2015 г.

1017

Д. О. Серов — Е. Б. Смилянской, 4 февраля 2017 г.

1018

Д. О. Серов — Е. Б. Смилянской, 8 сентября 2017 г.

1019

Дмитрий Алексеевич Редин — доктор исторических наук, профессор Уральского федерального университета, заведующий лабораторией эдиционной археографии Уральского федерального университета.

1020

Насколько подобная формулировка исследовательской повестки была необычна в российской практике на рубеже 1990–2000‐х гг., может свидетельствовать один эпизод из моей жизни. Как-то в те годы я беседовал с одним очень известным и уважаемым историком-русистом, который выразил сожаление по поводу того, что среди молодых историков петровского времени не очень много ярких и перспективных авторов. Я стал возражать, называя разные имена, среди них и Д. О. Серова и его книгу «Строители империи». Именно ее подзаголовок, «Очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I», вызвал самую болезненную реакцию моего собеседника. «Не знаю такого, — сказал он, — но по названию видно, что автор из этих, новомодных. За сенсациями гонится, за хлесткими названиями, вместо серьезной и тщательной работы».

1021

Помимо основного места работы в Новосибирском государственном университете экономики и управления Д. О. Серов на протяжении многих лет читал лекции по истории государства и права в высших учебных заведениях МВД и СК РФ Новосибирской области.

1022

Д. О. Серов — Д. А. Редину, 4, 6 июня 2019 г.

1023

Д. О. Серов — Д. А. Редину, 24 июля 2019 г.

1024

Галина Олеговна Бабкова — кандидат исторических наук, доцент Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», старший научный сотрудник Центра истории России Нового времени Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики».

1025

Серов Д. О. Строители империи: очерки государственной и криминальной деятельности сподвижников Петра I. Новосибирск, 1996; Он же. Администрация Петра I. М.: ОГИ, 2007.

1026

Д. О. Серов — Г. О. Бабковой, 17 мая 2019 г.

1027

Д. О. Серов — Г. О. Бабковой, 22 октября 2012 г.

1028

Д. О. Серов — Г. О. Бабковой, 27 ноября и 1 декабря 2018 г.

1029

Д. О. Серов — Г. О. Бабковой, 2 января 2019 г.

1030

Яна Игоревна Ларина — кандидат исторических наук, научный сотрудник Научно-исследовательского института (военной истории) Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации.

1031

Д. О. Серов — Е. В. Анисимову, 12 декабря 2017 г.

1032

Д. О. Серов — Е. В. Анисимову, 10 декабря 2018 г.

1033

Сост. Т. М. Комлева и О. В. Соколова. Татьяна Михайловна Комлева — заведующий Информационно-библиографическим сектором ФГБОУ ВО Новосибирского государственного университета экономики и управления «НИНХ». Ольга Викторовна Соколова — главный библиограф Информационно-библиографического сектора ФГБОУ ВО Новосибирского государственного университета экономики и управления «НИНХ».

Content

Дмитрий Серов
Люди и учреждения Петровской эпохи
Сборник статей, приуроченный к 350-летнему юбилею со дня рождения Петра I

Е. В. Анисимов, Е. В. Акельев ПРЕДИСЛОВИЕ

Часть I. Законотворчество

ЗАКОНОТВОРЧЕСКИЙ ПРОЦЕСС В РОССИИ ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XVIII В Традиции и новации

ПОДГОТОВКА СУДЕБНОЙ РЕФОРМЫ ПЕТРА I Концепция, зарубежные образцы, законотворческий процесс

«БЫТЬ ПО МАНИРУ ШВЕДСКОМУ…» Cценарии заимствования иностранных правовых институтов в ходе проведения административной и судебной реформ Петра I

«У СОЧИНЕНИЯ УЛОЖЕНЬЯ РОСИЙСКОГО С ШВЕЦКИМ БЫТЬ…» Уложенная комиссия 1720 г. и ее труды

Часть II. Люди

ПРАВИТЕЛЬСТВУЮЩИЙ СЕНАТ В ПЕРВОЙ ЧЕТВЕРТИ XVIII В Кадровый выбор Петра I

В КАКОМ ВОЗРАСТЕ НАЧИНАЛИ СЛУЖБУ ПОДЬЯЧИЕ В КОНЦЕ XVII — НАЧАЛЕ XVIII В.?

ПОСЛЕДНИЕ ДЬЯКИ Из истории реформирования системы гражданских чинов России в первой четверти XVIII в.

РУКОВОДИТЕЛИ ФИСКАЛЬСКОЙ СЛУЖБЫ РОССИИ Линии судеб

«И ЖЕЛАЮ ЦЕСАРСКОЙ ЯЗЫК ИЗУЧИТЬ В СОВЕРШЕНСТВО» Как при Петре I набирались уму-разуму за границей дипломатические чиновники и их дети

«ВЕЧЕРОМ ИЗ РУССКОГО ЛАГЕРЯ ПРИБЫЛ… МАЙОР» Первые 34 года жизни Вилима Геннина

М. А. КОСОЙ — КАМЕНЩИК, ЕРЕТИК, ОБЕР-ФИСКАЛ

П. И. ЯГУЖИНСКИЙ Грани личности и служебной деятельности

Часть III. Преступления и наказания

БЕЗОПАСНОСТЬ РУССКОГО ЧЕЛОВЕКА В НАЧАЛЕ XVIII В.

«ВЗЯТКОВ НЕ ИМАЛ, А ДАВАЛИ В ПОЧЕСТЬ…» Взяточничество в России от царя Алексея Михайловича до царя Петра Алексеевича

ПЕТР I КАК ВЕРШИТЕЛЬ ПРАВОСУДИЯ

ВЫСШИЕ АДМИНИСТРАТОРЫ ПОД СУДОМ ПЕТРА I Из истории уголовной юстиции России первой четверти XVIII в.

ВОРОНЕЖСКИЕ ГУБЕРНСКИЕ АДМИНИСТРАТОРЫ в криминальной истории России первой четверти XVIII в.

ПОСМЕРТНО ПОВЕШЕННЫЙ ВЗЯТОЧНИК Дело коменданта Р. А. Траханиотова (1719–1723 гг.)

Часть IV. Учреждения

ФИСКАЛЬСКАЯ СЛУЖБА РОССИИ Зигзаги исторического пути (1711–1729 гг.)

ПОНУДИТЕЛИ Из истории чрезвычайного контроля в России первой четверти XVIII в.

ПРЕОБРАЖЕНСКИЙ ПРИКАЗ Судьба в эпоху построения «полицейского» государства (1717–1724 гг.)

ЗАБЫТАЯ СТРАНИЦА СУДЕБНОЙ РЕФОРМЫ ПЕТРА I Вышний суд (1723–1726 гг.)

НАДВОРНЫЕ СУДЫ В СУДЕБНОЙ СИСТЕМЕ РОССИИ (1719–1727 гг.)

Дмитрий Олегович Серов (1963–2019): историки об историке

А. С. Лавров «ПИРОГОВКА, АВГУСТ, ТРОЛЛЕЙБУС В СТОРОНУ ЛУЖНИКОВ»

В. А. Аракчеев ПАМЯТИ ДМИТРИЯ СЕРОВА

О. Е. Кошелева «ПРИ СЕМ ОСТАЮСЬ К ВАМ C БЛАГОРАСПОЛОЖЕНИЕМ Д. СЕРОВ»

Е. Б. Смилянская «…НЕОТМЕННО ДОБРА ЖЕЛАЮЩИЙ ДМИТРЕЙ»

Д. А. Редин ВСПОМИНАЯ ДРУГА

Г. О. Бабкова «НЕКОЛИКО СТРОК ИЗ СИБИРСКОЙ ГЛУШИ…»

Я. И. Ларина «КОЛИ БЫ-ДЕ ВСЕ РОССИЯНЕ СЛУЖБУ ТАК СПРАВЛЯЛИ…»

Е. В. Анисимов КРОТКОЕ МУЖЕСТВО

ХРОНОЛОГИЧЕСКИЙ ПЕРЕЧЕНЬ ОПУБЛИКОВАННЫХ НАУЧНЫХ ТРУДОВ Д. О. СЕРОВА

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания