Э. Черри-Гаррард

Самое ужасное путешествие

В книге использованы фотографии Г. Понтинга, Р. Скотта и других участников экспедиции

Научный редактор доктор. геогр. наук В. С. Корякин

© Перевод с английского P. M. Солодовник

© Предисловие и примечания В. С. Корякин

Copyright © 2014 by Paulsen. All Rights Reserved.

Дорогие друзья!

От лица издательства «Паулсен» я с гордостью представляю вам эту книгу, открывающую серию «Великие британские экспедиции». Перед вами один из лучших отчетов о полярных экспедициях, которые когда-либо были написаны.

Когда в 2004 году журнал National Geographic Adventure опубликовал свой рейтинг лучших книг о приключениях, возглавила его именно книга Черри-Гаррарда, посвященная последней экспедиции сэра Роберта Фалкона Скотта. Это справедливый выбор: автор задумывал свой труд как анализ опыта экспедиции, непосредственным участником которой он был. Однако одновременно он достиг еще более высокой цели: рассказал о том, как любовь к науке позволяет совершить невозможное, а юмор – выжить в нечеловеческих условиях.

Как известно, экспедицию капитана Скотта и его самого в какой-то момент активно критиковали за неподготовленность – за неподходящее снаряжение, за обреченные на неудачу попытки использовать лошадей и мотосани, за отказ от использования собак на пути к полюсу… В конце концов, и в гонке к Южному полюсу ведь победил Амудсен, а не Скотт. Все это так – но чтобы увидеть благородство Скотта и его товарищей и оценить их вклад в историю полярных исследований, необходимо прочитать книгу Черри-Гаррарда. Обещаю, что это будет увлекательно, но не ждите, что путь по ее страницам окажется легким. Автор рассказывает свою историю подробно и основательно, как мало кто пишет в наше суетливое время. Он обращается к дневникам других участников экспедиции, в том числе и Скотта, чтобы рассказать историю как можно полнее. Он рассказывает об экипировке, характерах собак и лошадей – и, конечно, о замечательных людях, не щадивших себя во имя познания.

Я искренне завидую тем, кто только собирается прочесть «Самое ужасное путешествие». Вас ждет замечательное приключения длиной в 500 страниц, и когда оно закончится, вы больше не будете прежним. Возможно, эта книга станет для вас своего рода точкой отсчета – именно потому, что это не рассказ писателя о чьем-то путешествии, а свидетельство непосредственного участника событий.

Фредерик Паулсен, издатель

Уважаемые читатели!

Концерн «Шелл» в России совместно с издательством «Паулсен» рад предложить российским читателям серию книг, посвященных легендарным первопроходцам, навсегда вписавшим свои имена в историю полярных исследований.

Перед вами русское издание мемуаров Эпсли Черри-Гаррарда «Самое ужасное путешествие». Эта книга, написанная одним из участников легендарной «Британской антарктической экспедиции» под руководством Роберта Скотта, рассказывает о целеустремленности и силе человеческого духа, не сломленного сложнейшими испытаниями.

Арктика и Антарктика всегда манили человечество неизведанностью, суровостью климата, возможностью «заглянуть за край земли». Сегодняшний день привносит в наши представления новые измерения. Антарктика стала крупнейшей ареной мирного международного сотрудничества и научных исследований. Арктику уже сейчас можно назвать главной энергетической кладовой планеты, способной существенно повлиять на будущее человечества.

Примечательно, что книга выходит в перекрестный год культуры России и Великобритании – стран, которые внесли неоценимый вклад в исследование полярных регионов мира. Уверен, что и в будущем сотрудничество между российскими и британскими учеными и представителями бизнеса будет играть важную роль в решении ключевых проблем этих регионов, в том числе в обеспечении безопасного использования энергетических ресурсов Арктики.

Нам особенно приятно, что книга издается при поддержке Русского географического общества, одного из старейших географических обществ мира, продолжающего в наше время славные традиции исследователей и путешественников прошлых столетий.

Желаю вам увлекательного чтения!

Оливье Лазар,

Председатель концерна «Шелл» в России

Эпсли Черри-Гаррард (Apsley Cherry-Garrard) 1886–1959

Введение

Полярное путешествие – лучший способ плохо провести время в условиях уединенности и стерильности. Ни в каком другом путешествии вам не удастся, одевшись в Михайлов день,[1] ходить не раздеваясь до Рождества в чистой, чуть ли не новенькой одежде, не обращая внимания на слой естественного сала на теле. Здесь вы более одиноки, чем в Лондоне, более отдалены от мира, чем в монастыре, а почта приходит раз в год. Принято сравнивать по уровню жизни Палестину или Месопотамию с Францией, но было бы интересно противопоставить этим странам Антарктику, как эталон дискомфорта. Один полярный путешественник уверял меня, что после участия в партии Кемпбелла пребывание в окопах на Ипре казалось ему пикником. Но пока не будет установлена единица выносливости, я не вижу возможности проводить параллели с Антарктикой. Впрочем, и без того ясно, что вряд ли кому-нибудь на Земле приходится хуже, чем императорскому пингвину.

Антарктика и сейчас для остального мира то же, чем была обитель богов для древних халдеев: огромная горная страна далеко за морями, окружающими места обитания человека. Что касается исследований южных полярных областей, то более всего в них поражает их полное отсутствие: уже при английском короле Альфреде викинги плавали по ледовым просторам севера, Южный же континент не был известен даже во времена Веллингтона и битвы при Ватерлоо.

Всем желающим ознакомиться с историей исследования Антарктики я рекомендую обратиться к превосходно написанной главе в «Путешествии на «Дисковери»» Скотта или к другим источникам. Я не собираюсь предварять мою книгу общим обзором такого рода, но мне не раз приходилось выслушивать жалобы на то, что «Последняя экспедиция Р. Скотта» переносит непосвященного читателя в якобы хорошо известные ему места и ставит этим в затруднительное положение, так как на самом деле он не знает, что собой представляло судно «Дисковери», где находится скала Касл, а где – мыс Хат. Поэтому, чтобы были понятны встречающиеся в этой книге упоминания о тех или иных экспедициях, об открытых ими землях, о следах, которые после них остались, я предлагаю вниманию читателя следующее краткое введение.

Уже самые первые составители карт Южного полушария были уверены, что где-то далеко на юге существует большой континент, который они называли «Терра Аустралис». Эта уверенность несколько ослабла, хотя и не исчезла окончательно, после того как мореплаватели обогнули мыс Доброй Надежды и мыс Горн и не обнаружили там ничего кроме, бушующего океана, а впоследствии открыли Австралию и Новую Зеландию. Поиски продолжались, причем во второй половине XVIII века стимулом для них служили уже не только жажда личного обогащения путешественников и стремление государств к захватам новых земель, но и научная любознательность.

Кук, Росс и Скотт – вот властелины юга.

Основы наших знаний о нем заложил великий английский мореплаватель Джемс Кук. В 1772 году он отчалил от Детфорда на судах «Резольюшн» (водоизмещением 462 тонны) и «Адвенчер» (336 тонн), построенных в Уитби для нужд угольной торговли. Подобно Нансену, он считал, что от цинги можно уберечься разнообразным питанием, и в числе других запасов провианта он упоминает «кислую капусту, бульонный экстракт, морковный мармелад, сусло и пиво». Были выбиты медали «для раздачи жителям вновь открытых стран в подтверждение того факта, что мы являемся их первооткрывателями»[5]. Интересно, сохранились ли еще где-нибудь эти медали?

Витамин С необходим, так как он не синтезируется в организме человека и должен поступать с пищей, т. е. является витальным диетическим фактором. Однако цингу вызывает не само отсутствие витамина С, а нарушение его обмена в организме, что уменьшает синтез коллагена – белка соединительной ткани и ведет к выпадению зубов. Если обменные процессы нарушены, то даже при избытке витамина С в диете цинга все равно разовьется. И это нарушение обмена часто происходит при депрессии[34]. (Источники см. в конце книги. – Ред.)

Миновав мыс Доброй Надежды, Кук взял курс на восток к Новой Зеландии, чтобы оттуда пройти в поисках Южного континента как можно дальше на юг. Первый «ледяной остров», или айсберг, он увидел 10 декабря 1772 года на 50°40' ю. ш. и 2°0' в. д. На следующий день он заметил «несколько белых птиц величиною с голубя, с черными ногами и клювом, не виданных мною ранее»[5]. Скорее всего, это были снежные буревестники. Он миновал множество айсбергов – «чем дальше, тем реже с их вершин взлетали альбатросы, зато у подножий появились пингвины», – и был остановлен толстым паковым[2] льдом, вдоль кромки которого пошел дальше. Исходя из предположения, что лед формируется в заливах и реках, Кук решил, что земля должна быть недалеко. Между прочим он замечает, что, стремясь помочь своим людям переносить холод, он «приказал удлинить сукном рукава бушлатов (оставлявшие до этого открытой часть руки) и сделать для каждого капюшон из такого же материала с брезентом, что оказалось для них весьма полезным»[5].

Больше месяца Кук плыл по Южному океану, все время среди айсбергов, а часто вблизи паковых льдов. Погода стояла плохая, обычно пуржило. Кук пишет, что после мыса Доброй Надежды только один раз видел луну.

В воскресенье, 17 января 1773 года на 39°35' в. д. пересечен Южный полярный круг – впервые в истории. Достигнув 67°15' ю. ш., Кук встретил непреодолимое препятствие – огромное поле пакового льда. Отсюда он повернул обратно и взял курс на Новую Зеландию.

В конце 1773 года Кук снова вышел из Новой Зеландии, на сей раз без корабля «Адвенчер», с которым расстался. Высокая волна убедила его в том, что «южнее Новой Зеландии, на ее меридиане, земли быть не может, она должна находиться гораздо дальше на юг». 12 декабря на 62°10' ю. ш. он увидел первый айсберг, а три дня спустя был задержан толстым паком. 20 декабря снова пересек Южный полярный круг на 147°46' з. д. и продвинулся до 67°31' ю. ш. Здесь его подхватило течение и понесло на северо-восток.

26 января 1774 года он в третий раз пересек Южный полярный круг на 109°31' з. д., не встретив паковых льдов, а лишь несколько айсбергов. Зато на 71°10' ю. ш. путь ему преградили непроходимые паковые льды и заставили его наконец повернуть обратно. Он писал:

«Я не берусь утверждать, что нигде нельзя было найти проход и попытаться продвинуться дальше на юг; но это было бы опасным и опрометчивым предприятием, о каком, полагаю, не следовало бы и помышлять человеку, находящемуся в моем положении. В самом деле, я предполагал – и мое мнение разделяло большинство находящихся на борту, – что лед тянется до самого полюса или прирос к какой-нибудь суше[3], с которой он соединен с незапамятных времен; и что именно здесь, то есть к югу от этой параллели, образуется первоначально лед, осколки которого попадались нам то и дело много дальше на север; под воздействием бурь, а возможно, и иных причин, ледяной покров раскалывается и уносится на север течениями, которые на высоких широтах неизменно имеют это направление. Приблизившись ко льду, мы услышали голоса пингвинов, но ни одного не узрели; не заметили мы и большого количества других птиц или какие-либо иные признаки, которые могли бы побудить нас предположить, что поблизости находится суша. И все же я полагаю, что южнее этих льдов есть земля, но если это действительно так, то она не является для птиц и других живых существ лучшим пристанищем, чем льды, ибо и она тоже должна быть полностью ими покрыта. Я, вынашивавший честолюбивые планы не только проникнуть дальше всех моих предшественников, но и дойти вообще до предела, досягаемого для человека, не огорчился из-за их нарушения, так как оно в известной мере даже несет нам облегчение; во всяком случае, сокращает опасности и тяготы, неизбежно связанные с плаваниями в южных полярных областях»[5]

Итак, Кук повернул на север. Но тут как раз «у меня случилась желчная колика», и любимая собака натуралиста Форстера (чьим именем назван императорский пингвин – Aptenodytes forsteri) «была принесена в жертву моему чувствительному желудку… Таким образом меня насытила и дала мне силы пища, от которой большинству европейцев стало бы дурно. Воистину, человеку в беде закон не писан»[5].

«Раз и навсегда было доказано, что идея существования населенного людьми плодородного континента не более чем миф, что любая земля, которая может находиться близ Южного полюса, должна представлять собою пустынное пространство, укрытое под слоем льда и снега. Были прослежены огромные просторы бурных южных морей и выявлены границы обитаемых земель. Кстати, можно заметить, что Кук первым описал особенности антарктических айсбергов и плавучих льдов»[6].

В 1819 году русская экспедиция под командованием Беллинсгаузена открыла первую землю в Антарктике, не вызывавшую никаких сомнений, и назвала ее Землей Александра.[4] Она находится почти точно к югу от мыса Горн.

В разных районах мира открытия происходили по-разному, но в южных морях в первой половине XIX века впереди государственного флага шла коммерция. Изобилие тюленей и китов привлекало сюда сотни судов, и тем немногим, что нам известно об очертаниях Антарктического континента, мы в значительной мере обязаны просвещенным инструкциям, исходившим от компаний вроде той, что возглавлялась господами Эндерби, а также предприимчивости и отваге таких капитанов, как Уэдделл, Биско и Баллени.

«На маленьких утлых суденышках они бесстрашно пускались в плавания по бурным морям, усеянным льдинами; снова и снова случалось им находиться на краю гибели; их потрепанные корабли с ободранными бортами отчаянно текли, команды изнемогали от непосильной работы и гибли от цинги. И все же, несмотря на невероятные трудности, они шли вперед, и едва ли хоть один из них изменил свой курс без крайней надобности. Простые бесхитростные рассказы об этих плаваниях подкупают своей правдивостью, их нельзя читать, не восхищаясь удивительной стойкостью и мужеством мореплавателей»[6].

1820 года (см. Трешников А. Ф. История открытия и исследования Антарктиды. М., Географгиз, 1963). У Э. Черри-Гаррарда неверно указана дата открытия Земли Александра I – это произошло 29 января 1821 года.

Как правило, свои открытия охотники и зверобои той поры хранили в секрете, поскольку это было связано с успешным промыслом. Поэтому часто их открытия становились известными науке с большим опозданием, а нередко, по-видимому, требовали повторного открытия, что создало ряд проблем для исторической географии. – Здесь и далее примечания науч. ред. В. С. Корякина.

К 1840 году уже были известны несколько точек на материке, находившихся в разных местах антарктического побережья. Прослеживавшиеся по ним границы материка совпадали с Южным полярным кругом или были к нему близки: это заставило предположить, что материк, если это материк, представляет собой гигантский массив суши округлой формы с Южным полюсом в центре и приблизительно равноудаленными от него берегами. Было выявлено всего лишь два исключения. По сведениям Кука и Беллинсгаузена, на юге Тихого океана суша вдавалась дальше к полюсу; Уэдделл же на юге Атлантики прошел еще южнее, продвинувшись по 34°16' з. д. до 70°15' ю. ш.

Существуй в те дни теория тетраэдра, вероятно, нашелся бы человек, который предположил бы наличие такой же картины на юге Индийского океана; но скорее всего он был бы осмеян современниками. Когда в 1839 году Джемс Кларк Росс отчалил от берегов Англии, у него не было серьезных оснований предполагать, что побережье антарктической суши в районе магнитного полюса – а именно его он намеревался достичь[5] – значительно отступает от Южного полярного круга.

Росс покинул Англию в сентябре 1839 года по заданию Адмиралтейства. Под его началом было два парусника Ее Королевского Величества – «Эребус» водоизмещением 370 тонн и «Террор», 340 тонн.

Эти же суда, «Эребус» и «Террор», причем со многими участниками плавания в Антарктику, в 1845 году были направлены Британским Адмиралтейством для открытия Северо-Западного прохода и пропали без вести во главе с начальником экспедиции Джоном Франклином. Спустя несколько лет было установлено, что их экипажи в полном составе погибли от холода и голода, большей частью у острова Кинг-Уильям на востоке Канадского архипелага.

Прибыв в августе 1840 года в Хобарт на Тасмании, он узнал об открытиях, сделанных предыдущим летом французской экспедицией Дюмона Д'Юрвиля и американской экспедицией Чарлза Уилкса. Первая проследила берег Земли Адели и прошла к западу от нее 60 миль вдоль ледяного утеса. Она привезла с собой трофей – яйцо, экспонируемое ныне в Дрейтоне, которое, по свидетельству экспедиции Скотта на «Дисковери», бесспорно принадлежит императорскому пингвину.

Обе экспедиции работали приблизительно на широте Южного полярного круга (66°32' ю. ш.) в той части земного шара, что лежит к югу от Австралии. Росс, «памятуя о том, что Англия всегда первенствовала в географических открытиях как в южных, так и в северных районах… с самого начала решил держаться вдали от маршрутов ее мореплавателей и выбрал для проникновения на юг и, если удастся, для достижения Магнитного полюса значительно более восточный вариант пути (по 170° в. д.)»[7].

Исследователи истории Антарктики хорошо знают маршрут экспедиции, открывшей нежданно-негаданно неизвестное море, которое тянулось на 500 миль на юг в сторону полюса. Пройдя паковые льды, Росс направился к предполагаемому Магнитному полюсу, идя все время по компасу на юг, насколько это позволял ветер, но 11 января 1841 года на 71°15' ю. ш. заметил белые вершины горы Сабин, а вскоре после этого и мыс Адэр. Земля помешала намерению Росса достичь Магнитного полюса, он повернул точно на юг, вошел в море, которое сейчас носит его имя, и, много дней плывя вдоль его берега – горы по правому борту, вода – по левому, – открыл и окрестил длинную цепь гор, которые на протяжении 800 километров отделяют море от Антарктического плато. 27 января «при благоприятном ветре и очень хорошей видимости мы остановились близ какой-то земли, замеченной еще в полдень накануне и названной нами впоследствии Хай-Айленд; она оказалась горой высотой 3700 метров[6] над уровнем моря, испускавшей обильно дым и пламя; дым мы сначала приняли за снежное облако, но при ближайшем рассмотрении поняли его истинную природу… Я назвал эту гору – Эребус, а находящийся к востоку от нее потухший вулкан, несколько меньшей величины, – Террор». Это первое упоминание о двух наших старых друзьях, а стоят они на острове Росса.

«Приблизившись под всеми лиселями[7] к земле, мы различили над самым морем белую полосу, уходившую от ее крайней восточной точки сколько хватал глаз на восток. Это было замечательное зрелище – чем ближе мы подходили к полосе, тем больше она вырастала в высоту и в конце концов оказалась вертикальным ледяным обрывом, возвышающимся на 45–60 метров над водой, с абсолютно плоской и ровной поверхностью, без каких-либо трещин или выемок на обращенной к морю гладкой стороне»[7].

Росс прошел километров четыреста вдоль этого ледяного барьера от мыса Крозир – так по имени капитана «Террора» он назвал восточную оконечность острова Росса. Эта точка, в которой соединяются земля, море и подвижный барьер,[8] будет постоянно фигурировать в нашем рассказе. На обратном пути Росс зашел в залив, отделяющий остров Росса от возвышающихся на западе гор. 16 февраля «в 2.30 утра, когда установилась очень хорошая видимость, мы увидели гору Эребус, и нам открылся прекрасный вид на весь берег, по всей видимости, связывающий гору с материком, о чем мы ранее не подозревали». Читатель поймет, что в данном случае Росс ошибался, так как Эребус и Террор стоят на острове, соединенном с сушей только ледником. Далее он сообщает: «От мыса Бёрд (так звали старпома с «Эребуса») далеко на юго-запад тянется очень глубокая бухта, окаймленная низким берегом; эта бухта, плохо различимая издали, требовала обследования; а так как слабый вест препятствовал нашему продвижению в этом направлении сквозь молодой лед, покрывший теперь океан повсеместно – насколько мы могли видеть с верхушки мачты, – я решил подойти к бухте и рассмотреть ее повнимательнее, определить более точно ее протяженность и прочие параметры. В полдень мы находились на широте 76°32', долготе 166°12', наклонение 88°24' и восточное склонение 107°18'.

Днем нас почти заштилело, и мы стали свидетелями могучих извержений вулкана Эребус, выбрасывавшего дым и пламя на гигантскую высоту. Но, как и в предыдущем случае, наблюдавшемся нами, мы не заметили истечения лавы из кратера, хотя сегодня взрывы были намного сильнее…

Вскоре после полуночи (16–17 февраля) подул ост, и мы до 4 часов утра шли на всех парусах южным курсом, хотя часом раньше отчетливо различали сушу, окаймляющую бухту и связывающую вулкан Эребус с материком. Я дал бухте имя старпома с «Террора» – Мак-Мёрдо, он вполне заслужил эту честь своей добросовестностью и высоким мастерством»[7]. Сейчас она называется заливом Мак-Мёрдо.

Ошибка Росса, посчитавшего, что Эребус соединяется с материком, объясняется тем, что он с большого удаления смотрел на мыс Хат, полуостровом вытянувшийся с юго-западной оконечности Эребуса на запад. Вероятно, ему был виден и мыс Минна Блафф, который выдается от материка на восток. Как раз между этими двумя мысами, напротив Блаффа, находятся острова Уайт, Блэк и Браун. Вполне естественно было принять их за сплошную сушу.

В ту пору существовала проблема – относить ли шельфовые ледники к морю, как это делали участники экспедиции Р. Скотта, или к суше, как это принято сейчас. Соответственно, во времена Р. Скотта крупные выходы коренных пород посреди шельфовых ледников назывались островами (в книге – Уайт, Блэк, Браун), а элементам скального обрамления в тылу шельфового ледника Росса присваивались наименования бухт, мысов (в книге – мыс Блафф, на современных картах – утес Блафф) и т. д., более подходящие для морского побережья. Именно такой подход сохранился в первой советской лоции Антарктиды. Точно так же на картах «Атласа Антарктики» пролив Мак-Мёрдо вслед за Джеймсом К. Россом назван заливом.

Росс прорвался через паковые льды[9] в неизвестное море; прошел сотни километров вдоль гористого берега и около 600 километров вдоль Великого Ледяного Барьера (работы были завершены в 1842 году); проник на своих судах до очень высоких широт – 78°11' ю. – на четыре градуса дальше, чем Уэдделл. Ничуть не меньше и научные заслуги его экспедиции. Росс довольно точно определил местоположение Магнитного полюса, но, по его собственному признанию, был огорчен тем, что его естественной, но, «может быть, слишком честолюбивой давнишней мечте» – водрузить флаг родной страны на обоих магнитных полюсах планеты – не суждено было сбыться.

Более всего Росс стремился к точности, и его географические и научные наблюдения, данные измерений метеорологических параметров, температуры воды, течений, записи о жизни в океанах, по которым он плыл, поражают не только своим обилием, но и достоверностью.

Бесспорно, после возвращения Росса на родину в 1843 году позиции сторонников существования южного полярного континента сильно укрепились. Однако не было и никаких доказательств того, что открытые путешественниками разрозненные участки суши связаны между собой. Даже сейчас, в 1921 году, после двадцати лет упорных изысканий с применением самых современных технических средств, внутренние области этого предполагаемого материка, за исключением района моря Росса, совершенно не изучены[10] и не нанесены на карты; да и края его известны лишь в дюжине пунктов, разбросанных по окружности длиною около 18 000 километров.

Доктор Леонард Хаксли в своей книге «Жизнь сэра Джозефа Хукера» сообщает много интересного об экспедиции Росса. Хукер, которому было 22 года, когда в 1839 году он покинул Англию, совмещал обязанности ботаника экспедиции и помощника хирурга на «Эребусе». При снаряжении экспедиции правительство очень плохо обошлось с биологическими науками, предоставив для их нужд 25 стоп бумаги, две ботанизирки, два ящика для живых растений – и только; не было ни инструментов, ни журнала, ни бутылей, а единственным фиксатором служил ром из корабельных запасов. А когда, вернувшись, экспедиция привезла богатые коллекции, их как следует так и не обработали. Сам Росс занимался земным магнетизмом, но проявлял большой интерес и к другим естественным наукам и уступил часть своей каюты Хукеру для работы. «Почти каждый день я делаю зарисовки, иногда весь день напролет, с утра и до двух-трех часов ночи, и капитан помогает мне; с одной стороны стола сидит он, что-то пишет и вычисляет, с другой – я, рисую. Время от времени он отрывается от своих занятий, подходит ко мне, смотрит, что я делаю… Разумеется, между нами пару раз случались какие-то незначительные размолвки, ведь ни он, ни я не отличаемся ангельским нравом, но ничто не может затмить того великодушия, с которым он предоставил свою каюту в мое распоряжение, превратив ее в мой рабочий кабинет в ущерб себе».

В другом отрывке из писем Хукера читаем:

«В области географических открытий экспедиция принесла замечательные результаты, и это доказывает только, чего можно добиться, если проявить хоть малую толику упорства, ибо мы не находились в опасных условиях и вообще не испытывали никаких трудностей. Среди полярных путешественников существует своего рода негласный договор – поддерживать свою репутацию людей, свершающих чудеса; поэтому те из нас, кто попал во льды впервые, готовили себя к обморожениям, придавали неоправданно важное значение такой простой операции, как прорыв через пак, и т. д. Теперь-то эти опасения развеялись, но я не собираюсь всем об этом сообщать. Я имею в виду не исследователей суши, действительно претерпевающих неслыханные тяготы, а путешественников, которые живут на уютном корабле, мало соприкасаются со льдами и должны только проявлять необходимую осторожность».

Если бы Хукер в то время мог знать, как Скотт будет руководить экспедицией, о которой я собираюсь рассказать, и какую научную деятельность развернет капитан «Терра-Новы» Пеннелл после высадки Скотта на сушу, он, Хукер, несомненно внес бы поправки в следующее свое высказывание: «Вряд ли еще когда-нибудь натуралисту выпадет счастье плавать с капитаном, настолько преданным делу морской зоологии и настолько пекущимся об использовании малейшей возможности для обогащения коллекций…»

Наконец, из книги мы узнаем и об условиях секретности, в которых проводились все работы – никакие научные результаты не должны были раньше времени стать известными из переписки с родными. Есть в книге и такой эпизод: Хукер спрыгивает с трюмного люка, держа в руке шкурку пингвина, которую он собирался набить лично для себя, и со всех ног уносится прочь, чтобы не встретиться с неожиданно появившимся на корме Россом. Нечто подобное случалось и на «Терра-Нове»!

По возвращении на родину Росса встретил холодный прием, и в 1905 году Скотт написал Хукеру:

«На первый взгляд это кажется непонятным, поскольку сейчас проделанная им работа ценится очень высоко. Но я всегда считал, что широкая публика обходит его вниманием и что сам он, как вы однажды справедливо заметили, в написанной им книге слишком скромно рассказывает о своих заслугах. Я не знал, что Барроу явился тем злым духом, который так много сделал, чтобы обесценить результаты Росса[11]. Весьма любопытная подробность истории экспедиции»[8].

Говоря о необходимости антарктической экспедиции, всячески за нее ратуя, – в конце концов такая экспедиция была снаряжена на «Дисковери» под командованием Скотта, – Хукер особенно подчеркивает важность исследований в Южном океане, изобилующем различными видами растений и животных. По поводу того факта, что обширные коллекции, собранные в основном лично им, так и остались необработанными за исключением диатомовых водорослей, он замечает:

«Я надеюсь, что лучшая участь ожидает те сокровища, которые несомненно доставит предполагаемая экспедиция: ведь океан так богат, что натуралисту не управиться и в двадцать четыре часа всех светлых суток целого антарктического лета; я предвижу, что сопоставление живого мира океанов в Арктике и Антарктике возвестит новую эпоху в истории биологии»[8].

В те времена, когда Росс плавал в Антарктику, считалось, что в глубинах океана нет ни пищи, ни кислорода, ни света, и поэтому нет жизни. Исследования Росса в числе прочего дали основания предполагать, что это не так. Впоследствии, а именно в 1873 году, прокладка подводных кабелей вызвала необходимость изучения абиссальных глубин, и «Челленджер» доказал, что там существуют не просто живые существа, причем высокоорганизованные, но даже рыбы, способные видеть. В настоящее время можно считать почти установленным, что в Южном океане существует мощное течение, которое несет на север обогащенные кислородом воды под водной толщей всех океанов мира.

Россу, можно считать, повезло. В его время окраинные районы огромного Антарктического материка были разведаны на сравнительно низких широтах – около 66° ю. ш., кое-где даже севернее Южного полярного круга. Он же к югу от Новой Зеландии попал в глубокую выемку, по которой прошел до широты 78°. Из этой выемки, известной сейчас под названием моря Росса, отправлялись все санные экспедиции к Южному полюсу. Я так много внимания уделил описанию открытий Росса потому, что эти участки воды и суши занимают очень почетное место на страницах моего повествования. Да и в истории исследования Антарктики они играют весьма важную роль: после того как Росс морем проник так далеко на юг и сделал замечательные открытия, напрашивался следующий шаг – другому путешественнику продолжить его маршрут, но уже по суше. Поразительно, что понадобилось целых 60 лет, чтобы появился такой путешественник. Это был Скотт. За те 60 лет, что отделяют Скотта от Росса, карта Антарктики фактически не изменилась. Скотт всю свою энергию направил на сушу, именно он родоначальник санных походов в Антарктике.

В тот период сильно возрос интерес к науке – и чисто теоретической, и прикладной, а между тем, как было замечено в 1893 году, «о планете Марс известно было больше, чем об огромном районе нашей Земли». В 1874 году «Челленджер» провел за Южным полярным кругом три недели и доставил образцы со дна холодных морей, вызвавшие большой интерес. Но вот Борхгревинк в 1897 году высадился на мысе Адэр и построил там дом – он до сих пор цел и очень пригодился нашей партии, работавшей на мысу. В нем Борхгревинк провел зиму – это была первая зимовка в Антарктике.

А тем временем в Арктике работа кипела. Парри, Мак-Клинток, Франклин, Маркем, Нэрс, Грили и Де-Лонг – лишь немногие из тех, кто миля за милей пробивался через ледяные торосы и открытые полыньи с помощью технических средств, которые сейчас кажутся нам примитивными; при этом они обогащали науку крупицами знаний, часто совершенно несопоставимыми с постигавшими их лишениями, а порою и катастрофами. Для тех, кому довелось плавать под началом Скотта, экспедиция Франклина представляла особый интерес, так как те самые суда, что открыли остров Росса, – «Эребус» и «Террор» – после гибели Франклина были затерты северными льдами и тот самый капитан Крозир, чьим именем Росс назвал мыс, взял на себя командование и возглавил поход – самый злосчастный во всей истории исследований; больше мы о нем ничего не знаем и не узнаем никогда, так как никого из его участников не осталось в живых. Сейчас, среди шума и грохота Лондона, точно напротив памятника Франклину и его людям с «Эребуса» и «Террора», стоит памятник Скотту. Их, наверное, волнуют общие мысли.

Англичане первыми отправились на завоевание севера,[12] но нельзя не признать, что самое замечательное путешествие совершил в 1893–1896 годах норвежец Нансен. Он полагал, что из района Новосибирских островов на запад через полюс устремляется течение, подтверждением чему служат найденные вблизи побережья Гренландии обломки судна «Жанетта», раздавленного льдами у берегов этих островов. По дерзкому плану Нансена, судно с командой должно было вмерзнуть в лед и отдрейфовать по течению к полюсу или к его окрестностям. Специально для этой цели был построен «Фрам», самое знаменитое из всех арктических судов. Сконструированное Колином Арчером судно имело форму яйца, ширина его составляла треть длины. Вопреки мнению большинства авторитетных специалистов, Нансен был убежден, что судно таких очертаний выдержит напор льдов – они лишь выдавят его наверх, не причинив вреда. Даже сейчас, спустя 28 лет, словно увлекательный роман читаешь историю удивительного плавания «Фрама» с экипажем из тринадцати человек на борту. В сентябре 1893 года у северного побережья Сибири (на 79° с. ш.) корабль вмерз в лед, он сотрясался и вибрировал среди грохота наступающих льдов, но в конце концов – точно по замыслу создателей – они выжали его на поверхность. 2 февраля 1894 года «Фрам» пересек 80-ю параллель. Но уже в первую зиму Нансеном овладело беспокойство: дрейф происходил очень медленно, иногда и вовсе в обратном направлении, только на вторую осень путешественники достигли 82° с. ш. Тогда Нансен решил весной попытаться продвинуться дальше в северном направлении на санях. Он не сомневался, как он мне говорил, что корабль свое дело сделает при любых обстоятельствах. Но нельзя ли сделать еще больше?

Это было одно из самых смелых решений, принимавшихся когда-либо полярными исследователями. Оно предполагало, что путешественники покидают судно, на которое уже не смогут вернуться, что обратный путь на сушу им придется проделать по дрейфующему льду, ближайшая же известная земля находится в 800 километрах южнее той точки, откуда они стартовали на север, и передвигаться им надо будет и по морю, и по льду.

Нет сомнений в том, что покинуть «Фрам» было опаснее, чем оставаться на нем. Нелепо и абсурдно утверждать, как это сделал Грили после почти чудесного возвращения Нансена, что он бросил своих людей на затертом льдами судне и заслуживает поэтому порицания[9]. Командование судном было доверено Свердрупу. Нансен взял себе в спутники только Юхансена, которому будет суждено совершить еще одно плавание на «Фраме», но уже с Амундсеном и на юг.

Полярных путешественников так занимают все перипетии и трудности санного похода Нансена, что они порой забывают о его снаряжении, которое для нас, исследователей южнополярных областей, имело первостепенный интерес. В современном понимании полярные путешествия начинаются с Нансена. Именно он впервые использовал легкие сани, поставленные на норвежские полозья, вместо тяжелых английских саней типа эскимосских. Примуса, провиант, палатки, одежда и тысяча других мелочей, без которых ни одно путешествие не имеет в наше время шансов на успех, – все это совсем недавно было введено в полярный быт Нансеном, хотя он, конечно, опирался на многовековой опыт путешественников. Сам Нансен писал об английских полярниках: «Как хорошо было продумано и выполнено с помощью скромных средств их снаряжение! Воистину, нет ничего нового под солнцем. Как я убедился, они предвосхитили почти все то, чем я гордился и что считал своим нововведением. Мак-Клинток пользовался таким же снаряжением сорок лет назад. Они не виноваты в том, что родились в стране, не знающей лыж[9].

Тем больше заслуги людей, которые, располагая несовершенным снаряжением прошлых лет, отваживались на такие дальние путешествия. Для нас же важнее всего, что, если Скотт является родоначальником санных походов в Антарктике, Нансен – родоначальник современных санных походов вообще.[13]

Четырнадцатого марта, через несколько дней после возвращения солнца, когда «Фрам» находился на 84°4 с. ш., Нансен и Юхансен вышли в путь на трех санях (на двух из них лежали каяки) с 28 собаками. 8 апреля они достигли самой северной точки – 86°13' 6'' – так сообщает в своей книге Нансен. Мне же он говорил, что профессор Гильмюйден, которому он передал свои астрономические выкладки и дневник, посчитал, что из-за рефракции видимый горизонт был приподнят и в таком случае должны быть соответственно уменьшены результаты наблюдений. Поэтому Нансен приводит в книге уже скорректированную в сторону уменьшения широту, хотя, по его словам, обсервация производилась при совершенно чистом горизонте, а следовательно, на самом деле путники находились на более высокой широте. Он использовал секстан и искусственный горизонт.

Отсюда они повернули назад, но им пришлось обходить торосы и открытые полыньи, и они не вышли к предполагаемой земле на 83° с. ш., которая в действительности не существует. В конце июня им пришлось преодолевать полыньи на каяках, сильно пострадавших в трудном пути и требовавших бесконечных починок. Пережидая плохую погоду, они долго стояли лагерем, и Нансен все время наблюдал какое-то белое пятно, как он думал, – облако. Наконец 24 июля показалась земля – она-то и была этим белым пятном. Через две недели они добрались до нее – это оказалась цепочка островов. Не зная, что это за архипелаг, – их корабельный хронометр остановился – путешественники миновали его и продолжали двигаться на юго-запад, пока не наступила зима. Они построили себе хижину из камней, мха и снега, покрыли ее шкурами моржей, освежеванных прямо в воде, так как вытащить тушу на берег не под силу двоим мужчинам. Когда я встретился с Нансеном, он уже забыл о всех этих злоключениях и не верил, что пережил их, пока я не показал ему им же написанную книгу. Зиму они пролежали под крышей дома, в старой одежде, настолько пропитавшейся ворванью, что она соскребалась ножом с рубашек. Пришлось шить себе новую одежду из одеял и мастерить спальные мешки из шкур медведей, мясом которых они питались. В мае следующего года они выступили в поход на Шпицберген. Шли целый месяц, в течение которого по крайней мере два раза были на волосок от гибели: сначала течением унесло их каяки, Нансен бросился за ними вплавь по ледяной воде и успел догнать как раз в тот момент, когда уже начал погружаться под воду к ужасу наблюдавшего за ним с берега Юхансена; в другой раз морж напал на лодку Нансена и чуть не пробил ее клыками и ластами. И вот однажды, проснувшись утром и оглядывая в незнакомом месте неприветливые ледники и обнаженные скалы, Нансен услышал собачий лай. Сильно взволнованный, он бросился навстречу звукам и увидел одного из руководителей английской экспедиции Джэксона – Хармсуорта, зимовавшего здесь со своим отрядом. Тот первым сообщил Нансену, что они находятся на Земле Франца-Иосифа. В конечном итоге Нансен и Юхансен высадились в Вардё, на севере Норвегии, где узнали, что о «Фраме» пока нет известий. Именно в этот день судно освободилось ото льдов, сковывавших его почти три года.

Я не могу рассказывать подробно о дрейфе «Фрама», скажу лишь, что судно достигло 85°55' с. ш., то есть ему оставалось всего лишь 30 километров до самой северной точки, достигнутой Нансеном. А вот санный поход и зимовка Нансена и Юхансена имеют много общего с судьбой нашей северной партии; в долгую зиму 1912 года мы не раз с надеждой вспоминали о них – коль скоро такой случай мог произойти единожды, рассуждали мы, то почему бы ему не повториться, почему бы Кемпбеллу и его людям также не выжить?

Еще до плавания Нансена дух приключений, издавна толкавший людей в неведомое, в сочетании с жаждой познания ради самого познания заставил цивилизованный мир обратиться мыслями к югу. В воздухе витала мысль о том, что материк такой величины с его своеобразным климатом может оказывать решающее влияние на изменения погоды во всем Южном полушарии. Важное значение магнетизма лишь усугублялось окружавшей его тайной, а район вокруг Южного магнитного полюса представлялся щедрой нивой для проведения экспериментов и наблюдений. История этой земли на протяжении прошлых геологических эпох имела бесспорный интерес для геологической истории всего земного шара, а изучение образования суши и поведения льда могло сказать специалисту по физической географии больше, чем исследования в любом другом районе мира, – в Антарктике он мог наблюдать ежедневные и даже ежечасные изменения, которые, как ему известно, в эпоху оледенения происходили во всем мире, но сейчас прослеживаются только по оставленным ими следам. Да и для биологии освоение Антарктики могло иметь первостепенное значение, так как живой мир моря играет важнейшую роль в изучении эволюционного процесса.

Руководствуясь этими идеями и целями, Королевское общество и Королевское географическое общество при активной поддержке британского правительства организовали первую экспедицию Скотта, официально именуемую Английской антарктической экспедицией 1901–1904 годов, а неофициально – Экспедицией «Дисковери», по названию судна,[14] на котором она плыла. Офицерский состав и команда почти все были военными моряками, для осуществления научных целей экспедиции были приданы пятеро ученых. Все они были гражданскими лицами.

«Дисковери» вышло из Новой Зеландии в канун Рождества 1901 года и сразу за Южным полярным кругом вступило в полосу паковых льдов, всегда преграждающих доступ к сравнительно чистой воде. Как мы теперь понимаем, судну повезло – оно преодолело пак чуть больше чем за четыре дня. Скотт достиг мыса Адэр, а затем, как и Росс шестьюдесятью годами раньше, пошел вдоль западного берега Земли Виктории. Продвигаясь на юг, он не переставал искать удобную зимнюю стоянку для судна, и когда 21 января 1902 года он вошел в залив Мак-Мёрдо, то решил, что здесь он найдет как закрытую бухту, где «Дисковери» спокойно перезимует, вмерзши в лед, так и проход дальше на юг.

Пока море не замерзло и судно еще могло передвигаться, экспедиция обследовала 800 километров скалистого обрыва, составляющего северную границу Великого Ледяного Барьера. Миновав крайнюю восточную точку, достигнутую Россом в 1842 году, путешественники вступили в неизведанный мир и открыли глубокую бухту, которую назвали Бэллун; ее округлые заснеженные склоны безусловно были сушей, а не плавучими льдами, в отличие от того, что встречалось им ранее. По мере продвижения на восток мелкие заливчики и мягкие, покрытые снегом склоны уступили место более крутым возвышенностям с сильно изрезанной поверхностью, затем на снегу стали появляться небольшие черные пятна, бесспорно говорившие о наличии скал, и, наконец, на высоту нескольких тысяч метров вознеслась неизвестная земля, носящая ныне имя Короля Эдуарда VII. Толстый пак впереди и приближение зимы заставили Скотта вернуться в залив Мак-Мёрдо и поставить «Дисковери» на якорь в небольшой бухточке у оконечности выдающегося в море клочка суши, известного ныне под названием полуострова мыса Хат; здесь он построил хижину, мало использовавшуюся в дни «Дисковери», но сыгравшую важную роль в истории его последней экспедиции. Первая осень прошла в разнообразных коротких походах, во время которых были открыты не только окрестные районы, но и множество недостатков в снаряжении и бытовом устройстве экспедиции. Оглядываясь назад на эти первые усилия экспедиции «Дисковери», нельзя не удивляться, что она не закончилась более трагически, чем это было в действительности. Когда читаешь о собачьих упряжках, отказывавшихся стронуться с места, о пеммикане, слишком жирном для употребления в пищу, о намерении двух офицеров за один день подняться на Эребус и спуститься вниз, о санных партиях, не умевших обращаться с примусами и лампами, ставить палатки и даже облачаться в свою одежду, поражаешься, что процесс обучения был оплачен столь незначительной ценой. «Ни один предмет из снаряжения не был опробован заранее; при общем преобладающем невежестве бросалось в глаза полное отсутствие какой-либо системы»[6].

Это привело к трагедии. Санную партию на пути домой у вершины полуострова, около скалы Касл, застала метель. Они успели поставить лагерь и могли бы, поев горячего, переждать бурю, лежа со всеми удобствами в спальных мешках. Но примусы не разжигались, и, промерзнув в кожаной обуви и недостаточно теплой одежде, путешественники решили покинуть палатку и идти к судну – чистое безумство, как мы теперь понимаем. Пробираясь ощупью сквозь завывающую метель, многие из них спотыкались и падали на крутом скользком склоне высотой в несколько тысяч метров, заканчивающемся ледяным обрывом, нависшим над морем. Это место и в тихий летний день труднопроходимо, а во время метели оно, должно быть, ужасно. И все же только один человек, Винс, сорвался со склона и улетел в пропасть, а оттуда в море. Как выбрались остальные – известно одному Всевышнему. Матрос Хейр отстал от группы и остался лежать под скалой – очнулся он через тридцать шесть часов, занесенный снегом, но в полном здравии и без обморожений. Маленький крест на мысле Хат увековечил память о гибели Винса. Среди участников партии был простой матрос по фамилии Уайлд.

Речь идет об известном полярнике Фрэнке Уайлде, сыгравшем особую роль в экспедициях Э. Шеклтона. Ф. Уайлд принимал участие в походе Э. Шеклтона к Южному полюсу в 1908–1909 годах, возглавлял зимовку Западной партии экспедиции Дугласа Моусона на шельфовом леднике Шеклтона в 1912–1913 годах. Был оставлен Э. Шеклтоном во главе экипажа экспедиционного судна «Эндьюранс», высадившегося на остров Элефант после гибели судна, в то время как сам Шеклтон совершил плавание в шлюпке к Южной Георгии поперек моря Скоша в поисках помощи. После смерти Э. Шеклтона на борту экспедиционного судна «Квест» в 1922 году закончил намеченные исследования в антарктических водах.

После гибели Винса он повел пятерых оставшихся в живых. Впоследствии в экспедициях Шеклтона и Моусона он также нередко брал на себя руководство; немного, наверное, найдется на земле таких, как он, врожденных полярных путешественников.

Эрнст Шеклтон – один из самых крупных исследователей Антарктиды первой четверти нашего века. Первым в 1908 году обнаружил проход через Трансантарктические горы по леднику Бирдмора на ледниковый покров Антарктиды в окрестностях полюса, до которого не дошел 180 км. Позднее разработал план пересечения Антарктиды. Попытка осуществления плана в 1914–1916 годах привела к гибели экспедиционного судна «Эндьюранс». Умер на борту экспедиционного судна «Квест» в 1922 году.

Я так много внимания уделил промахам первых санных походов экспедиции «Дисковери», чтобы показать, насколько важен для путешественников по Антарктике опыт, как свой собственный, так и чужой. В 1902 году Скотт и его люди были пионерами. Свой опыт они приобретали ценой, которая могла бы быть и выше, и каждая последующая экспедиция добавляла к накопленному опыту свой. Самое главное, чтобы ничто из приобретенного не пропало. Поэтому одну из основных задач этой книги я вижу в том, чтобы как можно подробнее рассказать о методах, снаряжении, провианте и рационах в экспедиции Скотта на благо грядущим экспедициям. «Главная цель рассказа о полярном путешествии – облегчить путь будущим экспедициям; автор прежде всего должен исполнить долг перед своими последователями»[6].

После осенних неудач участники экспедиции «Дисковери» взялись за подготовку к двум предстоящим летним сезонам. Проявленные ими при этом способности к адаптации, находчивость и изобретательность доказали, что им по силам справиться с любыми трудностями. Скотт признавал, что «еда, одежда – все не отвечало условиям, вся система была неправильной»[6]. Но он сделал все возможное и невозможное, чтобы научиться на своих ошибках и разработать стройную методику исследований в Антарктике. После решительной реорганизации, проведенной зимой, 2 ноября 1903 года он отправился с двумя товарищами – Уилсоном и Шеклтоном – в первый поход на юг.

Я не собираюсь подробно описывать это путешествие. Собаки сдали – может быть, норвежская вяленая рыба, взятая им на корм, протухла при пересечении тропических широт, – так или иначе, они все заболели, и даже тех, что не подохли, пришлось забить до окончания похода. Через две недели после старта партия перешла на челночный способ: переносила часть груза вперед и возвращалась за следующей порцией, и так на протяжении тридцати одного дня.

Провианта не хватало, и вскоре они начали голодать, но только 21 декабря Уилсон сообщил Скотту, что уже некоторое время замечает у Шеклтона признаки цинги. 30 декабря, находясь на 80°16' ю. ш., они решили возвращаться. К середине января симптомы цинги резко усилились, Шеклтон был серьезно болен и харкал кровью. Его состояние внушало все большее беспокойство; 18 января он слег, но потом собрался с силами и поднялся на ноги. Он то шел сам рядом с санями, то его везли на них, во всяком случае, он выжил – Скотт и Уилсон спасли ему жизнь. Путешественники дошли до судна 3 февраля, покрыв за 93 дня 1500 километров. Скотт и Уилсон были крайне истощены и тоже серьезно больны цингой. Поход был очень плодотворным, среди его географических результатов – нанесение на карту еще одного отрезка береговой линии протяженностью около 500 километров и новые сведения о Барьере, по которому шли путники.

Пока Скотт ходил на юг, была предпринята организованная попытка исследовать горы и ледники, лежащие по другую сторону залива на западе. Эта партия достигла расположенного за горами плато и поднялась на высоту 2700 метров, а там, «впереди, насколько хватал глаз в западном направлении, повсюду расстилалось ровное плато, на севере и юге виднелись отдельные нунатаки, а позади возвышались высокие горы, через которые они перевалили», – так был найден путь на запад.

Я ограничусь описанием этих двух, самых важных из множества походов, предпринятых в тот сезон; не буду задерживаться и на плодотворных научных исследованиях этой девственной земли, не прекращавшихся ни на миг. Тем временем подошло спасательное судно «Морнинг». Предполагалось, что как только морской лед, заточивший «Дисковери», взломается, освободившееся судно уйдет из антарктических вод. Но к исходу февраля стало ясно, что ледовая обстановка сильно изменилась по сравнению с предыдущим годом. 8 февраля «Морнинг» еще отделяли от «Дисковери» 13 километров твердого льда. Ко 2 марта судну с большой осадкой, каким являлся «Морнинг», стало уже опасно оставаться в заливе, и оно ушло. К 13 марта надежд на освобождение «Дисковери» в этом сезоне не осталось.

Вторая зима прошла примерно так же, как и первая, а с наступлением весны возобновились санные походы. Эти вылазки на Барьер, при дневном солнечном освещении и круглосуточной низкой температуре, были связаны с большими неудобствами и, что еще хуже, с недосыпанием, обморожениями, быстрым накоплением влаги в одежде и спальных мешках: приходилось теплом своего тела оттаивать большое количество льда, чтобы почувствовать себя более или менее уютно. Две недели были предельным сроком для такого похода, но обычно партии его не выдерживали; в то время весеннее путешествие считалось ужасным испытанием. «То ли еще будет в весеннем походе», – пугали нас старожилы. Они и помыслить не могли, чтобы зимой предпринять путешествие, которое бы длилось втрое дольше весеннего. Будущим исследователям я советую совершать такие походы только мысленно.

Самый трудный поход того года предпринял Скотт с двумя моряками, о которых будет говориться в моем рассказе. Их имена Эдгар Эванс и Лэшли. Целью похода было исследовать плато еще западнее. По леднику Феррара они достигли больших высот на покрове льда, преодолев серьезные неприятности, из которых не последней была утрата необходимых навигационных таблиц: они содержались в прекрасной книге «Советы путешественникам», унесенной ветром. Тут впервые стало ясно, что дополнительные трудности создаются климатом и положением этого высокого покрова, который, как мы теперь знаем, простирается до самого полюса и, вероятно, занимает большую часть Антарктического материка. Было начало ноября, то есть наступало лето, а условия работы мало чем отличались от тех, в каких проходили весенние вылазки на Барьер. Температура[15] опустилась до – 40 °C, но больше всего досаждал не утихавший встречный ветер с запада – в сочетании с низкой температурой и разреженным воздухом он чрезвычайно затруднял передвижение в санной упряжке. Вспомогательная партия вернулась, а трое людей в одиночестве продолжали тащить сани на запад, в неизведанную снежную пустыню, суровое однообразие которой не нарушали никакие ориентиры. 1 декабря они повернули обратно, но везти сани оказалось очень трудно, а хуже всего было то, что они не знали своих точных координат. Приближаясь к горам, путешественники попытались сориентироваться на местности в просветах, но все время был туман. Ждать, пока туман рассеется, было невозможно – мучил голод; так что им оставалось только продолжать двигаться на восток. Среди нагромождений льда, характерных для верховьев ледника, партия брела вслепую сквозь густые хлопья задувшей метели. Вдруг Лэшли поскользнулся – через мгновение вся партия неслась вниз, набирая скорость. Плавный спуск внезапно оборвался, и, пролетев какое-то расстояние по воздуху, они оказались на покатом снежном склоне. Поднявшись на ноги, они увидели над собой на высоте 100 метров ледопад, с которого свалились – там по-прежнему мело, – но вокруг них все было тихо, и виднелось голубое небо. Только тут они узнали свой родной ледник со знакомыми приметами и дымящуюся вдали вершину вулкана Эребус. Это походило на чудо.

Недостаток места не позволяет рассказать о вспомогательных походах, предпринятых путешественниками, да они и не имеют непосредственного отношения к нашему повествованию о последней экспедиции Скотта. Но если даже не из любви к самой теме, то для понимания нашего зимнего путешествия, необходимо сообщить хотя бы краткие сведения о самых аристократических обитателях Антарктики – императорских пингвинах, с которыми близко познакомились Уилсон и его товарищи с «Дисковери».

В Антарктике водятся два вида пингвинов: маленькие пингвины Адели в сине-черных шубках с белыми манишками, весом около 8 килограммов, – бесконечно забавные и милые существа; и огромные императорские пингвины, преисполненные чувства собственного достоинства, с длинными загнутыми клювами, ярко-оранжевым головным убором и мощными плавниками; один такой экземпляр тянет до 42 килограммов. Науке особенно интересен императорский пингвин, потому что это очень примитивная птица, возможно, даже самая примитивная из всех современных пернатых. До экспедиции «Дисковери» о нем ничего не было известно, кроме того что он живет в паковых льдах и на окраинах континента.

Мы знали, что остров Росса на востоке оканчивается мысом Крозир, который был открыт Джемсом Россом и назван в честь капитана «Террора». Здесь движущийся ледяной щит Барьера, наталкиваясь на гору, собирается гигантскими складками. Здесь же тянущийся на сотни километров на восток огромный ледяной утес – сзади его подпирает Барьер, а спереди грызет море Росса, выедая пещеры и трещины, – смыкается с базальтовой скалой, которою обрывается Нолл, двугорбая седловина, образующая мыс Крозир. Одним словом, это местечко из тех, где в детстве развлекались великаны, но – чистюли – они строили крепости не из песка, а изо льда.

Однако склоны горы Террор не везде заканчиваются обрывами. Западнее они полого спускаются к морю, чем и воспользовались пингвины Адели, основав здесь одну из самых больших и зловонных своих колоний. Проходя мимо нее, «Дисковери» спустило шлюпку, и матросы установили на берегу столб с запиской, который должен был служить путеводным знаком вспомогательному судну на следующий год. Столб стоит по сей день. Впоследствии потребовалось исправить содержание записки, и одна из первых санных партий отправилась на поиски пути к этому месту по Барьеру.

Достигнуть его помешали следовавшие одна за другой сильнейшие метели – недаром мыс Крозир считается одним из самых ветреных мест на Земле, – но участники похода твердо убедились в том, что на склонах горы Террор, позади Нолла, есть «задняя дверь» в пингвинью колонию. В начале следующего года другая партия благополучно достигла столба и, обследуя окрестности, взглянула вниз с высоты 240-метрового обрыва, уходящего к кончику мыса. Море было сплошь покрыто льдом, и в маленькой ледяной бухточке, образованной выступами Барьера, виднелись бесчисленные точечки, оказавшиеся при внимательном рассмотрении императорскими пингвинами. Неужели это гнездовье прекрасных птиц? Если так, они должны насиживать яйца в середине зимы, среди немыслимого мрака и холода.

Прошло пять дней, прежде чем путешественники смогли ответить на этот вопрос, – свирепая метель заточила их в палатки. 18 октября они наконец начали подниматься на высокий гребень, преграждавший путь от Барьера к морю. Выяснилось, что они не ошиблись: перед ними была колония императорских пингвинов. Ветер унес морской лед из моря Росса, осталась нетронутой лишь ледяная бухточка, в которой несколько взрослых птиц кормили птенцов. Партия с «Дисковери» насчитала четыреста взрослых особей, тридцать живых птенцов и около восьмидесяти мертвых. Яиц не нашли[6].

Пока экспедиция «Дисковери» находилась на юге, к мысу Крозир предпринималось еще несколько вылазок, как правило, весной. Добытые сведения можно подытожить примерно так. Императорский пингвин не умеет летать, питается рыбой, которую ловит в море, и никогда не выходит на сушу, даже в брачный период. По непонятным в то время причинам он в течение зимы откладывает яйца на голый лед и на морском же льду их насиживает. Яйцо лежит на его лапах, тесно прижатое к участку голой кожи на нижней стороне брюха и защищенное от сильного мороза свободно висящей складкой оперенной кожи. К 12 сентября, сроку прибытия самой ранней партии, из всех уцелевших и не протухших яиц вывелись птенцы. Колония насчитывала тогда около тысячи взрослых императорских пингвинов. Прибыв снова 19 октября, партия попала в десятидневную метель, семь дней просидела в палатках, но и во время этого штормового визита ее участникам удалось стать свидетелями интересного зрелища. Но пусть об этом расскажет Уилсон – он там присутствовал:

«За день до начала шторма мы находились на старой отдаленной вершине горы Террор, примерно на высоте 400 метров над морем. Впереди расстилалось море Росса, до самого горизонта затянутое плотным белым льдом, а под нами в бухточке на льду располагалась колония императорских пингвинов. Даже полынья, которая обычно окаймляет край Барьера, вместе с ним загибается на восток и там исчезает из поля зрения, – и та замерзла. Нигде не было ни одной щелки открытой воды. Тем не менее императорские пингвины проявляли беспокойство – они, и это несомненно, предчувствовали приближение непогоды. Уже тот факт, что перед Барьером отсутствует обычная полоска открытой воды, говорил о том, что лед в море Росса дрейфует в южном направлении. Причиной этого необычного явления был северный ветер со снегопадом, являющийся в этих краях предвестником штормового зюйд-веста. Потемневшее небо имело грозный вид, барометр начал падать, и вскоре вершины горы Террор скрылись в снежных вихрях. Все эти предзнаменования были для императорских пингвинов как бы открытой книгой, как, впрочем, и многие другие, нам неведомые. Поэтому птицы встревожились и, хотя лед еще не тронулся, пришли в движенье. Длинной цепочкой они направлялись из бухты к открытому льду, где на краю замерзшего разводья, на участке протяженностью около трех километров, уже собрались от ста до двухсот птиц. Целый час, а то и больше, мы наблюдали в тот день за этим исходом и возвратились к своим палаткам в твердой уверенности, что следует ожидать перемены погоды. И мы не ошиблись – утром нас разбудило завывание южного штормового ветра с поземкой, который никому не дал выйти из лагеря. Мело весь день и всю ночь, и только на следующее утро прояснилось настолько, что мы смогли добраться до края обрыва, нависшего над птичьим базаром.

Здесь произошли огромные изменения. Море Росса километров на пятьдесят освободилось ото льда; с того места, где мы стояли, с высоты 240–270 метров над морем, на горизонте была едва видна длинная полоса белого пака. По воде еще плыли большие льдины, дрейфовавшие на север, миграция пингвинов шла полным ходом. У кромки льда, близ чистой воды, снова стояли две группы пингвинов, чего-то ожидая, а сотня птиц вереницей шла к ним. Ожидавшие пингвины стояли у самой воды, на краю той льдины, которая должна была вот-вот оторваться и поплыть на север. Цепочка следов на снегу, где накануне прошествовали птицы, обрывалась у самой воды – значит, их уже унесло вместе со льдиной, – а под ледяным обрывом пингвинов стало намного меньше, едва ли половина того количества, которое мы наблюдали здесь шесть дней назад»[1 0].

Два дня спустя эмиграция все еще продолжалась, но в ней, похоже, участвовали только птицы, свободные от брачных дел. Те же, что пестовали птенцов, по-прежнему жались под ледяным обрывом, стараясь по мере сил защититься от ветра. Еще через три дня (28 октября) море Росса окончательно очистилось ото льда; маленькую ледяную бухточку постепенно размывала вода; исход продолжался, в колонии оставалось совсем немного птиц.

Об условиях, в которых императорские пингвины откладывают яйца – мраке, холоде, ураганах, о непомерно развитом материнском инстинкте, которым наделены все эти птицы, равно самки и самцы; о высокой смертности среди них, об отважной борьбе с почти невообразимыми опасностями; о том, что в конце концов сохраняется лишь процентов двадцать шесть яиц, – обо всем этом я надеюсь рассказать в связи с нашим зимним путешествием, которое имело своей целью исследовать развитие зародыша этой замечательной птицы, а следовательно, и историю ее предков. Уилсон писал:

«Если императорский пингвин, как мы предполагали, действительно ближе всех стоит к примитивной форме не только пингвинов, но и птиц вообще, то изучение его эмбриологии приобретает особый научный интерес. Мы были очень огорчены, что, хотя нам удалось найти гнездовье этих птиц и доставить в лагерь некоторое количество брошенных яиц и птенцов, мы не смогли получить серию эмбрионов на ранних стадиях развития, которые только и могут служить материалом для особенно важных исследований. Чтобы провести исследования на должном уровне, находясь в заливе Мак-Мёрдо, где зимовало «Дисковери», мы должны были бы преодолеть бесчисленные трудности, так как нам пришлось бы предпринимать санные походы в разгар зимы при почти полном отсутствии света. Когда бы ни вышла партия, состоящая по меньшей мере из трех человек, ей предстояло бы с полным походным снаряжением пройти во мраке 160 километров по поверхности Барьера и при неверном свете луны пересечь с помощью веревки и ледоруба огромные ледяные валы и образованные ими лабиринты трещин на мысе Крозир. Более того, при каждом посещении пингвиньей колонии эти валы, прохождение которых и при дневном свете потребовало двух часов упорного труда, надо было бы преодолевать дважды – на пути туда и обратно. Переправить через них сани с лагерным снаряжением невозможно и при свете дня, зимой же, в темноте, это по сути дела просто немыслимо. Мыс Крозир является средоточием всех ветров и штормов: рельеф гор Эребус и Террор превращает там малейшее дуновение ветра в затяжную бурю с сильной пургой. Как я уже писал, именно здесь во время одного из походов мы были вынуждены терпеливо отлеживаться в отсыревших спальных мешках сначала пять, а потом семь дней подряд, ожидая, когда погода переменится и мы сможем вылезти из палаток. Но даже если эти опасности будут преодолены, возникнут новые трудности, связанные с приготовлением из яиц необходимых препаратов. Партия должна прибыть на место не позднее начала июля. Если предположить, что она по прибытии не находит яиц, ей разумнее всего заняться кольцеванием птиц, хотя бы тех, что обосновались поблизости, под самым ледяным обрывом. Это облегчит их ежедневный осмотр, для которого, впрочем, еще необходимы лунный свет и хорошая погода, что, признаться, не так часто бывает на мысе Крозир. Но если повезет и партия найдет яйца, целесообразно уже иметь построенный из ледяных глыб на морском льду домик и работать в нем, обогреваясь примусами, чтобы яйца не замерзли до извлечения из них эмбрионов и всегда был под рукой раствор, необходимый на различных стадиях их препарирования; ибо в это время, не забывайте, температура воздуха снаружи может колебаться от – 17,7° до – 45 °C. Эта работа будет, конечно, сопряжена со множеством трудностей, но все же ее нельзя считать невозможной, и я пишу здесь о них как раз для того, чтобы помочь тем, на чью долю она может выпасть в будущем»[10].

С императорскими пингвинами мы еще встретимся, а сейчас нам пора возвратиться к «Дисковери», которое стоит у мыса Хат; лето проходит, а его отделяют от чистой воды 30 километров льда. Поскольку надежд на освобождение судна было, похоже, еще меньше, чем в предыдущем году, предприняли неудачную попытку пропилить во льду проход к открытому морю. И все же после санных походов Скотт и Уилсон наслаждались жизнью в палатке на мысе Ройдс и видом на синее море, который показался им еще прекраснее в одно январское утро, когда в дверном проеме палатки они увидели два судна. Откуда два? Одно было, естественно, «Морнинг», вторым оказалась «Терра-Нова».

По-видимому, доставленное год назад спасательным судном известие о том, что «Дисковери» не смогло высвободиться изо льдов, а на борту и во время санных походов наблюдались симптомы цинги, обеспокоило правительство. Чтобы наверняка снять экспедицию, за ней направили два судна. В этом не было ничего тревожного, но привезенные приказания пришлись не по душе экипажу, который крепко привязался к своему судну, что «неудивительно, если вспомнить, какие невзгоды мы на нем пережили и каким уютным домом оно нам стало»[6]. Скотту было приказано покинуть «Дисковери», если оно не сможет своевременно выйти изо льдов и последовать за спасательными судами на север. Долгие недели положение судна день ото дня практически не менялось. Уже начали перевозить образцы и вести другие подготовительные работы. На освобождение судна почти не надеялись. В начале февраля произвели взрывы льда, но это мало что дало. И вдруг что-то произошло, и 11 февраля, ко всеобщему ликованию, лед стал быстро вскрываться. Назавтра спасательные суда уже находились всего в шести километрах от «Дисковери». 14 февраля крики «Корабли идут, сэр!» заставили всех броситься по склонам к бухте Аррайвал. Скотт писал:

«Лед вскрывался по всему проливу, причем с невероятной быстротой. Не успевала одна крупная льдина отделиться, как по оставшемуся толстому слою льда пробегала темная борозда и отрезала следующий кусок, чтобы пополнить широкий поток пака, устремившийся на северо-запад.

Мне никогда не доводилось видеть более впечатляющее зрелище: позади нас низко стояло солнце, перед нами сверкала ослепительно белая поверхность льда, а по контрасту с ней море вдали и разводья казались почти черными. Ветер стих, и ни один звук не нарушал безмолвия.

Между тем среди этой мирной тишины какая-то неведомая страшная сила разрывала бескрайний ледяной покров, как если бы это была тончайшая бумага. К этому времени мы уже хорошо поняли, что собой представляет пленившая нас ледяная тюрьма: всякий раз, преодолевая по снегу бесконечные кошмарные километры, мы проникались сознанием грозной мощи удерживающей нас преграды; о нее, понимали мы, разбился бы самый крупный крейсер, мы видели, как миллионотонный айсберг беспомощно остановился у ее края. Много недель подряд мы боролись с этим могучим препятствием. И вот, без единого звука, без каких-либо усилий с нашей стороны, оно разрушалось, и мы знали, что еще час, другой, и от него не останется и следа, и свободное ото льда море будет лизать черные скалы мыса Хат»[6].

Далее события приняли чуть ли не драматический оборот, ибо как только «Дисковери» освободилось изо льдов, поднялся ветер и выбросил его на мель у мыса Хат. Час за часом судно билось о берег, и когда уже казалось, что за обретенную свободу оно заплатит своей гибелью, когда уже почти не оставалось никакой надежды, ветер стих, вода, отогнанная ветром, вернулась в пролив, и «Дисковери» всплыло, не потерпев серьезного урона. Скотт в своей книге в подробностях описывает, как судно высвобождалось изо льдов и потом село на мель.

Через несколько лет после этой истории в охотничьем домике в Шотландии я встретил Уилсона. По заданию специально созданной Королевской комиссии он занимался изучением инфекционной болезни куропаток. Я впервые ощутил обаяние этого человека и немного познакомился с методами его работы. Он и Скотт думали отправиться снова в Антарктику и завершить начатую работу, и я договорился, что они возьмут меня с собой, если одного моего желания будет достаточно. Шеклтон в то время или уже был на юге или готовился туда отправиться. Он вышел из Англии в 1908 году и в следующее антарктическое лето предпринял два замечательных похода. Первая партия, возглавляемая самим Шеклтоном, состояла из четырех человек и четырех пони. В ноябре она выступила с мыса Ройдс, где экспедиция зимовала в хижине, и пошла по Барьеру на юг по пути, не совпадавшему с маршрутом Скотта, пока дорогу ей не преградил вытянувшийся в восточном направлении горный хребет и хаотическое нагромождение сбросов гигантского ледника.

Однако в стороне от его главного русла, отделенный от него землей, которая сейчас называется островом Хоп, имелся узкий крутой снежный склон, ведущий к самому леднику. Смело устремившись на него, партия затем вышла к леднику Бирдмора, великому в своем роде, более чем в два раза превосходящему величиной всех своих известных собратьев. История их злоключений кого угодно заставит содрогнуться. С верхней точки ледника они повернули точно на юг, к полюсу, и, двигаясь по плато в очень трудных условиях, достигли широты 88°23', но из-за недостатка провианта вынуждены были повернуть обратно.

Пока Шеклтон пытался открыть географический полюс, другая партия из трех человек, под руководством профессора Дейвида, достигла Южного магнитного полюса, пройдя 2016 километров, из них 1180 – челночным способом, причем везли сани только сами люди, без какого-либо иного тягла. Это был замечательный поход,[16] так что Шеклтон привез в 1909 году хорошие результаты. В том же году Пири после двенадцати лет путешествий по Арктике достиг Северного полюса.

Достижение Р. Пири Северного полюса в апреле 1909 года многими полярниками ставится под сомнение и сейчас, и в прошлом. Не случайно Р. Скотт поздравил Р. Пири не с достижением полюса, а только с утверждением своего первенства в достижении полюса (Г. Ладлем. Капитан Скотт. Л., Гидрометеоиздат, 1972, с. 129). Известный исследователь Уолли Херберт в журнале National Geographic Magazine, 1988, V. 174, № 3, опубликовал ряд материалов, из которых следует, что Р. Пири не был на полюсе.

В 1909 году Скотт опубликовал планы своей второй экспедиции. Вот о ней-то и пойдет речь в этой книге.

Первого июня 1910 «Терра-Нова» вышла иэ Вест-Индских доков в Лондоне, а 15 июня – из Кардиффа. Судно взяло курс на Новую Зеландию, там были пополнены и уложены его грузы, взяты на борт собаки, пони, моторные сани, кое-какие дополнительные запасы провизии и снаряжения. Здесь же поднялись на борт те офицеры и ученые, которые не плыли из Лондона. 29 ноября 1910 года судно наконец отчалило, взяв курс на юг. 4 января 1911 года оно прибыло в залив Мак-Мёрдо, и меньше чем за две недели мы построили себе дом на мысе Эванс и выгрузили все вещи. Вскоре после этого судно ушло. Высаженная на мысе Эванс партия во главе со Скоттом известна как главная партия.

Предполагалось, что для выполнения научных задач экспедиции на Земле Короля Эдуарда VII высадится вторая партия с меньшим числом людей под началом Кемпбелла. В поисках подходящего для высадки места на этой земле группа Кемпбелла встретила в Китовой бухте[17] норвежскую экспедицию Руала Амундсена на бывшем корабле Нансена – «Фраме». О ней говорится ниже. В экспедиции Амундсена участвовал Юхансен, единственный спутник Нансена в его знаменитом санном походе по Арктике, о котором вкратце рассказано выше. Кемпбелл с пятью товарищами высадились в конце концов на мысе Адэр и построили себе дом рядом со старой зимовкой Борхгревинка. Пеннелл отвел судно обратно в Новую Зеландию. Через год оно возвратилось в Антарктику с новыми запасами провизии и снаряжения, а еще через два года доставило в цивилизованный мир тех, кто выжил в этой экспедиции.

На долю главной партии выпало столько приключений и походов, причем одновременно, что, мне кажется, неподготовленному читателю будет легче разобраться в содержании книги, если я кратко расскажу о последовательности событий. Тот же, кто с ними знаком, может просто пропустить одну-две страницы.

В первую осень были образованы две партии: одной, во главе со Скоттом, предстояло заложить на Барьере склады для похода к полюсу, и она так и называлась – партия по устройству складов; другая должна была вести геологические изыскания в Западных горах – горах, которые образуют западный берег залива Мак-Мёрдо. Это первый геологический поход, а следующим летом с той же целью был предпринят второй геологический поход.

Обе партии в марте 1911 года встретились в старой хижине экспедиции «Дисковери» на мысе Хат и здесь выжидали, пока море замерзнет, чтобы уйти на север к мысу Эванс. Те же, кто оставался тем временем на мысе Эванс, продолжали вести комплексные научные наблюдения. В полном составе главная партия собралась для зимовки на мысе Эванс лишь к 12 мая. Во второй половине зимы три человека во главе с Уилсоном предприняли поход на мыс Крозир для изучения эмбриологии императорского пингвина; это так называемое зимнее путешествие.

Летом 1911–1912 года усилия большинства участников санных походов были направлены на подготовку завоевания Южного полюса. Партия с моторными санями снова отправилась на Барьер, с собачьими упряжками – к подножию ледника Бирдмора. Отсюда двенадцать человек пошли дальше. Четверо из них под командой Аткинсона – первая вспомогательная партия – повернули назад с верховьев ледника на широте 85°3'. Через две недели лейтенант Эванс увел еще двоих с 87°32' – вторую вспомогательную партию. Дальше к полюсу пошли пятеро: Скотт, Уилсон, Боуэрс, Отс и старшина Эванс. 17 января они достигли Южного полюса и обнаружили, что за 34 дня до них здесь уже побывал Амундсен. На обратном пути они прошли 1153 километра и погибли в 283 километрах от своей зимней базы.

Вспомогательные партии добрались до дома благополучно, правда, лейтенант Эванс был болен цингой в острой форме. В конце февраля 1912 года провиант для возвращающейся полюсной партии все еще находился на складе Одной тонны. Болезнь Эванса вынудила нас срочно пересмотреть планы, и мне было приказано взять одного человека и с двумя собачьими упряжками идти к складу и перебазировать продукты. Этот поход можно назвать походом на собаках к складу Одной тонны.

Обратимся теперь к шести членам экспедиции во главе с Кемпбеллом, которые в начале 1911 года высадились на мысе Адэр. Они были весьма огорчены тем, что летом 1911 года им не удалось провести достаточное количество санных походов: в самом начале года ветер отогнал, весь морской лед от берега, а сзади их не пускали на плато горы, поскольку прохода через них они не нашли. Поэтому, когда 4 января 1912 года появилась «Терра-Нова», было решено, что судно высадит их с шестинедельным рационом провианта для санных путешествий и дополнительным запасом галет, пеммикана и другой провизии у горы Мелборн в Убежище Эванс, в 400 километрах южнее мыса Адэр и в 320 километрах от нашей зимней базы на мысе Эванс. Поздно вечером 8 января они стали лагерем в этом месте и помахали вслед уходившему из бухты кораблю. Он должен был зайти за ними 18 февраля 1912 года.

Вернемся опять в залив Мак-Мёрдо. 16 марта две мои собачьи упряжки в полном изнеможении вернулись со склада Одной тонны на мыс Хат. От Барьера мы еще прошли по морскому льду на мыс Хат, но здесь началась открытая вода, и никакой связи с мысом Эванс не было. На мысе Хат находился Аткинсон с матросом, и он обрисовал мне сложившееся положение примерно так.

Корабль ушел и вернуться уже не сможет – вот-вот наступит зима. Кроме лейтенанта Эванса, больного цингой, он забрал пятерых других офицеров и троих матросов, чей срок пребывания в Антарктике истек. Таким образом, на мысе Эванс осталось всего лишь четверо офицеров и четверо матросов, да нас четверо на мысе Хат.

Среди этих новостей самой тревожной была та, что судно не пробилось сквозь тяжелый пак к лагерю Кемпбелла в Убежище Эванс. Все его попытки были безуспешны. Решит ли Кемпбелл зимовать на месте своей стоянки? Или попытается на санях уйти по берегу еще куда-нибудь?

В отсутствие Скотта руководство экспедицией в невероятно трудных условиях, сложившихся в этом и в следующем году, должно было бы, естественно, перейти к лейтенанту Эвансу. Но Эванс в очень тяжелом состоянии плыл на корабле в Англию. Эта задача легла на Аткинсона, и, я надеюсь, мне удастся показать, насколько непростой она была и как хорошо он с ней справился.

Итак, после возвращения собачьих упряжек, нас на мысе Хат стало четверо, и нам не на кого было рассчитывать – от мыса Эванс нас отделяла открытая вода. Двое не годились сейчас для санных походов, да и собаки были истощены до предела. Мы беспокоились за судьбу Кемпбелла и его партии, но чем дальше, тем больше к этому беспокойству примешивалась тревога за все еще отсутствующую полюсную партию: зима быстро вступала в свои права, погода стояла плохая. Но что могут сделать два человека? Да и что надо делать? И если делать, то когда, чтобы было больше шансов на успех? Вдобавок ко всему Аткинсону приходилось волноваться еще и за меня – я был серьезно болен.

В конце концов он решил сделать две попытки.

Двадцать шестого марта он с матросом Кэохэйном вышел с санями на Барьер. Погода была ужасная, но они достигли точки в нескольких километрах к югу от Углового лагеря и возвратились. Вскоре мы поняли, что южная партия погибла.

Больше ничего нельзя было предпринять, пока не возобновится связь с зимней базой на мысе Эванс. Только 10 апреля удалось на санях проехать к нему по свежему морскому льду. 14 апреля на мыс Хат подоспела помощь.

Тогда и была предпринята вторая попытка. Партия из четырех человек прошла на санях кусок западного побережья, чтобы встретить Кемпбелла и помочь ему, если он пытается пробраться к нам. Поход кончился ничем, как, впрочем, и следовало ожидать.

Далее будет изложена и история наступившей зимы, и наши колебания: искать ли полюсную партию (наверняка погибшую) с ее документацией или же Кемпбелла с его людьми (возможно, живыми). Делать и то и другое мы не могли – не хватало людей. Мы считали, что либо полюсную партию погубила цинга, либо она провалилась в трещину… Истинную причину мы никак не могли заподозрить, ибо твердо были уверены, что только болезнь или несчастный случай могут помешать людям Скотта найти дорогу к лагерю. Мы решили предоставить Кемпбеллу своими силами пробиваться к нам вдоль берега, а самим пойти на поиски полюсной партии и ее документации. К нашему удивлению, мы обнаружили занесенную снегом палатку в 220 километрах от мыса Хат и всего лишь в 18 километрах от склада Одной тонны. Они прибыли сюда 19 марта. В палатке лежали тела Скотта, Уилсона и Боуэрса. Отс, не дойдя до этого места 29 километров, добровольно вышел из палатки в метель, навстречу смерти, старшина Эванс лежал мертвый у подножия ледника Бирдмора.

Найдя тела и документацию участников похода к Южному полюсу, поисковая партия вернулась на мыс Хат с намерением отправиться по западному берегу навстречу Кемпбеллу. Но когда я привел на мыс собачьи упряжки и приблизился к хижине, я увидел на ее двери записку, написанную рукой Кемпбелла; у меня сохранились очень смутные воспоминания об этом потрясающем событии. Давненько у нас не было таких хороших новостей. История Кемпбелла такова.[18]

Кемпбелл высадился в Убежище Эванс, имея провианта на шесть недель санных походов плюс двухнедельный рацион на шесть человек: 25 килограммов сахара, 10 кг какао, 16 кг шоколада, 95 кг галет, немного «Оксо»[19] и запасную одежду. Иными словами, после проведенных по плану санных походов им оставалось провианта на четыре недели весьма скудных пайков. Кроме того, у них были запасная палатка и запасной спальный мешок. Никто серьезно не предполагал, что корабль не сможет их забрать во второй половине февраля.

Партия Кемпбелла провела успешные санные походы и важные геологические изыскания в районе Убежища Эванс. Затем, обосновавшись на берегу, они стали ждать судно. Вокруг до самого горизонта, сколько хватал глаз, простиралась открытая вода, разгоняемая сильным ветром, а судно все не приходило. Путешественники заключили, что оно потерпело крушение. На самом же деле за пределами их видимости лежал толстый паковый лед, сквозь который Пеннелл упорно пытался провести судно, пока не встал перед выбором – или уходить или вмерзнуть в лед. Ему так и не удалось приблизиться к берегу ближе чем на 43 километра.

Вот тогда-то с плато позади них по направлению к открытому морю задули сильные ветры. Такая погода усугубила и без того плохое положение. Убежище Эванс усеяно огромными каменными глыбами; преодолевать их приходилось склонившись вперед и сопротивляясь встречному ветру, а стоило ему внезапно стихнуть, как незадачливый путешественник валился вперед лицом вниз. Ввиду таких обстоятельств было решено с места не трогаться, подготовиться к зимовке, а весной отправиться берегом на санях на мыс Эванс. Альтернативная идея отправиться берегом на санях в марте или апреле, кажется, никогда всерьез не обсуждалась. Но мы-то на мысе Хат, после вылазки Аткинсона на запад в апреле 1912 года, естественно, ничего не знали о планах северной партии.

Она между тем разделилась на две группы по трое человек в каждой. Первые трое под командой Кемпбелла вырыли в большом глубоком сугробе шурф глубиной 2 метра, от него вбок продолбили буром и лопатой проход, а в конце прохода – пещеру площадью 3.5 метра на 2, высотой 1.7 метра. Остальные трое под командой Левика разыскивали и убивали тюленей и пингвинов. Но их попадалось ничтожно мало, и до середины зимы, когда наступила полярная ночь, люди не ели досыта. Один человек обязательно дежурил у палаток – они были уже такие изношенные и ветхие, что оставлять их без присмотра на ветру было небезопасно.

К 17 марта пещера, еще не готовая, могла все же принять троих жителей. Об их вселении пусть расскажет Пристли, но не думайте, что непогода, о которой он пишет в дневнике, была исключительным явлением на этом клочке суши, прозванном впоследствии островом Инекспрессибл.[20]

«17 марта, семь часов вечера. – Весь день дул сильный юго-западный ветер, ночью усилившийся до бури. День выдался ужасный – надо было перенести в наше временное жилище все необходимые вещи. Ни разу за время совместного пребывания наши нервы не были так напряжены, но мы успешно выдержали испытание… Не хотел бы я еще когда-нибудь совершить три такие ходки, как сегодня. Стоило ветру внезапно ослабить свои усилия, и я падал в наветренную сторону. Каждый его яростный порыв заставлял меня склоняться в противоположном направлении, не меньше десяти раз он отрывал меня от земли и кидал наземь или на негостеприимные валуны. Обоим моим товарищам тоже пришлось туго. За две ходки Дикасон расшиб колено и лодыжку и потерял матросский нож, а Кемпбелл лишился компаса и нескольких зарядов для револьвера. Счастье наше, что мы вообще сумели пройти»[2].

Хорошо еще, что ветер часто не сопровождался ни метелью, ни поземкой. Через два дня, все в ту же бурю, в 8 часов утра на головы второй тройки обрушилась палатка. Солнце в это время заходило в 4 часа пополудни, и они решили пробираться к своим товарищам. Вот что рассказывает Левик:

«Мы навалили льдины и камни с морены на палатку со всем ее содержимым и после этого пустились в путь. Прежде всего нам предстояло пересечь километр чистого голубого льда, выметенного не стихающим ветром, дувшим нам почти прямо в лицо. Выпрямиться мы не могли и весь путь проделали на четвереньках, ложась при особенно сильных порывах на живот. Пока доползли до конца льда, хлебнули горя. Как сейчас вижу побитые лица товарищей, свинцово-синие, с белыми пятнами обморожений. На берегу острова нам удалось укрыться за огромными валунами и оттереть замерзшие носы, уши и щеки. Проползши еще 500 метров, мы достигли незаконченной пещеры, в которой забаррикадировалась половина нашей партии. Долго кричали, прежде чем они нас услышали и впустили. Встретили нас очень тепло и накормили горячей пищей, вкуснее которой, наверное, никто из нас в жизни не едал».

Продолжает Пристли:

«После прибытия бездомной партии сварили суп, приведший всех в самое благодушное настроение. Согревшись от еды, все на час-другой забыли о невзгодах и запели… Зрелище было очень приятное, и стоит мне закрыть глаза, как передо мной встает маленькая пещера, вырубленная во льду и снегу, с хлопающей на ветру палаткой вместо двери, удерживаемой у краев входного отверстия перекрещенными ледорубом и лопатой… Пещеру освещают три или четыре маленьких жирника, источающие мягкий желтый свет. У стены лежат в спальниках, отдыхая после трудового дня, Кемпбелл, Дикасон и я, напротив, на возвышении, еще не выбитом до уровня остального пола, сидят Левик, Браунинг и Абботт, обмениваясь впечатлениями о поглощаемом ими супе. Примус весело гудит под котлом с подкрашенной жидкостью, заменяющей какао. По мере того как гости согреваются, у них пробуждается чувство юмора, мы перекидываемся остротами, но сегодня все преимущества на нашей стороне; авария в той палатке и вынужденный уход от родных пенатов – неисчерпаемая тема шуток. Вдруг кто-то заводит песню, остальные хором ее подхватывают, вмиг заглушая шум примуса. Поют несколько часов. Но вот свет начинает меркнуть, и холод берет верх над действием супа и какао. Поющих одного за другим пробирает дрожь, невольно все начинают думать, какая трудная предстоит ночь, и тут становится не до песен…

Двое в одноместном спальнике! Даже самая мысль об этом мучительна и ни у кого не вызывает желания шутить. Шутки посыплются на следующий день, когда ночь благополучно закончится, а пока что ее близость наводит на грустные размышления. Но делать нечего, каждый из нас готовится приютить у себя еще одного человека»[2].

В таких условиях злосчастная партия, не терявшая присутствия духа, вступила в одну из самых ужасных зим, сотворенных Господом Богом. Они страшно голодали, ведь ветер не только мешал образованию морского льда в заливе, но и делал его берега почти недоступными для тюленей. Случались, правда, и праздники, например, в тот день, когда Браунинг заметил и убил тюленя, а в его желудке обнаружили тридцать шесть «не переваренных рыбин, вполне годных в пищу». Какие радужные перспективы открылись перед зимовщиками! «Тюлени со съедобной начинкой нам больше не попадались, но мы не теряли надежды на встречу с таким экземпляром, и охота превратилась в азартную игру. Впредь при виде тюленя кто-нибудь восклицал: «Рыба!» – и все наперегонки бросались к животному»[2].

Они ели ворвань, на ворвани варили пищу, ворванью заправляли лампы. Одежда и вещи пропитались ворванью, сажа покрывала темным слоем их лица и руки, спальные мешки, печи, стены, потолок, забивалась в горло, раздражала глаза. Пропитанная ворванью одежда не удерживала тепла, а вскоре изорвалась настолько, что мало защищала от ветра; зато ее можно было поставить стоймя – так много в ней было жира, хотя зимовщики часто соскребали его ножами и оттирали пингвиньими шкурками. Под ногами же у них лежали неизменные гранитные глыбы, по которым ходить было трудно даже при дневном свете в хорошую погоду. Как сострил Левик: «Дорога в ад, может быть, и вымощена благими намерениями, но в самом аду она, скорее всего, имеет покрытие вроде того, что на острове Инекспрессибл».

Выпадали и светлые минуты: долгожданный кусочек сахара, пение хором – с ним, кстати, связан забавный эпизод. Когда партия Кемпбелла и остатки главной партии воссоединились в ноябре 1912 года на мысе Эванс, Кемпбелл хотел во что бы то ни стало услаждать наш слух церковными песнопениями. В первое воскресенье мы услышали псалом «Хвалите Бога во святыне Его; хвалите Его на тверди силы Его», во второе – его же, в третье – тоже. Мы предложили обновить репертуар, на что Кемпбелл возразил: «Зачем?» Мы ответили, что он несколько однообразен. «Да нет же, – сказал Кемпбелл. – Мы все время пели этот псалом на острове Инекспрессибл». Другого, как оказалось, он не знал. Кроме того, исполняли Тедеум и «Веселый король», что чаще – не знаю. Для чтения у обитателей пещеры были «Дэвид Копперфильд», «Декамерон», «Жизнь Стивенсона», Новый Завет. Они также делали гимнастику по шведской системе и читали лекции.

Наибольшую опасность представляли цинга[21] и птомаиновое отравление[22] из-за вынужденно плохого питания. С самого начала зимовщики договорились сохранить оставшийся провиант для весеннего санного похода вдоль берега, так что до весны они должны были питаться только не сомневается, что у участников северной партии имелись все признаки начинающейся цинги. В иглу было достаточно тепло, чтобы тюленина начала портиться. Дальнейшему развитию цинги воспрепятствовало употребление в пищу свежего тюленьего мяса. – Э. Ч.-Г. мясом тюленей и пингвинов, которых они сами добывали. Первый случай дизентерии возник в самом начале зимы и был спровоцирован использованием соли из морской воды. Тогда взяли соль из санного рациона и в течение недели клали ее в пищу, она привела все в норму, а со временем они привыкли к соли из морской воды. Только Браунинг, который когда-то болел брюшным тифом, всю зиму страдал от дизентерии. Она бы его наверняка доконала, если бы не его веселый добродушный характер.

В июне дизентерия разразилась с новой силой. Некоторые неприятности доставил им и синдром «пещерной спины» – следствие того, что из-за низкого потолка в пещере им все время приходилось сидеть в полусогнутом положении.

В начале сентября группу поразило птомаиновое отравление. Его вызвало мороженое мясо, слишком долго находившееся для оттаивания в «духовке» – так они называли ящик из-под галет, подвешенный над топившейся ворванью печью. «Духовка» висела чуть косо, и в ее углу скапливались старая кровь, влага и кусочки мяса. Вероятно, это в сочетании с супом с душком – вылить его у голодных зимовщиков не хватило духа – и послужило причиной серьезного заболевания. Особенно плохо чувствовали себя Браунинг и Дикасон.

Случались черные дни: например, когда они поняли, что судно не снимет их с берега; когда одолевали тоска, голод, недомогание – все сразу; когда казалось, что тюленина на исходе и придется идти берегом среди зимы, – но тут Абботт разделочным ножом забил двух тюленей, покалечив себе при этом три пальца, и спас положение.

Но бывали и дни светлые, вернее, не такие черные: в день зимнего солнцестояния все так наелись, что на еду и смотреть не могли; в другой раз наконец без запинки спели Тедеум; или забили несколько пингвинов; или получили из аптечки порцию горчичного пластыря…

На свете не было более веселой и остроумной партии. Во всем они умудрялись видеть комическую сторону, и если сегодня им это не удавалось, то уж назавтра они потешались вовсю. И еще в одном они преуспели: за всю свою жизнь я не встречал такой дружной компании, как партия, что присоединилась к нам в последние два месяца пребывания в заливе Мак-Мёрдо.

Тридцатого сентября они отправились, как они говорили, «домой». Им предстояло пройти с санями вдоль берега около 300 километров, кое-где по морскому льду, который, как мы уже говорили, отсутствовал в районе Убежища Эванс. Надо было, кроме того, пересечь язык ледника Дригальского – могучее препятствие, угнетавшее всю зиму их воображение. На последний ледяной вал сжатия, вызванный ледником, они поднялись вечером 10 октября и увидели Эребус, от которого их отделяли 250 километров. Пещера и все перенесенные тяготы остались позади, впереди зимовщиков ждал мыс Эванс, а морской лед простирался перед ними сколько хватал глаз.

Дикасон, в начале похода чуть живой из-за дизентерии, вскоре поправился. Браунингу, однако, было по-прежнему плохо, его спасало лишь то, что теперь их дневной рацион состоял из четырех галет, небольшого количества пеммикана и какао – куда более здоровой пищи, чем извечное мясо. Поблизости от бухты Гранит, через месяц после старта, его состояние настолько ухудшилось, что обсуждался вопрос, не оставить ли его с Левиком на этом месте в ожидании лекарств и подходящей пищи с мыса Эванс.

Однако их невзгодам уже почти пришел конец – на мысе Роберте они неожиданно для себя увидели опознавательный знак склада, зарытого Тейлором в прошлом году. Они бросились по-собачьи разрывать снег и – о радость! – нашли целый ящик галет, а также масло, изюм, сало. День и ночь они без устали, никуда не торопясь, жевали, и когда снова вышли в путь, рты их были изранены[23] галетами. Нет сомнений в том, что перемена питания спасла Браунингу жизнь. Двигаясь берегом на юг, они нашли другой склад, а потом и третий. 5 ноября они прибыли на мыс Хат.

История нашей северной партии наиболее полно изложена двумя людьми, которым, как говорится, и карты в руки: Кемпбеллом во втором томе книги Скотта и Пристли в «Антарктической одиссее». Я же ограничусь этим кратким обзором и в том, что не имеет отношения к главной партии и к «Терра-Нове», лучше отошлю читателя к этим двум изданиям, чем буду писать с чужих слов уже написанное дважды. Хочу лишь сказать, что все сделанное и пережитое членами северной партии заслонено трагической судьбой полюсной партии. Люди Кемпбелла не из тех, кто гонится за популярностью, но это не значит, что история их подвига не должна быть известна широкой публике; напротив, тем больше оснований обнародовать ее как можно шире. Тем, кто ее еще не читал, я рекомендую упомянутую выше книгу Пристли и написанный Кемпбеллом с такой же скромностью рассказ о его партии в книге «Последняя экспедиция Р. Скотта»[11].

«Терра-Нова» прибыла на мыс Эванс 18 января 1913 года, как раз когда мы начали готовиться к следующей зимовке. Выжившие члены экспедиции весной прибыли на родину. А осенью уже вышла в свет книга Скотта.

История последней экспедиции Скотта 1910–1913 годов представляет собой двухтомник. Первый том содержит личный дневник Скотта, который он вел изо дня в день, то во время санных походов перед тем как залезть на ночь в спальный мешок, то в хижине на зимовке в паузах между организационными и подготовительными делами. Мои читатели, возможно, читали и этот дневник, и рассказы о зимнем походе, о злоключениях партии Кемпбелла и о плаваниях «Терра-Новы», которые составляют содержание второго тома.

Рецензент книги Скотта – А. А. Милн – так отозвался о ней:

«Второй том, не меньше чем первый, излучает отвагу, силу, преданность и любовь; доблестными джентльменами были и те, кто выжил, и те, кто погиб; но именно история Скотта, рассказанная им самим, поставит это творение в ряд великих книг мира. Повествование начинается в ноябре 1910 года, заканчивается 29 марта 1912-го. К концу книги вы проживете вместе со Скоттом шестнадцать месяцев, и именно поэтому не сможете читать без слез последние страницы. Когда его «Послание обществу» впервые дошло до нас, оно действовало душераздирающе, но мы восприняли его как весть о гибели великого героя; теперь же воспринимаем его как рассказ о смерти близкого друга. Прочитать эту книгу значит узнать Скотта; и если бы меня попросили охарактеризовать его, я бы, наверное, повторил то, что он за полгода до смерти сказал о другом доблестном джентльмене, шедшем с ним вместе, о «Билле» Уилсоне: «Слов не нахожу каждый раз, как хочу говорить об Уилсоне, – писал он. – Мне кажется, что я никогда не встречал такой чудной, цельной личности. Чем теснее я с ним сближаюсь, тем больше нахожу в нем, чему удивляться. Каждое его качество такое солидное, надежное. В любой, самой сложной ситуации он безусловно проявит себя как человек дельный, разумный и практический, в высшей степени добросовестный и, конечно, самоотверженный». Уилсон был именно таким, раз это утверждает Скотт, ибо Скотт знал людей; но в основном это относится и к самому Скотту. Я не знал человека прекраснее, чем тот, с которым познакомился по дневникам. Человечность, мужество, вера, упорство, а главное, скромность Скотта выделяют его среди остальных. Именно скромность придает неувядаемую красоту его предсмертному посланию, последним записям в дневнике и письмам. Письмо со словами соболезнования (чуть ли не извинения), которое он на пороге смерти пишет миссис Уилсон, жене человека, умирающего рядом с ним, вполне могло бы служить памятником Скотту. Лучшего быть не может. Он воздвиг памятник и другим погибшим доблестным джентльменам – Уилсону, Отсу, Боуэрсу, Эвансу. В дневнике он нарисовал их яркие образы, словно живые встают они с его страниц. Они также становятся нашими друзьями, их благородная смерть причиняет нам горе. И были, как я уже сказал, доблестные джентльмены, которые остались жить. Вы можете прочитать об их удивительной судьбе. Эти два тома представляют собой замечательный рассказ о мужестве. Сейчас я закончил их читать и отложил в сторону; но пока читал, несколько дней находился в обществе смельчаков… и каждый проведенный с ними час усиливал во мне чувство гордости погибшими и сознание собственного ничтожества».

Я привел такую обширную цитату из этой статьи, чтобы показать ту атмосферу преклонения, в которую мы окунулись по возвращении. Атмосфера эта, очень приятная сама по себе, конечно, еще не отражала научной значимости экспедиции, а ведь если экспедиция не приносит пользы науке, ей грош цена. Мы лучше, чем кто бы то ни было, знали, какие лишения и опасности перенесли, но знали также, что науке это безразлично; что для нее человек, совершивший самое ужасное путешествие, не становится от этого лучше; выжил он или погиб, никто и не вспомнит через сто лет, лишь был сохранились сделанные им записи и научные сборы.

Кроме «Последней экспедиции Р. Скотта» и «Антарктической одиссеи» Пристли в свет вышла книга «Со Скоттом: светлая сторона». Ее автор, физикогеограф главной партии Гриффит Тейлор, рассказывает о двух геологических походах под его началом и о жизни экспедиции на мысе Хат и мысе Эванс до февраля 1912 года. Книга дает полное представление о самой активной стороне нашей жизни и сообщает важные сведения о научной деятельности экспедиции.

Не могу удержаться от того, чтобы обратить внимание читателя – и тем заслужить его благодарность – на маленькую книжку «Пингвины Антарктики», принадлежащую перу Левика, хирурга из партии Кемпбелла. Она посвящена в основном пингвинам Адели. Почти целое лето провел автор посреди самой большой в мире пингвиньей колонии. Он описывает общественную жизнь пингвинов с неожиданным для нас юмором и с простотой, которой мог бы позавидовать не один детский писатель. Если вы считаете, что вам тяжело живется, и хотите хоть на время отвлечься, советую вам достать, выпросить или украсть эту книжечку и прочитать о том, как живут пингвины. В ней все чистая правда.

Первое английское издание под названием «Scott's Last Expedition» вышло в свет в 1913 году в двух томах. В первом опубликованы дневники самого начальника экспедиции, во втором – отчеты других участников. На русском языке дневник Р. Скотта переведен и опубликован 3. А. Рогозиной незадолго до революции в издательстве «Прометей» с некоторыми сокращениями. На титуле год издания не указан. Следующее издание в том же переводе осуществлено Всесоюзным Арктическим институтом в 1934 году с указанием «просмотренное и дополненное». Еще одно отечественное издание увидело свет в 1955 году в Географгизе под редакцией и со вступительной статьей Н. Я. Болотникова, причем В. А. Островский выполнил перевод опущенных в предшествующих изданиях кусков текста.

Дневник Скотта, найденный спасательной партией в 1913 году на месте гибели

Первое английское издание дневников (вверху) и советское издание 1955 года (внизу)

Итак, уже существует обширная литература об экспедиции, но связного рассказа о ней в целом нет. Будь Скотт жив, он бы написал такую книгу, взяв свой дневник всего лишь за основу. Как личный дневник Скотта он представляет больший интерес, чем любое другое сочинение. Но в нашей жизни дневник – один из немногих способов для человека разрядиться, поэтому в записях Скотта слишком большое место отведено одолевавшим его порой упадническим настроениям.

Мы видели, как важно, чтобы каждая экспедиция аккуратно записывала все сделанные ею нововведения, вес взятых вещей, методы работы. Мы видели, как Скотт заимствовал опыт исследователей Арктики, обобщенный Нансеном, и впервые применил его в санных походах по Антарктике. В «Путешествии на „Дисковери”» он подробно говорит о допущенных промахах, их исправлении, всякого рода усовершенствованиях. Приобретенные знания Шеклтон использовал в своей первой экспедиции, а Скотт во второй, оказавшейся для него последней. Эта экспедиция, по моему мнению, была снаряжена как никакая другая, если учесть, что она ставила перед собой двойную цель – и науку подвигнуть, и полюс покорить. Куда легче поставить все на одну карту, то есть подобрать снаряжение, найти нужных людей и подготовить их к выполнению одной единственной задачи, будь то завоевание полюса или безупречные научные наблюдения. Ни Скотт, ни его люди не хотели ограничиться только достижением полюса. Но игра стоила свеч, стоила героических усилий, и «мы рисковали и знали, что рискуем; все обернулось против нас, поэтому у нас нет оснований для жалоб…».[24]

Едва ли можно говорить, что Р. Скотт успешно использовал опыт Ф. Нансена. В 1888 году норвежец пересек Гренландию без собачьих упряжек, однако в экспедиции на «Фраме» 1893–1896 годах, а также в своем походе к полюсу вместе с Я. Юхансеном, он широко пользовался ими. Во всех случаях (за исключением похода с Дмитрием Гиревым к лагерю Одной тонны в феврале – марте 1912 года) к суждениям автора о собачьих упряжках следует относиться осторожно. Так или иначе непонимание роли собачьих упряжек в экспедиции Р. Скотта разделялось многими ее участниками.

Необходимо, крайне необходимо, чтобы система, не скажу безупречная, но во всяком случае доведенная такой дорогой ценой до высокой степени совершенства, стала в возможно более полном виде достоянием будущих полярных исследователей. Я хочу так построить мой рассказ, чтобы начальник какой-нибудь готовящейся экспедиции в Антарктику, может быть, даже не один, взяв в руки мою книгу, смог бы сказать: «Здесь есть данные, на основании которых я закажу нужные вещи на столько-то человек на такой-то срок; и здесь есть данные о том, как эти вещи использовались Скоттом, о его планах походов и их результатах, об усовершенствованиях, которые его партии внесли на месте или предложили внести в будущем. Я не согласен с тем-то и тем-то, но материалы книги послужат для меня основой, сберегут мне много месяцев подготовительной работы и вооружат сведениями, необходимыми для практической работы моих людей». Если благодаря этой книге путь грядущих поколений осветит свет из прошлого, значит, она написана не напрасно.

Но не только это побудило меня написать книгу. Когда в 1913 году я взялся составить официальный отчет об экспедиции для Антарктического комитета при условии предоставления мне полной свободы действий, мною руководило стремление прежде всего показать, какая была проделана работа; кто ее проделал; кому принадлежит заслуга ее выполнения; кто брал на себя ответственность; кто участвовал в изнурительных санных походах; кто командовал нами в тот последний, самый страшный год, когда две партии находились неизвестно где, и одному Богу было известно, как следует поступить; в тот самый год, когда, затянись наши испытания, люди бы несомненно сошли с ума. Соответствующих записей не существует, хотя, возможно, многие думают, что они велись. Но я, рядовой участник экспедиции, не облеченный большой ответственностью, часто терявший голову от страха, однако находившийся в самой гуще событий, я знаю все это.

К сожалению, мне никак не удавалось примирить свою исповедальную искренность со сглаженными формулировками официального отчета; я понял, что ставлю Антарктический комитет в затруднительное положение, из которого есть только один выход – забрать книгу из его рук; ибо стало ясно, что написанное мною совсем не то, чего ждут от комитета, даже если никто из его членов не станет отрицать ни одного моего слова. Надлежащий официальный отчет представляется нашему воображению в виде объемистого фолианта, точь-в-точь повторяющего другие научные отчеты, скрытые от глаз на пыльных полках музея: он должен изобиловать, говоря словами комитетских установлений, «сведениями о сроках стартов, продолжительности походов, условиях на почве, погоде», не очень полезными для будущих исследователей Антарктики и не облегчающими душу автора. Я не мог сказать, что удовлетворил требованиям Комитета, поэтому решил взвалить все бремя ответственности на свои плечи. Тем не менее сведения, предоставленные мне Комитетом, по достоверности не уступают тем, что обычно фигурируют в составленном по всей форме официальном отчете, и только некоторым сюжетам я старался придать возможно более личный характер, чтобы мои слова не звучали незаслуженно авторитетно и чтобы Комитет не нес за них ни малейшей ответственности.

Вряд ли нужно объяснять, что книга выходит в свет с девятилетним опозданием из-за войны.[25] Не успел я оправиться от перенапряжения всех сил в экспедиции, как очутился во Фландрии в составе броневых подразделений. В одном отношении война походит на Антарктику: пока остаются силы, здесь не уйти с поля боя раньше остальных, не покрыв себя бесчестием. Я вернулся домой совершенным инвалидом, и книге пришлось подождать.

Из Англии в Южную Африку

Распрощайся же с нимфами на берегу,

Утешь их, стенающих о возвращеньи,

И хоть ты не вернешься, скажи: приду…

Энеида

Начало экспедиции. Команда. Корабельная жизнь. На необитаемом острове

Скотт любил говорить, что самая трудная часть экспедиции – подготовка к ней. 15 июня 1910 года он безусловно со вздохом облегчения наблюдал за тем, как «Терра-Нова» выходит из Кардиффа в Атлантический океан. Кардифф устроил нам восторженные проводы, и Скотт обещал возвратиться в Англию также через этот порт. 14 июня 1913 года, ровно через три года, Пеннелл привел сюда «Терра-Нову» из Новой Зеландии и списал команду на берег.

С самого начала на борту установилась очень приятная непринужденная атмосфера, и тем, кому посчастливилось вести в Новую Зеландию наше парусно-паровое судно, это плавание представляется, наверное, счастливейшим периодом экспедиции, хотя все мы пять месяцев терпели большие неудобства и гнули спины с утра до вечера. Для некоторых из нас с плаванием, трехнедельным прохождением паковых льдов на пути к югу и робинзоновской жизнью на мысе Хат связаны одни из лучших воспоминаний об экспедиции.

Скотт придавал большое значение тому, чтобы участники экспедиции по возможности добирались до места назначения на «Терра-Нове». Не исключено, что он приказал побольше загружать нас тяжелой работой – это бесспорно был лучший способ проверить нас в деле. Всех нас – офицеров, научный штат, судовой экипаж и т. д. – он выбрал из восьми тысяч добровольцев.

От команды обычного торгового судна мы резко отличались и своим составом, и принципами работы. Судовые офицеры состояли на службе в военном флоте, как и матросы. В научный штат экспедиции входили, помимо остальных, врач, который не был военным хирургом, но зато занимался и наукой, и двое «способных помощников», как в шутку говаривал Скотт, – Отс и я. В целом научный штат экспедиции насчитывал двенадцать человек, но из них только шестеро находились на борту, остальные должны были присоединиться к нам в Литтелтоне, Новая Зеландия, откуда предстояло сделать последний бросок к югу. Группу ученых, находившихся на борту, возглавлял Уилсон, выступавший один в ролях и специалиста по зоологии позвоночных, и врача, и художника, и, как станет ясно из дальнейшего, верного друга. Командовал судном лейтенант Эванс, а старпомом был Кемпбелл. Между судовыми офицерами, как положено, немедленно распределили вахты. Команду разделили на вахты правого и левого бортов, с обязанностями, обычными для парусников со вспомогательной паровой машиной. Экспедиционный состав не был расписан по определенным работам. Уж не знаю, как сложилась эта традиция, но фактически все работы выполняли на добровольных началах. Считалось само собой разумеющимся, что каждый, кто может в данный момент оторваться от своего дела, откликается на просьбу сделать то-то и то-то, но исключительно по собственному желанию: Кто хочет спустить паруса? Работать с углем? Перенести грузы в другое место? Качать помпу? Покрасить, ободрать краску? Призывы раздавались постоянно, иногда ежечасно, днем и ночью, – и не было случая, чтобы на них не откликнулись охотно. Причем так вели себя не только ученые, но и судовые офицеры, свободные от вахты. Не было на борту офицера, который бы не штивал до тошноты уголь, но я не слышал ни одной жалобы. При такой системе очень скоро выделяются наиболее усердные работяги, и на них – увы! – ложится чрезмерная нагрузка. При этом и офицеры, и ученые должны заниматься своими непосредственными делами, чудом находя на все время.

На первых порах после выхода в море тяжелой работы было так много, что мы очень скоро выдыхались. Тогда-то я впервые заметил, каким тактом наделен Уилсон, как быстро он вникает в разные мелочи, от которых зависит очень многое. В то же время его трудолюбие было примером для всех. Такой же работоспособностью обладал и Пеннелл.

Через восемь дней, 23 июня, около 4 часов пополудни, мы пришвартовались в порту Фуншал на Мадейре. Судно уже шло под парусами и машиной, палуба была надраена, где надо – покрашено, и «Терра-Нова» с полным грузом имела вполне пристойный аккуратный вид. Уже были проведены некоторые научные работы, в частности траление и магнитные наблюдения. Но даже тогда, в самом начале пути, мы по многу часов работали с помпами, и ни у кого не оставалось сомнений, что они станут нашим постоянным кошмаром.

На Мадейре, как и повсюду, нам щедро предоставили все необходимое. Рано утром 26 июня, после того как Пеннелл в течение нескольких часов производил магнитные наблюдения, мы снялись с якоря.

Двадцать девятого июня (в полдень мы находились на 27°10' с. ш., 20°21' з. д.) я с полным правом записал в дневник: «Две недели как мы в плавании, а если заглянуть в кают-компанию, можно подумать, что прошло не меньше года ».

Покидая Англию, мы почти все были едва знакомы, но офицеры и команда сразу же принялись за дело, а при таком тесном общении люди очень скоро или притираются друг к другу или ссорятся навеки. Давайте заглянем в каюты вокруг небольшой кают-компании в кормовой части. Первая слева принадлежит Скотту и лейтенанту Эвансу, но Скотта пока нет на борту, и его место занимает Уилсон. В соседней с ними каюте – Дрэйк, секретарь. По правому борту размещаются Отс, Аткинсон и Левик – последние двое врачи, по левому – Кемпбелл и штурман Пеннелл. Рядом с ними вахтенные начальники Ренник и Боуэрс, который только что вернулся из Персидского залива. В следующей каюте обосновались метеоролог Симпсон, работавший до этого в Шимле, специалисты по морской биологии Нельсон и Лилли. Замыкает ряд «детская» – в ней, естественно, живут самые молодые, а следовательно, самые благовоспитанные: Райт – физик и химик, норвежец Гран – инструктор по лыжам и я – помощник Уилсона и младший зоолог. Таковы наши специальности, хотя в многообразии выполняемых всеми работ теряются узкопрофессиональные обязанности каждого.

Характеры выявились уже в первые дни. Уилсон, знающий, кажется, все обо всем, и о важном и о пустяках, всегда готов прийти на помощь, исполнен сочувствия и понимания, направо и налево дает дельные советы, трудится без устали, самоотвержен до предела. Пеннелл умудряется весь день напролет сохранять прекрасное расположение духа, и когда берет высоту светила, и когда несет свою вахту на капитанском мостике, и когда, сменившись, остается, полный энергии, на палубе и выполняет любую черную работу, а вдобавок еще часами ведет магнитные наблюдения, что вовсе не входит в его служебные обязанности. Боуэрс, как выясняется, лучший моряк на борту – он точно знает, что где лежит и что находится в том или ином ящике либо тюке; ему не страшны ни холод, ни жара. Симпсон – бесспорно серьезный ученый, увлеченный своим делом; ему много и бескорыстно помогает Райт, но и в корабельных работах он тоже всегда в числе первых. Отс и Аткинсон обычно держатся вместе, работа так и кипит в их руках.

Отвечавший за судно Эванс – впредь я буду называть его лейтенантом Эвансом, чтобы не путать со старшиной Эвансом, – много сделал для того, чтобы сплотить сырой материал в ядро, способное без трений выдержать тяготы почти трехлетнего пребывания в узком, изолированном от остального мира обществе. Его правая рука – Виктор Кемпбелл, старший помощник, чаще всего его называют просто «старпом», успешно поддерживает на судне порядок и дисциплину. Я очень боялся Кемпбелла.

Сам Скотт из-за дел, связанных с экспедицией, не мог плыть в Новую Зеландию на «Терра-Нове», но поднялся на борт в Саймонсбее, откуда мы взяли курс на Мельбурн.

С Мадейры до мыса Доброй Надежды сначала шли спокойно. Вскоре вступили в полосу жаркой погоды, и по ночам каждый доступный кусочек палубы использовался в качестве спального места. Наиболее привередливые развешивали подвесные койки, но большинство располагались на любом свободном пространстве, скажем, на крыше холодильника, где им не мешал бегучий такелаж,[26] и спали, завернувшись в одеяла. Пока мы шли под ветром на парусах, можно было купаться утром прямо за бортом, но при работающей машине приходилось довольствоваться обливанием из шланга. Впрочем, многим это даже пришлось по душе, особенно после того как за купающимся Боуэрсом погналась акула.

Рано утром палуба неизменно представляла собой интересное зрелище. На часах еще нет шести, а уже всех свистают наверх, к помпам, так как наше судно сильно течет. Оно считается сухим, когда в льялах[27] воды на 25 сантиметров, а перед откачкой футшток обычно показывает более полуметра. Через час-полтора работы с помпами судно в общем доходит до состояния сухого, с нас же, наоборот, течет в три ручья. Как только вахтенный офицер отдает команду «Стоп качать!», все поспешно сдирают с себя одежду и кидаются к борту за водой, но попробуй достань ее на ходу корабля маленьким ведерком на лине! Сначала ничего не получается, и эти напрасные усилия были бы забавны, если бы не всевидящее око старпома с капитанского мостика. Попробуйте, читатель, при случае таким манером набрать воды, особенно при высокой волне; вы и воды не получите, и очень скоро останетесь без ведра. Бедного старпома огорчала потеря ведер. На первых порах всем приходилось туго: штивали уголь, брали рифы и убирали паруса на реях, занимались такелажными работами на палубе и в то же время вели магнитные и метеорологические наблюдения, ловили сетью морских животных, препарировали их для коллекций и т. д. Нагрузка почти не менялась на протяжении всего плавания, длившегося около пяти месяцев, только укладка грузов и окрасочные работы под конец требовали меньше времени, чем в первые недели. 1 июля нас перегнало единственное, если мне не изменяет память, виденное нами судно – барк «Инверклайд», направлявшийся из Глазго в Буэнос-Айрес. День был жаркий, тихий, море гладкое, словно стеклышко, и барк, шедший на всех парусах, походил, как заметил Уилсон, «на нарисованный корабль в нарисованном океане».

Два дня спустя, находясь к северу от островов Зеленого Мыса (22°28' с. ш., 23°5' з. д.), мы вошли в полосу северо-восточного пассата. Было воскресенье, на корабле производилась генеральная уборка, первая после выхода в море. За один день мы перешли из чистых прозрачных голубых вод в мутные темно-зеленые. Предполагают, что столь разительное изменение цвета моря, наблюдавшееся почти в тех же местах экспедицией на «Дисковери», вызвано огромным скоплением пелагической фауны – планктона. Планктон дрейфует по поверхности океана, в отличие от нектона, который плывет под ней. «Терра-Нова» была оснащена сетями с очень мелкими ячейками для сбора этих крохотных обитателей открытого моря вместе с водорослями – мельчайшими растительными организмами, которые служат планктону обильным кормом. Планктонные сети можно опускать на полном ходу судна, и мы не ленились брать пробы.

Пятое июля преподнесло нам неприятный сюрприз. В 10.30 утра вдруг раздался звон судового колокола, а вслед за ним команда: «Занять места по пожарной тревоге!» Два огнетушителя «Минимакс» быстро справились с огнем – он вспыхнул в лазарете от зажженной лампы, опрокинутой качкой. Вскоре о нем напоминали лишь подпаленные бумаги, сильный смрад и большие лужи на полу, но мы поняли, как опасен пожар на такой старой деревянной посудине, и с тех пор вели себя осторожнее.

В таком путешествии природа выступает в своем наиболее привлекательном обличье, а тут еще рядом был человек, как свои пять пальцев знающий китов, дельфинов, морских свиней, рыб, птиц, паразитов, планктон, радий и многое другое, что мы наблюдали в микроскоп или бинокль. Нельсон поймал португальского военного кораблика (Arethusa), проплывавшего под кормовым подзором у самого борта. Эти животные распространены очень широко, но понять, насколько они красивы, способен лишь тот, кто имел случай наблюдать, как они, только что извлеченные из морской пучины, носятся в большом стеклянном резервуаре, сверкая всеми своими красками. Португальский кораблик отчаянно пытался выбраться из резервуара и норовил ужалить каждого, кто до него дотрагивался. Уилсон его зарисовал.

С первой до последней минуты плавания изучение жизни в любых ее проявлениях увлекало всех на борту. А когда мы встали у антарктических берегов, каждого участника экспедиции интересовало все, что может существовать на окраинах этого огромного бесплодного континента. Не только офицеры львиную долю времени, свободного от обязательных служебных и научных занятий, тратили на то, что помогали зоологам вести наблюдения, но и матросы многое сделали для сбора и обработки доставленных экспедицией образцов. Некоторые, например, научились прекрасно набивать чучела птиц.

Бывало даже, что то и дело раздававшиеся восторженные крики «Кит, кит!» или «Новая птица!», «Дельфины!» вызывали у зоолога, поглощавшего в это время обед, куда меньший восторг, чем у натуралистов-любителей. Надо сказать, что благоприятные условия для наблюдений за жизнью морских птиц, китов, дельфинов и иных форм жизни в море, даже тех сравнительно малочисленных, что видны на его поверхности, складываются нечасто. Современный лайнер движется слишком стремительно, он, в отличие от «Терра-Новы», не успевает привлечь к себе живые существа, а если и привлекает, то, едва показавшись, они тут же исчезают. Тем, кто хочет изучать жизнь моря – а она ждет своих исследователей, – я бы советовал путешествовать на грузовых пароходах или, еще лучше, на парусниках.

У носа корабля постоянно резвились дельфины, словно приглашая разглядеть их как следует. Часто в поле зрения появлялись киты, иногда они даже следовали за кораблем, как и сотни морских птиц – буревестников, морских качурок, альбатросов. Офицеры с начала и до конца рейса вели специальный судовой журнал, ставший убедительным свидетельством их страстной увлеченности наблюдениями за жизнью моря. Ежечасно они заносили туда сведения о том, каких животных в каком количестве заметили, подробнейшим образом описывали их характерные приметы и особенности поведения. Будем надеяться, что лица, занятые обработкой материалов экспедиции, не обойдут вниманием эти записи, делавшиеся с таким тщанием, подчас в очень трудных погодных и навигационных условиях. Журнал был в основном детищем Пеннелла, неутомимого и точного наблюдателя, но помогали ему многие.

Примерно 7 июля мы вышли из северо-восточного пассата и попали в экваториальную штилевую полосу. В целом на погоду грех было жаловаться: до Южного Тринидада нам не досаждали ни бури, ни сильное волнение, и поскольку считается, что на старом судне без современной вентиляции в тропиках не может не быть душно, спали мы, да и вообще жили, преимущественно на палубе. Если же ночью начинался дождь – а дожди в этом районе не редкость, – между закутанными фигурами разгорался спор: что лучше – мокнуть под дождем наверху или потеть от жары внизу. И если дождь упорствовал, сонные, немного раздраженные люди с охапками пропитанных влагой спальных принадлежностей старались протиснуться по узкому трапу в кают-компанию. Между тем в такую погоду, когда нет палящего зноя, судно с толстой деревянной обшивкой сохраняет внутри приятную прохладу.

Вот от чего мы действительно страдали, так это от недостатка пресной воды. Мыться ею считалось непозволительной роскошью – разрешалось только брать один стакан для бритья. Что за беда, скажете вы, когда кругом сколько угодно морской воды? Верно, конечно, если только не приходится делать очень грязную работу. Некоторые же из наших офицеров чуть не каждый день возились с углем и могли на собственной шкуре убедиться, что никакое количество холодной морской воды, даже с так называемым морским мылом, не в состоянии смыть угольную пыль. Выход был один – войти в сговор с кочегарами и выпросить немного воды из котлов.

Поэтому, может быть, не совсем бескорыстно кое-кто из нас при прохождении тропиков добровольно вызывался в утреннюю, да и в дневную вахту подменять занемогших кочегаров. Через какое-то время каждый убеждался, что, только привыкнув и овладев приемами работы, можно выстоять смену в кочегарке. Дело в том, что на корабле не было принудительной тяги или современных вентиляционных устройств, и адское требовалось терпение, чтобы провести четыре часа у огнедышащей печи, какой становилась в тропиках кочегарка «Терра-Новы», – спасал только сильный ветер, когда он задувал в единственную вентиляционную трубу, – а труд при этом каторжный; кидать уголь в топку раз за разом – детская игра по сравнению с работой «понедельником» – увесистым инструментом, которым разбивают шлак и сгребают уголь для придания пламени определенной формы. Котлы были цилиндрические, морские, топки – двух метров в длину, метра в ширину, задняя стенка немного ниже передней. Пламя должно было иметь форму клина высотою около 23 сантиметров сзади и около 15 перед входным отверстием. Следовало поддерживать давление между отметками 70 и 80, но для этого надо было потрудиться. И мы трудились.

Выпадали, однако, и неприятные дни – при неослабной жаре дождь лил как из ведра, и все промокало насквозь и на палубе, и внизу. Зато мы запасались пресной водой. Наполняли все ведра, матросы раздевались догола и бегали по палубе или же устраивались под световым люком между лабораториями и кают-компанией и в лившейся из люка струе стирали невероятно грязную одежду. Как мы ни старались законопатить все щели, вода протекала на койки. Спать под непрекращающейся капелью было истинной мукой. Эти влажные жаркие дни раздражали больше, чем впоследствии месяцы тоже дождливой, сырой, но более прохладной погоды. Однако к чести экспедиции должен сказать, что и тогда между нами не возникло трений, хотя тесно было как сельдям в бочке.

Опишу типичный день, 12 июля (4°57' с. ш., 22°4' з. д.). После очень жаркой дождливой ночи налетает шквал – как раз когда мы завтракаем, – мы поднимаемся наверх и до 9.30 утра ставим паруса. Затем, примостившись под струйками воды на палубе, до полудня стираем, но тут ветер стихает, хотя дождь не прекращается. Убираем паруса, мокрые, тяжелые, – весьма неприятное занятие. Но вот оно позади. Принимаемся за грузы, перебрасываем уголь – и так до 7 часов вечера. После ужина с наслаждением ложимся спать.

Пятнадцатого июля (0°40' с. ш., 21°56' з. д.) пересекли экватор со всей подобающей случаю торжественностью. В 1.15 пополудни появился Нептун в лице старшины Эванса и повелел остановить судно. Его сопровождала пестрая свита, церемониальным маршем прошествовавшая на полуют, где их встретил лейтенант Эванс. Его супруга (Браунинг), врач (Пэтон), цирюльник (Читем), два полисмена и четыре медведя – двое из них Аткинсон и Отс – окружили его, а судейский (Аботт) зачитал обращение к капитану, после чего все направились к купели – наполненному водой парусу, подвешенному по правому борту на срезе полуюта.

Первой жертвой пал Нельсон. После того как он ответил на вопросы, врач осмотрел его, заставил принять пилюли и микстуру и передал в руки цирюльника, тот намылил его черной пастой из сажи, муки и воды и побрил огромной деревянной бритвой. Затем полисмены потащили несчастного в купель, где уже поджидали медведи. Нельсон исхитрился в последний момент схватить и увлечь за собой цирюльника.

За ним последовали Райт, Лилли, Симпсон, Левик и еще человек шесть матросов. Под конец схватили норвежца Грана, впервые пересекавшего экватор на английском корабле. Но он перебросил врача, пытавшегося попотчевать его пилюлями, через голову в купель, не дал намылить себя как следует, а от бритья цирюльник, уже побывавший в воде, и сам отказался; кое-как Грана окунули и решили, что лучше с ним не связываться.

Участники процессии выстроились в ряд, и Нептун выдал свидетельства тем, кто прошел крещение. Вечером праздник завершился импровизированным концертом.

Такие концерты происходили очень часто. Участники экспедиции обожали петь, хотя петь почти никто не умел. В те дни после ужина обычно не вставали сразу из-за стола, а каждый по очереди исполнял какую-нибудь песенку. Если он не знал ни одной, то должен был сочинить стишок. Если и этого не мог, то вносил штраф в винный фонд – мы намеревались истратить его в Кейптауне и оживленно обсуждали, на что именно. Иногда вместо пения играли в самые что ни на есть детские игры, одна из них, смешившая всех до слез, сильно способствовала пополнению винного фонда.

Как это обычно бывает, некоторые песенки становились особенно популярными. Одну из них Кемпбелл, вечный труженик, устанавливавший весь распорядок жизни на корабле, наверное, не забудет вовек. Уж не знаю, кто первым завел: «Работают все, кроме папаши, несчастного старикашки», – но наверняка это помнит Кемпбелл, единственный на борту отец семейства, с намечающейся, по общему убеждению, лысиной на макушке.

Мы начали готовиться к высадке на сушу – настоящему приключению на неизвестном необитаемом острове. Путь судов, шедших из Англии вокруг мыса Доброй Надежды, лежал к берегам Бразилии и проходил невдалеке от таинственного острова Южный Тринидад, расположенного в 1090 километрах восточнее Бразилии на 20°30' ю. ш. и 29°30' з. д.

«Терра-Нова» – трехмачтовый барк с четырьмя ярусами парусов и вспомогательной паровой машиной, водоизмещением 749 тонн. Построен в 1884 году на шотландских верфях для Компании Гудзонова залива. В 1894–1897 годах фрахтовался для экспедиции Фредерика Джэксона на Землю Франца-Иосифа, в 1902–1903 годах – для Национальной Антарктической экспедиции Р. Скотта. Судно Британской Антарктической экспедиции 1910–1913 годов, деятельность которой описана в настоящей книге. После 1913 года использовалась на зверобойном промысле у Ньюфаундленда. В разгар второй мировой войны в сентябре 1943 года «Терра-Нова» получила течь у юго-западных берегов Гренландии и затонула.

Остров этот труднодоступен из-за обрывистого скалистого берега и редко утихающей океанской зыби. Охотников посетить его поэтому мало, но и тех быстро выживают береговые крабы. Между тем для науки он представляет интерес и новыми видами, которые могут быть на нем обнаружены, и необычным поведением диких морских птиц, никогда не видавших людей, а потому непуганых. Еще до выхода из Англии было решено, что если мы будем проходить достаточно близко от острова, то попытаемся высадиться.

Речь идет об острове Триндади современных карт (не путать с крупным островом Тринидад вблизи устья реки Ориноко), расположенном почти в 1120 км от побережья Бразилии на 20° ю. ш. Столь значительное отклонение от кратчайших путей к западу связано с особенностями плаваний парусных судов в тропиках, в частности использованием пассатов для следования нужным направлением и преодоления штилевой экваториальной зоны. В целом выбор пути для плавания в Атлантике проходил на «Терра-Нове» строго с рекомендациями того времени.

Из прежних его посетителей следует упомянуть астронома Галлея, побывавшего здесь в 1700 году. В 1839 году на этой земле один день на пути в Антарктиду провел Джемс Росс, который высадился «в небольшой бухточке, находившейся немного севернее скалы Галлея – Найн-Пин, поскольку в других местах прибой был так силен, что попытка высадиться угрожала бы целости наших шлюпок». Росс также пишет, что, «как сообщает Хорсбург, «остров изобилует дикими свиньями и козами, одну козу мы видели. Имея в виду численность полезных живых существ, мы выпустили на берег петуха и двух кур; перемена обстановки, кажется, понравилась им, и я не сомневаюсь, что в столь уединенном месте и хорошем климате они быстро размножатся». Мы, однако, так и не увидели ни их потомков, ни свиней с козами»[7]. Вряд ли домашние птицы могли уцелеть по соседству с крабами. Но зато на нем в изобилии водятся дикие птицы. Они могут служить пищей потерпевшим кораблекрушение, и с этой же целью правительство устроило здесь продовольственный склад. Другим посетителем острова был Найт, рассказавший впоследствии в книге «Путешествие на «Алерте», как он искал зарытый здесь, по его убеждению, клад. Заходил сюда в 1901 году и Скотт на «Дисковери». Тогда был найден новый вид буревестника – вильсонова качурка, названная так в честь нашего «дяди Билла», который был зоологом в обеих экспедициях Скотта.

Итак, к вечеру 25 июля мы убрали паруса и встали на якорь в восьми километрах от Южного Тринидада, намереваясь тщательно обследовать этот остров сокровищ. Нам было приказано брать все, что попадется под руку, живое или мертвое, животное, растение или камень.

Назавтра в половине шестого утра мы медленно двинулись к неприступной с виду каменной стене, защищенной голыми скалами, торчащими прямо из воды, на наше счастье, сравнительно спокойной. Пока мы в поисках места для высадки шли вдоль берега, солнце стало подниматься за островом, возвышающимся на 600 метров, и на фоне розовеющего неба живописно выделялись острые зубцы скал.

Мы бросили якорь к югу от острова, и шлюпка заскользила по воде, разведывая побережье. Уилсон, не теряя времени, подстрелил несколько птиц для образцов, в том числе двух фрегатов. Матросы же увлеклись рыбной ловлей, благо рыбы было полно. Кроме того, мы стреляли в акул, окруживших корабль и еще до исхода дня заставивших нас поволноваться.

Шлюпка вернулась, отыскав пригодное для высадки место, и в 8.30 первые партии покинули борт. Место оказалось очень неудобным: на берег, круто обрывавшийся в воду, можно было попасть только по скалистому выступу, который отделился в результате выветривания от утеса справа от нас. К счастью, море было довольно спокойным, и всем удалось высадиться сухими и пронести в целости и сохранности ружья и все необходимое для сбора коллекций.

О Южном Тринидаде лучше всего рассказал Боуэрс в письме матери, которое я помещаю ниже. Но сначала приведу мои краткие заметки того времени, может быть, не лишенные интереса, так как они содержат сведения о другой части острова:

«Мы запрятали немного патронов, найденных Уилсоном птенца в пуху и яйцо крачки, и начали карабкаться вверх, на запад, кое-где отклоняясь от основного направления, чтобы обойти вершинки. Вышли к месту, откуда открывался вид на бухту Ист-Бей. Тут мы сделали первый привал, во время которого подстрелили несколько белогрудых буревестников (Oestrelata trinitatis) и одного черногрудого (Oestrelata arminjoniana). Отсюда прошли по скальному карнизу, где гнездились буревестники, и взяли два гнезда, принадлежавшие смешанным парам белогрудых и черногрудых буревестников. Одного Уилсон поймал руками, другого я вытащил из гнезда, и они не оказывали сопротивления и не торопились улетать. Прежде этих птиц относили к различным видам, но мы усомнились, правильно ли это: уж очень они похожи друг на друга.

Олуши и крачки вели себя совершенно необычно, как, впрочем, и все здешние живые существа. Стоило на какое-то время замереть в неподвижности – и крачки преспокойно усаживались нам на головы. Сидя на скалах, они подпускали к себе на расстояние метра. Нескольких олушей мы схватили голыми руками. Что же касается рыб, пойманных сегодня биологом, то все они могут довольно быстро передвигаться по суше. Во время посещения острова экспедицией «Дисковери» Уилсон видел, как рыба выползла из воды, схватила берегового краба, хотя тот находился в полуметре от нее, и вместе с ним нырнула обратно в море.

Крабы повсюду кишмя кишат – их тысячи; главные их враги скорее всего собственные сородичи, ведь они каннибалы.

После привала мы долго, до половины второго, карабкались вверх, уже на север, по скалам, сквозь заросли кустовых злаков. Наши усилия были вознаграждены – открылся обзор на обе стороны Южного Тринидада и маленькие островки Мартин-Вас в отдалении.

Нашли много птенцов и яиц качурки прямо на скалах, без гнезд, а Хупер принес двух птенцов олуши. Они еще не оперились, но даже в этом возрасте крупнее грача. При подъеме дальше стали попадаться окаменевшие деревья, которыми славится остров.

Подкрепившись – четыре-пять «капитанских галет» составили прекрасный ленч, – начали восхождение на вершину острова, возвышенность к западу от нас. Она была покрыта камнями и высоким и весьма густым колючим кустарником – на этом клочке больше растительности, чем на всем остальном острове. И, продираясь сквозь нее, мы все время перекликались, чтобы не потерять друг друга.

Встречалось множество древовидных папоротников, но низкорослых. На их верхушках спали олуши, нежились на солнце крабы. Крабов были мириады – в расселине между двумя скалами я насчитал их семь экземпляров.

На вершине отыскали тихое место, расположились поудобнее и решили, что не так уж плохо быть выброшенными на необитаемый остров. Кто мог подумать, что нас вот-вот постигнет участь потерпевших кораблекрушение, во всяком случае, на некоторое время.

Крабы окружили нас кольцом и разглядывали так пристально, словно ожидали, что через минуту-другую мы превратимся в падаль и они за нас примутся. Один огромный краб отделился от общего круга, приковылял к моим ногам и внимательно обследовал ботинки. Щипнул раз, другой, пробуя их на вкус, и, явно разочарованный, ретировался – можно было представить, что он в отвращении качает головой.

Помимо птиц и яиц собрали несколько пауков, очень крупных кузнечиков, мокриц, майских жуков, многоножек разной величины. Это место буквально кишело насекомыми. Должен оговориться: мы их распознавали в основном по внешнему виду, не думая о чисто научной классификации.

Спускались поспешно, иногда на всех четырех, и примерно на полдороге, как только далеко под нами показалось море, бьющееся о скалы, увидели, что поднялась волна. День клонился к вечеру, мы развили предельную скорость, опираясь о скалы ружьями.

Чем ниже мы спускались, тем грознее казалось волнение. Очевидно, это была зыбь, пришедшая издалека, и когда мы скатились на каменный склон между высокими утесами, у которого причалили, то обнаружили там всех высадившихся на остров, а лодки – вдалеке от него. Подойти вплотную им не давал прибой.

Тут на берег удалось забросить штормовой линь с буйком, Боуэрс влез на скалу и закрепил его. Мы сложили ружья и собранные образцы в кучу, как нам казалось, вне досягаемости волн, но два огромных вала подхватили нас в тот самый момент, когда метрах в десяти, не меньше, от их основания мы выбирали леер. Нас опрокинуло, ружья, образцы и одежда промокли совершенно.

Тогда мы перенесли вещи и трофеи еще дальше, в безопасное место, а сами по очереди, держась за леер, начали переправляться через линию прибоя. Работа эта – врагу не пожелаешь, но по-настоящему досталось только Хуперу. Он спустился с крутого склона, но не успел продвинуться между замыкавшими его с моря скалами, как волна откатилась. Следующая волна подхватила его и отбросила назад, и он выпустил из рук леер. Валы то надолго накрывали его с головой, то отступали, мы же в полной беспомощности только старались забросить к нему линь. К счастью, он сумел ухватиться за леер и пройти опасное место.

Когда мы подошли к берегу и увидели, как скверно все складывается, Уилсон уселся на камень и самым хладнокровным образом принялся грызть галету. Есть ему не хотелось, он пытался таким образом унять свое волнение.

Как странно, сказал он мне позднее по поводу случая с Хупером, что группа людей, которая видит, как человек борется за жизнь, но не в силах ему ничем помочь, может при этом сохранять спокойствие. На это, считает он, способентолько английский темперамент. Впоследствии, однако, обнаружилось, что, пока мы ожидали своей очереди плыть через прибой, и у меня, и у него был сердечный спазм».

А вот письмо Боуэрса:

«Воскресенье, 31 июля. Прошедшая неделя была так богата событиями, что я даже не знаю, с чего начать. Приближение к земле всегда связано для меня с ожиданием писем от вас, они делают особенно радостным прибытие в порт. Но странный необитаемый остров, на котором мы побывали, заставил меня забыть о почте до Кейптауна, вернее, до Саймонстауна. 25-го Кемпбелл и я с нока фор-реи увидели Южный Тринидад, а 26-го с утра пораньше мы встали на якорь в гладком, как стеклышко, море. Северо-восточные пассаты, поднимающие большую волну, ударялись в восточный берег, у западного же все было тихо, словно на запруде у мельницы. Мы подошли к нему очень близко, чтобы бросить якорь, – здесь почти сразу у острова очень глубоко, – прямо над нашими головами нависали скалы, горы уходили ввысь более чем на 500 метров. На месте нашей стоянки, в бухте Уэст-Бей, вода была настолько чистая, что на глубине 30 метров был прекрасно виден якорь. Тут же появились акулы и различные рыбы, прилетело несколько птиц. Лейтенант Эванс решил разведать берег, и мы с Отсом, Ренником и Аткинсоном сели с ним в шлюпку гребцами. Внимательно осмотрели места прежних высадок, но они нам не понравились – слишком каменистые и опасные. И хотя море напоминало мельничную запруду, всюду был прибой, правда не сильный. Наконец, мы выбрали совсем новое место – небольшую выемку в скалах.

Берег и здесь был сплошная скала, но в ней образовалось нечто вроде бухточки, тут-то мы и решили высаживаться. Мы вернулись на судно позавтракать и узнали, что в наше отсутствие Уилсон и Черри-Гаррард подстрелили несколько фрегатов и других птиц, которых подобрали с маленькой норвежской лодки – плашкоута. К слову сказать, Уилсон – специалист по птицам и собирает коллекцию для Британского музея.

Мы не мешкая высадили на сушу целый десант: Уилсона и Гаррарда с ружьями – стрелять птиц; Отса с собаками; Аткинсона также с небольшим ружьецом; Лилли – собирать растения и геологические образцы; Нельсона и Симпсона – наблюдать за морскими животными у берега, и т. д.; и наконец, последнюю, но не менее важную партию – энтомологическую, во главе с вашим покорным слугой и в составе Райта, а затем и Эванса в качестве ассистентов. Пеннелл присоединился к Уилсону, и «завоевание» острова началось. Не удивляйтесь, что я взял на себя сбор насекомых для экспедиции – у наших ученых столько работы, что они были рады-радешеньки спихнуть на меня мелких тварей. Аткинсон специалист по паразитам, эта наука называется гельминтологией, прежде я о ней не слышал. Он потрошит каждое убитое животное, а поскольку он еще и хирург, то ему это, наверное, интересно. На острове множество белых крачек. Они летают, словно привидения, и так доверчивы, что садились нам на шляпы. Гнезда у крачки нет, свое единственное яйцо она кладет прямо на скальные выступы, и с первого взгляда его не отличить от камней. По-моему, это средство защиты от береговых крабов, вы о них, наверное, слышали. Тринидадские крабы стали символом острова, и того, безусловно, заслуживают, ведь они заполонили его от берега моря до самой высокой вершины. И чем выше, тем они крупнее. Горы и долины усеяны валунами, весь остров (он имеет вулканическое происхождение) зарос жесткой травой, а с высоты 450 метров начинается область древовидных папоротников и субтропической растительности, простирающаяся чуть ли не до самых высоких районов. Куда ни глянь, везде высохшие деревья непонятного происхождения, хотя у Лилли много остроумных теорий на этот счет. Когда-то Южный Тринидад принадлежал нам, потом немцам, сейчас его хозяева бразильцы. Но из-за крабов никто не мог жить здесь постоянно. И не только люди, но и животные. По преданию, на Тринидаде закопал свои сокровища капитан Кидд, и лет пять назад парень по имени Найт шесть месяцев провел на острове с шахтерами из Ньюкасла в поисках клада. Он уже нашел было место, где пират зарыл золота на три четверти миллиона, но его накрыл оползень.

Крабы – чистое бедствие. Они пялятся на тебя из каждой щели, с каждого камушка. Их неподвижные вытаращенные глаза следят за каждым твоим движением, как бы говоря: «Только упади – мы не оплошаем». Лечь где-нибудь на острове и заснуть – равносильно самоубийству. Найт наверняка очистил какое-то пространство от крабов и принимал все меры предосторожности, иначе бы ему не выжить среди этих тварей, которые, стоит остановиться, впиваются в твои ботинки, при этом ни на минуту не спуская с тебя глаз. Одинокий человек, попав на остров, очень скоро свихнулся бы из-за того, что непрестанно чувствовал бы на себе их взоры, замечал бы, даже не видя их подчас, что они с отвратительным упорством следуют за ним по пятам. Эти желто-розовые существа, по-моему, самые гадкие после пауков божьи твари на земле. Что касается пауков [Боуэрс всегда их боялся], то мне, конечно, приходится их собирать наравне с насекомыми. Нечего и говорить, что я ловлю их сачком и никогда не прикасаюсь к ним руками. Раньше было известно только пять местных видов, я же нашел их пятнадцать, может, даже больше, но пятнадцать-то уж точно. Конечно, ловлю не я один, мне все помогают. Для науки важно еще и то, что я поймал мотылька, ранее не известного на острове, различных мух, муравьев и т. д. День вообще оказался очень удачным. Уилсон добыл десятки птиц, Лилли много растений и т. п. Но, возвратившись к месту высадки, мы к своему ужасу увидели, что с юга идет большая волна и на берег накатываются огромные валы. Около пяти часов вечера все собрались на берегу и с грустью взирали через бурлящую стену прибоя на шлюпку и плашкоут, находившиеся по другую его сторону. Мы поняли, во-первых, что ружья и собранные образцы взять не сможем – их оставим до следующего дня. Во-вторых, что больному, сошедшему на берег размять ноги, также не вернуться сегодня на борт; с ним в конце концов остался Аткинсон. Бухточка напоминала кипящий котел, а нам предстояло преодолеть ее вплавь. Мы втроем первыми кинулись в воду, забросили линь на плашкоут, а затем ухитрились поймать и доставить на берег конец, который нам кинули со шлюпки, – она стояла вдали на якоре. После этого я удерживал с помощью буксировочного конца плашкоут, а мои товарищи один за другим кидались в буруны и хватались за конец. В конечном итоге все благополучно, но без вещей, добрались до корабля, вымокшие, мягко выражаясь, и голодные как волки.

Во время моей ночной вахты с 12 до 4 утра прибой грохотал, а корабль бросало, словно щепку, из стороны в сторону. Мне казалось, что его вот-вот швырнет на берег. На самом деле ему, конечно, ничто не угрожало. Потом мы узнали, что Аткинсон и больной матрос провели кошмарную ночь. Их еда пропиталась соленой водой, вокруг всю ночь напролет сидели, не спуская с них глаз, крабьи белые крачки, которые при малейшем их движении подымали истошный крик. Это было ужасно – да мы и не ждали иного, – но, несмотря на это, я тоже предлагал остаться, и не я один. Грохот прибоя и холод окончательно их доконали. Утром Эванс, Ренник, Отс и я, с двумя матросами и Граном, пошли на шлюпке и плашкоуте спасать наших робинзонов. Сначала мы думали закинуть линь на зубец утеса, но быстро поняли, что это невозможно. Пришлось нам с Граном приблизиться по возможности на плашкоуте и отсюда бросить конец для наших вещей. Плашкоут, плоский как банка из-под сардин, оказался очень удобным в управлении. На нем можно дойти до самой верхушки прибойной волны – тебя лишь подкинет, как перышко и, если не терять хладнокровия и следить за волнением, никогда не разобьешься о скалы, потому что от них тебя относит откатывающийся от берега встречный могучий вал. И тем не менее…

Вот в минуту затишья мы оказываемся вблизи суши, но тут большая волна подбрасывает шлюпку, с нее раздается крик «Внимание!», и мы изо всех сил налегаем на весла, прочь от берега, если жизнь тебе дорога. Весьма азартное занятие! Первые брошенные нами концы унесло волнами, но затем мне, на сей раз в паре с Ренником, удалось на плашкоуте приблизиться, Аткинсон умудрился схватить конец и, подойдя к самой кромке прибоя, передать мне вещи. Я выгребал, но был все время начеку и только потому сумел спасти фотоаппараты и бинокли: сначала их подняло на 4 метра над скалами, а затем смыло обратно, и тут-то я их и подхватил. Но самой большой удачей дня было то, что в промежутке между двумя валами нашего больного успели спустить вниз, я выпрыгнул из лодки и, поддерживая ее за корму, подсадил его на свое место. В следующую минуту лодка взмыла вверх на гребне отступающей волны, матрос остался абсолютно сухим, меня же две секунды спустя другая волна обволокла пеной и погрузила во мрак. Накануне я дважды попадал в такой оборот, но на этот раз у меня в голове промелькнула мысль: «Обо что меня сейчас шваркнет головой?» – верно, потому, что поток нес меня, как пушинку. Выбросил он меня в 5 метрах над уровнем моря. Весь в ссадинах, я еле переводил дух, но уцепился ногтями за скалу и изо всех сил старался подтянуться как можно выше. Следующая волна, более высокая, достала меня, но смыть уже не смогла. Мы с Аткинсоном принялись сносить вниз оставленное снаряжение, а вместо меня на весла сел Эванс. Выждав промежуток между волнами, мы опрометью мчались к плашкоуту и закидывали в него несколько вещей. Винтовки и ружья я сбросил с высоты, и Эванс их поймал на лету, но, желая во что бы то ни стало спасти связку ботинок, брошенную Аткинсоном, отвлекся от весел и в следующий миг плашкоут пронесся над моей головой и в целости и сохранности повис мостиком на скалах, между которыми я вклинился. Эванс и Ренник успели вовремя выскочить из лодки, я же, когда следующая волна подняла плашкоут еще выше, поспешил выбраться из своей засады. Затем его подхватил новый могучий вал и потащил, полный воды, по скалам обратно в море, счастье еще, что ружья были засунуты под банку. Спасла наш плашкоут, вернее, то, что от него осталось, шлюпка, взявшая его на буксир; Гран и один из матросов пересели в него и налегли на весла, мы же, не найдя иного выхода, привязали оставшиеся вещи к буйкам и пустили по воле волн, в надежде что плашкоут их подберет.

Одежда, часы, гладкоствольные ружья, винтовки, патроны, убитые птицы, геологические образцы, корзина с ежой – все пропиталось соленой водой. А что намоставалось делать? Бросить все на произвол судьбы, как посоветовал бы любой при виде могучего наката волн на скалы, взметавших брызги на 10–12 метров? Нас то и дело сбивало с ног или накрывало с головой, и тогда мы отчаянно хватались за какой-нибудь утес или конец. Эванс первым поплыл к лодкам. Я же около получаса пытался спасти трос и лини, запутавшиеся между скал. Занятие – не соскучишься. Выждав затишье, я вбегал в воду и, стоя в маленьких волнах, тянул к себе концы, но, как только с лодки криком предупреждали о приближении больших валов, с резвостью зайца выскакивал на скалы. В итоге мне удалось спасти большую часть концов, хотя некоторые пришлось отрезать. Я их кидал на берег напротив плашкоута, Ренник, держа за один конец, другой бросал в море, а там уж их выбирали. У меня сорвало с ног и унесло коричневые теннисные туфли (старые), и я влез в чьи-то морские сапоги. Потом выяснилось, что они принадлежат Нельсону и, по счастливой случайности, в числе немногих были спасены. Плашкоут приблизился к берегу, Ренник вбежал в отступающую волну и поплыл к нему. Я покрепче завязал мою зеленую шляпу, которая, между прочим, оказалась весьма нужной, побежал за следующей волной, прорвался сквозь линию прибоя и успел ухватиться за плашкоут до того, как гигантский вал поднял на гребень его и меня. Однако мы были чуть выше обрушивающегося гребня, так что все обошлось, и после восьми часов купаний и холодных душей мы благополучно поднялись на борт, отделавшись несколькими царапинами, а ваш покорный слуга в прекрасном настроении.

Ночь мы стояли на якоре, а в четверг утром отправились дальше. Из юго-восточных пассатов мы почти сразу вышли, и пока что ветры мало нам благоприятствуют – направление их переменное между пассатами и западными ветрами. До нашей цели еще 4000 километров. Поэтому лейтенант Эванс решил держать курс прямо на Саймонстаун без захода на другие острова. Жаль, конечно, но, может, это и к лучшему, ведь у нас уже зима, и в это время года в районе островов Тристан-да-Кунья штормит сильнее всего. Я жду не дождусь Кейптауна, так хочется получить письмо, узнать, как вы там. Если не считать отсутствия вестей со стороны, жизнь на корабле как нельзя лучше. Мне она по душе, я радуюсь каждому дню пребывания здесь. Время летит быстро, как нигде, вам оно, наверное, кажется вечностью, нам же представляется стремительным ветром – так не похожи наши дни на те две недели, что я плыл домой из Индии».[28]

После возвращения плашкоута мы покинули Южный Тринидад. Зоологи занялись тем, что старались по возможности спасти шкурки добытых на острове птиц. Всю ночь препарировали они тушки. Если учесть, что те пролежали целые сутки, и не где-нибудь, а в тропиках, пропитались морской водой, когда же лодка перевернулась, просто плавали по морю, то результат был лучше, чем можно было ожидать. Но яйца и многое другое пропало. Поскольку, по нашим наблюдениям, черногрудый и белогрудый буревестники летают вместе и гнездятся смешанными парами, логично предположить, что прежняя классификация, относившая их к двум различным видам, нуждается в пересмотре.

Вскоре после ухода с Южного Тринидада мы впервые испытали сильную бортовую качку, оценили волнение в 8 баллов и впервые поняли, что «Терра-Нова» по своим мореходным качествам превосходит многие суда. Затем мы выдержали сильную волну в левый борт и вступили в море зеленого цвета.

Вот что Боуэрс писал домой:

«7 августа, воскресенье.

Теперь уже нет никакой надежды на то, что зайдем на острова Тристан-да-Кунья. Наконец-то мы идем на всех парусах, подгоняемые сильными западными ветрами[29], а накатывающие с юга валы вздымают корабль, как пробку, на свои гребни. Мы пережили сильный шторм и довольно бурное волнение, но теперь это все позади, хотя еще дует умеренный ветер и нас сопровождают стаи альбатросов, капских буревестников, капских голубков и других птиц. Они будут следовать за нами до самого дальнего Юга. Уилсон считает, что, так как на сороковых широтах преобладают западные ветры, эти птицы просто описывают вокруг света круг за кругом – через мыс Горн, Новую Зеландию и мыс Доброй Надежды. Нам представилась прекрасная возможность испытать судно в действии, так как мы сначала попали в штиль при качке на зыби до 35°, а затем – в сильный шторм при высокой волне. В обоих случаях оно вело себя хорошо, даже сверх ожиданий, по-моему, лучшего суденышка не сыскать. В отличие от «Лох-Торридона», который в непогоду всегда зачерпывал воду, наш корабль сух, как пробка, даже при большом волнении он не наполняется водой. Конечно, всякое деревянное судно уже само по себе обладает определенной плавучестью, и в этом наше не составляет исключения. Исключением являются его общие мореходные качества – а может, и скорость движения, – и с этой точки зрения более надежного, более крепкого корабля нет и не было на свете. Погода сейчас стоит прохладная, некоторые даже считают ее холодной. Я же пока прекрасно обхожусь хлопчатобумажной рубашкой и летними форменными брюками, хотя многие надели уже вещи из шотландской шерсти. Они есть почти у всех. И все похожи, хорошо, что ты мои пометила. У меня, как и у всех, достаточно личных вещей, может, даже больше, чем у остальных, а так как я к тому же сам по себе генератор тепла, то мне не страшен никакой холод. Кстати, Эванс и Уилсон очень хотят включить меня в западную партию, а Кемпбелл – в восточную, с ним вместе. Я не просился на берег, но мне нравится все, я готов выполнять любую работу. На самом деле всюду так интересно, что мне хочется быть сразу в трех местах – в восточной партии, западной и на корабле».

Восточным курсом

Вахта на судне. Все к помпам. Южная Африка. Физические исследования. Наблюдения за китами и морскими животными. «Ревущие сороковые». Телеграмма от Амундсена. Новая Зеландия – последняя остановка

– Без десяти четыре, сэр! – произносит матрос в плаще, с которого капает вода. Вахтенный офицер, а в иных случаях так называемый снотти,[30] пробуждается настолько, что в состоянии поинтересоваться:

– Ну как там?

– По нулям,[31] сэр, – и матрос выходит.

Разбуженный, все еще в полудреме, занимает более устойчивое положение на койке размером 180 сантиметров на 60 – это все его личные владения на корабле, – и среди грохота двигателей, звука винта и шума перекатывающихся плохо закрепленных предметов старается собраться с мыслями и понять, как лучше слезть с койки и не упасть и где искать свои сапоги и плащ. Если он спит в детской, что вполне реально, решить эту задачу не так просто, как кажется: в этой каюте, рассчитанной, если верить уведомлению на одной из балок, на четверых, помещаются шестеро ученых, или псевдоученых, и сверх того пианола. Они самые молодые из участников экспедиции, потому-то каюту и называют детской.

К сожалению, через детскую ведет проход из кают-компании в машинное отделение. От последнего ее отделяет лишь деревянная дверь, обладающая отвратительным свойством открываться и закрываться в такт качке корабля и под действием веса висящих на ней плащей, и поэтому в соответствии с накатом волн шум двигателей слышится то яснее, то глуше.

Если, однако, речь идет о вахтенном офицере, то задача упрощается, ибо он живет в меньшей каюте дальше по корме и делит ее всего с одним соседом.

Палубные швы проделали уже не одно путешествие и, кроме того, деформируются под тяжестью шлюпбалок и рубки, находящихся на полуюте, поэтому в непогоду с этой части палубы, всегда заливаемой волнами, вода просачивается вниз, то есть на верхние койки в наших каютах. Чтобы как можно меньше влаги попадало в койку, каждый изобретает и тщательно оберегает целую систему желобов, по которым вода, минуя наши головы, стекает на пол.

Так что полусонный офицер или ученый, если ему повезло, при пробуждении ступает в лужу на полу, а не вылезает из лужи в своей койке. Он нащупывает руками сапоги, напяливает плащ, клянет на чем свет стоит тесемки зюйдвестки, которые, не желая туго стягиваться вокруг шей, рвутся, и через открытую дверь пробирается в кают-компанию. Еще совсем темно – ведь солнце взойдет только через полтора часа, но в слабом свете раскачивающейся на весу керосиновой лампы его глазам предстает безрадостная картина раннего утра, особенно отвратительная, если его укачивает.

Скорее всего за ночь не одна волна частично просочилась вниз, и при каждом движении корабля с борта на борт по кают-компании проносится небольшой ручеек. Белая клеенка сползла со стола, вместе с ней по полу перекатываются грязные чашки из-под какао, пепельницы и другие предметы. Алюминиевые кружки, тарелки и кастрюли в буфетной кают-компании ударяются друг о друга с омерзительным перезвоном.

А винт непрестанно выводит свою песню: бух-бух-бух – пауза, бух-бух-бух – пауза, бух-бух-бух.

Выждав подходящий момент, вахтенный скользит по мокрому линолеуму к правому борту, откуда через штурманскую рубку на палубу ведет трап. Он бросает мимоходом взгляд на барограф в штурманской рубке, изо всех сил налегши на дверь, приоткрывает ее настолько, чтобы протиснуться в щель, и вырывается во мрак.

Ветер свистит в снастях, на палубе вода. Трудно сказать, идет ли дождь – что он в сравнении с брызгами, вздымаемыми ветром. Поднимаясь на капитанский мостик, не очень высокий, вахтенный старается разглядеть, какой стоит парус, и по возможности определить силу ветра.

Кемпбелл – он и есть офицер утренней вахты (с 4-х до 8-ми) – беседует с Боуэрсом, которого он сменяет. Узнает курс, последние показания патентованного лага Шероба, волочащегося за кормой, сведения о ветре – усиливается он, утихает или дует порывами и как действует на паруса и корабль. «Если идти как сейчас – все в порядке, а стоит только увеличить скорость, как судно начинает сотрясаться. Да, кстати, поднимите Пенелопу в 4.30…» Снотти Боуэрса – а это Отс – отпускает соленые шуточки, какими ни один настоящий мидшипмен не решился бы потчевать лейтенанта, и они оба уходят вниз. Снотти Кемпбелла, то есть я, появляется пять минут спустя, старательно делая вид, будто его задержало важное дело, а не койка. Тем временем офицер проводит перекличку и докладывает, что все на месте.

– Как насчет какао? – спрашивает Кемпбелл. Какао весьма полезная вещь в утреннюю вахту, и Гран, который до меня был у Кемпбелла снотти, говорил на своем пока что ломаном английском, как он рад тому, что я занял его место, потому что ему не нравится «быть жокеем» (он хотел сказать «лакеем»).

Итак, на повестке дня какао, и снотти отправляется в опасное путешествие по палубе в носовую часть, к кубрику. Если ему не повезет – по дороге волна окатит его с головы до ног. В кубрике, где греются, покуривая, вахтенные, он набирает горячей воды и благополучно доставляет ее в кают-компанию, вернее, в буфетную. Здесь он разводит какао и собирает нужное количество чистых кружек – если таковые имеются, ложки, сахар и галеты. Тщательно закрепив их на время перехода, по дороге заносит Уилсону его порцию – Уилсон каждый день встает в 4.30 утра, чтобы запечатлеть восход солнца, заняться научными зарисовками и наблюдением за птицами, летающими вокруг корабля. Затем возвращается на мостик, и горе ему, если он по дороге упадет: тогда начинай все сызнова.

Пеннелл, который спит под прокладочным столом на мостике, также получает какао и интересуется, есть ли звезды на небе. Если есть, он немедленно вскакивает, чтобы приступить к обсервации, а затем спускается вниз и записывает бесконечные ряды цифр, которые в конечном итоге составят результаты его магнитных наблюдений: магнитное наклонение, горизонтальное склонение и результирующая сила магнитной стрелки.

На судно обрушивается шквал. Два свистка вызывают вахту наружу, по командам «Стоять на брам-фалах!» и «К кливеру!» кто-то спешит к одному фалу, вахтенный снотти – к другому, остальные – на полубак и к кливеру. Кливер спускают; того, кто стоит на фор-брам-фалах на наветренной стороне камбуза, окатывают две большие волны, перехлестнувшие через поручни.

Но ему не до того, так как шквал усиливается, с мостика в мегафон звучит команда «Отдать брам-фалы!», и все его усилия направлены на то, чтобы отдать фал с нагеля и суметь уклониться от конца, скользящего через шкив при спуске брамселя.

Следующая команда – «Взять гитовы!», затем – «Всем свернуть фор– и грот-брамсель!» – и мы дружно поднимаемся на реи. К счастью, занимающийся рассвет уже окрасил море в серый цвет, и мы различаем очертания выбленочных узлов. Вечерней и ночной вахтам намного труднее – им приходится лазить по вантам в полной темноте. Поднимешься на рей, и ветер распинает тебя на нем. При команде «Убрать паруса!» Пеннелл всегда выходит из штурманской рубки и участвует в работе.

Благополучно свернув два мокрых паруса – хорошо еще что маленьких – и спустившись на палубу, люди видят, что ветер задувает с кормы и паруса следует снова поставить. После этого уже окончательно рассветает, и вахта сворачивает концы в бухты, как всегда перед мытьем палубы, в котором, впрочем, сегодня, кажется, нет особой надобности. Во всяком случае, можно обойтись без поливания из шланга, более чем достаточно произвести общую уборку и свернуть снасти.

Два наших стюарда – Хупер, который высадится с главной партией, и Нил, который останется на корабле, – встают в шесть часов и поднимают подкрепления для ежедневной процедуры откачки воды, и вскоре кают-компания оглашается страшным шумом. «Встань и улыбнись, встань и улыбнись, ножку покажи, ножку покажи!» (Эта песенка – пережиток тех стародавних времен, когда моряки уходили в плавание со своими женами). «Подъем, мистер Нельсон, уже семь часов. Все к помпам!»

С первого до последнего дня рейса мы, спасибо помпам, прекрасно разминались, что не мешало нам поносить их почем зря. Любое деревянное судно протекает, но «Терра-Нова» даже в штиль пропускала поразительно много воды, и причины течи удалось установить лишь в Новой Зеландии, в Литтелтоне, где корабль поставили в сухой док и передний отсек заполнили водой.

Работа команды на помпах во время шторма

Здесь и далее употреблены следующие морские термины: фалы – снасти для поднятия реев, к которым крепятся паруса; брам-фалы поднимают реи парусов III яруса – брамселей; приставка «фор-» для снастей бегучего (то есть подвижного) такелажа означает принадлежность к фок-мачте (то есть передней мачте), «грота-» – принадлежность к грот-мачте (средней мачте); фок – нижний парус на фок-мачте, грот – нижний парус на грот-мачте; марсели – паруса II яруса; кливер – передний косой треугольный парус; ванты – снасти стоячего (то есть неподвижного) такелажа для крепления мачт с бортов; ахтерлюк – кормовой люк; фор-бом-брам-рей – четвертый по высоте рей на фок-мачте; грот-бом-брам-рей – четвертый по высоте рей на грот-мачте; риф-сезень – короткий конец на парусе для взятия рифов с целью уменьшения площади паруса; грот-бом-брамсель – парус IV яруса на грот-мачте, грот-брамсель – соответственно III яруса; брам-стеньга – продолжающее мачту рангоутное дерево, третье по счету от палубы, служит опорой для брам-рея, который в свою очередь поднимается или опускается на брам-фалах; грот-марса-рей – второй рей грот-мачты; фальстем – внутренняя часть штевня у деревянных судов.

Пока что надо было держать трюмы по возможности сухими, а этому отнюдь не способствовали сорок галлонов керосина, которые после ухода с Южного Тринидада в непогоду пролились в льяла. Как выяснилось впоследствии, кто-то из грузчиков – сколько ни ругай их, все мало – неплотно пригнал к пазам доски трюмного настила – пайола. В результате угольная пыль и кусочки угля, хранившегося в этом трюме, оказались в соседних льялах. Сорок галлонов керосина довершили несчастье – насосы засорялись все больше, и в конце концов пришлось призвать на помощь плотника Дэвиса, чтобы он разобрал их и удалил мешающие работе промасленные комья. Качать иногда приходилось почти до восьми утра, а потом снова вечером; но выпадали и такие дни, когда каждая вахта бралась за помпы. Зато как мы накачали мышцы!

Помпы размещались в средней части судна, сразу за грот-мачтой, и шланги, проходившие в шахте, примыкающей к ахтерлюку, вели в трюмы, где обычно хранились уголь и брикетное топливо. Их сливное отверстие открывалось на расстоянии одного фута над палубой, поршни приводились в движение двумя горизонтальными рукоятками – с помощью подобных наматывается на барабан ведро в деревенских колодцах. Увы, эту часть главной палубы, перед самым входом на полуют, больше всего заливает волнами, и при волнении стоящим у помп не позавидуешь. При сильных северных штормах люди, пытавшиеся работать на помпах, стояли по пояс в воде, да и сами помпы скрывались под слоем воды в несколько метров.

На пути из Англии в Кейптаун короткие рукоятки представляли большое неудобство. Качать надо было много, и было кому качать, людей хватало, но из-за малой длины рукояток за каждую могло взяться не больше четырех человек. К тому же при сильной качке они были ненадежной опорой, и всякий раз, как набегала большая волна, приходилось бросать помпы и покрепче держаться, чтобы не очутиться в сточном желобе.

В Кейптауне было сделано важное усовершенствование: рукоятки удлинили, рычаги вывели на палубу, их наружный конец поворачивался в гнезде под поручнями. Теперь за рукоятки могли надежно держаться четырнадцать человек, и работа с помпами из муки мученической превратилась чуть ли не в приятное и совсем не скучное упражнение.

Периодически в льяла опускали на веревке футшток, и по высоте его мокрой после подъема части определяли уровень воды. При 30 сантиметрах корабль считался практически сухим, и подвахтенные могли располагать собой – идти мыться и завтракать.

Тем временем вахтенные занимались такелажем и парусами. Если же судно шло еще и под паром, то по двум желобам поднимали на палубу содержимое зольников у топок и сбрасывали в море.

Склянки бьют восемь раз (значит, 8 часов), и два стюарда бегут по палубе, стараясь в целости доставить завтрак из кубрика в кают-компанию. Несколько офицеров, раздевшись, обливаются на палубе морской водой: так как мы идем только под парусами – пара нет, а следовательно, нет и воды в шланге. Офицеры ночной вахты и их снотти слезают с коек, кают-компания оживляется, то и дело слышатся замечания вроде: «Передай джем, Мэри», «Только после вас», «Подвиньте, пожалуйста, масло» и т. д. К завтраку мало кто не приходит в себя.

Ренник спешит покончить с едой, чтобы сменить на мостике Кемпбелла. В это время заносятся в судовой журнал ежечасные и четырехчасовые данные – сила ветра, волнение, показания барометра и другие параметры, которые полагается записывать, в том числе пройденное расстояние, фиксируемое лаглинем (сколько раз я забывал делать эти записи в положенное время и вносил их позднее, исходя из предположений).

Утренняя вахта закончилась.

Вдруг откуда-то из средней части судна доносится вопль: «Так держать!» Человеку непосвященному впору испугаться, не случилось ли чего, но для нас это дело привычное. Рулевой отвечает: «Есть так держать, сэр!» – а все сидящие за столом орут во всю глотку: «Раз, два, три, есть так держать!» Виной всему этому шуму Пеннелл. История такова.

Пеннелл у нас штурман, главный же компас находится на крыше холодильника – только там он достаточно удален от железа. Между тем рулевой держит курс по компасу, установленному перед штурвалом. В силу многих обстоятельств компасы в каждый данный момент показывают разные значения, причем главный более точен.

Время от времени Пеннелл или вахтенный офицер приказывают рулевому приготовиться к команде «Так держать!» и отправляются к главному компасу снимать показания. Предположим, что судну надлежит следовать курсом зюйд-ост[32] 40°. Лайнер при отсутствии сильного ветра или волнения почти точно держался бы этого направления. Иное дело старушка «Терра-Нова». Даже при хорошем рулевом картушка компаса значительно отклоняется то в одну, то в другую сторону от отметки зюйд-ост 40°. Но если она на миг замирает на точном курсе, Пеннелл выкрикивает: «Так держать!» Рулевой считывает по картушке компаса, скажем, зюйд-ост 47°, и таким образом узнает, какой цифрой ему следует руководствоваться.

Мы так привыкли к частым пронзительным выкрикам Пеннелла, что эти немузыкальные звуки, раздававшиеся над головой, даже подбадривали нас и помогали работать в бурю и ненастье.

Второго сентября в пятницу мы покинули Саймонсбей и легли курсом на восток. Предстояло пройти от мыса Доброй Надежды до Новой Зеландии, через знаменитые «ревущие сороковые», которые могут причинить массу неприятностей мореплавателю, а то и вовсе его погубить.

Южная Африка встретила нас гостеприимно. Адмирал, командовавший станцией,[33] начальство военно-морских доков и английских военных кораблей «Мьютини» и «Пандора» были более чем любезны. Они проделали на «Терра-Нове» многочисленные ремонтные работы и усовершенствования, причем силами воинских команд, так что наши люди после почти девятинедельного плавания могли наслаждаться пребыванием на берегу. Никогда не забуду, как я в первый раз влез в ванну и никак не мог с ней расстаться.

Здесь на борт поднялся ожидавший нас Скотт, а Уилсон, напротив, сошел и вперед нас отправился в Мельбурн – уладить кое-какие дела, в основном касающиеся тех участников экспедиции, которые присоединялись к нам в Новой Зеландии.

Один или двое из нас посетили Уинберг, хорошо известный Отсу – там он лежал во время англо-бурской войны с переломом ноги (результат столкновения с превосходящими силами противника, которым он оказывал упорное сопротивление, хотя все его бойцы были ранены). Позднее он мне рассказывал, как истекал кровью и был уверен, что умирает; а лежавший рядом раненый твердил, что у него в мозгу пуля – он просто слышит, как она у него в голове перекатывается! Но это позднее, пока же он вспоминал только своего соседа по палате, тяжело раненого бура, который, превозмогая боль, упорно вставал и открывал дверь перед выздоравливающим Отсом всякий раз, как тот собирался выйти из палаты.

Южная Африка вспоминается еще превосходной речью о нашей экспедиции, которую произнес Джон Ксавье Мерримэн, и репликой одного из наших матросов в адрес некоего официанта Джона, подававшего ему на берегу обед: «Ползает, как муха на липкой бумаге».

На рассвете мы распрощались с Саймонстауном, весь день вели магнитные наблюдения, вечером же при выходе из Фолсбея попали на довольно большую зыбь. Но хорошая погода удержалась, мы шли на юг, и только в воскресенье утром в судовом журнале было зафиксировано волнение в 8 баллов и быстрое падение барометра. К ночной вахте уже дуло вовсю, и часов тридцать мы шли под зарифленными фоком, марселями и время от времени брали рифы на брамселях. Многих укачивало.

Последующие два дня выдались сравнительно тихими, но затем налетел страшный шторм с востока, что случается крайне редко в этих широтах (между 38 и 39° ю. ш.). Нам не оставалось ничего иного, как перевести машины на самый малый ход и идти севернее, по возможности ближе к ветру. В ночь на пятницу 9 сентября сила ветра достигла 10 баллов, волны захлестывали подветренный борт, и утренняя вахта получила сильные впечатления.

В субботу 10 сентября сразу после завтрака мы сделали поворот фордевинд, но шторм вскоре стих, и весь день шел дождь, почти без ветра.

Не скучала и утренняя вахта во вторник 13 сентября. Поднявшийся шторм обрушился в тот момент, когда она брасопила[34] реи. Это было так неожиданно, что на грот-мачте реи повернули, а на фок-мачте не успели, но непогода на сей раз не упорствовала и уступила место двум прекрасным солнечным дням с благоприятным свежим ветром и зыбью в корму.

Огромная зыбь – столь частое явление на этих широтах – представляет собой замечательное зрелище, и лучше всего его наблюдать с палубы такого небольшого суденышка, как «Терра-Нова». Вот судно поднимается на гребень огромной водяной горы, от следующего такого хребта его отделяет не менее километра, а между ними простирается долина с покатыми склонами. Одни волны вздымаются гигантскими округлыми валами, гладкими, как стекло; другие закручиваются барашками, оставляя за собой молочно-белые пенящиеся узоры. Поразительное впечатление производят эти обрушивающиеся волны: вот одна догоняет судно, и на какой-то миг представляется, что нет ему спасения – она неизбежно поглотит его, но уже в следующий момент кажется, что, вознесенное высоко вверх, оно рухнет в бездну, над которой словно повисло в воздухе, и погибнет в морской пучине.

Но волны такие длинные, что не только не опасны, но вообще не причиняют никакого вреда, хотя качает «Терра-Нову» изрядно: крен постоянно не меньше 50°, а иногда и 55° на каждый борт.

Кому приходилось туго, так это кокам, которым надо было на полсотни людей наварить еды в тесном кубрике на открытой палубе. Попытки бедняги Арчера испечь хлеб частенько заканчивались сточным желобом, куда выплескивалось тесто; недаром случайный перезвон корабельного колокола породил поговорку: «Умеренная качка раскачивает колокол, сильная – кока».

В воскресенье 18 сентября в полдень мы находились на 39°20' ю. ш., 66°9' в. д. после очень хорошего для «Терра-Новы» перехода: за сутки она проделала 320 километров. Теперь только два дня перехода отделяли нас от Сен-Поля, необитаемого острова, руин древнего вулкана; его кратер в виде подковы образует почти полностью закрытую гавань. Мы надеялись сойти на берег и произвести научные наблюдения, хотя высадиться там не так-то просто. Взволнованные возможностью ступить на сушу, в понедельник мы прошли еще 300 километров, а во вторник энергично готовились к высадке с необходимым оборудованием.

Назавтра в 4.30 утра все поднялись наверх, чтобы спустить паруса и обойти кругом остров, который уже был виден. Погода стояла ветреная, но не плохая. В 5 часов утра, однако, ветер посвежел, а когда мы спустили паруса, стало ясно, что о посещении острова нечего и мечтать. К тому времени, как мы наконец зарифили фок и пошли фордевинд под зарифленным фоком и марселями, нам уже было тошно смотреть на паруса.

Мы проплыли достаточно близко от острова и могли хорошо разглядеть кратер и вздымавшиеся из него утесы, поросшие зеленой травой. Деревьев не заметили, из птиц видели лишь обычных обитателей этих морей. Мы-то надеялись, что в это время года на острове гнездятся пингвины и альбатросы, и невозможность высадиться сильно нас огорчила. Высота острова 260 метров, и для своих размеров он довольно обрывист. Длина его составляет приблизительно 3 километра, ширина – полтора.

На следующий день все свободные руки были привлечены к переброске угля. Тут следует пояснить, что до того времени угольные ямы, расположенные по обе стороны топок, наполняли добровольцы из числа офицеров.

В июне 1910 года в Кардиффе мы приняли на борт 450 тонн угля, поставленного компанией «Кроул Патент Фьюэл». Уголь был брикетный, что оказалось очень удобно: его прямо руками перебрасывали из трюмов через люк бункерного отсека, соединявший его с кочегаркой. Постепенно куча угля уменьшалась, и люк оказался выше нее. Между тем именно брикетный уголь предназначался для выгрузки в Антарктике. Поэтому все, что от него осталось, решили перебросить ближе к корме и сложить у переборки машинного отделения, на месте угля, уже сожженного в топках. Таким образом мы избавлялись от пыли, проникавшей сквозь неплотно пригнанные доски пайола и забивавшей помпы, и освобождали трюмы для последнего груза из Новой Зеландии, а в Литтелтоне уголь можно будет загружать через главный трюмный люк.

Тем временем шторм, поднявшийся шесть дней назад и не давший нам высадиться на берег, стих. Миновав остров Сен-Поль, мы погасили огни в топках и шли только под парусами. За два дня проделали 190 и 225 километров соответственно, но затем почти заштилело, и нам удалось покрыть за день всего лишь 105 километров.

В четверг 27 сентября к вечеру переброску угля закончили и отпраздновали это событие ужином с шампанским. Одновременно были разведены пары. Скотт торопился, да и остальные тоже. Но ветер не собирался нам помогать; несколько дней он дул навстречу, и только 2 октября мы сумели в утреннюю вахту поднять все паруса.

Отсутствие западных ветров в районе, где они обычно дуют с особенной силой, доставляя морякам большие неудобства, Пеннелл объяснил тем, что мы плывем в зоне антициклона, за которым по пятам следует циклон. Вероятно, двигаясь под машиной, мы идем с той же скоростью, что и циклон, то есть в среднем делаем 240 километров в день.

Этим, наверное, можно объяснить многие сообщения об устойчивой плохой погоде, преследующей парусники и пароходы на этих широтах. Будь «Терра-Нова» парусным судном без вспомогательной машины, циклон подхватил бы нас и потащил с собой, и тогда мы бы тоже все время находились в зоне ненастья. С другой стороны, пароход идет с равномерной скоростью, невзирая на капризы погоды. Мы же, благодаря вспомогательной машине, развивали ту же скорость, что и преследовавший нас циклон, и, таким образом, оставались в зоне антициклона.

Плавание сопровождалось физическими изысканиями. Симпсон и Райт изучали атмосферное электричество над океаном, в том числе градиент потенциала; для определения его абсолютной величины производились измерения в Мельбурне[12]. Велись также многочисленные наблюдения над содержанием радия в атмосфере над океаном для последующего сопоставления с наблюдениями в Антарктике. Расхождения в содержании радия были невелики. На пути «Терра-Новы» в Новую Зеландию удалось также получить результаты относительно естественной ионизации в закрытых сосудах.

Кроме судовых работ и упомянутых физических исследований, в течение всего плавания производились наблюдения по зоологии позвоночных, биологии моря и магнетизму; каждые четыре часа измерялись соленость и температура воды.

Что касается биологии позвоночных, то Уилсон систематически вел журнал, посвященный птицам, а вместе с Лилли – еще один, о китах и дельфинах. С птиц, пойманных в море и на острове Южный Тринидад, снимали шкурки и набивали из них чучела. Уилсон, Лилли и я, с целью выявления наружных и внутренних паразитов, исследовали пернатых и всех других добытых животных, включая летающих рыб, акул и, наконец, даже китов из новозеландских вод.

Следует, пожалуй, описать, как ловили птиц. Загнутый гвоздь привязывали к линю, закрепленному другим концом на кормовом фале. Линь попеременно подтягивали и отпускали, и в кильватере корабля по самой поверхности воды волочился то один лишь гвоздь, то с частью линя. Таким образом, когда фал находился на высоте 9–12 метров над палубой, линь тянулся на довольно большое расстояние.

Летающие вокруг судна птицы чаще всего сосредотачиваются у кормы, где промышляют за бортом съедобные отбросы. Я видел, как шесть альбатросов дружно пытались съесть жестяную банку из-под патоки.

Птицы летают туда-сюда и могут задеть крылом линь. Когда они касаются его кончиком крыла, это для них безопасно, но рано или поздно птица заденет линь частью крыла выше локтевого сустава. Почувствовав это прикосновение, птица, по-видимому, порывается резко взмыть вверх, от чего линь закручивается петлей вокруг крыла. Во всяком случае, птица незамедлительно начинает биться, пытаясь высвободиться, и тут уже втащить ее на борт ничего не стоит.

Труднее всего подобрать подходящий линь: и легкий, чтобы хорошо летал по воздуху, и достаточно крепкий, чтобы выдержал вес таких крупных птиц, как альбатросы. Мы пытались пользоваться рыболовной леской, но она не подошла, зато в конце концов нам посчастливилось купить сверхпрочную сапожную дратву в пять нитей, которая прекрасно удовлетворяла всем требованиям. Нам, однако, хотелось не только обзавестись чучелами, но и выяснить, какие виды птиц посещают эти моря, какова их численность, как они себя ведут – о пернатых обитателях моря известно пока так мало! С этой целью мы призвали на помощь всех желающих, и надо сказать, что офицеры и многие матросы охотно откликнулись на наш зов, и почти каждый час светлого времени в журнале морских пернатых появлялись новые записи. Большинство членов экспедиции знали самых распространенных морских птиц, обитающих в открытом океане и тем более в паковых льдах и на окраинах Антарктического континента, которые за редким исключением являются южной границей распространения пернатых.

Был проделан ряд наблюдений и над китами, дополненных зарисовками Уилсона, но результаты, в том, что касается морских просторов от Англии до мыса Доброй Надежды и Новой Зеландии, не имеют большого значения: этих животных редко удавалось видеть вблизи, да и обитатели этих вод довольно хорошо известны. 3 октября 1910 года на 42°17' ю. ш. и 111°18' в. д. под кормовым подзором за кораблем долго следовали два взрослых кита-полосатика (Balaenoptera borealis) длиной 15 метров со светлым детенышем длиной метров 5–6. Мы установили, что этот кит, посещающий субантарктические моря, не отличается от своего собрата, нашего северного полосатика[13]. Впоследствии этот вывод подтвердили наблюдения в Новой Зеландии, где Лилли участвовал в препарировании такого же кита на норвежской китобойной станции в Бей-оф-Айлендсе. Но это единственный до ухода из Новой Зеландии случай, когда нам удалось наблюдать китов вблизи.

Однако и самые общие сведения о таких животных полезны, так как позволяют судить об относительном изобилии планктона, которым питаются в океане киты. В Антарктике, например, китов больше, чем в более теплых водах; и уж, во всяком случае, некоторые виды (в частности, горбатые киты) мигрируют зимой на север, где теплее, вероятно, не ради корма, а для размножения[13].

Из дельфинов мы несомненно наблюдали четыре вида, из них наиболее редкий Tersio peronii, не имеющий спинного плавника. Мы его заметили 20 октября 1910 года на 42°51' ю. ш. и 153°56' в. д.

К тем сообщениям о китах и дельфинах, которые не основываются на изучении их трупов и скелетов, следует относиться скептически. Чрезвычайно трудно с научной точностью идентифицировать животное, плывущее в воде; ведь чаще всего удается разглядеть только его спинной плавник и заметить удары, производимые хвостом по воде. Особенно номенклатура дельфинов оставляет желать лучшего. Будем надеяться, что в будущем какая-нибудь экспедиция возьмет с собой норвежского гарпунщика, кстати, он мог бы выполнять и другие работы, ведь все китобои замечательные моряки. Уилсон очень хотел этого и пытался заполучить гарпунщика, но пока китовый бум продолжается, услуги такого человека стоят слишком дорого, и не исключено, что именно необходимость экономить средства заставила нас с сожалением отказаться от этой затеи. Правда, мы запаслись китобойным снаряжением, оставшимся еще от экспедиции «Дисковери» и любезно предоставленным в наше распоряжение Королевским географическим обществом в Лондоне. Мы даже сделали несколько выстрелов по китам, но у неопытного гарпунщика очень мало шансов попасть в цель – это требует большой сноровки.

В этот период экспедиции корабль не замедлял ход для ведения биологических наблюдений в море, но планктонной сетью на полном ходу было взято около сорока проб. До Мельбурна у нас не было возможности тралить дно, и только в Австралии, в заливе Порт-Филлип мы провели пробное траление, чтобы проверить сети и научить людей пользоваться ими. В цели нашей экспедиции не входило тратить время на глубоководные исследования до прибытия в антарктические воды.

На четыре дня стих и тот слабый ветерок, что дул; на «ревущих сороковых» нечасто случается, что корабль не может двигаться вперед из-за штиля. Но 2 октября барометр стал падать, были подняты все паруса, ветер, правда, несильный, ударил в левый борт, и за следующие сутки мы прошли 253 километра. Воскресенье выдалось тихим, и Скотт, окруженный офицерами и матросами, читал молитву у штурвала. Такое случалось редко: воскресные дни обычно бывали ненастными, мы если и молились, то в кают-компании. Был один незабываемый случай, когда мы пытались петь псалмы под аккомпанемент пианолы. Но качка больше соответствовала музыкальным ритмам светской музыки, чем церковным песнопениям, и в один прекрасный миг все поняли, что мы поем одно, а пианола играет совсем иное. На протяжении всей экспедиции ощущалась потребность в человеке, умеющем играть на этом инструменте. Такой человек незаменим, когда живешь вне досягаемости благ цивилизации. Вот что писал Скотт в «Путешествии на «Дисковери»», где был офицер, каждый вечер садившийся за пианолу: «Этот музыкальный час стал обычаем, которым никто из нас не пренебрег бы по доброй воле. Не знаю, какие мысли он пробуждал у других, хотя догадаться нетрудно; о подобных вещах, однако, не принято писать. Но я склонен думать, что музыка сглаживала многие шероховатости и каждый вечер настраивала нас к обеду на прекрасный лад, когда все кажутся добродушными, хотя «к бою готовы» и с удовольствием вступают в споры».

К нашей радости, ветер крепчал; Скотт проявлял нетерпение, да и немудрено – впереди нас ожидало множество дел, а времени оставалось мало: мы хотели выйти из Новой Зеландии раньше, чем это делали предыдущие экспедиции, чтобы скорее пройти паковые льды и приступить к закладке провианта. Мы впервые наблюдали слабые отблески южного полярного сияния, впоследствии ставшего привычным зрелищем, но особенно захватили наше внимание несколько альбатросов, пойманных на заброшенные с кормы лини.

Первым попался дымчатый альбатрос (cornicoides). Мы выпустили его на палубу, и он расхаживал по ней горделиво, стуча ногами – топ-топ-топ. Это была на редкость красивая птица, с угольно-черным туловищем, большой черной головой с белой полосой над каждым глазом и ярко-лиловой полосой вдоль черного клюва. К нам он относился с величайшим презрением, которое мы, конечно, заслуживали рядом с таким прекрасным созданием. Чуть позднее мы в один день отловили сразу альбатроса странствующего, альбатроса чернобрового и альбатроса дымчатого, привязали их на палубе к вентиляторам и сфотографировали. Птицы были настолько хороши, что рука не подымалась их убить, но понимание научной ценности чучел превозмогло желание выпустить их на волю. Мы дали им понюхать эфира и тем избавили от мучений.

В Южном океане помимо этих птиц обитают и многие другие виды, но альбатросы преобладают. Выше уже говорилось, что, по мнению Уилсона, морские птицы, во всяком случае альбатросы, подгоняемые западными ветрами, летают над этими бурными водами вокруг земного шара и лишь раз в году приземляются для гнездования на такие острова, как Кергелен, Сен-Поль, Окленды и др. Тогда получается, что отдыхать они могут только на гребнях огромных волн, преобладающих на этих широтах, а этого, судя по поведению более знакомых цивилизованному миру птиц, недостаточно. Я и раньше наблюдал за морскими птицами, и мне казалось, что день за днем на протяжении многих тысяч километров за судном летят одни и те же особи. В этой экспедиции я, однако, убедился, что каждое утро появляются другие птицы и что они прилетают голодными. Утром они, конечно, летят за кормой и стараются держаться поближе к судну, чтобы успеть подхватить за бортом объедки. Позднее, утолив голод, рассеиваются, а те, что остаются, летят уже достаточно далеко от кормы. Поэтому мы старались ловить птиц по утрам и только одну поймали в середине дня.

Ветер по-прежнему благоприятствовал нам и вскоре заметно посвежел. 7 октября в пятницу мы под одними парусами развили скорость в 7–8 узлов, что весьма недурно для старушки «Терра-Пуш»,[35] как мы ласково прозвали наш корабль. До Мельбурна оставалось всего лишь 1600 километров. В субботу ночью мы стояли у брам-фалов. Кемпбелл заступил на вахту в 4 часа утра в воскресенье. Ветер дул крепкий, порывистый, но судно все еще несло брамсели. Сильное волнение в корму подгоняло нас в нужном направлении.

В 6.30 утра произошел один из тех случаев, которые остаются в памяти, хотя несущественны для морского путешествия в целом. Внезапно налетел первый за все плавание по-настоящему сильный шквал. Были отданы брам-фалы, и фор-бом-брам-рей пошел уже вниз, но грот-бом-брам-рей застрял на полпути. Позднее выяснилось, что риф-сезень, занесенный ветром за рей, запутался в блоке шкота грот-брамселя. Бом-брам-рей накренился к правому борту и раскачивался из стороны в сторону; парус, хлопавший с шумом орудийных выстрелов, казалось, вот-вот улетит, мачта угрожающе сотрясалась.

Брам-стеньга, казалось, не выдержит, но пока ветер бушевал с прежней яростью, ничего нельзя было сделать. Кемпбелл, улыбаясь, спокойно расхаживал по мостику взад и вперед. Вахта собралась у вантов, готовая в любой момент кинуться наверх. Крин вызвался один подняться и попытаться очистить блок, но ему не разрешили. Еще немного и брам-стеньга рухнет, и тут ничем не поможешь.

Шквал прошел, парус высвободили и свернули. В следующий шквал мы благополучно опустили брамсели, и все обошлось. Ущерб выразился в разорванном парусе и треснувшей брам-стеньге.

На следующее утро в самый разгар работы, когда мы подвязывали новый бом-брамсель, налетел шторм с градом, какого я в жизни не видел. Градины были несколько дюймов в окружности, их удары были ощутимы даже сквозь плотную одежду и плащ. Одновременно возникло несколько водяных смерчей. Те, кто работал на бом-брам-рее, хлебнули лиха. А их товарищи внизу, на палубе, лепили комки из градин, воображая, что это снежки.

С тех пор штормовой ветер все время нам сопутствовал. Рано утром 12 октября показались огни маяка на мысе Отуэй. Подняв пар в машине и поставив все паруса до последнего лоскута, мы чуть-чуть не успели к полудню, до начала отлива, зайти в залив Порт-Филлип, а потом это уже было невозможно. Мы вошли в гавань Мельбурна вечером в полной темноте при сильном ветре.

Скотта ждала телеграмма: «Мадейра. Иду на юг. Амундсен».

Эта телеграмма имела необычайно важное значение, как станет ясно из последнего акта трагедии. Капитан Руаль Амундсен принадлежал к числу самых выдающихся исследователей того времени и находился в расцвете лет: ему был 41 год, на два года меньше, чем Скотту. В Антарктике он побывал раньше Скотта – в 1897–1899 годах с бельгийской экспедицией, и потому никоим образом не признавал за нами приоритета на Южный полюс. Затем он задумал осуществить вековую мечту путешественников – пройти Северо-Западным проходом и действительно прошел им в 1905 году на 60-тонной шхуне. Последнее, что мы о нем знали, это то, что он снарядил бывший корабль Нансена «Фрам» для дальнейшего исследования Арктики. Но это был всего-навсего трюк. Выйдя в море, он сообщил своим людям, что намерен плыть не на север, а на юг. И, придя на Мадейру, дал эту короткую телеграмму, означающую: «Я буду на Южном полюсе раньше вас». Она означала также, что мы вступаем в соперничество с очень сильным противником, хотя тогда мы не до конца это понимали.

Руаль Амундсен (Roald Engelbregt Gravning Amundsen) 1872–1928

В Мельбурне на борт взошел адмирал, стоявший во главе Австралийской станции. Больше всего внимания он уделил черному судовому коту по кличке Ниггер с отличительным пучком белой шерсти на правой стороне морды. Ниггер уже совершил одно опасное путешествие в Антарктику, а во втором нашел преждевременную кончину. Наши матросы соорудили для него гамак с одеялом и подушкой и подвесили между своими койками в переднем отсеке. В день визита Ниггер, объевшись изобиловавшими на судне мотыльками, забрался в гамак и заснул. Разбуженный адмиралом, Ниггер, не понимая всей важности происходящего, потянулся, сладко зевнул самым естественным образом, свернулся клубочком и заснул снова.

Кот пользовался большой популярностью у команды «Терра-Новы» и часто попадал в объектив фотоаппарата. Говорят, что не иначе как в подражание древним римлянам прожорливая бестия наедалась тюленьей ворвани до отвала, отрыгивала ее, возвращалась и возобновляла трапезу. Ниггер был замечательно красив. На обратном пути из Антарктики в 1911 году, испугавшись чего-то на палубе, он прыгнул в воду. Несмотря на бурное море застопорили ход, спустили шлюпку и кота спасли. Он провел еще один счастливый год на борту, но в 1912 году, на пути из второго плавания в Антарктику, исчез с палубы в темную бурную ночь. Ниггер норовил вместе с матросами влезать на реи. В ту ночь его видели на грот-марса-рее, выше которого он никогда не забирался. Он исчез при сильном шквале, вероятно, из-за того, что рей был обледеневший.

В Мельбурне Уилсон присоединился к нам, а Скотт сошел на берег, чтобы уладить различные дела и догнать нас в Новой Зеландии. К этому времени он, по-моему, уже настолько хорошо познакомился с участниками экспедиции, что мог вынести о них верное суждение. Я не сомневаюсь, что он был удовлетворен. Энтузиазм и дух товарищества, царившие на корабле, не могли не принести хороших плодов. Конечно, при желании можно было подобрать коллектив, более искусно управляющийся с парусами, но где найти других людей, которые бы с такой же готовностью, пренебрегая довольно ощутимыми неудобствами, выполняли тяжелую и неприятную работу и никогда не роптали и не унывали! Следует подчеркнуть, что эта энергия щедро расходовалась именно в интересах экспедиции, о себе же решительно никто не думал. К чести всех участников должен сказать, что этот настрой не ослабевал с момента выхода из Лондона и до возвращения три года спустя в Новую Зеландию.

Из старших офицеров Скотт все больше и больше полагался на Кемпбелла, которому предстояло возглавить северную партию. Он уже тогда проявлял те качества характера, которые позволили ему благополучно провести свой небольшой отряд через невзгоды такой трудной зимы, какие нечасто выпадают на долю людей. Боуэрс тоже зарекомендовал себя превосходным моряком, а это было убедительным доказательством его пригодности к путешествиям в Антарктике: хороший моряк, скорее всего, не оплошает и в санном походе. И все же в ту пору Скотт вряд ли мог предвидеть, что Боуэрс окажется «самым упорным из всех путешественников, ведших когда-либо исследования в полярных областях, и в то же время самым неунывающим». Но первоклассным моряком он себя уже проявил. Среди молодых научных работников несколько человек также показали отличные моряцкие качества, и это было добрым предзнаменованием на будущее. Вообще мне кажется, что Скотт сошел на землю Австралии, исполненный самых радужных надежд.

Покидая Мельбурн и направляясь в Новую Зеландию, мы все испытывали некоторое утомление, что в общем не удивительно: прогулка по берегу виделась нам величайшим счастьем после того, как мы пять месяцев вкалывали в тесноте корабля, который кренился на 50° то в одну, то в другую сторону. Кроме того, давал себя знать недостаток свежего мяса и овощей, хотя делалось все возможное и невозможное для того, чтобы нас ими обеспечить. Было, конечно, прекрасно, что группа людей, всячески оберегаемая от цинги, перед расставанием с цивилизацией какое-то время будет питаться свежей пищей и вообще переменит образ жизни.

В предвкушении всех этих благ утром 24 октября, в понедельник, мы почуяли запах суши – Новой Зеландии. Родной дом для многих антарктических экспедиций, она и нас несомненно встретит гостеприимно. «Дисковери» Скотта, «Нимрод» Шеклтона, а теперь «Терра-Нова» опять же Скотта – все они по очереди швартовались у одного и того же причала в Литтелтоне, даже, насколько мне известно, у одного и того же пакгауза № 5. Здесь они разгружали свои трюмы, здесь же загружали их заново, добавляя все то, что могла дать, причем бескорыстно, Новая Зеландия. Отсюда экспедиции уходили дальше на юг, и сюда же из года в год возвращали их спасательные суда. Приведенные выше слова Скотта о «Дисковери» в полной мере относятся и к «Терра-Нове». Не только власти Новой Зеландии на официальном уровне делали все от них зависящее, чтобы помочь нашей экспедиции, но и новозеландцы с распростертыми объятиями принимали как офицеров, так и матросов, «давая им понять, что, хотя от родины их уже отделяют многие тысячи километров, здесь, на чужбине, они найдут для себя второй дом и людей, которые будут думать о них в их отсутствие и радоваться их возвращению».

Чтобы попасть в наш последний порт, надо было обогнуть южное побережье Новой Зеландии и восточным берегом пойти на север. Из-за встречного ветра мы только утром 28 октября миновали мыс Литтелтон. Прошел слух, что выход назначен на 27 ноября, а за этот месяц предстоит сделать очень многое.

Последовали недели напряженного труда, перемежавшегося изрядной долей развлечений. Корабль разгрузили силами матросов и офицеров, на равных работавших грузчиками. Затем его поставили в док для выяснения причины течи – мистер Миллер из Литтелтона уже оказывал подобные услуги не одному антарктическому кораблю. Правда, различные слои обшивки для защиты судна ото льдов располагаются в таком сложном порядке, что обнаружить течь очень трудно. Более или менее определенно можно сказать лишь одно – на внутренней обшивке вода появляется совсем не там, где она проникла в ее внешнюю оболочку. «Нашприятель Миллер, – писал Скотт, – в это время осмотрел течь в судне и проследил ее до кормы. Он нашел трещину в фалстеме. В одном случае отверстие, проделанное для сквозного стержня, оказалось слишком велико для болта… Корабль по-прежнему течет, но теперь воду можно сдерживать, дважды в день выкачивая ее ручной помпой в течение пятнадцати минут». Так обстояло дело в Литтелтоне; но довольно скоро все помпы засорились, и мы были вынуждены орудовать тремя ведрами, буквально борясь за свою жизнь.

Боуэрс в высшей степени разумно и четко сортировал и размещал не только имевшиеся запасы, но и сыр, масло, консервы, сало, ветчину и другую разнообразную провизию местного производства, которую каждая экспедиция предпочитает закупать здесь, а не везти через тропики. Прежде чем сложить тюки в трюм, их заносили в списки и метили: зеленой обвязкой – предназначавшиеся северной партии, красной – главной партии; размещали их таким образом, чтобы без труда достать в нужное время и в нужной очередности.

На берег были доставлены в разобранном виде два дома – будущие жилища для двух южных партий, и на ближайшем пустыре их собрали те самые люди, которым предстояло заниматься этим в Антарктике.

Выгрузили также, и с большой осторожностью, оборудование для различных научных работ, входивших в задачи экспедиции. К числу наиболее громоздких вещей относились керосиновый двигатель и маленькое динамо, очень чувствительный маятниковый гравиметр, метеобудки и анемометр Динеса. Была и специальная будка для магнитных измерений – в конце концов взяли только ее каркас – с необходимыми, но очень громоздкими магнитными приборами. Много места занимали оборудование для биологических исследований и фотоаппаратура.

Для меблировки домов везли кровати с пружинными матрацами – роскошь, конечно, но вполне оправдывавшая затраченные средства и занимаемое пространство, – столы, стулья, кухонные принадлежности, трубы и полный набор ацетиленовых газовых горелок для обеих партий. Запаслись и большими вентиляторами, которые, однако, оказались неудачными. Проблема вентиляции в полярных районах еще не решена.

Для провианта требуется не так много места, иное дело – топливо, и в этом одна из самых больших трудностей, с которыми сталкивается полярный путешественник. Нельзя не признать, что в этом отношении нас далеко опередила Норвегия – ее замечательный «Фрам» оснащен керосиновыми двигателями. «Терра-Нова», увы, жила на угле, и продолжительность ее пребывания на юге, количество исследований, выполняемых береговыми партиями, чуть ли не целиком и полностью зависели от того, сколько угля удавалось разместить в ее помещениях, и так забитых всем необходимым для современных научных изысканий.

«Терра-Нова» отчалила от берегов Новой Зеландии с 425 тоннами угля в трюме и бункерах и 30 тоннами в мешках на верхней палубе. Об этих мешках мы еще вспомним.

Между тем на полубаке строили стойла для пятнадцати пони, а для четырех, которые не помещались, – по левому борту около рубки. Палубу заново законопатили, закрепили понадежнее рубки и другое палубное оборудование, чтобы его не унесло в штормовых южных морях.

Чем ближе был час отъезда, тем милее казался каждый день пребывания в условиях цивилизации, тем более оживленно становилось на нашем судне у Литтелтонского причала. Вот ученый пытается втиснуть еще один ящик в свою крохотную лабораторию или распихивает только что полученные носильные вещи под спальные принадлежности на койке – пол каюты уже весь занят. На главной палубе Боуэрс старается засунуть в холодильник лишнюю тушу мороженой баранины, на реях целые группы заняты тем, что проверяют исправность бегучего такелажа. В машинном отделении механики суетятся около машины, и хотя корабль переполнен людьми, на нем царят порядок и чистота.

Вид нашего судна в субботу 26 ноября, когда мы отдали швартовы, заслуживает описания. Палубы не видно: на ней размещены, вдобавок к 30 тоннам угля в мешках, две с половиной тонны керосина в бачках, упакованных в свою очередь в ящики. На мешках и ящиках и на крыше холодильника находятся тридцать три собаки, привязанные на таком расстоянии друг от друга, чтобы они не могли, повинуясь врожденному инстинкту, набрасываться на своих соседей; судно непрестанно оглашается их завываниями. На полубаке и на палубе впритык друг к другу в своих деревянных стойлах стоят девятнадцать пони, а надо всем этим высятся трое моторных саней в огромных ящиках размером 5×1.5×1.2 метра, двое по бокам от главного люка, третьи – поперек входа на полубак. Они прикрыты брезентом, закреплены как только можно, но ясно, конечно, что в большую волну они явятся большой перегрузкой для палубы. Одним словом, «Терра-Нова» – не самое успокаивающее зрелище. Но ведь мы приложили все свои знания и умение, чтобы закрепить палубный груз, не дать ему двигаться по палубе, защитить животных как можно надежнее от ветра и волн, а уж о том, что не в нашей власти, бесполезно и горевать.

На юг

Открой могилу: совершенный лик

Подвержен тленью; лишь в Тебе, Всевышний,

Постигнем красоту через Открытье.

Герберт

Питомцы на корабле. Перегрузка. Шторм. Айсберги. Пингвины, тюлени, косатки. Паковый лед. Рождество

Телеграммы со всех концов мира, специальные поезда, суда в праздничном убранстве, толпы людей, приветственно машущих руками, пароходы, идущие к мысу, всеобщее ликование – такова была обстановка в субботу 26 ноября 1910 года, когда в 3 часа пополудни мы отвалили от Литтелтонского причала. Прежде чем расстаться с цивилизованным миром, мы должны были еще посетить порт Данидин, куда и прибыли в воскресенье ночью. Здесь погрузили последние запасы угля. В понедельник вечером мы танцевали в самых неподобающих одеяниях – выходные туалеты остались дома, и на следующий день, после самого восторженного прощания, двинулись наконец на юг. Наши жены провожали нас, пока земля не скрылась из виду.

Среди тех, кто покинул борт в последний момент, находился мистер Кинсей из Крайстчерча. Он был доверенным лицом Скотта во время экспедиции «Дисковери» и Шеклтона во время его экспедиции в 1907 году. Мы все перед ним в глубоком долгу за помощь, которую он нам оказал. «Он чрезвычайно интересовался экспедицией. Такой интерес со стороны чисто делового человека является и для меня преимуществом, которым я не замедлил воспользоваться. Кинсей будет моим агентом в Крайстчерче во время моего отсутствия. Я дал ему обычные полномочия своего поверенного и полагаю, что снабдил его всеми необходимыми сведениями, Его доброта к нам была выше всякой похвалы»[11].

«Вечер. Неясные очертания земли. Мерцает маяк на мысе Саундерс»[11].

Больше всего забот требовали пони и собаки. Последние чувствовали себя плохо даже в совершенно спокойную погоду. «Волны беспрестанно разбиваются о наветренный борт и рассыпаются тяжелым дождем брызг. Собаки сидят, повернувшись хвостами к потокам воды, и вода бежит с них струями. Жаль смотреть, как они ежатся от холода, и вся их поза выражает страдание; иной раз та или другая бедняжка жалобно взвизгивает. Вся группа представляет печальную унылую картину. Поистине тяжелая жизнь у этих бедных созданий!»[11].

Лошадям немного лучше. Четверо находятся посередине верхней палубы и хорошо защищены со всех сторон. Примечательно, что в непогоду они страдали намного меньше, чем остальные пятнадцать. «На полубаке стоят пятнадцать лошадей бок о бок, мордой к морде, семь с однойстороны, восемь с другой, а в проходе между ними – конюх; и все это качается непрерывно, повинуясь неправильному, ныряющему движению судна.

Если заглянуть в отверстие, оставленное в переборке, видишь ряд голов с грустными, терпеливыми глазами, наклоняющихся вперед со стороны правого борта, тогда как противоположный ряд откидывается назад; затем наклоняется левый ряд голов, а правый откидывается. Должно быть пыткой для бедных животных выносить день за днем по целым неделям такую качку. В самом деле, хотя они продолжают исправно есть, но от постоянного напряжения теряют вес и вообще хиреют. Все же об их ощущениях нельзя судить по нашим меркам» [11].

Моря, через которые нам предстояло плыть к паковым льдам, вероятно, самые бурные на Земле. У Данте сладострастников во втором круге ада непрестанно крутит и истязает адский ветер. Таким вот земным адом являются южные океаны, сплошным кольцом опоясывающие Землю и разгоняемые штормами, которые все мчатся и мчатся один за другим вокруг земного шара с запада на восток. Здесь вы встретите альбатросов – огромных странствующих альбатросов и дымчатых альбатросов, подобно Паоло и Франческе, легко несомых яростными вихрями вокруг Земли. Вряд ли они садятся на сушу чаще, чем раз в год – когда прилетают на острова в этих морях для выведения потомства.

Среди морских птиц множество красавцев, но пальма первенства бесспорно принадлежит снежным буревестникам, которые, как никакое другое земное существо, походят на персонаж из сказки. Совершенно белые, они кажутся прозрачными. Духи паковых льдов, они почти никогда, за исключением периода гнездования, не покидают льды и «поодиночке носятся над ними взад и вперед, выписывая беспорядочные узоры и сверкая на фоне синего неба, словно бесчисленные белые мотыльки или искрящиеся снежинки»[14].

Прекрасны и гигантские буревестники с их удивительно разнообразным оперением. У одних оно почти белое, у других коричневое, но встречаются и самые различные сочетания этих цветов. По мере продвижения на юг все больше преобладают формы с белым оперением. Это явление невозможно объяснить исходя из общепринятой теории защитной окраски, ибо здесь нет врагов, которые угрожали бы этой птице. Может быть, оно связано с тепловым излучением ее тела?

Судно, пускающееся в плавание по этим морям, обязательно попадает в непогоду, поэтому нас беспокоила перегруженность «Терра-Новы». Австралийские метеорологи приложили максимум усилий, чтобы дать правильный прогноз погоды на это время. Все, без чего можно хоть как-то обойтись, было безжалостно выброшено. И тем не менее и в трюме, и в твиндеках не осталось ни одного квадратного дюйма площади, который бы не был забит до предела. Верхняя палуба также ломилась от вещей. Офицеры и матросы, встав с коек, с трудом перемещались в каютах, а уж о том, чтобы всем одновременно сесть, не могло быть и речи. Сказать, что мы были сильно нагружены, – это еще ничего не сказать.

В четверг 1 декабря судно вошло в шторм. После полудня мы уменьшили парусность, оставив марсели, кливер и стаксель. И море, и ветер быстро свирепели, и еще до наступления ночи наш груз ожил. «Вы знаете, как тщательно все было привязано, но, как бы старательно все ни было привязано и прикреплено, ничто не могло устоять перед напором этих ящиков с углем; они действовали как тараны. Ничего другого не оставалось, как только бороться со злом. Почти все люди работали целыми часами, сбрасывая со шкафута мешки с углем за борт, перевязывая и укрепляя ящики с керосином и пр., насколько можно было при столь трудных и опасных условиях. Волны беспрестанно заливали людей и временами почти накрывали их. В такие минуты приходилось цепляться за что попало, чтобы не быть смытыми за борт. Только сорвавшиеся мешки с углем и ящики делали эту задачу весьма нелегкой.

Едва восстанавливалось некоторое подобие порядка, набегала какая-нибудь чудовищная волна, вырывала из рук веревки, и работу приходилось начинать сначала»[11].

Ночью положение сильно ухудшилось, а для некоторых оно еще усугубилось морской болезнью. Никогда не забуду, как в пятницу в утреннюю вахту я два часа провел на палубе и на меня то и дело накатывала тошнота. По мне, нет ничего хуже, чем под порывами не слишком теплого ураганного ветра стоять на рее парусника перед мокрым парусом, испытывая при этом приступы морской болезни.

Приблизительно в это время был отдан приказ взять на гитовы и свернуть кливер. Боуэрс с четырьмя матросами полез на бушприт, исчезая под огромными волнами всякий раз, когда корабль с размаху погружался в них носом. Было поучительно смотреть, как в ревущей преисподней Боуэрс руководит людьми. Он живо описал эту бурю в письме домой. Боуэрс всегда был склонен преуменьшать наши трудности, будь то сила ветра в пургу или тяготы жизни полярных путешественников. Следует помнить об этом, читая его яркий рассказ, публикуемый мною с любезного разрешения его матери.

«Мы на отличной скорости прошли сороковые широты и уже вступили в пятидесятые, когда налетел один из страшных штормов. Мы были на широте 52 в той части океана, куда не заглядывает ни одно судно. Нас уже пронесло мимо острова Кэмпбелл, и теперь оставалось одно – идти прямо на мыс Горн, имея его с подветренной стороны. В такой момент понимаешь, как хорошо, несмотря на плохую погоду, плыть на «Нимроде»: большой пароход готов, если что, прийти на помощь, и рядом с ним чувствуешь себя в безопасности. Мы были действительно одни, одни на многие сотни километров, и я, никогда раньше не знавший тревоги за корабль, на старом китобойце впервые испытал это чувство.

В первый день шторма я помогал закреплять бом-брамсели, брамсели и фок, а спустившись на палубу, ужаснулся: некоторые мешки с углем поплыли по залившей палубу воде. Действуя как тараны, они сдвинули с места тщательно закрепленные мною ящики с керосином и угрожали остальным. Я бросился закреплять брезент, потуже затягивая все, что только можно было. Начал я в три часа, а закончил лишь в половине десятого вечера. Волны одна за другой перехлестывали через борт, подбрасывали меня и держали на плаву. Спустившись в каюту, я прилег на два часа, но так и не сомкнул глаз: грохотали волны, одолевало беспокойство – долго ли еще продержатся ящики на палубе. Мы дрейфовали под двумя марселями, машины работали в режиме «малый вперед», лишь бы удерживать судно носом к волне. При иных обстоятельствах я бы не стал расстраиваться; но сейчас судно забирало через борт ужасно много воды, и качало его так, что сердце мое сжималось, да и могло ли быть иначе – ведь за грузы отвечал я. Что поделаешь, как говорится, не рискует лишь тот, кто ничего не делает: если ассигнования не позволяли купить другое судно, мы просто были вынуждены перегрузить корабль, который оказался нам по средствам, иначе обрекли бы себя на худшее во время пребывания на юге. Вахта выдалась совсем не скучная. Из-за сильной качки угольная пыль проникла в трюмы и смешивалась с керосином в жирные комья, которые обычно легко проходят через шланг помпы, сейчас, при сотнях тонн груза на палубе, вода прибывала быстрее, чем с ней успевали справляться полузабитые помпы. Выход был один – прибавить ходу, чтобы от тряски заработал большой насос на главных машинах. Я так и сделал, вопреки своему желанию и основным правилам мореходства. Палубу, естественно, стало заливать все больше, и я, лишь для того чтобы не снесло мачты, снова замедлил ход – вода в трюме незамедлительно поднялась. Я пошел со следующего козыря – поставил всю вахту к ручным помпам, но и они были забиты если не целиком, то частично.

Пустили в ход все помпы, и ручные, и паровые, но вода в кочегарке продолжала прибывать. В 4 часа утра всеобщими усилиями убрали фор-марсель, оставив лишь минимум парусов. Ветер усилился до штормовой силы (11 баллов из 12 возможных), поднялась такая волна, какая бывает только в южных пятидесятых. Всех подвахтенных поставили к помпам; работа – хуже не придумаешь, стараешься так, что они ходуном ходят, а вытекает лишь тоненькая струйка. Некоторое количество угля пришлось выбросить за борт – надо было расчистить место на корме вокруг помп, я же занялся спасением сорванных ящиков с керосином, болтавшихся в воде на палубе. Из подветренного фальшборта выломал пару досок и таким образом освободил выход волнам, а то они при откате с силой хорошего водопада устремлялись через поручни и грозили смыть кого-нибудь за борт. Наплавался я в этот день вдоволь. Каждый спасенный мною ящик перенесли на наветренную сторону полуюта, чтобы выровнять судно. Оно безумно ныряло, и несчастных пони, хотя они и стояли в укрытии, нещадно бросало из стороны в сторону. Те, что находились по подветренному борту, при сильном крене в их сторону, вызывавшем чрезмерное напряжение передних ног, не могли устоять. Отс и Аткинсон с мужеством троянцев старались облегчить их участь, но все равно к утру одна лошадь околела, а одну собаку смыло волной. Собак, намертво привязанных на палубе за ошейники, то смывало с нее, то приносило обратно, часто надолго с головой накрывало водой. Мы всячески старались поднять их повыше, но разве от моря спасешься? Кают-компания превратилась в болото, как и наши койки со всем, что на них лежало, – чистой одеждой, книгами и т. д. Это нас нимало не заботило. Но вот вода проникла в топки и погасила огни, тогда-то мы впервые поняли, что судно в опасности, что оно постепенно наполняется водой. Оставшись без помп, мы схватились за ведра, на которые махнули было рукой, и принялись вычерпывать воду. Открыть бы люк – мы сразу бы прочистили насосный колодец. Но как его откроешь – чудовищные валы минут за десять затопят судно.

Посовещавшись, решили, что надо проникнуть в насосный колодец через машинное отделение; главный механик (Уильямс) и плотник (Дэвис) начали вырезать отверстие в его переборке, но она железная, на это требуется не меньше 12 часов. Капитан Скотт был просто неподражаем – можно былоподумать, что мы на светской регате. Надо отдать должное ему и Тэдди Эвансу; мы все работали из последних сил, но из нас всех только они понимали всю серьезность положения. Капитан Скотт спокойно сказал мне: «Боюсь, дела наши плохи, как вы полагаете?» Я ответил, что пока мы все живы, хотя как раз в тот момент Отс с риском для жизни пробрался на корму сообщить, что еще одна лошадь околела, да и остальные в плохом состоянии. Тут страшная волна начисто снесла подветренный фальшборт от фок-вантов до грот-мачты, и я снова бросился нырять за ящиками с керосином. Только цепи спасли привязанные поблизости моторные сани. Капитан Скотт бесстрастно заметил, что «не так уж они и нужны». Это хваленые-то моторы, основа его великого плана достижения полюса, «не так нужны»! Собаки выглядели дохлыми, лошади – полудохлыми, а я с горячей молитвой в душе и песенкой на устах все вычерпывал и вычерпывал воду. Так прошел этот день. Мы распевали без умолку все шуточные песенки[36], какие только приходили на ум, а затем каждому предоставлялся двухчасовой отдых – плоть не выдерживала такого напряжения и требовала еды и сна. Даже насос для питьевой воды и тот вышел из строя, пить приходилось лимонный сок или все, что попадалось под руку. Промокшие насквозь, сидели мы в ожидании своей очереди выйти на палубу. Моя ночная рубашка, мне на радость, не совсем промокла и приятно согревала тело.

Короче говоря, немного позднее в тот день шторм поутих. Корабль набрал страшно много воды, и мы, как ни старались, не могли ее выкачать, но она хоть не прибывала так быстро, уже хорошо. Появилась надежда, что нам удастся продержаться на плаву, пока не будет прочищен насосный колодец. Продлись шторм еще один день, одному Богу известно, что бы с нами сталось, если бы мы вообще выжили. Вы не можете себе представить, каким беспомощным ощущаешь себя при таком волнении на маленьком суденышке. Вся экспедиция уже думала только об одном – как бы не дать ему затонуть. Всевышний показал нам, сколь слаб человек в своих дерзаниях, и лучшие из нас, на чью долю впоследствии выпали такие тяжкие испытания, поняли его знак – ведь момент был поистине драматичным.

И тем не менее в 11 часов вечера Эванс и я с плотником умудрились протиснуться в узкую щель, проделанную в переборке, по углю пробраться к водонепроницаемой перегородке, просверлить в ней без особого труда – она деревянная – еще одну дыру, спуститься с лампами Дэйви в колодец и приступить к работе. Воды было так много, что, лишь нырнув, удавалось достать рукой всасывающее отверстие. Часа за два мы его временно прочистили, и насосы весело заработали. В половине пятого утра я снова спустился вниз и повторил всю процедуру. Но только к вечеру следующего дня мы отсосали почти всю воду, а шторм исчерпал свои силы. Помпы работали, а мы все носили и носили воду ведрами, пока она не опустилась ниже уровня топок. Теперь можно было их разжигать, что мы и сделали, после чего занялись остальными помпами. На осушенном судне прочистить всасывающие отверстия было нетрудно. Я же с удовольствием узнал, что лишился только ста галлонов керосина – могло быть и хуже…

Вы, естественно, спросите, откуда появилась вся эта масса воды, если течь в носовой части заделали? Слава Богу, что хоть она нас не беспокоила. Вода поступала преимущественно через палубу, находившуюся под невероятной нагрузкой не только из-за палубного груза, но также из-за обрушивавшихся волн. Стоило одной доске не выдержать, и пиши пропало, – вот в каком критическом состоянии было судно. Наша жизнь зависела от каждой доски, именно в них, в досках, а не в накопившейся воде, заключалась главная опасность, угрожавшая нашим жизням в случае продолжения шторма. Можно было, конечно, сбросить часть груза за борт – работенка не из легких, – но нам было не оторваться от ведер…

Я не сомневаюсь, что Скотт расскажет о шторме в самых скромных выражениях. И все же, поверьте, он относится к числу лучших людей и вел себя в соответствии с лучшими морскими традициями, хотя не мог не понимать, что перспективы у нас самые мрачные».

Боуэрс заканчивает свой рассказ характерным замечанием: «Наша земля даже в наихудших своих проявлениях подходящее место для жизни».

Пристли записал в дневнике:

«Случись Данте увидеть наше судно в бедственном положении, он бы, наверное, добавил еще один круг ада, хотя ему было бы очень трудно объяснить, почему души умерших не унывают и отпускают соленые шуточки».

Теперь все свелось к борьбе между водой и людьми, которые пытались с помощью ведер помешать ее поступлению. Но она больше не поднималась в трюмах «Терра-Новы» так высоко, как в пятницу, когда чуть не затопило топки, и нам было приказано вооружиться тремя железными ведрами и заняться этим мерзким делом – вычерпыванием. Оно между тем не было предусмотрено судостроителями – по двум железным трапам между машинным отделением и палубой мог пройти лишь один человек туда или обратно. Поэтому не было смысла использовать больше трех ведер – мы бы не успевали их быстро передавать, опорожнять через люк и возвращать пустыми обратно. Нас разделили на две двухчасовые смены, которые всю пятницу, и день и ночь, поочередно вкалывали с дьявольским усердием.

Вот как описывает все это Уилсон в своем журнале:

«Было нечто фантастическое в этой работе среди ночной тьмы, под завывания ветра и грохот гигантских валов, каждые несколько минут накрывавших корабль; двигатели не работали, паруса были убраны, а мы все, с ног до головы в машинном масле, стоя в трюмной воде, распеваем шэнти и передаем по цепочке вверх полные ведра, причем каждый проливает через край немного воды на головы нижестоящих; все уже промокли до нитки, некоторые даже, наподобие китайских кули, работают совершенно нагими; но вот в тусклом свете двух керосиновых ламп, делавшем тьму только более ощутимой, все глуше и глуше становятся удары о днище волн, бросающих судно с боку на бок, как мокрое беспомощное бревно, и всякий раз заставляющих нырять под воду планшир его наветренного борта.

В тот черный час пятницы, когда мы поняли, что огни в топках придется потушить, когда ни один насос не действовал, фальшборт разнесло в щепки, ящики с керосином всплывали и падали за борт, один момент был совсем ужасный: со шкафута, где люди старались спасти ящики с керосином, донесся крик, что сквозь швы из заднего трюма выбивается дым. Трюм этот, рядом с машинным отделением, был забит углем и брикетным топливом, а поскольку открыть люк и проветрить трюм от скопившегося в нем газа, как это полагается, мешала вода на палубе, все понимали, что пожар вполне возможен. Понималии то, что потушить его можно лишь открыв все люки и наполнив корабль водой, от чего он затонет. Но через одну-две секунды общее напряжение разрядилось: выяснилось, что это не дым, а пар, поднимающийся от раскаленного угля с днища трюма…»[15]

Тем временем несколько человек во спасение наших жизней пробивали две переборки, чтобы проникнуть к всасывающим отверстиям помп. Одна переборка была металлическая, другая – деревянная.

Скотт тогда написал:

«Мы далеко не миновали опасности, но у нас загорелась надежда. Да и как я мог не надеяться, видя такое удивительное усердие всей команды. Офицеры и матросы пели за своей тяжелой работой… ни один не утратил бодрости духа. Ночью утонула одна собака; одна лошадь околела, и еще двум очень худо; вероятно, лишимся и их. Волной иногда уносит собаку, и ее спасает только цепь. Мирз с помощниками беспрестанно спасают то одну, то другую от грозящего им удушья и стараются получше укрыть их, – задача почти безнадежная. Одну бедняжку так и нашли задушенною; другую унесло с такой силой, что цепь порвалась, и она исчезла за бортом, но следующая волна каким-то чудом принесла ее обратно, и собака теперь совершенно здорова. Шторм взял с нас тяжелую дань, но я чувствую, что все кончится хорошо: если только мы справимся с водою. Еще одну собаку унесло за борт. Увы! Слава Богу, шторм слабеет. Волны все еще высятся горами, но судно уже не так бросает»[11].

В отысканной мною записи о самых больших волнах их высота определяется в 11 метров. Такие волны наблюдал сэр Джемс Росс на севере Атлантики[16].

Второго декабря в нашем судовом журнале появилась запись: «Высота волны 10 метров (предположительно)», сделанная, вероятно, Пеннеллом, который все измерения производил как никто из нас точно. В какой-то момент я увидел Скотта, стоявшего у наветренного борта полуюта по пояс в зеленой воде. Читатель легко представит себе, что происходило в это время на шкафуте: от борта до борта, от фок-вантов до грот-мачты палубу то и дело накрывал толстый слой бурлящей воды, который достигал кормы и на полуюте закручивался высоко вверх. В другой раз, когда Боуэрс и Кемпбелл стояли на мостике, корабль стал лениво крениться в сторону, пока подветренный комингс главного люка не оказался под водой. Боуэрс и Кемпбелл с беспокойством наблюдали, как «Терра-Нова» выравнивается. «Надеюсь, это не повторится», – заметил Боуэрс. Судно, занявшее такое положение, обычно идет ко дну.

Не каждый день нашего путешествия ознаменовывался чрезвычайными происшествиями, но и нельзя сказать, что все шло без сучка, без задоринки. «Ночью меня очень беспокоила качка. Судно ныряло, беспорядочное волнение кидало его резкими, короткими движениями. При каждом броске мысли мои обращались к нашим бедным лошадям. Они сегодня чувствуют себя как будто недурно; но понятно, что постепенно теряют силы. Так и хочется, чтобы судно больше не качало и чтобы они хорошенько отдохнули. Бедные, терпеливые создания! Невольно спрашиваешь себя, надолго ли они сохраняют память о претерпеваемых страданиях. Животные часто помнят места и условия, в которых они терпели бедствия или испытывали боль. Помнят ли они такие обстоятельства, которые производят на них глубокое впечатление страха или внезапной боли, сглаживается ли у них воспоминание о длительных, тяжелых переживаниях? Кто скажет? Было бы великим благодеянием природы, если бы у них изгладилась память об этих неделях медленной, но неизбежной пытки»[11].

Сесил Мирз с собаками на палубе

Лоуренс «Титус» Отс и пони на борту «Терра-Новы»

Седьмого декабря, находясь в полдень на 61°22' ю. ш., 179°56' з. д., мы заметили далеко на западе первый айсберг, время от времени вспыхивавший в лучах солнца. На следующий день показались еще два айсберга, а 9 декабря в 6.22 утра, местоположение в полдень 65°8' ю. ш., 177°41' з. д., Ренник увидел по курсу корабля паковый лед.[37] Весь этот день мы шли мимо айсбергов и полос льда. Воздух был сухой, бодрящий, море – спокойное, солнце, освещавшее ледяные острова, придавало им необычайную красоту. И вдруг – бац! – мы врезались в первую большую льдину и оказались в окружении пака.

«Небо сегодня удивительное. Облака всевозможных форм, в разнообразных условиях света и тени. Солнце беспрестанно выглядывало из-за облаков, временами ярко освещая то ледяное поле, то вздымающийся отвесной ледяной стеной айсберг, то клочок морской лазури. Солнечное сияние и тени весь день сменяли друг друга. Вечером очень мало зыби, и судно идет без качки, на ровном киле, спокойно; изредка только получается толчок, когда оно наткнется на льдину.

Трудно передать чувство облегчения при таком спокойном ходе после недавних бурных дней. Облегчение, ощущаемое лошадьми, можно только вообразить; собаки же заметно повеселели и порезвели, так же, как и люди; плавание обещает сойти благополучно, невзирая на грозящие задержки»[11].

Мы повстречали пак ближе к северу, чем все остальные суда. Что такое пак? По самым общим определениям, в этом районе пак – это морской лед, образующийся зимой в бассейне моря Росса и гонимый южными ветрами на север. Но, как мы увидим, в этом регионе образуется лед самых разнообразных видов. Как правило, большое покрывало льда опускается на моря, окаймляющие Антарктический континент, осенью; зимой и весной оно наращивает толщину, а летом, когда температура воздуха повышается, взламывается. Так ведет себя лед, возникающий в нормальные сезоны у берегов залива Мак-Мёрдо и тянущийся до подножий Западных гор на Земле Виктории. В закрытых бухтах, однако, подобный лед сохраняется иногда в течение двух лет и даже дольше, все время утолщаясь, пока какое-нибудь исключительно сильное воздействие не заставит его вскрыться. Такие льды мы наблюдали, в частности, между мысом Хат и Барьером. Но есть и такие водные пространства, которые никогда не замерзают надолго. Мыс Крозир, например, где зимой гнездятся императорские пингвины, принадлежит к самым ветреным местам на земном шаре. В июле, насколько мы могли различить в темноте с высоты 270 метров, его окружал сплошной лед. За несколько дней штормовой ветер его полностью разогнал и открыл нашим взорам черное море.

Я полагаю – и опыт подтвердил мою правоту, – что если в начале зимы, в некий критический период, лед не достигает достаточной толщины, а следовательно и прочности, то скорее всего море весь остаток года останется открытым. Это не значит, что лед вовсе не будет образовываться. Море замерзает с такой быстротой, а воздух так холоден, что стоит ветру хоть на минуту затихнуть, как поверхность моря, словно по волшебству, затягивается тонкой пленкой льда. Но, будь она толщиною хоть в доли сантиметра, хоть в тридцать, ее все равно взламывает следующий же шторм или украдкой уносит отлив в сизигию.[38] Такие явления мы наблюдали у самого нашего порога всю последнюю зиму пребывания в Антарктике, и в результате необузданная ярость ветров была ужасной.

Гонимые ветром льдины толщиною от нескольких сантиметров до шести метров присоединяются к полосе льдов, называемых паковыми. Скотт, по-видимому, полагал, что море Росса замерзает целиком. Я в этом не убежден. Думаю, я единственный из оставшихся в живых, кто видел море Росса свободным ото льда в середине зимы. Было это во время зимнего путешествия, когда Уилсон, Боуэрс и я отправились за яйцами императорского пингвина. Но об этом позднее.

В общем, ветры и течения являются главными факторами, от которых зависит толщина пакового льда. По опыту мы знаем, что там, где летом путь иногда преграждали могучие льды, осенью можно встретить чистую воду. Пак устремляется на север и там, попадая в более теплые воды, тает. Но айсберги сохраняются и после того, как исчезают последние следы паковых льдов; продолжая дрейфовать на север, они создают опасность для мореплавателей, о чем хорошо знают все, кому доводилось огибать мыс Горн. Нетрудно понять, что одного гигантского ледяного острова длиной в 30 километров – а такие частенько носятся по этим морям, – если он попадет в зону судоходства и расколется попутно на сотни больших айсбергов, вполне достаточно, чтобы год стал «плохим по льду», как выражаются моряки. Еще опаснее последние стадии этого процесса – превращение айсбергов в гроулеры,[39] с трудом различимые даже самым острым глазом; плывут они почти целиком скрытые водой, но не теряют при этом своей страшной разрушительной силы.

Подобный айсберг, по-видимому, вызвал катастрофу «Титаника» весной 1912 года. И в современных условиях такие ледяные обломки опасны, поскольку их нередко плохо «видит» радиолокатор.

Различаются две основные разновидности антарктических айсбергов. Первая и наиболее распространенная имеет столообразные очертания. Подобных айсбергов тысячи и тысячи. Реже попадаются островерхие ледяные горы, которые почти всегда возникают в результате выветривания или разрушения столообразного айсберга. Между тем от горных ледников откалывается и сползает в море, вероятно, не так уж много ледяных глыб такого размера. Откуда же, в таком случае, появляются айсберги?

Еще несколько лет назад их происхождение вызывало споры. Были известны экземпляры, достигавшие 60 и даже 80 километров в длину; их называли флобергами,[40] так как предполагали, что изначальное их ядро образуется, как обычный морской лед, но затем увеличивается благодаря последующим приращениям льда снизу. Теперь, однако, известно, что эти горы откалываются от антарктических барьеров, самый большой из которых носит наименование Великого Ледяного Барьера и служит южной границей моря Росса. Нам было суждено очень близко познакомиться с этим огромным ледяным пространством. Уже установлено, что его северный край находится на плаву, предполагают, что он и весь лежит на воде. Во всяком случае, в настоящее время открытое море бьется об его стену на 60 километров – если не больше – южнее, чем это было во времена Росса.[41] Возможно, это самый крупный барьер в мире, но он всего лишь один из многих. Статья Скотта о Великом Ледяном Барьере – последнее слово в науке по поводу этой загадки, и к нему следует прислушиваться впредь до новых исследований какого-нибудь естествоиспытателя. Над поверхностью моря видно только около одной восьмой части айсберга, значит, при высоте 60 метров примерно 420 метров скрыто под водой. Ветры и течения влияют на айсберги значительно больше, чем на паковый лед, через который они пропахивают себе путь, не обращая ни малейшего внимания на столь ничтожные препятствия и превращая все вокруг в сплошной хаос. И горе кораблю, прочно, до невозможности пошевелиться, застрявшему в паке, если на него надвигается подобное чудовище.

Слова бессильны передать красоту мест, которыми мы проходили в последующие три недели. Наверное, зимой пак, погруженный во мрак, безжизненный, как мало что иное на Земле, должен казаться достаточно страшным. Но формы, которые при других обстоятельствах вызвали бы лишь ужас, сейчас, обласканные солнцем, внушали ощущение беспредельного покоя и красоты.

«День выдался замечательный. В утреннюю вахту еще было облачно, но постепенно разъяснилось, небо стало ярко-голубым, с розовым и зеленоватым оттенками на горизонте. Розовые льдины плыли по темно-синему морю, отбрасывая розовато-лиловые тени. Мы прошли точно под огромным айсбергом и весь день пробирались от полыньи к полынье и от разводья к разводью. «А вот Риджент-стрит»[42], – заметил кто-то, и некоторое время мы и в самом деле плыли как бы по широким улицам, образованным вертикальными ледяными стенами. Многие из них совершенно прямые, словно их проложили с помощью линейки длиной в несколько метров»[17].

При приближении к побережью Антарктиды суда нередко проходят своеобразный пояс из айсбергов, наподобие описанного, который образуется после разрушения пояса зимнего припая с многочисленными вмерзшими в него айсбергами.

А вот другая запись:

«Оставались на палубе до полуночи. Солнце только что погрузилось за южный горизонт. Зрелище было исключительное. Северное небо, роскошно розового цвета, отражалось в морской глади между льдами, горевшими огнями разных оттенков, от цвета полированной меди до нежного желтовато-розоватого; к северу и айсберги, и льды отливали бледно-зеленоватыми тонами, переливавшимися в темно-фиолетовые тени, а небо переходило от бледно-зеленых тонов в шафранные. Мы долго засматривались на эти чудные световые эффекты»[11].

Но так было не всегда. Один день шел дождь, случались дни со снегопадами, с градом, холодным мокрым снегом, туманом. «Положение самое безотрадное. От всякой надежды, что восточный ветер раскроет лед, приходится, кажется, отказаться. Вокруг огромные площади сплошного льда. Труднопредставить себе что-нибудь более безутешное. Полосы водяного неба виднеются на севере, но к югу везде однообразный цвет белого неба. День пасмурный, ветер ENE силой от 3 до 5 баллов. Временами падает снег. Едва ли может быть более безутешный вид для наших глаз»[11].

Вместе с открытой водой позади остались альбатросы и капские голубки, неотступно сопровождавшие нас последние многие месяцы. Их место заняли буревестники: антарктический – «пестро окрашенная птица, на фоне ледяных глыб кажущаяся почти черной с белым»[15], и снежный, о котором я уже говорил.

Все те, кому посчастливилось быть с нами, до конца жизни будут помнить первую встречу с пингвинами, первую трапезу из тюленьего мяса, первый большой айсберг, который мы миновали на близком расстоянии – чтобы Лондон смог увидеть его на киноэкране. Едва мы, одолев подходы, вошли в сплошной плотный пак, как увидели спешащих нам навстречу маленьких пингвинов Адели. Казалось, они говорили: «Великий Скотт – это что такое?» И вскоре мы услышали крик, который никогда не забудем: «А-а-арк, а-а-арк!» – восклицали они с любопытством и восхищением, словно немного запыхавшись, то и дело останавливаясь, чтобы выразить переполняющие их чувства, «пристально всмотреться в нас и в восторге прокричать что-то своим товарищам; вот пингвин идет по краю льдины, ищет, где полынья поуже и ее можно перепрыгнуть, не погружаясь в воду, долго колеблется, соизмеряя свои силы и ширину трещины во льду, но затем, опустив голову и немного разбежавшись, как ребенок, прыгает и пускается бегом, стараясь догнать остальных. Снова встретив полынью, на этот раз настолько широкую, что ее можно преодолеть только вплавь, наш любопытный гость на секунду исчезает из виду и вдруг совершенно неожиданно, как черт из табакерки, появляется на соседней льдине и, поводя хвостом из стороны в сторону, возобновляет бег к кораблю. Метрах в ста от нас он останавливается и, вытягивая голову то вправо, то влево, старается разобраться, что же это за странный незнакомый зверь и, изумленный, громко делится своими впечатлениями с товарищами и всем своим видом выражает комичную нерешительность: с одной стороны, его обуревает желание продолжить знакомство с этим огромным существом, с другой – он сомневается, целесообразно ли и разумно вступать с ним в более близкий контакт»[1 9].

Эти маленькие жители Антарктического мира необычайно походят на детей, на детей или на стариков, опаздывающих к обеду, но не теряющих чувства собственного достоинства, очень к тому же представительных в черных фраках с белыми манишками. Мы любили петь им, а они – нам, и частенько можно было увидеть «на полуюте компанию полярных путешественников, во все горло распевающих перед восхищенной аудиторией пингвинов Адели: «Кольца на руках, бубенцы на ногах, куда она ни ступит – музыка в ушах»»[15].

Мирз обычно исполнял пингвинам, как он утверждал, гимн «Боже, спаси короля», при первых звуках которого они, по его словам, очертя голову бросались в воду. Может быть, им не нравилось, что он отчаянно фальшивил.

Двое (или несколько) пингвинов стараются вытолкнуть вперед себя третьего в качестве щита от поморника, их лютого врага: он поедает их яйца, а по возможности, и птенцов. Прежде чем нырнуть в воду, пингвины заставляют какого-нибудь смельчака сделать прыжок первым. Они боятся морского леопарда, ведь он может подстерегать их у края льдины, готовый схватить пингвина и поиграть с ним, как кошка с мышкой. Левик наблюдал пингвинов на мысе Адэр: «Там, где они чаще всего входили в море, льдина граничит с водой длинной террасой в два метра высотой, тянущейся на несколько сот метров; здесь, как и на морском льду, у самой кромки воды собирались целые толпы пингвинов. Когда им удавалось столкнуть какого-нибудь неудачника в воду, все вытягивали шеи и, убедившись, что пионер цел и невредим, гурьбой бросались следом»[18]. Отсюда ясно, что в отношениях со своими заклятыми врагами пингвин Адели проявляет известный эгоизм. Но при встрече с неизведанной опасностью его смелость граничит с неосторожностью. Если нам случалось задерживаться на продолжительное время, Мирз и Дмитрий выводили собачьи упряжки на льдины покрупнее. Однажды пингвин издали заметил привязанную у борта корабля упряжку и поспешил к ней; по мере его приближения псы распалялись все сильнее. Но чем больше они натягивали постромки, чем громче лаяли, тем поспешнее он ковылял им навстречу, принимая лай за приветствие. И ужасно рассердился на спасшего его от неминуемой гибели человека, клювом долбил его штаны и яростно бил плавниками ноги. Часто можно было видеть, как маленький пингвин Адели безмятежно стоит в нескольких сантиметрах от носа собаки, которая неистовствует от страстного желания разорвать его на куски.

Паковый лед дает приют птенцам и пингвинов Адели, и императорских. Но в этом путешествии нам мало попадалось молодняка императорских пингвинов.

Вскоре мы познакомились с морским леопардом, тем самым хищником, что подстерегает у припая маленьких пингвинов. Этот жестокий зверь гибок и грациозен, как все тюлени. Охотится он в основном на пингвинов Адели; так, в желудке одного морского леопарда Левик обнаружил не менее восемнадцати пингвинов, не считая остатков многих других животных. В воде леопард, «похоже, движется немного быстрее, чем пингвин Адели. Иногда мы наблюдали, как он нагоняет одного из улепетывающих пингвинов, и тот, понимая, что одна скорость его не спасет, и несомненно зная, что он поворотливее своего тяжеловесного преследователя, начинал кидаться из стороны в сторону или с молниеносной быстротой делать круги диаметром четыре метра, но выдерживал такой темп немногим больше минуты, уставал, тут-то из воды высовывалась голова крупного морского леопарда со страшными челюстями, которые смыкались вокруг жертвы. Увы, в конце сезона нам часто приходилось наблюдать это зрелище – охваченного паникой маленького пингвина Адели, лихорадочно описывающего таким образом круги по воде»[1 8].

В желудке леопарда находили также остатки рыб и мелких тюленей. У леопарда удлиненная могучая голова на сильной шее, гибкое туловище, он вооружен грозными зубами, которыми выдирает куски из тела еще живых птиц, и ластами, позволяющими развивать в воде большую скорость. Леопард ведет одиночный образ жизни, распространен очень широко. Предполагают, что он размножается в паковых льдах, но достоверными сведениями на этот счет мы не располагаем. Как-то раз мы заметили большого морского леопарда, плывшего рядом с нашим кораблем. Он нырял под лед и появлялся у дальнего края то одной, то другой льдины по нашему курсу; мы даже возомнили, что он интересуется нами. Но вскоре заметили другого леопарда, лежащего вдалеке на льдине. Наш приятель высунулся из воды и поднял голову вверх. Он, казалось, старается по запаху найти свою подругу. Ветер дул на него, и он обнаружил ее на расстоянии 130–180 метров. Последнее, что мы видели, – это как он плыл к облюбованной ею льдине.

У берегов Антарктиды. Рисунки Уилсона

В Антарктике водятся четыре вида тюленей; один – морской леопард, о котором я уже рассказал. Второй называется тюленем Росса – его открыл в 1840 году сэр Джемс Росс. Это, по-видимому, тоже одиночное животное, обитающее в паковых льдах, с мордой, как у мопса, по словам Уилсона. Он встречается редко, и за время экспедиции мы не видели ни одного, хотя «Терра-Нова» прошла, наверное, больше паковых льдов, чем любой китобоец за все свои плавания.

Очень широко в Антарктике распространены тюлени Уэдделла; они почти никогда не живут в паковых льда, а проводят жизнь в охоте на рыбу вблизи берегов и переваривают свою добычу лежа, полусонные, на припае. Впоследствии мы видели их сотнями в заливе Мак-Мёрдо – этот тюлень привержен суше и в большом количестве встречается только около нее. Там же мы довольно часто наблюдали и тюленей-крабоедов, обычно гру ппа ми в несколько особей; большое стадо не попада лось ни разу.

В статье о тюленях, опубликованной в отчете об экспедиции «Дисковери»[14], Уилсон пишет, что тюлень Уэдделла и тюлень-крабоед отлично уживаются, поскольку, как бы по взаимной договоренности, придерживаются различных привычек и в образе жизни, и в питании. По наблюдениям Уилсона, аналогичное разделение существует и между двумя видами пингвинов, населяющих этот район. Тюлень Уэдделла и императорский пингвин «сходны в том, что оба живут в приливно-отливной зоне, питаются рыбой, ведут оседлый образ жизни, то есть не совершают миграций и круглый год проводят у крайней южной кромки чистой воды; другую же пару (тюленя-крабоеда и пингвина Адели) объединяют большая привязанность к открытому морю, рацион, состоящий из ракообразных, и миграция. Последнее свойство, правда, ярче выражено у пингвина, но и крабоед предпочитает зимой не заходить на юг так далеко, как тюлень Уэдделла, ибо не может обходиться без пелагического льда»[14]. Уилсон утверждает, что преимущества на стороне «более южных, не мигрирующих видов», то есть тюленя Уэдделла и императорского пингвина. Вряд ли он подтвердил бы свою точку зрения сегодня. Мне представляется, что императорскому пингвину, имеющему вес в шесть стоунов и даже более, намного труднее бороться за выживание, чем маленькому пингвину Адели.

До того как в 1901 году «Дисковери» отошло от берегов Англии, Королевское географическое общество издало «Антарктический справочник», обобщивший все имевшиеся в то время сведения об этой части света. Это издание представляет интерес и для непосвященного читателя, а исследователю Антарктики оно лишний раз показывает, какими скудными данными располагали о ней тогда некоторые области науки и какого гигантского прогресса они достигли в последующие несколько лет. Весьма поучительно сопоставить помещенные в справочнике материалы о птицах и животных Антарктики с Отчетом естествоиспытателя об экспедиции «Дисковери», написанным Уилсоном: сразу видишь, как много может сделать, находясь на краю света, один человек для выяснения неразрешенных проблем.

Зубы крабоеда «увенчаны острыми выступами, расположенными в сложнейшем порядке, уникальном среди современных млекопитающих»[19]. Зубы верхней челюсти смыкаются с зубами нижней так, что «острия образуют совершенное сито… Эта функция челюстей не имеет аналогов у других млекопитающих»[19]. Пищу крабоеда составляют преимущественно эуфаизиевые рачки, животные наподобие креветок. Рачки несомненно остаются у крабоеда во рту после того, как он выталкивает воду наружу сквозь зубы, – так же выцеживают корм через пластины китового уса некоторые киты. «Острые выступы на зубах крабоедов являются, вероятно, наиболее целесообразным из всех приспособлений такого рода у млекопитающих, – пишет Уилсон, – которое привело к полному отпадению жевательной функции зубов. Ее выполняет песок, содержащийся в довольно большом количестве в желудке и кишечнике крабоедов. Он несомненно служит для перемалывания панцирей ракообразных, таким образом полностью устраняется необходимость их пережевывания»[14].

Морской леопард, будучи хищником, вооружен грозными челюстями. У тюленя Уэдделла, питающегося рыбой, они проще, но с возрастом сильно изнашиваются из-за привычки выгрызать во льду лунки, запечатленные на кинолентах Понтинга. Почувствовав приближение смерти, крабоед, всегда живущий в обществе всего лишь нескольких себе подобных, становится и вовсе отшельником. Тюлень Уэдделла отправляется в глубь ледников южной части Земли Виктории – мы видели там мертвых животных. Но крабоед уходит еще дальше. Он покидает пределы паковых льдов. «Неоднократно их трупы находили в 50 километрах от берега на высоте 900 метров над уровнем моря, – пишет Уилсон, – и подобную страсть к путешествиям трудно объяснить чем-нибудь иным, кроме желания больного животного удалиться от своих сородичей»[14] (возможно, следовало бы добавить: и от своих врагов).

Мы заметили, что нижняя сторона льдин часто имеет своеобразную желтую окраску. Ее придают льду мельчайшие одноклеточные растения – диатомеи. Воды Антарктики очень богаты дрейфующими растениями. Лилли сообщает в «Отчете естествоиспытателя об экспедиции «Терра-Новы»: «На некоторых участках моря Росса диатомей было так много, что большая планктонная сеть (18 ячеек на два сантиметра) набивалась ими и другими организмами, составляющими фитопланктон, за несколько минут. Весьма вероятно, что в таких местах киты питаются и растительным и животным планктоном»[20]. Не знаю, часто ли посещают киты здешние открытые воды зимой, но в летние месяцы их здесь полным-полно; причем встречаются они вплоть до самых берегов материка. Среди них преобладают косатки, которых часто именуют китами-убийцами, имеющие в длину до 9 метров. Охотятся они стаями в сто и больше голов и, насколько нам теперь известно, нападают не только на других китов и тюленей, но и на людей, впрочем, скорее всего принимая их за тюленей. Этого плотоядного кита, вооруженного соответствующими зубами, было бы правильнее относить к дельфинам. Помимо него в Антарктике встречается, по-видимому, по меньшей мере еще пять или шесть других видов китов; одни не проникают на юг дальше паковых льдов, другие в большом числе доплывают до самой кромки припая. Питаются они крошечными организмами, живущими в водах этих морей. Китов во множестве наблюдали не только те, кто находился на борту «Терра-Новы» во время различных ее рейсов, но и береговые партии в водах залива Мак-Мёрдо. В лице Уилсона и Лилли мы имели опытных наблюдателей за китами, и их работы осветили множество невыясненных вопросов о распространении китов на юге.

Район паковых льдов, где передвижение китов затруднено по сравнению с открытым океаном, дает уникальные возможности для их идентификации. Обычно наблюдатель видит только фонтан воды, выпускаемой китом, да форму спины и хвостового плавника, когда тот ныряет, и вынужден лишь этим руководствоваться при идентификации. В паковых льдах ему иногда удается разглядеть больше. Так было, например, 3 марта 1911 года с остромордым полосатиком (Balaenoptera acutorostrata). Лилли пишет: «Судно пробивалось сквозь толстые паковые льды; между отдельными льдинами здесь замерзала вода, и на многие километры вокруг единственные разводья образовывались по пути нашего следования. В течение дня мы видели несколько китов, которые воспользовались полосами чистой воды около корабля, для того чтобы набрать воздуха. Дело в том, что сплоченный ледяной покров не давал китам дышать так, как они обычно это делают, – всплывают на поверхность горизонтально, так что вся спина торчит из воды. Здесь же им приходилось высовывать наружу морды почти до самых глаз и, выдув фонтан брызг, опускать их обратно в воду. Капитан Пеннелл заметил одного кита, который в каких-то 6 метрах от корабля несколько раз клал голову на льдину, и ноздри его оказывались как раз на уровне воды; поднявшись на несколько сантиметров, он выдувал фонтан и снова на несколько минут возвращался в исходное положение – головой на льдине. Киты не обращали внимания на куски угля, которые в них бросали с борта корабля»[20].

Но ни один из китов, виденных нами в паковых льдах, да и за их пределами, не производил на нас такого сильного впечатления, как огромные синие киты, иногда достигающие в длину более 30 метров. «Мы снова и снова наблюдали, как это огромное животное всплывает на поверхность и пускает фонтаны с интервалом в 30–40 секунд; ни в одно из четырех или пяти всплытий мы не заметили никаких признаков спинного плавника и засомневались было – не гладкий ли кит перед нами, ведь раньше они изобиловали в море Росса. Снова и снова в холодный воздух взлетала четырехметровой белой колонной струя воды под давлением, затем появлялась широкая гладкая спина, а плавника все не было видно. Какое-то время мы не могли определить, что за кит перед нами, но тут, наконец, прежде чем погрузиться глубоко и надолго, гигантское животное впервые выставило наружу заднюю треть туловища с маленьким спинным плавником, и все сомнения сразу рассеялись»[14].

Предполагают, что это самое крупное млекопитающее из существовавших когда-либо на Земле. Когда оно всплывает, чтобы выпустить фонтан, «сначала на поверхности воды показывается небольшой темный горб, и сразу же на высоту 4–5 метров стремительно взметается струя серого пара, которая, поднимаясь вертикально в морозный воздух, постепенно расширяется. Раз или два я попадал чуть ли не в самый фонтан и ощущал на лице влагу с тошнотворным запахом креветочного жира. Затем горб удлиняется, выступает наружу огромная сине-серая или черно-серая круглая спина со слабо намеченным хребтом по верху, а вскоре появляется и небольшой серповидный спинной плавник; после чего все погружается под воду и исчезает»[15].

В результате охоты, продолжавшейся почти сто лет, кит в антарктических водах выбит настолько, что современный полярник уже не увидит с борта судна картин, описанных в книге.

Для биолога пак представляет захватывающий интерес. Если вы хотите увидеть жизнь, обнаженную и лишенную стыдливости, изучайте борьбу, происходящую в этом мире льда между всеми живыми организмами, начиная от диатомей в морском льду и кончая огромной косаткой; каждая ее ступень важна для вышестоящей ступени и живет за счет нижестоящей.

КОЛЕСО ПРОТОПЛАЗМЫ[21]

О танец Природы! Окружены

песчинки живого песчинками,

И не могут без них обойтись

клеточки диатомей,

Их сорок мильонов креветок

едят, чтобы стать начинкою,

Чтоб сделать тела пингвинов,

китов и тюленей жирней.

И приплывает Орка-косатка, —

и пожирает всех.

Затишье на миг. Но приходит команда,

и слышится клич людей,

И гонят, гонят убийцу-кита,

и охота приносит успех!

Но вот: оступился один из них

и упал среди диатомей.

И кто же теперь сомневается в том,

что пищей он стал для них,

что круг совершился, и славный наш парень

на дне, среди льдин, утих.

И так протоплазма проходит свой путь,

жестокий, как жизнь, но – длинней.

И все повторится, и всюду охота,

и вечен танец диатомей!

«Терра-Нова» появилась в этом районе в более ранний срок, чем предыдущие экспедиции, но я не думаю, что только этим можно объяснить тяжелые ледовые условия, в которые мы попали. Возможно, судно слишком отклонилось на восток. Мы продвигались вперед очень медленно, часто целыми днями стояли, зажатые паковыми льдами, не в состоянии сдвинуться с места. Терпение и еще раз терпение! «С грот-мачты можно видеть несколько клочков открытой воды в разных направлениях. Но общий вид – все такой же унылый, торосистый лед». И снова: «Мы едва продвинулись в течение дня, но айсберги, которые стали за эту неделю нашими старыми друзьями, непрерывно находились в движении. Один из них приблизился, описав вокруг корабля почти полный круг»[11].

И вдруг, без какого-либо предзнаменования, безо всякой видимой причины, пак расступался и там, где только что белел лед со снегом, возникали обширные черные разводья и полыньи. Мы делали несколько километров вперед, иногда успевали развести пары – и нас в очередной раз постигало разочарование. Вообще говоря, темное небо означает открытую воду, оно так и называется «водяное небо»; светлое – означает лед, его называют ледяным отблеском.

И все эти изменения происходили нежданно-негаданно. Так, рано утром в сочельник, недели через две после того, как мы вошли в паковые льды, «судно попало в такую полосу, где открытой воды больше, чем льда. Вода образует большие, неправильные полыньи в пять или шесть километров в поперечнике, соединенные множеством каналов. Последние – явление непонятное – все еще заключают в себе огромных размеров льдины. Мы сейчас прошли мимо одной льдины, имеющей не меньше трех километров в поперечнике…» Но на следующий день: «Увы! Сегодня в 7 часов утра мы уперлись в сплошное ледяное поле, простирающееся по всем направлениям, кроме того, по которому мы пришли»[11].

Постоянные задержки раздражали Скотта. Время шло, и вынужденное бездействие среди паковых льдов становилось порою невыносимым. Он уже боялся, что придется зимовать в паке. А пока суть да дело, наши скудные запасы таяли, пожираемые топками, и в конце концов было объявлено, что партию Кемпбелла не удастся доставить на Землю Короля Эдуарда VII. Тогда Скотт установил, в каких случаях как поступать: уменьшать огни в топках, усиливать или гасить, что в тех условиях было труднее всего. «Дать огням в топках потухнуть – значит идти на расход двух с лишним тонн угля при новом нагревании котла. Если же стоять при уменьшенных огнях, этих двух тонн хватит всего на день. Значит, если стоять придется двое суток, экономнее будет тушить. Стало быть, при каждой остановке надо решать, сколько придется простоять – меньше или больше суток»[11]. Пора, пора уже Англии предоставить для полярных исследований судно с нефтяными двигателями!

«Терра-Нова» оказалась превосходным ледоколом. Боуэрс со своей вахтой особенно прославился тем, как он заставлял судно атаковать лед. Ощущавшиеся в результате сильные удары и толчки часто тревожили Скотта. Сколько раз я видел, как он стремительно направляется из каюты на палубу, чтобы положить этому конец! Но Боуэрс не причинил ни малейшего вреда судну, и оно мужественно выполняло все его просьбы. Иногда надо было раздвинуть две льдины, иногда – расколоть одну, навалившись на нее носом. Часто приходилось снова и снова атаковать какой-нибудь неподатливый кусок льда, то врезаясь в него, то отступая, сколько позволяло свободное пространство позади. Если удавалось набрать большую скорость, судно выскакивало на толстую льдину, подминало ее под себя и обрушивало на нее весь свой вес; и когда ее ближний край приходился примерно на мидель, она, не выдержав его тяжести, раскалывалась. Или же перед носом «Терра-Новы» появлялась тоненькая, не толще жилки, трещина, которая непрерывно расширялась, пока в нее не вмещался без труда весь корабль. В нижних отсеках постоянно был слышен треск льда, трущегося о борта. Но дело продвигалось очень медленно и ложилось тяжким бременем на судовые машины. Выпадали и такие дни, когда мы вообще не могли сдвинуться с места.

Среди паковых льдов

«Трудно себе представить испытание более убийственное для терпения, чем долгие дни бесплодного ожидания. Досадно смотреть, как уголь тает с наименьшей для нас пользой. Правда, имеешь по крайней мере то утешение, что действуешь, борешься и надеешься на лучшую участь. Праздное же ожидание хуже всего. Можете себе представить, как часто и тревожно мы забирались на салинг в «воронье гнездо» и изучали положение. И, странно сказать, почти всегда замечалась какая-нибудь перемена. То в нескольких километрах от нас загадочным образом раскрывалась полынья, то место, на котором она была, так же загадочно закрывалось. Громадные айсберги бесшумно ползли к нам или мимо нас, и, непрестанно наблюдая эти чудовища при помощи дальномера и компаса, определяя их движение относительно судна, мы далеко не всегда были уверены, что сможем от них уйти. Когда судно шло под парами, перемена окружающей обстановки бывала еще заметнее. Случалось войти в разводье и пройти километр-другой без помехи; иногда мы натыкались на большое поле тонкого льда, который легко ломался под напором обитого железом носа нашего судна. Но случалось, даже тонкого слоя ничем нельзя было проломить. Иногда мы сравнительно легко толкали перед собой большие льдины, а то вдруг опять небольшая льдина, точно одержимая злым духом, упорно преграждала путь. Иногда мы проходили через огромные пространства снежуры, которая терлась, шипя, о борт судна. Вдруг шипение без всякой видимой причины прекращалось, и винт бесполезно вращался в воде.

Дни, когда судно находилось под парами, проходили в постоянно меняющейся обстановке, и вспоминаются они, как дни непрерывной борьбы.

Судно вело себя великолепно. Никакое другое судно, в том числе «Дисковери», попав в такой сплошной лед, так успешно не пробилось бы. «Нимрод», конечно, также никогда бы не добрался до южных вод, если бы он попал в такой паковый лед. Вследствие этого я удивительно привязался к моей «Терра-Нове». Точно живое существо, сознательно выдерживающее отчаянную борьбу, она могучими толчками наскакивала на огромные льдины, продавливая, раздвигая или увёртываясь от них. Если бы только машины экономнее поглощали уголь, судно было бы во всех отношениях безукоризненным.

Раз или два мы очутились среди таких льдов, которые возвышались на 2–2.5 метра над водой, с торосами, достигавшими 8 метров вышины. Судну не было бы спасения, если бы его сжали такие льдины. Нас сначала пугало такоеположение. Но человек со всем свыкается. Большого сжатия мы не испытали ни разу, да его, мне кажется, никогда и не бывает.

Погода часто менялась во время нашего пребывания во льдах. Сильный ветер дул то с запада, то с востока, небо часто все заволакивалось, и бывали снежные метели, падал снег хлопьями, выпадал даже легкий дождь. При таких условиях нам было лучше в дрейфующих льдах, чем было бы вне их. Самая скверная погода мало могла нам вредить. К тому же больший процент был солнечных дней, так что даже при порядочном морозе все принимало веселый, приветливый вид. Солнце радовало изумительными световыми эффектами, расписывая небо, облака и льды такими нежными тонами, что можно было бы приезжать издалека, чтобы полюбоваться ими. При всем нашем нетерпении мы неохотно лишились бы тех многих прекрасных зрелищ, которыми обязаны нашему пребыванию в паковых льдах. Понтинг и Уилсон усердно работали, стараясь уловить эти эффекты, но никакое искусство не в состоянии передать глубокую голубизну айсбергов»[11].

Обычно вахтенный офицер управлял судном из «вороньего гнезда». Свои приказания рулевому он выкрикивал сам, а в машинное отделение передавал через вахтенного мидшипмена,[43] стоящего на мостике. Офицеру приходилось не только решать – и быстро, – какие льдины можно, а какие нельзя атаковать, но и выбирать наилучший курс следования на ближайшее время; работа, конечно, увлекательная, но, мне кажется, она быстро надоедает.

Примерно в это время Боуэрс сделал гротескный рисунок «Терра-Новы», таранящей гигантскую льдину. Мачты все выгнулись вперед, а из «вороньего гнезда» вылетает сначала вахтенный офицер, за ним следом – окурки сигарет, пустые кружки из-под какао и, наконец, сено, которым выстлано дно «гнезда». На полубаке стоит Фермер (Отс), невозмутимо жующий соломинку в ожидании того, чтобы сено упало к его ногам и он скормил его лошадям. «Воронье гнездо» представляло собой бочку, привязанную к грот-мачте, забирались в него по подвесному трапу. Она, конечно, как-то защищала от ветра, но тем не менее находившемуся в ней никто на судне не завидовал. Несмотря на то, что горячего какао, этого весьма приятного напитка, он получал вдоволь.

Ренник мерил глубину. Она колебалась между 3247 и 7000 метрами, а то и больше, и обычно на дне выявлялись вулканические отложения. Маршрутный промер засвидетельствовал переход от океанских глубин к континентальному шельфу. Нельсон с помощью опрокидывающихся термометров получил ряды температурных измерений до глубины 3891 метр.

В этом рейсе лебедка для линя приводилась в движение вручную. В последующих плаваниях уже применяли механический способ, к нему, по возможности, всегда следует стремиться. Но пока что это было утомительной работой, особенно мы были раздражены в тот день, когда опустили батометр для забора проб воды на 1800 метров, потом несколько часов крутили рукоятку лебедки, а батометр всплыл на поверхность воды открытым! Пробы воды также брали с различной глубины. Лилли и Нельсон на ходу корабля вели лов планктона сетями Эпштейна и Нансена на 24 и 180 ячеек.

Даже у себя дома вряд ли многие отпраздновали Рождество так же весело, как мы. Погода стояла удивительно тихая, со всех сторон нас окружал пак. В десять началось богослужение, спели много псалмов, затем украсили кают-компанию походными вымпелами – все офицеры берут с собой такие в полярные эскпедиции. Эти вымпелы представляют собой крест Св. Георгия с раздвоенными окончаниями, окрашенными в геральдические цвета каждого обладателя вымпела, и с его личным гербом или геральдическим знаком, вышитым наверху. Рождественский обед команды, поданный в полдень, состоял из свежей баранины; пингвинятина имелась в избытке, но, как ни странно, ее сочли недостойной праздничной трапезы. В кают-компании пингвинятину подавали к ужину. После тоста «За тех, кого нет с нами!» мы стали петь, и каждый из сидящих за столом должен был по кругу дважды что-нибудь исполнить. Большой успех имели Понтинг, аккомпанировавший себе на банджо, и Отс, спевший «Любовь, как роза, роза красная, цветет в моем саду». Мирз выступил с маленькой песенкой собственного сочинения «о нашей экспедиции и многих ее участниках, стремящихся на юг». В результате все вахты были на ногах. В 4 часа утра Дэй шепнул мне на ухо, что делать на палубе нечего, а Пеннелл обещал вызвать, если понадоблюсь, – и я отключился до шести.

Крольчиха Крина родила семнадцать крольчат, тогда как, по слухам, он наперед обещал раздарить двадцать два.

Вечером в сочельник мы встали у огромной льдины, состоявшей из нескольких глыб, и пригасили огни. С каким вниманием мы следили за мельчайшими изменениями льда и ветра, как упорно вглядывались в горизонт, надеясь увидеть на нем черные пятна, означающие, что впереди открытая вода! Увы, к югу от нас простиралось все то же светлое небо. Однажды по морю проскользнула тень какого-то движения, раздался тонкий звон ломающегося льда, послышался шорох больших перемещений льда вдали. И снова все стихло – наши надежды не сбылись. Затем поднялся ветер. Из-за плохой видимости дали были закрыты, но и в нашем ограниченном поле зрения происходили изменения.

«Мы начинаем продвигаться между двумя льдинами, проходим 200 или 270 метров и наталкиваемся на огромную глыбу. Это означает задержку продолжительностью от десяти минут до получаса, пока судно обходит глыбу и ложится в дрейф с подветренной стороны. Когда путь снова свободен, операция повторяется. Если судну удается, наконец, набрать немного хода, оно раскалывает препятствие и медленно проходит через него. Отчетливо ощущается набегание волны – медленное и постепенное. Я насчитал, что промежуток длится около девяти секунд. Все сегодня говорят, будто лед раскрывается»[11].

Двадцать восьмого декабря буря стихла. Разъяснилось, на небе появились признаки чистой воды впереди. На ветру было холодно, но солнце чудесно пригревало, и мы этакой развеселой беспечной компанией разлеглись на палубе и наслаждались его теплом. После завтрака Скотт и Уилсон совещались в «вороньем гнезде». Решили разводить пары.

Мы же тем временем опустили лот, и на глубине 3663 метра он достиг дна, покрытого вулканическим пеплом. Последнее измерение показало 2520 метров; мы пересекли банку.

В 8 часов вечера развели пары и начали продвигаться. Сначала дело шло туго, и все же медленно, но верно мы протискивались между льдинами. Наконец участки чистой воды стали встречаться чаще. Вскоре мы миновали одну или две полыньи протяженностью в несколько километров; навстречу попадались уже льдины помельче. А потом мы и вовсе не видели крупных льдин. «Листы тонкого льда раздроблены на довольно равномерные части – не более 30 метров в поперечнике, – записывает Скотт в своем дневнике. – Мы под парами плывем среди небольших льдов с обтертыми краями, очевидно, разбитых напором волн»[11].

Мы не могли находиться далеко от южных границ паковых льдов. Целые сутки мы шли под парами и продолжали хорошо продвигаться вперед, хотя время от времени приходилось пробивать какое-нибудь препятствие. Наконец-то затраты драгоценного угля вознаградились сторицей! Небо было затянуто облаками, с грот-мачты открывался однообразный унылый вид, но с каждым часом крепла уверенность в том, что мы приближаемся к открытому морю. В пятницу 30 декабря в 1 час ночи (широта около 71,5 по полуденному счислению 72°17' ю. ш., 177°9' в. д.) Боуэрс провел корабль через последние плавучие льды. За нами лежало километров пятьсот льдов. До мыса Крозир оставалось 600 километров.

Земля

Простирается страна

Морозов лютых, – дикий, мглистый край,

Терзаемый бичами вечных бурь

И вихрей градоносных; этот град,

Не тая, собирается в холмы,

Огромные, подобия руин

Каких-то зданий. Толща льда

И снега здесь бездонна.

Мильтон. «Потерянный рай»[35]

Где высадиться? Мыс Эванс. Разгрузка. Строительство дома. Обустройство лагеря. Место прошлой зимовки. «Терра-Нова» в опасности

«Говорят, идет адский шторм. Пойди-ка взгляни на барометр», – спокойно промолвил Отс за несколько часов до того, как мы вышли из паковых льдов. Я пошел, взглянул и от одного этого взгляда ощутил приступ морской болезни. В течение нескольких часов меня тошнило, ужасно тошнило: но нам, новичкам в Антарктике, еще предстояло понять, что поведение барометра здесь пока что для нас загадка. Ибо в конце концов ничего страшного не произошло. Когда в утреннюю вахту я взошел на мостик, мы шли по открытой воде, под свежим ветром. Он весь день крепчал, к вечеру дул очень теплый зюйд и шла низкая зыбь, знакомая нам по Северному морю. Назавтра в 4 часа утра поднялась большая волна, собакам и пони пришлось туго. В эти дни утреннюю вахту нес Ренник, я же скромно исполнял при нем обязанности мидшипмена.

В 5.45 мы заметили по левому борту, как нам показалось, айсберг. Минуты через три Ренник сказал: «Там полно пака». Я спустился вниз и доложил Эвансу. Из-за снегопада и тумана видимость была нулевая, и не успел Эванс подняться на мостик, как мы приблизились к паку и поплыли в окружении оторвавшихся от него льдин, одной из которых, очевидно, и был наш айсберг. Пришлось убрать как можно скорее передние паруса – других не было – и под одним только паром убийственно медленно ползти в подветренном направлении. Словно на ощупь пробираясь по огромной полынье, мы постепенно стали различать то ли сплошные паковые льды, то ли отблеск от них по траверзу с обоих бортов.

На мостике состоялось нечто вроде совещания, и было приказано лечь в дрейф и держаться на чистой воде с подветренной стороны пака, пока ветер не стихнет. «В обычных условиях безопаснее всего было бы сделать поворот оверштаг и держать курс к востоку. Но в данном случае мы должны были рисковать и ради наших лошадей поискать более спокойные воды. Миновав ряд плавучих льдин, над которым разбивались волны, мы скоро подошли к сплошному льду и, обойдя его, были приятно удивлены, очутившись в сравнительно спокойных водах. Пройдя еще немного, судно остановилось и легло в дрейф»[11].

Весь этот день мы дрейфовали вместе с паком, время от времени медленно уходя под парами в подветренном направлении, чтобы уклониться от плывущих на нас льдин. К ночи погода начала проясняться. Был канун Нового года.

Я пошел спать, надеясь проснуться уже в 1911 году. Но проспал недолго, меня разбудил Аткинсон. «Ты видел землю? – спросил он. – Завернись в одеяла, пойди посмотри». С палубы я какое-то время ничего не различал. «Видишь вон там наверху отблеск? – помог мне Аткинсон. – Это снег, подсвеченный солнцем». И действительно: над облаками единственными светлыми пятнами на темном горизонте возвышались знаменитые вершины гор, словно обтянутые белым атласом. Предвестники Антарктического континента, гора Сабин и хребет Адмиралти.

Нас отделяли от них 110 миль. Но

Ледяные громады стоят на века,

Но издали видит продрогший матрос

Их белыми клочьями, как облака…[44]

И я, признаюсь, вернулся на теплую койку. В полночь в детскую ворвалась шумная толпа, в честь Нового года звонившая в обеденный колокольчик. Я ждал, что меня стащат с койки, но, подбодренный ударом в бок от Бёрди Боуэрса, живо вскочил сам.

Мы шли берегом Земли Виктории, залитой ярким солнечным светом. «Вечер совершенно тих. В 11 часов многие, наслаждаясь солнцем, сидели на палубе и читали»[11].

Второго января, в понедельник, в 8.30 вечера мы увидели в 180 километрах от нас вулкан Эребус. На следующее утро чуть ли не все были на реях – убирали паруса. Судно держало курс на мыс Крозир, и нашим восхищенным взглядам открывалась северная оконечность острова Росса, а на восток от него простиралась стена Барьера, скрывавшаяся за горизонтом. Воды, по которым мы шли, кишели пингвинами Адели и косатками.

Я видел Фудзияму, самую изящную и стройную из всех гор на Земле; видел горы Канченджанги – из смертных только Микеланджело мог бы воссоздать такое величие. Но мне милее всех Эребус. Тот, кто сотворил Эребус, понимал очарование горизонтальных линий, и очертания Эребуса ближе к ним, чем к вертикалям. Это самая умиротворяющая гора на свете, и я очень обрадовался, узнав, что наш дом будет стоять у ее подножия. И постоянно над кратером Эребуса лениво полощется флаг из вулканических паров.

Мы достигли передней стенки Барьера приблизительно в 8 километрах восточнее места ее соединения с базальтовыми скалами мыса Крозир. Уже видны возникшие в результате сжатия ледяные волны, оказавшиеся таким серьезным препятствием на пути путешественников с «Дисковери» к колонии императорских пингвинов. Нолл чист, а вершину горы Террор окутывают облака. Что же касается Барьера, то нам он кажется старым знакомцем – так точно он соответствует нашим представлениям о нем и изображениям на рисунках и фотографиях.

Скотт приказал спустить вельбот, и мы подгребли под утесы. Нас встретил довольно сильный прибой.

«Нам было поручено выяснить возможности высадки, но прибой с такой силой разбивался среди глыб льда на берегу и у подножия льда, что о высадке нечего было и думать. Мы бы и лодку разбили и сами очутились в воде. Но для меня это было истинной мукой – ведь в каких-то двух метрах над нами на небольшом грязном обломке старого припая, выброшенном на берег, размером не более трех квадратных метров, стоял, понурившись, живой птенец императорского пингвина, а рядом спал стоя его верный родитель. Малыш был еще покрыт пухом – интереснейший факт биографии этой птицы, мы догадывались о нем, но до сих пор никто этого не видел. Ни в природе, ни на чучелах мы не наблюдали такой стадии развития: крылья уже освободились от пуха и покрылись перьями, оперилась также полоска на груди и часть головы. Эта птица явилась бы для меня бесценным сокровищем, но мы не могли рисковать ради нее жизнью, и она осталась стоять на своем месте. Любопытно, что, хотя вокруг было сколько угодно чистого льда, на котором могли бы жить эти жалкие отщепенцы, покинутые цветущей колонией – вместе с дрейфующим припаем та уже плыла на север, – они предпочли остаться на единственном уцелевшем обломке льда размером около трех квадратных метров, да к тому же еще оказавшемся на два метра выше уровня воды; они явно не могли взять в толк, почему эта льдина никак не оторвется и не последует за всеобщим исходом на север, начавшимся, должно быть, с месяц назад. Интереснейший случай, наводящий на мысль о том, что эти смешные существа очень туго соображают. Но в этом чрезвычайно грязном куске льда, имевшем в толщину около полуметра и нависавшем над водой наподобие пещеры, было еще кое-что удивительное: из его нижней стороны торчали лапы и куски тел дохлых пингвинят, а в одном месте даже труп взрослой особи. Я надеюсь зарисовать весь этот необычный сюжет, ведь, насколько нам было известно, именно в этом уголке можно узнать кое-что об императорских пингвинах, иначе их жизнь останется тайной, как многие другие явления живой и неживой природы. А этот эпизод, во всяком случае, вносит нечто новое в наши познания об удивительной примитивной птице…

Выгребая из-под ледяных обрывов, мы все острили, что было бы неплохим предсмертным развлечением увидеть, как нависающий лед отрывается и падает на нас. Признаться, мы не без удовольствия отошли от этого места метров на двести-триста и уже гребли по открытой воде обратно к кораблю, как вдруг раздался громоподобный шум, затем сильный всплеск воды, и вверх взметнулось облако ледяной пыли, словно дым при взрыве. Случилось именно то, о чем мы только что говорили. Но не только это взволновало нас на обратном пути к кораблю: у нас на глазах пояс плотного пакового льда прижал «Терра-Нову» так близко к Барьеру, что в какой-то момент мы усомнились, сможет ли она вывернуться или врежется в него. Разворачиваться не было ни времени, ни пространства, и ей пришлось пятиться кормой вперед, сквозь толстый лед, преодолевая удары сильной зыби о руль и кормовой подзор»[15].

К западу от мыса Крозир склоны горы Террор спускались к морю, образуя удобное для высадки место, но только в спокойную погоду. Летом здесь располагается большая колония пингвинов Адели, и именно здесь экспедиция «Дисковери» оставила на столбе записку с описанием своего маршрута, предназначавшуюся на будущий год спасательному судну. До этой записки пыталась добраться санная партия, шедшая с Барьера, но результатом была лишь ужасная гибель Винса.[45] Плывя вдоль берега, мы ясно различали столб, такой же новенький, как в тот день, когда его поставили. Теперь мы уже знаем, что позади него есть выход на Барьер, а пингвинью колонию мыс Крозир защищает от метелей. Лучшего места для зимовки не придумаешь, и мы очень огорчились, поняв, что высадиться невозможно.

Там мы впервые увидели колонию маленьких пингвинов Адели. Берег был усеян сотнями тысяч птиц, многие тысячи их кружили в воде вокруг судна. После того как мы ближе познакомились с колонией, ее своеобразные обитатели казались нам уже не случайными знакомыми, а добрыми друзьями. Что бы ни делал пингвин, все окрашено его индивидуальностью, он жизни не пожалеет, лишь бы увидеть что-нибудь интересное. Летать он не умеет. Да и вообще его поведение необычно для птицы. Например, будучи вынужден бороться с большими, чем остальные пернатые, трудностями, он проявляет при этом невероятную отвагу; это совершенно особое существо, то серьезное, то веселое, энергичное, храброе, дерзкое, и всегда (если только вы не управляете собачьей упряжкой) желанный гость; он становится чуть ли не близким человеком.

Кроме мыса Крозир, мы могли высадиться в заливе Мак-Мёрдо, в таком месте, которое удовлетворяло бы главному требованию – имело связь с Барьером по морскому льду, так как суша в основном непроходима. От мыса Крозир мы взяли курс на мыс Бёрд, северо-западную оконечность острова Росса, выполнив по пути детальную съемку побережья.

Подойдя к мысу Бёрд и острову Бофорт, мы заметили, что устье пролива забито паковыми льдами. Пришлось прижаться по возможности к земле, чтобы избежать неприятностей. «Обходя мыс Бёрд, мы постепенно открывали хорошо знакомые и незнакомые места: гору Дисковери и Западные горы, смутно видневшиеся сквозь дымку. Приятно было вновь увидать их. Нам, в сущности, пожалуй, лучше на этой стороне острова. Чувствуется как бы что-то родное в этой обстановке»[11].

Весь берег от мыса Крозир до мыса Ройдс ледяной и недоступный, причем большей частью сильно трещиноватый. Западнее мыса Бёрд ютятся несколько маленьких пингвиньих колоний, а высоко над ними на фоне ледяных склонов выделяется несколько серых гранитных глыб. Это эрратические[46] валуны, вынесенные льдом с Западных гор, – свидетельство более теплого климата в прошлом, когда Барьер поднимался тысячи на две футов выше, чем сейчас, и выдавался намного дальше в море. Но в наше время Антарктика стала холоднее, снег стал откладываться в более северных районах и соответственно уменьшилось образование льда.[47]

Многие всю ночь напролет смотрели на этот новый мир, мыс за мысом, гора за горой разворачивавшийся перед нашими глазами. Пробившись сквозь несколько толстых льдин, «в 6 часов утра (4 января) мы вышли из плавучих льдов, находившихся в проливе в пяти километрах к северу от мыса Ройдс, и направились к этому мысу в полной уверенности, что кромка льдов повернет к западу от него. Но, к нашему удивлению, мы прошли мимо мыса по чистой воде, местами покрытой снежурой. Прошли мимо мысов Ройдс и Барни, миновали ледник на южной стороне последнего, обогнули и прошли, наконец, остров Инаксессибл, продвинувшись на добрые три километра к югу от мыса Ройдс. Судномогло бы пройти и дальше, но снежура начала густеть. К тому же удобного места для зимовки не было ближе мыса Армитедж[48]. Никогда в этом проливе не видел я ледяного покрова в таком состоянии или берег столь свободным от снега. Эти факты, взятые вместе с необычно высокой температурой воздуха, привели меня к заключению, что лето было очень теплое. Выбор мест для зимовки большой: один из маленьких островков, берег Ледникового языка. Но мне прежде всего хотелось выбрать такое место, которое было бы нелегко отрезать от Барьера. Мысль моя остановилась на мысе, который мы, бывало, называли мысом Скьюа. Он остался позади нас и отделялся от нашей прежней стоянки двумя глубокими бухтами по обе стороны Ледникового языка. Я полагал, что эти бухты останутся замерзшими до поздней поры и что, когда они снова замерзнут, лед на них быстро окрепнет. Я созвал совет и предложил на обсуждение следующие предложения: зимовать на Ледниковом языке или идти к западу. Я лично был за последнее предложение, и, действительно, оно по обсуждении найдено явно заслуживающим предпочтения. Итак, мы вернулись обратно, обогнули остров Инаксессибл и на всех парах направились к крепкому льду у мыса. Пробив тонкий лед, окаймлявший большую прочную льдину, судно в двух с половиной километрах от берега тяжело ударилось о крепкий лед бухты. Тут были и путь к мысу, и пристань для выгрузки. Мы поставили судно на ледовые якоря»[11].

Скотт, Уилсон и Эванс отправились по морскому льду осматривать местность, но вскоре вернулись. Они нашли превосходное место для дома: на возвышенном берегу, полого спускающемся к морю, в северной части мыса, что перед нами; его нарекли мысом Эванс, в честь нашего старшего офицера. Тут же приступили к разгрузке.

Прежде всего выгрузили двое моторных саней, занимавших так много места на палубе. Несмотря на то что над ними и рядом прокатились сотни тонн морской воды, они «вышли из ящиков такими чистыми и свежими, точно накануне были упакованы»[11]. В тот же день они уже были на ходу.

Мы заранее приготовили клеть для пони – они были следующими на очереди, – но чтобы заманить их в нее, потребовался весь опыт Отса, все его искусство убеждения. Прошло немного времени – и все семнадцать пони были на льдине, катались по снегу и лягались от радости. Их отвели на берег и тщательно привязали к веревке на снежном склоне в стороне от пляжа – чтобы они не ели песок. Шеклтон в течение месяца после прибытия потерял четырех из восьми лошадей. Они были привязаны на каменистом участке мыса Ройдс и жевали песок, соблазненные его соленым запахом. Четвертый пони погиб, наевшись стружек, в которые были запакованы химикаты. Не то чтобы они испытывали голод, просто эти маньчжурские пони хватают в рот все, что попадается им на глаза, будь то кусок сахара или кусок Эребуса.

Собачьи упряжки перевозили легкие грузы с борта корабля на берег. «Много хлопот наделало нелепое поведение пингвинов, беспрестанно группами наскакивавших на нашу льдину. С той минуты как ноги пингвинов касались льдин, они всеми своими замашками выражали неистовое любопытство с полнейшим тупоумным пренебрежением к могущей грозить им опасности. Подходят они переваливаясь, обычным глупым манером тыкают клювом то в одну, то в другую сторону, не обращая внимания на свору собак, рычащих и рвущихся к ним, точно говорящих: «Чего вам надо? Что за возня?» Пингвины приближаются еще на несколько шагов. Собаки рвутся, кидаются, насколько позволяет привязь или сбруя. Пингвины нимало не смущаются, только ерошат перья на шее и сердито что-то кудахчут, точно ругают непрошеных гостей. Все их приемы и ужимки можно бы, кажется, перевести словами: «О, вот вы какие! Ну, не к таким попали: мы не позволим запугать себя и командовать нами». Еще один последний, роковой шаг, и они уже в пределах досягаемости. Прыжок, сдавленный крик, красная лужица на снегу – инцидент исчерпан»[11].

Офицеры «Терра-Новы»

Выгрузка моторных саней

Вещи перевозили по морскому льду километра за два, и к полуночи, после семнадцати часов непрерывной работы, мы с удовлетворением взирали на результаты своего труда. Уже были выгружены в основном пиломатериалы, предназначенные для постройки дома. Пони и собаки спали на берегу под лучами солнца. В большой зеленой палатке разместились строители дома, площадка для него была выровнена.

«Такая погода в этой местности подходит ближе к моему идеалу, чем любое другое, испытанное мною состояние. Тепло от солнца вместе с живительным холодом воздуха дает мне невыразимое ощущение силы и здоровья, тогда как золотой свет, проливаемый на это дивное сочетание гор и льдов, создает великолепие, которое вполне удовлетворяет мое чувство красоты. Никакими словами не передать того впечатления, которое производит открывавшаяся перед нашими глазами чудесная панорама… Отрадно видеть, наконец, результаты многомесячной подготовки. В то время как я пишу эти строки (в 2 часа пополуночи), вокруг храпят люди, утомленные целым днем тяжелой работы и готовящиеся к другому такому же дню. Надо и мне поспать, так как я провел 48 часов без сна. Но теперь по крайней мере могу надеяться на приятные сновидения»[11].

Изо дня в день мы ложились около полуночи и вставали в 5 часов утра. Керосин, парафин, фураж для лошадей, собачий корм, сани и санная упряжь, все необходимое для строительства дома, всяческий провиант и для жизни в доме, и для санных походов, уголь, научная аппаратура и снаряжение, карбид, аптечка, одежда – мне не счесть числа ездок по морскому льду взад и вперед, но твердо знаю одно: за шесть дней мы доставили на берег все самое важное. «Можем похвастаться исполненной работой. Вся провизия выгружена. Это немалый подвиг»[11], – писал Скотт. И далее: «Никакими словами не выразить усердия, с которым трудится каждый, как постепенно хорошо налаживается работа»[11].

На перевозку грузов были брошены все силы: двое моторных саней, две собачьи упряжки, партии с ручной тягой, пони, если Отс разрешал использовать их для работы. Боуэрс, как всегда, точно знал, что где находится и куда должно быть перевезено; на борту ему деятельно помогали Ренник и Брюс. Тягловые партии и погонщики лошадей, как правило, делали за день десять ходок, то есть около пятидесяти километров. Сами же лошади делали три ходки, а если не уставали, то четыре.

Транспортные средства в целом отвечали своему назначению, но вскоре выяснилось, что морской лед слишком тверд для полозьев саней. «Моторные сани работают все-таки не очень хорошо. Я боюсь, они не смогут везти грузы, которые предназначались для них. Все же они нам, вероятно, помогут, а теперь являются оживляющей и привлекательной деталью пейзажа, когда с гуденьем движутся по льдине. На некотором расстоянии, без глушителей, их гуденье звучит, как молотилка в действии»[11].

Настоящей загадкой были пони. Казалось бы, после долгого и трудного путешествия они будут измождены до полной потери сил. Ничуть не бывало! Едва они ступили на берег, как с величайшим наслаждением стали кататься по земле, лягать и кусать друг друга, да и любого, кто оказывался рядом. После двухдневного отдыха двенадцать из них были признаны годными для одной ездки в день, и эту ездку по твердому льду с грузом от 300 до 500 килограммов они совершили с большой легкостью. Вскоре мы поняли, что у каждого пони свой характер. Одни, такие как Панч и Нобби, честные труженики; другие – Блоссом, Блюхер, Джию – слабаки; была и пара сильных животных, но с норовом, да еще с каким. Вот, например, пони, которого вскоре прозвали Скучный Уилли.[49] Внешность его была обманчивой: с виду пони как пони, но, едва познакомившись с ним, я понял, что на самом деле это помесь свиньи и мула. Он безусловно был сильной лошадью, но всегда старался плестись как можно медленнее и при малейшей возможности останавливался, из-за чего мы никак не могли решить, какую же тяжесть он на самом деле в состоянии везти. Боюсь, что в результате мы перегружали его, вплоть до того черного дня на Барьере, когда на него напала собачья упряжка. Именно его гибель в конце похода по устройству складов заставила Скотта задержаться, когда мы вышли на морской лед. Но об этом я скажу ниже.

Мне лишь дважды удалось увидеть Скучного Уилли на рыси. В первый раз это случилось, когда я вел Уилли занузданного, но, как у нас было принято, без удил. Без удил лошадьми было трудно управлять, особенно на льду, но они несомненно чувствовали себя лучше, тем более в морозную погоду, когда прикусывать металл неприятно и даже вредно. В тот день я со Скучным Уилли плелся к кораблю таким шагом, что мне приходилось чуть ли не тащить на себе не только его, но и сани. Только мы собрались в обратный путь, как затарахтел мотор, и испуганный Уилли помчался по льдине со скоростью, поразившей его, наверное, даже больше, чем меня; во всяком случае, он и сам повалился на сани, и меня увлек, после чего я много дней ощущал себя одним сплошным синяком. Второй раз он оживился в походе по устройству складов, когда его пытался вести Гран, шедший на лыжах.

Кристофер и Хакеншмидт были совершенно невыносимы. Кристофер, как мы увидим дальше, пал год спустя на Барьере, так и не смирившись до самого смертного часа. Хакеншмидт, прозванный так за отвратительную привычку лягать стоящих поблизости всеми четырьмя,[50] прожил еще более бурную жизнь, но кончина его была мирной. Не знаю, пытался ли Отс его укротить, но будь это возможно, он бы укротил, потому что умел великолепно обходиться с лошадьми. Так или иначе, пока мы находились в походе по устройству складов, Хакеншмидт, оставшийся в хижине, заболел, чем – мы так и не выяснили, постепенно ослаб настолько, что уже не держался на ногах, и в конце концов его избавили от мучений.

Однажды мы, замерев от ужаса, наблюдали, как Хакеншмидт, запряженный в сани, мчится галопом через холмы и камни прямо на Понтинга. А тот, не сознавая, какой опасности подвергается, с обычной своей тщательностью наводит объектив большой камеры. Оба остались живы. Сколько раз убегали от нас пони, куда только они ни попадали, но поднимались целые и невредимые, хотя английская лошадь после такого происшествия слегла бы на неделю. «Лошади чувствуют, что постромки болтаются у их задних ног, и это их раздражает, животные нервничают – вот в чем беда», – заметил Скотт.

В первую неделю высадки и выгрузки багажа было два случая, которые могли кончиться печально. Первый – с Понтингом и косатками.

«Я сегодня немного опоздал и потому был свидетелем необыкновенного происшествия. Штук шесть-семь косаток, старых и молодых, плавали вдоль ледяного поля впереди судна. Они казались чем-то взволнованными и быстро ныряли, почти касаясь льда. Мы следили за их движениями, как вдруг они появились за кормой, высовывая рыла из воды. Я слыхал странные истории об этих животных, но никогда не думал, что они могут быть так опасны. У самого края льдины лежал проволочный кормовой швартов, к которому были привязаны две эскимосские собаки. Мне не приходило в голову сочетать движения косаток с этим обстоятельством, и, увидя их так близко, я позвал Понтинга, стоявшего на льду рядом с судном. Он схватил камеру и побежал к краю льда, чтобы снять косаток с близкого расстояния, но они мгновенно исчезли. Вдруг вся льдина колыхнулась под ним и под собаками, поднялась и раскололась на несколько кусков. Каждый раз как косатки одна за другой поднимались подо льдом и задевали о него спинами, льдина сильно раскачивалась и слышался глухой стук. Понтинг, к счастью, не свалился с ног, и смог избегнуть опасности. Благодаря счастливейшей случайности трещины образовались не под собаками, так что ни та, ни другая не упали в воду. Видно было, что косатки удивились не меньше нас. Их огромные безобразные головы высовывались из воды метров на два-два с половиной, и можно было различить бурые отметины на головах, их маленькие блестящие глаза и страшные зубы. Нет ни малейшего сомнения, что они старались увидеть, что сталось с Понтингом и собаками.

Собаки были ужасно напуганы, рвались с цепей, визжали. Еще бы! Голова одной косатки была, наверно, не больше чем в полутора метрах от одной из них.

Затем, потому ли что игра показалась им неинтересною, или по чему другому, только чудовища куда-то исчезли. Нам удалось выручить собак и, что, пожалуй, еще важнее, спасти керосин – целых пять или шесть тонн, стоявших на припае рядом.

Мы, конечно, знали, что косатки водятся у кромки льдов и несомненно схватят каждого, кто имел бы несчастье упасть в воду, но то, что они могли проявлять такую обдуманную хитрость, расколов лед толщиной не меньше метра, действуя притом сообща, – это было для нас новостью. Ясно, что они обладают замечательной сметливостью, и мы отныне будем относиться к ним с должным уважением»[11].

Нам было суждено впоследствии еще раз подвергнуться атаке косаток.

Вторым происшествием явилась утрата третьих моторных саней. Утром в воскресенье 8 января Скотт приказал спустить сани с борта корабля. «Это быстро исполнили, сани поставили на твердый лед. Немного погодя Кемпбелл сказал мне, что кто-то из матросов, переходя по рыхлому снегу шагах в двухстах от судна, провалился одной ногой. Я не придал этому большого значения, поняв, что он провалился только сквозь верхнюю корку льда. Около 7 часов мне пришлось отправиться на берег с небольшим грузом. Кемпбелл остался отыскивать удобное место для перевозки мотора»[11].

Я нашел в своем дневнике запись о том, что случилось дальше. «Прошлой ночью лед сильно размягчился в некоторых местах, и я засомневался, можно ли вести через них пони от корабля к строящемуся дому – всего надо было пройти около четырехсот метров. Последние несколько дней быстро таяло, ибо стояла очень теплая для Антарктики погода. Сегодня утром было все то же самое, и Бейли провалился по самую шею.

Через полчаса после выгрузки саней на льдину нам приказали вытянуть их на твердый лед – тот, что окружал корабль, взламывало у нас на глазах. Все ухватились за длинный буксирный канат, но попали на опасное место, и сзади кто-то закричал: «Полундра!» С этого момента события развивались стремительно. Уильямсон провалился сквозь лед, мы же все почувствовали сильный рывок. Канат натянулся, и, чтобы удержать его, приходилось изо всех сил отклоняться назад; тем не менее мотор окончательно ушел под лед, за ним начали погружаться и сами сани. Медленно-медленно рассекали они льдину, затем исчезли под водой, увлекая за собой и канат. Мы отчаянно цеплялись за него, но в какой-то момент каждый оказывался на краю полыньи и был вынужден оторвать от него руки. Все собрались на твердом льду, а между нами и кораблем зияла злополучная полынья.

Пеннелл и Пристли пошли искать другую дорогу на судно, и Дэй попросил Пристли захватить на обратном пути его защитные очки. Немного погодя они вернулись со страховочной веревкой; Пеннелл шел впереди. Вдруг лед под Пристли подломился, он окунулся с головой, но тут же выскочил; позднее он сообщил, что успел ощутить сильное подводное течение. В мгновение ока Пеннелл растянулся во всю длину на льду, схватил Пристли под мышки и вытащил. «Хэлло, Дэй, вот ваши очки», – как ни в чем не бывало промолвил Пристли. Мы вернулись на борт, но в этот день уже никто на берег не ходил, а назавтра мы проторили более надежную дорогу в другом месте»[17].

Тем временем наш дом рос очень быстро, и в том великая заслуга Дэвиса, судового плотника. Он и на флоте служил ведущим корабельным плотником, прекрасно знал свое дело, всегда был готов прийти на помощь и ни при каких обстоятельствах не падал духом. Я помню, как во время плавания его в любое время дня и ночи каждый час вызывали для прочистки насосов от комьев угольной пыли, попадавших из трюма, и как он появлялся с неизменной улыбкой на лице. Вообще он был одним из самых полезных участников экспедиции. В строительстве дома ему помогали Кэохейн, Абботт и другие матросы. Впоследствии, по-моему, желающих работать было больше, чем молотков.

Дом представлял собой просторное помещение, длиной 15 метров, шириной – 7.5, высотою до потолка – 2.7. Изоляцией служила обшивка из морской травы.

«Стены имеют двухстороннюю обшивку с прокладкой из отличных простеганных мешков, набитых морской травой. Крыша с внутренней и наружной стороны снабжена дощатой подстилкой. На нее наложен двойной рубероид, потом изоляция из мешков, набитых морской травой, потом опять дощатая настилка и, наконец, тройной рубероид»[11].

Пол состоял из настланных на раму деревянных досок, положенной на них изоляции из мешков с морской травой, затем слоя войлока, второго деревянного настила и линолеума сверху.

Мы полагали, что в нашем доме будет тепло, и не ошиблись. Более того, зимой, когда в нем жили двадцать пять человек, горели кухонные приборы, а в дальнем конце часто топилась печь, нередко становилось душно, несмотря на большие размеры помещения.

Входная дверь вела на крыльцо, а уже оттуда через главную дверь мы попадали в комнату. На крыльце размещались генераторы ацетиленового газа, которыми ведал Дэй; он же следил за исправностью вентилятора, кухонных приборов, печи, трубы которой во избежание потерь тепла проходили на пути к дымоходу через всю хижину. Трубы были оборудованы вьюшками, которые можно было по мере надобности открывать и закрывать и таким образом регулировать вентиляцию. Помимо главного вентилятора у потолка хижины, еще одно, также регулируемое, отверстие для поступления воздуха имелось близ пола, в месте соединения обеих труб. Оно также должно было улучшать вентиляцию, но на деле мало что давало.

Перегородкой между кубриком и остальным помещением служили ящики, содержимое которых, например, бутылки с вином, на открытом воздухе могло бы замерзнуть и лопнуть. Перегородка не достигала потолка. Когда возникала нужда что-нибудь достать из того или иного ящика, снимали его боковую стенку, а пустой ящик превращался в полку.

Мы вселились в дом 18 января, в нем было очень тепло, играл граммофон, все были довольны. А до этого многие участники наземной партии долгое время жили в палатках на берегу. Там тоже было удобно, намного удобнее, чем можно было предположить, исходя только из общепринятых представлений о жизни в полярных районах. Выгрузка почти закончилась, на корабле оставалось всего лишь несколько каких-то вещей. «С юга дул теплый ветер со снегом, я взял сани и отправился к кораблю, который то и дело полностью скрывался в снежной пелене. Везти пустые сани было не легче, чем обычно тащить тяжело нагруженные. Чай на борту, прием очень теплый, но с нескрываемым чувством превосходства: что наш комфорт на берегу против здешнего! Между тем преимущества их комфорта не так уж очевидны: они впервые попытались разжечь печь в кают-компании, в результате все кашляли от дыма, а сажа покрыла все вокруг»[17].

Дом стоял метрах в четырех над водой, на песчаном пляже, который когда-то был черной лавой.[51] Предполагалось, что высота хорошо защищает его от любого наката, какой только может достичь этого закрытого места. Тем не менее, как мы увидим дальше, Скотт очень беспокоился за его судьбу во время похода по устройству складов, когда зыбь уничтожила не только много километров морского льда и порядочную часть Барьера, но и кончик Ледникового языка. Пляжа мы больше не видели – осенние бури засыпали его снегом, а в следующие два летних сезона солнце было бессильно растопить толстые сугробы. Для первого года нашего пребывания на мысе Эванс несомненно характерно необычайно сильное таяние. Не суждено нам было вновь увидеть и маленький водопад, обрушивавшийся тогда по скалам из озера Скьюа в океан.

Холмик за домом, высотою 20 метров, мы вскоре нарекли Уинд-Вейн,[52] так как там находились различные метеорологические приборы. С подветренной стороны таких возвышенностей всегда образуется снежный нанос или ледяной пласт. За нашей горкой он был так велик, что мы смогли вырубить в нем две ледяные пещеры. Первая была предназначена служить погребом; в него, в частности, сложили мороженые бараньи туши, ехавшие с нами из Новой Зеландии в палубном холодильнике. На них, к сожалению, появились признаки плесени, и мы опасались злоупотреблять бараниной. Но вообще-то мясные запасы состояли преимущественно из тюленины и пингвинятины, баранина же считалась роскошью.

Строительство дома в базовом лагере на мысе Эванс

Вторую пещеру, 4 метра на 1.5 метра, выдолбили Симпсон и Райт для магнитных инструментов. Температура в пещерах держалась, как выяснилось, довольно постоянной. К сожалению, это был единственный снежник, пригодный для устройства в нем тоннелей. Поблизости от нас нигде не откладывалось таких масс льда и снега, как на Барьере, где можно копать сколько угодно, что и делал Амундсен со своими людьми.

Ящики с нашими припасами Боуэрс разместил штабелями по западному склону, начиная почти от двери дома. Сани стояли там же, но выше по склону. В первую зиму это было вполне удобно, но на следующий год бесконечные метели и снежные заносы заставили нас перетащить все имущество на вершину ледяного хребта позади дома, с которого ветер сметал снег. Амундсен считал целесообразным ставить ящики двумя длинными рядами.

Собак держали на длинной цепи или веревке. Лошадиные стойла поставили у северной стены дома, заслонив их таким образом от пурги, которая здесь обычно налетает с юга. У южной стены Боуэрс построил для себя склад. «Каждый день он предлагает или выполняет какой-нибудь план, повышающий благоустройство нашего лагеря»[11].

«Скотт, кажется, очень доволен тем, как все складывается», – записал я тогда в своем дневнике. Да и как могло быть иначе! Вряд ли кому-нибудь еще так везло с подчиненными. Мы гнули спину до тех пор, пока не чувствовали, что больше нет сил, но и после этого находили для себя какое-нибудь дело, брались за него и работали уже сверх сил. И судовая и наземная партии не только в это время, но и на протяжении всего путешествия делали все возможное, и делали прекрасно. Люди работали самоотверженно.

«Если вы можете представить себе наш дом приютившимся у подошвы холма на длинной полосе темного песка с аккуратно расставленными перед ним грудами ящиков со всякими припасами и с морем, набегающим внизу на обледенелый берег, вы будете иметь понятие о непосредственно окружающей нас обстановке. Что же касается нашего более отдаленного окружения, то нелегко подобрать слова, которые достойным образом передавали бы его красоту. Мыс Эванс – один из многих и самых ближних отрогов вулкана Эребус, поэтому всегда над нами возвышается величественная, покрытая снегом дымящаяся вершина вулкана. К северу и к югу от нас глубокие бухты. За ними по нижним уступам гор спускаются огромные ледники, высокой голубой стеной врезающиеся в море. Синева моря усеяна сверкающими айсбергами и огромными плавучими льдинами. Вдалеке, за проливом, но с такими смелыми, великолепными очертаниями, что они кажутся близкими, стоят красивые Западные горы со своими многочисленными высокими острыми пиками, глубокими, обледенелыми долинами и резко изваянными кручами. Все это составляет такой дивный горный ландшафт, которому на свете мало подобных»[11].

Хаска по кличке Крис и граммофон

Вулкан Эребус

«Перед отъездом из Англии мне все время говорили, что в Антарктике, где так мало жизни, должно быть скучно. Но мы сами уже составляем большое хозяйство. В пятидесяти метрах от нас – девятнадцать пони, за ними – тридцать собак, которые время от времени по зачину Дика воют не хуже волков, своих сородичей. Вокруг гнездятся поморники, затевающие драки из-за остатков убитых нами тюленей, а также задушенных собаками пингвинов, на которых те набрасываются при первом удобном случае. По лагерю бродит сука колли, привезенная специально для вывода щенят. У моей палатки стоит пингвин – по-видимому, он надеется здесь пройти линьку. Только что до лошадиных стойл добрался тюлень – здесь полно тюленей Уэдделла, пингвинов и китов. На борту же у нас кот Ниггер и голубоватый персидский котенок, кролики и белки. Нет, в нашем лагере жизнь бьет ключом.

Френсис Дрэйк весь день напролет отыскивает лед, годный для снабжения корабля водой. Вчера он сложил на льдине кучу камней, в которую его товарищи хотели воткнуть флаг – а потом сфотографировать его – с надписью: «Самая южная точка мистера Дрэйка»»[17].

Планировалось, что 25 января двенадцать человек с восемью пони и двумя собачьими упряжками выйдут в южном направлении, чтобы заложить на Барьере склады для идущих к полюсу. Скотт считал, что залив между нами и мысом Хат покроется льдом в марте, возможно, даже в самом начале марта, и именно тогда большинство из нас по этому льду вернется на мыс Эванс. Иное дело пони – им не преодолеть утесы на подходах к этому мысу, поэтому все было подготовлено для того, чтобы они, а значит, и их погонщики, остались на мысе Хат. Для этой цели Скотт намеревался воспользоваться старой хижиной, построенной еще экспедицией «Дисковери».[53]

Пятнадцатого января Скотт взял Мирза и с одной собачьей упряжкой отправился на мыс Хат, находившийся в 25 километрах южнее нас. Они пересекли Ледниковый язык, где нашли оставленный Шеклтоном склад прессованого сена и маиса. К западу от языка, чуть ли не достигая его, простиралась открытая вода.

Прибыв в хижину, Скотт был неприятно удивлен тем, что она забита снегом и льдом. Это являлось серьезной помехой; к тому же, как мы убедились впоследствии, занесенный ветром снег, подтаяв, смерзся в лед, и вся внутренность хижины представляла собой одну огромную ледяную глыбу. Внутри нее находилась пирамида ящиков – склад, оставленный экспедицией «Дисковери». Мы знали, что в них галеты.

«Для нас было большим огорчением найти старый дом в таком заброшенном состоянии. А мне так хотелось найти все старые постройки и ориентиры невредимыми. Ужасно грустно провести ночь под открытым небом и знать, что все, сделанное для удобства, уничтожено. Я лег в самом удрученном настроении»[11].

В эту ночь «спали плохо до самого утра и потому встали поздно. Позавтракав, отправились в горы. Дул резкий юго-восточный ветер, но солнце светило, и я приободрился. Я никогда не видел, чтобы было так мало снегу. Лыжный след был совершенно прерван в двух местах. Гэп и холм Обсервейшн почти обнажены; обнажен был также большой склон на одной стороне высоты Аррайвал, а на вершине горы Крейтер виднелось огромное обнаженное плато. Как бы нас порадовало подобное зрелище в прежние времена! Водоем оттаял, и тиназеленела в свежей воде. Углубление, вырытое нами в насыпи, возвышавшейся над поверхностью водоема, сохранилось. Мирз обнаружил это, провалившись в него по самую грудь. Он сильно вымок при этом.

На южной стороне мы могли видеть, как и прежде, гряды льда за мысом Прам, выдвинутые сжатием. Лед в бухте Хорсшу оставался нетронутым и, видимо, не испытывал давления. Морской лед давил на мыс Прам и вдоль ледяного подножия Гэпа и выдвинул новую ледяную гряду, на протяжении двух миль опоясывающую мыс Армитедж[54]. Мы нашли старые термометровые трубки Феррара выступающими из снежного склона, как будто они были поставлены туда только вчера. Крест Винса тоже как вчера поставлен – краски совсем свежие и заметна надпись»[11].

Двое наших офицеров участвовали в экспедиции Шеклтона 1908 года – Пристли, входивший в нашу северную партию, и Дэй, ведавший моторами. Пристли с двумя товарищами совершил санный переход на мыс Ройдс и оставил описание тамошнего старого дома:

«Поставив палатку, мы с Левиком пошли к хижине за провизией. Попутно я завернул на мыс Деррик и взял большую трехкилограммовую банку с маслом, Левик же пока открыл дом. Внутри стояла кромешная тьма, но я отодрал доски от окон и впустил свет. Странно было видеть, что все вещи лежат точно на тех местах, где мы их оставляли, когда рванули прочь с мыса, воспользовавшись затишьем в метели. На койке Марстона валяется шестипенсовое издание «Истории Бесси Кострелл» – кто-то, по-видимому, читал книгу и бросил ее раскрытой на той странице, где остановился. Но больше всего минувшие времена напомнило то, что по пути из кладовой, проходя мимо большого котла с водой, я рукавом ветрозащитной куртки задел кран и таким образом отвернул его. При звуке капающей воды я машинально сделал шаг назад и завернул кран; мне даже показалось, что сейчас раздастся хриплый голос Бобса, пеняющего мне за неуклюжесть. При подобных обстоятельствах самое удивительное, наверное, то, что ничто не изменилось: на столе лежат остатки хлеба, испеченного для нас Бобсом; к моменту прихода «Нимрода» мы не успели его доесть. На некоторых кусках отчетливо выделяются надкусы, сделанные еще в 1909 году. Вокруг стоят различные приправы, соленья, соль и перец, все необходимое для того, чтобы перекусить на скорую руку, и полураскрытая банка с имбирным печеньем; оно хрустит на зубах так же, как в тот день, когда его распечатали, – такой здесь сухой климат.

В каюте около кладовой громоздятся пустые банки – мы с беднягой Армитеджом перед отъездом собирали их вокруг дома.

В моей каюте полки завалены журналами и газетами, доставленными спасательным судном. Одним словом, все на месте, все, кроме людей. Это вызывало почти гнетущее чувство. Мне все мерещилось, что вот-вот распахнется дверь и войдут люди, возвращающиеся с прогулки по окрестным холмам.

Но осматриваться было некогда – Кемпбелл готовил в палатке еду, мы запихали в мешок несколько банок джема, плам-пудинг, немного чая, имбирное печенье и вернулись в лагерь. К этому времени повалил густой снег, после обеда он не прекратился, и мы, поев, в 1.30 пополудни залезли в палатку и легли спать. Вот еще что интересно: на многих сугробах четко выделялись следы подков, некоторые казались настолько свежими, что можно было поручиться – они оставлены в этом году.

Старик [Левик] напугал нас, вдруг заявив, что совсем близко видит корабль. Какое-то время мы терялись в догадках, но оказалось, что это всего-навсего «Терра-Нова», стоящая на ледовых якорях около острова Скьюа.

Дом производит жутковатое впечатление, все кажется, что рядом кто-то есть. И не только мне, но и моим товарищам. Вчера вечером, ложась спать, я мог бы побиться об заклад, что слышу голоса громко перекликающихся людей.

Я думал, что у меня просто расшалились нервы, но Кемпбелл утром спросил, слышал ли я крики – он точно слышал. Должно быть, это тюлени звали друг друга, но голоса их звучали вполне по-человечьи. Воображение у нас так разыгралось, что приведись нам на пути к Блэксэндбичу[55] набрести на лагерь японцев или людей другой столь же неожиданной национальности, мы бы ничуть не удивились. Вечером Старик нас позабавил: открыл банку молока «Нэстле» сразу с двух сторон, вместо того, чтобы на одной проделать две дырки. Так он привык, сообщил он, ибо разводил обычно целых две банки молока для вечернего какао на четырнадцать человек.

В результате почти весь вечер мы занимались тем, что делали затычки для молока»[22].

Тем временем, как и следовало ожидать, необычайно высокая (по моему мнению) летняя температура воды оказала свое действие на морской лед. Лед начинает таять снизу, по мере согревания воды. Прежде всего таяние распространяется на северные участки – они ближе всего к открытой воде, – но одновременно большие лужи образуются там, где сильное течение перекатывается через мели – около мыса Эванс, мыса Хат, мыса Армитедж.

Семнадцатого января взломало лед между мысом Эванс и кораблем, хотя полоса припайного льда между ним и берегом, по которой мы ходили, удержалась. Корабль начал разводить пары, но ночью появились многочисленные трещины и на припае. Вообще-то на разведение паров отводится до двенадцати часов, они же, мне кажется, управились за три. И в самый раз, потому что, судя по рассказам, их к этому моменту понесло течением. Утром «Терра-Нова» пришвартовалась ко льду всего лишь в 200 метрах от припая под мысом.

«В настоящее время положение судна чрезвычайно удобно. Если подует южный ветер, оно прижмется ко льду, и конец мыса будет для него великолепным укрытием. При северном ветре оно сможет повернуть совсем близко к берегу, к месту, глубина которого не будет превышать пяти километров. За такой полосой льда волнение едва ли застигнет судно врасплох. Местечко выбрано как будто необыкновенно удобное и безопасное, хотя в этих краях ни в чем, конечно, нельзя быть уверенным; опыт учит, что легко ошибиться»[11].

Трудности, которые испытывал корабль, объяснялись прежде всего недостатком угля. Ночь с 20 на 21 января выдалась опять очень тревожной:

«Посреди ночи, почуяв недоброе, я вышел из дому и сразу увидел, что дело плохо. Лед ломался при северной зыби и свежеющем ветре. К счастью, ледяные якоря глубоко вошли в лед и некоторые еще держались. Пеннелл разводил пары, матросы возились с сорвавшимися якорями.

Мы послали на помощь людей с берега. В 6 часов утра пар был поднят, и я с радостью увидел, что судно повернулось к ветру, предоставляя нам собирать якоря и канаты»[11].

Как только корабль отошел, на его место приплыл и остановился большой айсберг. «Терра-Нова» возвратилась днем и в поисках подходящего места для якоря, очевидно, обошла вокруг айсберга. Дул сильный северный ветер. Течения и мели близ мыса Эванс тогда еще не были изучены. На участке моря, отделяющем остров Инаксессибл от мыса Эванс, протяженностью около километра, проходило очень сильное северное течение. Судовые машины дали задний ход, но не смогли преодолеть течение и ветер, и «Терра-Нова» села на мель, села довольно прочно; по словам некоторых свидетелей этого происшествия, ее корпус сидел на дне от кормы до грот-мачты.

«Меня мучили назойливые мысли о судьбе шестидесяти человек, если судно не сможет возвратиться в Новую Зеландию. Единственным утешением была твердая решимость, несмотря ни на что, идти к югу, как было задумано. Меньшим злом казалась мне возможность полного освобождения судна при помощи лодок, потому что село оно, несомненно, при высокой воде. Это было, в сущности, печальным выходом из создавшегося положения.

Трое или четверо из нас мрачно глядели с берега на происходившую на судне суету. Видно было, как люди переносили груз на корму. После Пеннелл рассказывал, что они в очень короткое время перетащили 10 тонн.

Первый луч надежды озарил нас, когда заметили, что судно очень медленно поворачивается. Потом мы увидели, как люди перебегали от борта к борту, очевидно, силясь раскачать судно. От этого «Терра-Нова» сначала стала ворочаться как будто быстрее, но потом остановилась, правда, ненадолго. Машины все время давали задний ход. Вскоре стало заметно легкое движение. Но мы только тогда убедились в том, что судно сходит с места, когда с него и с вельбота донеслись радостные крики. В тот же момент «Терра-Нова» свободно пошла задним ходом и, к общему несказанному облегчению, наконец, совсем снялась с мели»[11].

Все эти действия заняли известное время. Скотт вместе со всеми вернулся в дом и занялся упаковкой провианта для похода по устройству складов. В трудные минуты они проявлял необычайную мудрость. Вот и сейчас: мы еще не были готовы к санному походу, но 23 января в Северной бухте сошел весь лед и начала освобождаться Южная бухта. А ведь именно через нее пролегал наш путь на Барьер. Поэтому совершенно неожиданно Скотт решил, что в поход по устройству складов выступаем или на следующий день или, может статься, никогда. Провезти сани по южному склону мыса было уже невозможно, но мы нашли путь, по которому могли вести лошадей сначала сушей, а затем спустить по крутой осыпи на еще уцелевший морской лед. А не уплывет ли он прежде? Риск был велик. «Невольно молишься, чтобы лед продержался всего несколько часов. Путь в одном месте лежит между айсбергом, находящимся на открытой воде, и большой полыньей перед ледником. Лед в этом месте может оказаться слабым, и узкий перешеек каждую минуту может переломиться. Мы рассчитываем почти что на минуты»[11].

Поход по устройству складов

На западе по капле свет истек…

Р. Браунинг

Спешные сборы. Начало санного похода. Восхождение на Барьер. Закладка лагерей. Возвращение партии с пони. Возвращение партии с собаками. Вести с «Терра-Новы». Экспедиция Амундсена. Перевозка припасов в лагеря Угловой и Безопасный. Расколовшийся лед. Стоянка на мысе Хат

Январь – март 1911 года

Скотт

Уилсон

Лейтенант Эванс

Боуэрс

Отс

Мирз

Аткинсон

Черри-Гаррард

Гран

Кэохэйн

Крин

Форд

Дмитрий

24 января 1911 года эти тринадцать человек стартовали с мыса Эванс. Читатель с богатым воображением, возможно, полагает, что они были эдакими силачами, неделями или даже месяцами готовились к предстоящим трудностям, спали не менее девяти часов в сутки, регулярно питались и ежедневно тренировались под наблюдением ученых.

Увы, подобные представления очень далеки от действительности. В течение многих недель мы, не в силах раздеться, только в полночь валились на койку и были счастливы, если удавалось проспать до 5 часов утра. Ели мы когда придется, работали же сверх всяких сил. Стоило кому-нибудь присесть на ящик с багажом, как он немедленно засыпал.

Мы и лагерь покинули в спешке, граничащей с паникой. К югу от нас, где можно было пройти на Барьер, таяние, ветры и течения ослабили лед, он бы не выдержал веса пони. Впереди и справа и вовсе простиралась чистая вода. Оставалось одно: вести лошадей через лавы на отроге Эребуса в юго-восточном направлении, а затем по крутому галечному склону спуститься на уцелевший припай. Кстати, на следующий день после того, как мы пересекли этот участок, припай исчез.

В последние два дня дел было по горло: поспешно укладывали провиант, нагружали сани, писали письма, отбирали и пригоняли по себе одежду. Скотт с помощью Боуэрса составлял списки всего необходимого для следующего года пребывания в Антарктике: их следовало передать на корабль, а оттуда – поставщикам. Отс развешивал корм для пони на время похода, сортировал упряжь и вообще командовал весьма беспокойными лошадьми. Много споров вызывало сопоставление ценности пары носков и эквивалентного ей по весу количества табака, ибо помимо носильных вещей, что были на теле, каждому разрешалось иметь не более 5 килограммов личного багажа. В него входили:

ночные сапоги

ночные носки

запасная пара дневных носков

рубашка

трубка и табак

блокнот для ведения дневника и карандаш

запасной вязаный шлем

запасные шерстяные варежки

шкатулка с пуговицами, иголками, штопальными иглами, бумажными и шерстяными нитками

запасная пара финнеско[56]

большие английские булавки, заменявшие прищепки для сушки носков

по желанию, маленькая книга

Из всех воспоминаний, связанных с днем отъезда, глубже всего в память врезался образ Боуэрса, запыхавшегося, разгоряченного, сильно страдающего от боли в колене, – он ударился им о скалу, когда его потащил за собой его крупный жеребец по кличке Дядя Билл, в тот момент неуправляемый. Боуэрс остался в лагере, чтобы дать последние указания о хранении ящиков с багажом и провизией, а когда пустился нам вдогонку, фактически заблудился в незнакомый еще тогда местности. Всю свою одежду он надел на себя, чтобы не перегружать пони. Ногу он расшиб так сильно, что несколько дней ходил ко мне на перевязку, не желая обращаться к врачам: а вдруг они запретят ему участвовать в походе. Трое суток он глаз не смыкал.

В эту первую ночь (24 января) мы поставили лагерь – получился он неприглядным – недалеко от мыса Хат. Начало санного перехода не обошлось без происшествий. Стартовав с одними пони, мы добрались до Ледникового языка, около которого открытая вода подпирала уцелевший лед, а «Терра-Нова» вышла из залива, перегнала нас и бросила якорь у конца Ледникового языка. Он был испещрен многочисленными, хотя и мелкими, трещинами и ямами, переправлять через них пони было трудно, но все же мы благополучно перетащили их и провели к судну, с которого в это время сгружали собак, сани и упряжь. Затем мы перекусили на борту. К югу от языка морской лед разрывала большая полынья; пришлось несколько часов на руках тянуть сани в тыльной части языка, пока не был найден выход на твердый лед. Потом последовали мы с пони. «Если лошадь провалится в такую яму, я сяду и разревусь», – сообщил Отс. Не прошло и трех минут, как мой пони увяз в каше из снежуры и обломков льда – только голова и передние ноги еще торчали наружу, – под которой скрывалась трещина в морском льду, явно готовая в любую минуту расшириться. Мы обвязали пони веревками и вытащили его. Бедняга Гатс! Ему на роду было написано утонуть. Но через час он, по-видимому, забыл о всех злоключениях и с обычным усердием тащил свой первый груз к мысу Хат.

На следующий день мы перевозили грузы с судна в лагерь, который уже имел более аккуратный вид. Кое-что из припасов следовало доставить на край Барьера, а пока мы перебрасывали их челночным способом: перевезя часть груза, возвращались за новой порцией.

Двадцать шестого мы отправились на корабль за последней поклажей и, стоя на морском льду, попрощались со своими товарищами, вместе с которыми столько пережили: с Кемпбеллом и пятерыми его спутниками, которым впоследствии выпали невероятные лишения, с жизнерадостным Пеннеллом и всей судовой командой.

Прежде чем расстаться, Скотт поблагодарил Пеннелла и его людей «за их замечательную работу. Они работали, не щадя своих сил, ни на одном корабле никогда не было лучшей команды… Немного грустно прощаться со всеми этими славными людьми, а также с Кемпбеллом и его партией. Я от всего сердца надеюсь, что они преуспеют во всех своих смелых начинаниях, ибо их самоотверженность и высокий дух заслуживают награды. Да благословит их Бог».

Четверым из участников похода по устройству складов было суждено больше никогда не увидеть этих людей, а Пеннелл, капитан 3-го ранга на «Куин Мэри»,[57] погиб в Ютландском бою.

Два дня спустя, 28 января, мы начали перевозить грузы на Барьер. В общей сложности за все это время мы проделали челночным способом около 150 километров – с корабля, стоящего у Ледникового языка, к лагерю у мыса Хат, а оттуда вверх. Эти первые дни санных поездок были восхитительны! Можно себе представить, какие воспоминания они будили в Скотте и Уилсоне, если даже нам, никогда ранее здесь не бывавшим, многие неоднократно описанные достопримечательности местности казались едва ли не старыми друзьями. Пока мы продвигались по замерзшему морю, наше внимание привлекала каждая тюленья лунка, и каждое скопление снега, обточенное порывами ветра, вызывало удивление. За кратером Эребуса показался пик Террора, над нами, пока мы шли по маршруту, нависали скала Касл и склон Дейнжер. Обогнув выступ полуострова, мы увидели впереди маленький изрезанный мыс Хат, а на нем крест в память Винса – все осталось без изменений. Вот старая хижина экспедиции «Дисковери», залив, в котором стоял корабль и из плена которого он чудом вырвался в самый последний момент, но лишь для того, чтобы сесть на мель у самого мыса, где на дне по сей день лежат, сверкая в лучах вечернего солнца, несколько пустых консервных банок с «Дисковери». А за заливом высятся известные нам по литературе горы Обсервейшн и Крейтер, разделенные ущельем Гэп, по которому гуляет ветер; знаменитый ветер с мыса Хат, который, конечно, дует и сейчас, когда мы идем.

С тех пор над этими местами пронеслось несколько сот метелей – а тут все как прежде. Все так же торчат воткнутые Ферраром поперек висячих ледников маленькие рейки для определения скорости их движения, на склонах – кто бы подумал! – отчетливо выделяются следы.

В начале похода пони везли по 400 килограммов груза каждый, везли, казалось, без особого напряжения, и тем не менее двое из них вскоре захромали. Мы, естественно, встревожились, но отдых все поправил. Скорее всего мы их перегрузили, хотя шли они по твердому насту.

Январь 1911 года. Участники перед началом санных походов. Задний ряд (слева направо): Тейлор, Черри-Гаррард, Дэй, Нельсон, лейтенант Эдвард Эванс, Отс, Аткинсон, Скотт, Райт, Кэохэйн, Гран, Лэшли, Хупер, Форд, Антон, Дмитрий. Передний ряд (слева направо): Боуэрс, Мирз, Дебенем, Уилсон, Симпсон, старшина Эдгар Эванс, Крин

Морской лед около мыса Хат и холма Обсервейшн был уже очень ненадежен. Обладай мы в ту пору нашими теперешними познаниями и опытом передвижения по такому льду, мы бы, наверное, спали на нем не так спокойно. Партиям, направляющимся летом к мысу Хат или в его тыл, следует в пути держаться подальше и от него, и от мыса Армитедж. Но мы ведь спешили доставить все необходимое на Барьер и там в безопасности, насколько можно было судить, заложить большой склад. Участок морского льда между мысом Армитедж и мысом Прам покрывали высокие ледяные валы сжатия, созданные давлением, которое оказывал при движении Барьер; кое-где в промоинах между ними резвились многочисленные тюлени. Судя по высоте валов и толщине вскрывающегося льда, ледяной покров южнее мыса Хат был не моложе двух лет.

Хорошо помню тот день, когда мы доставили на Барьер первую очередь грузов. Мне кажется, все были немного взволнованы – впервые ступить на Барьер, это ли для нас не событие? И потом, что здесь за поверхность? И как насчет этих дьявольских трещин, о которых мы столько читали? Во главе партии шел Скотт, и, сколько хватал глаз, нас окружал все тот же ровный морской лед – и вдруг Скотт очутился над нами; настолько незаметно он вступил на полого поднимающийся снежный надув у Барьера. Еще минута – и наши лошади с санями также пересекли приливную трещину и вот уже шагают по мягкому податливому снегу, так непохожему на твердый ледяной покров замерзшего моря, где мы только что шли. Восхождение на Барьер оказалось очень прозаичным и спокойным. Но Барьер полон подвохов, – чтобы познать его, нужны годы и годы.

Контакт льда различного генезиса (как и разных ледниковых форм) всегда чреват препятствиями при передвижении на местности. Для выхода на шельфовый ледник, обычно с обрывистым краем, Р. Скотт выбрал участок, где в ветровой тени от местных стоковых ветров, дующих с ледника в море, образовался огромный пологий сугроб – надув, залегающий на морском льду и отделенный от обрыва шельфового ледника глубокой приливно-отливной трещиной, которая в разгар антарктического лета уже не маскировалась метелевым снегом. Вместе с тем сохранность снежных мостов была достаточной, чтобы перейти с припая на шельфовый ледник.

В этот день по дороге на Барьер Отс расстарался и убил тюленя. Моей палатке, если мы будем вести себя хорошо, он обещал почки, и у нас уже текли слюнки в предвкушении жаркого. Труп тюленя остался лежать на месте его бесславной кончины, а на обратном пути, когда мы к нему приблизились, Титус[58] направился вырезать из туши наш обед. В следующий миг мы увидели улепетывающего тюленя и Отса, который норовил пырнуть его ножом. Самец благополучно скрылся, практически не пострадав, – позднее мы убедились, что заколоть тюленя складным ножом невозможно. Отс же довольно сильно порезал руку, соскользнувшую с рукоятки, и она долго напоминала ему о неудачной охоте.

Барьер, с которым нам суждено было познакомиться очень близко, был покрыт рыхлым, слишком рыхлым для пони снегом и казался ровным. Лишь слева, в нескольких сотнях ярдов от нас, высились два маленьких заснеженных холмика. Мы пытались разглядеть их в подзорную трубу, но так и не поняли, что это такое. Тогда мы попридержали лошадей, а Скотт направился к ним и разгреб снег. Под ним оказались палатки, очевидно, оставленные Шеклтоном или его людьми, когда «Нимрод» снимал южную партию с Барьера. Снаружи их покрывал снег, изнутри они были забиты льдом почти до самых верхушек стоек. Позже мы их откопали, затратив целый вечер. Палаточный брезент совсем сгнил – его рвали голыми руками, – но бамбуковые стойки и их наконечники ничуть не пострадали. Докопав до пола, мы нашли на нем все в целости и сохранности. Котелком и примусом можно было пользоваться – Скотт разжег огонь и сварил еду; впоследствии мы часто прибегали к их помощи. В палатке благополучно сохранились какао фирмы «Роунтри», бульонные кубики фирмы «Бранд», бараньи языки, сыр и галеты – вся провизия лежала прямо под снегом и вся вполне годилась для употребления. Несколько дней мы питались этими припасами. И на первых порах казалось поразительным, что едим мы пищу, пролежавшую здесь много лет.

Наш первый груз мы подняли на Барьер в субботу 28 января – провезли его не более километра и устроили склад, получивший впоследствии наименование Фуражного. Через два дня лагерь передвинули на два с половиной километра в глубь Барьера и здесь построили главный склад, Безопасный. «Безопасный» – потому что даже в случае небывалого таяния морского льда, при котором часть Барьера оторвется, это место уцелеет. Последующие события доказали, что мы рассчитали правильно. Мы прошли на санях лишь небольшой участок Барьера, но он заставил нас призадуматься: поверхность была ужасающе мягкой, и бедные пони глубоко вязли в рыхлом снегу. Было ясно, что при таких условиях ни одна лошадь долго не выдержит. Но ведь Шеклтону удалось как-то пройти на лошадях довольно далеко.

Пока мы не спешили, так как провианта имелось вдоволь. А уж когда мы отсюда двинемся дальше, придется экономить еду и стараться идти побыстрее. Решили дать лошадям отдохнуть, а сами заняться устройством склада и переделкой саней; этому посвятили следующий день. У нас была с собой одна пара лошадиных снегоступов, сплетенных из бамбука в металлическом каркасе. При такой поверхности вполне можно было их испытать, и они показали себя прекрасно. До этого о них много и горячо спорили, и «лошадиные лыжи» для всех пони выгрузили на мыс Эванс. Но высадившись и без того с большим опозданием, мы не успели потренировать лошадок в ходьбе на снегоступах и в результате оставили их на мысе Эванс.

Скотт немедленно послал Уилсона с Мирзом на собачьей упряжке проверить, позволяет ли состояние морского льда пройти за ними на мыс. Мы же со следующего утра принялись учить наших лошадей ходить на единственной имевшейся у нас паре. Но после возвращения собачьей упряжки это занятие лишилось смысла: Уилсон с Мирзом застали между Ледниковым языком и зимней базой чистое море и вернулись с пустыми руками. Они рассказали, что у края языка раскрылась трещина прямо под санями; те шатнулись было назад, но все же успели проскочить. На Ледниковом языке вообще все трещины мелкие. Впоследствии в одну из них упал Гран, но вышел по ней на край языка, а оттуда – на морской лед.

Старт назначили на следующий день: выступаем с пятинедельным запасом провизии для людей и животных; ориентировочно идем четырнадцать дней, закладываем провиант на две недели и возвращаемся обратно. К сожалению, Аткинсона пришлось оставить – он оцарапал ногу и ссадина загноилась, – а заодно и Крина, присматривать за ним. К великому огорчению Аткинсона, ему необходимо было вылежаться, чтобы не стало хуже. Хорошо еще, что у нас нашлась запасная палатка, а для приготовления еды им оставили котелок и примус из палатки Шеклтона. Бедняге Крину, чтобы не соскучился, поручили перетаскивать грузы из Фуражного склада в Безопасный и, кроме того, к вящему его неудовольствию, – вырыть пещеру для проведения научных наблюдений.

Мы вышли 2 февраля, проделали 8 километров по неровной поверхности и поставили лагерь (№ 4). Температура приближалась к нулю [– 18 °C], и Скотт решил попробовать передвигаться ночью, надеясь, что тогда поверхность лучше. Трудно сказать, так ли это, позднее мы пришли лишь к выводу, что для передвижения саней, поставленных на лыжи, наилучшей является поверхность при температуре около – 9 °C. Но вот что выяснилось с несомненной очевидностью: лошадям легче везти поклажу ночью, по холоду, отдыхать же и спать – днем, когда солнце достигает наибольшей высоты и печет вовсю.[59] Поэтому мы укладывались спать в 4 часа пополудни, а вскоре после полуночи снова пускались в путь, проходя по 8 километров до и после ленча.

Мы двигались в восточном направлении по депрессии шириной около 40 километров, разделяющей низкий, довольно однообразный склон острова Уайт на юге и живописные склоны Эребуса и Террора на севере. Эта часть Барьера стабильна, а вот впереди, не сдерживаемая сушей, находится подвижная часть ледника, которая непрерывно течет на север, к морю Росса. Там, где ледяной поток упирается в мыс Блафф, остров Уайт, а главное в мыс Крозир, и контактирует с почти неподвижным льдом, по которому мы шли, возникают валы сжатия с ложбинами между ними, превращающимися порой в коварные трещины. Предполагалось, что мы будем держаться восточнее, пока не пересечем эту зону несколько севернее острова Уайт, и только тогда повернем точно на юг.

Видя перед собой обширную заснеженную поверхность, трудно судить о том, плоская ли она. Наверняка, вокруг на несколько километров здесь тянутся во множестве большие трещины, хорошо прикрытые снегом. Нам, однако, в этом первом походе попадались только мелкие. Я склонен думать, что в этой местности не может не быть и ледяных волн сжатия. На подходах к лагерю № 5 мы провалились на участке рыхлого снега, пони один за другим постепенно увязли в нем по самое брюхо и уже не могли стронуться с места. По-видимому, это была старая трещина, погребенная под рыхлыми сугробами, или же ложбина у вала сжатия, недавно занесенная метелями. Моему пони каким-то чудом удалось вытянуть сани на другой борт, хотя я ежесекундно ожидал, что вот-вот твердь земная под ногами разверзнется и пропасть поглотит нас обоих. Других же лошадей пришлось распрячь и выводить под уздцы. Нашу драгоценную пару снегоступов надели на крупного пони Боуэрса, сам же он вернулся назад и выволок застрявшие сани. Здесь мы разбили лагерь.

Черри-Гаррард и его пони Майкл

Сниппет, Нобби, Макл и Джимми

Третьего-четвертого февраля прошли 16 километров и поставили лагерь № 6. На последних восьми километрах пересекли несколько трещин, первых на нашем пути. Я слышал, как Отс спросил кого-то, как там внутри. «Темно, как в аду», – гласил ответ, но больше мы трещин не встречали, потому что пересекли зону сжатия между островом Уайт и мысом Крозир. Последняя стоянка была названа «Угловой лагерь»: здесь мы повернули и двинулись на юг. Угловой лагерь будет неоднократно фигурировать в нашем рассказе; от него до мыса Хат 48 километров.

Четвертого февраля в 4 часа пополудни, впервые после того как мы взошли на Барьер, налетела метель. Впоследствии мы имели возможность убедиться, что в окрестностях Углового лагеря метели случаются так же часто, как на мысе Хат ветры. Зарождаются эти стихийные явления, вероятно, на мысе Блафф и устремляются к морю через мыс Крозир. Угловой лагерь лежит как раз на прямой, соединяющей эти две точки.

Летние метели все походят одна на другую. Прежде всего повышается температура,[60] и без того не особенно низкая, и вы перестаете мерзнуть в палатке. Иногда метель дарит долгожданный отдых; ведь многие недели ты тянул тяжелые сани, каждое утро вскакивал с ощущением, что лишь минуту назад сомкнул глаза, испытывал, помимо физического, непрерывное нервное напряжение, какое вызывает работа среди трещин… – и вот на два-три дня ты прикован к постели. Можешь спать глубоким сном без сновидений с перерывами лишь на еду, изредка пробуждаясь, чтобы из мягкого тепла спальника на оленьем меху прислушиваться к хлопанью палатки на ветру, можешь в состоянии дремоты переноситься в другие части света, пока снег сыплет и сыплет на зеленый брезент палатки над головой.

А снаружи буйствует хаос. Дует ветер штормовой силы; в воздухе сплошные хлопья, вихри подхватывают их и несут на снег, покрывающий Барьер. Стоит сделать несколько шагов в сторону от палатки – и ее уже нет. Стоит потерять ориентацию – и ничто не поможет тебе найти дорогу обратно. Стоит обнажить лицо и руки – и они очень скоро будут обморожены. И это в разгар лета! А теперь для полноты картины добавьте мороз, свирепствующий здесь осенью и весной; зимой же еще и полный мрак.

Хуже всего приходится животным, и в эту первую нашу пургу все пони ослабели, а двое практически потеряли работоспособность. Тут уместно напомнить, что они целых пять недель стояли на раскачивающейся палубе; что пережили очень сильный шторм; что разгрузка судна заняла мало времени, а после нее они почти все 300 километров тащили тяжело нагруженные сани. Мы сделали для них все, что могли, но Антарктика слишком суровый край для лошадей. Мне кажется, при виде мучений, испытываемых животными, Скотт страдал больше, чем они сами. Иное дело собаки. Эти сравнительно теплые метели приносили им лишь отдых. Уютно свернувшись в снежной ямке, они не обращали ни малейшего внимания на то, что их заметает снег. Билглас и Вайда, сводные брат и сестра, стоявшие в упряжке рядом, всегда укладывались в одну ямку, причем, чтобы было теплее, один пес ложился на другого. Часа через два они по-братски менялись местами.

Мело три дня. После этого мы пять дней шли почти точно на юг. Перед нами расстилалось открытое ледяное пространство, за спиной остались море и гора Террор. Покрыв 85 километров и поравнявшись с южной оконечностью мыса Блафф, мы заложили склад Блафф. Координаты этого склада и Углового приведены в книге «Последняя экспедиция Р. Скотта».

В эти дни два наших пони – Блюхер и Блоссом – полностью вышли из строя, сдал и Джимми Пигг. Хотя поверхность стала плотнее – она представляла собой нескончаемую череду ледяных валов и куполов, оглаженных ветром до твердости мрамора. Те из нас, кто впервые попал в Антарктику, научились не мерзнуть на Барьере, ставить палатку, варить за двадцать минут еду и еще тысяче и одной мелочи, овладеть которыми помогает только опыт. Но вот как помочь бедным пони, мы так и не узнали, хотя очень старались.

Признаться, некоторые из них уже изначально были мало пригодны для нашей работы, и занимавшемуся лошадьми Отсу на первых порах пришлось очень и очень тяжко. Только благодаря его умелому командованию, помноженному на доброту и терпение погонщиков, удалось добиться результатов, часто превосходивших самые радужные наши надежды.

Однажды вечером мы обратили внимание на то, что Скотт возводит из рыхлого снега нечто вроде стены или крепостного вала, защищающего его упряжку от ветра с южной стороны. Боюсь, мы наблюдали за его действиями с известным недоверием, в глубине души считая их мало полезными – подумаешь, небольшой кусок неплотного заслона на огромной заснеженной равнине! Но вскоре мы на собственном опыте убедились, каким благом являются подобные заграждения даже при слабом ветерке (почти неизменно дующем, как вы понимаете, с юга). С тех пор ежевечерне после разбивки лагеря, пока варился пеммикан, каждый погонщик начинал строить стену за спиной своего пони, а после ужина, прежде чем улечься в спальный мешок, заканчивал ее сооружение. Немалая жертва с его стороны, если вспомнить, что после поглощения похлебки и какао следует немедленно залезть в спальный мешок, иначе потом так и не согреешься! Нередко можно было услышать сквозь дремоту: «Билл! Нобби разломал свою стену!» И Билл вылезал из палатки и восстанавливал заграждение.

Отс полагал, что в этом походе по устройству складов следует некоторых пони провести как можно дальше на юг, там забить, и мясо заложить в склад на корм собакам полюсной партии. Но против этого плана восстал Скотт. Здесь, в лагере Блафф, он решил отослать обратно трех самых слабых пони (Блоссома, Блюхера и Джимми Пигга) с их погонщиками – лейтенантом Эвансом, Фордом и Кэохэйном. Они выступили в обратный путь на следующий день – 13 февраля, остальная же партия двинулась вперед, причем чем больше мы отдалялись от ветреной области Блаффа, тем мягче становилось у нас под ногами. Теперь в партии осталось две собачьи упряжки, которыми управляли Мирз и Уилсон, и пять лошадей: Скотт вел Нобби, Отс – Панча, Боуэрс – Дядю Билла, Гран – Скучного Уилли, Черри-Гаррард – Гатса.

В одной палатке жили Скотт, Уилсон, Мирз и я, в другой – Боуэрс, Отс и Гран. Скотту пришло в голову, что лошадей можно вести в затылок другу другу, привязав вторую к саням первой и т. д., и тогда всей кавалькадой смогут управлять два-три человека, а не пятеро, как сейчас.

В ночь на воскресенье (12 февраля) мы снялись с лагеря у склада Блафф и, идя против сильной поземки с ветром, проделали до ленча 11 километров. Было довольно холодно, и через десять минут после того как мы с пони покинули место привала, поднялась настоящая пурга. Собачьи упряжки не успели выйти, поэтому мы спали впятером в четырехместной палатке и не испытывали при этом никаких неудобств. Может быть, именно тогда у Скотта зародилась мысль о том, чтобы идти к полюсу не вчетвером, а впятером. В понедельник вечером метель стихла, собаки подошли, и мы в очень тяжелых условиях продвинулись на 10 километров. Мы уже остановились, чтобы поставить палатки, а пони Грана – Скучный Уилли, угрюмое и упрямое животное, – плелся, как обычно, еще далеко позади. В это время к нему приблизились собачьи упряжки. Что произошло дальше – так навсегда и останется тайной. Кажется, несчастный Уилли завяз в сугробе. Обезумевшие от голода псы одной упряжки опрокинули свои сани и вмиг очутились на спине лошади – ни дать, ни взять стая диких волков. Гран и Уилли оказали мужественное сопротивление, собаки были отогнаны, но Уилли появился в лагере без саней, весь в кровоточащих ранах.

После ленча нам удалось проделать всего лишь километр – слишком устали лошади, да иначе и быть не могло. На следующий день с трудом прошли 12 километров, причем Дядя Билл и Скучный Уилли двигались медленно и часто останавливались. Уж очень глубокий был снег. Пони быстро слабели, и мы понимали, что еще не научились правильно обходиться с ними на Барьере; вид у них был изможденный, их мучил голод, его явно не мог удовлетворить отведенный рацион; осенние холода отнимали у лошадок последние силы. Еще один день мы шли вперед при температуре – 29 °C и легком ветерке, затем на широте 79°29' решили заложить склад – он стал известен под названием «склад Одной тонны» – и возвратиться назад. В свете последующих событий[61] важно отметить, что склад этот представлял собой всего-навсего накат из снега со сложенными под ним провиантом и керосином, над которым развевался флаг на бамбуковом древке. Со склада Одной тонны земля видна только в очень ясную погоду, и от мыса Хат его отделяют 240 километров.

Целый день мы занимались тем, что складывали в кучу провизию, керосин, прессованное сено, овес и все необходимое для предстоящего похода к полюсу общим весом около тонны. Скотт был удовлетворен результатами, да и действительно, в этом складе можно было нагрузиться всем нужным и уже отсюда с полной выкладкой идти на штурм полюса.

Для возвращения на зимнюю базу партия снова была разделена на две. Скотту не терпелось получить на мысе Хат сообщение о высадке партии Кемпбелла на Землю Короля Эдуарда VII, которое должна была доставить «Терра-Нова» на обратном пути в Новую Зеландию. Он решил сделать быстрый рывок к мысу Хат с двумя собачьими упряжками, одной из которых правили бы он и Мирз, а другой – Уилсон и я. Боуэрса же он оставлял за главного для перегона пяти пони, выстроенных в одну линию друг за другом; ему в помощь были приданы Отс и Гран.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАРТИИ С ПОНИ СО СКЛАДА ОДНОЙ ТОННЫ

(из письма Боуэрса)

Груза у нас было так мало, что Титус решил: лошадям будет легче делать дневной переход без привала, зато потом дольше наслаждаться отдыхом. Таким образом, мы пропускали ленч и обедали поплотнее на привале. Свежие следы были видны еще достаточно отчетливо, и это избавляло нас от необходимости сверяться по компасу, процедуры очень трудной, из-за того что нужно не меньше минуты стоять неподвижно в ожидании полной остановки стрелки компаса. Наш поход был удивительным: снежная мгла все отдаленные предметы скрывала, а все ближние – увеличивала до гигантских размеров.

Сейчас это явление известно под названием «белая мгла». Нарушение масштаба размеров объектов и расстояний связано с отсутствием на местности предметов привычной величины, сопоставление которых с неизвестными имеет решающее значение для нормального восприятия расстояний и размеров. Ошибки такого рода в полярных экспедициях описаны неоднократно, причем порой они приводят к трагическим последствиям (особенно у летчиков).

Хотя мы шли по совершенно плоской равнине, никак не могли отделаться от ощущения, что местность вокруг нас то подымается резко вверх, то опускается до глубоких выемок. Вдали вдруг появлялось стадо коров, но я думал: «Нет-нет, это собачья упряжка вырвалась на волю и мчится на нас». Еще через минуту, однако, мы проходили мимо комьев старого конского навоза, которые и были причиной галлюцинаций. При определенном освещении нас часто посещали различные видения, и мы к ним привыкли. Заструги[62] – это твердые волны, образуемые ветром на поверхности снега. Они редко бывают выше 30 сантиметров и часто так занесены снегом, что воспринимаются как незначительные повышения почвы. Но нам они часто кажутся огромными хребтами, пока не ступишь на них ногой. Прошагав 16 километров, впереди, приблизительно в полутора километрах от нас, заметили среди мертвой белой пустыни маленький черный треугольник – там собачьи упряжки сделали привал. Мы уже были довольно близко, когда они сняли лагерь и торопливо погрузились. По-моему, это выглядело довольно глупо и напоминало сказку о быстроногом зайце и черепахе. И все-таки мы двигались с неплохой скоростью, и Скотт был приятно удивлен тем, что Скучный Уилли идет так хорошо. Собаки ринулись вперед, а через 19 километров мы достигли гурия Пагода, где нам оставили тюк фуража.

Здесь мы поставили палатку и поспешно, как только могли, соорудили валы для защиты наших животных от холодного пронизывающего ветра. Уилли, который вел себя хуже всех, старался упереться в эту снежную стену крупом и разломать ее. Что же касается моего пони, то мне пришлось ставить заслон вне пределов его досягаемости, ибо он желал во что бы то ни стало съесть его и начинал с самого низа. Он упорно сдвигал нижнюю глыбу, пока все строение не рушилось. Сердиться на глупых тварей бесполезно: Титус утверждает, что лошадь не способна к логическим рассуждениям, – оставалось одно: строить заново и подальше от пони.

Ночью распогодилось, и на следующий день, 19 февраля, мы выступили при идеальных условиях: солнце уже стояло довольно низко, все неровности поверхности бросались в глаза, и мы ясно видели склад в 11 километрах от нас, приподнятый миражем; единственное, что плохо при подобных оптических явлениях – уж очень долго приходится идти. Мираж – великая достопримечательность Антарктики и одно из самых обычных оптических явлений на Барьере. Подчас трудно поверить, что впереди не плещется открытое море[63]. Мы достигли места схватки Уилли с собаками на пути к югу, а затем долго спорили по поводу темного предмета, лежавшего впереди на снегу. Сначала решили, что это снова собачий лагерь, но он оказался на поверку всего-навсего коробкой из-под галет – так обманчиво здесь освещение. Позднее мы заприметили лагерь, где пережидали метель, и обрадовались: можно будет не ставить новые заслоны, обойдемся старыми. Уилли вел себя в этот день намного хуже лошади, к которой он был привязан, приходилось буквально тащить его. А за километр до лагеря Уилли наотрез отказался идти дальше, и, как мы его ни понукали, все было бесполезно. Ничего не поделаешь, стали на этом месте, пройдя за день только 17 километров. Это было очень досадно, обнадеживало лишь то, что Титус, обычно большой пессимист, не отказался пока от намерения доставить его живым на зимовку. Уилли выдали дополнительную порцию овса за счет других лошадей, но мой крупный пони взял свое: даже стреноженный, он ухитрился пододвинуть к себе сани, засунуть морду в наш драгоценный мешок с галетами и полакомиться ими до отвала. Легкие без груза сани не могли удержать привязанных лошадей, поэтому их закрепляли как могли и заваливали снегом.

На следующий день (20 февраля) Уилли выглядел бодрее, тем не менее мы с самого начала настроились дойти только до лагеря Блафф, где оставили немного фуража. И идти-то было всего каких-то 16 километров, но мой старый пони задолго до цели начал проявлять признаки усталости; впрочем, это нас не беспокоило, тем более что километрах в восьми уже показался склад, живо заинтересовавший лошадей: вид подобных сооружений каким-то образом ассоциируется в их представлениях с едой и отдыхом. Скучному Уилли стало явно лучше, и мы в самом безоблачном настроении разбили лагерь. Капитан Скотт попросил меня, если будет возможность, произвести наблюдения с помощью теодолита, чтобы определить как можно точнее местоположение лагеря Блафф. Наш лагерь находился намного дальше за Блаффом, чем старый лагерь А экспедиции «Дисковери» (последний стоял практически на старой стоянке Шеклтона). И Скотт, и Шеклтон держались ближе к берегу[64]; теперь же, когда открыт ледник Бирдмора, можно идти прямо на него, то есть по меньшей мере на 24 километра восточнее мыса Блафф. По-моему, это дает большие преимущества, так как близ этого заметного скального выступа ледник, наталкиваясь в своем течении на неподвижные возвышенности, образует жуткое нагромождение трещин, замыкающихся скалами. Трещины тянутся на много километров, иные так велики, что в их безднах могла бы скрыться «Терра-Нова» со всеми своими потрохами. Нет нужды говорить, как чувствует себя пони в такой обстановке, отсюда и выбор маршрута. К сожалению, я не смог произвести наблюдения – мешала чуть ли не с самого утра плотная облачность, а днем повалил снег, без ветра. Это часто предвещает метель, и мы встревожились – ведь и за лошадей отвечаем, и галет мало. В полночь снялись с места; было очень мрачно, так как полуночное солнце, обходя горизонт, низко склонялось на юге – это первый признак осени и того, что летнийсезон несомненно закончился; небо затягивали низкие слоистые облака. Мы почти сразу потеряли из вида гурий и какое-то время шли по старым следам, пока не перестали различать их в снежной мгле. Вы, наверное, помните, что именно через лагерь Блафф возвращался Тэдди Эванс с тремя обессилевшими лошадьми, поэтому вокруг все было испещрено следами. Через 6 километров я увидел невдалеке, западнее нашего курса, небольшой холмик и направился к нему; это был гурий, но без опознавательных знаков или каких бы то ни было признаков бывшего лагеря, что меня тогда очень удивило. Далее я для удобства буду обозначать этот гурий буквой X. Мы двинулись дальше, но куда идти? В заснеженной пустыне нет ни одной точки, за которую бы мог зацепиться глаз, а чтобы ориентироваться по компасу, надо, сверяясь с ним, всякий раз застывать на месте. В санных походах мы пользуемся жидкостными компасами, самыми точными из компасов таких маленьких размеров. Но вы же понимаете, что из-за близости Магнитного полюса стрелка чаще всего показывала вниз. Чтобы привести ее в горизонтальное положение, ее противоположный конец уравновешивали грузиком, иными словами, точность показаний была весьма ограничена. На борту корабля в районе Магнитного полюса вибрация судовых машин и моторов вообще не позволяет пользоваться компасом.

В этот день (21 февраля) мы без конца шли зигзагами; сначала вел я, и Отс сказал, что я иду зигзагами. Мы поменялись местами, и я сразу понял, что он движется точно таким же манером, потому что идти по прямой более двух минут подряд было просто невозможно. Мы все же продолжали брести, часто останавливаясь в ожидании порывов ветра, чтобы определиться на местности – он должен был дуть нам в спины. Не очень сильный, он не досаждал, и все складывалось хорошо. Так мы тащились по этой белой пустыне около 11 километров от гурия X и вдруг всего в нескольких метрах от себя увидели другой гурий! Каким-то непостижимым образом, не обращаясь к следам и ориентирам на местности, не видя ничего дальше 30 метров, мы проделали 11 километров точно в нужном направлении и вышли к гурию Т. Это, конечно, было чистой случайностью, хотя многие на нашем месте объяснили бы подобное совпадение своим сверхъестественным умением ориентироваться. Ветер усилился, и знай я тогда о метелях столько, сколько знаю сейчас, я бы немедля разбил лагерь. А тогда решил идти дальше, потому что пони шли как нельзя лучше. Опасность в том, что, хотя двигаться по ветру довольно легко, рано или поздно устаешь и, пожалуй, все же раньше, чем ветер. Между тем ставить лагерь на ветру и вообще трудно, а в пургу почти невозможно; мы же, втроем ведшие пятерых пони, никак не справились бы с этим делом. К счастью для нас, снегопад все же не был пургой в полном смысле этого слова. Небо вскоре расчистилось, выглянули мыс Блафф и остров Уайт, а крутящиеся снежные вихри то налетали на нас, то уносились прочь.

Целых 27 километров проделали мы, пока не наступило затишье; мы тут же бросились ставить лагерь. Торопились ужасно и, к счастью, успели натянуть палатку и отгородить пони, прежде чем снова поднялся ветер. Голодные, как волки, съели все, что только можно было, – я лишь по своему обычаю отложил из своей порции три куска сахара для старика Дяди Билла, – и почувствовали себя вполне довольными жизнью. К вечеру ветер выдохся окончательно, в полной тишине при ярком сиянии солнца я успешно провел наблюдения. Эребус и Террор четко выделялись впереди, и я сделал множество угловых замеров для съемки местности, производимой Эвансом. Стартовали в обычное время, и этот день, 22 февраля, последний день лета, был самым приятным, хотя и самым длинным по числу пройденных километров за все обратное путешествие. Мы отмахали без отдыха 29 километров, и солнце с самой полночи ярко сияло над нами. Теперь оно уже раз в сутки опускалось ненадолго за горизонт. Все старые гурии просматривались на огромном расстоянии – большие, например, за 10 или даже за 11 километров. Гора Террор, на которую мы держали курс, виднелась очень ясно, даже трудно было поверить, что до нее добрых 110 километров. В конце маршрута мы заметили небольшой гурий за холмиком, оставшимся от нашего лагеря № 8 южного похода. Никто не стал бы без особой причины ставить гурий так близко от старой стоянки, и я тут же подумал, что он установлен на могиле одной из лошадей. Титус был уверен, что Блюхеру не выдержать тягот пути, он даже заключил с Граном пари на одну галету. На верхушке гурия лежал тюк фуража, а рядом на проволоке висела записка. К нашему великому удивлению, в ней рукой Тэдди Эванса сообщалось о смерти Блоссома. Но ведь Титус был так уверен, что Блоссом крепче Блюхера! И тут мне прояснилась тайна гурия X. Сомнений не оставалось, оба старых пони околели, вернулся только Джимми Пигг. 23 февраля погода вполне нам благоприятствовала, хотя к концу перехода облака заволокли небо. Мы прошли 22 километра – печальные доказательства гибели пони побудили нас бережнее относиться к нашим лошадкам, несмотря на то что шли они очень бодро. Через 13 километров мы очутились близ одного из лагерей Эванса, и одинокая снежная стенка подтвердила факт гибели двух лошадей. Как же грустно было Джимми Пиггу возвращаться! На 18-ом километре была сделана закладка из двух тюков фуража; до нашей цели – мыса Армитедж – оставалось еще 80 километров с лишком, корма же мы имели на три с половиной дня. Если делать по 24 километра в день, то этого хватит. Риск, конечно, большой: метели, всякие неожиданности, прежде всего наша собственная неопытность, – и тем не менее я отважился оставить фураж на следующий год.

Двадцать четвертого февраля мы опять шагали в непроницаемой мгле. К счастью, дымка не скрывала Угловой лагерь, хотя и там было довольно сумрачно. Поискав записки и другие свидетельства пребывания людей, я кое-что нашел. Солнце теперь уже заходило далеко за горизонт, и, будь мы подальше от дома, я бы перешел на дневные переходы. Редко видел я картину такого беспредельного запустения, какую являл собой в этот мрачный день Угловой лагерь. Затем опустился туман, и мы вслепую побрели на северо-запад. В 3.15 утра поднялся легкий южный бриз; я опасался метели – ведь у нас было в обрез корма для лошадей – и уже раскаивался в том, что по легкомыслию не взял фуража. Пройдя 19 километров, мы стали лагерем, так как в этой белой мгле невозможно даже просто идти по прямой. Выстроили пять колоссальных стен и укрылись за ними, надеясь на лучшее. Судьба, бывает, благоволит не только смельчакам, но и безумцам, так случилось и на сей раз: метели не было. Хотя, мы видели все бесспорные признаки ее приближения. 25 февраля Уилли шел хуже, так как идти стало труднее, и пришлось остановиться после каких-то 17 километров.

Я подумал, что при такой неустойчивой погоде лучше всего часов шесть отдохнуть и в тот же день выйти в лагерь Безопасный, до которого оставалось 13 километров. Представьте себе наш ужас, когда мы обнаружили, что на последней стоянке Гран потерял горелку от примуса. Нам предстоял холодный ужин!

Мы все же вырезали из консервной банки некое подобие горелки и умудрились растопить немного снега на примусе и получить тепловатый напиток. Галеттоже не было – из-за прожорливости моего пони. Прежде чем залезть в мешок, я увидел к северу от нас несколько темных пятен, водрузил теодолит на треногу и в трубу разглядел две палатки и несколько пар воткнутых в снег лыж. Обсудив ситуацию, мы пришли к выводу, что это или лыжная, или конно-лыжная партия с одной лошадью, идущая в Угловой лагерь (это была партия Скотта с Джимми Пиггом, направляющаяся в Угловой лагерь). Утром мы проспали и стартовали уже во второй половине дня. Погода, по-прежнему облачная, не предвещала ничего хорошего. Я понял, что в тумане отклонился довольно далеко на юг от нужного направления, хорошо еще, что мы не забрели на участок трещин близ острова Уайт. Наконец вдали показался лагерь Безопасный, но последние 6 километров тянулись бесконечно. Лошадей кормили последний раз до выхода, в тюках не осталось ни травинки, и все же, голодные, они тянули. Идти было очень тяжело из-за плохой поверхности, но, завидев лагерь, они пошли без остановок. Я думаю, они понимали, что дом поблизости. В 9.30 вечера мы были у цели. «Слава Богу!» – воскликнул я, взглянув на небо и пустые сани. Собаки были на месте, тут же стояла натянутая коническая палатка (у нас было несколько палаток такой формы кроме походных), из которой появились дядя Билл (настоящий «дядя Билл», то есть Уилсон) и Мирз. Вскоре пони, сытые, уже стояли за прочными стенами, мы же уничтожали ведро похлебки из пеммикана, галет и кусков тюленьей печени, сваренной на чужом примусе.

(На этом рассказ Боуэрса кончается.)

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАРТИИ С СОБАЧЬИМИ УПРЯЖКАМИ

История возвращения на собаках полна волнующих событий. Мы двигались быстро, за первые три дня проделали почти 125 километров и приближались к Угловому лагерю. Собаки, постоянно недоедавшие, были сильно истощены, и нам приходилось бежать рядом с санями и погонять собак. Скотт решил срезать угол, то есть оставить в стороне Угловой лагерь и пройти наш первоначальный маршрут по диагонали. Кто мог предположить, что в результате мы попадем в обширную зону трещин?

Вечером 20 февраля мы пустились в путь при очень плохом освещении. Подмораживало, но ветра не было. Пройдя около 5 километров, я заметил впереди на Барьере понижение, в которое вот-вот должны были съехать сани. Я криком предупредил Уилсона, тот схватился за сани (он бежал рядом), но Старик[65] уже провалился лапами в ложбинку. Это была скверная трещина, метров шесть в поперечнике, с глубокими синими провалами по обоим бортам. Сани благополучно одолели ее, но тут же попали на большой «стог сена» – вал сжатия – ледяной бугор, который мы в полумраке не разглядели. Шедшая слева от нас упряжка Мирза ничего не заметила. Из-за скудного освещения никто не видел этот ледяной холмик, пока мы на нем не оказались.

Еще три километра мы шли вровень, Мирз и Скотт слева от нас. По-видимому, мы пересекали множество трещин. Вдруг у нас на глазах собаки соседней упряжки исчезли одна за другой, как будто в погоне за каким-то зверем нырнули в нору.

«В ту же секунду вся упряжка, пара за парой, барахтаясь изо всех сил и стараясь вылезть на твердый лед, стала проваливаться. Передний, Осман, напряг всюсвою богатырскую силу и удержался. Удивительно было смотреть на него. Сани остановились, и мы отскочили в сторону. В следующую минуту положение выяснилось. Оказывается, мы шли вдоль моста из смерзшегося снега, перекинутого через трещину. Сани на нем остановились, собаки же повисли над бездной между санями и Османом. Почему мы с санями не провалились за ним – совершенно непонятно»[11].

Мы немедленно остановились, закрепили наших собак на месте и, прихватив страховочную веревку, бросились на помощь товарищам. Осману, крупному псу-вожаку, пришлось очень тяжело. Вцепившись когтями в лед, он изо всех сил удерживал повисшую на веревке в воздухе упряжку. Стоило Осману ослабить хватку, и скорее всего сани с собаками улетели бы в бездну.

Прежде всего мы вытащили сани из трещины, вбили в лед кол, и палкой, продетой в крестовину, намертво закрепили их. Затем Скотт и Мирз попытались со стороны Османа подтянуть к себе веревку, мы же всей своей тяжестью навалились на сани, чтобы они не соскользнули в трещину. Скотт и Мирз не сдвинули веревку ни на сантиметр. Тогда мы что было сил налегли на кол. Тем временем две собаки, освободившись из упряжи, упали в трещину на снежный карниз, приблизительно на глубине 20 метров. Немного погодя они свернулись калачиком и заснули. Другая висевшая в воздухе собака исхитрилась опереться лапами о стенку трещины, а между несколькими ее товарками завязалась драка – те, что находились повыше, старались стать на спины нижевисящих.

«В подобных неожиданных случаях сразу всего не сообразишь, и в первые минуты все суетились довольно бестолково. Мы ни на сантиметр не могли сдвинуть ни главную постромку саней, ни упряжь Османа и душившую его веревку. Скоро, однако, мысли наши прояснились. Мы разгрузили сани, отнесли в безопасное место спальные мешки, палатку и печку. Осман удушливо хрипел. Ясно было, что его необходимо скорее освободить. Я сорвал ремни с одного спального мешка, и ими, с помощью Мирза, удалось на несколько сантиметров оттянуть веревку, освободить Османа и разрезать на нем хомут.

Затем, прикрепив веревку к главной постромке, мы общими усилиями принялись тащить собак. Одного пса достали и отвязали, но тем временем веревка так глубоко врезалась в край льда, что дальше вытянуть ее не было никакой возможности. Но теперь мы могли сделать то, чего следовало бы добиваться с самого начала, а именно – поставить сани поперек трещины и с них работать. Это нам удалось, хотя при этом пальцы у нас немели. Уилсон крепко держался за прицепленную якорем постромку; остальные работали у другого конца. Веревка, которой управлялся Осман, была очень тонкая и могла оборваться. Поэтому пришлось спустить Мирза ниже, и он прикрепил спасательную веревку к концу постромки.

Работа пошла правильнее. Мы вытащили собак попарно на сани и одной за другой перерезали хомуты. Труднее всего было оттащить последних собак, потому что они находились под нависшим краем ледяной коры, притиснутые отягченной снегом веревкой. Наконец, задыхаясь, мы вытащили на твердый лед и последнюю собаку. Из тринадцати животных одиннадцать были спасены»[11].

Собаки провисели больше часа, у некоторых из них были, очевидно, какие-то внутренние повреждения. А две все еще лежали в трещине на снежном карнизе. Скотт предложил спуститься по страховочной веревке и вытащить их. В нем говорила и его врожденная доброта и нежелание терять двух собак из упряжки. Уилсон сказал, что это безумная и к тому же очень опасная затея, но если кому-нибудь и спускаться, то уж никак не Скотту. Полезет он, Уилсон. Скотт, однако, твердо стоял на своем, и мы бросили в пропасть 30-метровый канат, чтобы измерить расстояние до собак. Оно составило примерно 20 метров. Затем спустили на карниз Скотта, и он стоял на нем все то время, что мы поднимали поочередно собак. Надо ли говорить, как они были ему рады!

Возвращение партии из похода

Как раз в эту минуту спасенные псы, свободно бегавшие вокруг с порванными и спутанными постромками на шее, затеяли свару с другой упряжкой. Крикнув Скотту, что ему придется обождать, мы кинулись их разнимать. Нугис успел сильно пострадать, досталось и моей ступне. Наконец мы их развели и вытащили Скотта. Тянуть веревку пришлось всем троим, пальцы совсем онемели от холода.

Скоттом руководило не только желание спасти собак, но и научные интересы. Поскольку мы шли поперек линии напластования, естественно, ожидалось, что мы будем пересекать трещины под прямым углом, а не двигаться, как оказалось в действительности, вдоль них. Пока мы поднимали Скотта с 20-метровой глубины, он все бормотал что-то вроде: «Ума не приложу, почему у этой трещины такое направление, под прямым углом к тому, что я ожидал…» Стоя на снежном карнизе, он хотел было двинуться в сторону и обследовать трещину, но мы отговорили его: уж очень непрочен карниз, сквозь синие дыры внизу зияет пустота. Кроме того, Скотт сожалел, что у нас нет термометра: температура ледника представляет собой большой интерес, данные, полученные на такой глубине, могут служить довольно надежными показателями средней годовой температуры. Но в общем нам следовало поздравить себя со счастливым исходом этого пренеприятного происшествия. Мы ожидали впереди еще несколько километров трещиноватой поверхности; поднимался ветер и гнал клубы снега; словно от дыма, небо на юге почернело. Мы поставили палатку, как следует поели и занялись починкой собачьей сбруи, безжалостно разрезанной при спасении собак. Счастье наше, что трещины больше не встречались – усилившийся ветер очень затруднил бы спасательные работы, – и ночью мы шли без помех, проделав после ленча 18 километров, а всего за сутки – 26. Это потребовало большого напряжения сил, так как два с половиной часа работы у трещины вымотали и собак и людей. Пока ставили лагерь, распогодилось, стало совсем тепло. В палатке царила приятная дружественная атмосфера, еще более теплая, чем обычно. Так всегда бывает после подобных происшествий.

В лагерь Безопасный мы пришли на следующий день (22 февраля), горя нетерпением узнать, как дела корабля, где высадилась партия Кемпбелла, пришли ли уже пони со склада Блафф. Лейтенант Эванс, Форд и Кэохэйн, ведшие лошадей, были уже в лагере, но всего лишь с одним пони. Остальные двое погибли от истощения вскоре после того, как мы с ними расстались, – мы, не зная того, проходили мимо гуриев, установленных на их могилах. История их печальна, весь обратный путь этой партии был трагическим. Сначала обессилел Блоссом, затем Блюхер, их гибель ускорила пурга, налетевшая 1 февраля.

Падение собак в трещину и известие о гибели лошадей огорчило Скотта, а тут еще его встревожило отсутствие Аткинсона и Крина, которые должны были ожидать нас в лагере, но не оставили даже записки. Не было также никаких сообщений с «Терра-Новы», и мы решили, что и людей, и сообщение следует искать на мысе Хат. Проспав три-четыре часа и подкрепившись чаем с галетами, пошли без животных на мыс, захватив с собой примус, чтобы как следует поесть в хижине на мысу, и спальные мешки на случай непредвиденной задержки. По морскому льду достигли Гэпа, оттуда увидели, что открытая вода тянется до самого мыса Хат, и добрались до хижины. Тут нас ожидали сплошные загадки. Хижина была очищена от забившего ее льда; на двери висела записка, датированная 8 февраля: «Мешок с почтой для капитана Скотта находится в доме, у его южной двери». Мы облазили весь дом, но ни почты, ни Аткинсона с Крином, ни вещей, доставленных кораблем, не нашли. Были высказаны самые невероятные гипотезы. Меж тем свежий лук и хлеб говорили о том, что судовая партия здесь побывала, но как объяснить все остальное? Кто-то предположил, что, поскольку нас именно в это время ожидали обратно, Аткинсон с Крином по очень непрочному морскому льду отправились на лыжах в обход мыса Армитедж к лагерю Безопасный, а мы с ними разминулись, так как шли через Гэп. Вскоре мы нашли следы, ведшие к морскому льду. Полные сомнений, мы двинулись обратно. Скотт был ужасно встревожен, все устали, склад казался недосягаемым. Только в 180 метрах от него мы увидели еще одну палатку. «Слава Богу, – выдохнул Скотт. – Я думаю, Билл, вы волновались не меньше меня».

У Аткинсона была судовая почта, подписанная Кемпбеллом. «Все, что случилось в этот день, бледнеет перед удивительным содержанием почты, врученной мне Аткинсоном. В своем письме Кемпбелл сообщал обо всем, что он сделал, и о том, как нашел Амундсена, поселившегося в Китовой бухте»[11].

Хотя Скотт описал это событие очень выразительно, его слова бессильны передать чувства, овладевшие им и в той или иной мере каждым из нас, хотя мы и были предупреждены телеграммой, посланной Амундсеном с Мадейры в Мельбурн. Целый час все мы были в ярости, всех одолевало безумное желание немедленно плыть в Китовую бухту и там, на месте, расправиться тем или иным образом с Амундсеном и его людьми. Конечно, это была чисто эмоциональная реакция, вполне естественная в нашем положении. Мы только что закончили первый этап непосильной работы по прокладыванию пути к полюсу; и мы считали – пусть безосновательно, – что честно заслужили право первопроходцев. В нас тогда необычайно сильны были чувства товарищества и взаимопомощи; мы начисто забыли о существовании духа соперничества, и его внезапное вторжение в нашу жизнь вывело всех из равновесия. Я вовсе не одобряю тот наш взрыв ярости – а это была именно ярость, – я просто излагаю события в их последовательности, так как без этого не может быть правдивого рассказа об их участниках. Взрыв этот прошел бесследно; я снова передаю слово Скотту:

«Это сообщение вызвало у меня одну только мысль, а именно: всего разумнее и корректнее будет и далее поступать так, как намечено мною, – будто и не былововсе этого сообщения; идти своим путем и трудиться по мере сил, не выказывая ни страха, ни смущения.

Не подлежит сомнению, что план Амундсена является серьезной угрозой нашему. Амундсен находится на 100 километров ближе к полюсу, чем мы. Никогда я не думал, чтобы он мог доставить на Барьер столько собак. Его план идти на собаках великолепен. Главное, он может выступить в путь в начале года, с лошадьми же это невозможно»[66] [11].

Из почты мы узнали, что, покинув залив Мак-Мёрдо, «Терра-Нова» пошла на восток вдоль Барьера, чтобы высадить Кемпбелла и его людей, если удастся, на Земле Короля Эдуарда VII. По пути от мыса Крозир до долготы 170° з. с судна провели съемку Барьера, а затем взяли курс прямо на мыс Колбек, о котором Пристли написал в своем дневнике, что он «по нашим наблюдениям имеет высоту 60 метров, и необычно похож на самую обычную ограду, например садовую».

У этого мыса путешественников встретили плотные паковые льды, но главная беда была в том, что нигде на Колбеке они не нашли такого понижения, где было бы удобно высадиться партии Кемпбелла из шести человек. Они поплыли обратно вдоль Барьера, направляясь в небольшой заливчик, известный под названием бухты Балун. Вот что пишет по этому поводу Пристли в своем дневнике:

«1 февраля 1911 года. Плавание все же не закончилось безрезультатно, и наши сомнения относительно того, где зимовать – здесь или в южной части Земли Виктории, рассеялись самым удивительным образом. Около 10 часов мы вошли на всех парах в залив, глубоко врезающийся в Барьер; позднее мы поняли, что это открытая Шеклтоном Китовая бухта; наблюдения, проделанные нами в последнюю экспедицию (в экспедицию Шеклтона), получили самое убедительное подтверждение. По словам Пеннелла, все теперешние съемки местности почти повторяют то, что сделано шеклтоновской экспедицией. Китовая бухта, о которой мы сообщали, вызывала сомнения у исследователей, но теперь они развеяны окончательно. Твердо установлено, что бухта Балун и соседний залив, обозначенный на карте экспедиции «Дисковери», соединились, и, более того, за это время новый большой залив еще сильнее врезался в стену Барьера; в самом деле, даже невооруженным глазом видно, что после нашего визита в 1908 году его западная граница сильно изменилась. В остальном залив все тот же: те же обманчивые пещеры и тени, издали кажущиеся скальными выходами, те же утесы, выжатые на поверхность давлением льдов, и провалы за ними, те же беспредельные просторы морского льда и даже стада китов те же.

Это очень важное свидетельство человека, побывавшего здесь в 1908 году вместе с Э. Шеклтоном на судне «Нимрод». Именно вывод о надежности краевых участков шельфового ледника Росса дал основание Р. Амундсену обосноваться в Китовой бухте. Как показали дальнейшие события, норвежский полярник рисковал больше, чем принято думать. Обломы краевых участков шельфовых ледников известны достаточно давно. Еще в 1912 году облом айсберга помешал созданию зимовочной базы немецкой экспедиции В. Фильхнера в бухте Фазель. В 1988 году унесло в море советскую станцию Дружная. Что касается Китовой бухты, то созданная там в 1928 году американская исследовательская база позднее сдрейфовала в море на гигантском айсберге.

Надеюсь, что до ухода мы сумеем нанести залив на карту, но это зависит от погоды. Было очень приятно получить подтверждение правильности полученных нами данных и всего, сделанного Шеклтоном, и я лег спать совершенно удовлетворенный прожитым днем, в полной уверенности, что уж здесь-то восточная партия сумеет высадиться на Барьере, и таким образом наш последний шанс исследовать Землю Короля Эдуарда VII не будет упущен.

Но человек предполагает, а Бог располагает, и в час ночи меня растолкал Лилли и сообщил поразительную новость: на морском льду залива стоит на ледовом якоре судно[67]. На борту в течение нескольких минут царило смятение – все, натягивая на бегу одежду, с камерами в руках ринулись на палубу.

Тревога не была ложной – в нескольких ярдах от нас действительно стояло судно, более того, те, кто читал книги Нансена, узнали в нем знаменитый «Фрам».

Парусное вооружение у него косое, трубы нет – на судне, очевидно, был керосиновый двигатель. Впередсмотрящие вскоре доложили, что видят на Барьере хижину, а наиболее возбужденные умудрились даже разглядеть группу людей, вышедшую нас встречать. Поэтому Кемпбелла, Левика и меня, не мешкая, опустили через борт корабля, поставленного на якорь, и мы на лыжах отправились к видневшемуся вдали темному пятну. Оно оказалось всего-навсего складом; мы повернули к судну, и Кемпбелл, которому не терпелось встретить незнакомцев, оставил нас, новичков на лыжах, далеко позади и обратился к ночному вахтенному на «Фраме».

Тот сообщил, что на борту находятся только трое человек, остальные же помогают Амундсену устроиться на зимовку, которая в два раза дальше от моря, чем склад. Амундсен должен появиться на «Фраме» завтра, и мы решили задержаться, чтобы Пеннелл и Кемпбелл смогли с ним побеседовать. «Фрам» подошел к паковым льдам 6 января и к 12-му уже протиснулся сквозь них, следовательно, им было легче, чем нам. Амундсен, узнали мы, собирается пойти к полюсу не раньше будущего года. Это нас обнадежило – значит, будущим летом состоится честное соревнование за первенство в покорении полюса, но, конечно, западная (главная) партия проведет зиму в большом напряжении.

Что касается планов нашей партии, то тут все ясно. По неписанным законам полярного этикета нам нельзя вторгаться в район амундсеновской зимовки, мы возвратимся в залив Мак-Мёрдо, оттуда в бухту Робертсон и там постараемся устроиться как можно лучше. А пока суд да дело, мы не теряли времени даром. Ренник производил замеры глубины – она достигала здесь 324 метра, матросы забили трех тюленей, в том числе серебристого красавца крабоеда, Лилли брал пробы воды с глубин 90, 180, 270 и 310 метров и ловил планктон с помощью планктонной сети, Уильямс налаживал трал, чтобы пройтись им по дну, если время и погода позволят. Я нащелкал целую пленку и отдал ее Дрэйку для проявления в Крайстчерче. Среди заснятых сюжетов есть «Фрам» и «Терра-Нова», склад, заложенный Амундсеном, ледяные обрывы и морской лед с крупными разломами трещин, мощные снежные надувы, кое-где смытые прибоем вплоть до карниза в несколько метров шириной, на котором упорно держится снег.

Ночь прошла спокойно, время от времени шел снег.

4 февраля 1911 года. В семь часов утра меня разбудил Левик – ему понадобилась моя камера. Оказалось, что около 6.30 утра Амундсен, Юхансен и еще шесть человек вернулись на «Фрам» и явились к нам – поговорить с Кемпбеллом и Пеннеллом. Кэмпбелл, Пеннелл и Левик пошли на «Фрам» завтракать и оставались там до полудня, а возвратившись, сообщили, что к нам на ленч собираются гости – Амундсен, капитан «Фрама» Нильсен, который, высадив партию, уведет его из Антарктики, и молоденький лейтенант – его имени никто не запомнил. После ленча наши офицеры и часть матросов отправились осматривать «Фрам», знакомиться с остальными норвежцами и прощаться с ними. Я не пошел и в это время показывал норвежскому лейтенанту наше судно. Около трех часов пополудни мы подняли ледовый якорь, расстались с «Фрамом» и медленно двинулись вдоль морского льда, ведя траление на глубинах от 350 до 540 метров. Траление оказалось очень удачным – мы вытащили две полные корзины донного ила; биологи получили еще более ценную добычу: к внешней стороне сети прицепились две длинные криноиды, полметра длиной, в довольно хорошем состоянии.

Сейчас мы стоим у Барьера и продолжаем картографическую съемку. Затем направимся к мысу Эванс, там простоим один день, поднимемся на север и попытаемся высадиться на мысе Адэр, чтобы за ним обосноваться на зимовку.

Утром Браунинг и я осмотрели восточный фасад бухты. Как мы выяснили, он состоит из прозрачного зернистого льда с диаметром зерен от четверти до трех восьмых дюйма и с многочисленными пузырьками воздуха.

По пути я сделал несколько снимков собак Амундсена, а еще на стоянке заснял кое-какие трещины и пещеры на обрывах Барьера.

Итак, мы расстались с норвежцами, но все время думаем, вернее, не можем не думать о них. Все они показались мне людьми с яркой индивидуальностью, упорными, не пасующими, конечно, перед трудностями и неутомимыми в ходьбе, легкими в общении, с чувством юмора. Сочетание всех этих достоинств делает их опасными соперниками, но, несмотря на это, к ним как к людям невольно проникаешься симпатией.

Я обратил особое внимание на то, что они тщательно избегали получения от нас каких-либо полезных для себя сведений. Мы узнали новости, неприятные безусловно и для нас, и для западной партии, но весь остальной мир будет, конечно, с напряженным интересом следить за гонкой к полюсу – она может иметь любой исход. Зависит он и от случая, и от отчаянных усилий, которые приложат обе стороны, и от их упорства.

Норвежцы зимуют в опасном месте – лед быстро взламывается в Китовой бухте, которую они принимают за залив Борхгревинка, и к тому же их лагерь стоит точно в зоне, где прочность льда нарушена. Зато если они благополучно перезимуют (а они хорошо себе представляют, какие опасности им угрожают), то в числе их преимуществ будут собаки – их у Амундсена много, – энергия нации того же северного типа, что и наша, опыт путешествий по снегу, не имеющий себе равного в мире.

Р. Пристли имеет в виду, что К. Борхгревинк побывал здесь в феврале 1900 года. Норвежец первым высаживался на ледник и даже совершил по нему 24-километровый маршрут к югу. Название «Китовая бухта» дал в 1908 году Э. Шеклтон, посчитавший обрывистый край шельфового ледника Росса слишком опасным местом для зимовки. Сама бухта, по-видимому, была обнаружена еще Джемсом Кларком Россом в его историческом плавании 1840–1841 годов. Еще раз подчеркнем, что выбор Р. Амундсеном места для зимовки на шельфовом леднике Росса был сделан в противовес оценкам своих предшественников.

Остается ледник Бирдмора. Смогут ли их собаки преодолеть его, а если смогут, то кто же пройдет его первым? Одно я знаю твердо: наша южная партия сделает все возможное и невозможное, чтобы не уступить первенства, и мне представляется, что скорее всего в будущем году полюса достигнут обе партии, но кто окажется первым, известно одному Господу Богу.

Мы узнали несколько интересных фактов, связанных с норвежцами.

Машины «Фрама» уместились бы на половине площади нашей кают-компании, цистерны для горючего с момента выхода из Норвегии не нуждались в пополнении, гребной винт могут поднять три человека. Они довезли до Барьера свежий картофель из Норвегии. (Некоторые члены команды по происхождению бесспорно ирландцы.) На «Фраме» в твиндеке у каждого отдельная каюта, очень удобная. С борта судна в хижину припасы перевозили восемь упряжек собак по пяти голов в каждой, отдыхавшие через день.

Для похода к полюсу они намерены использовать упряжки из десяти собак, работающие через день. Их псы останавливаются по свистку, а если выходят из повиновения, то, чтобы их усмирить, достаточно перевернуть сани, даже нагруженные. Береговая партия состоит из девяти человек, судовая – из десяти. «Фрам» под командованием Нильсена возвратится в Буэнос-Айрес и за зиму совершит кругосветное плавание с целью исследования морских глубин.

В этом году они не собираются идти на юг и даже не уверены, будут ли расставлять склады. У них 116 собак, десять из них – суки, а следовательно, способны производить на свет потомство, что и делали успешно на пути судна. В море «Фрам» держится, как пробка: сильно перекатывается между волнами, но не забирает воду, и в плавании собаки не были привязаны, а свободно бегали по палубам. Мы узнали много других второстепенных подробностей, но, наверное, они всплывут в памяти немного позднее, когда главные впечатления от встречи чуть поблекнут»[22].

Как выяснится позднее, Пристли трижды ошибся. Во-первых, он вынес об Амундсене распространенное, но совершенно ложное представление как о простом норвежском мореплавателе, совсем не интеллектуале. Во-вторых, ему показалось, что Амундсен поставил свой лагерь на льду, а не на твердой земле.[68] В-третьих, он был уверен, что Амундсен пойдет к полюсу старым путем, через ледник Бирдмора. В действительности же Амундсен был исследователем высочайшего интеллекта, по складу ума больше напоминавшим еврея, чем скандинава; достаточно вспомнить, с какой дальновидностью, руководствуясь одной лишь логикой, он выбрал место для зимовки. Признаюсь, в тот момент мы все его недооценивали и не могли избавиться от ощущения, что он хочет опередить нас обманным путем.

Вернемся, однако, к заливу Мак-Мёрдо и сообщениям, оставленным на мысе Хат. Итак, двух пони, отданных партии Кемпбелла, выгрузили с «Терра-Новы» на мыс Эванс: Кемпбелл правильно рассудил, что при создавшихся условиях они могут быть Скотту полезнее, чем ему. Последующие события доказали, сколь верен был этот самоотверженный шаг. Затем «Терра-Нове» предстояло пойти на север и попытаться высадить партию Кемпбелла на крайней северной оконечности Земли Королевы Виктории. В то же время угля оставалось так мало, что могла возникнуть необходимость возвращаться напрямик в Новую Зеландию. Кемпбелл в своей записке сожалел, что не сможет встретиться со Скоттом: он предполагал, что новые обстоятельства могут побудить Скотта изменить состав партий, а кроме того, Амундсен предложил Кемпбеллу высадить его партию в Китовой бухте и заняться исследованием ее восточного района, но Кемпбелл не считал себя вправе принять приглашение без согласия Скотта.

Как мы теперь знаем, из-за недостатка угля пришлось выбирать одно из двух: поспешно ссадить партию Кемпбелла со всем ее снаряжением в бухте у мыса Адэр или везти всех назад в Новую Зеландию. Как выразился один матрос: «Сама по себе наука вещь замечательная, но как бы не перестараться». Корабль уже был готов освободиться от них, да и они для этого созрели. Они высадились на берег по пояс в воде – и «Терра-Нова» благополучно отбыла в Новую Зеландию.

Скотт решил, что до прихода партии с лошадьми со склада Одной тонны следует заняться перевозкой на санях припасов в Угловой лагерь. Но «с собаками плохо. Они страшно голодны, исхудали, как щепки, и очень устали. Я уверен, что этого не должно бы быть, просто мы их мало кормим. В будущем году необходимо увеличить им паек и придумать для них какой-нибудь разумный режим. Одних галет мало»[11]. Кроме того, несколько собак не оправились от повреждений, полученных в трещине. Значит, можно было полагаться только на людей и одну выжившую лошадь – единственную из троих, что вышли со склада Блафф, а именно на Джимми Пигга.

Партия выступила в пятницу 24 февраля, передвигалась днем. В нее входили: Скотт, Крин и я с санями и палаткой; лейтенант Эванс, Аткинсон и Форд со вторыми санями и палаткой; Кэохэйн, ведший Джимми Пигга. На исходе вторых суток похода мы увидели вдали партию с лошадьми, направлявшуюся в Безопасный лагерь.[69] В Угловом лагере Скотт оставил партию лейтенанта Эванса с лошадью, а сам со мной и Крином решил сделать рывок к Безопасному лагерю. До самой ночи шли мы ускоренным темпом, одолели за день 42 километра и стали лагерем километрах в шестнадцати от Безопасного лагеря. Туда к этому времени должна была подоспеть партия с лошадьми.

Далее события приняли трагический для нас оборот. Вызванные рядом сложных обстоятельств, они имели своим следствием потерю лучших наших транспортных средств и только чудом не привели к человеческим жертвам. В это время, то есть 26 февраля, на Барьере находились три наши партии. За Скоттом шел лейтенант Эванс с пони Джимми Пигом. Скотт, Крин и я стояли лагерем недалеко от Безопасного лагеря. В самом Безопасном лагере находились две собачьи упряжки с Уилсоном и Мирзом и только что прибывшая со склада Одной тонны партия с пятью лошадьми – почти все они были худы, голодны и измождены. Между Безопасным лагерем и мысом Хат – замерзшее море, которое в этом году то ли вскроется, то ли нет, но, как мы знали по наблюдениям последних дней, лед очень непрочен. Ледяной покров простирался тогда километров на одиннадцать к северу от мыса Хат. До конца летнего сезона оставалось немного. В последние две недели держалась температура от – 45 до – 51 °C, а пони плохо переносили такой мороз. На наше горе несколько раз налетали свирепые пурги, и нам стало ясно, что лошадям более всего страшны не холода и рыхлый снег под копытами, а вот именно эта осенняя непогода. Скотту хотелось как можно скорее доставить животных на мыс Хат, где мы могли обеспечить им более или менее надежное укрытие.

На следующее утро, 27 февраля, открыв глаза, мы увидели самую настоящую осеннюю пургу – с очень густым снегопадом, ветром в 9 баллов и температурой около – 29 °C. Это было ужасно: каково будет нашим несчастным шестерым пони, все еще не покинувшим Барьер? Пурга закончилась на следующее утро, и о событиях этого дня лучше меня расскажет Скотт:

«Упаковались и в 6 часов пошли в Безопасный лагерь. Очень холодно, и вообще дела плохи. Уилсону и Мирзу с самого нашего ухода сопутствовало одно ненастье, оно застигло и Боуэрса с Отсом. Пурга длилась два дня. Лошади живы, но в жалком состоянии. С востока дул резкий холодный ветер. Нет никакого смысла дальше здесь ждать. Мы поспешно приготовились всей компанией двинуться к мысу Хат. Укладка заняла много времени. Снегу выпала масса, и часть саней была занесена на метр. Около 4 часов благополучно отправились вперед двое саней с собаками. Стали собираться в путь с лошадьми. Когда с них сняли одеяла, мы ужаснулись. Что наделала с ними пурга! Все лошади без исключения исхудали до последней степени. Особенно плачевно состояние Скучного Уилли.

Предполагалось лошадей отправить по следам собак. Наша маленькая компания должна была выступить последней и раньше лошадей выйти на морской лед. Меня очень тревожил переход по льду: я видел там много полыней»[11].

В дальнейшем рассказе я на время умолчу о двух собачьих упряжках – Мирза и Уилсона, которые вышли из лагеря раньше, чем пони.

Первым был готов покинуть лагерь Дядя Билл, пони Боуэрса, и тот, не дожидаясь остальных, тронулся в путь. Затем мы запрягли Панча, Нобби, Гатса и уже взялись за Уилли, но едва вывели его вперед, как он повалился наземь.

Скотт быстро перестроился. Меня и Крина с тремя более крепкими лошадьми послал вперед на соединение с Боуэрсом, ожидавшим всех в миле от лагеря. Отса и Грана оставил при себе – попытаться помочь больному пони. Скотт рассказывает в своем дневнике об отчаянных усилиях, которые предпринимали путешественники для спасения Уилли: «Мы подняли его еще раз на ноги, дали горячее овсяное пойло. Подождав час, Отс осторожно повел его. Мы тем временем нагрузили сани и, надев лыжи, повезли их. Метрах в двухстах от лагеря бедный Уилли свалился опять, и я убедился, что это – конец. Мы разбили лагерь, окружили Уилли снежным валом, делали все возможное, чтобы только поставить его на ноги. Но все старания оказались тщетными. Жалость брала смотреть на Уилли. Около полуночи мы уложили и подперли его, как могли удобнее, а сами легли спать.

Среда, 1 марта. Нашего бедного Уилли ночью не стало. Грустно, что почти довели его домой, и вдруг – такой конец. Ясно, эти пурги бедным животным не под силу. Шерсть у них плохая; но если бы даже она была самого первого сорта, то все же, попав в такую пургу, лошади быстро выбились бы из сил. Между тем нельзя допустить, чтобы они приходили в скверное состояние в самом начале работ экспедиции. Получается, что в будущем году необходимо будет выступить позднее.

Что же делать! Мы поступали по мере своего понимания и опыта купили дорогой ценой. Теперь надо приложить все старания к тому, чтобы спасти остальных лошадей»[11].

Последующие происшествия, вероятно, лучше всего описаны Боуэрсом в письме родным, в котором он никоим образом не преувеличивает опасности, угрожавшие ему самому и двум его спутникам. Напомню, что Скотт направил меня и Крина с тремя лошадьми из Безопасного лагеря вдогонку за Боуэрсол, который уже вел одного пони. Приближалась ночь, света было мало, но с края Барьера мы еще различали в отдалении две черные точки – собачьи упряжки, бежавшие к мысу Армитедж.

«В ночь на 28 февраля я первый вышел с моим пони и никак не мог понять, почему остальные задерживаются; откуда мне было знать, что Уилли свалился? Я подошел к краю Барьера и устроился у подножия снежника в ожидании остальной партии. К моему удивлению, появились только Черри и Крин, которые вели на одной веревке Панча, Нобби и Гатса. От них я узнал про Отса и Скотта. Мне было приказано без промедления идти за собаками по морскому льду к мысу Хат; при этом Скотт еще раньше предупреждал меня, чтобы на морском льду лагерь ставили лишь при крайней нужде, если животные не смогут идти дальше. У нас было четверо тяжело нагруженных саней – ведь мы везли в хижину на шесть недель провизии, керосин, лошадиный фураж, массу всякого снаряжения из склада и т. д. К сожалению, собачьи упряжки неправильно поняли полученные приказания и, вместо того чтобы вести нас, рванули вперед. Нам они виделись далекими пятнышками, мелькавшими в направлении старой тюленьей трещины. Пересекши ее, они взяли вправо, к мысу Армитедж, и исчезли в черной бесконечной дымке, которая, казалось, окутала все в той стороне. Потом уже мы узнали, что километра через три они встретили кое-какие настораживающие признаки, поэтому изменили курс, пошли к Гэпу и около полуночи добрались до земли.

Я брел по их следам, пока мы не достигли тюленьей трещины – это старая гряда, выдвинутая сжатием, которая на много километров тянется с мыса Прам в юго-западном направлении. Мы внимательно осмотрели лед за трещиной, которую только что пересекли: вроде бы вполне прочный; он был более старый, чем тот, что лежал за ним, так как замерзал бесспорно раньше. Итак, мы пересекли трещину и пошли на мыс Армитедж. Лошади еле передвигали ноги – они еще не пришли в себя после пурги, и приходилось очень часто останавливаться. Попав на неустойчивый лед, мы брали резко на запад; около мыса всегда встречались плохие места, и я надеялся их обойти. Крин, совсем недавно проделавший этот путь по морскому льду, уверял меня, что если описать полукруг, то можно обойти опасные участки. Так мы протащились еще полтора километра, но тут меня взяли сомнения: трещины попадались слишком часто, это уже были не шутки; лед, правда, был толстый – от полутора до трех метров, – но, посудите сами, приятно ли смотреть, как между трещинами просачивается наверх вода, а это зрелище то и дело возникало перед нами. Это означало, что лед движется, а раз движется, то и разрушается. Я кидался в разные стороны – может, думаю, близ мыса лед покрепче, но в конце концов наткнулся на подвижную трещину во льду и решил повернуть обратно. Из-за туманного сумрака ничего не было видно, ледяной покров под ногами казался не хуже обычного, но я-то знаю, что нельзя доверяться пришедшему в движение льду, как бы надежно он ни выглядел. Путьназад был ужасен: кругом темно, мрачно, все наводит тоску. Животные совсем пали духом и останавливались так часто, что мне уже начало казаться – никогда нам не достичь тюленьей трещины. И все же я сказал Черри, что не стану рисковать и поставлю лагерь только по другую сторону трещины, на старом надежном льду, если мы дотуда добредем. И мы до нее добрались! Снег за ней показался мне рыхлым, тогда как на другой стороне, обращенной к морю, он был твердым – из-за того-то мы и потеряли за трещиной след собак. Но даже миновав ее, я считал, что надо уйти подальше. Мы прошли, сколько позволяли изможденные пони, и только тогда разбили лагерь; обнесли лошадей снежными заслонами, задали им корма и сами сели ужинать. У нас был только примус без горелки, вода на нем закипала полтора часа. Кроме того, мы взяли с собой миску пеммикана. В темноте я принял за кулек с какао мешочек с порошкообразным карри[70] и сварил его с сахаром. Крин лишь выпив свою порцию до последней капли, обнаружил ошибку. Спать мы легли уже в 2 часа дня. Перед сном я вышел и осмотрелся: все тихо, спокойно; на западе по-прежнему стоит туман, но окрестности хорошо просматриваются примерно на полтора километра, нет никаких причин для тревоги. Только вот небо над проливом темное – верный признак открытой воды. Я пошел спать. Через два с половиной часа, однако, меня разбудил какой-то шум. Оба мои товарищи храпели, и я подумал, что это меня и разбудило. Взглянул на часы – они показывали 4.30, собрался было повернуться на другой бок и заснуть, как вдруг снова услышал подозрительный шум. «Мой пони жрет овес!» – промелькнуло у меня в голове, и я выполз из палатки.

Словами не передать, что я почувствовал в этот миг, поэтому целиком полагаюсь на ваше воображение. Вокруг плавали куски взломавшегося пакового льда. Виднелись вершины холмов, но ниже все покрывала тонкая дымка, и сквозь нее было видно, что поблизости от нас нет прочного льда; он весь покрошился и вместе с зыбью вздымается вверх и опадает вниз. Кругом повсюду длинные черные языки воды. Льдина, на которой мы примостились, раскололась по линии снежных заслонов, точно посередине стены бедного Гатса. Гатс исчез, и лишь поглотившая его темная полоса воды отмечала место, где он стоял. Двое саней, подпиравших заградительные сооружения вокруг лошадей с другого конца, оказались теперь на соседней льдине, на самом ее краю! А наша палатка стояла на льдине метров тридцати, не больше, в поперечнике. Я закричал Черри и Крину, а сам в носках бросился спасать сани. Мне удалось подтащить их к тому месту, где соединялись обе льдины, и переправить на нашу льдину. В этот самый момент она раскололась надвое, но мы все, к счастью, оказались на одном обломке. Я натянул финнеско и высказался в том духе, что нам случалось бывать в переделках, но такой опасности мы еще не подвергались. Впоследствии многие говорили, что было чистейшим донкихотством с моей стороны не бросить все на произвол судьбы и не спасаться самим. Но вы, конечно, понимаете, что у меня ничего подобного и в мыслях не было.

Мы свернули лагерь и запрягли лошадей в рекордный срок. Но тут мне надо было принять главное решение – в какую сторону идти. К мысу Армитедж явно невозможно, на восток тоже – именно оттуда дует ветер, и нас уже несет на запад, к открытому проливу. Остается один путь – на юг. Туда-то я и пошел. Лошади очень ловко перепрыгивали через трещины. Во всяком случае, Панч делал это довольно охотно, а остальные две следовали его примеру. Моя тактика состояла в том, чтобы ни в коем случае не разделяться, а стараться сосредоточиваться со всем имуществом на одной льдине, выжидать, когда с ней соединится, или почти соединится, другая, плывущая в нужном направлении, и тогда переводить на нее сначала пони, а потом уже перетаскивать и сани. Таким образом, мы медленно, но верно продвигались вперед. Пока действуешь – все вроде бы хорошо, мучительны минуты, пока ждешь, чтобы сомкнулась полынья. Иногда проходило десять минут, иногда больше, но рано или поздно – бац! – мы ударялись о соседний обломок, и он наползал на нашу льдину или мы на него. Случалось, что он разламывался или отскакивал так быстро, что мы успевали переправить только одну лошадь и были обречены снова ждать. Часто приходилось отступать от своего курса, но мы, все время дрейфуя вместе с паком на запад, тем не менее неуклонно продвигались и на юг.

Слов было произнесено очень мало. Крин, как истый моряк, держался так, будто частенько попадал в подобные ситуации. Черри, сама практичность, через час или два во время одной из вынужденных передышек вытащил из багажа шоколад с галетами и разделил между всеми. В этот миг мне меньше всего на свете хотелось есть, я засунул свою порцию в карман, но не прошло и получаса, как сжевал ее. Лошади вели себя ничуть не хуже моих товарищей и, прыгая со льдины на льдину, показывали высокий класс. Переведя на новую льдину, мы предоставляли их самим себе, и они терпеливо стояли, жуя повод или сбрую соседа, ожидая, пока мы перетащим сани и снова обратим на них внимание. Как трогательна была их доверчивость! Если разрыв между льдинами оказывался слишком велик для прыжка, мы прибегали к помощи саней: при длине 3,6 метров они служили прекрасным мостом. После нескольких часов такой ходьбы мы увидели впереди твердый лед и возблагодарили Господа Бога. Но тем временем появилась новая опасность: стая страшных косаток. Настал их час – среди осколков пака они весьма удачно охотились на тюленей и то и дело проплывали мимо нас между льдинами, выставляя наружу грозные черные плавники и со страшным ревом выпуская воздух. Научное наименование косатки – Orca qladiator, она значительно мельче кашалота и других крупных китов, но тем не менее намного их опаснее. Косатки вооружены огромными, вот уж воистину железными, челюстями. Они часто действуют сообща. Если помните, я уже писал вам о том, как они во время разгрузки судна раскачивали и этим раскалывали во всех направлениях тонкий лед под Понтингом, коим желали полакомиться.

Только через шесть часов мы достигли крепкого льда, который, как выяснилось, составлял часть Барьера. Но и от него прямо у нас на глазах отламывались огромные глыбы и плыли вслед за дрейфующим паком. Около нас подвижки льда были менее ощутимы – видимо, где-то далеко на западе что-то сдерживало этот процесс. Едва мы вышли из пролива, как весь лед, высвободившийся за мысом Армитедж, поплыл к середине пролива, а оттуда в море Росса. Но край Барьера был уже близок, мы воспряли духом, и я высмотрел большую льдину с бугром – я был уверен, что она примыкает к Барьеру и что, во всяком случае, все трудности позади. Мы резво взбежали на бугор навстречу избавлению от опасности – но что мы увидели с вершины! Вдоль всего фасада Барьера тянулась полоса открытой воды шириной от 9 до 12 метров. Она была забита обломками льда, которые подымались и опускались в такт движению волн, напоминая кипящий котел. В этом месиве свирепо шныряли взад и вперед косатки, а вожделенный край Барьера по другую сторону разводья представлял собой крутой ледяной утес высотой в 4,5–6 метров. Близок локоть, да не укусишь! Внезапно наша большая льдина с бугром раскололась надвое; пришлось поспешно отступить. Я нацелился на устойчивую с виду льдину, внушавшую полное доверие своей толщиной – уже не меньше 3 метров, – приятной округлой формы, с ровной поверхностью. Мы перебрались со всем имуществом на нее и, сделав таким образом все, что в человеческих силах, покормили животных и стали думать, как быть дальше.

Черри и Крин, как и с самого начала, были исполнены боевого духа и готовы к любым действиям. Нам казалось, что прежде всего необходимо связаться с капитаном Скоттом. Он, думал я, обеспокоен нашим отсутствием, да и мы сами уже не могли больше ничего предпринять, нужна была помощь. И тут я сообразил, что, двигаясь по льдинам вдоль Барьера против ветра, в конце концов, наверное, попадешь на такой осколок, который еще не оторвался от Барьера. Пускаться в такую авантюру вместе с лошадьми было бы явным безумием, но почему бы одному смельчаку не попытать счастья? Он бы шел против ветра, а так как ветер гнал льдины к нам, мог бы в любое время вернуться. Оставалось решить, кому идти. Обо мне не могло быть и речи. Тогда, значит, вопрос в том, идти обоим моим товарищам или одному. Но для меня важнее всего было сохранить лошадей и снаряжение, а что может сделать на льдине один человек? Ему бы себя спасти – и то хорошо. Поэтому я решил послать только одного и выбрал Крина, так как Черри, который носит очки, хуже видит. Оба, повторяю, были готовы идти, но, взвесив все за и против, я послал Крина, зная, что, на худой конец, он всегда может вернуться. Я написал записку капитану Скотту, мы напихали Крину еды в карманы и попрощались с ним.

Практичный Черри предложил поставить палатку и тем обозначить наше местонахождение; покончив с этим делом, я установил треногу и в подзорную трубу стал наблюдать за Крином. Мне мешали колыхания льдины вверх и вниз, особенно когда появились императорские пингвины, которые издали ну точь-в-точь люди. К счастью, солнце разогнало морозную дымку, ветер стих, замедлилось и движение льдов на запад. Зыбь улеглась. В центре пролива весь лед сошел, виднелась только чистая вода. Мы находились в ряду свободных льдин, дрейфовавших близ края Барьера. Несколько часов Крин то приближался к Барьеру, то отступал от него, но наконец я, к радости своей, увидел его на Барьере. «Слава Богу, – сказал я, – хоть один из нас выбрался из этой заварухи».

Этот день, проведенный вдвоем на льдине, был мало приятным для меня и Черри: мы прекрасно понимали, что при малейшем дуновении ветерка с юга нас неизбежно унесет в море. В то же время мы испытывали удовлетворение – ведь мы сделали все что могли, и мне казалось, что рука Всевышнего, оказывавшая нам до той поры чудесную поддержку, не покинет нас и теперь.

Мы накормили лошадей досыта. Косатки проявляли к нам интерес не на шутку. У них есть гадкая привычка выпрыгивать из воды вертикально вверх и с верхнего положения заглядывать на льдину – нет ли на ней тюленей. Огромные черно-желтые головы с отвратительными свинячьими глазками, все время окружавшие нас, а иногда высовывавшиеся в нескольких метрах от льдины, пожалуй, самое неприятное воспоминание о том дне. Вид характерных плавников тоже не доставляет особой радости, но в позе стойки косатки воистину страшны. К вечеру поблизости со всеми удобствами расположились в ожидании дальнейших событий поморники, явно предвкушая будущую добычу. Однако волнынакатывались все тише, и наша судьба зависела полностью от того, кто появится раньше – капитан Скотт или ветер.

Как я потом мог заключить из очень скромного рассказа Крина, он взобрался на Барьер с большим риском для жизни. Капитана Скотта он нашел вскоре после того, как тот соединился с Уилсоном[71]. Говорят, капитан Скотт очень рассердился на меня тогда, что я не бросил все, лишь бы спастись самим. Уверяю вас, мне и в голову не приходило бросить лошадей. В 7 часов вечера, проделав длинный обходной путь, Скотт с Крином и Отсом появился на краю Барьера напротив нас. Было тихо, и в последние полчаса мы с Черри могли при желании перескочить на безопасный лед, используя сани в качестве лестницы. Дело в том, что большой перевернутый осколок льда застрял, как в тисках, между высокой льдиной и краем Барьера и, поскольку ветра не было, оставался на месте. Да, но что делать с пони? И мы продолжали ждать.

Скотт испытал такое облегчение, увидев нас живыми, так обрадовался, что не стал меня ругать. «Что делать с санями и лошадьми?» – спросил я. «Начхать на сани и лошадей, – ответил Скотт. – Я хочу видеть целыми и невредимыми вас. Сначала вы переберетесь на Барьер, а там видно будет». У нас с Черри все было наготове, мы разгрузили сани, подтащили их к краю льдины, содрали постромки и одни сани поставили лестницей с нашей неровной льдины вниз на промежуточную, другие – с той вверх, на край Барьера, и таким образом без труда взобрались на него. Капитан Скотт был так счастлив, что я понял, как он переволновался за этот день. Он уже корил себя за нашу гибель, а мы тут стоим как ни в чем не бывало, живехонькие. «Ребята, – сказал он, – вы даже не представляете, как я рад видеть вас живыми; и вас, Черри, конечно».

Я все же настаивал, что необходимо спасти животных и сани, и добился-таки своего: мы спустились обратно и перетащили сани на соседнюю льдину. Поочередно перевели туда же и лошадей, а Титус тем временем рубил острый край Барьера, чтобы лошади могли на него вскарабкаться. Скотт, который знает льды лучше, чем мы все вместе взятые, видел незаметные для нас опасности и требовал, чтобы мы отказались от своей затеи. Но я стоял на своем не на жизнь, а на смерть, и отвоевывал у Скотта одну уступку за другой. Лед все не двигался, и мы успели перебросить и перенести на Барьер вещи, оставались лишь сани и пони.

И в этот момент – вот разочарование! – льдины ожили. Титус вырубал на склоне Барьера тропку для лошадей, я же пытался сделать то же самое снизу со льдины. При этом я отбрасывал рыхлый снег на выросты льда, сглаживая их и делая менее скользкими. Вся эта операция потребовала бы многих часов, однако иной возможности поднять лошадей на Барьер не было. Мы рыли снег как одержимые, но капитан Скотт решительно приказал подниматься. Я подбежал к лошадям, снял с них торбы, поднял сани, и мы влезли на Барьер. Было самое время. Дул слабый юго-восточный ветер, но между нами и лошадьми зазмеилась черная полоса открытой воды. Она расширялась почти незаметно для глаза – полметра, полтора, три, шесть, и, как у нас ни болела душа за лошадей, мы все же не могли не радоваться тому, что находимся на другой стороне.

Мы оттащили сани немного от края Барьера, а две палатки поставили еще дальше, в полумиле от саней, потому что от Барьера то и дело откалывались куски льда. Пока варился ужин – было около 3 часов ночи, – Скотт и я снова сошли вниз. Ветер отошел к востоку, и весь лед пришел в движение. Вдоль края Барьера тянулась полоса воды шириной в 20 метров, а в ней, точно скаковые лошади, носились взад и вперед косатки. Где-то далеко плыли вдоль Барьера три наших несчастных бедолаги. В лагерь я возвратился в таком настроении, что хуже не придумаешь. А ведь это, наверное, ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить в этот день бедному капитану Скотту. Я решил подбодрить его и заметил, что с двумя лошадьми, не взятыми Кемпбеллом, у нас на зимовке остается еще десять пони. Скотт возразил, что на моторные сани у него плохая надежда – слишком они барахлили при разгрузке корабля. Собаки его также разочаровали на обратном пути на мыс Хат, а сейчас он лишился своей главной опоры – лучших из лошадей. «Конечно, – сказал он, – в будущем сезоне мы свои ставки отработаем, но что касается завоевания полюса, то на это надежды мало». Трапеза прошла в печальной обстановке. Когда все легли спать, я снова сошел вниз, срезал расстояние по прямой и приблизительно через километр очутился напротив льдины с лошадьми. Их быстро несло на запад, но они спокойно стояли сгрудившись кучкой и не выказали ни малейшего волнения при виде меня. Они нисколько не сомневались, что вот сейчас я, как обычно, принесу им утренний завтрак в торбах. Бедные доверчивые создания! Будь это тогда в моих силах, я бы лучше прикончил их на месте, чем думать о том, как они медленно умирают голодной смертью на льдине в море Росса или становятся жертвами рыскающих вокруг кровожадных косаток.

После завтрака капитан Скотт послал меня за санями. К этому времени снова установился штиль. У меня опять забрезжила надежда. Я взял бинокль капитана Скотта и с края Барьера взглянул на запад. Лед почти весь сошел, но далеко на западе к длинному плечу Барьера прижималось крошево из битых льдин. На одной из них я, к моей великой радости, заметил три зеленых пятна – лошадиные попоны – и мы, все четверо, опрометью бросились к палатке капитана Скотта. Вскоре мы уже шагали впятером по Барьеру. Путь предстоял длинный, но мы взяли с собой палатку и немного еды. Крина в этот день поразила снежная слепота, он совсем ничего не видел. Поэтому, прибыв на место, мы первым делом поставили палатку для него. Пони находились в значительно худшем положении, чем накануне, но лед еще был в пределах досягаемости, а некоторые льдины прижимались к Барьеру.

Наученный горьким опытом, капитан Скотт разрешил нам предпринять новую попытку лишь при условии, что по первому его зову мы все бросим и побежим к Барьеру. Я страшно спешил, и с помощью Титуса и Черри мысленно проложил маршрут, ведший через шесть льдин и несколько скоплений ледяных обломков. Самым трудным должен был быть первый прыжок, но он бледнел по сравнению с теми пируэтами, которые проделывали лошади накануне. Мы смело повели Панча. Уж не знаю, почему он оступился[72], но только его нога соскользнула с самого края льдины, и в следующий миг он рухнул в воду. Не стану утомлять вас рассказом о том, как мы отчаянно боролись за жизнь несчастного маленького пони. Мы не смогли его вытащить, и наконец Титус ударом ледоруба положил конец его страданиям.

Но еще оставались мой пони и Нобби. Мы отказались от намеченного маршрута – капитан Скотт высмотрел другой, более длинный, но зато с выходом прямо на морской лед. Трудность по-прежнему состояла в том, что для начала лошадям надо было сделать хороший прыжок, иначе они не могли выбраться. Капитан Скотт заметил, что не желал бы повторения участи бедного Панча. Будьего воля, он бы лучше убил их на месте. Мы тем не менее стали понуждать Нобби к прыжку, но он заупрямился. Хоть от этого не было толку, но я все же подбегал с Нобби к краю льдины снова и снова. Скотт настаивал на том, что надо убить пони (не забывайте, что льдина в любой момент могла отойти от Барьера, и тогда бы нам не спастись), но все мое нутро сопротивлялось этому, я делал вид, что не слышу приказаний Скотта и продолжал понукать старую лошадку. В конце концов она прекрасно взяла препятствие, и Титус, воспользовавшись этим, с таким же успехом заставил прыгнуть и моего пони. Затем мы поднялись на Барьер и пошли вдоль него на запад, высматривая, где можно поднять лошадей. В более или менее подходящем месте Скотт и Черри начали прокапывать тропу, а мы с Титусом отправились по припаю за лошадьми. Мы захватили с собой пустые сани – на худой конец они могли послужить и мостиком, и лестницей. Около сорока льдин преодолели мы, прежде чем добрались до животных. Правда, идти было довольно легко, нам удалось довести лошадей почти до самого Барьера, до него оставалось всего-навсего две льдины, но в этом месте льды были всторошены из-за сжатия.

Нобби прекрасно начал последний прыжок, но внезапно в полынье рядом со льдиной появилось свыше десятка страшных косаток. Это, очевидно, напугало мою лошадку как раз в момент прыжка – вместо того чтобы прыгнуть, как надо было, прямо, она уклонилась в сторону, и ее задние ноги не попали на лед. Снова возникла опасность, но Скотт подхватил веревку и потащил Нобби вверх по склону Барьера, а Титус, Черри и я занялись бедным старым Дядей Биллом. Право, не знаю, почему косатки не подплыли под лед и не атаковали его; скорее всего они по горло были сыты тюленями, а может, так увлеклись происходящим на льдине, что забыли заглянуть под нее; во всяком случае, мы благополучно протащили его по тонкому льду до низкого участка битого льда у подножия утеса, венчавшего здесь Барьер.

Капитан Скотт опасался, как бы эти проклятые косатки – они ведь находились совсем рядом – не причинили нам зла, и твердил, что пони надо бросить. Но я ничего не слышал и не видел, кроме самой лошади, и, сойдя на тонкий переломанный лед, накрепко привязал страховочную веревку к ее передним ногам. Ослепший Крин был способен только удерживать спасенного Нобби на Барьере, мы же изо всех сил тянули веревку, пока Дядя Билл не оказался на льду. Он лежал на боку, на очень тонком льду. Появись тут косатка, она бы вмиг разломала лед, и мы бы все попадали в море. Представьте себе мое огорчение, когда я убедился, что моя лошадь не в состоянии подняться на ноги. «Это конец, – сказал Титус. – Нам его не спасти». Холодная вода и ужас от близости косаток плюс все, что раньше выпало на его долю, доконали доблестного старого трудягу. Трижды пытался он подняться на ноги, но в последний раз упал навзничь снова в воду. И тут возникла новая опасность: от Барьера начала отделяться глыба льда.

Она оторвалась, вероятно, еще раньше, а течение довершило дело. Скотт приказал немедленно подниматься наверх, и, конечно, это было как нельзя более своевременно. Тем не менее Титус и я никак не могли расстаться с Дядюшкой Биллом. «Я не могу оставить его здесь живым на съедение мерзким тварям», – сказал я. Рядом на льду лежал ледоруб. «Нет, я не смогу убить еще одну лошадь, мне будет дурно», – сказал Титус. Но я, конечно, и не думал, что мою лошадь должен убить кто-нибудь кроме меня; я взял ледоруб и ударил туда, куда показал Титус. Убедившись, что я справился со своей работой, мы с Титусом взбежали наверх и перепрыгнули через образовавшуюся на наших глазах щель в Барьере; вместо того чтобы вести спасенного пони, я нес в руках окровавленный ледоруб.

Ночью (2 марта) мы возвратились в наш старый лагерь с Нобби, единственным пони из пяти, вышедших со склада Одной тонны. На душе у меня было горько, перед глазами стояли Дядя Билл и Панч, но я утешался мыслью, что им не придется больше голодать и вообще все их земные муки закончились. Перед ужином мы со Скоттом прошлись вдоль Барьера, а на следующий день мы отправились в обратный путь. Нобби вез только двое легких саней, мы же из-за плохой поверхности тоже не могли перегружаться, поэтому пришлось оставить палатку, двое саней и большое количество различного снаряжения. Но на санях и так лежало 360 килограммов груза. Выдался сияющий день; снег под ногами был рыхлый и в то же время зернистый – сочетание чрезвычайно неприятное. Целых пять часов плелись мы до того места, где первоначально сошли с Барьера на морской лед.

Эванс со своей партией уже должен был прибыть из Углового лагеря. Скотту хотелось узнать, не оставил ли он записку в Безопасном лагере, и я отправился за ней, пока закипал чай. До Безопасного было два километра, я видел на снегу следы партии, но записки не нашел. Сердце сжала такая тоска при виде снежных стен, еще недавно загораживавших пони, что я поспешил уйти. Выступили мы во второй половине дня, и шли бесконечно долго; казалось, что мы никогда не дойдем до берега. Наконец мы достигли мыса Прам с его валами сжатия, где Барьер соединяется с полуостровом, уходящим на восток от мыса Армитедж. Валы представляют собой ледяные волны высотой до 6 метров, расположенные параллельными рядами, с ложбинами между ними. Как мы имели случай убедиться, опасные трещины находятся только по внешнему краю валов, хотя всюду много мелких. В одной такой ложбине мы в 9.30 вечера остановились на ночлег; я был вымотан до предела, остальные, думаю, тоже. До кромки льда оставалось примерно с полтора километра, но где лучше втащить Нобби на крутой склон? Проблема разрешилась благодаря приходу к полуночи Эванса, Аткинсона, Форда и Кэохэйна. Они видели, как мы спускались, и пришли узнать новости. Тэдди Эванс появился на мысе Хат накануне. Предупрежденный запиской капитана Скотта о том, что у края Барьера идти опасно, он повел свою партию с одной-единственной лошадью Джемсом Пиггом сухопутной дорогой. Всего лишь в полутора километрах восточнее лагеря, почти под самой скалой Касл, нашелся удобный проход. На следующий день он пришел с Аткинсоном на мыс Хат и узнал от Билла Уилсона и Мирза, присматривавших в хижине за собаками, что Черри, я и лошади пропали. Так я встретился с Актинсоном, которого давненько не видел.

Утром мы поднимали сани по крутому склону, который на 200 метров возвышается над маленькой бухточкой. Было так круто, что лошадей приходилось втаскивать под уздцы, мы же сами надели кошки. Это такие кожаные подошвы с легкими металлическими пластинками по длине ступни и шипами на месте каблуков [впоследствии они были усовершенствованы]. С помощью кожаных ремешков и шнурков кошки плотно крепятся на финнеско. Переноска вещей наверх заняла все утро, и только мы покончили с этим делом, как поднялся ветер. Наш лагерь был от него прекрасно защищен. Джимми Пигг и Нобби сновабыли вместе после многих недель разлуки, и в знак своего расположения Джимми вместо приветствия укусил Нобби в холку. Аткинсон пошел на мыс Хат известить дядюшку Билла, что мы живы, и вернулся с Граном, как раз когда наверх втаскивали последний груз. В хижине не было сахара, кроме доставленного собачьими упряжками, и Гран, со свежими силами, вызвался привезти пару мешков из склада в Безопасном лагере, хорошо видном вдали на Барьере. Мы все не поленились подойти к краю склона, посмотреть, как он съедет на лыжах. Это было замечательное зрелище; он спускался, наверное, со скоростью экспресса, так как оказался на Барьере в невероятно короткий срок, особенно по сравнению с теми долгими часами, что мы тащились с вещами наверх. Тэдди, Титус и Кэохэйн остались в лагере, позднее к ним должен был присоединиться Гран. Скотт с Крином и Черри вышел с санями на мыс Хат; Форд, Аткинсон и я последовали за ними. Остальные помогли нам преодолеть несколько сот метров склона и под скалой Касл распрощались с нами.

Именно здесь люди с «Дисковери» попали в пургу, заблудились и один из них погиб. Сейчас внизу стояла ясная погода, но тут, наверху, дуло страшно. Я был слишком поглощен процессом ходьбы, чтобы обращать внимание на горы и снежные склоны, с которыми так хорошо познакомился впоследствии. По прямой до хижины было около пяти километров, но все время приходилось то подниматься, то спускаться по склонам холмов. В награду за наши усилия под конец перед нами открылась панорама залива, с мысом Армитедж с одной стороны и мысом Хат с другой; в этом заливе целых два года стояло «Дисковери». Вид с высоты великолепный, а по дикому величию и нетронутости ему, может, даже мало равных в мире. За черной полоской воды высятся Западные горы и огромный купол горы Дисковери, над проливом дрожит темная морозная дымка, а по его водам там и сям несутся к морю айсберги. Примерно в километре под нами стоит маленькая хижина, а слева – 240-метровая пирамида холма Обсервейшн. Вокруг хаотическое нагромождение холмов и кратеров потухших вулканов.

Дуло кошмарно. Мы оставили одни сани на вершине, у начала спуска, а все необходимое – спальные мешки например – сложили на другие. Это был мой первый опыт спуска с санями по крутому склону. Сани никто не тащил за собой – наоборот, мы всей своей тяжестью дружно навалились на них, не давая им слишком сильно разогнаться или перевернуться. Ничего не скажешь, веселое занятие. Был, правда, один довольно опасный участок над самым заливом, но небольшой. Выметенный ветром до блеска, ледяной спуск заканчивался низким ледяным утесом, под которым плескалась вода. Прикованные к саням, мы бы хлебнули лиха, доведись нам оказаться на плаву, а для этого достаточно было поскользнуться. С величайшей осторожностью сползли мы вниз по опасному участку на снег, и по нему уже добрались до хижины. Она сильно изменилась с тех пор, как я видел ее последний раз; прежде всего ее очистили ото льда и снега. Нас радостно встретили Билл и Мирз, черные как трубочисты, мы их даже сперва не узнали; собаки подняли в нашу честь дружный лай; одним словом, мы сразу почувствовали себя дома. Внутри хижины горел огонь на ворвани, открытый, без дымохода или какого-нибудь, пусть примитивного, устройства для отвода дыма, – потому-то все и было черным-черно от копоти. После продолжительной жизни на природе меня это на первых порах неприятно поразило, я даже ел без всякого аппетита. Спали мы все рядом, головой к западной стене хижины, ногами – к морю.

Утром Скотт, Билл, Черри и я отправились к скале Касл – встречать другую партию. С моря задувало, но небо было ясное, Как ни странно, наверху ветер ощущался значительно меньше. Часа через два мы достигли Касла. Благодаря его гигантским размерам это одна из лучших примет на здешней местности. Партия, шедшая из лагеря Седло, подняла на склон двое саней; мы на себе втащили их на вершину, лошадей же распрягли и вели под уздцы. Теперь здесь уже стало трое саней, к двоим приставили по лошади, за третьи взялись сами. Капитан Скотт тем временем прошел внизу Касла по карнизу, чтобы взглянуть на пролив, и вернулся с ошеломляющим известием: он с трудом поверил своим глазам, но половина Ледникового языка откололась и исчезла. Гигантский Ледниковый язык существовал на этом месте десять лет назад, когда здесь стояло «Дисковери», и все последующие экспедиции неизменно его видели. Шеклтон разместил на нем свой склад, Кемпбелл там же зарыл для нас запасы фуража. В ту знаменательную ночь, когда произошла подвижка льдов, от языка, считавшегося практически земной твердью, откололось не меньше пяти километров льда, которые лежали здесь, наверное, века[73]. Мы пошли к хижине. Билл высмотрел подходящую дорогу для пони, менее скользкую. Начался снегопад, но не настолько густой, чтобы не были видны ориентиры. На вершине склона Ски лошадей распрягли и повели кружным путем, по скалам. Остальные навалили на одни сани самое необходимое на первое время и спустили их тем же манером, что и накануне, а двое саней оставили наверху. Лошади добрались до хижины раньше нас и были размещены в стойлах в пристройке.

Итак, впервые после основания Безопасного лагеря партия по устройству складов собралась вся вместе, за исключением шести пони. В отчете об «инциденте на льдине», написанном мною много времени спустя по просьбе Скотта, есть такие слова: «Восстанавливая в памяти все эти события, я пришел к выводу, что недооценил признаки опасности, появившиеся на морском льду 28 февраля, и что 29-го должен был больше думать о безопасности моих товарищей. Но все складывалось так, что то, что произошло, не могло не произойти». Я не забыл упомянуть о безупречном поведении Черри и Крина, что же касается меня, то мне тоже не в чем себя упрекнуть. Вина моя лишь в том, что у меня мало опыта, но, зная, что я сделал все, что мог, я не стану огорчаться, если кому-нибудь захочется покритиковать мои действия. Сам я уверен, что чему быть, того не миновать – обстоятельства завязывались в такой узел, что поверить в случайное совпадение очень трудно. Подоспей мы шестью часами раньше, мы бы смогли пройти к хижине по прочному морскому льду; появись мы несколькими часами позднее, мы бы увидели перед собой у края Барьера открытую воду. Пурга, доконавшая наших животных, гибель Скучного Уилли, несчастный случай с собаками – все совпало так, чтобы мы оказались на морском льду в те единственные за целый год два часа, когда возможна подобная ситуация. Пусть те, кто верит в случайности, останутся при своем мнении. Но меня никто никогда не убедит в том, что там не было чего-то большего. Может статься, в свете событий будущего года мы поймем, какой смысл был вложен в этот явный удар, нанесенный по нашим планам. Во всяком случае, к полюсу мы пойдем, утратив долю крикливой хвастливости и дурацкой слепой самоуверенности, с какими некоторые из нас покидали Кардифф.

У бедного капитана Скотта теперь новые волнения. Дело в том, что наша зимовочная база – с лошадьми, складами, моторными санями – расположенана низком берегу, едва ли метрах в двадцати от воды, а дом стоит на высоте менее двух метров над уровнем моря; как же на них отразился шторм? Ответить на этот вопрос можно было, только сходив на мыс Эванс. Он же, хотя и виднелся в смутном далеке, был для нас, пока не замерзнет море, так же недосягаем, как Новая Зеландия. Капитан Скотт подумывает о том, чтобы попытаться выйти на отрог Эребуса, но с нашей стороны это почти невозможно – слишком густо он изрезан трещинами. Вот с другой стороны партия профессора Дейвида поднялась, не встретив на пути ни единой трещины. Капитан Скотт мужественно сносит все неудачи. Мы часто гуляем вместе, и он иногда заговаривает со мной о планах на следующий сезон. К своим потерям он относится очень философски и никого из нас ни в чем не винит».

На этом заканчивается та часть письма Боуэрса, которая посвящена происшедшему инциденту.[74] Крин впоследствии рассказывал мне, как он добирался до Барьера. Сначала он пошел к Гэпу, выбирая самый безопасный путь по льду, но был вынужден вернуться и направиться к острову Уайт, перепрыгивая со льдины на льдину. «Я вел себя очень шустро, – говорил Крин. – Еще бы! Вокруг меня в этот день кишмя кишели не только пингвины и тюлени, но и косатки».

У Крина была с собой лыжная палка, и «она оказалась прекрасным подспорьем при переправе по льдинам. Наконец я оказался на льдине с бугорком, вроде той, на которой сидели вы. Она очень близко подходила к Барьеру, даже касалась его, хотя только одним углом. Я, значит, выдолбил палкой в стенке Барьера углубление для упора ноги, поставил в него одну ногу, и, опираясь другой на льдину, палкой оттолкнулся от бугра и перепрыгнул на Барьер выше упора для ноги. Место было ужасное, но я подумал, что лучшего мне не найти.

Я пошел прямо к Безопасному лагерю, но они меня оттуда, очевидно, заприметили, потому что Гран, да, кажется, именно Гран, на лыжах вышел навстречу. Скотт, Уилсон и Отс встретили меня задолго до лагеря. Я объяснил, что случилось. Скотт встревожился, но не произнес ни единого слова упрека, а велел Отсу пойти в дом, разжечь примус и накормить меня».

Следует рассказать поподробнее о поведении сотен китов, резвившихся в полосах открытой воды между обломками льда и оторвавшимися айсбергами. Большинство из них безусловно были косатки (Orca qladiator); они во множестве плавали туда-сюда, издавая рев и с шумом выпуская воздух; время от времени они каким-то непостижимым образом высовывались из воды и заглядывали на льдину, опираясь передней частью огромного черно-желтого туловища о ее край. Мы с пони притягивали их к себе, как магнит, и ясно было, что стоит кому-нибудь упасть в воду – и он будет вмиг сожран заживо.

Но я точно помню, что не все киты были косатки, я видел и бутылконосых дельфинов. Это особенно врезалось мне в память в один из наиболее драматических моментов того дня.

Мы продвигались очень медленно, иногда приходилось минут по двадцать выжидать, пока наша льдина коснется осколка, дрейфующего в нужную сторону. Курс мы держали на видневшийся вдали участок морского льда, который, казалось нам, возвышается и постепенно переходит позади в Барьер. Но, приблизившись, мы убедились, что между облюбованным нами участком и Барьером тянется черная полоса. Это, решили мы, трещина на краю Барьера, смыкающаяся и расходящаяся в такт мощным волнам зыби, на которых прыгают вверх-вниз ледяные осколки; а раз трещина периодически закрывается, значит, мы сможем перевести через нее пони.

Мы приблизились к Барьеру и начали взбираться на окраинные неровные льдины и отколовшиеся небольшие айсберги. Крина мы оставили с пони, а сами с Боуэрсом пошли на разведку и вскарабкались на ледяной холмик, через который надеялись попасть на Барьер.

Никогда не забуду того, что увидел тогда. Нас отделяла от Барьера полоса открытой воды метров в пятьдесят шириной, в которой вода бурлила, как в кипящем котле. У нас на глазах от Барьера откалывались айсберги. Они падали в воду и, сталкиваясь с другими айсбергами, разламывались надвое и крошились. Вода кишела косатками. В полынье между нашим пригорком и соседним айсбергом, занимавшей площадь небольшой комнаты, мы насчитали не меньше шести китов. Им было так тесно, что они могли лишь лежать без движения, высунув из воды морды. Так вот, насколько я помню, рыла у них были в форме бутылок. В это время наш холмик начал разваливаться на две половины, и мы поспешно ретировались вниз, на более прочные льдины.

В зоологической части отчета об экспедиции «Дисковери» Уилсон утверждает, что окончательно не установлено, посещают ли бутылконосые дельфины (Hyperoodon rostrata) антарктические воды. Но поскольку до 48° ю. ш. они доходят, не исключено, что некоторые киты, виденные Уилсоном и другими членами экспедиции на кромке льдов, как последние и предполагали, действительно были бутылконосыми дельфинами. Я же, хотя и не особенно разбираюсь в китообразных, убежден, что под нами, на расстоянии каких-нибудь 6 метров, лежали именно эти дельфины.

Как уже говорилось, после того как Скотт спас нас, мы поставили палатки не меньше чем в километре от твердого края Барьера. Всю ночь напролет, точнее сказать, все раннее утро косатки шумели у Барьера, а иногда, как нам казалось, чуть ли не под нашими палатками. Время от времени кто-нибудь выходил из палатки взглянуть, не разламывается ли Барьер дальше, но никаких видимых изменений не замечал; оставалось предположить, что прочный как будто лед, на котором мы обосновались, изъеден изнутри трещинами, выбитыми могучим прибоем, и что вокруг нас имеются полыньи, скрытые снежными мостами, куда в поисках тюленей заходят киты.

На следующий день большая часть льда уплыла в море, косаток как будто тоже стало меньше. Тем не менее и тогда они нас поразили, на этот раз организованностью, которую проявили, возникнув целой стаей рядом с пони Боуэрса – Дядей Биллом, упавшим между двумя льдинами в воду. Мы изо всех сил старались вытянуть его на Барьер, и тут кто-то воскликнул: «Боже мой, гляньте на косаток!» За льдиной, на которой мы работали, в озерце талой воды двенадцать огромных косаток выстроились в шеренгу и уставились на нашу льдину. Тринадцатый – ни дать, ни взять капитан перед взводом солдат – находился перед ними. Мы повернулись в их сторону – и они, предводительствуемые своим вожаком, дружно, как один, погрузились под воду. Вот сейчас, решили мы, они атакуют нашу льдину. Уж не знаю, пытались они это сделать или нет, может быть, пытались, но неудачно – льдина ведь была толщиной метра четыре с половиной, – во всяком случае, мы их больше не видели.

Стоит вспомнить еще вот что. В среду утром нас разбудил в половине пятого утра крик Боуэрса, стоявшего в одних носках у палатки: «Черри, Крин, нас уносит в море!» На первый взгляд, положение и нам показалось совершенно безнадежным. «Безумство пытаться спасти лошадей и поклажу, когда у нас у самих один-единственный шанс спастись – немедленно броситься к Барьеру», – подумал я и высказался в этому духе. «Ну, я все-таки попытаюсь», – ответил Боуэрс. Возможно, это и было с его стороны донкихотством, но ведь он многого добился. Не знаю другого человека, который с таким пренебрежением относился бы к опасностям.

Некоторые мои товарищи, наверное, вспоминают мыс Хат с тем особым чувством нежности, каким люди проникаются к местам, где испытали много радости и горя. На мысе Хат, кроме того, есть своя особенная атмосфера. Затрудняюсь сказать, что именно ее порождает. Может быть, эстетичность окружающего мира – море, гигантские горы, замечательные сочетания весенних и осенних красок не могут не очаровать даже самых невпечатлительных людей; может быть, его таинственность – у самого порога Великий Барьер, днем невдалеке курится дымок Эребуса, ночью небо занавешивает полярное сияние; может быть, связанные с этим местом воспоминания: о старой хижине, старых опознавательных знаках, так хорошо известных тем, кто знает историю экспедиции «Дисковери»; о рейках, торчащих из снега, о ямах во льду – здесь брали лед для снабжения корабля пресной водой, о кресте Винса. Сейчас к нему добавился еще один крест – на вершине холма Обсервейшн.[75]

И все же, когда мы впервые прибыли на мыс, хижина показалась нам достаточно неуютной. В ней уже несколько дней до нашего появления жили Уилсон, Мирз и Гран; из найденных старых кирпичей и решетки они соорудили открытый очаг посередине комнаты, топившийся ворванью. Но они не сделали отвода для дыма и сажи, и в результате в комнате мы не могли разглядеть даже ближайшего соседа, едва начав говорить, вы задыхались от кашля, страдали от сильной рези в глазах даже во сне. В наше отсутствие Аткинсон и Крин очистили пол ото льда, но пространство между потолком и крышей было забито синим льдом, и потолок кое-где угрожающе просел. По комнате гулял ветер, и сказать, что в хижине было холодно, это еще ничего не сказать.

Хижину построили участники экспедиции «Дисковери». Сами они жили на судне, вмерзшем в лед близ берега, дом же предназначался для мастерской и мог служить убежищем на случай кораблекрушения. Каким-то образом его использовали, но отопить такое большое помещение имевшимся углем оказалось невозможно, все равно что лить воду в бездонную бочку. Скотт по этому поводу писал: «В общем наша большая хижина была и будет нам полезна, но польза эта не столь велика, чтобы мы не могли без нее обойтись; поэтому нельзя утверждать, что обстоятельства оправдали материалы, время и труды, затраченные на доведение этого дома до полного завершения. Тем не менее он уже стоит здесь и будет стоять много лет, обеспеченный всем необходимым для существования любой менее удачливой, чем наша, партии, которая пойдет по нашим следам и будет вынуждена искать пищу и пристанище»[6].

Что ж! В 1902 году Скотт даже представить себе не мог, как пригодится ему эта хижина в 1910–1913 годах. Мы застали хорошо сохранившуюся пристройку, остатки двух магнитных павильонов и кучу мусора. Чего только из нее ни извлекали! Кирпичи для ворваньевой печи, железный лист – им покрыли ее верх, длинную печную трубу для дымохода. Кто-то умудрился приготовить цементный раствор и скрепил кирпичи, а асбестовую крышу одного из павильонов для магнитных наблюдений использовали для изоляции дымохода от деревянных перекрытий кровли. Старую дверь приспособили под кухонный стол, ящики же, перевернутые вверх дном, превратились в сиденья. Из провизии экспедиция «Дисковери» оставила штук сорок больших ящиков с галетами. Мы выстроили из них баррикаду посередине комнаты и таким образом перегородили ее, а старый зимний тент с «Дисковери», откопав его из снега, прикрепили к стенам – для теплоизоляции. Ближе к ночи мы очистили пол и расстелили на нем спальные мешки.

Две драгоценные лошадки, оставшиеся в живых от нашей восьмерки, с которой мы начинали путешествие, были помещены в пристройке, защищенной от ветра и снега. Самых задиристых собак привязали у дома, более спокойным предоставили свободу, но и это не избавило нас от частых собачьих свар. Была у нас одна несчастная собачонка по кличке Макака. При разгрузке корабля ее переехали сани, которые она везла в упряжке с другими псами, потом она пострадала вторично, упав вместе со всей упряжкой в трещину, и ее частично разбил паралич. Вид у нее был самый жалкий, из-за того что на задней части туловища не росла шерсть, но характер она имела бойцовский и никогда не сдавалась. Однажды ночью в сильный ветер Мирз и я вышли из дому, разбуженные собачьим лаем. Оказалось, что это взывала о помощи Макака – она взобралась на крутой склон и не знала теперь, как с него сойти. Когда собаки окончательно возвращались на мыс Эванс, Макаке было разрешено бежать рядом с санями. Но на мысе Эванс она пропала. Розыски ничего не дали, и после нескольких недель мы махнули на нее рукой. Однако месяц спустя Гран и Дебенем пошли на мыс Хат, и здесь у входа в дом их встретила Макака, очень ослабевшая, но еще способная подавать голос. Она могла питаться только тюленьим мясом, но как она ухитрялась его добывать в таком состоянии – остается тайной.

У читателя может возникнуть вопрос, почему мы, находясь так близко от зимовки на мысе Эванс, не могли до нее дойти немедленно? От мыса Эванс до мыса Хат действительно всего лишь 24 километра морем, оба дома стоят на одном и том же полуострове, но мыс Хат – на его оконечности, а мыс Эванс – на выступе застывшего потока лавы, выдающемся далеко в море, участок же суши между ними недоступен для санных партий из-за обширных зон трещин на склонах Эребуса. Достаточно взглянуть на карту, чтобы убедиться: хотя мыс Хат окружен морем или морским льдом, все стороны полуострова Хат, кроме горы Аррайвал, окаймлены Великим Барьером до самого мыса Прам на юге. Поэтому с мыса Хат в любое время года можно попасть на Барьер обходным путем, которым мы и шли, но вот дальнейшее продвижение на север невозможно, пока низкие осенние и зимние температуры не скуют море льдом. Мы добрались до мыса Хат 5 марта, и Скотт рассчитывал примерно к 21 марта пересечь образовавшийся молодой лед. Но прошел еще месяц, прежде чем первая партия смогла пройти к мысу Эванс, да и то замерзла лишь сама бухта, пролив же оставался открытым по воле ветров, которые выносили в море лед, едва он появлялся.

Помимо всех забот, одолевавших Скотта в последнее время, его неотступно преследовало опасение, как бы наш дом на мысе Эванс не смыл прибой, настолько могучий, что он взломал Ледниковый язык, который стоял здесь, вероятно, века. Снедаемый беспокойством, Скотт попросил Уилсона и меня быть наготове, чтобы вместе с ним пересечь на санях ледопады на склонах Эребуса и дойти до мыса Эванс. «Ходил вчера с Уилсоном на Касл посмотреть, нет ли возможности пробраться к мысу Эванс сухим путем, так как по морскому льду идти уже нельзя. День ясный, на солнце было очень тепло. Дорога к мысу Эванс, если она имеется, наверное, пролегает через самый труднопроходимый отрог Эребуса. От Касла весь бок горы кажется сплошной массой трещин, но возможно, что дорога нашлась бы на высоте 900 или 1200 метров над уровнем моря»[11]. Через несколько дней Скотт отказался от этого плана как от совершенно безнадежного.

Восьмого марта Боуэрс повел партию в лагерь Катастрофа за оставленным провиантом и снаряжением – иными словами, за вещами, которые удалось спасти с морского льда. Партия отсутствовала три дня, везла сани с большим трудом. «В углу бухты, – пишет Боуэрс, – поверхность Барьера сдавлена в гармошку, на преодоление валов ушло часа два. Одно время мы шли вдоль огромной трещины – она пролегала рядом с нами, словно широкая улица. В том месте, где она достигала ширины уж не менее 4,5 метров, я заглянул внутрь; дна не увидел из-за снежных карнизов, но трещина безусловно сквозная, так как снизу доносился рев тюленя»[23].

В письме домой Боуэрс рассказывает, как они втаскивали тяжелый груз на склон Касла: «Все утро у нас заняла переброска в два приема вещей до лагеря Седло. Я пришел к выводу, что по крутому склону подниматься не спеша, но без передышек, легче и менее утомительно, чем взбегать быстро, часто останавливаясь на отдых. Эту теорию я с большим успехом применяю на практике, хотя, конечно, не знаю, все ли разделяют мою уверенность в преимуществах безостановочных восхождений. После того как мы втащили наверх вторые сани, Аткинсон сказал: «В принципе я против вас ничего не имею, но временами я вас просто ненавижу».

Даниэль Дефо мог бы написать еще одного «Робинзона Крузо», поместив своего героя не на остров Сан-Хуан-Фернандес, а на мыс Хат. Взятые в санный поход запасы в основном кончились, и мы зависели от охоты на тюленей, которая обеспечивала нас пищей, теплом и светом. От ворвани, служившей топливом, мы были черны, как трубочисты; другой такой грязной команды, пожалуй, не найти. В погожие дни мы охотились на тюленей, в случае удачи разделывали туши и мясо доставляли на мыс, или же лазили по живописным холмам и кратерам, которых здесь хоть пруд пруди, а вечерами спорили до хрипоты, никогда не приходя к согласию. Одни присматривали за лошадьми, другие за собаками, третьи собирали геологические коллекции или рисовали чудесные закаты. Но главное, что мы делали, – это ели и спали. После шестинедельного санного похода каждый проводил в спальном мешке по двенадцати часов ежедневно. И мы отдыхали. Может быть, не все сочтут подобное времяпрепровождение приятным, но нас оно вполне устраивало.

Тюлень Уэдделла, который заходит в моря вокруг Антарктического континента, служил прекрасным подспорьем для удовлетворения наших потребностей. Ведь в случае нужды из тюленя можно добыть не только вполне съедобное мясо и жир для обогревания и освещения, но и шкуру, пригодную для финнеско, а также лекарство от цинги. Когда он огромной бесформенной массой возлежит на морском льду, только хороший удар может привлечь его внимание к человеку. Но и после этого он норовит зевнуть последнему в лицо и снова впасть в дремоту. Потревоженного тюленя врожденный инстинкт заставляет избегать воды – ведь там живут его заклятые враги – косатки. Но если все же удается загнать тюленя в воду, он в мгновение ока преображается, это уже сама красота и грация. Он невероятно ловко двигается, поворачивается в воде и без труда добывает себе рыбу на корм.

Нам посчастливилось, что в трех километрах от нас, в углу бухты, где встречаются Барьер, море и суша, – это место в дни «Дисковери» Скотт назвал мысом Прам – сохранился маленький островок морского льда, величиною в один акр, не больше.

Так вот, в летние месяцы мыс Прам – один из самых густонаселенных тюленьих яслей в заливе Мак-Мёрдо. Барьер, медленно надвигаясь на полуостров, сдавил припай в складки. Такие складки, естественно, перемежаются впадинами, летом в них собираются лужи морской воды, и здесь же тюлени устраивают себе лунки, рядом с которыми любят лежать и нежиться на солнышке; самцы дерутся между собой, самки производят на свет детенышей, малыши же резвятся и гоняются за собственным хвостом, точь-в-точь, как котята. Сейчас, когда морской лед взломался, в этом укромном уголке, под зелеными и синими ледяными утесами горы Крейтер, собиралось множество тюленей.

Для охоты на тюленя требуются большая палка, колющее оружие типа штыка, нож для свежевания туши, точило. Палка подходит любая, лишь бы подлиннее, чтобы ею можно было нанести тюленю сильный удар по носу: это его оглушает и он, к счастью для себя, теряет всякую чувствительность. Колющее оружие, или кинжал, обязательно с крестовидной рукояткой во избежание соскальзывания руки на лезвие, должно иметь не меньше 35 сантиметров в длину (без рукоятки); им наносится удар тюленю в сердце. Разделочные ножи у нас были длиной 30 сантиметров вместе с рукояткой, с лезвием длиной 17,5 сантиметров и шириной три сантиметра; одни с острым концом, другие – с закругленным, что лучше – не знаю. Рукоятки ножей должны быть деревянными – тогда не так мерзнут руки.

Охота на тюленя и разделывание туши – занятие, конечно, отвратительное, но ведь без него не обойтись, так что наличие нужного инвентаря вполне гуманно, да к тому же сберегает время и силы. Прежде всего с тюленя сдирают шкуру вместе с ворванью; затем от остова отделяют мясо, внутренности выбрасывают, печень аккуратно вырезают. Мясо рубят на куски и кладут на снег – когда они замерзнут, их собирают, как камни. При необходимости кости разрубают топором и скармливают собакам. Кроме внутренностей, ничто не пропадает.

Освещение было для нас жгучей проблемой в буквальном смысле этого слова. Я не знаю лампы лучше, чем воткнутый в жестянку из-под спичек, наполненную ворванью, фитиль, но каких только светильников, больших и маленьких, не предлагали их гордые изобретатели! Каждый такой светильник давал кое-какой свет, но не яркий. Были и более честолюбивые проекты, не связанные с ворванью. Наиболее опасный, пожалуй, принадлежал Отсу. Кто-то нашел немного карбида, и Отс тут же предложил осветить хижину ацетиленовыми горелками. Я думаю, он единственный среди нас, кто взирал на приготовления к этому без откровенной нервозности. Спас положение тактичный Уилсон. Он на несколько дней углубился вместе с Отсом в изучение проекта ацетиленового освещения, после чего, без видимых на то оснований, тот был признан неосуществимым. Это был успешный стратегический маневр, которому могла бы позавидовать любая женщина.

Однажды утром Боуэрс, Уилсон, Аткинсон и я, находясь на горе Крейтер, увидели санную партию, которая шла со стороны Касла. Это могла быть только геологическая партия в составе Гриффита Тейлора, Райта, Дебенема и старшины Эванса, возвращающаяся с Западных гор. Они упорно отказывались признать в нас – четырех закопченных трубочистах – людей, которых они в последний раз видели на Ледниковом языке с палубы корабля. Я надеюсь, что историю их похода расскажет Дебенем. Нам же она на много дней послужила темой для разговоров. Геологи явились достойным пополнением нашей партии, и интеллектуальным, и численным – отныне нас стало шестнадцать. Особенно выделялся в беседах Тейлор – его замечания, иногда резковатые, обычно поражали своей оригинальностью. Почти все мы с интересом прислушивались к разгоравшимся у ворваньевой печи дискуссиям, в которых он был заводилой. В них всегда активно участвовали и Скотт с Уилсоном, остальные же вступали, когда затрагивалась проблема из сферы их интересов, знаний и опыта. Но выступать с категорическими заявлениями было опасно, так как наш маленький коллектив насчитывал много специалистов, и они с легкостью выявляли любые ошибки. К тому же мало было на свете таких уголков, где бы не побывал хоть раз кто-нибудь из присутствующих. Позднее, когда наше общество осталось в урезанном составе, для разрешения споров постоянно приходилось прибегать к помощи справочников. Таким экспедициям, как наша, совершенно необходимо иметь для этой цели издания вроде «Тайм Атлас», хорошую энциклопедию и даже латинский словарь. Может быть, и биографический справочник «Кто есть кто».

В каких-то завалах мы раскопали несколько номеров «Контемпорэри Ривьюз», «Герлс оун Пейпер» и «Фэмили Геральд», все десятилетней давности! Во льду нашли намертво вмерзший неполный экземпляр книги Стэнли Веймана «Моя жена Рота». Его осторожно разморозили, и он был прочитан всеми без исключения; книга произвела очень сильное впечатление, а отсутствие окончания придало ей особую прелесть.

«Кто за кока?» – Этот вопрос раздавался ежедневно перед отходом ко сну, на него следовало откликнуться двоим добровольцам. Разжечь холодным зимним утром обычную угольную печь вовсе не просто, но куда труднее заставить гореть ворвань в хижине на мысе Хат, когда пальцы стынут от прикосновения к железу, а заледеневшая ворвань упорно не желает плавиться. К тому времени как лед превращался в воду, разогревалась печь – в обратной пропорции к настроению дневального. Жареная тюленья печень и какао с неограниченным количеством галет с «Дисковери» являлись дежурными блюдами к завтраку, и, когда они были готовы, хижина оглашалась протяжным криком «По-о-дъем!»; спящие вылезали из мешков, протирая засорившиеся оленьим волосом глаза. Пожалуй, самый неудачный завтрак на моей совести: поджаривая галеты с сардинами (у нас имелась одна-единственная банка), я снял с огня заменявшую сковородку крышку, но сардины оставил на ней, и они подгорели. Кушанье получило название угольков. 1 апреля Боуэрс решил разыграть двоих из нас и положил в две миски сена, прикрыв его сверху кусочками тюленины. Но коварный замысел обернулся против его зачинщика: у Боуэрса не хватило еды, чтобы заменить испорченные порции, и, как я узнал много недель спустя, он тайком отдал первоапрельским дуракам свою, а сам остался несолоно хлебавши. Такие ничтожные события всех нас веселили и оставались в памяти навсегда, как яркие минуты экспедиционной жизни.

После завтрака – общая уборка. Подметали пол, хотя метла вряд ли заслуживала этого названия. Ночные шерстяные носки и меховые сапоги меняли на дневную обувь – финнеско, меховые носки с гетрами; дневальные готовились к ленчу: вносили лед, который растапливали на воду; от общих запасов тюленины отделяли ледорубом замерзший кусок красного тюленьего мяса или печени; втаскивали и сваливали перед очагом, все равно как уголь, куски тюленьих шкур с ворванью сантиметров в семь толщиной на них. Постепенно все расходились и предавались своим занятиям по долгу службы или по наклонностям, кроме тех, кто отгребал снег, заваливший ночью дверь и окна.

К ленчу каждый приносил какую-нибудь интересную новость. Райт обнаружил новую форму ледяных кристаллов; Скотт исследовал толщину льда около мыса – она составляет около 13 сантиметров; Уилсон нашел неизвестные ранее тюленьи лунки у мыса Армитедж, значит, можно надеяться, что впредь мы будем добывать пищу и топливо ближе от дома; Аткинсон убил императорского пингвина весом свыше 40 килограммов – такого еще не знала наука; помощник зоолога при этом сообщении подумал обреченно, что хочешь не хочешь – придется набивать чучело; Мирз отыскал на склоне горы Аррайвал прекрасное место, по которому удобно скатывать камни вниз; Дебенем придумал новую теорию возникновения Большого валуна – так мы прозвали гигантский камень, отличавшийся структурой от окружающих пород; у Боуэрса появилась идея возвращаться с полюса не по Барьеру, а через Плато; Отс же признавался, что не прочь бы съесть еще одну лепешку. Самым излюбленным развлечением было завязывание узлов. Попробуйте-ка завязать выбленочный узел одной рукой!

Вторая половина дня отличалась от первой лишь тем, что солнце начинало садиться за Западные горы. Осенние закаты в Антарктике красивы, как нигде, и именно осенью Уилсон делал наброски для многих акварелей, которые дописывал уже позднее, на зимовке. Чаще всего он рисовал на вершине холма Обсервейшн, стоя под скалами с подветренной стороны, на том самом месте, где почти два года спустя мы поставили крест в память о нем и погибших вместе с ним товарищах. В перчатках с обрезанными пальцами он быстро делал карандашом наброски очертаний гор и облаков и вписывал названия цветов. Примерно через минуту пальцы окостеневали, работать становилось невозможно, он натягивал шерстяные варежки и меховые рукавицы и ждал, пока руки согреются. Карандаш и блокнот для зарисовок он носил в запачканной ворванью сумочке, крепившейся к поясу. В таком же блокноте, хранившемся в такой же сумочке из зеленого уиллесденского брезента и также на поясе, Скотт вел дневник санных походов.

К обеду в хижине воцарялась жара, что одновременно было и благом и злом. С одной стороны, от этого выигрывало наше походное снаряжение – спальные мешки, финнеско, варежки, носки, вывешенное для просушки, необходимой всем вещам, особенно же кожаным – иначе они приходят в негодность; с другой стороны, крыша начинала отчаянно подтекать. Я уже упоминал о том, что в старой хижине экспедиции «Дисковери» чердак был плотно забит льдом (немного погодя он в основном обвалился, к счастью, в отсутствие обитателей хижины). Надо было немедленно защитить от капели себя, еду, одежду, спальные мешки. В ход шли любые банки, которые подвешивались под протечками. Но печь остывала, капель прекращалась, и в результате помещение обрастало сталактитами и сталагмитами, как ни одна доисторическая пещера.

Шестнадцатого марта на Барьер вышла последняя в этом сезоне санная партия с провиантом для пополнения склада в Угловом лагере. Вел партию лейтенант Эванс, участвовали в ней Боуэрс, Отс, Аткинсон, Райт, я и двое матросов – Крин и Форд. Дорога туда и обратно заняла у нас восемь дней, поход прошел без особых происшествий, поход как поход. Несколько дней держался туман. Пройдя расстояние, равное тому, что отделяло нас от Углового лагеря, мы остановились и решили подождать, пока разъяснится. Оказалось, что мы находимся в 10 километрах от Углового лагеря, среди трещин; вот как легко заблудиться в подобной обстановке и как важно держаться правильного курса, пусть даже подчас руководствуясь больше собственной интуицией, чем знаниями.

В этот раз мы приобрели первый опыт санных походов в холодную погоду, что очень важно. В ближайшем будущем нам суждено было понять, что минус тридцать или минус сорок еще не мороз, но для начала и этого было достаточно. Достаточно, чтобы научить нас обращаться со своей обувью, держать в руках металлические предметы, не терять времени попусту. Разница, однако, та, что тогда солнце еще светило днем, а солнце, даже скупое, все же высушивает одежду и снаряжение. Одновременно мы начали понимать, какие трудности ожидают нас в весенних походах, хотя лишь отдаленно догадывались о том, что за испытания подстерегают нас в зимнем походе наподобие того, какой мы намеревались предпринять.

Легко быть умным задним числом, но, оглядываясь назад на экспедицию в целом и ее трагический исход, обусловленный в основном непредвиденно холодной осенью на Барьере (в феврале, например, термометр показывал – 40 °C), я полагаю, что нас могла бы насторожить необычайно низкая температура в середине марта, даже близ открытого моря. Если кто-нибудь и обратил на это внимание – хотя, по-моему, таких не нашлось, – то вряд ли бы он сделал следующий логический шаг, а именно, предположил, что в глубине Барьера может быть (как оказалось в действительности) намного холоднее, чем следовало ожидать для этого времени года. Напротив, я не раз слышал, как Скотт говорил, что, возможно, полюсная партия вернется не раньше апреля. Между тем из-за лошадей мы были обречены выступить к подножию ледника Бирдмора позднее, чем предусматривалось планом: страдания наших пони в метель доказали, что они не вынесут весеннюю погоду на Барьере. Скотт и сам написал в «Послании обществу»: «Никто на свете не мог бы ожидать той температуры и состояния пути, какие мы встретили в это время года»[11].

Когда мы возвратились на мыс Хат, там все, в том числе и сама хижина, было покрыто замерзшими брызгами от прибоя. Это поработала пурга, которая нас на Барьере задела лишь своим хвостом. «Волны беспрестанно всей тяжестью бились о припай, – записал Скотт в дневнике. – Брызги дождем падали на кровлю дома. Крест бедного Винса, поднимающийся на 9 метров над водой, окутывало брызгами. Для собак это было ужасно. Мы вышли из дому и отвязали еще двух или трех, причем морские брызги промочили нашу одежду насквозь. Со дня нашего прибытия сюда (две с половиной недели тому назад) это уже третья буря. Во время бури бухта становится недоступной для судов. Можно только дивиться, каким образом не было ни одной такой бури, когда наше судно «Дисковери» стояло в этой бухте в 1902 году»[11].

В это время года вдали над открытым морем мало что увидишь – мешают испарения, которые стелются над относительно теплой водой, так называемая морозная дымка. В ветреную погоду ее разносит над морем, в штиль же она образует плотную завесу. С горы Аррайвал, которая является как бы ногтем нашего пальцеобразного полуострова, мы различали четыре островка у мыса Эванс и черное пятно на обрывах ледников, спускающихся с вулкана Эребус и образующих, как мы знали, крутой склон над мысом Эванс – впоследствии он получил название Рэмп. Но сейчас наш уютный дом, как бы мы к нему ни стремились, был для нас так же недосягаем, как если бы он находился на расстоянии тысяч километров. Едва ветер стихал, море покрывалось тонкой пленкой льда, которая за сутки достигала толщины 10–12 сантиметров, но пока еще ни разу не окрепла настолько, чтобы устоять под натиском очередной бури. В южном направлении прочный лед лег в марте, а две бухты у подножия Эребуса замерзли в начале апреля.

Мы относились к молодому льду без должного уважения. 7 апреля Скотт спросил, не хочет ли кто-нибудь прогуляться по молодому льду на север, к скале Касл. Около трех километров мы прошли по колеблющемуся под ногами покрову, стараясь обходить по мере возможности открытые участки и полыньи, и тут Тейлор все же в одну угодил. К счастью, он сумел выкарабкаться без посторонней помощи и со всех ног помчался домой. Мы решили пройти по льду к мысу Эванс завтра утром, однако за ночь от него и следа не осталось. В другой раз мы уже совсем приготовились утром двинуться в путь, но за пять часов до намеченного срока весь лед, по которому мы собирались пройти, вынесло в море отливом.

Скотт был уверен, что две бухты под Эребусом покрыты надежным льдом, и собирался испробовать этот путь. Ближняя бухта образована с южной стороны полуостровом Хат с Эребусом, а с северной – Ледниковым языком. Пересекши Ледниковый язык, партия может спуститься во вторую бухту, ограниченную с севера мысом Эванс. Сохранению здесь молодого льда способствуют острова Делбридж, один из которых, Грейт-Рейзорбэк, лежит на прямой, соединяющей Ледниковый язык с мысом Эванс. Этой дорогой еще никто никогда не ходил, но Скотт надеялся найти выход с полуострова на замерзшее море около скал Хаттона, которые являются отрогами лавовых возвышенностей на изрезанной поверхности передней части ледника.

«Партия в составе Скотта, Боуэрса, Тейлора и старшины Эванса с одной палаткой и лейтенанта Эванса, Райта, Дебенема, Грана и Крина – с другой выступила на мыс Хат. К тому времени как они достигли вершины склона Ски, к югу от него нахмурилось и пошел снег. Мы проводили их до Третьего кратера. Лед между мысом Хат и Ледниковым языком непроходимый, поэтому они выбрали путь мимо скалы Касл; где-то у скал Хаттона они попытаются перебраться на прочный морской лед, который, по нашим представлениям, уже держится там некоторое время, затем пересекут Ледниковый язык и выйдут опять на прочный морской лед – он, кажется, простирается до самого мыса Эванс.

После ленча Уилсон и я часа в четыре пополудни пошли назад. Начиналась метель. На горе Аррайвал погода была намного лучше, в направлении Эребуса и вовсе все просматривалось довольно хорошо, но мы не увидели на льду никаких следов партии.

12 апреля. Сегодня едва начало светать, как разразилась буря, и сейчас дует очень сильно. Огромное количество выпавшего снега чрезвычайно затруднит продвижение партии. Мы все очень беспокоимся за нее, так как Скотт поговаривал о ночевке на морском льду. В бухте Аррайвал (севернее мыса Хат) весь лед сошел. У них с собой спальные мешки, провиант на две трапезы и два заправленных до верха примуса.

13 апреля. Мы были страшно обеспокоены отсутствием партии, особенно когда весь лед к северу от мыса Хат унесло. Сегодня утром буря утихла, и, к нашей радости, снова открылись остров Уайт и мыс Блафф. Перед ленчем вернулся Аткинсон, взбиравшийся на гору Аррайвал, он сообщил, что сверху на пространстве между Ледниковым языком и мысом Хат льда не видно. Это сообщение омрачило нам ленч. Покончив с едой, мы вышли ко Второму кратеру и убедились, что от скал Хаттона до Ледникового языка, а оттуда до мыса Эванс лед лежит.

Перед выходом в поход Скотт условился, что в первую же ясную ночь из трех он в 10 часов вечера подаст нам с мыса Эванс сигнал огнем. Сегодня третья по счету ночь – она же первая ясная. Точно в назначенное время мы вышлииз хижины, и действительно, вдали вспыхнул огонь, рассыпавшийся мириадами искр. Мы обезумели от радости – значит, все в порядке. Мирз помчался домой, натер кусок обшивки парафином, мы подняли этот зажженный факел и бросали его в воздух снова и снова, пока он не распался на кусочки, догоравшие на снегу. Как легко стало на душе!»[17].

Приведу рассказ Боуэрса о возвращении партии:

«Мы форсировали валы сжатия и за скалой Касл взяли курс на Эребус. Сначала небо имело зловещий вид, но потом немного расчистилось. Идти по новому маршруту было очень интересно. Скотт хорошо тянет сани, все время поддерживая быстрый и в то же время доступный темп. Когда мы миновали скалы Хаттона, пошел снег и сгустилась дымка, но мы все же, перед тем как спускаться, поставили палатки и поели. Никто не сомневался в том, что приближается пурга. Но пока мы ели, разъяснилось. Закончили ленч мы уже около 3.30 пополудни, так как запоздали из-за очень длинного утреннего перехода.

Счастье наше, что дымка разошлась: ведь склон в одном направлении не только был сильно изрезан трещинами, но заканчивался высоким ледяным утесом. Продвигаясь вдоль него, мы нашли более или менее покатый спуск, метров в девять от верха до низа. По нему спустили людей и сани. Поднялся ветер, над утесом проносились клубы поземки. Последний из нас сошел с помощью нескольких длинных бамбуковых шестов, а веревку оставили висеть – она облегчит подъем партии, идущей на мыс Хат (например, с новым запасом провизии). Затем переложили багаж на санях и по льду бухты направились к Ледниковому языку, которого достигли в 6 часов вечера, уже в темноте. Молодой морской лед покрыт отложениями соли, сани тащишь как бы не по льду, а по разлитой патоке. Идти по выпавшему снегу тоже очень тяжко. Сам язык состоит преимущественно из твердого синего льда, чрезвычайно скользкого, и пересечен через каждые несколько ярдов трещинами. В основном они перекрыты мостами, но то и дело в полумраке ставишь ногу, а то и обе, в пустоту. Но никто не провалился на всю длину постромок.

Перевалив на другую сторону языка, мы нашли хорошо защищенную ложбинку, в ней решили сделать привал и немного поесть. Было уже больше 8 часов вечера, и я стоял за то, чтобы остаться здесь на ночь; мне казалось безумством идти в полной темноте по незнакомому участку недавно замерзшего моря, да еще перед самой пургой. Против меня, конечно, было то, что до мыса Эванс оставалось всего лишь 8 километров, а нам уже почти нечего было есть – кто мог знать, что мы попадем на труднопроходимый утес, а море окажется покрытым солью, весь поход мы намеревались проделать за один день. Но лучше, считал я, мучиться голодом в спальных мешках, чем в пургу ставить лагерь на молодом льду толщиною меньше 30 сантиметров.

И все же, поев, мы в 9.30 вечера выступили. Снег валил такой густой, что буквально ничего не было видно. Но ветер стих, и в конце концов мы смогли различить впереди очертания ближайшего из островов Делбридж – острова Грейт-Рейзорбэк. По нашему курсу, однако, лежал не он, а островок поменьше – Литл-Рейзорбэк. Когда мы приблизились к нему, снег скрыл все. Мы и остров-то заметили, притом с большим трудом, уже когда находились прямо под ним. Идти дальше было невозможно, и пришлось все-таки стать на морском льду. Снега не хватало, чтобы прижать как следует борта палатки, спальные мешки пропитались соленой водой, и каждый осознавал, что от черной воды его отделяют какие-то 15–25 сантиметров ненадежного льда… Одним словом, я решил, что в таком небезопасном лагере мне, во всяком случае, лучше не спать.

Как и ожидали, пурга налетела вскоре после полуночи; завывания ветра между скалами над головой могли бы сильно действовать на нервы, если бы не служили верным признаком того, что мы находимся близко к острову и не дрейфуем по направлению к открытому морю. Я, конечно, уверял моих товарищей, что лагерь не менее безопасен, чем церковное здание. Днем Тейлор несколько раз входил и выходил из палатки. В конце концов задувавший в ее дверь ветер вырвал палаточный полог из-под подпиравшей его ледяной глыбы, и палатка обрушилась, прикрыв нас, словно зонтом. Нам бы ее больше никогда не поставить, если бы поблизости за это время не намело сугробов, но часа два пришлось повозиться. Снег шел густыми хлопьями, и все же я, чтобы охладить пыл Тейлора, предложил ему взобраться вместе на остров и с его высоты взглянуть на мыс Эванс.

Все берега острова прямо с моря круто взмывают вверх, и мы с трудом на него вскарабкались. На вершине мы поняли, почему он так называется[76]: он со всех сторон так резко обрывается вниз, что на вершину можно усесться, как в седло. Но безмятежно обозревать оттуда окрестности мешал сильный ветер, и мы поспешили спуститься, разглядев лишь сквозь тучи падающего снега пик острова Инаксессибл. У подножия подветренной стороны обнаружили совершенно плоский карнизик – как раз для двух палаток, если их поставить впритык друг к другу. Остров служил как бы заслоном от ветра, здесь практически было тихо, хотя вокруг ревела пурга. Я посоветовал капитану Скотту перенести сюда лагерь. Тейлор рвался на мыс Эванс, и Скотт сказал, что ради безопасности Тейлора придется перебираться на карниз. У нас получилась идеальная стоянка на надежном твердом грунте, в безветренном месте, и будь у нас еда, то по мне пусть бы буря длилась хоть неделю.

На острове мы провели две ночи, а утром 13-го ветер улегся настолько, что можно было выступить в путь. Вот уже и обсерватория Санни Джима (Симпсона) показалась, а мы по-прежнему не знали, цел ли наш дом, пока не обогнули мыс и не вступили в Северную бухту. Зимняя станция стояла целехонькая; Северная бухта, замерзшая только что, тем не менее вполне выдерживала наш вес. Кто-то заметил партию, и тут же из дома высыпали все его немногочисленные обитатели: Санни Джим, Понтинг, Нельсон, Дэй, Лэшли, Хупер, Клиссолд, Дмитрий и Антон. Надо было видеть Понтинга, когда он бежал нам навстречу! Он никого не узнал и остановился с озадаченным видом: на какой-то миг ему померещилось, как он признался потом, что это идут члены норвежской экспедиции. Но затем нас приветствовали с такой сердечностью, словно мы и в самом деле совершили нечто героическое.

Напрасно мы опасались за мыс Эванс: моторные сани, правда, пришлось передвинуть, многое из снаряжения также перетащили выше по склону, но вода ни разу не подходила близко к дому. Внутри него все выглядело великолепно, даже зеркало висело, и мы впервые за три месяца увидели в нем чумазые физиономии. Неудивительно, что Понтинг не признал нас в этих бандитах. Он сфотографировал нашу группу – снимок безусловно насмешит вас, когда я сумею его переслать. Мы наелись до отвала, помылись горячей водой и вообще привели себя в божеский вид. Немного погодя я пришел к выводу, что дом на мысе Эванс – лучшее место в Южном полушарии, но тогда я не сразу к нему привык. Чего-то мне не доставало, то ли спального мешка на снегу, то ли атмосферы мыса Хат с вечным запахом ворвани. В действительности дело, наверное, в том, что там остались самые близкие мне люди, – Билл, Черри, Титус, Атк…

В стойлах на зимовке мы застали восемь пони – Хакеншмидт околел. С нашими двумя получалось, что в зиму мы вступаем с десятью лошадьми. Мне сразу приглянулась крупная сибирская лошадка, напарница моего погибшего пони (они единственные сибиряки среди лошадей, остальные принадлежат к маньчжурской породе), и я облюбовал ее для себя, если, конечно, «власть имущие» мне ее отдадут.

Через день-другой на мыс Хат должна была отправиться партия с запасом провианта, и я вызвался в ней участвовать. Капитан Скотт решил пойти сам, но охотно взял и меня. Мы выступили в ближайший понедельник, в очень хорошую погоду. Капитан Скотт, Лэшли, Дэй и Дмитрий в одной санной упряжке и палатке, Крин, Хупер, Нельсон и я – в другой. До Ледникового языка все шло гладко, но тут нас встретил старый приятель, свежий ветерок с юга. Мы пересекли язык, а потом боролись со встречным ветром до самых скал Хаттона, под прикрытием которых стали лагерем. Все обморозили лица – видно, мытье и бритье не пошли нам на пользу, кожа стала более чувствительной. Взойти на скалу оказалось не так-то просто: надо было встать на груду ледяных обломков и поднять на плечи самых высоких из нас трехметровые сани – и то они еле-еле касались нависшего карниза. Такие карнизы образуются постоянными наносами снега на скальные выступы и могут принимать самые причудливые очертания, но чаще всего просто свисают вниз, как этот. Сбоку кажется, что они вот-вот обрушатся, в действительности же они очень прочны. Стоя на санях, как на лестнице, мы ледорубом выдолбили в карнизе ступени, и капитан Скотт и я первыми по ним взошли. Затем с помощью веревки подняли участников партии, которые полегче, а под конец и сани. Последние двое внизу обвязались веревкой, конец прикрепили к нашей «лестнице», а ее втащили наверх и наклонили над обрывом; общими усилиями мы их в конце концов вытащили. Работать было очень холодно, и два наших товарища, впервые участвовавшие в санном походе, пострадали: один обморозил ногу, другой – палец.

Теперь снова дуло в лицо, но на вершине мы повернулись спиной к ветру. Ночевали на покатом склоне под скалой Касл. К вечеру стихло, ночь выдалась морозная и поразительно красивая. Крин и я легли головами к склону, оставив более удобные места новичкам – Нельсону и Хуперу. В результате Крин наполовину выскользнул из палатки, полог приоткрылся, и оттуда все время шел поток холодного воздуха. Только утром я понял, откуда это дуло, найдя Крина, спящего, разумеется, непробудным сном, наполовину под открытым небом. Как видите, разбудить рулевого капитана Скотта не так-то просто!

На мысе Хат нам очень обрадовались, даже не столько нам, сколько принесенной провизии, особенно сахару. Перед выходом на мыс Эванс нам уже пришлось есть залитый парафином сахар, но и он кончился. На следующий день пошли охотиться на тюленей, и мы с Черри забили одного. Затем обошли вокруг мыса Армитедж. На мысу мело ужасно, прямо сбивало с ног. Мы дошли до мыса Прам, затем повернули обратно, и ветер задул нам в спину. На мне был только легкий вязаный шлем, и уши чуть не отвалились»[23].

У нас же, остававшихся на мысе Хат с лошадьми и собаками, тоже был поход, но на полдня – в Безопасный лагерь за дополнительными тюками прессованного сена. Пасхальное воскресенье мы встретили под вой пурги, к вечеру, однако, небо очистилось настолько, что показалось золотое солнце, садящееся в пурпурную морозную дымку с морозными испарениями над морем.

Мне запомнилось, что по случаю праздника Пасхи мы завтракали консервированной треской, вкусно приготовленной Отсом, на ленч ели похлебку из сыра и галет, а на ужин – жаркое из пеммикана, запивая его какао с подслащенным молоком «Нэстле». Одним словом, был пир горой. Занимались тем, что чинили финнеско и читали «Холодный дом». Мирз рассказал историю о том, как китайцы, воевавшие с племенем лоло (одно из восемнадцати племен на границах Тибета и Китая), привязали заложника лоло к скамье, перерезали ему глотку, вытекшей кровью пропитали флаг, затем вырезали сердце и печень – их съели офицеры, солдатам же досталось остальное!

Партия, ходившая на мыс Эванс, возвратилась 18 апреля. «Мы всемером так хорошо провели эту неделю в хижине «Дисковери», что, хотя были очень рады товарищам, пожалуй, почти все предпочли бы и дальше оставаться в таком составе. Но я подозревал, что нам придется возвращаться домой, на мыс Эванс. Так оно и вышло.

Мирз остается за главного на мысе Хат, с ним старожилы Форд и Кэохэйн, а из вновь прибывших – Нельсон, Дэй, Лэшли и Дмитрий. Мирз очень смешно себя ведет: он явно боится, как бы доставленные только что припасы (сахар, блинная мука, шоколад и т. д.) не были съедены теми, кто их привез. Поэтому мы едим лепешки без масла, а шоколад получаем минимальными порциями.

Во вторник и в ночь на среду выдалась на редкость тихая холодная погода – на термометре около – 34 °C. В среду к полудню море к северу от мыса Хат, совсем было очистившееся ото льда, снова замерзло почти на 13 сантиметров, и мы забили еще трех тюленей. Скотт наметил выход на четверг и, наверное, думал, что мы проделаем весь путь по морскому льду, но вдруг ни с того ни с сего весь лед бесшумно уплыл в море»[17].

Двадцать первого апреля на мыс Эванс отправились через скалы Хаттона две упряжки: Скотт, Уилсон, Аткинсон и Крин в одной, Боуэрс, Отс, Черри-Гаррард и Хупер в другой. На скалах Хаттона задувало, как всегда, ужасно, и мы здорово обморозились, пока спускали сани на морской лед. К счастью, света хватило на проведение этой операции, хотя солнце перед тем как покинуть нас на целых четыре месяца, выходило ненадолго, а вот ели мы – под скалой, в большой спешке и пересекали Ледниковый язык уже в темноте. Боуэрс писал домой:

«Моя команда была послабее, и, зная, как быстро идет Скотт, я постарался взять новые сани себе. Груз на санях лежал одинаково легкий, но полозья у них разные, а в тот день это имело очень большое значение. Скотт, как я и предполагал, шел быстро, но мы весело поспевали за ним. Он не мог понять, в чем дело: его команда сильнее нашей, а устает от большой скорости быстрее. Спустив сани со скал Хаттона, мы сняли оставленную раньше веревку и рванули по морскому льду. Здесь преимущества наших полозьев стали настолько явными, что я счел долгом признаться, что наши сани лучше, и предложил усилить упряжку Скотта кем-нибудь из нашей. Скотт отказался, но после того как мы пересекли Ледниковый язык, предложил поменяться санями у острова Литл-Рейзорбэк. Раньше намничего не стоило оторваться от второй упряжки, теперь, поменявшись санями, мы с трудом поспевали за Скоттом. Но мы были к этому готовы и выкладывались изо всех сил, лишь бы не отстать. Шли уже почти 12 часов, последний рывок – и через три километра мы будем у цели, и все бы ничего, даже скверные полозья, будь лед поглаже. Мы же пересекали участок шероховатого льда, то и дело спотыкаясь в темноте, а я приложился так, что у меня искры из глаз посыпались. К счастью, это прошло незамеченным, и мы продолжали идти впритирку к передним саням; меня бросало то в жар, то в холод, тошнило, где-то кололо и болело, но я все же пришел в себя на полном ходу, не теряя темпа. Сани Скотта еще набрали скорости, мы тоже поднажали, хотя до мыса Эванс оставалось совсем немного. Я снова упал, снова испытал все те же неприятные ощущения, но это не помешало нам на рысях обогнуть мыс и прийти с отставанием всего лишь на 45 метров. Никогда я так не выкладывался, да и вся команда тоже. Конечно, совершенно ни к чему было устраивать такие гонки, но мы гнали из последних сил, и я всегда буду поступать так же. Титус выставил нам бутылку бренди, которую похитил на корабле, и мы с жадностью ее вылакали. Другая упряжка утомилась не меньше нашей, так что, я думаю, мы квиты».[77]

Два дня спустя солнце распрощалось с нами на четыре месяца.

Оглядываясь назад, я понимаю две вещи: санные походы, во всяком случае летом и осенью, не так ужасны, как я предполагал, а дни, проведенные на мысе Хат, будут вспоминаться как счастливейшие в моей жизни. Ты сыт и в тепле – чего еще нужно. В жизни сколько угодно ситуаций и хуже, и сложнее. Блага цивилизации были для нас роскошью. Но, как установил Пристли, когда находишься в условиях, по сравнению с которыми хижина на мысе Хат просто воскресная школа, блага цивилизации удовлетворяют всего-навсего те потребности, которые сами же и порождают.

Первая зима

Величайшая цель, какую могут поставить перед собой человеческие существа, это не такая химера, как устранение всего непознанного, а всего лишь неустанное стремление к тому, чтобы несколько раздвинуть границы нашей ограниченной сферы действия.

Хаксли

Начало зимы. Проблемы с транспортом. Мыс Эванс. Жизнь в нашем уютном доме. Скотт. Уилсон. Боуэрс. Содержательные лекции о льде, цинге и лошадях. Забота о пони. Цель нашего коллектива

Итак, мы вернулись в наш удобный дом. Чтобы отважиться на путешествие в Антарктику, может быть, и требуется большое мужество, но тем, кто уже там находится, нечем особенно гордиться. Провести год в доме на мысе Эванс, занимаясь исследованиями, – не больший подвиг, чем прожить месяц в Давосе, лечась от туберкулеза легких, или провести зиму в Англии в гостинице «Баркли».[78] Это просто самое удобное, что только может быть в данных условиях, оптимальный вариант.

В нашем случае оптимальный вариант был совсем не плох – по сравнению с аналогичными приютами в Арктике, наш великолепный дом выигрывал не меньше, чем «Ритц»[79] при сопоставлении с другими гостиницами. Как бы мрачно, холодно, ветрено ни было снаружи, у нас в доме неизменно царили уют, тепло и хорошее настроение.

И была масса текущих неотложных дел, а впереди нас ждали по крайней мере два похода первостепенной важности.

Я знаю, что Скотт был настроен весьма мрачно, когда уселся за маленький столик на зимовке и принялся составлять длиннейшие списки грузов и средних норм потребления для южного похода. «Конец полюсу», – сказал он мне,[80] втаскивая нас на Барьер с расколовшегося морского льда: из восьми пони, с которыми мы начали поход по устройству складов, шестеро погибли; пони плохо переносили походы в глубь Барьера – они с каждым днем теряли силы и вес; собаки возвращались из кратковременных вылазок настолько изможденными, что, казалось, они на грани гибели – все эти безрадостные факты не помогали планировать путешествие в 2900 километров.

С другой стороны, у нас оставалось десять пони, хотя двое-трое из них были в плачевном состоянии; мы понимали, что можно и нужно получше кормить и пони, и собак. Что касается собак, то исправить положение было просто: им выдавали слишком маленькие порции. С лошадьми дело обстояло сложнее. В привезенном корме преобладали тюки прессованного фуража. Теоретически он представлял собой корм превосходного качества, приготовленный из зеленой, пшеничной соломы. Уж не знаю, была ли то на самом деле пшеница, но ее питательные свойства не вызывали никаких сомнений. Пока мы кормили ею лошадей, они чахли прямо на глазах, так что в конце концов от них оставались кости да кожа. Бедные животные! На них жаль было смотреть.

В лице Отса мы имели человека, который успел кое-что позабыть из науки о лошадях, азы которой остальные еще только начинали постигать. Отнюдь не его вина, что пони не хватало корма и что мы потеряли многих лучших из них. Отс с самого начала считал, что в поход по устройству складов надо взять самых слабых животных, вести их по Барьеру, сколько они выдержат, а затем забить и заложить мясо в склад. Теперь Отс взял десятерых выживших пони в свои умелые руки. Некоторые из них были настоящие страшилища, особенно несчастный Джию, который, казалось, и шагу не в состоянии ступить, но, на удивление нам, доблестно проделал с уменьшенным грузом восемь ездок от лагеря Одной тонны – в общей сложности 380 километров. А вот Кристофер был человеконенавистником, какие редко встречаются среди лошадей. Запрячь его удавалось только предварительно повалив наземь; но и в лежачем положении он умудрялся лягнуть любого, кто приближался к нему без должных предосторожностей; сдвинуть его с места удавалось только совместными усилиями четырех человек, но уж коли он пошел, его не остановишь. В южном походе, на протяжении 200 километров, Отс и трое его товарищей по палатке, ведших других пони, были вынуждены шагать весь день, не останавливаясь на отдых и еду.

Отс так тренировал и кормил лошадей, словно готовил их к скачкам «Дерби». Погонщики при малейшей возможности зимой и весной выводили своих подопечных из стойл. Хорошим свежим кормом им служили жмых и овес; мы привезли небольшое количество того и другого и берегли для полюсного похода. Мы делали все от нас зависящее, чтобы обеспечить лошадям уход и избавить их от неудобств. Ведь условия жизни в Антарктике слишком суровы для животных. Впоследствии мы были вправе утешать себя мыслью, что вплоть до ужасной пурги у самого подножия ледника, близ которого несчастные закончили свое земное существование, они ели досыта, спали достаточно и жили не хуже, а может, и лучше, большинства лошадей у себя на родине. «Поздравляю вас, Титус», – сказал Уилсон, когда мы стояли уже в тени горы Хоп, а значит, пони выполнили свою задачу. «Благодарю вас», – сказал Скотт.

Титус довольно хмыкнул.

С походом к полюсу были связаны серьезные транспортные затруднения, но все остальное позволяло надеяться на благополучный исход. Те участники экспедиции, которым предстояло участвовать в полюсном походе, три месяца отсутствовали на зимовке. Они приобрели огромный опыт, иногда достававшийся совсем недешевой ценой. Сани, одежда, провиант для людей, снаряжение были выше всяких похвал, хотя по ходу дела предлагались и вносились кое-какие улучшения. Правда, мы не добились главного – не смогли усовершенствовать снегоступы, сделать их удобными для лошадей.

Мы проделали важную работу. Благодаря ей в полюсном походе лошади и собаки могли идти налегке первые 240 километров и нагрузиться сполна только на складе Одной тонны. Преимущества такого распорядка, когда собаки, лишь пройдя часть маршрута, стартуют с полной выкладкой, станут понятны, если вспомнить, что чем больше провианта увезешь – тем больший путь обеспечен едой. В геологическом походе на западных берегах залива партия Тейлора провела важные геологические изыскания в Драй-Вэлли и на ледниках Феррара и Кетлица, составила точные карты, впервые здесь работал специалист по физической географии и гляциолог. Люди Тейлора, как и все санные партии Скотта, вели систематические научные и метеорологические наблюдения.

Далее, на мысе Эванс более трех месяцев работала научная станция, по тщательности и точности измерений не уступающая любой другой такой станции. Я надеюсь, что в дальнейшем будут опубликованы более подробные отчеты о рядах наблюдений, подчас с помощью сложнейшей аппаратуры, которые все без исключения проводились не просто специалистами, а энтузиастами науки. Достаточно сказать, что те из нас, кто, возвратившись из похода, впервые увидели дом и его пристройки с полным оборудованием, были поражены; хотя, пожалуй, самое сильное впечатление на нас произвел электрический прибор, с помощью которого повар, сам же его и изобретший, определял, поднялось ли тесто для его великолепного хлеба.

Мы были рады оказаться дома и от души наслаждались едой, возможностью помыться и прочим комфортом, но сам мыс Эванс не вызывал у нас никаких иллюзий. Он некрасив, как только может быть некрасив низко расположенный массив черной лавы, почти всегда заснеженный, по которому свободно проносится ветер с поземкой. Мыс сложен кенитовой лавой,[81] весьма достопримечательной породой, мало где еще встречающейся в мире. Но осмотрев один ее кусок, вы уже знаете и об остальных все, что можно. В отличие от лежащего на 20 километров южнее полуострова Хат, большого, гористого, здесь нет возвышенностей и кратеров или таких достопримечательностей рельефа, как скала Касл. Непохож он и на мыс Ройдс, находящийся на 10 километров севернее, с его завалами и неповторимыми озерами, где представлены почти все виды скудной местной флоры, способной произрастать на этих широтах. Особую прелесть мысу Ройдс придают Пингвиньи «ясли», тогда как на мысе Эванс встречаются лишь поморники Маккормика, и то редко. Великий ледяной щит, в прошлом распространявшийся на все море Росса до самого Эребуса, при отступлении не оставил на мысе Эванс наследия в виде гранита, долерита, порфира и песчаника, наподобие тех, что покрывают однообразную землю вокруг старого зимовья Шеклтона и придают ей живописность.

Мыс Эванс – это плоский лавовый поток, который тянется на 900 метров от кромки ледников, приютившихся на склонах Эребуса. Он имеет форму почти правильного равностороннего треугольника, с основанием приблизительно в 900 метров. Основание, отделяющее мыс от склонов Эребуса и ледников, изборожденных трещинами и могучими ледопадами, представляет собой удлиненную возвышенность с углом наклона 30°, высотою от 30 до 45 метров. Из нашего дома, то есть с расстояния 360 метров, она выглядит, как большая насыпь, за которой вздымается величественный вулкан Эребус, увенчанный султаном дыма и пара.

Средняя высота самого мыса не превышает 9 метров, кое-где он напоминает спину тощего борова с торчащими позвонками. Впадины между ними большей частью заполнены снегом и льдом, а в одном-двух местах снега скопилось столько, что образовались леднички, впрочем, очень скоро бесславно иссякающие на своем пути вниз. Есть два озерка – Скьюа и Айленд. За домом возвышается единственный на весь мыс холмик, который мы назвали Уинд-Вейн,[82] так как на нем расположены наши анемометры и некоторые другие метеорологические приборы. В ледничке, текущем по подветренному склону этой горушки, мы выбили две пещеры с устойчивой низкой температурой и прекрасной изоляцией. Одну использовали поэтому для магнитных наблюдений, а вторую в качестве холодильника для новозеландской баранины.

Северная сторона мыса, где мы поставили дом, полого спускается к галечному пляжу и через него соединяется с морем, точнее с Северной бухтой. Пляж был, мы это точно знали, ибо на него высаживались, но после этого даже в разгар лета нам ни разу не удалось его увидеть: зимние пурги одели его в ледяной панцирь толщиной в несколько десятков сантиметров. Другая сторона мыса круто обрывается в море черными башнями ледяных утесов, среди которых есть и гиганты и девятиметровые недоросли. Вершину треугольника составляет кенитовый же нарост, являющийся как бы самостоятельным мыском. В целом мыс Эванс мало подходящее место для прогулок в темноте – он усеян валунами всех размеров, изрезан бороздами, перегорожен сугробами слежавшегося обледенелого снега, и там ничего не стоит совершенно неожиданно для себя растянуться во всю длину на скользком голубом льду. Нетрудно себе представить, что на мысе Эванс, когда дует холодный ветер, не так уж удобно объезжать норовистых лошадей или мулов, но если нет прочного морского льда, то где же взять манеж получше.

Давайте выйдем из дому и встанем у двери. Кругом, кроме места сочленения мыса с горой, – море. Вы стоите спиной к Великому Ледяному Барьеру и полюсу и через устье залива Мак-Мёрдо и море Росса смотрите в направлении Новой Зеландии, от которой вас отделяют 3200 километров открытой воды, паковых льдов и айсбергов. Взгляните налево. Сейчас полдень, и, хотя солнце уже не показывается над горизонтом, оно еще настолько близко, что отбрасывает мягкий желтый свет на Западные горы. Они образуют береговую линию залива на протяжении 50 километров, потом на севере исчезают из поля зрения, но отражаются в воздухе и черными островами плывут по лимонно-желтому небу. Прямо перед собой вы не видите ничего, кроме открытого черного моря, а вдали высоко над линией горизонта разлит свет, который, как известно, означает, что под ним находится паковый лед; это отблеск льда на небе. Но стоит вглядеться повнимательнее – и вы заметите в той стороне небольшую черную дымку, которая то появляется, то исчезает. Какое-то время вы недоумеваете, что бы это могло быть, но потом догадываетесь: перед вами отражение каких-то далеких гор или острова Бофорта, стоящего у устья залива Мак-Мёрдо и нагромождением льдин преграждающего вход в залив любым незваным пришельцам.

Продолжая всматриваться в ту же сторону, вы где-то посередине между собой и горизонтом заметите черную линию низкой земли с одной возвышенностью на ней. Это мыс Ройдс, где стоит старая хижина Шеклтона, возвышенность же – Хай-Пик. Мыс – первая увиденная вами в восточной части залива Мак-Мёрдо и самая западная точка острова Росса. Низкий берег вдруг теряется за высокой стеной, и, переведя взгляд направо, вы видите, что стена эта – шестидесятиметровый вертикальный утес из чистого зелено-синего льда, что утес этот обрывается в море и образует вместе с мысом, на котором вы стоите, бухту, которая лежит прямо перед нашим домом – мы ее назвали Северной. Мы не уставали любоваться этим огромным ледяным утесом с его трещинами, башнями, крепостными стенами и карнизами; утес этот представляет собой язык одного из многочисленных ледников, сползающих с Эребуса, – то гладких там, где сама гора под ними имеет ровный рельеф, то превращающихся в непреодолимые ледопады на крутых обрывах и изломах подстилающей поверхности. Вот этот поток льда – ледник Варна – имеет в поперечнике около трех километров. Справа, спереди и сзади от нас, то есть с северо-востока на юго-восток, вытянулся наш гигантский сосед – вулкан Эребус. Его высота 4050 метров. Мы живем в его тени и испытываем к нему чувства восхищения и дружбы, иногда, может быть, с примесью почтения. Он, однако, не проявляет в наше время никаких настораживающих признаков активной деятельности, и мы чувствуем себя довольно спокойно под его сенью, хотя идущий из кратера дым порою поднимается плотной тучей на много тысяч метров, а султан пара и дыма над ним измеряется по крайней мере сотней километров.

Если вы еще не замерзли окончательно (вообще-то на мысе Эванс не рекомендуется стоять неподвижно), давайте обогнем наш дом и поднимемся на холм Уинд-Вейн. В нем всего-то около 20 метров, но он тем не менее доминирует над местностью и настолько крут, что даже в тихую погоду взобраться на него нелегко. Будьте осторожны, не наступите на электрические провода, соединяющие чашки анемометра на холме с самописцем в доме. Чашки под напором ветра вращаются, а их движение фиксируется с помощью электрического тока. Когда чашка накрутит шесть километров, в дом поступает сигнал, и перо на хронографе делает отметку. На вершине установлена также метеорологическая будка, которую мы осматриваем ежедневно в любую погоду, в восемь часов утра.

Добравшись до вершины, вы окажетесь лицом к югу, то есть будете смотреть уже в диаметрально противоположном направлении. Прежде всего вам бросится в глаза, что море, к этому времени замерзшее в бухтах, но еще открытое в заливе, плещется чуть ли не прямо у вас под ногами. Далее вы с удивлением установите, что хотя в пределах видимости примерно на 30 километров – вода, на горизонте по всем направлениям виднеются земля или лед. Для корабля это тупик, который еще семьдесят лет назад обнаружил Джемс Росс. Отметив в уме эти два факта, вы все свое внимание сосредоточите на удивительном зрелище, открывающемся слева. Здесь возвышаются южные склоны Эребуса, но как они не похожи на северные, которыми вы только что любовались! Там они ниспадают широкими складками к величественному утесу, обрывающемуся в море.

Здесь же любые эпитеты и прилагательные для обозначения необъятных размеров и хаоса бессильны передать производимое впечатление. Представьте себе поток длиной в шестнадцать километров, шириной в тридцать; вообразите, что он несется по скалистым горам и гигантские его волны набегают одна на другую; вообразите, что в мгновение ока он останавливается и замерзает в белую твердь. Бесчисленные пурги заваливают его снегом, но не могут скрыть полностью. И он продолжает двигаться. Стоя среди морозной тишины, вы можете услышать, как время от времени ее взрывает резкий звук выстрела – это лед сжимается в тисках холода или ломается под действием собственного веса. Природа рвет лед, как человек рвет лист бумаги.

Вид на вулкан Эребус (вверху) и залив Мак-Мёрдо (внизу)

Здесь морской берег не так высок, но больше изрезан трещинами и пещерами, обильнее покрыт снегом. Километров на восемь дальше однообразие белой береговой линии нарушают черные скальные выступы и мыс рядом с ними. Это Теркс-Хед, а за ним уже виднеются белоснежные очертания Ледникового языка, на много километров выдающегося в море. Мы его уже пересекали и знаем, что за ним лежит небольшая бухточка, покрытая льдом, но с мыса Эванс виден лишь конец полуострова Хат и отроги скал, по которым можно догадаться, где находятся скалы Хаттона. Барьера не видно, его закрывает полуостров, над которым постоянно носятся барьерные ветры. Вот и сейчас над утесами курятся белые клубы поземки. Еще дальше направо земля хорошо просматривается; скала Касл стоит, словно часовой, на подступах к горе Аррайвал и старым кратерам, с которыми мы так близко познакомились за время пребывания на мысе Хат. Хижина «Дисковери», все равно не различимая с расстояния 25 километров, прячется за крутым скалистым выступом, которым точно к югу от вас замыкается полуостров.

Остается описать еще участок, который простирается с юга на запад. Вы уже видели линию Западных гор, отраженную светом полуденного солнца и уходящую на север. Теперь перед вами та же линия, устремленная на юг, а между горами и вами расстилается на много километров море или Барьер. Далеко на юге, почти сливаясь вдали с мысом Хат, в 140 километрах от нас находится мыс Блафф, за которым мы заложили склад Одной тонны, направо же от него можно пересчитать пик за пиком все вершины большого горного хребта: Дисковери, Морнинг, Листер, Хукер и ледники, их разделяющие. Непрерывная эта цепь возносится до 4 тысяч метров. Между этими горами и нами находится на севере море, на юге – Барьер. Если нет пурги или предвещающих ее туч, можно увидеть эту гигантскую стену из снега, льда и камня, заслоняющую обзор в сторону запада своей громадой, которая постоянно меняет окраску, как это водится в Антарктике. За ней – плато.[83]

Мы еще ничего не сказали о четырех островах, лежащих в радиусе приблизительно пяти километров от того места, где вы стоите. Самый большой, расположенный всего в полутора километрах от оконечности мыса Эванс, – остров Инаксессибл,[84] названный так за негостеприимные лавовые крутые берега, затрудняющие доступ к нему даже при наличии морского льда; мы, правда, все-таки нашли путь к его вершине, но это не очень интересное место. Остров Тэнт находится дальше на юго-запад. Остальные два, скорее островки, чем острова, поднимаются прямо перед нами в Южной бухте. Они получили название Грейт-Рейзорбэк и Литл-Рейзорбэк, так как представляют собой каменистые хребты с острым перевалом в центре. На втором из этих клочков суши несколько недель назад нашла пристанище на ночь партия Скотта, застигнутая метелью на пути к мысу Эванс. Острова эти вулканического происхождения, а потому черные, но, с моей точки зрения, многое говорит за то, что создавший их поток лавы вытек из глубин залива Мак-Мёрдо, а не из кратера Эребуса, как было бы естественно предположить. В нашей истории они имеют то немаловажное значение, что защищают морской лед от южного ветра и не раз служили ориентирами для наших людей, заблудившихся в непогоду во мраке. Такими же полезными приметами местности оказались несколько красивых айсбергов необычной формы, занесенных из моря Росса и севших на мель между островом Инаксессибл и мысом Эванс, а также в Южной бухте. Мы два года наблюдали, как море, солнце и ветер подтачивают эти колоссальные башни и бастионы из льда, но, когда мы покидали мыс Эванс, они все еще стояли на своих местах, вернее, не они, а уцелевшие от них жалкие остатки.

В открывающейся с мыса панораме проглядывают черные породы, а на самом мысу, где мы стоим, черное кое-где преобладает над белым. Это часто удивляет тех, кто полагает, что Антарктида целиком покрыта снегом и льдом. А дело в том, что свирепствующие здесь ветры, обычно очень сильные, не только сдувают снег с наветренных сторон скал и утесов, но и вызывают выветривание самих горных пород. Поскольку подобные ветры дуют с юга, то все смотрящие в ту сторону выступы обнажены, тогда как северные подветренные склоны покрыты мраморными, исключительно плотными надувами снега, размеры которых зависят от размеров скалы.

Конечно, преобладающая часть этого края покрыта столь плотным слоем снега и льда, что никакой ветер ему не страшен: он может разве что спрессовать снег еще больше или обнажить находящийся под ними лед. В то же время было бы ошибкой представлять себе Антарктику эдаким белым царством. И не только потому, что в горах, на вершинах и островах много выходов черных пород; снег редко выглядит чисто белым, и если к нему присмотреться повнимательнее, то замечаешь, что он имеет разные оттенки. Преобладает мареново-розовый и кобальтово-синий, а также вся гамма оттенков розовато-лилового и сиреневого. По-настоящему «белый» день – такая большая редкость, что мне запомнился случай, когда я вышел то ли из дому, то ли из палатки и поразился чисто-белому снегу. А когда к изысканным тонам неба и нежным цветам снега подчас добавляются более глубокие краски открытого моря, в котором отражаются сапфирно-голубыми и изумрудно-зелеными бликами припай и ледяные утесы, тогда начинаешь понимать, каким красивым может быть этот мир и каким чистым.

Возможно, я не владею достаточно выразительными средствами, чтобы показать читателю, чем может одарить эта страна тех, кто добивается ее расположения, но, поверьте мне, главное – это ее красота. Далее следует, наверное, поставить величественность ее пейзажей – гигантские горы, бескрайние просторы должны внушать благоговение самому равнодушному, а человека даже с бедным воображением могут привести в ужас. И еще она щедра на сон – подарок более прозаический, но такой желанный. Я думаю, не только мне, но и другим довелось испытать на себе его действие: чем тяжелее условия, тем крепче спишь, тем более чудесные умиротворяющие сновидения тебя посещают. Некоторым из нас приходилось спать под открытым небом, без спасительной палатки, когда бушует ураган, воет адская метель, тьма кругом кромешная, уже нет никакой надежды увидеть когда-нибудь своих друзей, припасы кончились, есть нечего, и только изо дня в день, из ночи в ночь в спальные мешки набивается и набивается снег, который можно пить вместо воды. А мы большую часть этих ночей и дней крепко спим, даже впадаем в некое приятное оцепенение. Хочется, например, чем-нибудь полакомиться, лучше всего консервированными персиками в сиропе. Пожалуйста! Такого рода сновидения Антарктика посылает тебе при наихудших или почти наихудших своих проявлениях. А если случается самое худшее, или, может, напротив, самое лучшее, и за тобой вместе со снегом является Смерть, то она всегда является в обличии Сна, и ты приветствуешь ее как доброго друга, а не как заклятого врага. Так Антарктика относится к тебе в трудные минуты величайших невзгод; теперь, надеюсь, нетрудно себе представить, в какие глубины благостного здорового сна она погружает усталого участника санного похода, весь длинный летний день волочившего за собой сани. После сытного горячего ужина завертываешься в теплый меховой спальник и укладываешься в палатке, сквозь зеленую ткань которой пробивается свет, в воздухе витает уютный запах курительного табака, тишину нарушают только привязанные снаружи лошади, пережевывающие под лучами солнца свой ужин…

Жизнь на мысе Эванс в теплом и уютном просторном доме сложилась так, что мы сполна получали свою долю сна. К 10 часам вечера большинство уже на своих койках, иногда со свечой и книгой, нередко с куском шоколада. В 10.30 выключают ацетиленовую горелку – у нас мало карбида, – и вскоре комната погружается в полную темноту, если не считать мерцания камбузной печи и огонька, при свете которого ночной дежурный готовит себе ужин. Кое-кто храпит, громче всех Боуэрс. Некоторые разговаривают во сне, особенно после неприятностей и связанных с ними нервных нагрузок. Слышится неумолкающее тиканье многочисленных приборов – я по сей день не знаю назначения многих из них, – изредка раздается звон маленького колокольчика. В тихую погоду в дом не проникает извне ни звука, только иногда завоет собака или лошадь случайно ударит копытом о переборку стойла. Ну, и ночной дежурный, как ни старается вести себя потише, производит какой-то шум. Но в бурные ночи ветер, яростными порывами налетающий с моря на дом, ревет и воет в вентиляторе, установленном на крыше. Ожесточившись, он сотрясает весь наш дом, подхватывает мелкие камушки и с грохотом швыряет в деревянную обшивку южной стены. В первую зиму подобных ночей было мало; во вторую, казалось, только такие и были. Одна ужасная метель продолжалась шесть недель.

Ночной дежурный последний раз снимает показания приборов в 7 часов утра, разводит огонь в печи, будит повара и после этого в принципе может лечь спать. Чаще всего, однако, дел у него столько, что он предпочитает отказаться от сна и остается на ногах. Если, например, погода не предвещает ничего хорошего, он спешит пораньше выгулять своего пони; или идет проверить, не попала ли рыба в вершу; или срочно заканчивает списки припасов. Одним словом, работы хватает.

Потрескивание огня в печи, запах овсяной каши и жарящейся тюленьей печени возвещают завтрак, который теоретически должен начаться в 8 часов утра, а фактически начинается намного позднее. Перед нашими сонными взорами, тяжело шагая, проходит метеоролог (у Симпсона была тяжелая походка), направляющийся в магнитную пещеру за последними данными и на холм для наблюдений. Он возвращается через двадцать минут, чаще всего весь в снегу, в обындевевшем шлеме. К этому времени наиболее закаленные приступают к умыванию, то есть растираются снегом на холоде, делая вид, что им это приятно. Может, им и в самом деле приятно, но мы были уверены, что ими руководит желание покрасоваться перед нами. По сей день подозреваю, что мы были недалеки от истины. В их оправдание следует заметить, что в стране, где льда больше, чем угля, вода большая редкость.

Всем нашим трапезам в доме на мысе Эванс постоянно угрожала опасность кэга. Кэг – это спор, иногда между хорошо осведомленными собеседниками, но обязательно горячий, по поводу любого явления под солнцем, а в нашем случае – и под луной. География обсуждавшихся тем весьма обширна – от полюса до экватора и от Барьера до Портсмута и Плимута. Споры возникали по ничтожнейшему поводу, разрастаясь, захватывали все более широкие области и никогда не заканчивались; они повисали в воздухе; чтобы быть подхваченными, перекрученными, измочаленными до предела много месяцев спустя. Темой для них служило все что угодно: причина возникновения конусных ледяных фигур; образование кристаллов льда; названия и последовательность расположения публичных домов по пути от Мейн-Гейт в доках Портсмута к Юникорн-Гейт (если вы когда-нибудь забредали так далеко); наиболее совершенная конструкция кошек применительно к условиям Антарктики; лучшее заведение в Лондоне, где можно получить устрицы; наиболее удобная попона для лошадей; вопрос о том, удивится ли официант, подающий вина в ресторане «Ритц», если заказать ему пинту пива? Хотя «Тайм Атлас» не поднимается до сведений о публичных домах, а «Домашняя энциклопедия» не опускается до обсуждения обязанностей персонала в фешенебельных ресторанах, именно в них чаще, чем в других изданиях, мы черпали ответы, разрешавшие наши споры.

Утром того дня, о котором я рассказываю, к 9.30 с длинного стола убраны все следы завтрака, – хотя из каюты[85] Нельсона доносятся ругательства, – и все принимаются за работу. С этого момента и до ужина в 7 часов вечера, не считая короткого перерыва на ленч, каждый занят делом. Не подумайте хоть на миг, что мы, как у себя дома в конторах, чинно усаживаемся за стол и с сосредоточенным видом корпим над бумагами часов по девять. Ничуть не бывало. У нас много занятий на открытом воздухе, величайшее значение придается физическим упражнениям. Покинув пределы дома, каждый, естественно, берется за свою работу, будь то лед или скалы, собаки или лошади, метеорология или биология, измерители скорости течения или шары-пилоты.

Если не метет, будущие погонщики выгуливают пони в промежутке между нашим завтраком и их полуденным кормлением. Тренировка лошадей может быть и приятным, и адским занятием – все зависит от настроения животных и метеорологических условий. Уютные стойла, пристроенные к подветренной стенке дома, обогреваются плошками с ворванью, согревшиеся лошади на первых порах мерзнут снаружи даже в безветренную погоду.

Передвигаться в темноте настолько трудно, что при всех наших благих намерениях мы не могли изыскать способы так нагрузить пони, чтобы компенсировать их хорошее питание. А если еще добавить, что по крайней мере одно из этих капризных животных совершенно не объезжено, остальные же норовят при первой возможности вырваться и убежать, то станет ясно, что часы занятий с лошадьми не проходят без треволнений даже в самую тихую погоду и при самой яркой луне. Но хуже всего в те дни, когда неизвестно, можно ли выводить лошадей на морской лед. Самая большая опасность – отсутствие видимости, так как погонщик, утративший ориентацию, лишь с большим трудом находит дорогу домой. Небо в облаках, легкий снегопад, иногда слабый северный ветер обычно предвещают пургу, но она может разразиться через несколько секунд, а может и сутки заставить себя ждать. И никто не знает, следует ли лошадям пропустить прогулку, нам – поднять из воды рыболовные снасти или отказаться от намеченного похода на мыс Ройдс? Обычно мы рисковали, ведь вообще-то лучше быть слишком решительным, чем слишком осторожным, да и внутри у каждого заложено нечто, толкающее на риск, и вам неприятно отказываться от него. Так легко испугаться собственного испуга!

Приведу один пример, очень типичный. Темно, хоть глаз выколи, ни луны, ни звезд, падает легкий снежок, нет даже ветра, по направлению которого можно было бы сориентироваться. Боуэрс и я решили вывести своих пони. Благополучно миновали приливную трещину, где подвижный морской лед смыкается с прочным припаем, и пошли вдоль высоких утесов ледника Варна. Пока все идет хорошо. Так же благополучно мы краем маленькой трещины направляемся к середине бухты – там установлена метеобудка. При свете зажженной спички считываем показания термометров и поворачиваем обратно к дому. Четверть часа спустя нам становится ясно, что мы окончательно заблудились. Спас нас знакомый айсберг: при виде его мы поняли, что идем перпендикулярно нужному направлению, повернули на 90° и вскоре были дома.

В ясный морозный день, когда полная луна хорошо высвечивает складки, трещины, заструги, сущее наслаждение надеть лыжи и пройтись без всякой цели, просто ради здорового удовольствия. Можно обогнуть выступающую оконечность мыса и пойти на юг. Тогда натыкаешься на Нельсона, склонившегося со своими термометрами, измерителями течения и прочими инструментами над майной во льду, – он ее каждый день подновляет, выбивая наверх «кирпичи» молодого льда. Из этих «кирпичей» и снежных сугробов он построил себе около майны иглу, надежно защищающую его от ветра, в которой стоит телефон для переговоров с домом. Можно встретить и Мирза с Дмитрием, ведущих собачьи упряжки с мыса Хат. Но дальше вступаешь в тишину. Вдруг ухо улавливает постукивание металлических лыжных палок о твердый лед – еще кто-то катается на лыжах, может, за много километров отсюда, ведь звук распространяется самым удивительным образом. Время от времени раздается резкий треск наподобие револьверного выстрела: это на ледниках Эребуса происходит сжатие льда – значит, похолодает. Выдыхаемый пар оседает на ткани вокруг лица, замерзает на бороде. В очень сильный мороз слышно, как она шуршит!

У меня сохранились самые светлые воспоминания о тех днях нашей первой зимы в Антарктике. Все было внове, все эти ужасы длинной зимней ночи, которые у всех вызывают страх, у нас же – улыбку. Воздух, если он не забит снегом или ледяными кристаллами, очень прозрачен, землю заливает лунный свет, так что видны главные очертания полуострова Хат и даже мыса Блафф на Барьере, хотя до него добрых 150 километров. Ледяные утесы Эребуса кажутся высокими темными стенами, но над ними серебрится голубой лед ледников, а из кратера длинной полоской лениво плывет пар – значит, там, наверху, преобладает северный ветер, а это грозит ухудшением погоды на юге. Иногда падает звезда, впечатление такое, что прямо на гору, и почти все время на небе изменчивым светом мерцает полярное сияние.

Все понимали, как важно заниматься физическими упражнениями на воздухе, и опыт доказал, что в первый год пребывания близ полюса самыми уравновешенными и здоровыми были те, кто больше времени проводил вне стен дома. Как правило, мы ходили, катались на лыжах и работали поодиночке, но не из-за необщительности а, наверное, в силу естественного стремления хоть какую-то часть дня побыть одному. Что касается офицеров, то это бесспорно, а вот относительно матросов у меня нет полной уверенности. При наших условиях жизни остаться наедине с собой можно было только за порогом дома, ибо он, естественно, всегда был переполнен людьми, а про санные походы и говорить нечего – тут мы были прижаты друг к другу, как сельди в бочке.

Но это правило имело одно постоянное исключение. Каждый вечер, если только это было возможно, иными словами, если не мела вовсю пурга, Уилсон и Боуэрс вместе отправлялись на скалу Рэмп «читать Бертрама». Эта фраза нуждается в пояснении. Я уже рассказывал про Рэмп – крутую каменистую возвышенность, частично покрытую снегом, частично льдом, отделявшую наш мыс от обледенелых склонов Эребуса. Взбираешься, запыхавшись, на этот холм и попадаешь на усеянный крупными валунами участок, на котором разбросаны на некотором расстоянии друг от друга какие-то бугры конической формы: их происхождение на протяжении многих месяцев было для нас загадкой. Разрешили мы ее самым простым способом: вырезали кусок из одного такого бугра и увидели, что в середине его находится большая глыба кенитовой лавы. Следовательно, все эти фигуры образовались в результате выветривания одной большой скалы. Дальше еще несколько сот метров пробираешься между камней, то и дело спотыкаясь и падая в темноте, и, наконец, выходишь на лед. Чуть поодаль, изолированная в потоке льда, располагается другая группа реликтовых пупырей. И вот на самом большом из них мы поместили метеобудку «Б», в обиходе именуемую Бертрамом. Бертрама и его собратьев – будку «А» (Алджернон) в Северной бухте и «К» (Кларенс) в Южной установил Боуэрс, справедливо полагая, что они послужат достойной целью для наших прогулок и в то же время дадут метеорологам ценный материал для сопоставления минимальных, максимальных и мгновенных температур с данными, полученными в доме. И действительно, изучение записей этих показателей в специальном журнале убеждает в том, что температура воздуха на морском льду сильно отличается от температуры на мысу, а на склонах Эребуса, на высоте нескольких сот метров, теплее на несколько градусов, чем на уровне моря. Мне представляется, что в этом районе мира метеорологические условия носят ярко выраженный локальный характер, и наши будки дали тому важные доказательства.

Уилсон и Боуэрс посещали Рэмп даже в довольно сильные пурги и бури, когда за их спиной все было погружено во мрак, но валуны и другие приметы местности в непосредственной близости от себя они еще различали. Если есть такие, хорошо знакомые, ориентиры, вполне можно ходить и в плохую погоду, когда выйти на морской лед, лишенный каких-либо путеводных примет, было бы верхом легкомыслия.

Отправляясь в эти походы, Уилсон в угоду своему тщеславию не опускал вязаный шлем на лицо и очень гордился тем, что его никакой мороз не берет. Как же мы возликовали в один холодный ветреный вечер, когда Уилсон возвратился с белыми пятнами на щеках, тщетно пытаясь прикрыть их рукавицами из собачьего меха!

Лошадей кормили в полдень; они получали снег вместо воды и прессованный фураж – один день с овсом, другой – со жмыхом; пропорции смеси определялись в зависимости от объема текущей или предстоящей работы. Наш ленч начинался вскоре после часа, за несколько минут до него Хупер восклицал: «Стол, пожалуйста, мистер Дебенем!» – и со стола снимали все записи, карты, измерительные инструменты и книги. По воскресеньям его накрывали темно-синей скатертью, в остальное время на нем лежала белая клеенка.

Ленч состоит из очень вкусной еды, без мяса. В неограниченном количестве предлагается хлеб, масло и сыр или вместо сыра джем, их запивают чаем или какао. В холодной стране какао безусловно является ценнейшим напитком, что не мешает возникновению многочисленных и ожесточенных споров о сравнительных достоинствах его и чая. Иные делают себе тосты с маслом на огне камбузной печи. Я же, грешный, предпочитаю гренки по-валийски,[86] в сырные дни многие следуют моему примеру и придумывают различные кулинарные рецепты, которыми немало гордятся. Скотт сидит на своем постоянном месте во главе стола, у его восточной стороны, мы же все рассаживаемся как придется, иногда, впрочем, руководствуясь желанием продолжить или начать с кем-нибудь разговор. Если тебя распирает желание высказаться, лучшего слушателя, чем Дебенем, не найти; если хочется просто послушать, достаточно примоститься поблизости от Тейлора или Нельсона; если же, напротив, душа твоя жаждет покоя, то самая подходящая атмосфера – около Аткинсона и Отса.

«Каюты» на базе мыса Эванс. Слева направо: Черри-Гарррард, Боуэрс, Отс, Мирз и Аткинсон

Метеоролог Джордж Симпсон ведет записи

Патрик Кэохэйн заканчивает модель «Терра-Новы»

В разговорах нет недостатка, главным образом потому, что разговаривать не обязательно: большинство людей знает, какая мучительная пустота овладевает нашим сознанием при одной мысли о том, что раз мы едим, то непременно должны беседовать, даже если сказать совершенно нечего. Но была, конечно, и другая причина, более простая: в обществе специалистов, объехавших почти весь свет, профессионально занимающихся взаимосвязанными проблемами, естественно возникают не только многочисленные темы для обсуждения, но попутно и далеко идущие ассоциации. Кроме того, по роду своей деятельности мы все обладали жилкой любознательности и стремились глядеть в корень вещей. Естественно, что за столом всегда завязывались интересные разговоры, перерастающие порой в жаркие и шумные споры.

Покончив с едой, безо всяких церемоний закуривали трубки. Именно трубки, потому что у нас огромное количество табака, любезно подаренного мистером Уиллсом, запас же сигарет из того же источника был умышленно ограничен, да и тот выгружен на берег не полностью и поделен между желающими. Поэтому сигареты считаются некоей ценностью и в стране, где обычные формы валюты не имеют хождения, часто служат ставками при заключении пари. То и дело можно услышать: «Спорю на десять сигарет» или «Спорю на обед по возвращении в Лондон», а если спорщик уж очень уверен в своей правоте: «Спорю на пару носков».

К двум часам дня все снова возвращаются к своим занятиям. В сносную погоду дом вскоре пустеет, лишь кок с двумя матросами остаются мыть посуду. Остальные спешат воспользоваться последними проблесками дневного света, которые еще отбрасывает на севере солнце из-за горизонта. Тут следует пояснить, что если в Англии солнце встает более или менее на востоке, к полудню перемещается на юг и садится на западе, то в Антарктике все иначе. На тех широтах, где мы тогда находились, солнце достигает своей высшей точки в полдень на севере, а низшей – на юге. Как известно, летом оно четыре месяца подряд (октябрь – февраль) не сходит с небосвода, а зимой четыре месяца (21 апреля – 21 августа) полностью скрыто за горизонтом. Примерно 27 февраля, в конце лета, оно начинает заходить и бывает точно на юге в полночь; на следующий день оно заходит немного раньше, опускается чуть ниже. В течение марта и апреля оно с каждым днем опускается под горизонт все ниже, а к середине апреля лишь ненадолго показывается на севере небосклона в полдень, как бы прощаясь перед окончательным исчезновением.

С 21 августа происходит обратный процесс. В этот день солнце на какой-то миг выглядывает над морем к северу от нашего дома. На следующий день оно поднимается повыше, находится на небе немного дольше, и через несколько недель восходит точно на востоке, заходит же за Западными горами. Но этим дело не кончается. Вскоре его восход перемещается на юго-восток, а с последних дней сентября восхода как такового не существует, ибо солнце вовсе не садится, но днем и ночью ходит над головой по кругу. В день летнего солнцестояния (21 декабря) солнце на Южном полюсе за сутки описывает полный круг, ни на минуту градуса не смещаясь со своей высоты, в других же местах оно до полудня поднимается на севере, а с полудня до полуночи опускается на юге.

6 июня 1911. Мыс Эванс. Ужин в честь дня рождения капитана Скотта. Слева напрово: Аткинсон, Отс (стоит), Мирз, Черри-Гаррард, Тейлор, Нельсон, Эванс, Скотт, Уилсон, Симпсон, Боуэрс, Гран (стоит), Райт, Дебенем, Дэй

Частые, слишком частые пурги заставляли нас сидеть взаперти, выходили из дому только те, кому надо было снять показания приборов, накормить собак, вырубить лед для воды или принести провиант со складов. В такую погоду даже кратковременные вылазки на расстояние нескольких метров требовали большой осторожности, и предпринимали их только при крайней необходимости, если, например, требовалось расчистить снег у двери, которая иначе не открывалась. Но и в пургу, и в затишье большинство людей собирались в доме после четырех и до половины седьмого занимались своими делами. Незадолго до ужина какая-нибудь добрая душа садилась за пианолу марки Броудвуд – она была нашим верным другом, и, умиротворенные музыкой, мы приступали к еде в прекрасном настроении и с хорошим аппетитом.

Основу ужина составляли суп, слишком часто заправленный томатом, и жаркое из тюленины или пингвинятины, а два раза в неделю из новозеландской баранины с консервированными овощами, на десерт пудинг. Пили сок лимона и воду, иногда с подозрительным запахом пингвинов: лед для воды вырубали с облюбованных ими склонов.

Во время плавания из Англии в Новую Зеландию на судне (или на пароходе, как его упорно называл Мирз) соблюдался приятный обычай выпивать после обеда стаканчик портвейна или рюмочку ликера; но после погрузки главного багажа на «Терра-Нове» не осталось места для спиртных напитков, хотя медики единодушно утверждали, что они не повредили бы. Мы все же запаслись несколькими ящиками вина для торжественных случаев и небольшим количеством бренди для лечебных нужд в санных походах. Любой офицер, который в конце похода разрешал раздать драгоценный напиток, становился необычайно популярной фигурой.

Ввиду отсутствия вина пришлось отказаться от корабельной традиции – в субботу вечером провозглашать старый тост «За наших жен и любимых: пусть любимые станут нам женами, а жены останутся любимыми», а в воскресенье – «За тех, кого нет с нами», что было бы более уместно в нашем случае. Среди офицеров лишь немногие были женаты, хотя, признаюсь, большинство тех, кто остался в живых и возвратился к цивилизации, поспешили обзавестись семьей. Сейчас только двое из них пребывают в холостяках. Бывшие участники экспедиции безусловно преуспевают на семейном поприще – хороший полярный путешественник обладает всеми достоинствами и недостатками хорошего мужа.

На пианоле, у головного стола, помещался граммофон, а под единственным нашим зеркалом, на перегородке каюты Скотта, в самодельном ящике с полками хранились пластинки. Обычно граммофон заводили после обеда. Можете себе представить, какое это было блаженство. Надо быть отрезанным от цивилизации со всеми ее благами, чтобы полностью ощутить на себе силу музыки, помогающей вспомнить прошлое, увидеть настоящее в ином свете и проникнуться надеждой на будущее. Среди пластинок имелись записи лучших произведений классики, и добряков, бравших на себя труд их ставить, вознаграждала уютная домашняя атмосфера, которая в результате устанавливалась в доме. Но вот посуда убрана и некоторые с книгами и играми садятся за стол. Остальные снова расходятся и принимаются за работу. Как ни странно, те или иные игры то входили в моду, то предавались забвению без всякой видимой причины. Несколько недель все увлекались шахматами, затем они уступали место шашкам и триктраку, а потом снова обретали популярность. Примечательно, что хотя у нас были с собой игральные карты, никто, кажется, не рвался в них играть. Право же, не припомню, чтобы на зимовке кто-нибудь перекинулся в картишки, хотя на судне во время плавания из Англии такое случалось.

Современные авторы были представлены на мысе Эванс довольно скромно, преобладали книги таких писателей, как Теккерей, Шарлотта Бронте, Бульвер-Литтон и Диккенс. При всей моей величайшей признательности любезным дарителям этих книг я осмелюсь все же заметить, что к той обстановке, в которой мы преимущественно читали, то есть к зимовке, лучше подошли бы более современные авторы, например Барри, Киплинг, Мэрримэн, Морис Хьюлетт. Ну и, конечно, нам бы следовало привезти как можно больше произведений Шоу, Баркера, Ибсена и Уэллса: высказанные на их страницах мысли могли бы дать пищу для бесконечных обсуждений, а в нашей отшельнической жизни это явилось бы благословением божьим. Но вот в чем мы не испытывали недостатка, так это в описаниях путешествий в Арктику и Антарктику. Сэр Льюис Бомон и сэр Алберт Маркем подарили нам целую библиотеку этих сочинений, весьма полную. Мы все ими зачитывались, хотя, может быть, действительно лучше читать их после возвращения домой, как утверждали некоторые, чем когда живешь той самой жизнью, что в них описана. На эти книги у нас широко ссылались в лекциях и при обсуждении вопросов полярного быта: об одежде, о рационах питания, о строительстве иглу, из них мы черпали полезные сведения и рекомендации более специального характера, ну скажем, о внутренней обшивке палаток или устройстве ворваньевой печи.

Выше я уже говорил о том, какую важную роль играли для нас карты и справочники, в числе последних обязательно должны присутствовать хорошие энциклопедии и словари: английский, латинский и греческий. Отс обычно углублялся в «Историю испанских войн» Напье, а многие увлекались «Историей современной Англии» Герберта Пола. Большинство из нас, отправляясь в санный поход, умудрялись втиснуть в свой личный багаж какой-нибудь томик, не очень увесистый, но достаточно емкий по содержанию. В поход к Южному полюсу Скотт взял что-то Браунинга, хотя читающим я видел его всего один раз, а Уилсон запасся книгами «Мод» и «In Memoriam»; у Боуэрса всегда было так много всяких измерительных инструментов, показания которых он записывал в лагере, что вряд ли ему удавалось всунуть в свой багаж еще и книжку. Из тех изданий, что прошли со мной санные походы, наиболее удачным был «Мрачный дом», хотя и сборник стихов пришелся очень к месту: стихи можно запоминать наизусть и повторять про себя в те трудные голодные минуты ежедневных переходов, когда бездеятельный мозг проявляет чрезмерную склонность к мыслям о еде, а также при неполадках, подчас мнимых, но становящихся уже не мнимой, а подлинной причиной недоразумений, вспыхивающих в замкнутом обществе из четырех человек, которые месяцами варятся в собственном соку при невероятном напряжении душевных сил. Если у вас с товарищами по походу сходные вкусы, то лучше не обременять себя лишним весом и взять одну книгу на всех, но такую, которая будила бы мысли и развязывала язык. Я слышал, что Скотт и Уилсон именно поэтому благословляли минуту, когда им пришло в голову взять с собой в первое путешествие к Южному полюсу «Происхождение видов» Дарвина. Таково главное назначение книги в санном походе, но ведь на зимовке хочется почитать полчасика перед сном, и тогда требуется такая литература, которая переносит тебя в фривольную обстановку современного светского общества, и пусть ты с ним не знаком и знакомиться не собираешься – так приятно поддаться его чарам, тем более привлекательным, чем менее они тебе доступны.

Скотт, всегда поражавший меня своей работоспособностью, делавший огромное количество дел, не прилагая к тому видимых усилий, был главной движущей силой экспедиции; в доме он спокойно решал все организационные вопросы, обрабатывал массу цифр, живо интересовался научной работой зимовки и попутно, между делом, писал сложную статью по отвлеченной смежной проблематике; при этом он любил трубку и хорошую литературу: Браунинга, Гарди («Тэсс» была его настольной книгой), Голсуорси. Барри принадлежал к самым близким его друзьям.

Он охотно принимал предложения, лишь бы они были разумными, с готовностью анализировал самые невероятные теории, если они содержали хоть какое-то рациональное зерно; обладая острым современным мышлением, он глубоко вникал в любой практический или теоретический вопрос. Обязательный человек, с резко выраженными симпатиями и антипатиями, он несколькими словами сочувствия или похвалы легко превращал своих последователей в друзей. Я не встречал другого человека, мужчину или женщину, который бы при желании мог быть столь же обаятелен.

В санном походе он не имел себе равных среди тех, кого я знал. Чтобы до конца понять Скотта, надо было сходить с ним в поход. При подъеме на ледник Бирдмора мы шли вдоль подножия вала сжатия по семнадцать часов в сутки и наутро чувствовали себя так, словно и не ложились. Перед ленчем нам казалось, что мы не сможем повторить утренний переход. Но чашка чая и две галеты творили чудо, и первые два часа после них мы шли хорошо, лучше, чем в течение всего дня; еще через два с половиной—три часа мы начинали с нетерпением поглядывать на Скотта – не смотрит ли он направо и налево в поисках подходящего места для стоянки. «Ну что?! – восклицал время от времени Скотт. – Как там неприятель, Титус?» Отс с надеждой в голосе сообщал, что сейчас, скажем, семь часов вечера. «О, прекрасно, можно еще немного пройти, – отвечал Скотт. – Поехали!» И только через час или больше мы останавливались на ночлег, и то иногда из-за пурги. Скотт не выносил задержек. В начале метели наши усталые тела радовались предстоящему отдыху (я говорю только о летних походах), но для самого Скотта эти задержки были невыносимы. Нам не понять, какие трудности приносит руководителю экспедиции любое промедление. Ведь в наши обязанности входило лишь следовать за ним, вставать по сигналу, тащить изо всех сил сани, выполнять, по возможности тщательно и быстро, свою работу; Скотт же разрабатывал маршруты, определял количество грузов и провианта и в то же время нес физическую нагрузку наравне с нами. Редко где, а может, и нигде руководство и физический труд не переплетаются так тесно, как в санном походе.

Роберт Фолкон Скотт (Robert Falcon Scott) 1868–1912

Это была тонкая сложная натура, в которой светлая сторона близко соседствовала с теневой.

Англия знает Скотта-героя; Скотт-человек известен ей очень мало. Он был бесспорно самой яркой личностью в нашей далеко не заурядной компании; впрочем, он выделялся бы в любом коллективе, в этом нет никаких сомнений. Но немногие из знавших его догадывались, как он застенчив и замкнут и как часто из-за этого не встречает понимания.

Если добавить к тому же, что он был обидчив, обидчив как женщина, настолько обидчив, что это можно считать недостатком, то станет ясно, что для такого человека быть руководителем чуть ли не мучительно; что доверие, столь необходимое в отношениях между руководителем и его товарищами и возникающее исключительно в результате глубокого взаимопонимания, такое доверие достигалось с большим трудом. Только очень проницательный человек мог быстро оценить Скотта по достоинству; остальным для этого требовалось съесть с ним пуд соли.

Он не обладал очень большой физической силой, в детстве считался слабым ребенком, какое-то время даже не надеялись, что он будет жить. Но пропорционально сложенный, с широкими плечами и хорошо развитой грудной клеткой, он был сильнее Уилсона, хотя слабее Боуэрса или старшины Эванса. Он страдал несварением желудка и в верховьях ледника Бирдмора сказал мне, что в начале восхождения не надеялся его одолеть.

Скотт был неуравновешен, такие люди часто становятся раздражительными деспотами. У него неуравновешенность выражалась в том, что он был подвержен плохому настроению и депрессиям, длившимся неделями, об этом свидетельствуют многие записи в его дневнике. Нервный человек делает все необходимое, но подчас ценой чудовищного напряжения душевных сил. Он плакал легче, чем все встречавшиеся мне мужчины.

Скотта поддерживала его нравственная сила, несгибаемый характер, который пронизывал все его слабое «я» и спаивал воедино. Глупо было бы утверждать, что он был наделен одними достоинствами; у него, например, было мало развито чувство юмора, он плохо разбирался в людях. Но достаточно прочитать хотя бы одну страницу из написанного им перед смертью, чтобы понять, каким справедливым человеком он был. Справедливость – вот его божество. Настоятельно рекомендую моим читателям прочитать все эти страницы. Перевернув последнюю, вы, возможно, начнете читать заново. И тогда, даже не обладая богатым воображением, увидите, что это был за человек.

Несмотря на одолевавшие его серьезные приступы депрессии, у Скотта, как ни у кого из известных мне людей, с сильным телом сочетался сильный дух. И это при том, что он был так слаб! Так раздражителен от природы, так неустойчив в своих настроениях, так напряжен и склонен к отчаянию. По существу, его жизнеспособность, энергия, решительность были победой над самим собой, не нарушившей его личного обаяния и магнетической притягательной силы. У него была врожденная наклонность к лени, он сам в этом признается[11]; и он был бедным человеком и боялся оставить своих близких без средств к существованию; об этом он снова и снова пишет в своих последних письмах и посланиях[11].

Он войдет в историю как англичанин, завоевавший Южный полюс и умерший с честью самой доблестной смертью, какой только может умереть человек. Он одержал много побед, но победа над полюсом никоим образом не главная из них. Главное его торжество – над своим слабым «я», сделавшее его сильным руководителем, за которым мы шли и которого любили.

В первый год пребывания в Антарктике главная партия Скотта насчитывала 15 офицеров и 9 матросов. В число офицеров входили трое исполнителей и двенадцать ученых, но такое деление было бы искусственным, потому что, например, Уилсон, ученый, выполнял не меньше повседневных обязанностей, чем остальные, а простые исполнители часто участвовали в научных исследованиях. Я постараюсь здесь вкратце охарактеризовать личные качества этих людей и выполняемую ими повседневную работу в доме. Прежде всего напомню, что не все члены экспедиции были взяты для участия в санных походах. Некоторые были выбраны не столько за физическую выносливость и другие необходимые для походов качества, сколько за научные заслуги. В санных вылазках регулярно участвовали Скотт, Уилсон, Эванс, Боуэрс, Отс (с пони), Мирз (с собаками), Аткинсон (хирург), Райт (физик), Тейлор (физикогеограф), Дебенем (геолог), Гран и я; Дэю же надлежало в наступлении на полюс вести моторные сани до предельной точки. Остаются Симпсон, метеоролог, вынужденный по характеру своей работы систематически вести наблюдения; Нельсон, к которому также относится это замечание, – в круг его научных занятий входили биология моря, температура воды, течения, приливно-отливные явления; и Понтинг, занимавшийся фотографией и достигший в этой области искусства общепризнанных успехов.

Как бы хорошо я ни писал об Уилсоне, его многочисленные друзья в Англии, люди, плававшие с ним на кораблях или жившие вместе в хижине, большинство из участвовавших вместе с ним в лыжных походах (а в походах люди выявляются как нигде), все равно не будут довольны, ибо ему невозможно воздать по заслугам. Тем, кто знал его, он не мог просто нравиться – в него нельзя было не влюбиться. Билл был, что называется, солью земли. Если бы меня спросили, какое свойство души прежде всего делает его столь нужным, столь любимым, я бы, пожалуй, ответил: его способность никогда ни минуты не думать о себе. В этом смысле необычайно выделялся и Боуэрс, о котором я скажу ниже; замечу, кстати, что без этого важнейшего качества нельзя быть хорошим исследователем Антарктики. Среди нас было много таких самоотверженных людей, и офицеров и рядовых матросов, и успех экспедиции в немалой степени объясняется тем, что ее участники безропотно подчиняли свои личные симпатии и антипатии, желания и вкусы интересам общего дела. Уилсон и Пеннелл первыми установили принцип – экспедиция сначала, все остальное потом, и мы безоговорочно его соблюдали; он не раз помогал нам преодолевать трудности, которые иначе могли бы вызвать трения.

Уилсон был разносторонним человеком. Он был правой рукой Скотта и научным руководителем экспедиции; в Англии он работал врачом в больнице св. Георга, как зоолог занимался позвоночными. Его работа о китах, пингвинах и тюленях, опубликованная в «Научном отчете об экспедиции «Дисковери»», до сих пор лучшая в этой области и с интересом читается даже неспециалистами. Во время плавания на «Терра-Нове» в Антарктику он по заданию Королевской комиссии продолжал работать над трудом о болезнях куропаток, который ему не суждено было увидеть напечатанным. Но в памяти самых близких Уилсону людей изо всей его многообразной деятельности прежде всего останутся, наверное, его акварели.

В детстве отец охотно отправлял его в каникулярные экскурсии, но с одним условием: привезти определенное количество рисунков. Я уже упоминал о набросках, которые он делал в санных вылазках или походя, между делом, на мысе Хат, в очень неподходящих условиях. Он вернулся оттуда на мыс Эванс с альбомом эскизов, пейзажей – закатов солнца за Западные горы, бликов, отражающихся от замерзшего моря или зеркальной глади припая, облаков пара, застилающих Эребус днем, южного полярного сияния ночью, – причем на каждом эскизе он обозначал цвета. Рядом с каютой Скотта он соорудил для себя письменный стол, положив на два фанерных ящика большую чертежную доску размером в один квадратный метр. За ним он часто заканчивал акварели и делал по памяти новые. Писал он по влажной бумаге, а потому был вынужден работать быстро. Будучи поклонником Рёскина, он старался воссоздать на бумаге виденное как можно ближе к реальности. Если ему не удавалось адекватно передать свои впечатления, он уничтожал рисунок, каким бы красивым тот не получился. Достоверность его передачи цвета не вызывает сомнений; эти акварели всеми своими мельчайшими деталями и тогда напоминали и будут напоминать всегда все, что мы видели вместе с ним. О точности воспроизведения им реальности убедительно свидетельствует Скотт в книге об экспедиции «Дисковери» на юг:

«Уилсон совершенно неутомим. В ясную безветренную погоду он в конце утомительного дня садится на два-три часа у входа в палатку и срисовывает каждую деталь великолепного гористого берега к западу от нас. Его этюды поражают своей точностью; я проверял пропорции с помощью угломерного инструмента и нашел, что они правильны»[6].

Кроме зарисовок земли, паковых льдов, айсбергов и Барьера, сделанных ради науки, в первую очередь – географии, Уилсон оставил серию изображений атмосферных явлений, не только точных в научном отношении, но и необыкновенно красивых. Это наброски полярных сияний, ложных солнц, ложной луны, лунного гало, радуги, светящихся облаков, искаженных рефракцией гор, и вообще всяких миражей. Глядя на изображение ложного солнца на картине Уилсона, вы можете быть уверены, что само светило, круги и столб именно такие, какие они были на самом деле, и что пропорции соблюдены точно. И если на рисунке воспроизведены перистые облака, можете не сомневаться – в тот момент над ним плыли именно перистые, а не слоистые облака; если же небо чистое, то, значит, облаков и в самом деле не было. Благодаря такой скрупулезности эти зарисовки имеют исключительное значение с научной точки зрения. По просьбе различных специалистов экспедиции Уилсон постоянно делал рисунки собранных ими образцов; особенно ценны принадлежащие ему изображения рыб и различных паразитов.

Эдвард Уилсон (Edward Adrian Wilson) 1872–1912

Рисунок Уилсона «Мыс Эванс зимой»

Не имея специальной подготовки, я не возьмусь судить о художественном уровне работ Уилсона. Но если вас интересует точность рисунка и цвета, достоверность воспроизведения мимолетных атмосферных явлений, случающихся в этой части света, то все это в них есть. Можно по-разному относиться к живописи как таковой, но бесспорно, что подобный художник имеет неоценимое значение для экспедиции, ведущей естественнонаучные и географические изыскания в малоизвестном районе Земли.

Сам Уилсон невысоко ценил свои художественные способности. Мы часто рассуждали, как изобразил бы Тернер тот или иной замечательный цветовой эффект, попади он в этот край. И когда мы уговаривали Уилсона запечатлеть какой-нибудь особенно интересный эффект, он без всяких стеснений отказывался, если считал, что ему это не под силу. Краски его чистые, кисть – точная; темы, связанные с санными походами, он освещал с убедительностью профессионала, знающего о них все, что только можно знать.

Действуя рука об руку, Скотт и Уилсон всячески старались расширить научные задачи экспедиции. Ибо Скотт, не будучи специалистом ни в одной узкой области знания, искренне благоговел перед наукой. «Наука составляет фундамент любой деятельности», – писал он. О чем бы ни заходила речь – о проблемах льда с Райтом, метеорологии с Симпсоном, геологии с Тейлором, – он проявлял не только живость и восприимчивость ума, но и глубокие познания, позволявшие ему быстро высказывать интересные соображения. Пеннелл, помню, осуждал дилетанство при решении каких бы то ни было проблем, он признавал только научный подход и руководствовался девизом: «Никаких если!» Но он безоговорочно делал исключение для Скотта, который благодаря безошибочной интуиции всегда находил правильные решения. В дневнике Скотта мы то и дело встречаем строки, свидетельствующие о его интересе к теоретической и прикладной науке. Вряд ли еще какая-либо экспедиция к высоким широтам юга или севера имела в лице своего руководителя такого ревностного поборника знаний.

Вклад Уилсона в научные результаты экспедиции более осязаем – он ведь был руководителем работ. Но никакие печатные труды не в состоянии дать полное представление о его умении координировать различные интересы столь разношерстного общества, о такте, который он проявлял в сложных ситуациях. Важнее всего, однако, то, что его суждения неизменно оказывались справедливыми, и Скотт, да и все мы, полагались на них. В краю, где ошибочное решение может повлечь за собой катастрофу или даже смерть, нет цены верному суждению, чего бы оно ни касалось: погоды, страшной своими внезапными изменениями, состояния морского льда, маршрута следования по труднопроходимой местности в санном походе, наилучшего способа форсирования трещин и всех прочих случаев, когда в противостоянии природе, порой непобедимой в этих местах, надо с наименьшим риском достичь наилучших результатов. Для этого требуется правильно оценивать обстановку и опираться, по возможности, на опыт. Уилсон мог и то, и другое, так как в опыте полярных исследований он не уступал Скотту. Я часто замечал, что после беседы с Биллом Скотт менял свое мнение. Но пусть об этом скажет сам Скотт:

«Ни один доклад не состоялся без его участия. С ним советовались при разрешении любых практических или теоретических задач, возникающих в нашем полярном мирке»[11].

И далее:

«Слов не нахожу каждый раз, как хочу говорить об Уилсоне. Мне кажется, что в самом деле я никогда не встречал такой чудной, цельной личности. Чем теснее я с ним сближаюсь, тем больше нахожу в нем чему удивляться. Каждое его качество такое солидное, надежное: можете вы себе представить, как это здесь важно? В любой, самой сложной, ситуации он безусловно проявит себя как человек дельный, разумный и практический, в высшей степени добросовестный и, конечно, самоотверженный. Прибавьте к этому знание людей и всяких дел значительней того, чем может показаться с первого взгляда: жилку мягкого юмора и тончайший такт, и вы составите себе некоторое понятие об его ценности. Он у нас, кажется, всеобщий любимец, а это много значит»[11].

В самом конце полюсного похода умирающий Скотт написал в письме жене Уилсона:

«Ничего не могу прибавить вам в утешение, кроме того, что он умер так, как жил, – храбрым, истинным мужчиной и самым стойким из друзей»[11].

В детстве Скотт был хрупким мальчиком, но развился в сильного мужчину ростом 173 сантиметра, весом 74 килограмма, с грудной клеткой объемом 98 сантиметров. Уилсон не отличался особой силой. Лишь незадолго до выхода экспедиции «Дисковери» в море он излечился от туберкулеза, но это не помешало ему отправиться со Скоттом на дальний Юг и помочь Шеклтону вернуться домой. Им двоим Шеклтон обязан жизнью. Уилсон был стройнее, пропорциональнее сложен, не знал устали в ходьбе. Его рост – 176 сантиметров, вес – 72 килограмма, объем грудной клетки – 90 сантиметров. Он служил идеальным примером в поддержку моей мысли, не раз подтвержденной, по-моему, и другими фактами: при величайшем напряжении всех физических и духовных сил человек именно благодаря силе духа, а не тела, достигает наибольших результатов. Скотт умер в 43 года, Уилсон – в 39.

Боуэрс был сложен совсем иначе. Двадцати восьми лет от роду, при росте 160 сантиметров, он имел в объеме груди 100 сантиметров (я считаю эту цифру наиважнейшим показателем физического состояния), вес – 78 килограммов. Скотту его рекомендовал сэр Клементс Маркем – он однажды обедал с капитаном Уилсоном-Баркером на борту «Уорчестера», где стажировался Боуэрс, только что вернувшийся из Индии, и разговор обратился к Антарктике. Во время этой беседы Уилсон-Баркер сказал сэру Маркему, имея в виду Боуэрса: «Вот молодой человек, который когда-нибудь возглавит одну из антарктических экспедиций».

После того как Боуэрс покинул «Уорчестер», в каких только переделках он ни бывал! Сначала плавал на торговых судах и пять раз обогнул земной шар на корабле «Лох Торридон». Затем перешел в Королевский флот, базирующийся в Индии, и командовал канонеркой на Ирравади, далее служил на корабле Королевского военного флота «Фокс» и приобрел там большой опыт, ведя, часто с открытых лодок, борьбу с афганской контрабандой оружия в Персидском заливе.

А потом он пришел к нам.

Интересно, а может, и знаменательно, что Боуэрс, переносивший холод лучше всех в нашей экспедиции, попал к нам прямо из страны, которая относится к числу самых жарких на Земле. Моих знаний недостаточно, чтобы я мог утверждать наличие в этом какой-либо причинной связи, тем более что чаще наблюдается обратное: люди, приезжающие из Индии, страдают от лондонской зимы. Поэтому я ограничусь констатацией самого факта, но позволю себе заметить, что в Англии зима влажная, а в Антарктике сухая, во всяком случае, воздух сухой. Боуэрс же относился с полным безразличием не только к холоду, но и к жаре, причем, как мы не раз убеждались, его безразличие не было показным.

По складу характера этот человек отказывался мириться с существованием непреодолимых трудностей. Если он им на самом деле и не радовался, то, во всяком случае, относился к ним с презрением и, презирая, не щадил никаких усилий для их устранения. Скотт считал, что трудности существуют для того, чтобы их преодолевать, – Боуэрс был уверен, что он и есть тот человек, которому на роду написано их преодолевать. Это чувство уверенности в себе, основанное на очень глубокой и всеобъемлющей религиозности, покоряло окружающих. И на борту судна, и на берегу он был авторитетом. «Боуэрс в порядке», – говорили о нем как о моряке, а моряк он был действительно великолепный. «Люблю ходить с Бёрди, с ним всегда знаешь, где находишься», – признался мне однажды вечером офицер, с которым мы ставили палатку. Мы только что, проблуждав некоторое время в поисках, разыскали склад, которого другой бы не нашел.

Бёрди Боуэрс принадлежал к моим ближайшим друзьям – а их у меня за всю жизнь было всего лишь двое или трое, – поэтому мне трудно нарисовать читателю его образ так, чтобы он не показался приукрашенным. Его оптимизм иногда производил впечатление вымученного, поверхностного, хотя, думаю, это было не так; иногда я почти ненавидел его за эту веселость. Тем, кто привык судить о людях по меркам фешенебельных, затянутых в корсет гостиных, Боуэрс представлялся неотесанным грубияном. «Такого и топор не возьмет», – заметил один новозеландец на танцах в Крайстчерче. От человека вроде Боуэрса в обыденной жизни мало толку; но перенесите меня на заснеженную льдину, качающуюся на гребне черной волны; на судно, терпящее бедствие; в санную партию, находящуюся на краю гибели; на место дежурного, только что опрокинувшего общий ужин на пол палатки (а это так же страшно) – и я повалюсь наземь и буду взывать к Боуэрсу, чтобы он явился и повел меня туда, где не погибнешь и не умрешь с голоду.

Генри Боуэрс (Henry Robertson Bowers) 1883–1912

Те, кого возлюбят боги, умирают молодыми. Боуэрса боги любили: они направили своего избранника по ясной, прямой, сияющей стезе жизни, изобилующей тяготами и немалыми страданиями, но избавили его от серьезных сомнений и страхов – это ли не любовь! К Боуэрсу могли бы относиться строки Браунинга:

Кто грудью шел вперед, претерпевая боль,

Не ведая сомнений никогда,

Хоть зло торжествовало в этом мире,

Кто шел от поражения к Победе,

И засыпал, чтоб пробудиться вновь…

В нем не было ни капли лукавства. Простой – все на поверхности, – прямой, бескорыстный человек. Он обладал поразительной работоспособностью и, если основные обязанности оставляли ему какой-нибудь досуг, немедленно находил себе дело – помогал в научной работе или препарировал образцы. Он, например, научился запускать шары-пилоты с самописцами и находить оторвавшиеся от них приборы. Он установил вдалеке три метеобудки и считывал показания с их приборов чаще, чем другие. Временами он приглядывал за некоторыми собаками, если это никому не вменялось в обязанность, и особенно заботился об очень сильной эскимосской лайке по кличке Красавица. Этой самой задиристой из наших недрессированных собак попадало больше других, и поделом, а живому существу в беде, будь то собака или человек, надо помогать. Будучи ростом ниже всех в партии, он тем не менее хотел получить для походов по устройству складов и к Южному полюсу самого крупного пони. И получил, но не знал, как с ним обращаться, ибо познания Боуэрса в этой области сильно уступали его любви к животным. Для начала он решил ездить верхом на своем втором пони (первый погиб на льдине). «Скоро я к нему привыкну, – сказал он в тот день, когда Виктор сбросил его в приливную трещину, и добавил менее уверенно: – Не говоря уже о том, что он привыкнет ко мне».

Подобная работа на открытом воздухе была ему больше по душе, чем деятельность в четырех стенах. Однако основные обязанности приковывали его к дому, но он и там трудился с тем же беззаветным рвением, которое не оставляло времени ни для чтения, ни для отдыха.

В Лондоне он поступил в штат экспедиции на должность судового офицера. Ему поручили грузы, и его поведение во время погрузки вызвало восхищение даже профессиональных грузчиков, особенно когда однажды утром он упал с главного трапа на чугунные плиты внизу: через полминуты он пришел в себя и весь остаток дня продолжал работать как ни в чем не бывало.

В плавании стало ясно, что неутомимость Боуэрса и его знание грузов очень пригодятся береговой партии, и к его величайшей радости было решено, что он сойдет на берег. В его ведении находились все продовольственные запасы, и для домашнего употребления и для походов, все снаряжение для санных вылазок, одежда, столярка, он же распределял грузы по саням. К слову сказать, заведующий грузами должен безошибочно помнить их размещение, так как ящики лежат снаружи, и метели быстро заносят их снегом.

По мере того как время выявляло способности Боуэрса, Скотт доверял ему одно дело за другим. Скотт был руководителем, а в интересах экспедиции, чтобы руководитель перекладывал часть своей работы на плечи тех, кто доказывал свою способность нести эту ношу. Боуэрс несомненно сэкономил Скотту много сил и времени, иначе тот не смог бы участвовать в научной работе зимовки ей на благо и не написал бы столько полезного. В эту зиму Боуэрс оказывал Скотту двоякую помощь – при разработке планов и распределении грузов на период полюсного похода (об этом я скажу ниже) и в организации быта зимовки; последний был налажен настолько безупречно, что я не могу сказать читателю, как попадала к нам провизия и составлялось меню обедов, в какой очередности партии ходили за льдом для воды или выполняли прочие работы в лагере. Они выполнялись – а как, не знаю. Знаю только, что в доме койка Боуэрса находилась над моей, и когда я ложился спать, он еще стоял на стуле, используя койку в качестве письменного стола, и, судя по количеству списков запасов и грузов, находящихся сейчас у меня, занимался их составлением. Так или иначе, работы выполнялись, а раз они выполнялись незаметно для нас – значит, дело было организовано превосходно.

Для Боуэрса не существовало трудностей. Никогда не встречал более энергичного и жизнерадостного человека. В бумагах Скотта масса упоминаний о том, какое исключительное значение он придает помощи Боуэрса. После того как он участвовал в походе по устройству складов и в зимнем путешествии, мы все были уверены, что он будет включен в полюсную партию, и так оно и оказалось. Он, как никто другой, заслуживал этого. «Я считаю его не только самым бесстрашным, но и самым выносливым из всех полярных путешественников»[11], – отозвался о нем Скотт.

Выше похвалы быть не может.

Боуэрс прочитал нам две лекции, имевшие большой успех. Первая касалась рационов питания в различных санных походах, в конце он говорил о наших рационах в походе по устройству складов и предложил разработанный им на научной основе режим питания для похода к полюсу. Приведенные Боуэрсом веские аргументы разоружили, если не склонили в его сторону ученых слушателей, которые пришли на лекцию сильно предубежденные: мол, человек, не имеющий специальной подготовки, не вправе обсуждать столь сложную материю. Вторая лекция, посвященная одежде в полярных условиях, также была плодом упорного труда. Все согласились с тем, что наша одежда и снаряжение не нуждаются в существенных изменениях (дело происходило после зимнего путешествия), хотя ни на минуту не следует забывать, что мы были одеты не в меховую, а в ветрозащитную одежду. От себя добавлю, что последняя как нельзя лучше подходит для санного похода, в котором везешь сани сам, но если это делают собачьи упряжки, то в сильный мороз мех, наверное, предпочтительнее.

Лекции читались три раза в неделю; после ужина убирали со стола, и все усаживались вокруг него. Посещение было не обязательным, матросы слушали только те выступления, которые им были интересны, например живой рассказ Мирза о его путешествии в восточную, или китайскую, пограничную область Тибета. Ее населяют «восемнадцать племен», коренные обитатели Тибета, вытесненные со своих земель современными их жителями. Мирз рассказывал главным образом о племени лоло, люди которого клялись его спутнику Бруку в дружбе, обещали помощь, а потом убили его. «Кроме одной плохонькой карты, картин у Мирза не было. Несмотря на это, одним своим чарующим рассказом он продержал нас почти два часа в напряженном состоянии. Скитальчество у Мирза в крови. Он только тогда и счастлив, когда странствует по диким местам»[11]. «Никогда не встречал столь неординарного человека, – продолжает Скотт. – Сейчас он даже собирается пойти в одиночку на мыс Хат – так ему уже надоели и те крохи цивилизации, что есть у нас».

По мнению большинства, три лекции в неделю было слишком. На следующую зиму, когда число слушателей сократилось, мы ограничились двумя лекциями, и я уверен, что это правильно. Но и среди офицеров, и среди матросов не было никого, кому надоедали бы лекции Понтинга с демонстрацией его собственных неподражаемых снимков, уводивших нас в далекие страны. Мы заглядывали на часок в Бирму, Индию, Японию, любовались цветами, деревьями, женскими лицами, составляющими такой разительный контраст с нашей обстановкой, и становились от этого добрее. Понтинг иллюстрировал и другие лекции своими фотографиями, сделанными осенью или переснятыми из книг. Но чаще лекторы были вынуждены довольствоваться схемами и планами, нанесенными на листы бумаги и приколотыми один поверх другого на чертежную доску, откуда их по мере надобности срывали.

С практической точки зрения самым интересным был тот вечер, когда Скотт изложил план путешествия к полюсу. Читатель, естественно, спросит, почему этот план не был подготовлен загодя, в предэкспедиционную зиму. Ответ однозначен: пока мы не узнали на опыте осенних походов, чем питаться, какую одежду брать, какая тягловая сила надежнее: собаки, лошади или люди, пока происшедшие изменения не выявили окончательно, какими транспортными средствами мы будем располагать в будущем походном сезоне, путешествие к полюсу представлялось лишь в виде самой общей идеи. Поэтому созданная совещательная комиссия с неподдельным интересом выслушала и обсудила 8 мая план Скотта, разработанный им в первые недели зимы после злоключений партий по устройству складов и гибели шести пони.

В такой же зимний вечер Скотт прочитал нам свою содержательную лекцию о барьерном и материковом льде, которая, вероятно, ляжет в основу всех последующих трудов по этому вопросу. По предположению Скотта, Барьер находится на плаву, занимает площадь в пять раз больше Северного моря, достигает в толщину 120 метров, хотя мы, естественно, могли сделать только самые приближенные замеры. Судя по местоположению склада, заложенного экспедицией «Дисковери», Барьер за тринадцать с половиной месяцев подвинулся по направлению к морю Росса на 547 метров. Следует признать, что одни только уклоны ледникового покрова не могли стать причиной такого движения, а значит, нельзя безоговорочно согласиться с прежней гипотезой, будто перемещение Барьера вызвано потоками льда, стекающими с внутреннего плато. По мнению Симпсона, «отложения снега на Барьере существенно увеличивают вес масс льда и заставляют их растекаться». В умной и убедительной лекции Скотта многие расплывчатые идеи о природе и протяженности материкового ледяного щита получили свое подтверждение.

Слева направо: Фрэнк Дебенем, Эпсли Черри-Гаррард, Генри Боуэрс, Эдвард Уилсон (предположительно), Томас Тейлор

Фотограф Герберт Понтинг рассказывает о Японии. Мыс Эванс

Прекрасным лектором оказался Симпсон; посвящая нас в тайны метеорологии и рассказывая о назначении своих приборов, которыми был завален весь угол комнаты, он умел затронуть актуальные темы, интересовавшие всех присутствующих. Неизменный интерес вызывали и лекции Нельсона о проблемах биологии и Тейлора – о физической географии. «Тейлор, сегодня ночью мне снилась ваша лекция. Как мог я столько прожить на свете, не зная ничего о таком занимательном предмете!» – сказал Скотт назавтра после одной такой лекции[24]. Райт о свойствах льда и радия и о происхождении материи говорил настолько специальным языком, что большинство из нас мало что поняли. Зато когда Аткинсон рассказывал о цинге, аудитория слушала с напряженным вниманием – тема волновала всех без исключения. И не зря – ведь и полугода не прошло, как эта страшная болезнь тяжело поразила одного из его слушателей. Аткинсон склонялся к теории Алмрота Райта, который считает причиной цинги кислотную интоксикацию крови, вызванную бактериями. Он пояснил суть исследования с помощью лакмусовой бумаги, которое мы проходили ежемесячно, а также перед и после санных походов. Взятая у человека кровь разбавляется раствором серной кислоты различной концентрации до полной ее нейтрализации, для чего здоровому человеку требуется от 30 до 50 единиц, больному же, в зависимости от стадии заболевания, от 50 до 90. Единственное верное средство от цинги – свежие овощи; свежее мясо при экстремальных условиях не помогает, это доказывает осада Парижа, когда у осажденных было вдоволь конины. Цинга была бичом экспедиций, у Энсона,[87] например, она унесла триста человек из пятисот, но в 1795 году были сделаны первые открытия в этой области, и Блейн предложил ввести в рацион моряков лимонный сок.

За это английских моряков на других флотах прозвали «лимонниками». По другим сведениям, употребление лимонного сока в длительных плаваниях ввел Джемс Кук.

С этого времени военный флот практически не знал цинги, и при адмирале Нельсоне она была редкостью; почему – не совсем понятно, ведь по современным данным сок лимона только помогает предупредить болезнь. Однако в торговом флоте цинга продолжала свирепствовать – с 1865 по 1875 годы в госпитале «Дредноут» было зарегистрировано 400 случаев, но после 1887 года – всего лишь 38 за десять лет. На мысе Эванс в порядке эксперимента имелся раствор соды для выщелачивания крови в случае надобности. По мнению Аткинсона, отсутствие солнечного света, холод и тяжелая работа способствуют заболеванию цингой.

Нансен считал лучшим антицинготным средством разнообразное питание. Он рассказал Скотту связанную с цингой историю, которую тот так и не понял. Речь в ней шла о группе людей, съевших несколько банок негодных консервов. Одни из них были с душком, другие – совсем испорчены. Испорченные выбросили, а те, что с душком, съели. «А им, конечно, следовало бы съесть именно испорченные», – заключил Нансен.

Позже я спросил Нансена об этой истории. По его словам, он имел в виду команду корабля «Уиндворд» из экспедиции Джэксона – Хармсуорта на Землю Франца-Иосифа в 1894–1897 годах. Команда корабля, совершавшего рейс туда и обратно, заболела цингой, а береговую партию болезнь не затронула. Джэксон сообщает: «Что же до команды «Уиндворда», то я опасаюсь, что они проявили недопустимую оплошность, используя в пищу мясные консервы не без душка, хотя явно испорченные они выбросили… Мы на берегу в основном питались свежей медвежатиной, ее предлагали в неограниченном количестве и людям с корабля. Они, однако же, предпочитали дополнять медвежатину несколько раз в неделю консервированным мясом, а некоторые были так предубеждены против нее, что и вовсе отказывались есть»[25].

Конечно, тухлую пищу вообще не следует есть, но, по мнению Нансена, образующийся на первой стадии разложения продуктов птомаин, возбудитель цинги, разрушается ферментом, появляющимся на дальнейших стадиях гниения. Следовательно, если уж есть испорченные консервы, то те, что в наихудшем состоянии.

Уилсон был уверен, что цингу способно остановить только свежее мясо; на «Дисковери» ее лечили тюлениной, и участники южного похода этой экспедиции, по мнению Скотта, избежали цинги. Но, помню, Уилсон во время нашего зимнего путешествия рассказывал, что Шеклтон, выходя из палатки, несколько раз терял сознание и вообще производил впечатление тяжело больного человека. Уилсон и сам был болен цингой и понял это раньше, чем заметили остальные, – его десны побледнели не сразу. А вот у собак, по его мнению, была не цинга, а отравление в результате питания рыбой, которая пересекла тропики в трюмах корабля. Участники санных походов, возвращаясь на борт «Дисковери», как говорил Уилсон, ошибочно приняли за симптомы цинги такие признаки, как появление пятен на теле, отечность ног, опухание суставов – это скорее были последствия усталости. Могу от себя добавить, что то же испытывали и мы, когда возвратились из зимнего путешествия.

Дебенем прочел лекцию о геологии, Уилсон – о птицах и животных, а также об основах рисования, Эванс – о картографии. Но, пожалуй, ни одна не врезалась в мою память так глубоко, как беседа Отса, которую мы назвали «Как не следует обращаться с лошадьми». Всем нам, возлагавшим большие надежды на участие пони в первой стадии полюсного похода, эта тема бесспорно была и нужна, и интересна, но еще больший интерес вызывал сам лектор: никто, конечно, не предполагал, что молчаливый Титус обладает даром красноречия, к тому же было известно, что вся эта затея с лекцией ему претит. Вообразите, однако, нашу радость, когда оказалось, что он подготовил обстоятельный доклад со множеством выписок, причем никто не видел, когда он их делал. «Мне удалось выкроить дополнительную ночь», – отпарировал он наши шуточки, и когда все отсмеялись, приступил к очень занимательному и глубокому по содержанию рассказу об особенностях физического строения и интеллекта лошадей вообще и наших пони в частности. В заключение он рассказал смешной случай, происшедший на обеде, где он, наверное, против своей воли, был в числе гостей. Одна из приглашенных, молодая женщина, опаздывала, и в конце концов решили ее больше не ждать и сели за стол. Вскоре она явилась, красная от смущения. «Извините, – сказала она, – но лошадь попалась невыносимая. Она…» «Была с норовом», – пришла ей на помощь хозяйка дома. «О нет, она была… Я слышала, как извозчик несколько раз ее так называл».

Титус Отс, на редкость веселый и милый человек, был при этом заядлым пессимистом. Во время похода по Барьеру мы, накормив и привязав лошадей на стоянке, не раз наблюдали за возвращением в лагерь собачьих упряжек. «Псы и десяти дней не протянут», – бормотал он тем самым тоном, каким многие встречают сообщения о победе английского оружия на театре военных действий. Я плохо знаю драгун и не представляю себе, что это за люди. Однако вряд ли у многих драгун такая неуклюжая тяжелая походка, какую усвоил себе наш Титус, и уж наверное они не обедают в такой рваной шляпе, что мы ее снимали с гвоздя и передавали по кругу как достопримечательность.

Его взяли в экспедицию для работы с лошадьми, и он, офицер Иннискиллингского драгунского полка, был, наверное, великолепно тренирован. Но он умел не только скакать верхом. Он знал о лошадях все или почти все, что можно знать. И очень жаль, что он не выбирал для Скотта пони в Сибири – у нас были бы совсем иные лошади. Мало ему было общих обязанностей по конюшне в целом, он еще взвалил на себя такое бремя, как уже упоминавшийся Кристофер, сущий дьявол, которого Отс готовил для южного похода. Мы еще услышим о Кристофере – временами казалось, он послан преисподней в Антарктику специально для того, чтобы приобщить ее благонравных обитателей ко всем порокам цивилизации. С самого начала обращение Отса с этим животным могло бы послужить примером для любого служителя сумасшедшего дома. Его такт, терпение и отвага, да-да, отвага, потому что Кристофер был очень опасным зверюгой, неизменно фигурируют в моих самых ярких воспоминаниях об этом доблестном джентльмене.

Тут уместно сказать, что никакие животные в мире никогда не были окружены такой заботой, таким, часто самоотверженным вниманием, как наши пони. Поскольку им надлежало участвовать в деле (я не собираюсь обсуждать это обстоятельство), то их кормили, объезжали, даже одевали слишком по-доброму, а не как обычных тягловых животных. Их никогда не били – а это им было явно непривычно. Им жилось намного лучше, чем в прежней жизни, хотя создавать им такие условия было нелегко. Мы привязались всей душой к нашим животным, но не могли не замечать их недостатков. Разум лошади очень ограничен, его заменяет главным образом память. По отсутствию интеллекта она может соперничать разве что с нашими политическими деятелями. Поэтому попадая в новую, незнакомую для нее обстановку, она плохо к ней приспосабливается. Добавьте к этому обледенелые попоны и упряжь со всеми ее шнурками, пряжками, ремешками; невероятную способность лошади жевать все что угодно, будь то ее собственный недоуздок, привязь или край попоны соседнего пони; вспомните скудость наших кормовых запасов и присущее всем лошадям стремление делать не то, что от них в данный момент требуется, – и вы поймете, что у каждого погонщика было полно поводов для огорчений. И тем не менее между погонщиками и их подопечными установились наилучшие отношения (исключая, может быть, Кристофера), что не удивительно – погонщики были моряками, а моряки, как известно, любят животных.

К северной стене нашего дома пристроили и с трех сторон огородили навес для лошадей. Помещение обложили брикетами угля, служившими топливом, метели занесли их снегом, и получилась хорошо защищенная, даже теплая конюшня. Пони помещались в стойлах, головой к дому, отделенных от него коридором; запирались стойла калитками с подвесными кормушками. Пони обычно стояли – лежать им было холодно; по мнению Отса, положение не изменили бы и подстилки, найдись им место на корабле, ибо полом конюшни служила та самая галька, на которой стоял дом. Впредь, может быть, стоит подумать для удобства лошадей о конюшне с деревянным полом. Коридор был узкий, полутемный, мы ходили по нему мимо ряда вытянутых голов, причем многие пони так и норовили тебя укусить, в конце его стояла ворваньевая печь, ее сделал Отс, несколько усовершенствовав, по образцу той, что мы с горем пополам соорудили в хижине на мысе Хат: кусочки тюленьей шкуры с ворванью кладутся на решетку, жир под действием тепла растапливается и капает вниз, на пепел, где возгорается. Огонь не только обогревал конюшню, на нем также растапливали снег, чтобы поить пони и заваривать отруби. Неудивительно, что это теплое уютное помещение влекло к себе лошадей все время, пока их в темноте, на морозе, под ветром тренировали на морском льду; они непрестанно старались освободиться от своего мучителя и, если им это удавалось, прямым ходом мчались к дому. Здесь они всячески изворачивались, чтобы не попасть в руки своего преследователя, а когда тому надоедала эта игра, спокойно входили сами в конюшню, приветствуемые ржанием и ударами копыт своих товарищей.

О тренировках я уже говорил. Теперь о зимнем рационе питания пони:

8 часов утра. Солома.

Полдень. Снег. Солома, один день с овсом, другой – со жмыхом.

5 часов вечера. Снег. Горячие заваренные отруби со жмыхом, или заваренный овес с соломой; и наконец немного сена.

Весной мы начали приучать их к твердой холодной пище, постепенно увеличивая нагрузки при подготовке к походу. Во второй половине весны они уже привыкли тащить сани с небольшими грузами.

К сожалению, я не записал, какие изменения в рацион считал бы целесообразным внести Отс, будь это возможно. Бесспорно одно: нам не следовало брать с собой тюки прессованного фуража, который теоретически считался молодой пшеницей (об этом говорилось выше), фактически же совершенно не годился как корм, зато был лишним весом. Возможно, Отс увеличил бы долю сена в рационе на зимовке, будь его у нас побольше; сено занимает слишком много места на судне, где каждый квадратный дюйм трюмового пространства на счету. Из Новой Зеландии мы вышли с такими запасами фуража: прессованной соломы – 30 тонн; сена – 5 тонн; жмыха – 5–6 тонн; отрубей – 4–5 тонн; два вида овса – черный и белый, последний более высокого качества. Хотелось бы иметь больше отрубей. Но этим не исчерпывается список того, что ели пони: Сниппетс, например, охотно лакомился ворванью и, насколько я знаю, без каких-либо последствий.

В момент выхода из Новой Зеландии у нас было девятнадцать пони, семнадцать из которых предназначались для главной партии, а двое – в помощь партии Кемпбелла при исследовании Земли Короля Эдуарда VII. Два пони сдохли еще на борту, не вынеся штормов, и в январе мы выгрузили на мыс Эванс пятнадцать пони. Шестеро погибли в походе по устройству складов, а вредная бестия Хакеншмидт заболел в наше отсутствие и стал чахнуть по причине, так и оставшейся невыясненной. В конце концов пришлось его пристрелить. Таким образом, к началу зимы из семнадцати пони, предназначавшихся главной партии, оставалось всего лишь восемь.

Я уже рассказывал, что, пока мы ходили устраивать склады, Пеннелл пытался высадить Кемпбелла с его партией на Землю Короля Эдуарда VII, но паковые льды не дали ему подойти к суше. Идя вдоль берега в поисках места для высадки, судно наткнулось в Китовой бухте на корабль Амундсена. Тогда Кемпбелл решил не высаживаться здесь и попытаться пристать к северному берегу южной части Земли Виктории, что ему в конечном счете удалось. «Терра-Нова» вернулась на мыс Эванс – сообщить о встрече с Амундсеном, и Кемпбелл, понимая, что на пересеченной местности выбранной зимовки лошади ему ни к чему, вплавь отправил лошадей к берегу: судно не могло подойти ближе чем на километр, а морской лед уплыл. Итак, на пороге зимы у нас было два пони Кемпбелла (Джию и Чайнамен), два выживших в походе по устройству складов (Нобби и Джемс Пигг), шесть пони, ожидавших нас на мысе Эванс (Снэтчер, Сниппетс, Боунз, Виктор, Майкл и Кристофер) – итого десять.

Из этой десятки Кристофер один отличался отвратительным нравом, но это был сильный конь; если бы удалось его обуздать, из него вышел бы толк. Боунз, Снэтчер, Виктор и Сниппетс тянули вполне прилично. Майкл был красивым нервным животным, но как он себя поведет, никто не знал. Чайнамен вызывал еще большие сомнения. Джию также был под вопросом – иногда казалось, что он и вовсе не сможет идти в упряжке. Оставались Нобби и Джимми Пигг, участвовавшие в походе по устройству складов. Из них двоих Нобби был сильнее. Он единственный из пони пережил катастрофу на морском льду, и не исключено, что его спасение имело решающее значение для похода к Южному полюсу. Джимми Пигг медленно приходил в себя после возвращения из Углового лагеря, жизнь его была вне опасности. Он не отличался особой выносливостью, но в походе к полюсу проявил себя исключительно хорошо. Возможно, только по чистому совпадению эти две лошади, участвовавшие в санных походах, тянули лучше остальных, но я все же склонен думать, что именно благодаря пребыванию прежде на Барьере они не испытывали чрезмерного физического и нервного напряжения.

Теперь вы понимаете, какое беспокойство причиняли нам болезни и травмы пони. Правда, травмы, и то незначительные, случались редко, так как мы старались с величайшей осторожностью выгуливать их в темноте на морском льду, далеко не гладком. Замечу, кстати, что морской лед почти всегда покрыт хотя бы тонким слоем снега, и ноги на нем не скользят. Среди ночи время от времени из конюшни сквозь стену доносился грохот и треск. Дежурный кидался туда сломя голову, Отс поспешно натягивал сапоги, Скотт в волнении шумно ворочался на своей койке. Обычно это Боунз или Чайнамен лягали перегородки стойл, может быть, чтобы согреться, но, ворвавшись в конюшню, дежурный видел перед собой лишь ряд сонных морд, жмурящихся в свете электрического фонаря, и на каждой было выражение полной невинности. А между тем лягаться, особенно же менять позу, было опасно для пони, это могло закончиться катастрофой; сколько раз мы находили несчастного пони, зажатого самым невероятным образом в стойле или даже лежащего на полу! Головы их с обеих сторон были привязаны к стойкам, попытка лечь могла закончиться трагически. Еще страшнее были болезни: одна лошадь захворала серьезно, у другой несколькими днями раньше наблюдались аналогичные симптомы, но в более легкой форме. Джимми Пигг в середине июня перенес приступ болей, но к вечеру того же дня оправился и ел нормально. Примерно через месяц, 14 июля, занемог Боунз. Лошадь явно испытывала острую боль. «Она все старалась лечь. Отс, наконец, счел за лучшее позволить ей это. Она растянулась на полу и только время от времени вздрагивала, корчилась от боли, поднимала голову, даже порывалась подняться на ноги. Никогда до того я не представлял себе, как жалка лошадь в таком положении. Она не издает ни звука. Ее страдание выражается вздрагиванием и движениями головы, которую она обращает к людям с несомненным выражением мольбы»[11]. В полночь казалось, что мы теряем Боунза, а ведь, не говоря уже о всех других соображениях, если не уберечь уцелевших пони, шансы экспедиции на успех сильно уменьшатся.

«Вскоре после полуночи мне [Скотту] донесли, что больная как будто успокоилась. В 2 часа 30 минут я опять был в конюшне и нашел заметное улучшение. Лошадь все еще лежала на боку, вытянув шею, но спазмы прекратились. Глаза глядели спокойно, уши настораживались на шум. Пока я на нее смотрел, она вдруг подняла голову и без усилия встала на ноги. Затем, точно пробудившись от злого кошмара, начала принюхиваться к сену и соседке. Через три минуты она выпила ведро воды и принялась за корм»[11]. Непосредственный повод к недомоганию выявил «небольшой ком полупереваренного, прокисшего сена, подернутый слизью и содержащий несколько маленьких ленточных глистов. Это бы еще ничего, но к этой массе пристала полоска внутренней слизистой оболочки кишки»[11].

Боунз выздоровел окончательно. Спустя два дня заболел и улегся на пол другой пони, но вскоре и он пришел в себя.

Основная причина этих болезней так и не была выявлена. Некоторые из нас видели ее в плохой вентиляции, и действительно – оба переболевших пони помещались рядом с ворваньевой печью; так это или нет – не знаю, но на всякий случай мы поставили большой вентилятор, обеспечивший приток свежего воздуха. Другие усматривали главное зло в недостатке воды – животные, мол, не в состоянии съесть столько снега, сколько они выпили бы воды. Мы заменили снег водой. Кроме того, увеличили выдачу соли. Но какова бы ни была первопричина болей, они более не повторялись, и до начала санных походов лошади не болели.

Всем лошадям выводили глистов. У всех нашли вшей. Длительное время их истребляли протиранием смесью воды с табаком. Отс, знаю, сожалел, что в начале зимы не постриг пони – тогда их шкура покрылась бы новым, более густым, волосом.

Рассказ о наших лошадях не будет полным, если я не скажу о русском конюхе, Антоне. Он был невелик ростом, но необыкновенно силен, объем его груди составлял около 100 сантиметров.

Насколько я помню, Антон и каюр Дмитрий, тоже русский, были наняты первоначально для присмотра за нашими животными только на пути из Сибири в Новую Зеландию. Но они так хорошо себя проявили и приносили такую пользу, что их с радостью зачислили в береговую партию. Боюсь, что если не оба, то, во всяком случае, Антон плохо себе представлял, что его ожидает. Когда «Терра-Нова» приблизилась к мысу Крозир и впереди выросли две гигантские вершины острова Росса и барьерный утес, сплошной стеной уходивший на востоке за линию горизонта, он решил, что это и есть Южный полюс, и обрадовался чрезвычайно. Когда же с наступлением зимы на землю опустилась тьма, этот явно неестественный порядок вещей вызвал в его суеверном уме серьезную тревогу. Перед нашим домом, там, где морской лед соединяется с сушей, находилась, как и должно быть, приливно-отливная трещина. Иногда в ней проступала вода, и, видя танцующие над морем фосфоресцирующие огоньки, Антон был уверен, что это нечистая сила. Он принес ей искупительную жертву: высыпал в море самое заветное свое богатство – несколько припрятанных сигарет. Он, естественно, все время вспоминал свой уютный дом в Сибири, одноногую женщину, на которой собирался жениться, и ужасно расстроился, узнав, что нам предстоит еще целый год провести на Юге. Тогда он спросил у Отса: «Если я в конце года уйду, капитан Скотт лишит меня наследства?» Он не знал английского и, чтобы выразить свою мысль, несколько дней спрашивал всех: «Как это называется, если отец умирает и ничего не оставляет своему сыну?» Бедный Антон!

Он долго с нетерпением ждал судна, в числе первых с вещевым мешком через плечо пересек морской лед и встретил «Терра-Нову». Антон попросился на работу, и, когда его взяли, не было человека счастливее на борту; он не покидал его ни на минуту до самой Новой Зеландии. И тем не менее, всегда веселый, всегда при деле, он оказался чрезвычайно полезным человеком в нашем маленьком коллективе.

Принято считать, что супруги живут душа в душу, если ссорятся лишь раз в неделю; так, во всяком случае, утверждает мистер Бернард Шоу. Если я скажу, что с момента выхода из Англии и до возвращения в Новую Зеландию, то есть почти три года, мы жили вообще без каких-либо трений, то рискую навлечь на себя обвинения в лицемерии или сокрытии истины. Так вот, я осмелюсь заявить во всеуслышание, что ни того, ни другого в моих словах нет, я говорю сущую правду. Ну, если уж быть абсолютно точным, то признаюсь, что однажды видел одного участника экспедиции в очень нервозном состоянии. И все. Причем, помнится, длилось оно недолго и было обоснованным; в чем было дело, я забыл. Трудно сказать, почему нам в этом повезло больше, чем другим полярным путешественникам, но несомненно, что могучим миротворческим фактором было отсутствие свободного времени – нам просто некогда было ссориться.

Перед нашим отъездом многие говорили: «Вы там друг другу опротивеете. Что вы будете делать всю долгую темную зиму?» В действительности же трудность состояла в том, что мы не успевали переделать все дела. Офицеры после ночного дежурства, трудного и длинного, считали своим долгом на следующий день доделать то, что не успели за ночь. Днем ни читать, ни отдыхать не удавалось, в лучшем случае можно было выкроить для этого часок-другой после ужина. Рабочий день не был ограничен определенными часами, и обычно все трудились от завтрака до ужина.

Все члены нашего содружества страстно желали одного – получить научные результаты. Какой-нибудь юный пессимист, заядлый циник, возможно, удивлялся: с чего это группа здоровых и вовсе не глупых людей столь единодушно старается внести в общую мировую сокровищницу естественнонаучных и географических знаний свой, пусть небольшой, вклад, не видя в ближайшем будущем перспективы его практического применения? И ученые, и неспециалисты с равным рвением стремились выполнить задачи экспедиции.

Я думаю, что нас в этой деятельности поддерживала идея. Людям, которые не верят в то, что знание само по себе ценность, я не рекомендую вести подобный образ жизни. Пока мы не покинули цивилизованный мир, нас то и дело спрашивали: «Зачем вы едете? Там есть золото?» Или: «Там есть уголь?» Коммерческий дух нашего времени не видит пользы в чистой науке; английский фабрикант не заинтересован в изысканиях, которые в течение одного года не принесут ему прибыли, горожанину они кажутся пустой тратой энергии, непроизводительным трудом – воистину эти люди привязаны к колеснице повседневности.

Пока человек не откажется от этой точки зрения, ему нечего делать на дальнем Юге. Наши магнитные и метеорологические наблюдения еще имеют прямое касательство к торговле и судоходству; что же до остальных работ, то я действительно не представляю себе, какое применение они могут найти кроме того, что пополнят общую копилку сведений, лишенных прикладного значения. Тем не менее участники экспедиции видели глубокий смысл в том, чтобы открыть новую землю и новую жизнь, достичь Южного полюса, провести сложные магнитные и метеорологические наблюдения и широкие геологические изыскания, осуществить исследования во всех других областях науки, для которых мы были оснащены. Ради этого они были готовы переносить любые лишения, некоторые пожертвовали своей жизнью во имя этих идей. Без них в нашем маленьком сообществе не смог бы восторжествовать тот высокий дух, который в нем царил.

Спокойное течение нашей жизни объяснялось главным образом терпимостью и увлеченностью членов нашего коллектива; и все же вряд ли бы нам удалось избежать трений, отравлявших существование других экспедиций, если бы не высокие нравственные качества некоторых людей, которые подавали пример своей самоотверженной напряженной работой.

При всех своих тяготах это была хорошая жизнь. Вернувшись с Барьера, мы дружно его проклинали и уверяли друг друга, что нет такой силы, которая заставила бы нас посетить его еще раз. Но сейчас мы часто вспоминаем Барьер с его чистой жизнью под открытым небом, с запахом примуса, здоровым крепким сном. Как часто нас вводят в заблуждение воспоминания – память человека удерживает лишь половину происходящего.

Мы забыли – или почти забыли, – как утрата крошек от галет вызывала обиду на целую неделю; как самые близкие друзья до того раздражали друг друга, что из опасения поссориться не разговаривали по несколько дней; как мы сердились на повара, преждевременно израсходовавшего недельный рацион; как все заболели от переедания после первых же обильных трапез; как волновались за товарища, когда он захворал в сотнях километров от дома, а пурга мела две недели подряд и не найди мы в пургу склады – все погибли бы от голода. Зато мы помним возглас «Привал!», обещавший чашку чая, а затем еще восьмикилометровый переход; чувство товарищества, охватившее всех к концу ужина после того, как мы благополучно одолели трудный участок с трещинами; маленький кусочек плам-пудинга по случаю Рождества; песни, которые мы распевали, ведя под уздцы пони по Барьеру.

Мы путешествовали во имя Науки. Три маленьких эмбриона с мыса Крозир, мешок ископаемых останков с острова Бакли и масса других материалов, менее сенсационных, но собранных по крупицам с таким же тщанием в темноту и мороз, в ветер и снег – вот была цель, к которой мы стремились; чтобы человечество узнало чуть больше и руководствовалось знаниями, а не домыслами.

Были среди нас и честолюбцы; некоторые хотели денег или славы; одни надеялись возвыситься в науке, другие – получить звонкий титул. Почему бы и нет? Но были и такие, кто деньги и славу ни в грош не ставили. Вряд ли Уилсон огорчился, узнав, что Амундсен достиг полюса на несколько дней раньше его, а если огорчился, то ненадолго. Пеннелл, получи он дворянство, умер бы со скуки. Лилли, Боуэрс, Пристли, Дебенем, Аткинсон и многие другие – тоже.

Но между классом людей, покидающих родные пределы для такой работы, и властями предержащими, которые распоряжаются на родине их материалами, нет особой приязни. Помню разговор в доме, происходивший в последнюю, плохую, зиму. Мои спутники горячо доказывали, что профессионально много потеряли от путешествия на Юг, что они отстали от текущей работы, лишились шансов выдвинуться и т. д. В этом есть доля правды. Заговорили и о публикации результатов, о том, кто как это себе представляет. «А» сказал, что не намерен публиковать свою работу, чтобы его не осмеяли в таком-то учреждении такой-то и такой-то. «Б» его поддержал – он не хочет отдавать свой научный труд в музей, где его похоронят на полках и никто никогда не увидит; «В» же заявил, что опубликует свои результаты в научных изданиях. Я думаю, у кабинетных ученых, в чьи руки могли бы попасть добытые нами с таким трудом коллекции и результаты исследований, в ту ночь горели уши.

Тогда подобные разговоры вызывали у меня некоторое раздражение. Эти люди, казалось мне, должны считать себя счастливцами уже хотя бы потому, что вообще попали на Юг; ведь тысячи других мечтают оказаться на их месте. Но теперь я многое понял. Наука – великая вещь, если ради нее предпринимаешь зимнее путешествие и не жалеешь об этом. Но, вероятно, ее величие еще больше, чем я себе представляю. Иначе как могли бы те, кто соприкоснулся с некоторыми деятелями науки, продолжать следовать по ее стезе?

Зимнее путешествие

Ах, достижимого всегда нам будет мало,

Иначе для чего же Небеса?

Р. Браунинг

1 В экспедиции Р. Скотта использовалась специальная походная кухня довольно сложного устройства, состоящая, помимо примуса, из внутреннего котла и внешнего резервуара. При приготовлении пищи, пока закипал внутренний котел, во внешнем резервуаре таял снег или лед. Таким образом достигалась экономия топлива и повышался коэффициент полезного действия походной кухни. Сходные образцы ранее использовались в экспедициях Ф. Нансена и некоторых других.

Вылазка за яйцами пингвина. Кошмарный путь на мыс Крозир. Мы на месте. Постройка дома. Проблема керосина. Гнездовье. Яйца пингвина у нас. Тяготы обратного пути. Отчет профессора

В упомянутом в списке «ламповом ящике» находились: ворваньевая лампа, спиртовая лампа, лампа со свечой для использования в палатке, ворваньевая печь, выводная труба. В последний момент лыжи с палками решили оставить. Таким образом, общий вес груза составил на троих 395 килограмм, которые предстояло тащить на себе.

Багаж не умещался на четырехметровых санях, пришлось взять двое по 3 метра и привязать одни к другим. Так было легче упаковать вещи и управлять санями, но зато почти в два раза увеличивалась трущаяся поверхность.

22 июня. День зимнего солнцестояния.[88]

Ночь, сильный мороз; небо ясное, темно-синее, почти черное; звезды – стальные точки; ледники отливают серебром. Снег поскрипывает под ногами. Слышен треск льда – значит, температура падает; в приливной трещине урчит прибывающая вода. А надо всем волна за волной, складка за складкой разворачивается занавес полярного сияния. У нас на глазах он гаснет, потом вдруг вспыхивает длинный луч с пурпурно-золотым хвостом и устремляется к зениту, изгибаясь по пути дугой бледно-зеленого и бледно-оранжевого цвета. И снова появляется занавес и вдали распадается на длинные лучи, словно прожекторы светят из-за курящегося кратера Эребуса. Они опять складываются в волшебный занавес:

На времени станке я тку

Одежды Богу моему…

Внутри хижины бурное веселье. А почему бы не веселиться, если сегодня солнце поворачивается, чтобы возвратиться к нам? Такой день бывает только раз в году.

После обеда каждому надлежало произнести речь, но Боуэрс вместо этого притащил замечательную рождественскую елку из лыжной палки и щепочек бамбука с прикрепленными к ним перышками; елку украшали свечи, сласти, консервированные фрукты и очень смешные игрушки из запасов Билла. Титус получил три подарка – губку, свисток и пугач, настоящий пугач, при нажиме на курок стрелявший, – и был очень доволен. Весь остаток вечера он приставал с вопросами: «Вам не жарко?» – «Нет, не жарко». – «Жарко, жарко!» – и губкой обтирал вам лицо. «Сделайте милость, упадите после выстрела», – попросил он меня и принялся расстреливать всех по кругу; а между выстрелами еще свистел в свисток.

Он пошел танцевать мазурку с Антоном, который мог бы затмить весь русский балет, и Антон без конца извинялся за свою неуклюжесть. Понтинг показывал диапозитивы о нашей жизни в Антарктике, многие из которых раскрасил Мирз. Появление каждого такого кадра встречалось возгласом: «Кто это его так раскрасил?» – «Мирз!» – звучал ответ – и раздавался взрыв хохота. Понтингу не давали рта раскрыть. Принесли молочный пунш, и Скотт поднял тост за восточную партию, а Клиссолд, повар, предложил выпить за доброе старое натуральное молоко. Титус выстрелил вверх и заорал: «Этот выстрел я посылаю – как это у Гомера? – в небесную лазурь, то есть к Эребусу!» Когда мы легли спать, он спросил: «Черри, вы отвечаете за свои действия?» Я сказал, что да, отвечаю, на что он громко свистнул в свисток. Последнее, что я помню, это Отс будит Мирза и спрашивает, свободно ли его сердце.

Прекрасный был праздник.

С тех пор прошло пять дней, и вот наша троица, из которой, во всяком случае, одному страшновато, стоит на льду залива Мак-Мёрдо, тяжело переводя дух и обливаясь потом. У нас двое саней, связанных цугом, на них нагромождены вещи – спальные мешки и лагерное снаряжение, провиант на шесть недель, ящик с оборудованием для хранения образцов в спирту. А еще мы везем киркомотыгу, ледорубы, страховочную веревку, большой кусок уиллесденского брезента и настил для пола. Два часа назад при виде саней Скотт не без удивления поинтересовался, указывая на шесть бачков, притороченных ко дну вторых саней: «Билл, зачем вам столько керосина?» Для такого похода у нас и впрямь невероятно тяжелый груз – 127 килограмм на человека.

Сейчас полдень, но темно – хоть глаз выколи – и совсем не жарко.

Пока мы отдыхаем, я возвращаюсь мыслями к душной затхлой конторе на Виктория-стрит, месяцев на пятнадцать назад. «Едемте с нами, – сказал мне Уилсон, а потом: – Я собираюсь отправиться зимой на мыс Крозир изучать эмбриологию императорских пингвинов, но не очень об этом распространяюсь – вдруг ничего не выйдет». Ура! Это намного заманчивее конторы на Виктория-стрит, работа в которой, по мнению врачей, вредила моему и без того плохому зрению: люди на противоположной стороне улицы виделись мне расплывчатыми движущимися пятнами. Билл поговорил со Скоттом, и тот согласился меня взять, если я готов рисковать самой жизнью. Я был готов ко всему.

После похода по устройству складов мы однажды пересекали на мысе Хат чертовски скользкий обрывистый склон, с которого, мне казалось, я в один прекрасный день непременно слечу в море, и Билл спросил, согласен ли я его сопровождать и если да, то кого взять третьим. Третья кандидатура ни у меня, ни у него не вызывала ни малейших сомнений, и в тот же вечер мы сделали Боуэрсу соответствующее предложение. Он, конечно, безумно обрадовался. И вот мы стоим в заливе Мак-Мёрдо. «Это зимнее путешествие – очень смелое предприятие, но его затеяли настоящие люди», – записал вечером Скотт в дневнике.

22 июня. День зимнего солнцестояния.

«…Боуэрс вместо этого притащил замечательную рождественскую елку из лыжной палки и щепочек бамбука с прикрепленными к ним перышками; елку украшали свечи, сласти, консервированные фрукты и очень смешные игрушки из запасов Билла».

Боуэрс, Уилсон и Черри-Гаррард перед походом

Не знаю, так ли это. Относительно Билла и Бёрди сомнений, конечно, нет, что же касается третьего, то, возможно, лучше подошел бы Лэшли. Но Билл был против участия моряков в подобных походах: «Они не умеют заботиться о себе и не станут следить за одеждой». Между тем Лэшли был незаменимый человек. Эх, если бы Скотт пошел к полюсу вчетвером и четвертым взял Лэшли![89]

Что за предприятие наш поход? Почему эмбрионы императорского пингвина так важны для науки? Зачем трем путешественникам в здравом уме понадобилось в разгар зимней ночи совершать вылазку на мыс, который прежде посещали только в светлое время года, да и то преодолевая очень большие трудности?

Я уже говорил во введении к этой книге, что в то время было известно миру об императорском пингвине, главным образом стараниями Уилсона. Именно потому, что императорский пингвин является, вероятно, самой примитивной птицей из существующих ныне на Земле, изучение его эмбриологии столь важно для науки. В эмбрионе сохраняются следы развития животного в прежние эпохи и в прежних его состояниях; в нем отражены все его прежние ипостаси. Эмбрион императорского пингвина может оказаться недостающим звеном в цепи развития от пресмыкающихся к происшедшим от них птицам.

К тому времени было найдено только одно гнездовье императорских пингвинов – на морском льду, в маленькой бухточке у края Барьера на мысе Крозир, огражденном километрами мощнейших ледяных гряд. В сентябре там обнаружили птенцов. Следовательно, вычислил Уилсон, период яйцекладки приходится на начало июля. И едва миновал день зимнего солнцестояния, знаменующий середину зимы, как мы отправились в экспедицию за птичьими яйцами, подобной которой никогда не было и не будет.

Потная одежда начала замерзать, и мы двинулись дальше. Нам видно лишь черное пятно слева: мыс Теркс-Хед. Вскоре оно исчезло, следовательно, мы миновали невидимый в темноте Ледниковый язык, сбегающий со скал. После этого мы расположились поесть.

Этот первый лагерь запомнился мне только потому, что тогда началось наше обучение работе по разбивке лагеря в условиях темноты. Если бы мы еще столкнулись со страшным морозом, который ожидал нас впереди…

Ветер заставлял спешить: скинули упряжь, все к саням, разложили подстилку, прижали ее мешками, расправили внутреннюю палатку, натянули ее на бамбуковые стойки – держи их, Черри! – сверху – наружную палатку, на ее борта – снега побольше, и быстренько внутрь с печкой, спичками и свечой…

Так мы всегда ставили палатку; мы привыкли так ее ставить за много дней и ночей, проведенных в санных походах по Барьеру весной, летом и осенью, когда солнце еще стояло высоко на небе или лишь начинало опускаться; при надобности сбрасывали рукавицы – не страшно, руки потом отогреются, времени хватит; в те дни мы гордились, что чай закипал у нас через двадцать минут после того, как мы скидывали упряжь; а на того, кто работал в рукавицах, посматривали косо, считая, что он копается.

Но сейчас так не получалось. «Придется работать помедленнее, – говорит Билл. И добавляет: – Ничего, привыкнем работать в темноте». В тот день, помнится, я еще пытался не снимать очки.

Переночевав на морском льду, мы поняли, что слишком уклонились в сторону Касла; на мыс Хат пришли только к вечеру следующего дня. Я говорю о дне и ночи, хотя они мало чем отличались друг от друга. (Позднее нам не стало хватать суток, и мы перестали обращать внимание на это деление времени, чисто условное в той ситуации.) Мы убедились, что готовить горячую пищу в таких условиях трудно, и отказались от обычных недельных дежурств. Договорились кашеварить по одному дню. Из съестных припасов у нас были только галеты, пеммикан и сливочное масло. Пили чай, иногда для разнообразия кипяток.

После мыса Хат мы сравнительно легко волочили тяжело нагруженные трехметровые сани, еще не зная, что этот первый более или менее сносный участок будет единственным на нашем пути. Для впряженного в сани путешественника сносный участок тот, где лучше скольжение. Обогнули мыс Армитедж, взяли курс на восток. Мы знали, что впереди край Барьера, что в том месте, где он встречается с морским льдом, отвесный обрыв. Поэтому нам придется искать снежные надувы поблизости.[90] Мы прямо на них и вышли – и тут же попали под струю очень сильного ветра, как всегда, дующего с холодного Барьера на более теплый морской лед. Температура воздуха – 44 °C, а я по глупости снимаю рукавицы, чтобы на веревках подтянуть сани вверх. Пальцы, мои пальцы!.. Окончательно они отошли только в палатке, за ужином, и через несколько часов на каждом появилось по два-три волдыря величиною в дюйм. Они мучительно болели в продолжение многих дней.

Ночевали примерно в полумиле от края Барьера. Температура – 49 °C. Спали скверно, утром (29 июня), продрогшие насквозь, с радостью вылезли из спальников. Впечатление такое – позднее оно подтвердится, – что хорошо только за завтраком, когда впереди, если повезет, еще целых 17 часов до того, как снова придется влезать в спальник.

Понять, какой кошмар – этот путь с мыса Эванс на мыс Крозир, сможет лишь тот, кто повторит наш маршрут; но вряд ли найдется такой глупец. Наши муки не поддаются описанию. Последующие недели были по сравнению с этими 19 днями блаженством. Условия не стали лучше, напротив, они ухудшились, но нам было все равно. Я, например, так настрадался, что смерть – не слишком мучительная, конечно, – уже не страшила. Часто говорят о смерти как о подвиге… Это заблуждение – умереть легче всего; доза морфия, прыжок в приветливую трещину – и вот он, блаженный сон. Труднее продолжать жить…

Главным злом была темнота. Я не думаю, что при дневном свете температура – 57 °C мешала бы нам, вернее, мешала бы, конечно, но меньше. Мы бы видели, в каком направлении идти, куда ставить ногу, где находятся постромки от саней, котелок, примус, провиант; мы бы видели свои следы, глубоко вдавленные в рыхлый снег, и могли бы по ним вернуться за оставленным грузом, видели бы завязки от мешков с провиантом; могли бы прочесть показания компаса, не перебирая три-четыре коробки в поисках сухой спички; могли бы взглянуть на часы – не настала ли долгожданная пора вылезать из спального мешка, – а не шарили бы в поисках их по снегу; и нам не пришлось бы тратить по пять минут на открывание входа в палатку и по пять часов каждое утро на подготовку к выходу…

Да, с того момента, как Билл кричал «Подъем!», и до того, как мы впрягались в сани, в те дни проходило не меньше четырех часов. Двое запрягали третьего, иначе ничего не получалось, так смерзался брезент. И наша одежда тоже. Даже вдвоем не всегда удавалось придать ей нужную форму.

Тому виной – пот и дыхание. Никогда бы не подумал, что через кожные поры выделяется столько отходов жизнедеятельности человеческого организма. Даже в самые холодные дни, когда, случалось, мы ставили лагерь, не прошагав и четырех часов, – надо было срочно спасать окоченевшие ноги, – мы все равно обливались потом. Он не успевал впитываться в шерстяную одежду – тогда бы кожа обсыхала – и замерзал на ней коркой, постепенно нараставшей. Едва выделившись из тела, пот превращался в лед. Переобуваясь, мы всякий раз вытряхивали из штанов массу снега и льда. С курток и рубашек наверняка высыпалось бы не меньше, но до такой степени, мы, конечно, не обнажались. Зато в спальных мешках, если за ночь удавалось согреться, тепло тела растапливало лед. Часть влаги оставалась на одежде, часть впитывалась в мех спального мешка. Вскоре и то и другое замерзало до твердости брони.

А дыхание? Днем по его милости нижняя часть лица покрывалась инеем, вязаный шлем намертво прирастал к голове. Нечего было и пытаться его снять. Только при горящем примусе можно было при желании сорвать с головы свое оледеневшее дыхание. Самое худшее, однако, ожидало в спальном мешке. Оставить в нем отверстие и дышать через него нельзя – слишком холодно. Всю ночь напролет дышишь внутри спальника, дыхание все учащается, ведь кислорода все меньше: чиркни спичкой – она ни за что не загорится!

Конечно, мы не сразу промерзли до мозга костей; понадобилось несколько дней, чтобы мороз одолел нас. Что он нам уготовил, я понял однажды утром, в полной боевой готовности вылезши из палатки. Мы уже позавтракали, в относительном тепле палатки влезли в обувь, изготовились к старту… Выйдя наружу, я поднял голову, желая осмотреться, и… не смог ее опустить. Пока я стоял – секунд пятнадцать, не больше, – моя одежда окаменела на морозе. Четыре часа я с вытянутой шеей волочил сани; с тех пор, выскочив наружу, мы спешили принять рабочую позу, прежде чем одежда успеет замерзнуть.

Тогда-то мы поняли, что темпы прежних санных походов для нас не приемлемы: следует все делать медленно, стараться не снимать меховые рукавицы, надеваемые поверх шерстяных варежек, останавливаться, как бы мы ни были заняты, при первых признаках обморожения и стараться восстановить циркуляцию крови. Лагерь мы ставили теперь вдвоем, третий – в очередь – тем временем топал ногами, бил себя по бокам, растирал лицо. Но кровообращение в ногах таким образом не восстановишь, единственное для этого средство – поставить лагерь и, еще не разуваясь, глотнуть кипятку. На ходу ноги, конечно, теряли чувствительность, колоды да и только, но как узнать, обморожены ли они? Тут на помощь приходили медицинские познания Уилсона. Он не раз выслушивал, что происходит у нас с ногами, и решал, идти ли еще час вперед или стать лагерем. Ошибись он – и нам конец! Травма у одного грозила бы всем опасностью, даже гибелью.

Двадцать девятого июня температура весь день держалась – 46 °C, иногда задувал ветерок, покусывавший лица и руки. Сани тяжелые, поверхность плохая – двигались мы медленно и трудно. На привале выяснилось, что Уилсон отморозил пятку и подошву одной ноги, а я – большие пальцы на обеих ногах.

Ночью было очень холодно, температура упала до – 54 °C. Во время завтрака 30 июня термометр показывал – 48 °C. Пуховые вкладыши из спальников мы вытащили – так они лучше просыхают. Мой меховой спальник слишком велик для меня, оттаивать его труднее, чем остальные, но зато он менее ломкий, чем у Билла.

Мы вступили в холодную бухту, лежащую между полуостровом Хат и мысом Террор. Еще со времени экспедиции «Дисковери» известно, что дующие с Барьера ветры обтекают его, направляясь в залив Мак-Мёрдо за нашей спиной и к мысу Крозир, да и вообще к морю Росса, – впереди нас. Здесь не бывает сильных ветров, сдувающих со льда снег, поэтому он не так тверд и хорошо отполирован, как в других местах; сейчас он покрыт массой мельчайших снежных кристалликов, чрезвычайно твердых, тянуть по ним в мороз сани все равно что по песку. Я уже говорил выше, что на Барьере при очень низких температурах полозья саней не в силах растопить острия кристаллов, а лишь перекатывают их. Вот по такой поверхности мы и шли в этом походе, или, и того хуже, по рыхлой, когда при каждом шаге мы проваливались чуть ли не по колено в снег.

Тридцатого июня мы попытались сдвинуть сани, по-прежнему соединенные вместе, но не тут-то было. Оставалось одно: отвязать одни сани от других и передвигаться челноком. При свете мы часто прибегали к этому способу, рискуя лишь тем, что неожиданно налетевшая пурга заметет следы. Но сейчас, в темноте, все намного сложнее. Правда, с 11 часов утра до 3-х пополудни с грехом пополам еще можно различить на снегу глубокие следы, по ним вернуться к оставленным саням и подтащить их к передним. Распрягал и впрягал нас в сани обычно Боуэрс. При таком методе передвижения мы вместо полутора километров проходили три, да и везти сани, даже одиночные, все равно было трудно. Ленч ели при температуре – 52 °C. После него тьма еще более сгустилась, и за санями назад мы всякий раз шли с открытой горящей свечкой. Странно, наверное, выглядела наша процессия: трое замерзших людей и маленький кружок света впереди. Обычно мы ориентировались по Юпитеру, и с тех пор я смотрю на него с неизменной нежностью.

Мы почти все время молчали – разговаривать было не легко; впрочем, в санных походах вообще не очень-то поговоришь. Помню, именно тогда возник спор относительно жутких морозов. Что это – нормальное состояние для Барьера? Или результат внезапного похолодания? И если да, то почему оно возникает? Спор длился около недели. Уилсон неукоснительно придерживался принципа – делать все медленно, только медленно. Время от времени слышался вопрос: «Идем дальше?»

И ответ: «Да». «Раз мы едим с аппетитом, – замечал Билл, – значит, все в порядке». Неизменно терпеливый, уравновешенный, спокойный, он, думаю, единственный на Земле был способен возглавить такой поход.

В тот день мы продвинулись вперед на 5 километров, а прошли расстояние в 16 километров. Остановились на ночлег при – 54 °C, совсем окоченевшие. В эту ночь я последний раз лежал (чуть не написал «спал») в оленьем спальнике без пухового вкладыша (они были у всех). Ночь я провел ужасно – меня по несколько минут била дрожь. Я никак не мог с ней совладать, тело мое содрогалось так, что, казалось, спина не выдержит нагрузки и переломится. Говорят, «зубы стучат от холода»… Что там зубы! Все тело изгибается в конвульсиях – вот это холод! Я могу сравнить это состояние только с ущемлением челюсти, которое мне однажды пришлось с ужасом наблюдать. У меня был отморожен большой палец на ноге, но не помню, давно ли это случилось. Уилсон в своем маленьком мешке чувствовал себя вполне уютно. Боуэрс храпел вовсю. В ту ночь минимальный термометр под санями показал – 56°, на санях – 59 °C. Это составляет 107° мороза.[91]

Первого июля мы также двигались челноком. Идти стало еще труднее. Выхода никакого – мы были вынуждены тащить каждые сани отдельно. С тех пор всякий раз, как мы по своим следам возвращались за санями, Уилсон и я – Боуэрс в меньшей степени – становились жертвами странного оптического обмана. Я уже упоминал, что мы находили путь при свете свечи и старались ступать в старые следы. И вдруг усталый мозг начинал воспринимать их не как углубления, а как выпуклости. Стараясь наступить на бугорки, с трудом, преодолевая боль, мы задирали ноги. Опомнившись – вот глупцы! – какое-то время мы заставляли себя шагать по мнимым кочкам обычным шагом, но недолго. Через несколько дней мы поняли, что придется примириться с этой нелепостью. Но это выматывало последние силы.

Все эти дни мучительно болели волдыри на пальцах. Еще до обморожения, когда руки просто мерзли самым обычным образом, влага под тонкой оболочкой волдырей на всей поверхности пальцев превратилась в лед. Возиться с печкой или мешочками с провизией было сущей пыткой; накачивать примус – и того хуже; но однажды после ужина я вскрыл шесть-семь волдырей и испытал огромное облегчение. После этого я каждый вечер обрабатывал подобным образом созревшие образования, иногда с трудом удерживаясь от стонов, пока они постепенно не исчезли.

Да, в эти дни и ночи не было такого часа, когда бы мне не хотелось стонать, но взамен я твердил придуманную мной присказку. Особенно, помню, она выручала меня в конце дневного перехода; ноги мои окоченели, сердце бьется замедленно, силы на исходе, все тело застыло от холода, а я беру лопату и иду копать снег на борта палатки, в которой дежурный пытается разжечь примус. «Сам взвалил себе на шею, так давай теперь терпи, сам взвалил себе на шею…» – повторяю я и приободряюсь. Незаметно для себя я принимаюсь твердить: «Терпи, терпи, терпи, терпи, – и завершающим аккордом: – сам взвалил себе на шею!» В летнем санном походе одна из радостей в том, что силой воображения можно в течение многих недель переноситься за тысячи километров от места, где находишься. Отс, например, любил в мечтах грузить съестные припасы на свою яхту (и собирался попробовать маринованную селедочку). Мне же виделась маленькая вращающаяся полка моего собственного изобретения, но не с книгами, как полагается, а с пеммиканом, шоколадом, сахаром, галетами, какао, тут же рядом – кипящий котел Нансена наготове, и я, придя домой, могу немедленно утолить голод. Иные переносились мысленно в театры, рестораны, охотились на диких гусей, гуляли с хорошенькой девушкой или девушками… Но нам все это было заказано. Мы не могли ни на минуту отвлечься от своего окружения, подумать о чем-нибудь постороннем. У нас не было передышек. Я пришел к выводу, что мне лучше не думать ни о прошлом, ни о будущем, жить только сиюминутной работой; сосредоточиваться лишь на одной мысли: как сделать ее получше. Стоит только представить себе что-нибудь…

Первого июля ко всем нашим мукам добавился встречный ветерок, совсем не сильный. Но при – 54 °C даже легчайшие порывы ветра обжигают и вызывают немедленное обморожение открытых частей тела. Мы вооружились предусмотрительно запасенными лоскутами непродуваемой ткани на меховой подкладке и сделали из них нашлепки для носа, закрепляемые под шерстяным шлемом. Они оказались очень удобными, тем более что под ними происходит конденсация выдыхаемого воздуха, нижняя часть лица быстро покрывается плотной ледяной коркой, которая сама по себе также является своеобразной защитой. Для нашего похода это было нормальное состояние, вовсе не причинявшее неудобств, так как от соприкосновения со льдом кожу защищала борода. Мне эта ледяная маска нравилась, пока не приходилось снимать шлем, чтобы поесть горячего. За 8 часов мы прошли всего-навсего 3,5 километра.

Этой ночью сила ветра достигала 3 баллов, температура воздуха – 54 °C, мела поземка – погода была, одним словом, плохая, но, на наше счастье, к утреннему старту 2 июля ветер стих до легкого. Температура поднялась до – 51 °C, весь день удерживалась на этом уровне и только вечером снова опустилась. В 4 часа пополудни мы заметили полосу тумана слева над полуостровом, тут же наши замерзшие рукавицы начали оттаивать, а контуры земли, проступающие под светом звезд, утратили четкость. Мы проделали, как обычно челноком, 4 километра, лагерь поставили в 8 часов вечера при температуре – 54 °C. Переход выдался очень тяжелый, ноги у меня окоченели еще до ленча и так до вечера и не отошли. После ужина я вскрыл шесть или семь волдырей, и мне сразу полегчало.

Смешно слышать, как некоторые говорят: «Ах, у нас в Канаде было минус пятьдесят,[92] и ничего, вполне терпимо», или: «В Сибири я застал шестидесятиградусные морозы». А потом из разговора выясняется, что у них была добротная сухая одежда, спали они крепким сном в сухой теплой постели, на воздух выходили на несколько минут из натопленного дома или поезда. Мороз для них можно сравнить разве что с тем, который ощущаешь, поедая ванильное мороженое с горячим шоколадным кремом после прекрасного обеда у Клэриджа. Мы же в нашем походе считали – 50° счастьем, к сожалению, редко выпадающим на нашу долю.

В тот вечер мы впервые отказались от свечи, в надежде, что ее заменит луна. Вышли намеренно задолго до ее появления на небосклоне, но, как увидим, пользы от нее было мало. Хотя однажды она спасла нас от верной гибели.

Случилось это несколько позже, когда мы находились в зоне трещин. Где-то слева от нас возвышалась невидимая гора Террор, а справа тянулся вал сжатия, выдавленный Барьером. Мы заблудились в темноте и знали одно – что спускаемся вниз по склону, сани чуть ли не бьют нас по пяткам. Весь день было темно, луну затянули облака, мы ее не видели со вчерашнего дня. И вдруг на небе возник маленький просвет, и луна осветила в трех шагах от нас огромную трещину, затянутую сверкающей пленкой льда не толще стекла. Еще секунда – мы бы на него ступили, и сани непременно повлекли бы нас вниз. Вот тут мы и уверовали в успех нашего предприятия: Бог не может быть столь жестоким и спасти нас лишь для того, чтобы продлить наши муки.

Но пока что трещины нам не страшны: мы еще не достигли того протяженного участка, где Барьер, движущийся под тяжестью многих сотен километров лежащего за ним льда, наталкивается на склоны Террора, также могучей горы высотою 3 тысячи км. Мы брели по лодыжку в рыхлом снегу, покрывающем этот безветренный район. Снег казался бездонным и был не теплее воздуха, так что чем дольше мы шли, тем холоднее становилось ногам, да и всему телу. Обычно в санном походе спустя четверть часа после старта начинаешь согреваться – здесь как раз наоборот. Я и сейчас часто непроизвольно постукиваю носком правой ноги о пятку левой: эту привычку я вывез из зимнего похода, так мы согревались на всех остановках. Впрочем, нет. Не на всех. Был один случай, когда мы просто улеглись на спину и уставились в небо, на котором сверкало восхитительнейшее из всех виденных нами сияний. Так, во всяком случае, утверждали мои спутники, я же по близорукости ничего не видел, а очки надеть не мог на таком морозе. Мы шли на восток; полярные сияния разворачивались перед нами во всем своем блеске впервые – предыдущим экспедициям, зимовавшим в заливе Мак-Мёрдо, это прекрасное зрелище отчасти заслонял вулкан Эребус. И вот мы лежим на спине, а небо почти целиком закрыто дрожащими сдвигающимися завесами, лимонно-желтыми, зелеными, оранжевыми, которые с быстротой вихря проносятся над нами.

Ночью минимальная температура – 54 °C, 3 июля она колеблется между – 47° и – 50 °C. Мы продвинулись всего лишь на 4 километра, и я про себя решил, что у нас нет ни малейших шансов дойти до пингвинов. Билл в эти ночи несомненно чувствовал себя очень плохо, но это мои собственные умозаключения, сам он никогда не жаловался. Мы знали, что по ночам спим, ведь каждый слышал храп соседей, и всех посещали приятные сновидения и жуткие кошмары. Но мы не чувствовали себя выспавшимися, стоило на ходу чуть задержаться – и глаза сами собой закрывались.

Наши спальные мешки – одно горе; чтобы растопить в них ночью ложе для сна, нужно потратить уйму времени. Билл кладет свой мешок посередине, Боуэрс – справа от него, я – слева. Билл неизменно настаивает на том, чтобы я первым влез в мешок, раньше него. Это большая жертва с его стороны – после горячего ужина мы быстро остываем. Затем следуют семь часов дрожания от холода, а утром, выдираясь из мешка, каждый первым делом затыкает разным тряпьем его входное отверстие – чтобы оно не успело на морозе сжаться. Получается нечто вроде пробки, после ее удаления остается дыра, в которую вечером приходится влезать.

Не так-то просто влезть в нее – приходится складываться самым странным образом, завязываться какими-то узлами, от чего потом возникают судороги. Выжидаешь, массируешь болезненное место, но стоит пошевелиться – и судорога тут как тут. Донимают нас и желудочные спазмы, особенно Боуэрса. После ужина мы не сразу тушим примус – только огонь нас и спасает, – и часто нужно спешно выхватывать его из рук товарища, корчащегося от очередного спазма. Ужасно было наблюдать приступы болей у Боуэрса – ему несомненно приходилось хуже, чем мне и Биллу. Я же страдал изжогами, особенно ночью, в мешке; возможно, потому, что мы злоупотребляли жирами. По глупости я долго это скрывал. А когда поделился с Биллом, он быстро помог мне лекарствами.

Так называемым утром свечу всегда зажигает Бёрди – это акт подлинного героизма. Спички влажные, что видно невооруженным глазом. Сырость выступает на них и в относительном тепле палатки, после мороза снаружи, и в наших карманах. Пока спичка загорится, перепробуешь четыре-пять коробок. А температура на их металлической поверхности – под – 56 °C. От малейшего прикосновения к металлу на голой руке остается след. Правда, если не снимать варежки, то ничего не ощущаешь, тем более что кончики пальцев сильно загрубели. Зажигать утром свет было чертовски холодно, но особенно неприятно еще и потому, что прежде всего следовало удостовериться, наступила ли для этого пора. Билл настаивал на том, что мы должны проводить в мешках не меньше семи часов в сутки.

В условиях цивилизации о человеке судят по его словам, ведь у него есть много способов скрыть свою истинную сущность от окружающих, впрочем, им и некогда особенно в нее вникать. На Юге все иначе. Мои спутники совершили зимний поход и выжили; позднее они совершили поход к Полюсу и погибли. Это были не люди, а золото, чистое, сверкающее, без каких-либо примесей. Словами не выразить, какие это были прекрасные товарищи.

И тогда, и после, в суровые беспросветные дни, из числа худших, выпадавших когда-либо на долю людей, с их уст ни разу не сорвалось ни одного раздраженного или сердитого слова. Позднее, когда мы были уверены, насколько вообще может быть уверен человек, что умрем, они сохраняли обычную веселость; и, насколько я могу судить, их песни и шутки не были вымученными. И они никогда не суетились, только старались действовать побыстрее, насколько это позволяли крайние ситуации, в которых мы находились. Как ужасно, что такие люди гибнут в первую очередь, а менее достойные продолжают жить!

Некоторые пишут о полярных экспедициях так, как если бы это были чуть ли не увеселительные прогулки. Мне кажется, они рассчитывают на читателя, который скажет: «Замечательный парень! Мы знаем, что ему пришлось пережить, а он не жалуется ни на какие лишения и трудности». Иные авторы впадают в противоположную крайность. Не понимаю, какая им польза от того, что они пугают непосвященную публику температурой – 28 °C, называя ее морозом в 50°. Я не хочу подражать ни первым, ни вторым. Не стану отрицать, что наш зимний поход был ужасным путешествием, и выдержать его помогли исключительные душевные качества обоих моих спутников, ныне покойных, только благодаря им я вспоминаю этот поход даже не без удовольствия. В то же время мне не хочется говорить о нем хуже, чем он того заслуживает. Поэтому читателю нечего опасаться, что я склонен к преувеличениям.

В ночь на 4 июля температура упала до – 54 °C, но утром мы проснулись (сомнений нет, в это утро мы действительно проснулись) с чувством большого облегчения. Температура всего лишь – 33 °C, скорость ветра – километров двадцать пять в час, тихо падает снег. Такая погода стояла всего лишь несколько часов, и мы понимали, что за пределами нашей безветренной зоны завывает настоящая пурга, но за это время мы успели выспаться и отдохнуть, полностью оттаяли наши мешки, мы насладились их влажным теплом. Для меня, во всяком случае, эта своеобразная пурга явилась даром свыше, хотя у нас не было сомнений, что, когда она закончится и мороз вступит в свои права, наше снаряжение станет еще хуже, чем было. Что делать – выходить было совершенно невозможно. В течение дня температура понизилась до – 42°, а ночью до – 48 °C.

Назавтра, 5 июля, идти было очень трудно из-за выпавшего свежего снега. Мы, как всегда, прибегали к челночному методу, выжали из себя восемь часов работы, но продвинулись всего лишь на 2,5 километра. Температура колебалась между – 48° и – 52 °C; какое-то время дул довольно сильный ветер, сковывавший нас по рукам и ногам. Вокруг месяца большой круг гало с вертикальным столбом и ложными лунами. Мы надеялись, что взбираемся на длинный заснеженный выступ в начале Террора. В эту ночь температура была – 59°, за завтраком – 57°, в полдень около – 60,5 °C. Этот день запомнился мне – именно тогда я понял, сколь неразумно стремиться к рекордам. В 5.51 пополудни, после ленча, выставленный Боуэрсом термометр показал – 60,8 °C, то есть 109,5° мороза – вполне достаточно для того, кто идет среди кромешной тьмы, в обледенелой упряжи и одежде. Минимальная температура, замеренная в весеннем походе экспедиции «Дисковери», составляла – 55,4 °C,[93] а в те времена наибольшим сроком для санной вылазки, к тому же при дневном свете, считались две недели. У нас же шел десятый день после выхода из дому, а весь поход был рассчитан на шесть недель.

К счастью, нет ветра. Открытая наша свечечка не гаснет, пока мы тащимся по старым следам за вторыми санями, но стоит хотя бы на долю секунды коснуться обнаженным пальцем какой-нибудь металлической детали, и все! Он уже обморожен! Трудно застегивать пряжки на ремнях, стягивающих груз на санях; еще труднее возиться с котлом, кружками, ложками, примусом, бачком для керосина. Просто не могу понять, как Боуэрс управляется с метеорологическими приборами, но журнал у него в безупречном порядке. А ведь на него и дохнуть нельзя – он тут же покрывается льдом, на котором карандаш не оставляет следа. Веревки всегда причиняют большие неприятности, а в такой мороз с ними просто беда. Мучительно утром пристегивать упряжь к саням, в конце перехода – отстегивать, мучительно привязывать к багажу спальные мешки, закреплять походную кухню поверх ящика с инструментами, но что это по сравнению с маленькими завязками, превратившимися сейчас в жгутики льда! Самые ненавистные – у мешка с недельным запасом провианта и те, что потоньше, – у вкладывающихся внутрь него мешков с пеммиканом, маслом и чаем. И все же злейший наш враг – тесемки от входа в палатку; больше всего они походят на проволоку, а закручивать их надо особенно тщательно. Если в течение семичасового пребывания в мешке возникает потребность выйти, приходится развязывать тесемки, твердые, как шило, а затем протаивать себе обратный путь в спальник, успевший приобрести твердость доски. Имеющийся у нас парафин предназначается для низких температур, он стал лишь менее прозрачен. А вот отделить кусок масла от общего бруска – дело нелегкое.

Температура ночью – 59,9 °C, и я не буду притворяться, что не понимаю Данте, поместившего круги ада, где грешники мучимы холодом, ниже тех кругов, где они горят в огне. Все же иногда мы спим и всегда строго выдерживаем семь часов в спальнике. Билл снова и снова спрашивает, не повернуть ли нам обратно, и мы дружно отказываемся. Между тем для меня нет на свете ничего желаннее. Я уверен, что мечта о мысе Крозир – чистое безумство. 4 июля все так же челноком, выкладываясь до предела, мы продвигаемся опять на 2,5 километра. Находились досыта – а от мыса Эванс до мыса Крозир 107 километров!

За свою короткую жизнь я не раз убеждался, как сильны все люди, пренебрегающие общепризнанными истинами, – они достигают невозможного. Мы никогда не высказывали вслух своих потаенных мыслей. Говорили о чем угодно: о каменном веке, который наступит для нас, когда мы построим себе на склоне горы Террор теплую хижину из камней; о топливе для печи – пингвиньем жире; яйцах императорских пингвинов, которые заспиртуем в сухом тепле хижинки… Умалчивали лишь о том, что мы, люди неглупые, отлично понимали: не добраться нам до этих самых пингвинов и идти дальше – безрассудство. И все же со спокойным упорством, в полном согласии друг с другом, чуть ли не с кротостью, эти два человека продолжали двигаться дальше вперед. Я же лишь следовал за ними.

Организму человека полезно работать, принимать пищу и спать в установленное время, но в санных походах эту аксиому очень часто забывают. Вот и теперь выяснилось, что восьмичасовой переход и семичасовой сон просто не укладываются в пределы суток, так как при наших условиях самый обычный лагерный быт поглощает больше девяти часов. Мы решили отказаться от воображаемой границы между ночью и днем и в пятницу 7 июля стартовали уже в полдень. Температура – 56 °C, стоит густой белый туман. У нас лишь самое общее представление о том, где мы находимся. В 10 часов вечера останавливаемся на ночлег, продвинувшись за день на 2,7 километра. Но о радость! Сердце не выскакивает из груди, пульс приближается к нормальному; легче ставить лагерь, руки вновь обрели чувствительность, ноги не цепенеют от мороза. Бёрди вытаскивает термометр: всего лишь – 48 °C. Я, помнится, говорю: «Сказать кому-нибудь, что 87° мороза могут восприниматься как величайшее облегчение, так ведь не поверят». Может, и в самом деле не поверят, но тем не менее это так. Вечером я записал в дневнике: «Есть все же что-то неодолимо привлекательное в том, чтобы делать нечто, чего раньше не делал никто». Как видите, я уже был настроен на более оптимистичный лад.

Сердце у нас работало замечательно. Но к концу ежедневного перехода ему уже было невмоготу перекачивать кровь к нашим конечностям. Редко случались дни, когда Уилсон и я не обмораживались. На стоянках я замечал, что сердцебиение сравнительно медленное и слабое. Против этого лишь одно средство – горячий напиток: чай во время ленча, кипяток на ужин. Уже первые глотки делают чудо: ощущение такое, говорил Уилсон, будто прикладываешь грелку к сердцу. Его удары становятся сильнее, быстрее, по телу вверх и вниз разливаются потоки тепла. Затем снимаешь обувь – гамаши (укороченные наполовину и обернутые вокруг низа штанины), финнеско, сеннеграс, меховые носки и две пары шерстяных. Растираешь икры ног и уговариваешь себя, что тебе хорошо: отморожения болят лишь после того, как оттают. Позднее на них вскакивают волдыри, а еще позднее появляются участки омертвевшей кожи.

Билла одолевала тревога. Скотт дважды ходил с ним зимой на прогулку и все отговаривал от зимнего похода, но в конце концов дал свое согласие при условии, что Уилсон приведет нас обратно целыми и невредимыми: мы ведь должны были идти на юг. Билл относился к Скотту с величайшим уважением, и впоследствии, когда мы, находясь на краю гибели, собирались вернуться домой через Барьер, более всего беспокоился о том, как бы не оставить на мысе Крозир что-нибудь из снаряжения, даже из того научного инвентаря, который нам уже не был нужен, а на мысе Эванс имелся в избытке. «Скотт никогда не простит мне, если я брошу здесь вещи», – говорил он. Прекрасное правило для санных походов. Партия, которая его не соблюдает или оставляет часть грузов для последующей доставки, редко достигнет успеха. Но и возводить это правило в непререкаемый закон тоже не следует.

И вот теперь Билл чувствовал ответственность за нашу судьбу. Он не раз говорил извиняющимся тоном, что никак не ожидал таких невероятных трудностей. По его мнению, раз он пригласил нас участвовать в походе, то в какой-то мере повинен во всех наших невзгодах. Руководитель, так относящийся к своим подчиненным, может добиться многого, если они люди достойные; если же их душевные качества оставляют желать лучшего, они попытаются использовать его мягкость в своих интересах.

Ночью 7 июля температура – 51 °C.

Восьмого июля появились первые признаки того, что рыхлый порошкообразный снег, наподобие крахмала, вскоре кончится. Тащить сани было по-прежнему безумно тяжело, но иногда финнеско, прежде чем погрузиться в снег, пробивали тонкую корку – значит, здесь бывают ветры. Иногда нога ступала под мягким снегом на твердый скользкий участок. Мы шли в тумане, и он двигался вместе с нами, высоко вверху сияла луна. Править было не легче, чем волочить сани за собой. Четыре часа напряженнейшей работы дали за утро всего лишь 2 километра, три часа во второй половине дня – полтора километра. Температура – 49 °C с ветром – ужасно!

Утром следующего дня начал падать снег, лег густой туман; пробудившись, мы вообще ничего не увидели вокруг. После обычных четырех часов ходьбы решили, что двигаться дальше челночным способом невозможно: в таком тумане не отыскать след ко вторым саням. К великой нашей радости, убедились, что можем везти сдвоенные сани, по-моему, прежде всего благодаря повышению температуры до – 38 °C.

Вот уже четвертый день кроме тьмы нас окружает еще и туман – верный признак того, что земля близко. Это должен быть мыс Террор, туман же образуется благодаря теплому влажному воздуху, поступающему с моря через трещины во льду: предполагается, что здесь Барьер находится на плаву.

Я бы с удовольствием пригласил вас в спокойный вечер выйти к краю Великого Ледяного Барьера, взглянуть на солнце, которое садится посреди ночи, и полюбоваться осенними красками острова Росса. После трудного походного дня, перед тем как лечь спать, приятно окинуть взором окрестности. Вы довольны жизнью, живот ваш набит вкусным жирным пеммиканом, из палатки доносится уютный запах табака, а впереди ждет мягкий мех спального мешка и крепкий сон. А перед вами на снегу все оттенки цветов, созданные Господом Богом. На западе – Эребус, ветер еле колышет облако дыма над ним; на востоке – пониже, более правильной формы, – гора Террор. Какая мирная, величественная картина!

Вы могли бы любоваться ею четыре месяца назад, если бы находились в то время на Барьере. В самом низу, далеко вправо, то есть на востоке, виднеется темная громада скалы, выступающая из колоссальных снежных заносов. Это Нолл, а прямо под ним выдаются утесы мыса Крозир. Нолл кажется совсем маленьким, утесы же почти не видны, хотя эти столбы, круто обрывающиеся в море, достигают в высоту 240 метров.

На мысе Крозир край Барьера, на протяжении 600 километров представляющий собой ледяной монолит толщиной до 60 метров,[94] стыкуется с землей. Барьер надвигается на сушу со скоростью немногим меньше 1,5 километра в год. Попытайтесь представить себе, какой хаос он образует в этом месте. По сравнению со здешними ледяными валами сжатия, возникшими от его движения, морские волны кажутся ровной пашней. Наиболее крупные гряды находятся на самом мысе Крозир, но они продолжаются параллельными земле рядами на южных склонах горы Террор. Нагромождения камня и льда на мысе Крозир переходят в трещины, обнаруженные нами в районе Углового лагеря, километров на шестьдесят дальше в глубине Барьера, и ледяные мосты, которые нам приходилось пересекать.

В дни экспедиции «Дисковери» такая гряда, натолкнувшись на мыс Крозир, образовывала небольшую бухточку, и в ней на морском льду путешественники нашли первое и тогда единственное известное гнездовье императорских пингвинов. Досюда не доходили метели, выдувавшие снег с моря Росса, а открытая вода или разводья находились поблизости. Так что пингвинам было где класть яйца и где находить пропитание. Таким образом, чтобы попасть в бухту к императорским пингвинам, надо было отыскать дорогу по ледяной гряде к Ноллу, а уже там форсировать самое гряду. И все это в полной темноте.

Мыс Террор, к которому мы приближались в тумане, лежит километрах в тридцати от Нолла и заканчивается длинным снежным языком, уходящим в глубь Барьера. К бухте в дни «Дисковери» ходили неоднократно при дневном освещении, и Уилсон знал, что к ней можно пробраться по узкой полосе льда, свободной от трещин, вьющейся между горой и параллельными ей ледяными грядами. Но одно дело идти по такому коридору днем и совсем другое – ночью, особенно когда нет стен, по которым можно ориентироваться, – только трещины кругом. Но так или иначе, мыс Террор должен быть где-то поблизости, и вот уже смутно вырисовывается перед нами полоса снега, не Барьер и не гора, через которую пролегает наш единственный путь вперед.

Сейчас, когда во тьме наши глаза более или менее бесполезны, мы начинаем понимать, какую важную помощь могут оказывать ноги и уши. Ходить в финнеско все равно что ходить в перчатках: подошвы ног ощущают все так чутко, как если бы они были босы. Мы чувствуем малейшее изменение поверхности, каждую корку льда, сквозь которую проваливается нога, каждое твердое место под пластом рыхлого снега. Вскоре мы начинаем все больше полагаться на звуки шагов – из них мы узнаем, что под ногами – трещина или прочный грунт. С этого момента почти все время идем между трещинами. Я проклинал эти щели и при ярком дневном свете, когда при известном старании их можно избежать, а если это не удается и ты все же проваливаешься, то, во всяком случае, можешь разглядеть стенки трещины, проследить их направление, решить, как лучше выбраться наверх; и когда твои спутники видят, как остановить сани, к которым ты прикреплен постромками; как их удержать от падения; и какие меры следует принять, чтобы вызволить тебя из пропасти, где ты болтаешься метрах в пяти от поверхности. Да и наша одежда тогда еще походила на одежду. Но даже в идеальных условиях, при хорошем освещении, в теплую безветренную погоду, нет ничего хуже трещины и для того, кто тянет сани по ровному однообразному снежному пространству, каждый миг опасаясь провалиться в бездонную пропасть, и для спасателя, хватающегося за веревку и сани, чтобы помочь исчезнувшему на его глазах товарищу. Мне и сейчас иногда снятся кошмары о днях на леднике Бирдмора и в других местах, когда люди по несколько раз за час падали в трещины и повисали на всю длину постромок и веревок. Однажды на леднике Бирдмора из двоих моих товарищей по упряжке один упал вниз головой, а второй за 25 минут проваливался восемь раз, хорошо еще, что постромки его удерживали. «А выдержат ли в случае чего мои?» – думаешь всякий раз. И все же эти дни кажутся воскресным пикником по сравнению с тем, как мы вслепую разыскивали императорских пингвинов среди трещин на мысе Крозир.

Сильно мешала наша одежда. Будь на нас свинцовая броня, мы бы и то лучше владели руками, легче поворачивали голову и шею. Если бы наши ноги так же обросли льдом, стоять бы нам на том месте по сей день, не в силах сделать ни шагу; к счастью, штанины еще сохраняли кое-какую гибкость. Влезть в сбрую из фитильного ремня тоже было задачкой не из легких. В самом начале похода мы убедились, что всякий раз надевать и снимать ее трудно, и несколько опрометчиво решили перекусить прямо в ней. В палатке сбруя оттаяла, а затем смерзлась намертво до крепости дерева. Да и вся наша одежда стала как из фанеры и торчала на теле самыми невообразимыми складками и углами. Натянуть одно такое «фанерное» одеяние поверх другого можно было лишь совместными усилиями всех участников похода, и эту процедуру приходилось повторять по два раза на день для каждого. Один Бог знает, сколько времени она занимала, но уж не меньше пяти минут на одного человека.

Итак, мы приближались в тумане к горе Террор, несколько раз, как нам казалось, мы поднимались и спускались. То и дело ощущали под ногами твердый скользкий снег. То и дело ноги проваливались сквозь верхнюю корку льда на снегу. И вдруг, совершенно неожиданно, перед нами выросло нечто гигантское, расплывчатое, неопределенных очертаний. Помню, я подумал, что вот в таких местах должны водиться привидения. Мы отцепили гужи от саней, и, связавшись, начали подниматься на этот ледяной кряж. Луна выхватывала из тумана нависший над нами зазубренный грозный карниз. Продолжая подниматься, мы поняли, что находимся на валу. Мы остановились, посмотрели друг на друга, и вдруг «дзинь!» – раздалось прямо у нас под ногами. И снова звон, треск и скрип – это ожил и раскалывался, словно стекло, лед. Он разрывался на трещины, и некоторые разбегались на сотни метров.

Неопытный автор излагает свои впечатления вполне искренне, однако без должного объяснения. На самом деле под весом людей проваливается не сам лед, а снежные мосты, вместе с которыми в трещину рушились с соответствующими звуковыми эффектами и обломки этих мостов, и сосульки, сохранившиеся с лета. В условиях напряженного состояния, да еще зимней ночью при ограниченной видимости это и создает эффект восприятия, описанный Э. Черри-Гаррардом.

Мы сначала были потрясены, но потом свыклись. Вообще с первого до последнего дня этого похода мы получали в избытке свежие впечатления и ничуть не страдали от однообразия, неизбежного в длительных летних походах на санях по Барьеру. Единственное, что повторялось из ночи в ночь, так это приступы дрожи от холода, продолжительные и следовавшие при этих температурах один за другим почти без перерыва все то время, что мы проводили в наших ужасных спальниках. Позднее мы даже обмораживались, лежа в них. А уж хуже этого ничего не придумаешь!

Луна скрылась, на ее месте светлое пятно; но и его достаточно, чтобы сквозь туман разглядеть край другого хребта впереди и еще один – слева. Мы были в полной растерянности. Лед продолжал с треском ломаться, может, это как-то связано с приливом, хотя от обычного припая нас отделяет много километров. Мы вернулись к саням, впряглись и потащили их, в нужном, по нашему мнению, направлении, каждую секунду ожидая, что земля вот-вот разверзнется под ногами, как это бывает в районах трещин. Попадались, однако, только новые взгорки и гряды из снега и льда, но мы их замечали лишь почти уткнувшись в них носом. Мы явно сбились с пути. Близилась полночь, и я записал тогда: «Трудно сказать, где мы – на ледяной гряде или на горе Террор, так или иначе, по-моему, нельзя идти дальше, пока не рассеется туман. Сначала мы шли на северо-восток, но, попав на этот участок, взяли юго-западнее, дошли, похоже, до какой-то ложбинки и стали в ней лагерем».

В 11 часов утра температура была – 38°, а сейчас – 33 °C. Падал снег, решительно ничего нельзя было разглядеть. Из-под палатки доносился грохот, словно какой-то гигант бил в большой пустой бак. Все говорило о том, что приближается пурга. И действительно, едва мы закончили ужин и начали оттаивать спальники, чтобы влезть в них, как с юга задул ветер. До этого на миг открылась черная скала, и мы узнали, что находимся, вероятнее всего, на участке ледяных хребтов совсем рядом с горой Террор.

Просматривая свои записи, я с удивлением обнаружил, что пурга продолжалась три дня. Утром следующего дня, то есть 11 июля, температура поднялась до – 13 °C, ветер усилился до 9 баллов. На третий день (12 июля) дул уже сильный шторм (10 баллов). Таким образом температура поднялась более чем на 26 градусов.

Мы проводили время не без приятности. В палатке тепло и сыро – из-за потепления весь лед внутри превратился в воду; мы лежим в сырой, источающей пар одежде, лишь изредка с грустью думая о том, что станется с нашим снаряжением, когда снова грянет мороз. Впрочем, не очень-то мы и думаем: в основном мы спим. В этом отношении пурга – воистину дар Божий.

Кроме того, мы пересмотрели свой рацион питания. В самом начале подготовки к походу Скотт попросил нас проделать несколько опытов, имея в виду переход полюсной партии будущим летом через плато. Предполагалось, что это будет самая трудная часть путешествия к полюсу. Тогда никому и в голову не могло прийти, что в марте в средней части Барьера погода может быть хуже, чем в феврале на плато, находящемся на 3 тысячи метров выше. Зная, что в зимнем походе мы будем находиться в экстремальных условиях, таких, каких еще не встречали полярные исследователи, мы решили предельно упростить питание. Взяли только пеммикан, галеты, масло и чай, но чай ведь не пища, а лишь вкусный стимулирующий напиток, главное – горячий; пеммикан был прекрасного качества, от копенгагенской фирмы Бовэ.

Ограниченность рациона давала то несомненное преимущество, что приходилось возиться с меньшим количеством мешков. При стоградусном морозе все предметы, находящиеся на воздухе, имеют приблизительно такую же температуру. Попробуйте развязать тесемки мешка при температуре воздуха – 57 °C, когда ноги у вас окоченели, руки же вы только что с трудом оттерли после того, как зажгли спичку (пришлось испробовать несколько коробок, а они металлические) и свечу – и вы поймете, что мы выиграли, сократив число мешков.

Но рацион имел и недостаток, который мы чем дальше, тем острее ощущали, – в нем отсутствовал в чистом виде сахар. Случалось ли вам так хотеть сахару, что это желание неотступно преследует вас и днем и ночью? Весьма неприятное состояние. Мы-то по сути дела не страдали без сладкого в такой мере – какое-то количество сахара содержалось в галетах. В размоченном виде они придавали приятный сладковатый привкус дневному чаю или вечернему кипятку. Их приготовила для нас по специальному заказу фирма «Хантли и Пальмер». Рецепт, разработанный Уилсоном и химиком фирмы, держится в секрете. Галеты эти не имеют себе равных на земле, и лучше них быть не может. Они были представлены двумя сортами – антарктическим и аварийным, отличавшимися, по-моему, только способом выпечки. При изобилии провизии в санном походе приятно съесть хорошо пропеченную хрустящую галету, если же ты сильно проголодался, то предпочтешь галету помягче.

У каждого из нас была индивидуальная норма галет, пеммикана и масла, и таким образом мы могли примерно определить правильное соотношение белков, жиров и углеводов, необходимых человеческому организму в экстремальных условиях. Билл горой стоял за жиры и начал с 240 грамм масла, 360 грамм пеммикана и только 300 грамм галет в день. Боуэрс сообщил, что он сторонник белков, и выбрал для себя 480 грамм пеммикана и столько же галет, а мне посоветовал налечь на углеводы. Я был не в восторге, так как опасался, что мне не хватит жиров. Но попытка не пытка, ведь по ходу действия в рацион можно вносить изменения. И я остановился на 600 грамм галет и 360 грамм пеммикана в день.

Боуэрс чувствовал себя хорошо (как всегда), но не справлялся со всей нормой пеммикана. Билл был сыт, хотя масло у него оставалось. Я же ходил голодный, бесспорно больше остальных страдал от мороза и ощущал потребность в жирах.[95] При этом меня мучили изжоги. Поэтому, прежде чем увеличить долю жиров, я налег на галеты – довел их до 720 грамм, но это мало что изменило: мне по-прежнему хотелось жиров. Тогда мы с Биллом сели на одинаковые нормы: он уступил мне избыточные 120 грамм масла, а я ему 120 грамм галет, не удовлетворявшие мой голод. Теперь дневной рацион у нас двоих состоял из 360 грамм пеммикана, 480 грамм галет и 120 грамм масла, но масло иногда оставалось. Это исключительно хороший рацион питания, на протяжении почти всего похода мы были сыты. Иначе, конечно, нам бы не вынести тех ужасных условий.

Не знаю, как другие, а про себя не скажу, что у меня было легко на душе: лежим где-то у мыса Террор, воет пурга… Возможно, это состояние усугублялось таинственным грохотом снизу. Но главное, конечно, то, что мы совсем заблудились среди ледяных валов, и в этом мраке сам черт не найдет здесь дороги. Вопреки своему обычаю, ветер дул не по прямой, а крутил и вертел. Палатку сильно занесло снегом, сани и вовсе давно скрылись из виду. Обстановочка не из приятных.

Во вторник ночью и в среду сила ветра достигала 10 баллов, температура воздуха колебалась от – 22 °C до – 17 °C. Но затем ветер начал ослабевать и налетал лишь отдельными порывами. В четверг, 13 июля, к 3 часам утра он почти стих; стало холодать, сквозь бегущие тучи проглянули звезды. Вскоре мы принялись за завтрак, неизменно состоявший из чая и пеммикана, в которые макали галеты. Прежде чем пуститься в путь, надо было откопать сани и палатку, на что ушло несколько часов. Но вот наконец мы стартуем. Вечером я во всегдашней лаконичной манере поспешно нацарапал в записной книжке: «За день 12 километров – великолепно – перевалили через несколько ледяных гряд на горе Террор – днем на одной наскочили вдруг на огромную трещину – уже довольно высоко на Терроре – спасла луна – могли туда провалиться вместе с санями».

11 километров за день – расстояние, на которое мы до сих пор тратили около недели – очень повысили наше настроение. Температура весь день держалась между – 29° и – 34 °C, это тоже радовало. Пересекая поднятия на склоне горы, переходящие справа от нас в настоящие хребты, мы убедились, что дующий с горы ветер над этими грядами растекается по двум направлениям: по одну сторону на северо-восток, по другую – на северо-запад. Небо, казалось, предвещает ветер, да и пурга ушла не так далеко, как хотелось бы.

До сих пор мы держались благодаря тому, что сжигали больше керосина, чем требовала кухня. Примус продолжал гореть еще некоторое время после приготовления пищи и согревал таким образом палатку. Мы растирали отмороженные ноги, занимались какими-нибудь мелкими делами. А чаще всего просто клевали носом, не давая друг другу крепко заснуть. Но керосин – увы! – на исходе. Мы вышли с шестью бачками по 4,5 литра (Скотту казалось, что их слишком много), из них четыре уже опорожнены. Сначала мы считали необходимым оставить на обратный путь два бачка, теперь ограничиваемся в расчетах одним бачком и двумя залитыми керосином примусами. Между тем наши спальные мешки и при дополнительном обогревании почти орудия пытки. Даже сейчас, в самом начале похода, мне приходится что ни вечер целый час бить по мешку, разминать его, выкручивать, чтобы влезть в него. Но худшее впереди: это само пребывание в мешке.

Всего лишь – 37 °C, но «очень плохая ночь», как записано у меня в дневнике. Вышли мы своевременно, однако день был отвратительный, нервы напряжены до предела, потому что нам никак не отыскать тот узкий проход между трещинами, что ведет прямо к нашей цели. То и дело мы сбивались с дороги: внезапно начинался резкий спуск; потом: «Что, забрали слишком вправо?» – Никто не знает. – «Попытаемся идти поближе к горе». – И так далее! «С трудом одолели за утро 4,5 километра, попали в густую мглу, но она вдруг рассеялась, и мы увидели, что стоим в черной тени огромного отрога ледяного хребта. Двинулись дальше, беря левее, но тут Билл упал и попал рукой в трещину. Мы перебрались через нее и еще через одну, опять взяли левее, и Билл и я провалились одной ногой в трещину. Обшарили все кругом – пустота, пришлось перетаскивать сани прямо через трещину, но все обошлось»[17]. Один раз мы угодили в трещину и долго не могли из нее выбраться. Тогда Билл удлинил свои постромки страховочной веревкой (он потом часто так делал) и стал обнаруживать трещины намного раньше, чем мы. Нам-то, конечно, хорошо, куда хуже Биллу. В темноте трещины действительно выматывают нервы.

Пятнадцатого июля выступили утром; впереди слева от нас и почти над нами виден Нолл, огромный массив, обрывистые скалы которого образуют у моря мыс Крозир. К нам Нолл обращен более пологими склонами, а к ним прижимаются могучие ледяные валы, раскинувшиеся на много километров. Подумать только, эти валы мы одолели, как они нас ни сдерживали! Слева возносится на 3 тысячи метров гора Террор – она связана с Ноллом гигантским куполообразным надувом отполированного ветром снега. В одном месте он плавно спускается к коридору, по которому мы пришли, и здесь мы начинаем подъем. Трещин нет, только мощный надув, гладкий, словно стенки огромной фарфоровой чаши, которую он напоминает, и слежавшийся настолько, что мы, как на льду, надеваем кошки. Делаем 5 километров вверх по склону. Остается 130 метров до морены, на которой мы собираемся поставить хижину из камня и снега. Она слева от нас, а справа, по ту сторону снежного купола, – двойная вершина Нолла; здесь на высоте 250 метров мы ставим последний лагерь.

Мы на месте.

Каким получится наш дом? Скоро ли просохнут спальные мешки и одежда? Будет ли гореть ворваньевая печь? Найдем ли мы пингвинов? «Трудно поверить такому счастью – 19 дней позади. Мы с ног до головы мокрые, в мешки влезаем с трудом, ветрозащитная одежда больше походит на заледеневшие коробы. Шлем Бёрди твердый, как железо. Все волнения позади, это прекрасно!»[17]

Был вечер, но нам так хотелось поскорее начать строить дом, что мы взобрались на гору над лагерем, к выступающим из снега скалам. Их, конечно, не сдвинуть с места, но вокруг полно валунов, гальки и, конечно, сколько угодно замерзшего снега, за нашей спиной спускающегося полосой сугробов к палатке и большому ледяному валу километром дальше. Между ним и нами, как мы узнали позднее, стоит большой ледяной утес. Ледяные валы и Великий Ледяной Барьер за ними – у наших ног; берег моря Росса всего в каких-нибудь 6 километрах отсюда. Императорские пингвины должны обитать где-то за ближайшим склоном Нолла, скрывающим от наших глаз мыс Крозир.

Мы хотели построить хижину с каменными стенами, обложить их снегом, трехметровые сани использовать в качестве конькового бруса, а большой кусок зеленого уиллесденского брезента как крышу. Имелась у нас и доска для дверной притолоки. Поставим печку, топить будем пингвиньим жиром – получится удобный теплый дом, откуда мы будем предпринимать вылазки на птичьи гнездовья километров за шесть отсюда. А может, натянуть палатку около гнездовья и провести необходимые исследования прямо на месте, покинув нашу уютную хижину на одну-две ночи. Такие у нас были планы.

В ту же ночь «начали подкапываться под большой валун на вершине – он бы послужил основанием одной из стен дома, – но вскоре наткнулись на скалу и отказались от этой затеи. Выбрали новое место метрах в четырех дальше – довольно ровный участок морены, точно под вершиной возвышенности. Надеялись за ледяным валом найти более или менее надежную защиту от ярости здешних ветров. Бёрди по всему склону собирал камни – неподъемных для него нет, Билл занимался наружной насыпью, я клал из валунов стену. Камни вполне подходящие, снег же так слежался, что больше походит на лед; ледоруб его не берет, только маленькой лопаткой можно постепенно вырубить большой блок. Гальки мало, но зато она хорошая. Наполовину закончили одну из длинных стен и спустились на 130 метров к палатке, все идет на лад»[17].

С высоты тысячи метров открывался величественный вид. Чтобы насладиться им сполна, я надел очки и время от времени протирал их. На востоке внизу огромное пространство занимают ледяные валы, выжатые напором ледника. В свете луны они напоминают пашню: будто какие-то великаны вспахали здесь землю бороздами глубиной в 15–18 метров. Они доходят до края Барьера, а за ними расстилается замерзшая гладь моря Росса, ровная, белая, спокойная, словно над ней никогда не проносятся пурги. На севере и северо-востоке – Нолл. За нами громоздится гора Террор, на склоне которой мы стоим, и все это будто околдовано чарами серого бесконечного Барьера, холодного, массивного, насылающего вниз ветры, метели и тьму. Боже! Что за место!

«Сейчас мало дневного и лунного света, но в последующие двое суток мы использовали и тот, и другой максимально. Днем и ночью были на ногах, часто работали вообще в полной темноте; снег копали при лампе-вспышке. К концу второго дня закончили стены и обложили их насыпью, но на полметра не довели ее до верха: сначала надо плотно подогнать крышу, а уже потом доводить защитный вал. Сооружать его очень трудно из-за того, что снег плотный, – мягкого нет, и нечем забивать щели между снежными глыбами, более всего напоминающими каменные плиты для мощения улиц. Дверь уже готова: это треугольный кусок парусины с откидными клапанами, прижатый к стене камнями и снегом. Верх закинут за планку, низ врыт в снег»[17].

Бёрди огорчало то, что мы не закончим все в один день; он чуть ли не сердился, но работы оставалось очень много, а мы устали. На следующий день, во вторник 18 июля, поднялись ни свет ни заря, чтобы завершить постройку дома, но помешал сильный ветер. Мы все же взобрались наверх и немного покопали, но класть крышу было нельзя, пришлось уйти ни с чем. И тут мы поняли, что наверху дует гораздо сильнее, чем там, где стоит палатка. В это утро около дома было ужасно холодно, ветер достигал силы 4–5 баллов при температуре – 34 °C.

Проблема керосина становилась все более острой. Мы уже принялись за пятый из наших шести бачков, экономили как могли, даже горячее ели всего два раза в день. Надо было во что бы то ни стало пробраться к императорским пингвинам и разжиться их жиром, тогда можно будет пользоваться печкой, которую специально для нас сделали на мысе Эванс. Девятнадцатого выдался прекрасный тихий день. В 9.30 мы вышли с пустыми санями, двумя ледорубами, страховочной веревкой, сбруей и принадлежностями для свежевания тушек. В дни «Дисковери» Уилсон неоднократно ходил на мыс Крозир через ледяные валы. Но это было при дневном свете, и тогда путешественникам удалось найти удобный путь под скалами, которые сейчас отделяют нас от валов.

Мы приближались к подножию горного склона, немного уклонившись на север, где раньше не бывали, поэтому нам следовало остерегаться трещин, но вскоре мы вышли к краю утеса и двинулись вдоль него, пока он не сравнялся высотой с Барьером. Тут мы взяли налево, к морскому льду, зная, что вступаем в трехкилометровую зону валов сжатия около мыса Крозир. С километр шли спокойно, обходя гребни валов, все время стараясь оставаться на более или менее ровной поверхности и держаться как можно ближе к появившемуся слева от нас очень высокому утесу. По мнению Билла, пока мы от него не отдаляемся, мы следуем упомянутым проходом, которым пользовались участники экспедиции «Дисковери». Яиц они тогда так и не достали – было слишком поздно, из них уже вывелись птенцы. Найдем ли императорских пингвинов мы, а если найдем, то будут ли они насиживать яйца? Это пока не ясно.

Скоро, однако, наше везение кончилось, каждые несколько метров стали попадаться трещины, а многие мы наверняка пересекали, не догадываясь об их существовании. Как мы ни старались прижиматься к скалам, вскоре мы очутились на гребне первого ледяного вала, отделенного глубокой ложбиной от ледяного склона, на который мы так стремились. Затем мы пересекли большую ложбину между первым и вторым валами; забрели на участок огромных глыб льда, под воздействием давления принявших самые причудливые формы и изрезанных трещинами во всех направлениях; мы съезжали по снеговым склонам, переваливали через ледяные валы, стоявшие на пути к утесам. И всякий раз попадали на непроходимое место и отступали назад. Впереди шагал Билл – он опережал нас на длину страховочной веревки, которой привязался к передку саней, за ним шел Бёрди в упряжи, также прикрепленной к передку, я же замыкал шествие, привязанный к саням сзади. Сани эти сослужили нам отличную службу и как мостик и как лестница.

Два-три раза мы хотели спуститься с обледенелого склона на сравнительно ровную поверхность под ледяным кряжем, но не решились: слишком высоко. В тусклом свете все пропорции смещались; некоторые обрывы, на первый взгляд казавшиеся совершенно неприступными, мы успешно преодолевали с помощью ледорубов и веревок, хотя знали, что, упади мы, внизу нас непременно ждут трещины. На обратном пути я-таки угодил в одну из них, но мои товарищи, стоя выше на стене, благополучно извлекли меня оттуда.

Затем мы пробились в ложбину между первым и вторым большими валами и, по-моему, вскарабкались на вершину второго. Гребни валов достигали здесь высоты 15–18 метров. Трудно сказать, куда мы пошли дальше. Лучшими нашими ориентирами на местности были трещины, встречавшиеся иногда по три или четыре за несколько шагов, этакими пучками. При такой низкой температуре (было – 38 °C) я не могу носить очки, это создавало мне дополнительные трудности и задерживало всю партию. Выглядело это так: Билл замечал трещину и предупреждал нас; Бёрди успешно переправлялся через нее; я же, стараясь перешагнуть через нее или переехать на санях, с постоянством, заслуживающим лучшего применения, ставил ногу точно посередине провала. В тот день я проваливался не меньше шести раз, а уже у самого моря я упал в трещину, выскочил из нее и тут же покатился по крутому склону, но Бёрди и Билл удержали меня на веревке.

Так мы блуждали, пока не оказались в большом тупике, образованном, по всей вероятности, двумя ледяными валами там, где они вплотную подходят к морскому льду. Со всех сторон нас окружали высокие стены из ломаного льда с крутыми заснеженными склонами посередине, на которые мы полезли в поисках выхода, скользя, падая и оступаясь в трещины. Слева возвышалась громада мыса Крозир, но до него могло быть еще два или даже три вала, кто знает? Мы же, как ни тыкались в разные стороны, так и не приблизились к нему ни на шаг.

И тут мы услышали пингвинов.

Их голоса доносились с невидимого нам морского льда, от которого нас отделяла, наверное, полтора километра ледяного хаоса; отраженные скалами, повторенные эхом, они манили нас, беспомощных, туда, на лед. Мы жадно вслушивались, но понимали, что должны вернуться, ибо слабые проблески полуденного света быстро меркли, а о том, чтобы остаться здесь в полной темноте, было страшно и подумать. Мы пошли обратно по своим следам, и почти сразу же я споткнулся и полетел вниз по склону в трещину. На мое счастье, Бёрди и Билл удержались на ногах и помогли мне выкарабкаться. Следы были еле видны и вскоре начали теряться. Второго такого следопыта, как Бёрди, я не знаю, и время от времени он находил отпечатки наших ног. Но в конце концов даже он сбился с пути, и мы пошли вперед просто наугад. Правда, потом следы снова появились, но к этому времени самая тяжкая часть пути уже осталась позади. И все же мы были счастливы вновь увидеть свою палатку.

На следующий день (четверг, 20 июня) мы в три часа утра уже были около хижины и, невзирая на ветер, преследовавший нас весь день, уложили заменявший нам крышу брезент. Растягивая его над вторыми санями, поставленными вертикально посреди помещения, закрепляя снежными глыбами, мы и не подозревали, сколько неприятностей он нам готовит. Наветренный (южный) скат крыши мы дотянули до самой земли, прочно привязали к скалам, а уж только потом завалили снегом. Края брезента, свисавшие с трех других сторон сантиметров на 50 самое меньшее, мы также надежно закрепили через каждые полметра тросовым талрепом. С дверью возникли трудности, и временно мы оставили кусок ткани висеть в каменном проеме типа портика. Всю постройку снизу доверху обложили глыбами слежавшегося снега, но не смогли заткнуть щели между ними – не было рыхлого снега. И тем не менее нам казалось, что никакие силы не сорвут нашу крышу. Последующие события показали, что мы были правы.

Трудная это была работа – с трех часов утра, без завтрака, на ветру. Но в наши планы входило обязательно посетить в этот день их императорские величества; мы вернулись в палатку, поели и с первыми проблесками дневного света отправились наносить визит.

Теперь мы знали об этом участке сжатия льдов кое-что, чего не знали накануне; например, что со времен «Дисковери» он сильно изменился, возможно, стал больше. Кстати, это подтвердилось впоследствии фотографиями, из которых видно, что валы выдаются в море на километр дальше, чем 10 годами раньше. Поняли мы также, что если по примеру вчерашнего дня поднимемся на хребет в том единственном месте, где ледяные утесы выходят на уровень Барьера, то не попадем к гнездовьям и не выйдем под утесы, откуда прежде попадали на пингвиний пляж. Оставалось одно: перебраться через ледяной утес. И мы решили перебираться. Мне это не улыбалось – высота около 60 метров, кругом тьма, ничего не видно. Правда, на обратном пути накануне мы заметили в одном месте разрыв среди скал и сползающий с него снежный надув. А вдруг нам удастся по нему спуститься!

Итак, впрягшись в сани – Билл впереди на длинной постромке, Бёрди и я позади, – мы спустились по склону, который внизу упирается в утес, что нам, конечно, не видно. Пересекли несколько мелких трещин – наш проем должен быть где-то поблизости. Дважды мы подползали к краю утеса, но нет, выход не здесь; и наконец нашли склон, даже спустились по нему без особых трудностей и оказались там, где хотели: между наземными скалами и ледяными валами.

Как мы лазали среди валов, и представить себе трудно. Сначала все было, как накануне: мы взбирались на гребни, помогая друг другу, съезжали по склонам, проваливались в трещины и всяческие ямы, выбирались из них, но все же потихоньку продвигались вперед под утесами, которые, чем ближе к обрывистому выступу черной лавы – самому мысу Крозир, тем выше становились. Мы пробирались по острому, как бритва, гребню снежного хребта, балансируя и хватаясь за сани, чтобы не потерять равновесия: справа – глубокий обрыв с трещинами на дне, слева – тоже обрыв в трещинах, не такой глубокий. Мы ползли вперед даже не в полумраке, а почти в полной темноте, нервы наши были напряжены до предела. Под конец мы одолели несколько трещиноватых склонов и в результате, пройдя под скалой, попали на морену, где нам пришлось оставить сани.

Мы связались веревкой и пошли под утесами, теперь уже не ледяными, а каменными, возносящимися на 200 метров. Ледяные волны нагромождены здесь одна на другую в полнейшем беспорядке. 600 километров движущегося на них сзади льда так смяли и перекрутили эти гигантские валы, что даже у Иова[96] не нашлось бы достаточно сильных слов, чтобы упрекнуть их творца. Мы пробирались то через них, то между ними, где удерживаясь с помощью ледорубов, где вырубая ими ступени, если кошками не за что было уцепиться. Но мы неуклонно приближались к пингвинам, и уже нам казалось, что на этот раз мы добьемся своего, как вдруг впереди выросла ледяная стена, и с первого же взгляда стало ясно, что нам ее не преодолеть. Крупнейший вал сжатия упирался в утес. Все! Дальше пути нет! Но тут Билл нашел какую-то темную дыру, нечто вроде лисьей норы, уходящей в глубь льдов, и со словами: «Выведет, наверное», – исчез в недрах этой пещеры, Боуэрс нырнул вслед за ним. Ползли мы долго, но не встречая особых препятствий, и вот я уже выглядываю по ту сторону стены; подо мной глубокая ложбина, одна ее стенка каменная, другая ледяная. «Упритесь спиной в лед, а ногами в камень, и так передвигайтесь», – слышу я голос Билла, стоящего уже на твердой ледяной платформочке в дальнем конце этого снежного колодца. Чтобы выбраться из него, мы вырубили пятнадцать ступеней. Возбужденные, очень довольные, мы легко пошли вперед, пока нашего слуха не достиг вновь крик пингвинов и мы, трое обледенелых оборванцев, не замерли над их пристанищем. Вот они, рукой подать, но где те несметные стаи, о которых мы наслышаны?

Мы стояли на припае, вернее, даже на карликовом утесе высотой не более трёх с половиной метров; у его подножия начинался морской лед, густо усеянный глыбами льда. Утес, имевший небольшой карниз, обрывался в море почти вертикально, снежных надувов около него не было. Может быть, потому, что море замерзло совсем недавно; так или иначе, но на Обратном пути нам самим не взобраться на его гладкую стену. Решили, что одному человеку со страховочной веревкой надо остаться наверху и этим человеком должен быть, конечно, я: при моей близорукости, когда невозможно надеть очки – они запотевают, – какой от меня толк в предстоящей операции? Будь у нас сани, они послужили бы лестницей, но ведь мы их оставили у морены, за несколько километров отсюда.

Пингвины сгрудились под барьерным утесом, в нескольких сотнях метров от нас. Скудный свет быстро мерк, вскоре совсем стемнеет, с юга задвигался ветер – все это тревожило нас и омрачало радость одержанной победы. Преодолев с неописуемым трудом все тяготы пути, мы первые и единственные из людей видели перед собой чудо природы. Протянуть лишь руку – и мы завладеем материалом, который может иметь огромное значение для науки. Каждым своим наблюдением мы превращали теоретические предположения в факты.

Потревоженные пингвины подняли невероятный гвалт, трубя своими металлическими голосами. Яйца у них несомненно были: пингвины передвигались шаркающей походкой, стараясь не выпустить их из лап. Но в возникшей сутолоке многие из них выкатывались прямо на лед, и не имеющие яиц пингвины, вероятно, давно ожидавшие такой оказии, поспешно их подхватывали. У бедных птиц могучий инстинкт материнства, по-видимому, подавляет все остальные. Борьба за существование столь жестока, что только неукротимая страсть к материнству обеспечивает продолжение рода; интересно бы знать, приносит ли такая жизнь счастье или хотя бы удовлетворение?

Я уже рассказывал о том, как люди с «Дисковери» нашли гнездовье, где мы теперь стояли.[97] Как они предпринимали сюда в начале весны вылазки за яйцами, но всякий раз опаздывали и заставали только родителей и уже выведшихся птенцов. Они пришли к выводу, что императорские пингвины – странные птицы: по каким-то неведомым нам причинам они гнездятся в разгар антарктической зимы при 70° мороза и сильных пургах, которые непрестанно осыпают их снегом, пока они преданно насиживают яйца. Путешественники собственными глазами видели, как пингвин держит своего детеныша на огромных лапах, с материнской, а может быть, отцовской (оба пола борются за эту привилегию) нежностью прижимая его к голому пятну на груди. Но когда любящий родитель, не в силах дольше терпеть голод, отправляется за кормом к ближайшей полынье и оставляет своего потомка просто на льду, штук двадцать бездетных собратьев бросаются опрометью, чтобы им завладеть. Возникает драка, каждый так тянет птенца к себе, что нередко его раздирают на части, если он не сумеет скрыться от подобного избытка нежности в какой-нибудь ледяной щели, где чаще всего замерзает. Тогда же было найдено множество разбитых и пустых яиц, одним словом, стало ясно, что смертность огромная. Но все же кто-то выживает, а тут наступает лето. Чуя приближение сильной пурги (а они знают о погоде все), родители отводят детей к кромке открытой воды, иногда за много километров от гнездовья. Там они дожидаются сильного ветра, поднимающего большую волну, которая дробит лед на куски; на одном из них, как бы на своей личной яхте, пингвины безрассудно пускаются в плавание – к основному массиву пака.

Согласитесь, такая птица – существо весьма необычное. Когда семь месяцев назад мы проплывали на лодке под этими гигантскими черными утесами и увидели несчастного пингвиненка еще в пуху, то сразу поняли, почему императорские пингвины вынуждены гнездиться в середине зимы: если птенец, вылупившийся в июне, в начале января еще не оперился, то, появись он на свет летом, к грядущей зиме он не успеет одеться в перья. Из-за того что птенцы развиваются так медленно, императорские пингвины вынуждены переносить всяческие невзгоды – точно так же родственные узы связывают по рукам и ногам нас, людей. Весьма интересно, что у этой примитивной птицы такое продолжительное детство.

Но как ни замечательна история жизни императорских пингвинов, мы не для того шли сюда целых три недели, чтобы любоваться тем, как они сидят на яйцах. Нам нужны яйца с эмбрионами, желательно в начальных стадиях насиживания, свежие и не мороженые, чтобы специалисты дома могли разделить их на тончайшие срезы и исследовать историю эволюции птиц. Билли и Бёрди быстро схватили пять яиц, чтобы в меховых рукавицах донести до нашей иглу на горе Террор и там положить в припасенный для этой цели спирт. Кроме того, ради жира для печи они убили и освежевали трех птиц – императорский пингвин весит до 45 килограмм.

Море Росса замерзло, и в поле зрения не было тюленей. Пингвинов мы насчитали всего лишь сто экземпляров, а в 1902 и 1903 годах их было две тысячи. Билл определил, что яйцо есть только у одной птицы из четырех или пяти, но это, конечно, очень приблизительные оценки – ведь мы не хотели без особой нужды беспокоить птиц. Было непонятно, почему их так мало: может, из-за того, что лед, судя по виду, образовался совсем недавно? Или это только первая прибывшая партия? А может, напротив, предыдущее гнездовье ветром унесло в море и это – начало второго поселения? Или же бухточка на морском льду становится небезопасной?

Те, кому до нас удавалось встречать императорских пингвинов с птенцами, замечали, что пингвины пестуют мертвых и замерзших детенышей, если не могут обзавестись живыми. Путешественники находили испорченные яйца – родители, наверное, насиживали их после того, как те замерзли. Мы же подметили, что, стремясь во что бы то ни стало что-нибудь насиживать, некоторые птицы, не имеющие яиц, сидят на ледышках. Несколько раз Билл и Бёрди поднимали яйца и убеждались, что это твердые грязные куски льда, формой и размером напоминающие яйца. Одна самка выронила насиживаемую ледышку, тут же вернулась и подсунула под себя другую такую же, но без малейших колебаний отказалась от нее, когда ей предложили настоящее яйцо.

Тем временем к утесу, на котором я стоял, подошла целая процессия пингвинов. Скудный дневной свет уже почти погас, слава Богу, что мои товарищи поторопились вернуться. Спешка началась отчаянная. Прежде всего я поднял наверх рукавицы с положенными в них яйцами (мы их потом повесили на фитильном ремне на шеи), затем шкурки пингвинов, но Билла мне никак не удавалось втащить. «Тяните!» – кричал он снизу. «Тяну», – отвечал я. «Но веревка внизу даже не натянута!» Билл встал Боуэрсу на плечи и так с грехом пополам взобрался наверх. Мы оба схватились за веревку, но конец в руках Бёрди по-прежнему имел слабину. В месте наибольшего напряжения веревка защемилась в щели – очень частое явление при работе на льду с маленькими трещинами. Мы попытались пропустить ее поверх ледоруба, но это не помогло. Положение становилось серьезным. Но тут Бёрди, который, разведывая местность в поисках выхода, успел провалиться на морском льду одной ногой в воду, нашел место, где злополучный карниз прерывался. Он вырубил для себя ступени, мы его подтянули – и вот, наконец, мы снова все вместе стоим на вершине, правда, нога Бёрди теперь в толстом ледяном сапоге.

Императорские пингвины. Мыс Крозир. Рисунки Уилсона

Обратно мы мчались что было мочи, в рукавицах лежали пять яиц, две шкурки Бёрди подвязал к поясу, одну – я. Мы связались, и это сильно мешало взбираться на ледяные валы и пролезать в пещеры. При подъеме на крутую осыпь, присыпанную снегом, я на полдороге выронил ледоруб; в другом месте, не различая в темноте вырубленные на пути туда ступени, шагнул на авось. «Черри, – произнес Билл с бесконечным терпением в голосе, – вам просто необходимо научиться владеть ледорубом». К концу этой вылазки моя ветрозащитная одежда превратилась в клочья.

Мы нашли сани, и в самую пору. У нас оставалось три более или менее целых яйца: мои оба разбились в рукавицах. Одно я вылил, второе хотел донести до дому и бросить в котел; ему так и не суждено было туда попасть, но зато на обратном пути к мысу Эванс мои рукавицы оттаивали быстрее, чем у Бёрди (у Билла рукавиц не было), – наверное, им пошел на пользу жир яичного желтка. Через ложбины у подножия ледяного вала мы пробирались ощупью – такая вокруг стояла тьма. Таким же способом пересекали многочисленные трещины, нашли наш вал и начали подъем. Чем выше, тем лучше становилась видимость, но вскоре мы все же перестали различать свои следы, пошли наугад и, на счастье, вышли к тому самому склону, по которому спускались. Весь день дул отвратительный холодный ветер при температуре от – 29° до – 34 °C, очень ощутимой. Теперь погода улучшалась. Ложился туман, найти палатку было чрезвычайно трудно. Ветер усилился до 4 баллов, и мы окончательно сбились с пути. Но вот под нами группа скал, около которых мы поставили иглу; помучившись еще немного, мы отыскали и ее.

Мне рассказывали об одном английском офицере, участнике сражения при Дарданеллах, который в бою ослеп и попал на ничейную территорию между английскими и турецкими окопами. Он передвигался только ночью, но, потеряв ориентировку, не знал, в какой стороне англичане, полз то туда, то обратно, и отовсюду его обстреливали. Так проходили дни и ночи, но однажды он почти дополз до английских позиций, и по нему, как обычно, открыли огонь. «О Боже! Что мне делать!» – этот возглас отчаяния был услышан, и офицера вынесли свои.

Когда на долю человека выпадают ни с чем не сравнимые страдания, безумие или смерть могут казаться избавлением от них. Одно знаю твердо: в нашем походе смерть порой представлялась нам другом. В ту ночь, когда мы брели неведомыми путями, продираясь сквозь мрак, ветер и снег, лишенные сна, промерзшие и уставшие, как собаки, гибель в трещине виделась нам чуть ли не дружеским подарком.

«Все пойдет на лад, – сказал Билл назавтра. – Я полагаю, что хуже, чем вчера, уже не будет». Увы, было, и значительно хуже.

Вот что произошло дальше.

Мы перебрались в иглу, так как надо было беречь керосин на обратную дорогу и не хотелось пачкать палатку черной копотью, неизбежно возникающей при сгорании ворвани. Пурга бушевала всю ночь, и мы, внутри иглу, покрылись снегом, проникавшим в сотни щелей; в этом месте, постоянно обвеваемом ветром, так и не нашлось достаточно рыхлого снега, чтобы тщательно их законопатить. Пока мы счищали жир со шкурки одного пингвина, снежная пыль запорошила все вокруг.

Это было неприятно, но не страшно. После пурги на подветренной стороне хижины и скал, под которыми она стоит, останется рыхлый снег. Им-то мы и воспользуемся, чтобы получше изолировать наш дом от превратностей погоды. С большим трудом разожгли мы ворваньевую печь, но, разгоревшись, она выплюнула кусок кипящего жира прямо в глаз Биллу. Всю ночь он пролежал без сна, не в силах сдержать стоны; впоследствии он говорил нам, что опасался вообще потерять глаз. Кое-как сварили еду, и Бёрди еще некоторое время топил печь, но это жилище, как ни старайся, было не нагреть. Я вышел наружу, натянул зеленый брезент, служивший крышей, на дверь, до самых камней, подоткнул его под них и навалил сверху побольше снега. Задувать стало гораздо меньше.

В жизни на удивление часто глупцы и святые ведут себя одинаково, и я никак не могу решить, кем были мы в это зимнее путешествие. Ни разу никто не произнес ни одного сердитого слова; однажды только я услышал нетерпеливые нотки в голосе Билла (в тот самый день, когда я никак не мог втащить его с пингвиньего гнездовья на скалу); никто не жаловался, если не считать невольной жалобой стоны Билла, но ведь на его месте иной бы взвыл. «Я полагаю, что хуже, чем вчера, уже не будет», – для Билла это было очень сильно сказано. «Я ненадолго вышел из строя», – написал он в отчете Скотту. Наше путешествие было испытанием на выносливость при совершенно уникальных обстоятельствах, и эти два человека, несшие на своих плечах все бремя ответственности – я-то ведь не отвечал ни за что, – проявляли неизменно то единственное качество, которое является верным залогом успеха: самообладание.

Необходимо отметить общее впечатление от описаний автора. Он не преувеличивает перенесенных трудностей, но в то же время четко прослеживаются особенности восприятия новичка, который не всегда правильно действует в сложившейся обстановке. В первую очередь это относится к обращению со спальным мешком, которого автор не уберег от влаги и таким образом лишился нормальных условий для сна. Но в целом на фоне трудностей отчетливо проявляется высокий уровень человеческих отношений, который позднее подвергают сомнению в своих работах Д. Томсон и Р. Хантфорд.

На следующий день, то есть 21 июля, мы прежде всего бросились затыкать щели между твердыми снежными глыбами свежевыпавшим снегом. Увы, его оказалось до слез мало, но все же по окончании операции в стенах не осталось щелей. Чтобы защитить крышу от порывов ветра, вырубили и наложили на брезент несколько плоских слежавшихся глыб снега, прижав его таким образом к несущей балке, в роли которой выступали сани. Кроме того, мы перенесли палатку к двери иглу. Теперь оба наши жилища стояли на высоте 250 метров на склоне Террора, под защитой скальных отрогов. Здесь гора за нашей спиной обрывается к Барьеру, откуда несутся метели. Склон перед нами, уходивший на километр или больше вниз к ледяным утесам, был так чисто выметен ветрами, что для ходьбы по нему приходилось надевать кошки. Палатка в основном находилась под защитой иглу, только ее верхушка возвышалась над крышей, да сбоку выступал край.

В эту ночь мы перенесли основную часть снаряжения в палатку и растопили печь. Я всегда испытывал к ней недоверие: опасался, что она может вспыхнуть и поджечь палатку. Но она горела ярким пламенем и давала много тепла, которое удерживалось благодаря внутренней палатке.

Если не думать о режиме, который мы все равно никогда не соблюдали, было совершенно безразлично, начинать ли размораживать спальные мешки в 4 часа утра или в 4 часа дня. Мне кажется, в ту пятницу мы легли спать днем, оставив в палатке финнеско, львиную долю припасов провизии, мешок Боуэрса с личными вещами и множество других предметов. Скорее всего мы оставили там и ворваньевую печь, потому что наивно было даже пытаться нагреть иглу. Брезентовый пол от палатки лежал в доме, под спальными мешками.

«Все пойдет на лад», – сказал Билл. Собственно говоря, у нас были основания благодарить судьбу. Вряд ли кто-нибудь сумел бы построить лучшую хижину из затвердевшего снега и камней; постепенно мы улучшим ее теплоизоляцию. Ворваньевая печь на ходу, топливо для нее припасено; мы нашли дорогу к пингвинам, у нас есть три целых яйца, правда замороженных (те два, что находились в моей рукавице, разбились, когда я, ничего без очков не видя, упал). А кроме того, сумеречный свет, испускаемый солнцем из-за горизонта, с каждым днем держится все дольше.

С другой стороны, наш поход уже длится в два раза дольше, чем все предыдущие весенние вылазки. Их участники шли при дневном свете, а наш верный спутник – темнота; они никогда не испытывали таких морозов, даже близких к ним, редко работали в такой трудной местности. По-настоящему выспаться нам удалось всего один раз примерно месяц назад, когда в метель температура повысилась, и тепло наших тел превратило в воду лед в спальных мешках и на одежде. Нервная нагрузка огромная. Мы безусловно ослабели. У нас осталось чуть больше одного бачка керосина на обратный путь, а мы знаем, что нас ждет при переходе через Барьер: условия, почти невыносимые даже для людей со свежими силами и новеньким снаряжением в хорошем состоянии.

Итак, с полчаса или чуть больше у нас ушло на то, чтобы влезть в спальные мешки. С севера надвигались перистые облака, застившие звезды, на юге хмурилось и ложился туман, но в темноте так трудно судить о предстоящей погоде. Ветер был слабый, температура воздуха – 29 °C. Мы не испытывали особого беспокойства: палатку ведь вкопали на совесть, да к тому же ее удерживали наваленные на борта для пущей безопасности камни и сани. Стены нашей иглу не могла бы поколебать никакая сила на земле, да и за брезентовую крышу, окруженную чуть ли не крепостным валом и старательно закрепленную, мы были совершенно спокойны.

«Все пойдет на лад», – сказал Билл.

Не знаю, в котором часу я проснулся. Было безветренно, стояла та тишина, которая, в зависимости от обстоятельств, может быть или умиротворяющей, или грозной. Затем всхлипнул порыв ветра, и опять все стихло. Прошло десять минут, и задуло с такой силой, словно мир бился в истерике. Казалось, землю рвет в клочья – такой стоял невообразимый грохот.

«Билл, Билл, палатку унесло!» – услышал я голос Боуэрса, кричавшего нам из-за двери. Утренние потрясения всегда самые тяжелые: в наших еще не совсем очнувшихся ото сна головах мелькнула мысль, что новость может означать медленную и особенно мучительную смерть. Бёрди и я в несколько приемов с великим трудом преодолели то небольшое расстояние, что отделяло раньше палатку от двери иглу. До сих пор не понимаю, почему уцелело так много наших вещей, находившихся в палатке, пусть даже они были с подветренной стороны иглу. Место, где стояла палатка, было усеяно предметами снаряжения, и позднее, когда мы огляделись и подсчитали потери, оказалось, что не хватает только поддона походной кухни и ее наружной крышки. Их мы так и не нашли. Что самое удивительное – наши финнеско лежали на том самом месте, куда мы их положили, то есть там, где была часть палатки, прикрытая от ветра хижиной. Там же находился и мешок с личными вещами Бёрди и банка со сластями.

Таких банок у Бёрди было две. Одна предназначалась для торжества по поводу достижения Нолла, вторую он втайне от нас взял для дня рождения Билла, который приходился на следующий день. Но мы принялись за сласти в субботу, сама же банка впоследствии пригодилась Биллу.

Чтобы найти вещи, приходилось ломиться сквозь плотные стены темного снега, старавшегося в отместку сбросить нас со склона. Но ничто не могло нас остановить. Я видел, как Бёрди был сбит с ног, но успел отползти от обрыва. Передав все находки Биллу, мы возвратились к нему в иглу и попытались собрать вещи и сами собраться с мыслями, а в нашем смятенном состоянии это было нелегко.

Мы несомненно попали в отчаянное положение, и не совсем по своей вине. Хижину можно было поставить только там, где для нее имелся строительный материал – камни. Совершенно естественно, что мы всеми силами старались укрыть и ее, и палатку от сильного ветра, но теперь выяснилось, что для них опасен не сильный ветер, а напротив – недостаточно сильный. Главная струя урагана, отклоненная находящимся сзади ледяным хребтом, проносилась над нашими головами и, по-видимому, засасывала все снизу, где образовывался вакуум. Палатку или засосало вверх, или унесло ветром из-за того, что часть ее была на ветру, а часть – под защитой иглу. Крыша иглу то вспучивалась, то с громким хлопаньем опадала; в щели проникал снег, но создавалось впечатление, что это не ветер снаружи задувает его, а какая-то сила всасывает изнутри; для нас самым большим злом оказалась не наветренная, а подветренная стена. Внутри все уже покрывал слой снега толщиной 15–20 сантиметров.

Вскоре мы стали волноваться за иглу. Сначала тяжелые снежные блоки, уложенные на брезентовую крышу, удерживали ее на месте. Но казалось, что ураган медленно, но верно их сдвигает. Нервы у нас были на пределе: ожидание беды среди оглушительного грохота сводило с ума. Так шли минута за минутой, час за часом… Снежные блоки уже слетели прочь, крыша ходуном ходила вверх-вниз – никакому брезенту долго не выдержать.

В субботу утром мы приготовили горячую еду, как выяснилось потом, последний раз перед очень длительным перерывом. Каждая капля керосина была на счету – попытались варить на ворваньевой печи, но после нескольких предсмертных конвульсий она у нас в руках развалилась на куски: какой-то узел распаялся и, по-моему, к лучшему – печь была скорее опасна, чем полезна. Доваривали еду на примусе. Две детали от кухни унесло, но мы кое-как пристроили котел на примусе. Договорились, что для экономии горючего постараемся обойтись, сколько вытерпим, без горячей пищи. Господь Бог нам в этом помог.

Мы изо всех сил старались законопатить щели в стенах; в ход пошли носки, рукавицы, другая одежда. Но пользы было чуть. Наша иглу представляла собой вакуум, который заполнялся сам собой; если она не всасывала снег, то его заменяла тонкая угольная пыль с морены, покрывавшая нас и все вокруг черным слоем. Сутки напролет мы ждали, что вот-вот останемся без крыши. В таком отчаянном положении мы не решались отвязывать дверь.

Еще несколько часов назад Билл посоветовал, если крыша улетит и мы останемся под открытым небом, перекатиться, лежа в спальных мешках, к выходу и ждать, пока замерзнем и нас занесет снегом.

Положение становилось все безнадежнее. Расстояние между туго натянутым брезентом и санями, на которых он должен был бы лежать, возросло – ведь он натягивался, а прижимавшие его сверху снежные блоки были снесены. Крыша вздымалась и опадала с усиливающимся грохотом. Снег проникал сквозь стены, словно щели в них не были законопачены всеми имевшимися в запасе носками, варежками и прочими мелочами. Пижамными куртками мы заткнули просвет между крышей и камнями над входом. Эти камни ходили ходуном и грозили обрушиться нам на головы.

Переговариваться приходилось криками. Кому-то пришла в голову мысль: выйти и обвязать крышу страховочной веревкой. Но Боуэрс категорически отверг это предложение. «В шторм человека на корабле не пошлют на такое дело», – сказал он. Сам же он то и дело выскакивал из мешка и то поплотнее затыкал дыры в стенах, то подпирал потолок, то старался удержать брезент на месте… Он был неподражаем, наш Бёрди.

И тут-то оно и случилось!

Бёрди как раз стоял у двери, где переброшенный через притолоку брезент натягивался сильнее всего. Билл фактически тоже вылез из мешка, стараясь длинной палкой прижать какой-то угол ткани. Не могу сказать, что именно делал я, помню лишь, что выпростался наполовину из мешка.

Вдруг верх двери лопнул, и зеленый уиллесденский брезент разорвался на сотни клочков быстрее, чем вы успеете прочесть эти слова. Грохот раздался неописуемый. Треск разрываемой на мельчайшие лоскутки материи перекрыл даже дикий рев ветра высоко на горе. Верхние камни из стен упали на нас, и внутрь ворвалась пурга.

Бёрди нырнул за своим мешком и после отчаянных усилий влез в него, правда, вместе с огромным количеством снега. Билл тоже, даже с большим успехом. Я же, по пояс в мешке, повернулся к Биллу и пытался ему помочь. «Влезайте сами как следует!» – закричал он, но я продолжал свои попытки. Тогда он нагнулся и с волнением сказал мне в самое ухо: «Прошу вас, Черри!» Я знаю – он считал себя ответственным за нас, боялся, что по его вине мы погибнем.

Дальше я помню, что голова Боуэрса лежала на Билле. «Порядок!» – гаркнул Бёрди, и мы поддакнули. И, странное дело, эти слова помогли, хотя и произнесены-то они были только потому, что порядка именно не было. Затем мы перевернули спальники дном кверху, а клапаны подоткнули по возможности себе под бока. И так мы лежали, размышляли о своем положении и даже изредка пели.

Я думаю, писал Уилсон, что все мы обдумывали планы возвращения без палатки, с одним лишь брезентовым полом, на котором тогда лежали. В тот момент, конечно, разговаривать было невозможно, но позднее, когда пурга стихла, мы рассудили, что сможем ночевать в вырытых в снегу ямах, прикрытых сверху палаточным полом. Вряд ли кто-нибудь из нас в душе серьезно верил, что при таких низких температурах, в нашем тогдашнем состоянии обледенения, мы можем дойти до цели, передвигаясь подобным способом, но никто не выразил ни малейшего сомнения. Бёрди и Билл охотно пели, до моего слуха долетали отрывки песен и псалмов, я иногда подтягивал, но, боюсь, слишком слабым голосом. Нас, естественно, очень сильно занесло снегом. «Я решил во что бы то ни стало сохранить тепло, – писал Боуэрс, – и под тем, что осталось от моего мешка, старался двигать ногами, а чтобы скоротать время – пел. Изредка я пинал Билла, и если он в ответ шевелился, то, значит, счастливый именинник жив. Ну и день рождения ему выпал!» Бёрди заносило больше всех, но и мы с Биллом изредка выгибались дугой, чтобы стряхнуть снег со спальника. Приоткрыв клапаны мешка, мы собирали щепотками свежий снег и, подержав его немного во рту, проглатывали. Когда руки согревались, брали новую порцию и так спасались от жажды. Несколько брезентовых лоскутов, еще удерживавшихся на стенах над нашими головами, в течение многих часов издавали треск наподобие револьверных залпов. На стенах брезент не отстал ни на дюйм. Грохот ветра походил на шум, что врывается в открытые с обеих сторон окна экспресса, мчащегося по туннелю.

Верю, что мои товарищи ни на минуту не теряли надежды. Конечно, они были встревожены, но не пали духом. Что же до меня, то я совершенно не надеялся на спасение. Когда брезент на крыше подался, я так и подумал – это конец. А как я мог думать иначе? Чтобы достигнуть этого места, нам пришлось много дней идти во мраке, преодолевая мороз, какой еще не приходилось испытывать людям. Четыре недели мы находились в условиях, которые прежде если и выпадали на долю человека, то не больше, чем на несколько дней. Все это время нам не доставало сна, а засыпали мы сном смертельно уставших людей, способных заснуть и на гвоздях; каждую минуту из этих четырех недель мы были вынуждены бороться просто за свое существование, и всегда в темноте. Но мы находили в себе силы идти дальше благодаря тому, что всячески старались ублажать свое тело, руки и ноги, жгли керосин, вдоволь ели горячей жирной пищи. А сейчас мы лишились палатки, из шести бачков с керосином остался один, в походной кухне не хватает деталей. Если, на наше счастье, мороз отпускал, одежда влажнела – хоть выжимай, но стоило вылезти из спального мешка – и она смерзалась в твердые, как броня, ледяные пластины. В мороз, даже имея палатку над головой, мы перед сном больше часа проводили в единоборстве со спальником – так трудно было его, смерзшийся, разъять. Нет! Без палатки мы, считай, уже трупы.

А увидеть палатку вновь – один шанс из миллиона: мы расположились на высоте 300 метров, на склоне горы, где ветры, направляясь прямо в море, набирают особую силу. Под нами крутой склон, настолько твердый, что его не берет кирка, и очень скользкий – попробуй стань на него в финнеско, будешь катиться до самого низа; склон упирается в большой ледяной утес, в сотню метров высотой, а за ним на протяжении многих километров громоздятся один на другой валы сжатия, все в трещинах, искать там палатку все равно что иголку в стоге сена; дальше уже море. Возможно, там, где-нибудь по дороге в Новую Зеландию, и лежит наша палатка. Одно ясно – она пропала.

Стоя лицом к лицу со смертью, не думаешь о вещах, которые, если верить богословским трактатам, грешников мучают, а праведников наполняют благодатью. В тот момент для меня было бы естественным взвешивать шансы попасть в рай; но, по правде говоря, я об этом не задумывался. Попробуй я заплакать – я бы не смог. И у меня не было ни малейшего желания перебирать прегрешения молодости, напротив, я жалел, что недостаточно пользовался жизнью. Как известно, дорога в ад вымощена благими намерениями; дорога в рай – упущенными возможностями.

Я хотел бы вернуть эти годы. Как бы я их прожил, как веселился! Вот о чем я жалел. Правильно сказал великий перс: на пороге смерти, памятуя о милости Божьей, мы грызем локти от сожаления, когда думаем, сколько в своей жизни упустили из страха перед Судным днем.

А мне хотелось персиков в сиропе – как хотелось! Они были у нас в запасах на мысе Хат – сладкие, сочные, мечта, а не персики. Мы ведь почти месяц не видели сахара. Да, больше всего мне хотелось именно сиропа.

В таком нечестивом настроении я собрался умирать, решив, что не буду пытаться согреться и тогда это продлится недолго, а если все же затянется, то на худой конец можно воспользоваться морфием из походной аптечки. Я предстаю далеко не героем моему читателю, сидящему в теплой уютной комнате, но зато говорю правду, чистую правду! Люди страшатся не смерти, а медленного мучительного умирания.

И тут, помимо моей воли, к разочарованию для тех, кто ожидает моей предсмертной агонии (а чужая смерть всегда доставляет кому-нибудь удовольствие), я заснул. Наверное, во время этой чудовищной пурги температура довольно сильно поднялась и приблизилась – 18 °C, что для нас было непривычно тепло. Согревал нас и слой снега. В результате в мешках образовалось этакое приятное теплое болотце, и мы погрузились в сон. Было столько важных причин для волнения, что волноваться уже просто не имело смысла; а к тому же мы так устали! И были голодны, ведь последний раз мы ели накануне утром, но голод не особенно нас мучил.

Так мы лежали час за часом, в сырости и тепле, а над нами завывал шторм, в некоторых своих порывах достигавший неописуемой мощи. При жестоком шторме сила ветра составляет 11 баллов, а 12 баллов – максимальный показатель на шкале Бофорта. Боуэрс определил, что дует 11-балльный ветер, но он всегда так боялся преувеличить, что был склонен занижать данные. Мне кажется, что это был самый настоящий ураган. Но мы, насколько я помню, не так плохо провели это время, то и дело впадая в дремоту. Я вспомнил, что партии, бывавшие весной на мысе Крозир, попадали в метели продолжительностью в восемь и десять дней. Но, наверное, эти мысли волновали больше Билла, чем нас с Бёрди; мною овладело какое-то оцепенение. Где-то в глубине сознания у меня шевелилось смутное воспоминание о том, что Пири пережил пургу под открытым небом, но не летом ли это было?

Пропажу палатки мы обнаружили рано утром в субботу (22 июля). Немного погодя в последний раз поели горячего. Крыши лишились днем в воскресенье, и все это время мы голодали – экономили керосин, да и из спальников нас могла выгнать только крайняя нужда. К вечеру воскресенья у нас уже около тридцати шести часов маковой росинки во рту не было.

Обвалившиеся внутрь камни не причинили никому вреда, мы даже как-то разместились между ними, двигая их с места, – вылезти из мешков было невозможно. Более серьезной неприятностью являлись снежные наносы и вокруг и на нас. Они, конечно, помогали сохранять тепло, но из-за относительно высокой температуры спальники промокали больше обычного. А ведь если мы не найдем палатку (найти же ее равносильно чуду), спальные мешки и пол под нами будут единственным подспорьем в борьбе с Барьером, которая, по моему глубокому убеждению, могла иметь лишь один исход.

Пока же нам оставалось только ждать. До дома около 100 километров, чтобы их пройти, нам потребовалось почти три недели. В минуты пробуждения каждый, наверное, думал о том, как попасть на мыс Эванс, но я мало что помню об этом времени. Воскресное утро перешло в день, день – в ночь, ночь – в утро понедельника. А пурга все свирепствовала с чудовищной яростью; здесь будто собрались вместе все ветры мира, и все они безумствовали. В тот год на мысе Эванс бывали сильные ветры, в следующую зиму, когда у нашего порога плескалось открытое море, они стали даже злее. Но такого ветра, как у мыса Крозир, я больше никогда не встречал и ни о чем подобном не слышал. Удивительно, как это он не унес весь земной шар.

В понедельник рано утром наступило ненадолго затишье. Обычно при затяжных зимних пургах, после того, как несколько дней подряд в ушах стоит их вой, затишье раздражает больше, чем этот шум. Как сказал поэт, «чувствуешь, что ничего не чувствуешь», но я не припомню у себя такого ощущения. Миновало еще семь или восемь часов, буря продолжала бушевать, но мы уже без особого труда слышали друг друга. Прошло двое суток, как мы не ели.

Мы решили вылезти из мешков и пойти на поиски палатки. Искали, промерзшие до мозга костей, совершенно несчастные, хотя старались этого не выказывать. Нигде никаких следов, да и как ее найдешь в такой тьме. Вернулись к себе, двигаясь против ветра. Растирая озябшие лица и руки, поняли, что как-то надо все же приготовить пищу. И приготовили, хотя более странного блюда не едал никто ни у Южного, ни у Северного полюса. Для начала вытащили пол из-под мешков, в них влезли сами, а его натянули над головами. Посередине между нами поставили и с грехом пополам разожгли примус, на него водрузили и удерживали все время руками котел, без двух унесенных ветром деталей. Примус горел плохо – ветер задувал пламя. Но все же постепенно снег в котле растаял, мы бросили туда щедрую порцию пеммикана и вскоре почуяли запах, прекраснее которого не было для нас ничего на свете. Сварили и чай – в нем было полно волосков от меха спальных мешков, пингвиньих перьев, грязи и мусора, но это никому не испортило аппетит. Из-за остатков ворвани, приставших к котлу, чай пах гарью. Этот обед мы запомнили навсегда; никогда еще пища не доставляла такого наслаждения, а привкус гари неизменно будет оживлять в моей памяти воспоминания о ней.

Было еще совсем темно, мы опять улеглись, но вскоре появились слабые проблески света, и мы снова пошли искать палатку. Бёрди вышел раньше, чем Билл и я. По неловкости я, вытаскивая из спальника ноги, увлек за собой и пуховый вкладыш, совершенно мокрый. Засунуть его обратно я не сумел, оставил в таком виде, и он превратился в камень. Небо на юге, черное и мрачное, не предвещало ничего хорошего, казалось, что с минуты на минуту снова разразится пурга.

Вслед за Биллом я начал спускаться по склону. Нет ничего, никаких признаков палатки! И тут мы услышали крики снизу. Двинулись им навстречу, поскользнулись и, не в силах остановиться, скользили до Бёрди. Он стоял и сжимал в руках палатку! Внешняя палатка все еще висела на бамбуковых стойках. Жизнь, отнятая у нас, возвращалась к нам обратно.

Преисполненные благодарности, мы лишились дара речи.

Палатку подняло в воздух, и, поднимаясь, она, вероятно, сложилась. Стойки с привязанной к ним внутренней палаткой зажали внешнюю ее часть, и она приняла вид закрытого зонтика. Это нас и спасло. Раскройся она в полете – и ничто бы уже не уберегло ее от гибели. Палатка с наросшим на нее льдом весила около 50 кг. Упала она приблизительно в километре у подножия обрывистого склона, причем угодила в яму. Ветер ее почти не достигал, и так она, сложенная, там и пролежала; крепления порвались и запутались, наконечники двух стоек сломались, но шелковый верх был цел.

Если палатка снова будет в порядке, будем в порядке и мы. Мы поднялись обратно по склону, неся ее торжественно и благоговейно, словно что-то не от мира сего. И вкопали ее так надежно, как никто никогда не вкапывал палатки, и не около иглу, а на прежнем ее месте, ниже по склону. Пока Билл занимался палаткой, мы с Бёрди перетряхнули в доме весь снег в поисках вещей и почти все нашли. Поразительно, как мало их пропало! Объясняется это тем, что почти все наши вещи были развешены на санях, подпиравших крышу, или воткнуты в дыры на стенах, чтобы сделать их снегонепроницаемыми. С южной стороны их вдувал внутрь дома ветер, а с северной – обратная тяга сквозняка. Они все были покрыты снегом. Какие-то мелочи типа носков и варежек, конечно, исчезли, но среди них единственным очень нужным предметом были меховые рукавицы Билла, которые он засунул в щели каменной кладки. Все спасенные вещи сложили на сани и столкнули их вниз. Не знаю, как Бёрди, но я настолько ослабел, что эта работа показалась мне неимоверно трудной. Пурга нас доконала.

Мы снова сварили еду – наш организм властно ее требовал. И пока добрая похлебка разливалась теплом по рукам и ногам, оживляла щеки, уши, мозг, мы говорили о том, как быть дальше. Бёрди всей душой стоял за то, чтобы нанести еще один визит императорским пингвинам. Милый Бёрди, он не хотел признать себя побежденным, да я и не знаю ни одного его поражения. «Я думаю, он [Уилсон] считал, что привел нас в гнилой угол и решил поэтому идти прямо домой; я же был за то, чтобы сходить еще раз к гнездовью. Но раз я по доброй воле согласился выполнять его распоряжения, то я подчинился, и на следующий день мы отправились домой»[23]. На самом деле это решение не вызывало никаких сомнений: наш срок истек, пора было возвращаться, а спальные мешки пришли в такое состояние, мы уже не были уверены, что нам удастся в них влезть при очень сильных морозах.

Не скажу, в какой именно день это происходило, но помню, как я спускался по склону – может быть, в надежде найти поддон котла, не знаю, – и думал, что любой человек в нашем положении с радостью пожертвовал бы чем угодно, лишь бы выспаться в тепле здоровым сном. Он бы отдал все что имеет; и годы своей жизни не пожалел бы. Сколько бы он согласился отдать – год, два, пять? Да, я бы отдал пять лет жизни. Помню заструги, вид на Нолл, легкую дымку темного тумана вдали над Морем; помню на белом снегу лоскутки зеленого брезента, трепещущие на ветру; холодный неуют этого пейзажа и ощущение слабости, разъедающее мое сердце.

Бёрди уже много дней уговаривал меня взять его пуховый вкладыш, роскошный сухой мешок из тончайшего пуха, которым он ни разу не пользовался. Но я отказывался. Я чувствовал, что буду последней скотиной, если соглашусь.

Мы упаковали по возможности вещи для обратного пути и легли спать, совершенно измочаленные. Ночью термометр показывал лишь – 24 °C, но у меня в мешке оцепенел от мороза большой палец на ноге: я пытался спать без пухового вкладыша, а сам спальник был мне велик. Несколько часов я бил ногой об ногу, стараясь его согреть. Поднялись мы ни свет ни заря, как и каждую ночь, – уж очень мало радости доставляло пребывание в спальниках. Дул довольно сильный ветер, казалось, что надвигается метель. Дел было по горло, часа на два – на три: окончательно упаковать вещи, лишние запрятать в углу дома. Мы оставляли вторые сани и записку, привязанную к ручке киркомотыги.

«Начали спуск при усиливающемся ветре и температуре – 26 °C. Мне поручили поддерживать сани сзади – я настолько измучен, что вряд ли смог бы тянуть как следует. Огромные нагрузки и недосыпание совсем меня вымотали, да и Билл выглядит очень плохо. Бёрди намного сильнее нас обоих. У подошвы склона повернулись спиной к пингвинам и прошли полтора километра по направлению к Барьеру, но тут на юге так нахмурилось, что мы начали ставить лагерь, не обращая внимания на сильный ветер. Дело шло медленно – руки закоченели и еле двигались; кругом одни заструги, вылизанные ветром до блеска, твердые как камень, рыхлого снега очень мало, а класть на борта палатки заледеневшие снежные глыбы опасно – могут порезать ткань. Бёрди привязал к двери, чтобы она не хлопала, ящик с галетами, а кроме того, взял на буксир палатку, как он выразился, привязав веревку к коньку, а другой конец прикрепив к своему спальному мешку: если палатку понесет ветер, то только с ним вместе.

Я буквально валился с ног от усталости и в конце концов согласился взять пуховый вкладыш Бёрди. Нет слов, чтобы оценить по достоинству этот величайший акт самопожертвования с его стороны. Свинство, конечно, что я его взял, но я уже не мог работать, мне надо было отоспаться, а в моем большом мешке это невозможно. Билл и Бёрди все уговаривали меня не выкладываться так, убеждали, что я слишком много беру на себя; я же чувствовал, что меня покидают последние силы. Бёрди поразительно вынослив; он спал почти всю ночь напролет; для него главная трудность в том, как бы не заснуть прежде, чем он успеет влезть в мешок. Он аккуратно вел метеорологические наблюдения, но несколько ночей поневоле пропустил – не смог вовремя проснуться. Часто он засыпал с кружкой в руках, и она падала на пол; а иногда он держал в этот момент не кружку, а примус.

Спальный мешок Билла постепенно приходил в негодность. Слишком узкий для пухового вкладыша, он трещал по всем швам. В результате Билл спал плохо, мы слышали, что он почти всю ночь бодрствует. Я тоже спал урывками, за исключением первой и, наверное, следующей ночи, когда начал использовать вкладыш Бёрди, еще сравнительно сухой. Мне бы казалось, что я и вовсе не сплю, если бы пять или шесть ночей подряд меня не будил один и тот же кошмар с некоторыми вариациями: будто нас заносит снегом, Билл и Бёрди стараются засунуть все снаряжение в мой мешок и для этого распарывают его»[17].

«Едва мы сошли с горы, – писал Боуэрс, – как опять поднялся страшный ветер. Пришлось ставить лагерь. Всю ночь палатка хлопала – словно стреляли из мушкетов – из-за двух поломанных у концов стоек. Терпение мое лопнуло, я вышел и как мог скрепил стойки, одним концом привязал веревку к верху палатки, а другим обмотал мой спальный мешок. Ветер стих через полтора дня. Мы снялись с места и, сделав километров восемь, очутились среди трещин»[23].

Весь этот день (26 июля) мы при очень скверном освещении блуждали среди валов сжатия, стараясь пробраться к склонам горы Террор. Температура понизилась с – 29° до – 43 °C. «Несколько раз мы ступали на плохо присыпанные снегом трещины среди выметенного ветром льда. Но это нас не остановило, мы продолжали идти на ощупь, обходя плотные ледяные склоны и выбирая глубокий снег с прочной коркой – такой всегда накапливается в ложбинах между ледяными валами. Не было ни света, ни каких-либо примет местности, которые могли бы служить ориентирами, если не считать расплывчатых туманных очертаний склонов впереди, беспрестанно меняющихся; что это за склоны, на каком расстоянии находятся – невозможно было определить. То ли мы приближаемся к обрывистому склону невдалеке, то ли к пологому склону горы Террор, за много километров отсюда. В конце концов мы стали руководствоваться уже только слухом и ощущением снега под ногами: и звук шагов, и прикосновение ног к снегу много говорят о том, нет ли поблизости трещины, не подстерегает ли опасность. Так мы и шагали в темноте, надеясь, что по крайней мере держимся нужного направления»[15]. И все же мы угодили в зону трещин, окончательно сбившись с пути, и поставили лагерь. «Во всяком случае мы, наверное, ушли с участка сжатия», – сказал Билл. Ничуть не бывало: всю ночь слышно было, как трескается лед, словно кто-то бьет в пустой бочонок.

Назавтра гвоздем дня стала живописная шапка Бёрди. Я слышал, как за несколько дней до нашего старта он спросил Скотта: «Как вам нравится это приспособление в качестве шляпы, сэр?» – держа его так, как знаменитая модистка Люсиль, когда она демонстрирует свою последнюю парижскую модель. Рассмотрев внимательно шапку, Скотт промолвил: «Я вам отвечу, когда вы вернетесь, Бёрди». Это было замысловатое сооружение со множеством наносников, пуговиц, завязочек. Бёрди рассчитывал пользоваться ими применительно к ветру, как если бы он ставил паруса на судне. Перед этим и другими походами каждый из нас, не щадя времени и сил, с помощью несессера с принадлежностями для шитья воплощал в походной одежде свои идеи об ее усовершенствовании. В готовом виде она выглядела на одних – на Билле, в частности, – элегантно, на других, к примеру на Скотте и старшине Эвансе, сидела мешковато, на Отсе и Боуэрсе казалась сшитой наспех, на иных и того хуже, не буду называть имен. Шапка Бёрди, едва обледенев, стала никуда не годной.

«Утром, когда чуть просветлилось, мы рассмотрели, что находимся немного севернее двух участков морены на горе Террор. Сами того не подозревая, мы стояли на месте соединения гряды, выдвинутой сжатием, с горой Террор и смутно различали прямо перед собой нечто огромное. Попытались было пройти, но вскоре справа от нас вырос гигантский ледяной вал, заслонивший и морену, и наполовину самое гору Террор. Билл сказал, что нам остается одно – идти вперед, в надежде что где-нибудь вал понизится; мы так и поступили, но нас преследовала неприятная мысль, что, по мере того как мы отдаляемся от горы Террор, между нею и нами ложатся многочисленные валы сжатия. Тогда мы попытались перевалить через этот вал, но вынуждены были повернуть обратно, ибо Билл и я чуть было не провалились в трещины. Минут через двадцать мы достиглиместа, где вал действительно понижался, пересекли его по диагонали и взошли на самый гребень. И тут Бёрди угодил в трещину, в которой поместился целиком. Он исчез из виду и из пределов досягаемости, повиснув на постромках. Билл удерживал постромки, а я – сани. Билл попросил меня достать страховочную веревку, а Бёрди снизу командовал, что нам делать. Иначе мы бы его не вытащили, потому что края трещины были рыхлые, и он не мог о них опереться»[17].

«Мой шлем так смерзся, – писал Боуэрс, – что голова оказалась как бы в твердом ледяном футляре; чтобы взглянуть вниз, мне приходилось наклоняться всем телом. В итоге, когда Билл провалился в трещину одной ногой, я вступил в нее обеими (в тот самый миг, когда я закричал, предупреждая об опасности[15]), ледяной мост подался, и я полетел вниз. К счастью, постромки рассчитаны на такие случайности и успешно удерживали меня над бездонной ямой, в обледенелом колодце, очень узком: заметь я его, я бы с легкостью через него перешагнул. Билл спросил: «Что вам нужно?» Я попросил страховочную веревку с петлей для ступни. Подтягивая то веревку, то постромки, они меня вытащили»[23]. На поверхности в это время происходило вот что: я лег поперек трещины и бросил Бёрди веревку с петлей; он надел ее на ступню; затем он поднял ногу, веревка ослабла, я ее подтянул, он, опираясь на петлю, приподнялся, в результате ослабли постромки в руках у Билла, теперь подтянул он, давая тем самым Бёрди возможность поднять ногу, а мне потянуть ослабевшую веревку. Так мы его поднимали дюйм за дюймом, а пальцы наши в это время замерзали – температура была – 43 °C. Впоследствии мы часто применяли при спасательных работах этот метод – замечательное свидетельство самообладания, ибо, как видите, его придумал в самый критический момент замерзший человек, повисший в трещине.

«Перед нами встал еще один вал сжатия, а сколько таких за ним – мы не знали. Положение наше было аховое. Но тут Билл опять надел на себя длинную постромку, и мы благополучно спустились со злосчастного вала. Все согласились с тем, что идти за лидером на длинной постромке весьма целесообразно. С этого момента удача повернулась к нам лицом, и все до самого конца шло благополучно. Спустившись на морской лед, мы через несколько дней вернулись домой, причем вдали все время маячил мыс Хат, а главное – мы шли при свете дня. Мне всегда казалось, что длинная цепь событий была следствием редкостного стечения обстоятельств и потому на какой-то стадии они были нам совершенно не подвластны. Когда на пути к мысу Крозир из-за туч внезапно вышла луна и осветила огромную трещину, без труда поглотившую бы нас вместе с санями, я счел это добрым предзнаменованием – значит, нам в этом походе не суждено погибнуть. Когда мы лишились палатки и, почти не надеясь на то, что когда-нибудь сможем ее найти, пережидали пургу, лежа в спальных мешках, я понимал, что нам предстоит долгая борьба с холодом, в которой мы не можем победить. Не могу описать чувство бессилия, владевшее мной, ибо я был уверен, что ничто нас не спасет, и тем не менее после ряда ужасных испытаний нам было дано с честью из них выйти. На обратном пути у меня было предчувствие, что теперь дела пойдут на лад, а в тот день, когда Бёрди провалился в трещину, я с утра, можно сказать, знал, что нам суждено пережить еще одну неприятность, а потом все повернется к лучшему.

Двигаясь по дну ложбины, мы все время обходили ледяные валы сжатия и весь день то поднимались, то опускались, но трещин больше не встречали. До конца похода мы вообще уже не имели дела ни с трещинами, ни с валами сжатия. Насколько я припоминаю, именно в этот день с мыса Крозир на Барьер распространилось замечательное сияние. Оно начиналось с самого яркого, какой только можно вообразить, розового цвета у основания, выше переливалось всеми оттенками красного и переходило в светло-зеленый, а тот уже – в темную синеву неба. Такого яркого красного цвета на небе я никогда прежде не видел»[17].

В трещине. Рисунок Уилсона.

«И тут Бёрди угодил в трещину, в которой поместился целиком. Он исчез из виду и из пределов досягаемости, повиснув на постромках. Билл удерживал постромки, а я – сани».

Яйца императорского пингвина

Ночью было – 45°, а рано утром при выходе со стоянки – 44 °C. К полудню мы поднялись на мыс Террор, и вскоре нам открылся Эребус. Это был первый по-настоящему светлый день, хотя оставался еще целый месяц до появления солнца из-за горизонта. Не могу передать, какое облегчение принес нам дневной свет. Мы пересекли мыс по более широкой дуге, чем на пути туда, и оставили внутри нее все те хребты, на которых тогда три дня бедовали в пургу.

На следующую ночь мороз достиг – 54 °C; мы вернулись в безветренную бухту Барьера с ее низкими температурами, рыхлым снегом, туманами и дымками, с большими участками оседания наста. В субботу и воскресенье, 29-го и 30-го, мы, как всегда обледеневшие, брели с раннего утра до позднего вечера по этой снежной пустыне, радуясь тому, что скала Касл на глазах растет. Изредка то поднимался ветер, то ложился туман, но ненадолго. Силы наши убывали, только сейчас мы понимаем, как тогда ослабли. И тем не менее мы медленно, но верно продвигались вперед, делая по 7–12 километров в день. А на пути туда, применяя челночный способ, не могли одолеть за день больше 2,5 километра на этом отрезке пути. Заранее боялись его, он же оказался намного лучше, чем в тот раз: снег стал менее рыхлым и зернистым, лучше были заметны участки оседания – это такие участки, где наст проваливается под ногами. Обычно они занимают площадь около 18 метров; только ступишь ногой на его край – и верхняя ледяная корка оседает в пустоту на 5–7 сантиметров с тихим звоном, который сразу настораживает: нет ли поблизости трещин? Сейчас мы пересекали местность, где такие участки попадались часто. Один раз, пока Билл разжигал в палатке примус, я провалился ногой в проделанную мною же яму. Это вызвало значительное оседание: сани, палатка со всем ее содержимым и мы сами опустились примерно на 30 сантиметров, вызвав перезвон, который разнесся на много километров вокруг. Мы долго прислушивались, минуты три, не меньше, пока не начали замерзать.

На ходу мы время от времени останавливались, прямо в упряжи, уронив поводья в мягкий снег. Стояли, тяжело переводя дыхание, прислонившись спиной к поклаже – наваленному горой смерзшемуся снаряжению. Ветра не было, лишь изредка проносились легкие его дуновения; дыхание, вырываясь изо рта, превращалось с потрескиванием в изморозь. Разговоров никаких, только самые необходимые замечания. Уж не знаю почему не замерзал язык, но зубы с удаленными нервами у меня раскалывались на части. Так мы шли после ленча часа три.

– Как ноги, Черри? – интересуется Билл.

– Очень замерзли.

– Так и должно быть. У меня тоже.

Бёрди никто не спрашивал: с первого до последнего дня похода у него на ногах ни одного обморожения.

Полчаса спустя, продолжая идти, Билл повторяет вопрос. Я отвечаю, что совершенно не чувствую ног. У Билла одна нога еще сохраняет чувствительность, но вторая онемела. Пора ставить лагерь, считает Билл. Впереди еще одна ужасная ночь.

Мы освобождаемся от упряжи, Билл же прежде всего снимает меховые рукавицы, бережно расправляет смерзшиеся мягкие части (хотя вообще-то их не так легко разгладить на воздухе) и кладет на снег перед собой – этакие две черные точки. Его настоящие рукавицы пропали, когда разлетелась крыша, эти же, тонкие, из собачьего меха, предназначены служить лишь вкладышами; красивые и приятные поначалу на ощупь, они годятся, пока сухие, для того чтобы, например, закручивать винты теодолита, но для ремней и завязок это слишком тонкая вещь. Но без них Билл и вовсе пропал бы!

Работая в шерстяных полуварежках, варежках, а когда возможно – и меховых рукавицах поверх них, мы постепенно расстегиваем пряжки и расстилаем на снегу пол из зеленого брезента. Предполагалось, что он будет служить и парусом, но в этом путешествии его ни разу не удалось поставить. Лопата и бамбуковые стойки с прикрепленной к ним внутренней палаткой, обросшей льдом, покинули место на верху клади и ждут на снегу своей очереди. Теперь один за другим снимаем спальные мешки и ставим на пол эти твердые гробы с выпирающими во все стороны боками, в которых, однако, вся наша жизнь… Теперь один из нас может отвлечься и растереть закоченевшие пальцы. Снимаем кухню, привязанную к ящику с инструментами, и одни ее детали ставим на спальные мешки, рядом с примусом, банкой с метиловым спиртом, спичками и т. д., другие оставляем снаружи – их потом наполним снегом. Берем в каждую руку по стойке и растягиваем внутреннюю палатку над биваком. «Порядок? Опускаем!» – командует Билл. Осторожно втыкаем стойки в снег, стараясь не погружать их слишком глубоко. Лед на внутренней палатке образуется главным образом из-за испарений кухни. Прежде мы пытались его скалывать, но теперь махнули на него рукой. Маленькое вентиляционное отверстие в верхушке палатки, призванное выпускать пар наружу, накрепко завязано – чтобы не уходило тепло. Затем набрасываем внешнюю палатку, и один из нас уже может приняться за третье из худших за весь день занятий. Первое из них – обживать спальный мешок. Второе, не лучшее, – провести в нем шесть часов (время сна на час уменьшено). И, наконец, упомянутая третья незавидная работа – разжечь примус и поставить ужин вариться.

Дежурный по кухне, сжимая в руке уцелевший от подсвечника металлический остов, с трудом протискивается в узкий рукав, служащий дверью. В замкнутом пространстве палатки кажется намного холоднее, чем снаружи. Он пытается зажечь спичку, пробует три-четыре жестянки, но безрезультатно; отчаявшись, просит достать с саней новую жестянку, еще не побывавшую в «тепле» палатки, извлекает, наконец, пламя и зажигает свечу, подвешиваемую на проволоке к верху палатки. Не стану утомлять читателя описанием всех мук, через которые он проходит, пока разжигает примус и развязывает тесемки мешка с недельным рационом. К этому времени его спутники скорее всего уже закрепили надежно палатку в снегу, обнесли ее снежным заслоном, наполнили снегом и передали в палатку котел, установили термометр под санями и т. д. Всегда находятся еще какие-нибудь две-три случайные работы, не терпящие отлагательства; но можете не сомневаться: заслышав шипение примуса и заметив проблески света в палатке, каждый старается поскорее свернуть дела и влезть внутрь. Бёрди взамен унесенного ветром поддона приладил жестянку из-под галет, в общем довольно удачно, хотя ее приходится постоянно поддерживать, поставив примус на мешок Билла – плоские смерзшиеся мешки не оставляют на полу свободного места. Приготовление пищи длится теперь еще дольше. Кто-то толчет галеты, повар кладет порцию пеммикана во внешний котел, уже наполовину наполнившийся талой водой. При первой возможности мы стараемся сменить дневную обувь на ночную – носки из верблюжьей шерсти и финнеско. В тусклом свете свечи внимательно осматриваем ноги – нет ли обморожений.

По-моему, проходит не меньше часа, прежде чем мы можем поднести ложку ко рту; за пеммиканом следует горячая вода, в которую макают галеты. На ленч у нас чай и галеты; на завтрак пеммикан, галеты и чай. Скудость рациона объясняется тем, что мы не могли позволить себе роскошь иметь больше трех мешков с провизией; и с этими-то мы хлебнули горя – завязки у них что проволока. Но и они бледнеют рядом с завязками от двери палатки, которые надо затягивать туго, особенно при сильном ветре. В первые дни мы очень старались перед погрузкой стряхивать с палатки иней, теперь не до того.

Вот до ног доходит тепло от съеденной похлебки, умножаемое предусмотрительно надетой еще до ужина сухой обувью. Осторожно растираем отмороженные места. Затем начинаем влезать в спальные мешки.

Мешок Боуэрса точно по нему, хотя, может, чуть маловат для пухового вкладыша. У Бёрди, по-видимому, необычайно большой запас внутреннего тепла: и Билл, и я постоянно обмораживали ноги, Бёрди – ни разу. Спит он, не берусь сказать точно – сколько, но, во всяком случае, намного больше нас, даже в последние дни похода. Когда фактически всю ночь не можешь глаз сомкнуть, слышать его храп – одно удовольствие. На протяжении всего похода он неоднократно выворачивал свой спальник наизнанку и вытряхивал из него снег и ледышки, предохраняясь таким образом от сырости. Процедура, требующая недюжинной сноровки: вывернуть мешок, причем действуя молниеносно, можно лишь в тот самый миг, как ты из него вылез, иначе он мгновенно заледенеет. Выходя ночью из палатки, мы опрометью кидались назад, чтобы спальник не успел затвердеть. Впрочем, так бывало, конечно, лишь при самых больших морозах.

Поджечь наши спальные мешки не так-то просто – и мы смело вставляем в них зажженный примус, чтобы ускорить процесс оттаивания, однако толку мало. На пути туда мы по утрам жгли примус еще находясь в мешках, вечерами также не гасили его, пока не влезали в них или, в худшем случае, пока не раскрывали клапан мешка. Но сейчас у нас нет керосина для подобных излишеств, только в последние день-два можно так себя побаловать.

Думаю, что даже тяжело больному вряд ли бывает хуже, чем было нам в спальных мешках, в которых мы тряслись от холода до боли в спине. Мало того, на обратном пути за ночь руки в мешках приходили в плачевное состояние: спать приходилось в варежках и полуварежках, из ледяных они превращались в мокрые, соответственно, и руки становились, как у прачек, – белые, влажные, все в морщинах. Начинать с такими руками рабочий день – чистое горе. Нам очень хотелось иметь для рук и ног несколько мешков сеннеграсса, обладающего великим достоинством, – из него вытряхивается влага; но этого богатства хватило лишь для наших многострадальных ног.

Тяготы обратного пути поблекли ныне в моей памяти, да и тело мое не реагировало на них так остро, как в начале пути: оно притерпелось к ним и было слишком для этого слабо; полагаю, что то же относится и к моим товарищам. В тот день, когда мы спустились к пингвинам, мне уже было безразлично, упаду я в трещину или нет, а с тех пор на нашу долю выпало немало самых тяжких испытаний. Помню, что мы дремали на ходу, и я просыпался, натыкаясь на Бёрди, а он – на меня; Билл, шедший впереди на правах рулевого, умудрялся бодрствовать. Помню, что мы начинали клевать носом, сидя в ожидании обеда в относительно теплой палатке, с кружкой или примусом в руках. Помню, что спальные мешки настолько оледенели, что им уже не причиняла вреда вода или похлебка, переливавшаяся через край искалеченного котла во время приготовления пищи. Они пришли в такое состояние, что после утреннего подъема их никак не удавалось свернуть обычным образом. Мы спешили как можно шире раскрыть мешки, прежде чем мороз намертво их стянет, и, сплющив мешки как можно больше, грузили на сани. Втроем поднимали каждый мешок, смахивающий на плоский гроб, но, пожалуй, намного более жесткий. Помню также, что, располагаясь на ночлег при температуре всего лишь в – 40°, мы совершенно серьезно предвкушали теплую ночевку, а если к утру она падала до – 51 °C, то нам это было ясно без слов. Дневной переход по сравнению с ночным отдыхом казался благом, хотя на самом деле и то, и другое было ужасно. Мы находились на пределе человеческих возможностей, но шли, и шли много, и ни разу я не слышал ни одного слова недовольства, жалобы, упрека. Дух самопожертвования в партии выдержал самые серьезные испытания.

Мы все ближе и ближе к дому; каждый день отмахиваем большой кусок пути. Выдержать, во что бы то ни стало выдержать! Ведь остается всего-навсего несколько дней: шесть, пять, четыре… теперь, может быть, даже три, если только не помешает пурга. Наш главный дом вот за этим хребтом, над которым вечно собираются туманы и бушуют ветры, а там, дальше, скала Касл. Завтра скорее всего откроется холм Обсервейшн, позади которого стоит аккуратно отделанная хижина экспедиции «Дисковери». Не исключено, что наши товарищи догадаются доставить туда с мыса Эванс несколько сухих спальных мешков. Наши злоключения закончатся у края Барьера, а до него рукой подать. «Сам взвалил себе на шею, так давай теперь терпи», – проносится все время у меня в голове.

И мы вытерпели. С каким теплом я вспоминаю об этих днях! О том, как подшучивали над шапкой Бёрди. Как напевали мелодии граммофонных записей. С какой искренностью сочувствовали товарищу, отморозившему ноги. Как великодушно улыбались неудачным остротам и подбадривали друг друга грядущим отдыхом в теплых постелях. Мы не забывали слова «пожалуйста», «благодарю», неукоснительно соблюдали все нормы поведения, которые связывали нас с цивилизацией, а в той обстановке это значило очень много. Когда мы, пошатываясь, ввалились в дом, клянусь, мы еще сохраняли чувство собственного достоинства. И не теряли самообладания, даже обращаясь к Богу.

Сегодня к вечеру мы, может быть, достигнем мыса Хат; поэтому дольше обычного жжем свечу; не стесняясь, расходуем керосин – этот бачок послужил нам верой и правдой, а ведь одно время мы опасались, что керосина и свечей нам не хватит. Утро ужасное: – 49 °C, это при нашем-то теперешнем состоянии! Но ветра нет, и край Барьера должен быть близко. Поверхность становится тверже, попадается несколько борозд, выеденных ветром, кое-где верхняя корка льда отстала и задирается вверх. Сани пошли резвее – мы всегда подозревали, что где-то здесь Барьер снижается. Под ногами твердый снег, в буграх, мы шагаем как бы по перевернутым большим мискам, скользя на них, но зато ноги, не вязнущие в рыхлом снегу, отогреваются. Вдруг впереди сквозь завесу мрака пробиваются отблески света. Край Барьера – мы спасены!

Спускаем сани по снегу на морской лед и попадаем в тот же нисходящий поток холодного воздуха, в котором пять недель назад пострадали мои руки. Миновав его, ставим лагерь и едим; температура уже поднялась до – 42 °C. Огибая на последних пяти километрах мыс Армитедж, прямо чувствуем, как теплеет. Втаскиваем сани на припай; откапываем из-под снега дверь старой хижины. Внутри, кажется, довольно тепло.

По мнению Билла, когда мы придем на мыс Эванс – то есть завтра вечером! – нам не следует ночевать в теплом помещении. Надо постепенно акклиматизироваться, день или два провести с этой целью в палатке около дома или в пристройке к нему. Но я уверен – в глубине души у нас таких намерений никогда не было. Кратковременное пребывание на мысе Хат также не склоняет к подобному аскетизму. В доме все как было, когда мы отсюда уходили, – ни спальников, ни сахара никто не прислал, но зато сколько угодно керосина. Ставим прямо в комнате сухую палатку, оставшуюся от похода по устройству складов, разжигаем два примуса, садимся, сонные, на спальные мешки и пьем какао, без сахара, но настолько крепкое, что на следующий день на него и смотреть не хочется. Совершенно счастливые, задремываем после каждого глотка. Так проходит несколько часов, и мы уже подумываем о том, как бы провести остаток ночи вне спальников, но не решаемся: для этого кто-нибудь должен следить за горящим примусом – без него мы можем обморозиться, – а ни один не уверен, что сумеет бодрствовать. Билл и я затягиваем песню. Наконец уже в полночь залезаем в мешки, но выдерживаем в них недолго: в 3 часа ночи без всякого сожаления покидаем их и уже собираемся тронуться в путь, как вдруг слышим завывание ветра. Это не предвещает ничего хорошего, мы забираемся снова в палатку и дремлем, дремлем… В 9.30 ветер стихает, в 11 мы выходим. Нас поражает яркий свет. Только на следующий год я понял, что слабый сумеречный свет, появляющийся во второй половине зимы, нам в походе заслоняли горы, под которыми мы шли. Сейчас, когда между нами и северным краем горизонта, за которым скрывается солнце, нет никаких преград, мы впервые за много месяцев ясно все видим и с удовольствием любуемся красивыми волнистыми облаками.

Мы тянули сани что есть мочи и делали около трех километров в час; первые 3 километра шли по плохой поверхности, словно посыпанной солью, одолели крутые твердые склоны больших заструг и попали на хорошую поверхность. Мы спали на ходу. К 4 часам пополудни проделали 13 километров, оставив позади Ледниковый язык. Около него устроили ленч.

Когда в последний раз в этом походе начали сборы, Билл произнес спокойно: «Хочу поблагодарить вас обоих за все, что вы сделали. Лучших спутников я бы не нашел, и более того – никогда не найду».

Я горжусь его словами.

«Антарктическая экспедиция» – только звучит страшно, а на самом деле она часто бывает легче, чем себе представляешь. Но этот поход выявил, сколь беден наш язык: нет в нем таких слов, которыми можно было бы передать весь пережитый нами ужас.

Мы тащились еще несколько часов, стало очень темно. Возник спор по поводу того, где находится мыс Эванс. Но наконец мы его обогнули. Было, наверное, часов десять-одиннадцать вечера, кто-нибудь мог нас заметить на подходах к дому. «Надо растянуться, чтобы было видно – идут трое», – сказал Билл. Вот уже мыс остался позади, мы пересекли приливно-отливную трещину, взобрались на берег, приблизились к двери хижины – навстречу ни звука. Тихо в стойлах, не лают привязанные выше в снегу собаки. Кончен наш путь, мы освобождаемся от обледенелой сбруи, помогая друг другу, – это, как всегда, занимает много времени. Раскрывается дверь: «Боже мой! Партия с мыса Крозир!» – произносит кто-то и исчезает.

Так завершилось самое ужасное путешествие.

Читатель вправе задать вопрос, что же сталось с теми тремя пингвиньими яйцами, ради которых трое людей триста раз на дню рисковали жизнью и напрягали все силы до наипоследнейшего предела человеческих возможностей.

Покинем на минуту Антарктику и перенесемся в 1913 год, в музей естественной истории, что в Южном Кенсингтоне. Я предупредил письмом, что в такой-то час собираюсь привезти яйца. Действующие лица: я, Черри-Гаррард, единственный из троих, оставшийся в живых, и Привратник, или Первый Хранитель Священных Яиц. Я не передаю его приветствие дословно, но суть можно выразить следующим образом:

Первый хранитель. Кто вы? Что вам угодно? Здесь не магазин по продаже яиц. Что вам за дело до наших яиц? Вы хотите, чтобы я вызвал полицию? Вас интересует крокодилье яйцо? Ничего ни о каких яйцах я и слыхом не слыхивал. Вам следует обратиться к мистеру Брауну; яйцами ведает он.

Иду к мистеру Брауну, который ведет меня к Главному Хранителю, человеку с внешностью ученого, обладающему манерами двух видов: приторно любезными по отношению к Важной Персоне (думаю, какому-нибудь Ротшильду от естествознания), с которой он ведет беседу, и грубыми (даже для чиновника от науки) по отношению ко мне.

Я с подобающей скромностью сообщаю, что являюсь обладателем пингвиньих яиц, и предъявляю их. Главный Хранитель принимает их без единого слова благодарности и начинает говорить о них с Важной Персоной. Я жду. Чувствую, что у меня закипает кровь. Разговор с Важной Персоной затягивается, мне кажется, что он длится целую вечность. Внезапно Главный Хранитель с неудовольствием замечает, что я еще здесь.

Главный Хранитель. Вы можете идти.

Герой-Полярник. Я бы хотел получить расписку в получении яиц.

Главный Хранитель. В этом нет надобности; все в порядке. Вы можете идти.

Герой-Полярник. Я бы хотел получить расписку.

Но к этому времени все внимание Главного Хранителя снова переключается на Важную Персону. Полагая, что присутствовать при их разговоре бестактно, Герой-Полярник вежливо выходит из комнаты, садится на стул в темном коридоре и, чтобы скоротать время, репетирует в уме, что он скажет Главному Хранителю, когда Важная Персона удалится. Но Важная Персона и не собирается уходить, постепенно мысли и намерения Полярника становятся все мрачнее. День близится к исходу, проходящие мимо мелкие служащие подозрительно осматривают его и интересуются, что он здесь делает. «Я жду расписку в получении нескольких пингвиньих яиц», – неизменно отвечает он. В конце концов по выражению лица Полярника становится совершенно ясно, что он вовсе не собирается получить расписку, а намерен совершить убийство. Об этом, по-видимому, сообщают намеченной жертве. Во всяком случае, расписку, наконец, приносят. И Полярник уходит и уносит ее, гордый сознанием того, что он вел себя как подобает истинному джентльмену. Но эта мысль мало его утешает, и он на протяжении многих часов продолжает в уме репетировать, что бы он сказал и сделал (главным образом с помощью ботинок) Главному Хранителю, дабы научить его хорошим манерам.

Спустя некоторое время я посетил музей естественной истории вместе с сестрой капитана Скотта. После небольшого предварительного столкновения с младшим хранителем – мы его убеждали, что на чучелах из Антарктики не было обнаруженной нами сейчас моли, – мисс Скотт сказала, что желает увидеть яйца пингвинов. В ответ младшие хранители в один голос заявили, что таких яиц нет, во всяком случае в их музее. Мисс Скотт не была бы сестрой своего брата, если бы смиренно приняла эту ложь. Она так бурно выразила свое несогласие с ней, что я был рад увести ее, пока дело не приняло более серьезный оборот, а ограничилось лишь энергичным требованием с моей стороны в течение двадцати четырех часов прислать письменное подтверждение существования яиц; в противном случае я пригрозил разгласить эту историю на всю Англию.

Угроза подействовала, и в назначенный срок я получил письменный ответ. Позднее я с чувством облегчения узнал, что необходимое микроскопическое исследование яиц доверили произвести профессору Эштону. Он, однако, скончался, прежде чем успел выполнить эту задачу. Яйца перешли в руки профессора Коссара Эварта из Эдинбургского университета. Вот его отчет:

ОТЧЕТ ПРОФЕССОРА КОССАРА ЭВАРТА.

Во время плавания на «Дисковери» доктор Уилсон был сильно разочарован тем, что экспедиции так и не удалось получить эмбрионы императорского пингвина. Но не следует забывать, что хотя яйца, доставленные Национальной антарктической экспедицией, не содержали эмбрионов, естествоиспытатели, находившиеся на борту «Дисковери», узнали многое об особенностях гнездования самого крупного из живущих ныне членов древнего семейства пингвинов. В числе прочих были получены сведения о том, что:

1. как у императорских, так и у королевских пингвинов яйцо в период насиживания покоится на верхней поверхности ног, удерживаемое и защищаемое складкой кожи, опускающейся снизу груди;

2. у императорских пингвинов весь процесс насиживания происходит на морском льду в самые холодные и темные месяцы антарктической зимы.

После продолжительного изучения пингвинов доктор Уилсон пришел к выводу, что исследование эмбриона императорского пингвина может бросить новый свет на происхождение и эволюцию птиц, а потому решил, что если он вновь окажется в Антарктике, то приложит все усилия к тому, чтобы посетить гнездовья императорских пингвинов в период размножения. Когда и при каких обстоятельствах он посетил гнездовья на мысе Крозир и завладел яйцами, красочно рассказано в книге о зимнем путешествии. Возникает вопрос: обогатил ли существенно наши познания о птицах этот «самый невероятный из предпринимавшихся когда-либо поход к птичьим гнездовьям»?

Считается, что птицы произошли от двуногих пресмыкающихся, по своему строению как бы напоминавших кенгуру и господствовавших на Земле несколько миллионов лет назад. Изучение археоптерикса, жившего в юрский период, убеждает в том, что первобытные ископаемые птицы имели зубы, по три пальца с когтями на каждой конечности, длинный хвост, схожий с хвостом ящерицы, примерно с двадцатью парами хорошо сформировавшихся настоящих перьев. К сожалению, ни эти птицы с хвостом, как у ящерицы, ни ископаемые птицы, найденные в Америке, не проливают свет на происхождение перьев. Орнитологи и другие исследователи, много времени посвятившие изучению птиц, обычно предполагают, что перья развились из чешуй; что чешуи, находившиеся по краям передних конечностей и по сторонам хвоста, удлиняясь и расщепляясь, постепенно принимали форму маховых и хвостовых перьев, а позднее другие чешуи в результате эволюции превратились в перьевой покров, служащий теплозащитным слоем. Но изучение перьев не дает никаких доказательств их происхождения от чещуй. Даже у эмбрионов птиц, находящихся на самых ранних стадиях развития, не обнаруживается рудиментов ни чешуй, ни перьев. Однако из трех эмбрионов императорского пингвина у самого раннего, вероятно, семи– или восьмидневного, обнаружены в хвостовой части рудименты перьев, а у двух других – несчетное множество их в виде крошечных сосочков, известных под названием папилл (papillae).

У пингвинов, как у многих других птиц, отчетливо выделяются два вида перьевых папилл: сравнительно крупные – они развиваются в гнездовые перья у птенцов (prepennae), а впоследствии в контурные перья (pennal) и более мелкие – они развиваются в первичный пух (preplumulae), а впоследствии в пуховые перья (plumulae).

При изучении происхождения перьев нас интересуют в первую очередь не перья в собственном смысле этого слова, то есть не pennal, а гнездовые перья (prepennae), точнее, папиллы, из которых они развиваются. Мы хотим выяснить, соответствуют ли папиллы, из которых у птиц развивается первое поколение перьев, тем папиллам ящериц, из которых развиваются чешуи.

Покойный профессор Эштон, подвергавший анализу некоторые научные сборы, доставленные судном «Терра-Нова», обратил особое внимание на папиллы перьев в эмбрионах императорского пингвина с мыса Крозир. Были вычерчены диаграммы числа, размера и времени появления папилл перьев, но, к сожалению, среди письменного наследия выдающегося эмбриолога нет указаний на то, считал ли он папиллы перьев видоизменением папилл чешуй или совершенно новой формой, возникшей благодаря появлению в зародышевой плазме особых перьеобразующих факторов.

Когда в конечном итоге три эмбриона императорского пингвина перешли ко мне для сопоставления зачатков перьев у них и у других птиц, я заметил, что у императорского пингвина папиллы перьев появляются раньше, чем папиллы чешуй. Особенно отчетливо это прослеживалось у самого крупного зародыша, достигшего в своем развитии стадии, на которой находится 16-дневный эмбрион гуся.

У самого крупного зародыша императорского пингвина папиллы перьев покрывали всю заднюю часть туловища с ногами и заканчивались вблизи тарзального сустава. Ниже тарзального сустава даже у самого крупного зародыша не наблюдалось признаков папилл, которые у более зрелых зародышей пингвина представляют чешуи и впоследствии превращаются в чешуйчатое покрытие ног. Отсутствие папилл на ногах может означать, что папиллы чешуй кардинально отличаются от папилл перьев или что по той или иной причине образование папилл, из которых формируются чешуи, задержалось. Насколько мне известно, наука не располагает данными о том, что у современных ящериц выше тарзального сустава папиллы чешуй появляются раньше, чем ниже него.

Отсутствие у зародыша императорского пингвина папилл ниже тарзального сустава и тот факт, что у многих птиц каждая папилла больших перьев сопровождается двумя или более папиллами перьев меньшего размера, побудили меня исследовать папиллы на конечностях других птиц. Самые поразительные результаты показал зародыш китайского гуся, обладающего более длинными, чем пингвин, ногами. У 13-дневного зародыша гуся вся кожа ниже тарзального сустава и на некотором расстоянии выше него совершенно гладкая, а в остальном нога усеяна папиллами перьев. С другой стороны, у 18-дневного зародыша гуся, у которого ножные папиллы перьев развились в филаменты, с хорошо оформленным пером в каждом, папиллы чешуек встречаются не только ниже и на некотором расстоянии выше тарзального сустава, но также среди оснований филаментов перьев, расположенных между тарзальным и коленным суставами. Еще важнее то, что у 20-дневного зародыша гуся ряд папилл, расположенных между филаментами перьев на ноге, фактически уже развился в чешуи, каждая из которых перекрывает очинок пера точно так же, как чешуи перекрывают перья ног у куропаток и других птиц с ножным оперением.

Поскольку у зародышей птиц мы не находим доказательств того, что папиллы перьев когда-либо развиваются в чешуи, а папиллы чешуй – в перья, есть основания предполагать, что папиллы перьев кардинально отличаются от папилл чешуй и что это различие объясняется наличием особых факторов в зародышевой плазме. Так же как у броненосца волосы выступают из-под чешуй, у древних птиц верхний покров состоял одновременно из перьев и чешуй и такой же сохраняется на ногах современных пернатых. Но со временем, может быть, в результате прекращения роста чешуй, в покрове птиц хорошо развитые чешуи и мелкие незаметные перышки почти полностью уступили место несчетному множеству пушистых перьев, а ярко выраженные чешуи остались только ниже тарзального сустава.

Если выводы о происхождении перьев, сделанные с помощью зародышей императорского пингвина, подтвердятся, то самое ужасное путешествие, предпринятое во имя науки, было не напрасным.

Весна

Для меня же и всех оставшихся на зимовке полезно представить в своем воображении картину этого предприятия – одного из удивительнейших подвигов в истории полярных стран. Люди не убоялись ужасов полярной ночи, не убоялись сразиться с невообразимыми морозами и свирепейшими снежными бурями. В этом факте заключается нечто новое. В течение пяти недель упорствовали люди и выдержали. Это ль не геройство. Поход к мысу Крозир обогатил наше поколение таким сказанием, которое, нужно надеяться, никогда не забудется.

Дневник Скотта, мыс Эванс

Встреча. «Веселый пикник». Подготовка к полюсной экспедиции. Пробный поход на моторных санях

Что тут началось! Большинство обитателей хижины уже улеглись спать, и я смутно помню, как люди в пижамах и халатах бросились ко мне, пытаясь снять с меня бронированные доспехи, в которые превратилась моя одежда. Наконец ее срезали и свалили в угловатую кучу у моей койки. Утром это мокрое тряпье весило 12 кг. Хлеб, джем, какао… Град вопросов… Слова Скотта: «Знаете, такого трудного путешествия не предпринимал еще никто на свете»; заезженная пластинка Джорджа Роби, поставленная в нашу честь и так нас рассмешившая, что мы, в нашем нервном состоянии, начав смеяться, уже не могли успокоиться. Я, конечно, выдержал путешествие хуже, чем Уилсон; говорят, что я вошел с отвисшей челюстью. Потом я влез в теплый спальный мешок и, засыпая, успел подумать, что вот так, наверное, чувствуют себя в раю.

Мы проспали сотню тысяч лет, были разбужены, когда все уже завтракали, и, предаваясь безделью, полусонные, счастливые, провели чудесный день, выслушивая новости и отвечая на вопросы. «На нас смотрят, как на пришельцев из другого мира. После обеда я распарил лицо горячей губкой и побрился, затем помылся. Лэшли меня уже постриг. Билл сильно похудел, у нас у всех от недосыпания воспаленные глаза. Ем я без особого аппетита – во рту сухость, горло раздражено из-за лающего кашля, мучившего меня в течение всего путешествия, еда кажется безвкусной. Баловство, конечно, но приятнее всего лежать в постели»[17]. Но это длилось недолго.

«Еще один счастливый день полного безделья. Два-три раза поймал себя на том, что клюю носом, улегся с книжкой в постель, но вскоре меня сморил сон. Через два часа после каждой еды мы снова хотим есть, а вчера, уничтожив плотный ужин, поели еще и перед самым сном. Ко мне вернулись вкусовые ощущения, но пальцы словно налиты свинцом, лишь кое-где я чувствую покалывания, как бы иголкой или булавкой. Пальцы на ногах распухли, на некоторых сходят ногти. Левая пятка – один сплошной волдырь. Когда я выскочил прямо из теплой постели наружу, ветер чуть меня не опрокинул, закружилась голова, но я отнес все на счет нервов и решил не обращать внимания. Однако приступ головокружения повторился, и я поспешил обратно в дом. Бёрди уже строит планы путешествия на мыс Крозир в будущем году, но Билл и думать об этом не хочет – слишком велик риск из-за темноты, – хотя допускает, что в августе можно туда сходить»[17].

А вот еще запись, сделанная через день-два:

«Я весь покрылся красной сыпью, довольно сильно зудящей. Колени и локти распухли, но ноги в лучшем состоянии, чем у Билла и Бёрди. Руки тоже чешутся. Мы очень слабы и утомлены, хотя Бёрди, наверное, меньше, чем мы двое. Он, кажется, быстро приходит в себя. У Билла вид еще совершенно измученный, он сильно осунулся. Доброта окружающих испортила бы даже ангела»[17].

Я привел эти выдержки из моего собственного дневника за неимением других письменных свидетельств очевидцев. Скотт записал в эти дни в своем дневнике: «Наши экскурсанты, отправившиеся на мыс Крозир, возвратились вчера вечером. В течение пяти недель они перенесли невероятные невзгоды. Никогда я не видал таких измученных, можно сказать истрепанных непогодою людей. Лица их были все в морщинах, скорее даже как бы в шрамах, глаза тусклые, руки побелели. Кожа на руках от постоянного холода и сырости была в каких-то складках, но следов обморожения немного… Больше всего они страдали от недостатка сна. Сегодня наши путешественники основательно выспались, уже выглядят совершенно иными – более добрыми»[11].

«У нас тут Атк[98] в пургу чуть не заблудился», – вот первое, что мы услышали, когда стали способны что-нибудь воспринимать. С той поры он успел провести год в действующем флоте в Северном море, принять участие в Дарданелльской операции, долгое время сражался во Франции, оказался на взорванном мониторе. Но, я думаю, едва ли не самым тяжким из всех перенесенных испытаний он считает ту метельную ночь. Его давно бы уже должно было разорвать на тысячу клочков, – а он всякий раз, подобно бесстрашному гуттаперчевому мячику, появлялся снова, пусть немного помятый, но все такой же упругий, не поддающийся никакому нажиму. А когда очередное испытание остается позади, он своим тихим голосом первым вызывается участвовать в разных предприятиях и потом рассказывает, какие все молодцы, умалчивая о себе.

Пурга, о которой идет речь, разразилась 4 июля, в тот самый день, когда мы на пути к мысу Крозир лежали в безветренной бухте, зная, что вокруг бушует буря. На мысе Эванс, во всяком случае, дуло очень сильно, но к полудню ветер утихомирился, и Аткинсон с Тейлором отправились на Рэмп – снять показания термометров. Они без особых трудностей вернулись в дом, и тут, кажется, разговор зашел о том, возможно ли в такую погоду снять показания в двух разных метеобудках на морском льду. Аткинсон вызвался сходить в Северную бухту, а Гран – в Южную. Они вышли независимо друг от друга в 5.30 вечера. Но Гран через час с четвертью возвратился. Ему удалось отойти шагов на двести.

Аткинсон прошел немногим больше и также понял, что благоразумнее отказаться от своего намерения, повернул назад и пошел против ветра. Впоследствии мы убедились, что на оконечности мыса Эванс и там, где стоит дом, направления ветра не совсем совпадают. То ли поэтому, то ли из-за того, что левой ногой он делал более широкий шаг, чем правой,[99] то ли уже начало сказываться сковывающее воздействие пурги на его мозг – истинную причину, Аткинсон, безусловно, и сам не знает, – но только вместо того чтобы выйти к мысу Эванс, находившемуся прямо перед ним, он очутился у заброшенной рыболовной верши на морском льду, в 180 метрах от мыса. Усилием воли он подавил тревогу и пошел к мысу, но тот, кто попадал в пургу, поймет, каково ему было. Вокруг неслась плотная пелена снега, не видно было ни зги. Он шел и шел, но мыс все не появлялся.

Что было дальше – неясно. Час за часом он плелся вперед. Одна рука у него обморозилась, он наткнулся на торос, упал и дальше пополз на четвереньках. Он спотыкался, падал, корчился и пластался на льду, исхлестанный сильными порывами ветра, но двигался вперед, ибо голова у него оставалась ясной. Он пришел к острову, решил, что это Инаксессибл, целую вечность полз вдоль его берега, потерял его, попал на новый торос и побрел вдоль него. Опять остров, опять все тот же ужасный, почти безнадежный поиск. Он постоял немного за ветром у какой-то скалы. Одежда на нем была легкая, правда непродуваемая, а на ногах – он старался не думать, что будет, если дело затянется, – обычные сапоги вместо теплых финнеско. Здесь Аткинсон даже разрыл ногой сугроб – в такой яме больше шансов выжить, если все же при крайней необходимости придется лечь. Ибо тот, кто, заблудившись в пургу, засыпает, – конченый человек. Он полагал, хотя не мог знать точно, что блуждает уже около четырех часов.

Затянись пурга, и ему едва ли удалось бы спастись, но тут наступило временное затишье, и появившаяся на небе луна снова пробудила в нем надежду. С поразительным присутствием духа он верно оценил обстановку и вспомнил, в какой части горизонта от мыса Эванс находилась луна накануне, когда он ложился спать. Значит, мыс Эванс вон там, а он стоит на острове Инаксессибл! Он покинул остров и направился к мысу, но тут с новой силой налетела пурга, и луна исчезла. Он попытался вернуться на остров, но не нашел его. Зато попал на другой, а может, на тот же самый, и стал выжидать. Снова затишье, и снова он пускается в путь, идет и идет, пока не узнает слева от себя остров Инаксессибл. До этого он безусловно был под островом Грейт-Рейзорбэк, откуда до мыса Эванс добрых 6 километров. Луна продолжала светить, он заставлял себя переставлять ноги – и наконец увидел огонь.

Затянувшееся отсутствие Аткинсона в доме заметили лишь к концу обеда, в четверть восьмого, то есть через два часа после его ухода. На мысе Эванс ветер уже улегся, и хотя снегопад продолжался, никто особенно не беспокоился. Одни вышли из дому и начали кричать, другие направились с фонарем на север, а Дэй зажег на холме Уинд-Вейн парафиновый факел. Там, где находился Аткинсон, этой передышки в пурге не было. Мне случалось наблюдать, что в проливе ветер бушует вовсю, а на побережье сравнительно тихо и ясно, и я понимаю, в какую переделку попал Аткинсон. Убежден, что чаще всего эти пурги носят чисто локальный характер. Спасательная партия, ушедшая на север, возвратилась в 9.30 вечера ни с чем, и Скотт встревожился не на шутку. В течение получаса на поиски Аткинсона отправились шесть партий. Но время шло, Аткинсона не было уже больше шести часов.

Свет, замеченный Аткинсоном, отбрасывал факел из смоченного керосином каната, зажженный Дэем на мысе Эванс. Аткинсон пошел на огонь и вскоре очутился под скалой, на которой Дэй суетился, словно тощий бес в дантовом аду. Аткинсон окликнул его раз, другой – все напрасно: Дэй не слышал, – и почти у самого дома встретил двоих, разыскивающих его на мысу. «Я сам во всем виноват, – говорил Аткинсон, – но Скотт ни в чем меня не упрекнул». Думаю, нам всем следовало бы быть столь же снисходительными. Не правда ли, читатель?

Как бы то ни было, Аткинсону пришлось худо.

Редко когда событие, достаточно обыденное для полярных стран, бывает описано столь достоверно и поучительно. В первую очередь Э. Аткинсона спасло присутствие духа – оно позволило ему сохранить способность к ориентировке. В полярной литературе неоднократно описаны аналогичные ситуации, приводившие к трагическому финалу (например, В. Стефанссон. Гостеприимная Арктика. М., Географгиз, 1948).

Теоретически солнце должно было вернуться к нам 23 августа. На самом деле в тот день видимость скрывали слепящие тучи снега. Но через два дня мы увидели его краешек. По выражению Скотта, солнце «нагрянуло». Уже обдумывались планы двух весенних походов; велась подготовка к полюсному путешествию, много времени отнимала повседневная работа станции, одним словом, все были заняты по горло.

Лейтенант Эванс, Гран и Форд вызвались сходить в Угловой лагерь – откопать склад там и в Безопасном лагере. Вышли они 9 сентября и заночевали за мысом Армитедж при минимальной температуре – 43 °C. Утром откопали склад у Безопасного лагеря и направились к Угловому. Ночью температура упала до – 52,4 °C. На следующий вечер термометр показывал – 36,9°, а ночью – 40 °C; когда они ставили лагерь, приближалась метель, что редко бывает при таком морозе. 12 сентября они сняли лагерь только после полудня, при очень холодном ветре, и шли до 8.30 вечера. Ночь выдалась исключительно холодная – температура упала до – 58,5 °C. Эванс отрицательно отзывается об использовании пуховых вкладышей и внутренней палатки, но ни один из участников нашего зимнего путешествия его не поддержал бы. Большую часть дня 13 сентября они выкапывали из-под снега наши запасы в Угловом лагере, а в 5 часов пополудни вышли обратно, намереваясь дойти до мыса Хат без ночлега, с остановками только для еды. Двигались всю ночь, сделали два привала, и 14 сентября в 3 часа пополудни пришли на мыс Хат, покрыв расстояние в 55 километров. На следующий день, после шестидневного отсутствия, они появились на мысе Эванс.

В этом походе Форд обморозил руку так сильно, что, несмотря на умелую помощь Аткинсона, был вынужден в марте 1912 года подняться на борт «Терра-Новы» и покинуть Антарктику.

Уилсон еще несколько дней ходил бледный и измученный, я тоже не сразу пришел в себя, зато Боуэрс был неутомим. Вскоре после возвращения с мыса Крозир он узнал, что Скотт собирается подняться на Западные горы. Непостижимым образом ему удалось уговорить Скотта взять его с собой, и 15 сентября партия, в которую входили еще старшина Эванс и Симпсон, вышла в короткий весенний поход. Скотт считал его «замечательно удачным и поучительным»[11], а Боуэрс называл веселым пикником.

«Веселый пикник» начался при температуре – 40 °C, на каждого его участника приходилось 280 кг груза, состоящего в основном из всего необходимого для летней геологической партии. Они прошли далеко на север – до острова Данлоп, 24 сентября повернули обратно, 29-го были на мысе Эванс. За последний переход при штормовом ветре, снежных зарядах, температуре – 27 °C они проделали 33 километра, идя против ветра, но попали в пургу и были вынуждены разбить лагерь. Поставить палатку на морском льду, где мало снега, и всегда-то нелегко, им же пришлось отвязать внутреннюю палатку от бамбуковых стоек, чтобы те не унесло вместе с ней, и только после этого натягивать на них сантиметр за сантиметром верхнюю палатку. К 9 часам вечера пурга прекратилась, и, хотя ветер дул с прежней силой, они решили продолжать путь. На мыс Эванс они прибыли в 1.15 ночи. Этот день запомнился Скотту как один из самых напряженных, а это много значит. Видели бы вы, какое лицо было у Симпсона! В его отсутствие обязанности главного метеоролога исполнял Гриффит Тейлор. Истово преданный науке, он обладал бойким пером. За те полгода, что он провел с экспедицией, он засыпал нас статьями, начиная с отчетов о двух превосходных научных походах под его руководством в Западные горы и кончая описанием этой его работы во второй половине сентября. Он был наиболее плодовитым автором «Саус Полар Таймс», в его заметках, стихотворных и прозаических, всегда была изюминка, и равных ему не находилось среди наших журналистов-любителей. А когда его перо отдыхало, в действие вступал язык – он был отчаянный спорщик. При нем в доме царило необычайное оживление. В хорошую погоду он любил лазить по скалам, пренебрегая тем, как это отражается на его одежде; я не встречал человека, который бы так быстро изнашивал обувь, а носки его впору было штопать бечевой. Движение льда и ледниковая экзарация также входили в сферу его научных интересов, и он едва ли не каждый день уделял время исследованию склонов и гигантских ледяных обрывов ледника Барн и других интересных объектов. С одинаковой страстностью он мог в раздражении кинуться на свою койку за занавеской и выскочить из-за нее, чтобы вмешаться в разгоревшийся за столом жаркий спор. Его дневник был почти таким же подробным, как отчеты о геологических изысканиях для Скотта. Он обожал делать записи и экипировался всеми возможными приспособлениями, чтобы при случае вести любые наблюдения. В санном походе у Старого Грифа изо всех карманов торчали записные книжки, а спереди, сзади, с боков висели солнечные часы, буссоль, охотничий нож, бинокли, геологический молоток, хронометр, шагомер, фотоаппарат, анероид и другие предметы научного снаряжения, не говоря уже о защитных очках и рукавицах. В руке он часто сжимал ледоруб – на благо прогресса науки, но часто во вред своим спутникам.

Тощий, одетый как попало, он так и излучал дружелюбие. Я уверен, что иметь в палатке такого неаккуратного соседа неудобно, но ни на секунду не сомневаюсь и в том, что товарищи по палатке никак не хотели бы его лишиться. Вещи Тейлора занимали больше места, чем по справедливости ему полагалось, и его интеллект также распространялся далеко вширь. Он возвышался над нами, подобно большой скале, и когда срок его командировки в экспедицию – два полевых сезона – истек и он возвратился в ведение австралийской администрации, у нас образовалась ощутимая брешь.

С того момента как мы вернулись с мыса Крозир и тем сняли камень с души Скотта, он целиком погрузился в подготовку к путешествию к полюсу. Возвращение дневного света и для всех явилось могучим стимулом. Скотт же с его нетерпеливым и деятельным характером особенно радовался окончанию длительного периода вынужденного безделья. Все шло хорошо. 10 сентября он со вздохом облегчения записал, что разработка подробных планов Южного путешествия наконец завершена. «Каждую статью и цифру проверял Боуэрс. Он оказал мне огромную помощь.

Если моторы окажутся удачными, нам нетрудно будет добраться до ледника[100], но и в противном случае мы при сколько-нибудь благоприятных обстоятельствах все-таки туда доберемся. Двинуть с этого пункта три партии, состоящие каждая из четырех человек, потребует немало предусмотрительной распорядительности. Если таковой будет достаточно, то помешать достижению цели может только сочетание слишком уж многих неблагоприятных обстоятельств. Я старался предусмотреть все возможности, какие только поддаются предвидению, и наметить меры для борьбы с ними. Боюсь тешить себя преувеличенными надеждами, однако если принять все в соображение, то, кажется, многое говорит в нашу пользу»[11].

И далее: «Всего больше надежды возлагаю я на здоровье и бодрость нашей компании. Никаких признаков слабости не найти в этих двенадцати молодцах, выбранных мною для похода на юг. Все они теперь обладают опытом в санных экскурсиях, все связаны между собой дружбой, не виданной в подобных обстоятельствах.

Благодаря им и в особенности Боуэрсу и квартирмейстеру Эдгару Эвансу все детали нашего оборудования и экипировки обдуманы с величайшей тщательностью и проверены на практике»[11].

Боуэрс и в самом деле был для Скотта нужнейшим человеком при подготовке похода к полюсу. Он не только досконально знал, что в каких складах лежит, он хорошо разбирался во всем, что касалось одежды и питания в полярных условиях, был полон идей и альтернативных предложений, а главное – не отступал даже перед труднейшими проблемами. Именно ему в основном было доверено распределение грузов между собаками, моторными санями и лошадьми и между отдельными лошадьми. В день старта нам оставалось только вывести лошадей и запрячь в уже подготовленные заранее сани, загруженные правильно и по весу, и по составу багажа. Для любого руководителя экспедиции такой человек на вес золота.

Временами Скоттом овладевало беспокойство и уныние. С транспортом все обстояло благополучно, но за месяц до назначенного дня выхода на нас одна за другой посыпались неприятности. Трое из нас в той или иной мере утратили работоспособность: Форд отморозил руку, Клисолд упал с тороса и получил сотрясение мозга, Дебенем серьезно повредил себе колено, играя в футбол. Одна из лошадей – Джию – была такой развалиной, что подумывали даже, не оставить ли ее вообще дома; Чайнамен также зарекомендовал себя очень плохо. Еще одна собака сдохла от таинственной болезни. «Печально, – писал Скотт, – но я не унываю… Остается только рукой махнуть: будь что будет!»[11]. В другом месте он замечает, что если ожидание старта к югу затянется, экспедиция грозит превратиться в партию калек.

А тут еще незадолго до выхода сдала ось на одних моторных санях: «Сегодня собирались было вывезти на лед моторные сани. Поверхность от снежных наносов очень неровная, и у первых, самых лучших саней соскочила цепь. Ее поставили на место, и машина двинулась дальше, но как раз перед тем как выйти на лед, на пути попалась ледяная гряда. Передок приподнялся, и цепь опять соскочила с зубчатых колес. В критическую минуту Дэй поскользнулся и нечаянно нажал на регулятор. Машина рванулась. Под задней осью появилась зловещая струйка масла. Осмотр показал, что раскололся алюминиевый подшипник оси. Его сняли и внесли в дом. Может быть, удастся еще поправить его, но времени остается очень мало. Этот случай показывает, что нам не хватает еще опыта и мастерских.

В душе убежден, что большой помощи от моторных саней нам не будет, хотя, впрочем, с ними еще ничего не приключилось такого, чего нельзя было бы избегнуть. Побольше осторожности и предусмотрительности, и моторные сани были бы для нас драгоценными помощниками. Беда в том, что если они нам изменят, никто этому не поверит»[11].

Тем временем Мирз и Дмитрий с двумя собачьими упряжками дважды сходили с мыса Хат в Угловой лагерь и обратно. Первый раз они отсутствовали два с половиной дня и возвратились 15 октября; второй поход, очень похожий, пришелся на конец месяца.

Первой по плану должна была стартовать партия на моторных санях, но ее выход отложили до 24 октября. Она доходит до широты 80°30 и там нас дожидается; в случае поломки саней люди своими силами подтаскивают грузы. Вели моторы Дэй и Лэшли, помощники – лейтенант Эванс и Хупер, идя впереди, рулили с помощью привязанных к саням веревок. Скотту ужасно хотелось, «чтобы этот опыт удался, даже если моторным саням не суждено сыграть большую роль в нашей экспедиции. Небольшой доли успеха было бы достаточно, чтобы доказать, чего можно от них ожидать и способны ли они в конце концов произвести переворот в транспортировке грузов в полярных условиях»[11].

Тут уместно сообщить читателю, что Лэшли служил на флоте главным механиком и в дни экспедиции «Дисковери» сопровождал Скотта на плато. Дальнейшую повесть о печальной судьбе моторных саней я позаимствовал из его дневника и бесконечно благодарен автору за разрешение использовать в этой книге его материалы, а также очень живой и увлекательный рассказ о злоключениях второй вспомогательной партии.

Двадцать шестого октября 1911 года, через два дня после того как моторные сани вышли на морской лед, направляясь к мысу Хат, Лэшли записал в дневнике:

«Выступили в 9.30; двигатель в порядке, поверхность льда намного лучше, заправились баком керосина каждый и смазкой, не доходя трех километров до мыса Хат перекусили. С мыса Эванс подоспел капитан Скотт со вспомогательной партией, чтобы помочь нам преодолеть синий лед, но в этом не было нужды. Покончив с ленчем, пошли дальше, но нас задержали вторые сани, шедшие намного медленнее; сдается мне, что эти сани не пригодны для работы на морском льду – им не хватает мощности; может, на Барьере они будут вести себя лучше, хотя мне кажется, что перегревание двигателя доставит массу хлопот. Пройдя около километра, мы всякий раз вынуждены останавливаться не меньше чем на полчаса и охлаждать двигатели, затем на несколько минут закрывать карбюратор, чтобы он согрелся, иначе керосин не будет испаряться; каждый день приобретаем новый опыт. Прибыли на мыс Хат и проследовали дальше, на мыс Армитедж, но пошел густой снег; поставили палатку и стали ждать вторые сани, которые весь день отставали и мало продвинулись вперед. В 6.30 пополудни появились Боуэрс и Гаррард и позвали нас ночевать на мыс Хат. Там мы насладились отличной похлебкой и удобным ночлегом в обществе товарищей.

Дмитрий Гирев

Сесил Мирз

Гирев и Мирз на мысе Хат

27 октября 1911 года. Утром была хорошая погода, мы пошли к машинам и завели их, изрядно повозившись из-за низкой температуры. Начал я довольно лихо – лед сегодня, кажется, поровнее, – машина шла легче, но все равно двигалась вперед лишь при чрезмерном напряжении и сильно перегревалась. Как от этого избавиться – не знаю. Перед самым Барьером в двигателе возник страшный стук, но с помощью вспомогательной партии мы кое-как все же поднялись наверх, а вторые сани благополучно взяли подъем и уже ждали меня; решили разбить здесь лагерь, поесть и посмотреть, что происходит с двигателем. Открыв картер, увидели, что вкладыши подшипника разлетелись на куски и нам не остается ничего иного, как только заменить их запасными. Конечно, мистеру Дэю и мне предстояла холодная работа, а возиться на Барьере с металлом радости мало. Но делать нечего – лейтенант Эванс и Хупер поставили вокруг нас заслон от ветра, мы взялись за работу и к десяти вечера закончили; тут бы впору выходить, но в мороз двигатели не заводились, и мы остались здесь ночевать.

28 октября 1911 года. Вылезли из палатки и снова попытались завестись, но мороз удерживается, и мы долго возились. Наконец тронулись с места, но обычное наше горе – перегревание – нас не покидает, поверхность скверная, часто приходится подтаскивать сани, что очень трудно, одним словом, впереди ничего хорошего. Мы то и дело поджидаем друг друга, на каждой остановке приходится устранять какие-нибудь неполадки; мой вентилятор, например, зажало и потому он бездействовал, но мы быстро его починили. Мистеру Эвансу пришлось возвратиться в лагерь за своими запасными вещами – кто-то по оплошности их не взял. Хорошёнькая прогулка – мы удалились от мыса Хат километров на 25.

29 октября 1911 года. Мы снова вырвались вперед, но ушли недалеко – вторая машина забарахлила. Я пошел посмотреть, что случилось, похоже, виной всему грязный керосин, может быть, из-за того, что его перелили в новый бак; так или иначе, мы подремонтировались и устроили привал для ленча. После еды двинулись дальше, все вроде бы шло хорошо, но вдруг у машины мистера Дэя сдали вкладыши подшипника, точно так же как раньше у моей. Посмотрим, как быть дальше.

30 октября 1911 года. Сегодня утром, прежде чем заводиться, переложили все грузы: машина мистера Дэя вышла из строя, ей конец. На нас четверых теперь одни моторные сани, и все бы ничего, если бы не перегревание, на борьбу с которым уходит половина времени. По-моему, в ближайшее время нам придется тащить грузы на себе. Прошли 11 километров и остановились на ночлег. До Углового лагеря около 9,5 километров.

Команда мотосаней: Уильям Лэшли и Бернард Дэй

Помощники: Хупер и лейтенант Эдвард Эванс

31 октября 1911 года. С трудом сдвинулись с места, почти дошли до Углового лагеря, но погода нам не благоприятствует, пришлось рано разбить лагерь. Хорошо, конечно, что мы смогли доставить сюда большой запас фуража для лошадей и провианта для людей, но пока что от моторных саней проку нет.

1 ноября 1911 года. Тронулись после обычных мучений, вскоре достигли Углового лагеря и оставили капитану Скотту записку, в которой объяснили причину нашей неудачи. По моей просьбе мистер Эванс написал Скотту, что сани далеко не пойдут. Мы прошли после Углового лагеря около полутора километра, и тут двигатель заглох навеки – на том моторным саням каюк. Не скажу, что я огорчен, – я вовсе не огорчен, остальные, думаю, тоже. Вытаскивать тяжелые сани после каждой остановки, – а они случались очень часто – работа изнурительная, тянуть грузы на себе не труднее; во всяком случае, к вечеру мы, наверное, будем уставать не больше, чем после дня работы с санями. Итак, для нас начинается тягловая часть представления. Мы перепаковали сани и оставили на них провиант, сколько могли утащить, после чего на каждого пришлось по 95 килограмм багажа; идти неуютно – ветер встречный, тем не менее мы хорошо продвинулись – на 5 километров – и остановились на ночлег. Поверхность неважная, волочить сани трудновато.

5 ноября 1911 года. После трех дней в упряжке. Шли хорошо, сделали 23 километра. Если бы поверхность всегда была такой, как сегодня! Мы бы неслись вперед вовсю. Как-то там лошадям в пути… Хоть бы им повезло больше, чем нам с моторами, но, боюсь, им будет тяжело.

6 ноября 1911 года. Весь день работали изо всех сил, прошли 19 километров – это очень хорошо, поверхность шероховатая, но скольжение приличное; тем не менее, когда настало время ставить лагерь, мы все были на пределе.

7 ноября 1911 года. Снова хорошо продвинулись, но освещение настолько скверное, что порой вообще не видно, куда идешь. Я все время стараюсь разглядеть гурии – те, что в прошлом году поставила партия по устройству складов, – и сегодня днем увидел один. Он километрах в 30 от склада Одной тонны, так что, если нам удастся сохранить сегодняшний темп, завтра ночью мы можем быть там. Температура довольно низкая, но мы постепенно к ней привыкаем.

8 ноября 1911 года. Хорошо взяли старт, но поверхность с каждым днем становится все мягче, поэтому сильно болят ноги; пришли к складу Одной тонны и поставили лагерь. Затем принялись откапывать провиант – мы должны увезти с собой как можно больше провианта для людей; место, конечно, очень дикое, пони пока не видно.

9 ноября 1911 года. Сегодня начался второй этап похода. Мы должны продвинуться на один градус к югу от склада Одной тонны и там дожидаться лошадей и собак; каждый день проходим приличное расстояние, вряд ли партия сможет нас опередить, но сегодня почувствовали, насколько тяжелее стал груз на санях. На человека приходится больше 100 кг; несколько раз мы были вынуждены останавливаться, а чтобы стронуться снова с места, надо как следует налечь на веревки; тем не менее проделали 17 километров – очень хороший результат при таких условиях.

10 ноября 1911 года. Мы вышли, как всегда, полные энергии, но работа адски тяжелая и начинает сказываться на нас; сегодня под ногами мягкий снег, что отнюдь не облегчает путь. Хупер совсем умаялся, но держался молодцом, я уверен, что и дальше будет так, хотя он, конечно голодный, ел без обычного аппетита. Мистер Эванс, мистер Дэй и я могли бы съесть и больше – мы чувствуем, что худеем. Прошли 18 километров, через каждые 5 километров ставим гурий; один поставили во время ленча, один – в полдень, один – вечером. Нет, скучать от безделья не приходится.

11 ноября 1911 года. Сегодня очень тяжелый день. Поверхность прескверная, мы сыты по горло, но отнюдь не едой; перевозка грузов безусловно самая тяжелая из работ, неудивительно, что моторные сани ее не осилили. Я вспомнил об испытаниях двигателей на заводах Уолсли в Бирмингеме, при которых присутствовал: им давали огромную нагрузку, но что она по сравнению с перевозкой больших тяжестей по Барьеру.

12 ноября 1911 года. Все то же, что и в предыдущие два дня, но освещение плохое и идет снег, что не улучшает путь; мы делаем 18,5 километров в день и больше не можем, так как ко времени остановки на ночлег совсем выбиваемся из сил.

13 ноября 1911 года. Погода, кажется, меняется. Не удивлюсь, если вскоре налетит пурга, хотя мы, конечно, этого не хотим. У Хупера очень усталый вид, но он не сдается. Мистер Дэй упорно тащится в упряжке, жалуется лишь на недоедание.

14 ноября 1911 года. Сегодня утром при старте мистер Эванс сообщил, что до конца заданного маршрута остается 24 километра. Везти сани было почти так же трудно, но погода немного улучшилась, и пурга нас миновала. Прошли 16 километров и стали лагерем. Главной партии не видно, но она может появиться в любой момент.

15 ноября 1911 года. Сделали 8 километров и разбили лагерь в намеченном месте широта 80°32'; теперь будем ждать остальных. Мистер Эванс очень гордится тем, что мы прибыли раньше всех, но я думаю, что нам не придется долго ждать; впрочем, нам и впрямь есть чем гордиться – мы каждый день делали хорошие переходы. Сегодня перед сном воздвигли большой гурий. Погода морозная, но отличная».

Шесть дней пришлось им ждать прибытия партии с лошадьми. После этого около гурия оставили Верхний барьерный склад (гора Хупер).

По барьеру

ВПЕРЕД, ДРУЗЬЯ!

Пока еще не поздно искать нам Новый Свет,

Дружней! И сидя стройными рядами,

Ударим веслами, чтоб побужденью вслед

Плыть вслед закату, в бездну погружаясь,

В пучину звезд, их тайнам причащаясь.

Вперед, друзья, вперед, пока мы живы!

И может быть, нас воды освятят,

И может быть, в Земле Обетованной

Мы встретимся с великим Ахиллесом!

Мы многое свершили, но – увы! —

Хоть нет в нас той великой прежней силы,

Что двигала землей и небесами,

Но мы есть то, что есть мы: единенье

Сердец, не знавших страха перед роком

И вечно молодых в своем стремленье

Бороться и искать, найти и не сдаваться.

Теннисон. «Улисс»

Выход главной партии. Скверная погода. В группе Скотта. Животные утомлены. Лагерь «Бойня»

В общем поразительно, что Южный полюс был достигнут так скоро после завоевания Северного полюса. От мыса Колумбия до Северного полюса по прямой 660 километров, и Пири,[101] совершивший экспедицию на 246 собаках, покрыл это расстояние за 37 дней. От мыса Хат до Южного полюса и обратно 2450 километров, только до вершины ледника Бирдмора на 160 километров больше, чем весь путь Пири к Северному полюсу. От мыса Хат до Южного полюса Скотт шел 75 дней, а всего до полюса и обратно – до последней своей стоянки – 147 дней, то есть пять месяцев.

Выход главной партии с мыса Эванс в 11 часов вечера 1 ноября описан Гриффитом Тейлором, который несколько дней спустя отправился со своей партией во второй геологический поход:

«Тридцать первого октября стартовала партия с пони. Сначала вперед отправили двух слабых пони, которых вели Аткинсон и Кэохэйн, и я с километр их сопровождал. Пони Кэохэйна, отзывающийся на кличку Джимми Пигг, шагает намного бодрее, чем его напарник Джию. По телефону сообщили, что они благополучно прибыли на мыс Хат.

На следующее утро южная партия покончила с почтой, уложила письма в сумку, приготовленную на койке Аткинсона, и в одиннадцать утра последняя группа была готова выйти в путь к полюсу. Грузы они упаковали накануне, кроме того, у каждого было 10 кг личных вещей. Хозяин спросил моего совета, какую книгу ему взять с собой. Ему хотелось бы что-нибудь увлекательное. Я порекомендовал «Ледники» Тиндаля – если это не покажется ему скучным. Эта книга его не устроила! «Тогда, по моему примеру, возьмите Браунинга», – предложил я. Кажется, он так и сделал.

Первым запрягли пони Райта. Чайнамен оспаривает у Джию последнее место, но зато не сопротивляется, когда его запрягают. Старшина Эванс вел Снэтчера – едва почуяв на себе сбрую, конь обычно выскакивал вперед и вставал во главе каравана. У Черри был Майкл, прилежный ходок, а у Уилсона – Нобби, та самая лошадь, которую в марте спасли от косаток. Скотт подвел к саням Сниппетса и с помощью коротышки Антона первым впряг его в сани – но, вот беда, оказалось, что это сани Боуэрса! Однако за несколько минут ошибка была исправлена, и Скотт быстро зашагал к югу. Кристофер, верный себе, просто взбесился. Сначала пришлось его стреножить, затем пять минут ушло на то, чтобы опрокинуть егоназемь. Голову прижали ко льду, только в таком положении его удалось впрячь в сани. Наконец он поднялся на ноги, и тут же, все еще стреноженный, помчался своим обычным галопам. После нескольких резких рывков он освободил переднюю ногу, затем с силой лягнул раз-другой задними и после этого пошел довольно ровно. А уж когда он идет, Титусу не под силу его остановить – бедняге придется отмахать 24 километра без передышки!

Милый старина Титус – я видел его тогда последний раз. Невозмутимый, как всегда, он не суетился, не раздражался, а старался лаской умилостивить это свирепое создание, чтобы извлечь из него максимум пользы для выполнения своего простого долга.

Последним уходил Боуэрс. Его пони, Виктор, животное нервное, но не злое, легко дал себя взнуздать. Я побежал на конец мыса и глядел вслед маленькой кавалькаде, вытянувшейся по направлению к югу длинной цепочкой, пока она не исчезла в далекой белой пустыне. Вечером я связался по телефону с Уилсоном в хижине «Дисковери» – больше я никогда не поговорю ни с кем из отважной пятерки»[24].

Все пони прибыли на мыс Хат в 4 часа пополудни, как раз вовремя – иначе бы не избежать им сильного ветра. Троих мы поместили вместе с нами в доме, остальных поставили в пристройке. Переход показал, что нагруженные пони передвигаются с различной скоростью и очень скоро оказываются на расстоянии во много километров друг от друга. Скотт заметил, что ему это напоминает регату или плохо организованный флот, состоящий из кораблей с неодинаковым ходом.

Было решено идти не днем, а ночью, и на следующий вечер мы выступили, соблюдая очередность, которой отныне придерживались всегда. Первыми трогались с места три наиболее медлительных пони – Джию с Аткинсоном, Чайнамен с Райтом, Джемс Пигг с Кэохэйном. Эту группу мы называли «Балтийский флот».[102]

Спустя два часа за ними следовала партия Скотта: капитан со Сниппетсом, Уилсон с Нобби и я с Майклом.

Обе эти партии посередине ночи делали остановку для ленча. Через час после выхода Скотта четыре человека начинали впрягать в сани Кристофера. Едва он уходил, как они кидались к своим лошадям, взнуздывали их и спешили за остальными, проделывая весь переход без привала. Это было трудно и людям, и животным, но Кристофер не давал останавливаться.

В эту партию входили Отс с Кристофером, Боуэрс с Виктором, старшина Эванс со Снэтчером и Крин с Боунзом.

Когда мы огибали мыс Армитедж на пути к Барьеру и будущему, дул сильный встречный ветер. Наверное, мало кто из нас не думал в тот момент о том, что нескоро ему доведется вновь увидеть знакомые места.

Партия Скотта еще находилась в Безопасном лагере, а «Балтийский флот» уже выступил в дорогу. Вскоре появился Понтинг на собачьей упряжке, с киноаппаратом, выглядевшим очень странно в этой обстановке. «Он вовремя успел установить кинематографический аппарат, чтобы уловить быстро приближавшийся арьергард. Впереди бежал Снэтчер, которого то и дело приходилось удерживать. Поистине – мал да удал! Кристофер при запряжке разыграл обычную комедию, но теперь его, очевидно, смирила поверхность Барьера. Всё же мы не решались еще дать ему отдыхать. Вся партия промчалась мимо, вслед за передовым отрядом»[11].

Партия Скотта быстро уложилась. «До свидания, счастливо!» – крикнул Понтинг, мы помахали ему свободной рукой – другой держали поводья. Вот и последнее звено, связывавшее нас с домом на мысе Эванс, порвалось. «Будущее неизвестно. Я ничего не придумаю, что было бы упущено из того, что надлежало сделать для достижения успеха»[11].

Дальнейшее развитие событий, приведшее к гибели полюсного отряда, показало, что таких упущений было немало, хотя главный просчет, судя по письменным свидетельствам англичан, – отказ от собачьих упряжек в качестве основного вида транспорта для протяженных маршрутов – ими тщательно обходится.

По программе, на участке от мыса Хат до склада Одной тонны мы, идя с легко нагруженными пони, должны были делать в среднем 16 километров в день. От этого склада к Воротам и далее к подножию ледника следовало доставить 24 недельных рациона провианта – каждый на четверых, двигаясь со скоростью 20 километров в день. На этом завершался Барьерный этап путешествия, составивший по показаниям укрепленного на санях счетчика шагов – одометра[103] – 590 километров. На этих 24 недельных рационах полюсная партия и две вспомогательные достигали предельных точек своих маршрутов и возвращались к подножию ледника Бирдмора, где их ожидали в складе еще три недельных пайка.

В первый день пребывания на Барьере все шло как по маслу, записки, оставленные в пустых бачках из-под керосина, сообщали радостные вести: моторные сани идут. Но уже на следующий день мы миновали пять брошенных бачков без записок. Значит, что-то не ладится. Километрах в двадцати от мыса Хат стало известно, что треснул корпус цилиндра № 2 на моторе Дэя, а еще через полмили мы наткнулись и на самый мотор, уже засыпанный снегом и вообще являвший собой весьма печальное зрелище. Еще один дневной переход, и в воскресенье 5 ноября утром мы прибыли в Угловой лагерь. По дороге кое-кто побывал одной ногой в трещине, но ничего серьезного не произошло.

Из лагеря нам был виден в южном направлении выделявшийся на фоне снега мрачный черный предмет, но мы тешили себя надеждой, что это не вторые мотосани. Увы, это были именно они. «Повторилась та же беда: раскололся толстый конец цилиндра № 1; в остальном же машина была в исправности. Машины, очевидно, не приспособлены к такому климату – недостаток, впрочем, наверное, исправимый. Однако доказано, система передвижения вполне удовлетворительна»[11], – с горечью писал Скотт. «Большое разочарование! Я ожидал большего от машин, поскольку они уже попали на поверхность Барьера»[11].

Скотт вложил всю свою душу в моторные сани. Он испытывал их в Норвегии и Швейцарии. Было сделано все возможное, чтобы они работали хорошо, предусмотрены все случайности. Я уверен, что в глубине души им руководило желание избежать жестокости, с которой неизбежно связано использование собак и лошадей. «Небольшой доли успеха было бы достаточно, чтобы показать, чего можно от них ожидать и способныли они в конце концов произвести переворот в транспортировке грузов в полярных условиях. Сегодня, глядя, как машины работают, и припоминая, что все обнаруженные до сих пор погрешности были чисто механические, не могу не верить в их достоинства. Эти, хотя и небольшие, погрешности и недостаточная опытность показывают, как опасно скупиться на испытания»[11]. Вряд ли Скотт возлагал большие надежды на мотосани в нашей экспедиции, но использование их могло помочь его последователям, а он всегда к этому стремился.

Достиг ли он своей цели? Моторы, конечно, мало помогли нам: даже тот, что оказался более выносливым, дошел, тяжело нагруженный, только чуть дальше Углового лагеря. И все же восемьдесят километров это восемьдесят километров, а то, что моторы вообще шли, само по себе уже было огромным достижением. На пройденном ими участке твердые поверхности перемежались мягкими, а позднее, летом, когда рухнули снежные мосты, мы на обратном пути убедились в том, что они благополучно пересекли несколько широких трещин. Кроме того, они работали при температурах до – 34 °C. Все это было во благо, ведь до них ни одна машина с мотором не въезжала на Барьер. Идея их использования оказалась правильной, теперь она нуждалась в дополнении опытом. Эксперимент Скотта доказал целесообразность их использования в Антарктике, но он не знал до конца всех их возможностей: они явились прямыми предшественниками танков, участвовавших в боях во Франции.

Позднее гусеничный транспорт оправдал себя в Антарктиде. Начиная с экспедиции Р. Э. Бэрда 1928–1929 годов, трактора и вездеходы разных систем стали использоваться на шестом континенте уже регулярно. Таким образом, Р. Скотт опережал свое время в применении гусеничного транспорта, недостаточно отработанного для полярных условий.

Ночные переходы имеют свои достоинства и недостатки. Пони везли грузы в холодное время суток, а отдыхали в более теплое, и это было хорошо. На солнце они быстро обсыхали, после нескольких дней пути, привыкнув к новой обстановке, спали и ели в сносных условиях. С другой стороны, поверхность несомненно была лучше, когда солнце поднималось высоко и становилось теплее. Сопоставляя все за и против, мы пришли к выводу, что лошадям предпочтительнее идти ночью, но сами мы, впрягаясь в сани, если и шли в ночную пору, то очень редко.

В это время между дневными и ночными условиями ощущалась большая разница. Ночью, в сильный мороз, под резкими порывами холодного ветра, мы при любой работе то и дело останавливались и отогревали окоченевшие пальцы. Утром, ужиная, спокойно сидели на санях, и, заполняя дневники или метеорологический журнал, иногда даже – подумать только! – вытягивали голые ноги на снегу, правда, ненадолго. Как же это не похоже на наше зимнее путешествие! Теперь, в начале лета, я не переставал восхищаться тем, в каких прекрасных условиях мы идем по Барьеру. Ведь наша тройка уже забыла, что палатка бывает теплой, а спальный мешок сухим. Противоположные впечатления так въелись в кровь и мозг, что искоренить их мог только новый опыт.

«День жаркий, удушливый; снег слепит глаза. Забываешь, что температура низкая (– 30 °C). Припоминаются залитые солнцем улицы, нагретые его лучамимостовые, а между тем не далее как 6 часов тому назад большой палец на моей ноге едва не был отморожен. Обо всех таких неудобствах, как мерзлая обувь, сырая одежда и сырые спальные мешки, нет и помина»[11].

Конечно, наивно было предполагать, что мы пройдем ветреные места близ Углового лагеря, не угодив в непогоду. Выметенная штормом поверхность здесь улучшилась, пони легко везли свою тяжелую кладь, но на следующей стоянке мы заметили, что небосвод на юго-востоке заволакивается тучами, и почти тут же потянул ветер. Поспешно построили защитные стенки для лошадей,[104] а к концу ужина ветер уже задувал с силой в 5 баллов (утро 6 ноября, лагерь 4). Весь день продолжалась умеренная метель, но ночью ветер ужесточился до 8 баллов, снегопад также усилился. В такую погоду идти невозможно. К утру пурга чуть стихла, пришли Мирз и Дмитрий с двумя собачьими упряжками и поставили палатку за нашей. Это соответствовало намеченной схеме движения, по которой собаки выходят позднее нас, но нагоняют, так как передвигаются быстрее лошадей. «Пурга и поземка вынуждали нас снова и снова выкапывать из сугробов лошадей и делать им убежище от ветра. Воздвигнутые нами стенки служили надежной защитой, но сани, подпиравшие их по бокам, на концах были полностью погребены под сугробами, а палатку, стоявшую у наветренной стороны укрытия, сотрясал отражаемый им ветер и заносил снегом выше входа. После полудня снегопад прекратился, но поземка продолжала мести. Снэтчер разнес копытами часть защитной стенки перед собой, Джию тоже лягался больше обычного. Все пони имели довольно жалкий вид: несмотря на защиту, они с ног до головы были покрыты заледеневшим снегом, и сорвать его удавалось лишь с большим трудом»[2 3].

К вечеру поземка окончательно утихомирилась, но ветер, достигавший силы 4 балла, продолжал налетать с досадным упорством. Тем не менее в полночь партия Аткинсона вышла в путь. И вот почему: «Пока что скала Касл еще хорошо просматривается, но на следующем переходе ее закроет северная оконечность острова Уайт – и тогда прощайте надолго, все знакомые наземные ориентиры»[23].

В последующие сутки (8–9 ноября) «выступили в полночь, шли очень хорошо. В такую погоду санный поход доставляет истинное удовольствие. Горы Дисковери и Морнинг, к которым мы постепенно приближаемся, красиво выделяются в общей горной панораме. Мы уже недалеко от северной оконечности мыса Блафф. Утром в лагере собрались все партии; это напоминало собачью свадьбу, и Джию убежал!»[17]

Зато следующий переход протекал в совершенно иных условиях. Дул ветер силой 5–6 баллов, шел снег. «Поверхность местами очень скользкая, а там, где она твердая, на застругах, непрестанно кто-нибудь падает или спотыкается. В воздухе разлита муть, видно так мало, что кажется, будто идешь сквозь облако, хотя снегопад слабый. Мыс Блафф полностью закрылся, усилились признаки, обычно предвещающие пургу.

На привале для ленча партия Скотта перепаковалась и последовала за нами. Часа через полтора мы догнали Аткинсона, поставившего лагерь, и не без радости последовали его примеру, так как все время приходилось не только преодолевать сопротивление встречного южного ветра, но и сильно напрягать зрение, стараясь рассмотреть следы на снегу»[23]. За весь день прошли немного больше 12 километров.

Невезение сопутствовало нам на протяжении еще трех переходов, то есть до утра 13 ноября. Поверхность отвратительная, погода хуже не придумаешь, метель не прекращается и сантиметр за сантиметром, километр за километром покрывает все мягкими пушистыми хлопьями. В дневниках зазвучали нотки уныния. «Если, на наше несчастье, такое исключительное положение продолжится – будет поистине ужасно. В лагере очень тихо, настроение у всех удрученное – верный признак, что дела не ладятся»[11]. «Погода ужасная – мрачная, суровая, валит снег. Настроение делается угнетенным»[11]. «Такая поверхность пути заставляет задумываться. Я знал, что местами она будет трудной, но такой, как сегодня, не ожидал»[11]. Неопределенность положения всегда была мучительнее всего для Скотта, тогда как явно критические ситуации вызывали у него необычайный прилив энергии. Когда мы плыли на юг, попали в шторм и чуть было не затонули и когда один из столь дорогих его сердцу моторов провалился сквозь морской лед, его лицо в числе очень немногих не выражало ни малейшего огорчения. Даже когда близ мыса Эванс корабль сел на мель, он не пал духом. Но вот подобные задержки из-за плохой погоды раздражали его. Боуэрс записал в дневнике: «Плохая погода и скверная поверхность в сочетании с недомоганием Чайнамена омрачают наши перспективы, и, прибыв в лагерь, я не удивился, застав Скотта в подавленном настроении. Он полагал, что корм лошадям выдается в первую очередь из нашей поклажи, то есть по сути дела обвинял меня в том, что я своих лошадей жалею, а его тройку перегружаю. Покончив с едой, мы проверили до мелочей вес всех грузов, и, поспорив, тем не менее оставили все по-прежнему. Я хорошо понимаю состояние Скотта: после того что мы пережили в прошлом году, день, подобный сегодняшнему, вызывает у него опасения, как бы наши животные не пали. «Лучшие умы» (то есть врачи) осмотрели Чайнамена, проявляющего признаки переутомления. Бедный старикан, ему бы мирно доживать свои дни на покое, а не тянуть под конец жизни этакие грузы. У Джию тоже довольно жалкий вид, но ведь мы никак не думали, что он дойдет хотя бы до Ледникового языка, а он прошагал больше 160 километров от мыса Эванс. Вот уж действительно никогда не знаешь, что можно ждать от этих созданий! Прав, конечно, Титус, который не устает твердить, что второго такого негодного сборища кляч не сыскать на белом свете»[23].

«Погода из рук вон скверная: сильный восточный ветер со снегом, поверхность ужасная. Недавно выпавший снег лег на землю рыхлым слоем, в котором вязнут наши несчастные лошади. Если бы страдали только мы, я бы нисколько не волновался, но как тяжело видеть такие мучения наших лучших животных в самом начале путешествия. Один переход вроде того, что мы совершили прошлой ночью, сокращает им жизнь на много дней, а между тем мы вышли две недели назад, проделали за это время всего лишь третью часть пути до ледника, но почти все лошади уже проявляют признаки крайнего утомления. Виктор сильно похудел за эти две недели, вид у него изможденный»[23].

Но тут пони начали выправляться. Именно тогда Джию получил прозвище Чудо Барьера, а Чайнамен – Громобой. «Нашим четырем пони досталось больше всех, – замечает Боуэрс. – Я не согласен с Титусом, что им лучше идти без остановок на ленч. Это несомненно очень для них утомительно, прежде всего потому, что они несвоевременно получают корм. 13 ноября утро было приятное, теплое, – 9 °C – такой теплыни еще не было за все время похода. К вечеру, однако, повалил снег большими хлопьями, хорошо знакомыми нам по Англии. Здесь же я увидел их впервые. Сани с большим трудом идут по свежевыпавшему снегу. Гривы и попоны лошадей покрылись ледышками»[23].

Следующий переход (13–14 ноября) был немного легче, хотя лошади по-прежнему с трудом преодолевали глубокий снег, и по всему было видно, что они тянут из последних сил. Ночь сменилась приятным теплым днем, и все животные стоя дремали на солнце. Далеко-далеко за собой мы впервые за много дней видели землю. 15 ноября достигли склада Одной тонны, значит, прошли от мыса Хат 208 километров.

Там все еще торчали поставленные на попа двое наших саней, а над главным гурием хлопали обрывки флага. В банке из-под соли, привязанной к бамбуковому древку флага, лежала записка от лейтенанта Эванса, сообщавшая, что они пришли сюда на мотосанях пять дней назад и дальше волоком потащат сани до 80°30' ю. ш., где будут нас ждать. «Эванс прошел за два с половиной дня больше 48 километров – это замечательно», – сказал Скотт. Мы откопали гурий и не нашли в нем никаких изменений, но с подветренной стороны от самой его верхушки ярдов на сто пятьдесят тянулся на северо-восток снежный язык – бесспорное свидетельство того, что здесь преобладают юго-западные ветры. Девять месяцев тому назад мы посыпали снег в этом месте овсом, чтобы таким образом определить увеличение снежного покрова за зиму. К сожалению, зерна мы, как ни искали, не нашли, но по некоторым другим приметам установили, что сугробы увеличились очень ненамного. Термометр минимальных температур, крепко привязанный к остову саней, показывал – 58 °C. Такую температуру мы воспринимали как неожиданно высокую после той, что мы испытывали зимой и весной на Барьере, тем более что наши минимальные термометры помещались тогда под санями, а на складе Одной тонны термометр находился под открытом небом. Мы же во время зимнего путешествия убедились, что разница между показаниями термометра, находящегося в укрытии (– 56 °C), и термометра под открытым небом (– 59 °C) составляет 3°. Оставленную в складе провизию нашли в прекрасном состоянии.

Далее мы долго держали военный совет. Это означает, что утром, поужинав, Скотт приглашал в нашу палатку Боуэрса, а иногда и Отса. Подобные совещания почему-то неизменно носили трагикомический характер. На этот раз, как, впрочем, и всегда, речь шла о пони. Было решено переждать один день и дать им отдохнуть, благо корма сколько угодно. Говорили главным образом о том, какое количество фуража следует взять отсюда, учитывая состояние пони, размеры посильной для них клади и длину переходов.

«Лошади вывезут, думает Отс, но находит, что они начали худеть и утомляться скорее, чем он ожидал. Учитывая обычный пессимизм Отса, этот отзыв можно считать благоприятным. Я лично смотрю на дело с большей надеждой. По моему мнению, сейчас многие лошади даже в лучшем виде, нежели когда выступали в поход, исключая, конечно, слабых, на которых мы всегда смотрели с сомнением. Надо ждать, как пойдут дела»[11].

Решили взять корма столько, чтобы его хватило лошадям до ледника, но некоторых забить не доходя до него. Все понимали, что Джию и Чайнамен долго не протянут, а кроме того, было необходимо пожертвовать пони и скормить их мясо собакам. Две собачьи упряжки везли приблизительно недельный запас фуража, но без подспорья в виде лошадиного мяса они не могли продержаться после склада Одной тонны больше двух недель.

Это решение означало, что Скотт по сути дела отказался от мысли поднять лошадей на ледник. Мы восприняли такой поворот с чувством облегчения, так как из описаний Шеклтона знали, что нижние подходы к леднику сильно изрезаны трещинами, и попытка преодолеть их с лошадьми казалась нам самоубийственной. Всю зиму напролет мы ломали себе головы, стараясь придумать, как бы управлять лошадью сзади, так, чтобы, если она упадет в трещину, мгновенно перерезать постромки, связывающие ее с санями. Я, признаюсь, не верил в такую возможность. Все, что я знал о леднике, убеждало меня в том, что вряд ли нам удастся заставить лошадей подняться на него, собаки же взойти взойдут, но спуститься смогут лишь в том случае, если дорога наверх будет тщательнейшим образом изучена и маркирована в предвидении обратного пути. Мне представляется, что при таких неопределенных ситуациях руководитель партии нервничает меньше рядовых участников. Он прекрасно знает, чем, по его мнению, стоит рисковать, а чем – нет. В данном случае Скотт скорее всего с самого начала полагал, что брать лошадей на ледник нецелесообразно. Но погонщики знали только, что впереди их ожидает такая возможность. Теперь понимаете, с каким облегчением мы вздохнули, услышав, что Уилсону не придется гнать на ледник Нобби, самого крупного из наших пони.

До сих пор Кристофер вполне оправдывал свою репутацию, как показывают следующие выдержки из дневника Боуэрса: «Трижды мы валили его наземь и трижды он вскакивал и опрокидывал нашу четверку, намертво вцепившуюся в него; один раз он чуть было не подмял меня под себя; он, похоже, страшно силен, жаль только, что столько энергии расходуется без толку… Как всегда, Кристофера стреножили и лишь после этого его удалось поставить на колени. Он с каждым днем становится все хитрее, и если ему все-таки не удается укусить или лягнуть кого-нибудь, то вовсе не по его вине. Он быстро понял, что падать на мягкий снег не так больно, как на морской лед, и почти добровольно опускается на колени. В финнеско нам так скользко, что очень трудно бороться с ним в полную силу, и сегодня он сбил Отса и вырвался из наших рук. К счастью, ему не удалось совсем освободить переднюю ногу, так что он успел добежать лишь до лошадей, и тут мы его поймали. Наконец он улегся с видом победителя, но мы поспешно запрягли его в сани и, когда он вскочил на ноги, погнали его вперед, не давая времени опомниться и оборвать постромки…

Пришел Дмитрий и помог нам справиться с Крисом. Трое повисли на нем, двое запрягали в сани. Борьба длилась больше двадцати минут, он даже, изловчившись, навалился на меня, но я не пострадал…

Сегодня обвели Криса вокруг пальца: Титус с постромками приблизился сзади, и Крис изготовился было удрать, но обнаружил, что уже впряжен в проклятые сани. К сожалению, он тут же бросился вскачь с одним лишь гужем. Его повело вправо, веревка натянулась. Я боялся, что упряжь безнадежно запутается, но он остановился у ветрозащитной стенки между Боунзом и Снэтчером, и, прежде чем снова пытаться запрячь его, мы отцепили и разгрузили сани. На этот разсбрую положили не перед санями, а сбоку, и таким образом обманули его бдительность; пока он сообразил, что произошло, он уже шел по маршруту…

Снова намучились с Крисом. Он запомнил нашу хитрость, и никакими силами нельзя было заставить его приблизиться к саням. Трижды он вырывался и убегал, хорошо еще, что к другим лошадям, а не в направлении Барьера. Наконец нам удалось его повалить, и он так устал от этой борьбы, что со второй попытки мы его взнуздали и погнали вперед».

И все же нас угнетали не столько трудности, связанные с самими санными переходами, сколько часто сопутствовавшая нам безысходно мрачная погода. Наладить быт в палатке можно по-разному. Жить под одной крышей со Скоттом было приятно, я всегда радовался, попадая к нему, и с неохотой от него уходил. Скотт делал все необычайно быстро, его партия ставила и снимала лагерь в мгновение ока. Он добивался – по мнению некоторых, слишком настойчиво, но я так не считаю, – чтобы вокруг соблюдались чистота и порядок и все лежало на своих местах. Во время похода по устройству складов Скотт заставлял нас тщательно счищать снег с одежды и обуви перед входом в палатку; при снегопадах отряхивались уже внутри палатки, а затем подметали пол. Впоследствии для этого каждой палатке была выдана специальная метелочка. Помимо других явных преимуществ, это помогало сохранять сухими одежду, финнеско и спальные мешки, а значит, оберегало мех от порчи. «В конечном счете, – заявил однаждый Уилсон после ужина, – лучшим участником санного похода следует считать того, кто видит, что надо сделать, и делает это без лишних слов». Скотт с ним согласился. И если ты «шел в упряжке вместе с Хозяином», то должен был держать ухо востро, замечать возникавшие попутно мелочи и молча ими заниматься. И в самом деле, трудно себе представить большего зануду, чем человек, который является и во всеуслышание объявляет, что, вот, мол, он починил сани, сложил ветрозащитную стенку для лошадей, набрал снега в котел или заштопал свои носки.

Впервые я попал в палатку Скотта в середине похода для устройства складов и был поражен тем, какой уют создается в ней при тщательном соблюдении порядка. Ужин проходил прямо-таки в домашней обстановке, но и в безрадостную ночную пору во время короткой остановки для еды небрежность не допускалась ни в чем. Еще большее впечатление на меня произвела сама еда. Палатка Скотта получала, конечно, такой же рацион провианта, как та, откуда я явился. Но там я все время испытывал голод и теперь признался в этом. «Плохо готовят», – отрезал Уилсон, и я вскоре убедился, что он прав, ибо за два-три дня ощущение голода притупилось. Уилсон и Скотт знали множество кулинарных рецептов походной кухни, и тот, кто кашеварил, вместо того чтобы изо дня в день варить дежурное блюдо, разнообразил стол, пораскинув мозгами, и очень редко повторял меню. Мы получали то пеммикан в чистом виде, то с примесью аррорута,[105] то жертвовали каждый по полторы галеты и готовили «сухой суп», – галеты, поджаренные в пеммикане с добавлением небольшого количества воды, и запивали его большой кружкой какао. «Сухие супы» имели еще то преимущество, что экономили нам керосин. Чтобы избежать однообразия, пили иногда какао, иногда чай, а чаще всего напиток собственного изобретения под названием какаочай, сочетавший в себе бодрящие качества чая и калорийность какао. Широкое поле для импровизации открывала выдававшаяся ежедневно на десерт столовая ложка изюма. Он был очень вкусен в чае, но еще лучше в сухом супе, с галетами и пеммиканом. «Век буду вас вспоминать с благодарностью», – с удовлетворением заметил как-то вечером Скотт, когда я, сэкономив из общей дневной порции немного какао, аррорута, сахара и изюма, сотворил «шоколадную похлебку». Правда, на следующий день у Скотта, по-моему, болел живот. Иногда за едой завязывалась интересная беседа, в моем дневнике, например, я нахожу такие записи: «Ленч прошел очень весело, говорили о литературе. Скотт знаком с Барри, Голсуорси и многими другими писателями. Кто-то сказал мистеру Бирбому, что он похож на капитана Скотта, и, по словам Скотта, тот немедленно начал отпускать бороду».

Уилсон делает наброски.

Но за три недели темы разговоров были исчерпаны. Часто за целый день можно было услышать только привычные: «Подъем!», «Все готовы?», «Грузиться!», «Привал!» Последнее через каждые два часа с момента выхода. Если тягловой силой служили мы, то, сняв палатки, погрузив вещи на сани, поспешно запрягались, надевали лыжи и не мешкая выходили. Через четверть часа руки и ноги согревались, рукавицы и финнеско оттаивали. И тут объявлялась остановка, чтобы каждый мог привести в порядок лыжи и одежду, после чего уже шли без передышки два часа, а то и больше.

Было решено уменьшить груз пони, поэтому в ночь с 16 на 17 ноября перед стартом первого 20-ти километрового перехода на складе Одной тонны оставили не меньше 50 килограмм фуража. Это принесло существенное облегчение, и теперь каждая из шести сильных лошадей, вышедших из Углового лагеря с 312-ю килограммами груза, тащила только 281 килограмм. У Джию было всего лишь 205 килограмм, у Чайнамена – 202. Две собачьи упряжки везли 387 килограмм лошадиного фуража, а всего их груз после склада Одной тонны составлял по плану 706 килограмм. В него входили сани со всей упряжью и прочим снаряжением, весившие около 20 килограмм.

Лето, по всей видимости, задерживалось – сильный ветер и мороз – 28 °C не оставляли нас. Отс и старшина Эванс сильно обморозились. У Мирза также был отморожен нос, однако, когда я сказал ему об этом, он только рукой махнул: до свадьбы, мол, заживет. Пони почти все шагали бодрее прежнего. Но назавтра сугробы обросли настом, присыпанным сверху рыхлым снегом, температура упала до – 29 °C. К концу перехода Скотту показалось, что лошади шагают хуже, чем следует, состоялся еще один военный совет, на нем решили ежедневно во что бы то ни стало проходить в среднем 20 километров и оставить на этой стоянке еще один мешок фуража, а в случае необходимости посадить лошадей на полуголодный паек. Отс согласился, хотя утверждал, что они шли сверх ожиданий неплохо и что даже Джию и Чайнамен три дня протянут наверняка, а может, и целую неделю. Боуэрс, напротив, никак не желал расстаться с этим мешком корма. Между тем Скотт записал в дневнике: «Мы висим на волоске: доберемся до ледника или нет? Пока что плетемся с грехом пополам»[11].

Сегодня утром во время очередной выходки Кристофера с саней сорвался одометр. «После завтрака я забрал одометр в палатку, – пишет Боуэрс, – и сделал для него свободную оплетку из сыромятных ремней. Сегодня, благодаря ледяным кристаллам в воздухе, возникли изумительные по красоте ложные солнца. Гало 22° (то есть на расстоянии 22° от солнца) с четырьмя ложными солнцами в цветах радуги окружало солнечный диск. Это гало было охвачено другим, воспроизводящим весь спектр цветов радуги. Над солнцем две дуги касались дуг гало, а с каждой стороны слабо проступали дуги двух больших кругов. В самом низу куполообразное белое сияние с увеличенным ложным солнцем посередине спорило яркостью с самим солнцем. Прекрасный пример весьма распространенных здесь оптических явлений». И днем позже: «Мы видели перевернутый мираж: шагавшая впереди нас партия отражалась чуть выше в небе вверх ногами».

В последующие три дня мы делали положенные 20 километров, чаще всего даже не прилагая для этого чрезмерных усилий. Только вот бедняга Джию был совсем плох и останавливался каждые несколько сот метров. Партия, шедшая с этими клячами, сильно смахивала на похоронную процессию, и ее участникам Аткинсону, Райту и Кэохэйну приходилось труднее, чем большинству из нас; только бесконечным терпением и заботливостью они могли сподвигнуть бедных лошадок продолжать путь. Кстати, на марше их носы обрастали сосульками, и Чайнамен пользовался ветрозащитной курткой Райта как носовым платком. Утром 21 ноября во время последнего перехода мы заметили впереди большой гурий; около него находилась вся моторная партия в составе лейтенанта Эванса, Дэя, Лэшли и Хупера. Близ гурия, поставленного на широте 80°32' и названного нами горой Хупер, мы оставили Верхний барьерный склад. В него заложили три высотных набора провианта, а также на всякий случай два ящика галет и два ящика керосина, иными словами, три недельных рациона для трех партий, которым предстояло подниматься на ледник Бирдмора. По плану, на этих рационах они должны были вернуться с 80°32', ю. ш. на склад Одной тонны. А пока мы все – шестнадцать человек с палатками и тринадцатью санями, десять пони и двадцать три собаки – переночевали 5-ю километрами дальше.

Моторная партия, тащившая сани за собой, пришла шесть дней назад, и наше непредвиденно долгое отсутствие уже беспокоило людей. Они были голодны, очень голодны, сообщили они нам; Дэй, и всегда-то худой и длинный, походил на привидение. Несколько оставшихся в нашей палатке от ужина галет они приняли с благодарностью. А нам, управлявшим собаками или лошадьми, пока что вполне хватало барьерного рациона.

Мы шли уже три недели, проделали за это время 307 километров и очень хорошо представляли себе, на что способны пони. Эти клячи с честью выдержали испытание: «Мы надеемся, что Джию хватит еще на три дня; после этого его в любом случае прикончат и скормят собакам. Забавно, что Мирз ждет не дождется возможности досыта накормить своих животных. Он этого ждал со дня на день. С другой стороны, Аткинсон и Отс одержимы идеей довести беднягу дальше того места, где Шеклтон убил свою первую лошадь. Вести о Чайнамене очень благоприятны. Теперь как будто есть надежда, что лошади в самом деле исполнят то, что от них ожидается»[11]. С начала и до конца самым сильным из наших пони был спасенный со льдины Нобби, и вез он на 22 килограмма больше, чем другие лошади. Это красивое спокойное животное явно по ошибке считалось пони. Да и не только он – еще несколько наших лошадей были слишком крупны для этой породы. Кристофер, конечно, похудел больше остальных, но в общем все потеряли много веса, хотя овса и жмыха получали вдоволь. Боуэрс писал о своем пони:

«Мой подопечный, Виктор, привык ходить впереди, как его напарник в прошлом сезоне. Он не знает усталости, послушен, как овечка. Даже не верится, что какой-нибудь месяц назад я так мучился с упрямцем, ведь запрягать Виктора приходилось вчетвером, а двое изо всех сил удерживали его, чтобы он, уже в упряжи, не умчался прочь. Еще в начале похода он был почти неуправляем и при первой возможности бросался вскачь просто по живости характера. Но за три недели однообразие Барьера несколько охладило его пыл, и сейчас я люблю его больше, чем когда-либо. Как все остальные пони, он утратил округлость форм, сейчас он длинноногий, угловатый, уродливый, какими бывают лошади, но я его ни на кого не променял бы».

Кормили лошадей на привалах во время ленча и ужина их погонщики, а на ночлегах, за четыре часа до выхода, Отс и Боуэрс. Некоторые усвоили вредную привычку сбрасывать с морды торбу, одни – как только ее надевали, другие же – при попытках добраться до корма на дне мешка. Пришлось привязывать торбы к стойлам. «Виктор, – замечает Боуэрс, – вчера схватил зубами привязь и сжевал ее. И вовсе не от голода – даже сейчас он не доедает свою порцию до конца».

По первоначальному замыслу предполагалось, что Дэй и Хупер с широты 80°30' повернут назад, но сейчас их четверку оставили еще на несколько дней – пусть с легконагруженными санями идут впереди и прокладывают путь для остальных.

Погода улучшилась, часто светило солнце, после склада Одной тонны мне запомнился только один день с температурой ниже – 29 °C. Случалось, конечно, что на каких-то переходах пони вязли, но мы их отнюдь не перетруждали и кормили без всяких ограничений. Мы знали, что впереди самое тяжкое испытание, но и представить себе не могли, до какой же степени тяжкое. После устройства Северного барьерного склада почти у всех пони осталось меньше чем по 250 килограмм груза, и мы надеялись относительно легко достигнуть ледника. Ведь все зависело от погоды, а погода как раз установилась прекрасная, и пони все время шли плечом к плечу. Правда, клячу из кляч Джию отвели по следу назад и вечером 24 ноября пристрелили, но ведь и он прошел на 24 километра дальше того места, где была убита первая лошадь Шеклтона. А если вспомнить, что мы сомневались, следует ли Джию вообще участвовать в походе, то нельзя не признать, что Аткинсон и Отс проявили чудеса искусства обращения с лошадьми; впрочем, главная заслуга все же принадлежит самому Джию, который исключительно благодаря высокой стойкости духа сумел протащить свое бедное тело так далеко. «Хороший уход и сытное питание в течение целого года, три недели работы при добром обращении, умеренная нагрузка и достаточный корм, а в завершение – безболезненный конец. Если кто назовет это жестокостью, то я с ним не соглашусь, или же я не понимаю, что такое жестокость, – записал Боуэрс в дневнике. И далее: «Отражение полуночного солнца от снега обжигает мне лицо и губы. Перед сном я мажу их ореховым маслом – помогает. Светозащитные очки полностью предохраняют от повторных приступов снежной слепоты. Капитан Скотт уверяет, что сквозь них мне все видится в розовом свете».

Утром[106] мы распрощались с Дэем и Хупером, они, повернувшись к северу, зашагали по направлению к дому. Скотт передал с ними записку на мыс Эванс: «Дорогой Симпсон! Вручаю эту записку возвращающимся на базу Дэю и Хуперу. Продвигаемся хорошо, пони идут вполне сносно. Надеюсь без труда достигнуть ледника, но для большей уверенности собачьи упряжки пойдут дальше, чем я предполагал первоначально. Они задержатся и могут возвратиться не пригодными к дальнейшей работе из-за слабости, а могут и вовсе не вернуться[107]. Р. Скотт».

Кстати сказать, ходить по Барьеру вдвоем не слишком-то приятно. Дэй безусловно сделал все, что мог, для того чтобы моторы работали, и они помогли нам преодолеть в начале путешествия самые неблагоприятные участки. Этой ночью Скотт записал: «Еще несколько переходов, и мы можем быть уверены, что достигнем своей цели». 26 ноября на широте 81°35' во время остановки на ленч мы заложили Средний барьерный склад, – как и на горе Хупер, в нем находился недельный запас провианта для всех возвращающихся партий; таким образом, наш груз уменьшился еще на 100 килограмм. Шли в этот день очень тяжело. «Обычно скучновато идти по необозримой снежной равнине, когда небо и поверхность снега сливаются в один саван мертвой белизны, но отрадно находиться в такой прекрасной компании, и все идет гладко и хорошо»[11].

Сомнений не было – наши животные сильно утомились, а «когда животное устает, устает и сопровождающий его человек, поэтому в конце дневного перехода мы все не особенно веселы, хотя все время спим вволю»[11]. Следующий день (28 ноября) был не лучше: «Выступили при ужаснейшей погоде. Снег стоит перед нами стеной, падает, крутит; дует сильный южный ветер»[11].

Запись в дневнике Боуэрса: «Почти целый градус широты миновали без единого погожего дня; все время тучи, туман, снег и ветер с юга». Попадались, естественно, сложные участки, мы их старались обходить, хотя понимали, что проследить на обратном пути эти зигзагообразные маршруты и отыскать склады будет нелегко. Вот описание типичного походного утра из дневника Боуэрса:

«Первые четыре мили после выхода из лагеря были для меня сущей мукой: Виктор, то ли из-за лени, то ли из-за нежелания бороться с ветром, плелся еле-еле, точно похоронная кляча. Мгла такая, что без очков не обойтись, но и с очками беда: только протрешь и наденешь, как их тут же снова залепляет снег. Я сильно отстал от всей кавалькады, временами с трудом различал ее сквозь падающий снег, и меня, словно кошмар, преследовал страх, что Виктор первым из пони выйдет из строя. Правда, я всегда выходил позднее остальных, но после первой четверти мили догонял их. Сейчас, однако, я пришел к шестикилометровому столбу последним и был раздражен до крайности, но не сказал ни слова, так как увидел, что не я один в таком состоянии, что погода и все прочее навели уныние на всех. Но тут Виктора словно подменили. Он бодро рванул вперед, занял свое обычное место и пошел быстрой для такой поверхности ровной поступью. Каждыйего шаг радовал и успокаивал меня. Во второй половине для он шел не хуже, а под конец, когда я снял с него сбрую, принялся кататься по снегу – впервые за последние десять – двенадцать дней. Уж, конечно, не от переутомления».

Мы выкладывались до предела, лишь бы пройти положенные 20 километров, и Чайнамена, которому это было не под силу, ночью пристрелили. Он не дошел всего-то 144 километра до ледника, но бедолаге от этого не легче.

Двадцать девятого ноября открылся вид, которого мы никак не ожидали накануне, когда, спотыкаясь и падая, брели сквозь пургу. Местами расчистилась на западе огромная горная гряда, которая вскоре должна преградить нам путь на юг; справа, казалось прямо над нами, возносилась трехглавая вершина горы Маркем. После 480 километров унылого однообразия Барьера воистину восхитительное зрелище! Ночью поставили лагерь на широте 82°21', на 6 километров южнее последней стоянки Скотта во время экспедиции 1902 года. Тогда ему здесь также посчастливилось с погодой, да и Шеклтон отметил, что на этой широте его встретил хороший ясный день.

Из наших дневников хорошо видно, что в плохую погоду настроение у всех падало, но мгновенно поднималось, едва показывалось солнце. Нет сомнений в том, что с пони происходило то же самое. По сути дела, на этой начальной стадии путешествия все испытывали огромное напряжение, тем более что при скудости впечатлений ничто его не снимало. Но вот проясняется, и кристаллический наст под ногами, вчера еще какое-то бесцветное покрывало, сегодня переливается разными красками и ослепительно сияет; вчера ты спотыкался на малейшем бугорке, сегодня же все неровности почвы выступают отчетливо и ты ставишь ногу не задумываясь, а перед твоими глазами разворачивается один из красивейших в мире пейзажей, и, наслаждаясь им, забываешь, что каких-то двадцать часов назад ты еле тащился, преодолевая усталость и раздражение. Шорох санных полозьев, шипение примуса, запах супа, мягкое лоно спального мешка – как все это может радовать и действительно радовало.

Хотел бы, чтоб мог я хотя бы на миг

У теплой печурки присесть,

Послушать певучий ее язык

И всласть отдохнуть и поесть.

Да, вместо шелка домашних уз,

Сплетающих дни за днями,

Я выбрал ветер сквозной, да груз —

Упряжку саней за плечами…

По снегу, по снегу – всегда вперед,

По вековечному насту,

От дома, тепла и уюта от…

Ну, отдых ребята?

Баста. [26]

Конечно, преодолевая в последующие два дня (30 ноября и 1 декабря) эти горы, гряда за грядой, мы были вполне довольны жизнью. Так мы добрались до 82°47' ю. ш. и здесь оставили последнюю закладку провизии на Барьере – Южный барьерный склад, – как обычно, с недельным запасом провианта для каждой возвращающейся партии. «Мы оставили достаточно еды для недельного пропитания всех возвращающихся партий, состоящих каждая из четырех человек. Следующий склад – Средний барьерный – находится на 117 километров севернее. Поскольку на обратном пути мы сможем легко делать 160 километров в неделю, то при нормальном течении событий нам вряд ли угрожает голод»[23]. Так рассуждали мы все – пока не нашли полюсную партию. Это был наш двадцать седьмой лагерь, и мы уже месяц как находились в пути.

Для нас было очень важно, чтобы хорошая погода продержалась еще несколько дней, пока мы приближаемся к земле. В первое свое путешествие на юг Скотт не дошел до горного хребта, тянувшегося справа от нас, – ему помешала огромная расселина. Такие образования известны геологам, называются они трещинами скола и возникают на границе ледника и коренных пород. В данном случае от гор оторвался Барьер протяженностью во много сотен километров, и разрыв соответственно получился гигантским. Шеклтон рассказал, как ему удалось выйти к Воротам (так он окрестил проход между горой Хоп и коренными породами), которые вывели его на ледник Бирдмора. Разведывая дорогу, он с товарищами наткнулся на непреодолимое препятствие – расселину, имевшую 24 метра в ширину и 90 метров в глубину. Они двинулись вдоль нее направо и вышли к месту, где пропасть была забита снегом, и пересекли ее несколькими милями выше. Мы полагали, что от Южного барьерного склада до Ворот 70 километров и рассчитывали через три дня стать лагерем около них.

Близ Южного барьерного склада пристрелили Кристофера. Он единственный из пони, кого пуля не сразу взяла. Скорее всего Отсу изменило его обычное хладнокровие, как-никак негодник Крис был его лошадью. В тот самый момент, когда он выстрелил, Крис дернулся и с пулей в голове помчался к лагерю. Его с трудом изловили, причем он чуть не укусил Кэохэйна, отвели назад и прикончили. Мы были рады избавиться от него: пока у него были силы, он сопротивлялся, но как только Барьер усмирил его, чего мы сделать не смогли, он перестал везти полагающуюся ему долю груза. Он мог бы, конечно, поработать еще несколько дней, но у нас не хватало корма на всех лошадей. Мы даже усомнились, не допустили ли ошибку, оставив столько фуража в складах. Каждая лошадь служила кормом собакам по крайней мере на четыре дня, а иногда и больше, на них был порядочный слой жира, даже на Джию. Значит, бедняги терпели не такие уж большие лишения, и это нас утешало. Конскую вырезку мы и сами с удовольствием ели – варили из нее суп, хотя керосин надо было экономить.

Последнее время мы снимали лагерь ночью все позднее – пора было постепенно переходить на дневной походный режим: на ледник лучше подниматься днем, к тому же с нами уже не будет лошадей, которым трудно было бы идти при высокостоящем солнце. Поэтому можно смело сказать, что следующий переход мы совершили 2 декабря.

Перед стартом Скотт подошел к Боуэрсу: «Я принял неприятное для вас решение». Оно заключалось в том, что в конце перехода Виктора следует убить, так как у нас мало корма. Вечером Бёрди записал: «Шел он великолепно, весь день возглавлял цепочку саней и в лагерь, как всегда, вступил первым, с легкостью волоча более 200 кг груза. Как жаль убивать такое прекрасное сильное животное! Мне это представляется иронией судьбы, ведь меня упрекали в том, что я беру слишком много корма для пони, и его количество решительно сократили вопреки моим энергичнейшим протестам, которые я высказывал до самой последней минуты. Но сейчас, когда моя лошадка мертва, сознание моей правоты мало меня утешает. Бедный старина Виктор! Он всегда получал галету из моей порции и последнюю съел перед тем, как пуля оборвала его жизнь. Итак, на 83° южной широты я лишился второй своей лошади, погибшей, правда, при менее трагических обстоятельствах, чем первая, под которой проломился морской лед; тем не менее мне жалко моего старого верного друга, долго бывшего под моей опекой. Так или иначе, Виктор внес свой вклад в нашу экспедицию, дай Бог, чтобы я проявил себя не хуже, когда сам пойду в упряжке. Над сумрачной стоянкой пошел снег, похоже, что будет пурга. Кругом темень, воет ветер, вид самый неприютный».

И действительно, на маршруте пришлось пробираться сквозь плотную белую завесу, лошади вязли в глубоком снегу, оставляя следы глубиною в 30 сантиметров. Термометр показывал – 27 °C, снежные хлопья таяли на темном брезенте палаток и меховой одежде. Когда мы заканчивали сооружение укрытия для лошадей, по ветрозащитным курткам струйками стекала вода.

«Мы отъедаемся кониной и ложимся спать очень довольные», – заметил я в дневнике. Пусть жестковатая, она казалась нам лакомством, хотя приготавливали ее самым примитивным образом – просто бросали в разогреваемый пеммикан. Лейтенант Эванс и Лэшли, оставшиеся без мотосаней, Аткинсон и Райт, лишившиеся пони, везли сани своими силами. Они уже успели изголодаться, да и многие из нас с нетерпением ждали обеденного часа и старались обмануть голод, грызя припрятанную галету. При таких обстоятельствах конина явилась, конечно, желанным подспорьем. Думаю, что, может, нам следовало бы больше конины оставить в складах. А так, то, что не съедали мы, доставалось собакам. Кто знает, будь у полюсной партии это мясо и лишняя банка керосина, может статься, она бы благополучно добралась до дома.

Третьего декабря мы поднялись в 2.30 утра. Туман, снег. Пока мы завтракали, с юго-востока налетала пурга, ветер усилился до 9 баллов и превратился в настоящий шторм с сильной поземкой. «Такого сильного ветра летом я еще здесь не встречал», – сказал Скотт. Идти было, конечно, нельзя, но мы выползли наружу и под яростными порывами ветра подправили укрытия для лошадей. Одна стенка валилась трижды. В 1.30 пополудни засветило солнце, показалась земля. В 2 часа мы вышли, полагая что перед нами гора Хоп, но вскоре снеговые облака затянули небосвод, и два часа мы шли в таком мраке, что с трудом различали следы, оставленные предшествующей партией. К гурию – такие знаки мы ставили через каждые 6 километров – подошли уже при сильном северо-северо-западном ветре, редким в этих местах. Боуэрс и Скотт шли на лыжах.

Боуэрс со своим пони по кличке Виктор

Боуэрс ловит Виктора

«Я надел ветрозащитную куртку и проследил следы на 3 километра вперед, когда вдруг наткнулся на палатку головной партии. Они стали лагерем, так как в такой мгле очень трудно ориентироваться. Однако пони благодаря попутному ветру шли очень резво, и Скотт счел целесообразным продолжать путь. Мы сделали еще 6 километров, значит, всего за полдня – 16, вполне прилично, – и остановились. Лыжи шли просто сами, мешало лишь то, что ничего не было видно. Дует в спину, снег накрепко утрамбован ветрами – одним словом, скольжение великолепное. Куда менее приятно было ставить лагерь, тем более что к этому времени разыгрался настоящий шторм. Но сейчас мы снова залегли в мешки, испытывая приятную сытость после вкусного горячего ужина, и пусть пурга бушует или стихнет – нам все едино; в мешке из оленьих шкур не так уж плохо!»[23]

Хорошо, конечно, было тем, кто шел на лыжах (мы все им слегка завидовали), иное дело пони, которые местами проваливались глубоко в снег, да и мы сами погружались по колено. В этот день мы пересекали один за другим большие валы с гребнями через каждый километр, – здесь, на Барьере, это означало, что земля близко. Лагерь и защитные стенки для пони поставили против северного ветра, но к завтраку 4 декабря его направление изменилось, и теперь пурга налетала с юго-востока. Эти резкие перемены погоды не только удивляли нас, но и приводили в отчаяние. Опять мы не могли двигаться вперёд, опять приходилось откапывать сани и лошадей, переводить их на другую сторону укрытия и подправлять его. «Какое счастье идти в упряжке и везти, на себе сани, – думали мы. – Бедные беззащитные твари, этот край не для живых существ». А мело так, что мы не различали соседней палатки. Это бы еще полбеды, хуже то, что наши палатки были поставлены входом на юг, и теперь вслед за каждым входящим внутрь врывался вихрь снега. Партия возчиков, к счастью, успела подойти прежде, чем разбушевалась пурга, но хорошо устроились только собаки, зарывшиеся глубоко в снег. Матросы стали искать виновника наших бед и пришли к выводу, что все напасти из-за камер. Вокруг ревела жесточайшая вьюга.

Но к полудню будто раздвинули тяжелый занавес: воздух очистился от плотной снежной взвеси, ветер одновременно стих, и вверху, прямо над нами, возникла большая гора. Далеко на юго-востоке, если вглядеться как следует, можно было различить разрывающую однообразие горизонта над Барьером неизвестную вершину, по нашим расчетам очень высокую и находящуюся по крайней мере на широте 86°. К ней тянулись, сколько хватал глаз, пик за пиком, хребет за хребтом, горные цепи. «Горы превосходили все, виденное мною прежде. Горы Бен-Невис, гиганты как на подбор, показались бы жалкими холмиками рядом с самой низкой из здешних вершин. Хребет пересекают могучие ледники, ледопады и заполненные вечным льдом долины, для описания которых не хватает слов. Было так ясно, что каждый камушек отчетливо выделялся, а солнце, осветившее пространство перед горами, придало всей картине особую прелесть»[23].

Всего мы прошли в этот день 18 километров и стали лагерем, не дойдя до Ворот, по нашим расчетам, километров 20. Трещин мы не встретили, но пересекли десять – двенадцать больших валов с ложбинами шириной 3–4 метра между ними. Гора Хоп оказалась выше, чем мы предполагали, а за ней бесконечной белой чередой до самого Барьера торчали острые зубцы – хаос, возникший при впадении этого мощного ледника в сравнительно неподвижный лед Барьера.

Моего пони Майкла пристрелили вскоре после прибытия в лагерь. Этот конек был самым симпатичным из всех. Благодаря легкому весу он хорошо ходил по мягкой поверхности, но, с другой стороны, его маленькие копытца уходили в снег глубже, чем у большинства лошадей; в дневнике Скотта я нашел запись от 19 ноября о том, что все лошади проваливаются в снег до половины голени, а Майкл раза два погружался по самое колено. Это был нервный горячий конь, совершенно неугомонный, в свободные дни он то и дело останавливался на ходу и ел снег, а затем стремглав бросался догонять товарищей. В жизни все вызывало у него удивление: ни одно движение в лагере не проходило мимо его внимания. В самом начале похода по Барьеру он усвоил вредную привычку жевать свою упряжь, а у других пони – бахрому, – так мы называли цветные тесемки, навешиваемые лошадям на глаза во избежание снежной слепоты. Правда, он не единственный грешил этой слабостью – его собственной бахромой, едва мы вышли в поход, полакомился Нобби. При этом Майкл вовсе не был голоден – он ведь никогда не доедал свою порцию. Последние недели перед смертью он явно наслаждался жизнью: что бы в лагере ни случилось, он навострял уши и приходил в возбуждение, а собачьи упряжки, прибывавшие каждое утро, когда он был уже стреножен, навевали ему, наверное, приятные сны. Признаться, его хозяина тоже часто посещали сновидения. Майкла забили 4 декабря в виду Ворот, перед самым началом сильной пурги, нежданно-негаданно обрушившейся на нас. Он добрался до своей попоны и сначала сжевал ее, а затем все, до чего только мог дотянуться зубами. «Решение относительно Майкла было принято уже в лагере, после того как он успел съесть свой ужин; иного выхода не было, так как Мирз сообщил, что собак больше нечем кормить. Майкл удрал от нас и принялся кататься по снегу – впервые за этот день. Он вел себя как капризный ребенок, который норовит вырваться из рук няньки. Он был верным другом и показал хорошие результаты – дошел до 82°23' ю. ш. Сегодня он шагал хуже обычного – пурга его доконала. Мужественный малыш Майкл!»[17]

Когда мы залезали в спальники, вершины гор снова оделись в снежную дымку. Нам нужен был один ясный день, чтобы пройти Ворота; один короткий переход – и задача пони будет выполнена. Их корм был на исходе. Этой ночью Скотт записал: «Мы, можно сказать, одолели первую часть нашего путешествия»[11].

«Вторник, 5 декабря, полдень. Лагерь 30. Сегодня утром проснулись, смотрим: бешеная пурга с воем и вихрем. Испытанные нами до сих пор пурги все еще не проявляли своей характерной черты – мелкого, как порошок, снега. Сегодня мы эту черту узнали в полной красе. Довольно было простоять две минуты, чтобы запорошило всего с головы до ног. Температура воздуха высокая, так что снег пристает, прилипает. Что касается лошадей, то у них голова, хвост, ноги – все, что не защищено попонами, обледенело. Они стоят глубоко в снегу. Сани почти засыпаны. Огромные сугробы поднимаются выше палаток. Мы позавтракали, построили заново валы и опять полезли в свои мешки. Не видать соседнейпалатки, не то что земли. Ума не приложу, что бы означала такая погода в это время года. Нам уже слишком не везет, хотя, конечно, счастье еще может повернуть в нашу сторону.

11 ч. вечера. Ветер весь день дул изо всей силы, и снег выпал, какого я не запомню. Заносы кругом палаток прямо чудовищны. Температура утром была – 3°, а после полудня поднялась до – 0,5 °C. Снег таял, падая на что-нибудь кроме самого же снега. Из-за этого на всем образуются лужи. Палатки промокли насквозь, ночные сапоги, верхняя одежда, словом – все. С шестов, поддерживающих палатки, и с дверей капает вода. Вода стоит на покрывающем пол брезенте, пропитывает спальные мешки. Вообще – скверно! Если нагрянет мороз прежде нежели мы успеем просушить наши вещи, придется туго. И все-таки, это имело бы свою забавную сторону, если б не серьезная задержка – времени терять нам никак нельзя. И надо же было ей случиться именно в это время! Ветер как будто утихает, но температура не падает. Снег, все такой же мокрый, не унимается.

Среда, 6 декабря, полдень. Лагерь 30. Скверно, невыразимо скверно.

Мы стоим лагерем в «Бездне уныния»! Пурга свирепствует с неослабевающей яростью. Температура воздуха дошла до +30,5 °C. В палатке все промокло. Выходящие наружу возвращаются точно из-под проливного дождя. С них течет, и тут же образуется у ног лужа. Снег поднимается все выше и выше вокруг палаток, саней, валов, лошадей. Последние жалки донельзя. О, это ужасно! А до ледника всего 19 километров! Одолевает полная безнадежность, против которой тщетно борешься. Чудовищное терпение нужно в таких условиях!»[11]

А вот рассказ Боуэрса об этих днях:

«Разразилась пурга, да такая, какую могли бы наслать на нас все силы зла, вместе взятые. Попытаюсь ее описать, так как это первое мое знакомство с теплой по-настоящему пургой. Скажу сразу: если впредь попадать в метели, то только в холодные или, на худой конец, умеренные по температуре.

Когда я сегодня утром бросил взгляд на термометр, то сперва не поверил своим глазам, протер их и взглянул снова, но ошибки не было – он показывал +0,5 °C, то есть впервые после выхода к полюсу выше точки замерзания (в тени, конечно). Никому не понять, что это для нас означает! Мы пытаемся обратить все в шутку, но на самом деле, если мы и сможем смеяться над нашим жалким положением, то очень нескоро. Мы промокли насквозь, промокли палатки, спальные мешки, а в них вся наша жизнь, недаром мы так их лелеем; бедные пони намокли и дрожат гораздо больше, чем обычно при температуре градусов на пятьдесят ниже. Сани, вернее, те их части, что мы вытащили из-под снега, мокрые, еда мокрая, мокрое все на нас, около, вокруг, мы сами и наша холодная липкая одежда. По палаточным стойкам бежит вода и внизу, соприкасаясь со снегом, замерзает. Каждый из нас возлежит в ванне, в которую тепло его тела превратило снег на полу. В нее стекают ручейки воды. Но пока наши теплые тела здесь, вода не замерзает, и мешки жадно ее впитывают. Когда мы выползаем из них, чтобы сделать самые необходимые дела – наполнить котел для следующей еды, откопать лошадей или покормить их, – снег облепляет нас с ног до головы. Это непривычные несомые ветром снежинки, вроде песка, а большие рыхлые хлопья, которые немедленно тают и струйками бегут вниз. Сугробы замечательные, но все остальное неописуемо мерзко. Больше всего я страдаю за наших несчастных животных и благодарю Всевышнего за то, что бедный старина Виктор избежал этой напасти. Сегодня я занялся починкой пары полурукавиц, ели мы вместо трех раз два. Подобная бездеятельность в момент, когда все рвутся в путь, мучительна для большинства участников экспедиции, но больше всех страдает капитан Скотт. Хорошо еще, что он делит палатку с доктором Биллом (Уилсоном): тот влияет на окружающих умиротворяющее, и в трудных случаях жизни лучше соседа не найти»[23].

«Четверг, 7 декабря. Лагерь 30. Пурга продолжается. Положение становится серьезным. Корма, и то не полный рацион, после сегодняшнего дня остается всего на один день. Завтра надо идти или придется пожертвовать лошадьми. Это еще не беда: с помощью собак можно будет продвинуться дальше, но хуже всего то, что мы сегодня уже попользовались частью той провизии, которая, по расчету, должна расходоваться на леднике. Первая вспомогательная партия сможет идти не более двух недель с сегодняшнего дня»[11].

Этот день выдался такой же теплый и влажный, даже еще более влажный, чем предыдущие. Температура +2 °C, наши спальные мешки походят на губки. Гигантские сугробы занесли все вокруг, в том числе почти целиком палатки, защитные стенки для лошадей, сани… Время от времени мы проделываем в снегу ходы, откапываем несчастных пони и вытаскиваем их на поверхность. «Отныне наш полный рацион будет состоять из 480 грамм галет, 360 грамм пеммикана, 60 грамм масла, 17 грамм какао, 90 грамм сахара и 26 грамм чая. Это высотный рацион, всего 1033 грамм с добавлением сушеного лука в порошке и соли. Я всей душой за, но старшина Эванс и многие другие сожалеют об утрате шоколада, изюма и каш. В первую неделю прохождения ледника по галете из каждой порции отойдут в пользу Мирза – на обратную дорогу. Моторная партия заложила в склады слишком много из своих продуктов, а Мирз пошел дальше, чем предполагалось. По предварительному плану он должен был возвратиться на мыс Хат 10 декабря. Собаки между тем получают конину в неограниченном количестве и чувствуют себя превосходно. Мирзу придется делать на обратном пути 38 километров в день[108]. Какое счастье, что Майкл избавлен от нынешних бед: мы сейчас питаемся его мясом, жестковатым, но очень вкусным. Значит, пони был в хорошем состоянии»[17].

Теперь уже, лежи не лежи в спальнике, сон бежит от нас. Обычно пурги длятся не более трех дней, и все возлагали большие надежды на пятницу 8 декабря. Но в 10 часов утра, во время завтрака (постепенно мы втягивались в режим с дневными переходами) по-прежнему дул ветер и шел снег. Температура поднялась до +1,3 °C. Этот показатель и те, что записал Мирз на пути домой, были рекордными для внутренних районов Барьера. Но +1° или +4° – какая, собственно, разница? В то утро все казалось очень мрачным.

В полдень блеснул луч надежды. Ветер упал, и мы немедленно вынырнули наружу, непрестанно погружаясь в мягкий пушистый снег по колено, а то и глубже. Сначала отгребли снег от палаток, действуя лопатой с большой осторожностью, чтобы не порвать борта. Они закованы в толстый слой льда, намерзший из талой воды. Затем отыскали сани, погребенные под четырехфутовым слоем снега, вытащили их и выжали воду изо всех вещей. Тут было выглянуло солнце, однако вскоре его затянули облака, нахмурилось… Тем не менее мы решили попытать счастья. Четверо лыжников сдвинули с места сани с четырьмя людьми на них. Хотели запрячь Нобби, но он увяз по самое брюхо. Что же касается снежных заносов, то об их величине красноречиво говорит тот факт, что у Отса, стоявшего за сугробом, виднелась только голова. Снег рассыпчатый, рыхлый.

«Мы выпили чаю и уселись кружком – все лучше, чем лежать в спальниках. Мне не верится, что пони смогут тянуть сани, но Титус уверен, что завтра дело пойдет на лад. Кормить их больше нечем, они и сегодня-то питались остатками вчерашнего пайка. Ужасный конец – дотянуть до голодной смерти, а затем быть убитыми. Бедняги! Я поменялся с Райтом книгами: ему дал «Маленького священника», а взамен получил «Ад» Данте»[17]. Когда мы ложились спать, валивший без устали снег действовал на нервы, но температура упала ниже точки замерзания.

Наутро (суббота, 9 декабря) встали в 5.30 утра. Пасмурно, идет снег. В 8.30 кое-как выкатили сани из лагеря и начали выводить пони. «Лошади передвигались с трудом, проваливались по самое брюхо и наконец залегли. Пришлось бить их, поднимать силой. Ужасная жестокость!»[17]

Помню, как в тот день мы прокладывали путь: мы с Боуэрсом тащим легко нагруженные сани, пробиваемся сквозь белую туманную стену. Первые сани, запряженные лошадью, подталкивают все вместе, гурьбой, помогая бедняжке выкарабкаться из снежной топи, в которой он вязнет. Вслед за первыми санями погнали остальные, и когда весь конный отряд пришел в движение, партия возчиков вернулась в лагерь за своим грузом. Среди нас не было ни одного, кто бы по своей воле причинил страдание живому существу. Но что нам оставалось делать – не могли же мы заложить склад с кониной на этой топи! Час за часом мы брели по рыхлому снегу, не решаясь даже остановиться на ленч, ибо понимали, что второй раз нам не стронуться с места. Мы пересекли несколько крупных валов сжатия и неожиданно оказались в их окружении, затем, резко поднявшись вверх, увидели справа от себя ту самую глубокую расселину, а впереди – обрыв льда, подвергшегося чудовищному давлению.

Описанные особенности ледниковой поверхности характерны для зоны контакта различных ледниковых форм – участка, где ледник Бирдмора, расположенный в сквозной долине, впадает в шельфовый ледник Росса, причем здесь возникают сложные динамические напряжения, обусловившие в свою очередь возникновение валов сжатия и многочисленных зон трещин. Все эти особенности уже были описаны Э. Шеклтоном во время его экспедиции 1908–1909 годов (см. Э. Шеклтон. В сердце Антарктики. Л., Изд. Главсевморпути, 1935).

Скотт, естественно, опасался трещин, и хотя мы знали, что здесь есть проход, найти его при плохой видимости было очень трудно. В полной растерянности мы часа два блуждали вокруг да около и по крайней мере один раз застряли всерьез и надолго. И тем не менее мы понемногу продвигались вперед. Скотт присоединился к нам, мы сняли лыжи и пошли на разведку – посмотреть, где трещины и нельзя ли где-нибудь пройти по твердой поверхности. При каждом шаге нога проваливалась на 40 сантиметров, а то и выше колена. Положение спас Снэтчер: его обули в снегоступы и поставили во главе каравана. Сниппетс едва не угодил в большую трещину – круп его уже был там. Но его удалось быстро распрячь и вытащить.

Не знаю, сколько времени мы шли, с тех пор как Скотт повел отряд вдоль расселины. Пересекли ее скорее всего после крутого спуска с твердым льдом под слоем снега. Теперь за спиной ясно просматривалось кольцо сжатия. Уже собирались заложить склад в этом месте, но пони еще передвигали ноги, правда, с трудом, понукаемые нами. Скотт приказал идти до утра, пока они идут, и они вели себя героически. Казалось, при таких условиях они и километра не сделают, а они с муками шли одиннадцать часов подряд без длительной остановки и покрыли расстояние, по нашему мнению, миль в семь. К сожалению, одометры, забитые рыхлым снегом, не действовали, и впоследствии мы подсчитали, что они все же прошли не так много, вероятно, не больше 8 километров. В 3 километрах от снежных заносов, затопивших Ворота, наконец стали лагерем. Теперь можно и отдохнуть! И какое счастье, что не надо больше подгонять этих измученных пони! Настал час, когда им суждено успокоиться навеки. Это было ужасно. Лагерю дали название Бойня.

Отс подошел к Скотту, стоявшему в тени горы Хоп. «Ну, Титус, поздравляю», – сказал Уилсон. «А я вас благодарю», – сказал Скотт.

Так закончился барьерный этап нашего путешествия.

Ледник Бирдмора

Южный поход должен выполнять основную задачу экспедиции… Не следует закрывать глаза на то, что научная общественность, равно как и широкие круги публики, будет судить о результатах научной работы экспедиции в зависимости от того, выполнила ли она свою главную задачу. Если да, то перед ней откроются все дороги, ее работа будет изучена с должным вниманием. Если же нет, то даже самые блестящие результаты могут остаться незамеченными или забудутся, во всяком случае на время.

Р. Скотт

Вход на ледник. Снежная слепота. Соперничество упряжек. Печальный вечер

Пони протащили двадцать четыре недельных рациона провианта на четверых от подножия ледника приблизительно на пять миль вверх по течению, но мы все равно выбились из графика. Уже несколько дней мы пользовались высотным рационом, то есть провизией, которую по плану не следовало трогать до закладки Ледникового склада, а до намеченного местонахождения склада оставался еще день пути. Повинна в том, конечно, была пурга, но кто мог ожидать ее в декабре, одном из двух самых спокойных месяцев в Антарктике? Еще более серьезным препятствием явился рыхлый свежевыпавший снег, словно пухом прикрывший всю землю, в котором мы обычно тонули по колено, а сани зарывались до перекладин, бороздивших сугробы. Шеклтону благоприятствовала ясная погода, в низовьях ледника он нашел лед без снега,[109] Скотт же справедливо сетовал на то, что ему не повезло.

Десятого декабря мы лишь к полудню закончили все приготовления к тому, чтобы дальше своими силами везти сани. Здесь мы оставили конину для людей и собак, трое трехметровых саней, одни четырехметровые и огромное количество одежды и конской сбруи. Для начала образовали три упряжки по четыре человека – на долю каждой приходилось около 250 килограмм груза – в таком составе:

1 – Скотт, Уилсон, Отс, старшина Эванс;

2 – лейтенант Эванс, Аткинсон, Райт, Лэшли;

3 – Боуэрс, Черри-Гаррард, Крин, Кэохэйн.

Вторая упряжка уже тянула сани несколько дней, причем двое – лейтенант Эванс и Лэшли – еще с тех пор, как в Угловом лагере вышли из строя вторые моторные сани; естественно, она была слабее остальных. Кроме этих трех саней, 300 килограмм груза и 100 килограмм провианта для Нижнего ледникового склада везли две собачьи упряжки, проявившие себя как нельзя лучше. Складывалось впечатление, что Амундсен правильно выбрал средство передвижения.[110]

Ворота представляют собой брешь в горах, так сказать, боковую дверь, ведущую на огромный ледник с сильно изрезанной поверхностью. Ко времени ленча мы добрались до перевала, но полтора километра до первоначальной точки преодолевали шесть мучительных часов. Пока можно было, везли сани, идя на лыжах, но наступил такой момент, когда они только мешали. Сняли их – новая беда: проваливаемся по колено, сани же буксуют, и ни с места. Зато сбруя тем временем высыхает на солнце, при малейшей возможности мы раскладываем спальники для просушки, а после 680 километров снежного пути зубцы из красного гранита ласкают глаз. Ворота забиты снегом в огромном количестве, накопившемся между горой Хоп слева от нас и материком справа. Из книги Шеклтона мы знали, что Бирдмор – очень коварный ледник. Достигнув перевальной точки, поели, а ближе к вечеру начали спуск и стали лагерем уже на самом краю ледника. Но вот огорчение: как мы и опасались, его покрывал рыхлый снег, настолько глубокий, что не видно было даже признаков твердого льда, о котором сообщает Шеклтон. «Палатки ставили при довольно сильной поземке и ветре, он и теперь еще дует и, надеюсь, будет дуть и дальше, ибо каждый час он уносит несколько сантиметров мягкого порошкообразного снега, в котором мы вязли целый день»[17].

Одиннадцатого декабря перед выходом заложили Нижний ледниковый склад: три недельных высотных рациона, два ящика галет на крайний случай, что тоже норма на три недельных пайка, и два бачка керосина. Этой провизии трем возвращающимся партиям должно с лихвой хватить до Южного барьерного склада. Кроме того, мы оставили банку спирта для разжигания примуса, бутылку бренди для медицинских надобностей и кое-какие ненужные вещи из личного и экспедиционного снаряжения. На сани погрузили восемнадцать высотных недельных рационов, три мешка с провиантом на текущую неделю и сверх того огромное количество галет – десять ящиков, помимо трех, содержавшихся в расходном рационе для трех партий; восемнадцать бачков керосина, две банки спирта для разжигания примуса и немного рождественских лакомств, упакованных Боуэрсом. Каждый рацион был рассчитан на пропитание четырех человек в течение одной недели.

Все это время, пока мы брели по глубокому снегу, одометры не действовали, и пройденное расстояние приходилось каждый день вычислять самим. «Работали сегодня в поте лица, но, по-моему, это был один из самых удачных наших дней. До старта часа два потратили на устройство склада, после чего пошли прямо на середину большого вала сжатия. Собаки шли сзади и очень хорошо тянули десять ящиков галет. Вскоре мы увидели огромный валун, Билл и я связались и полезли его осматривать. Это кусок очень грубого гранита, почти гнейса, с вкраплениями больших кристаллов кварца, сверху цвета ржавчины, а внутри – если отломать кусочек – розоватый, с прожилками кварца. Такая большая глыба не могла быть принесена ветром со стороны, да и окружающие ледник скалы походят на нее. Вместо того чтобы двигаться под большим утесом, где разместил свой склад Шеклтон, мы взяли курс на гору Киффин, то есть на середину ледника, и ко времени ленча прошли 3 или 4 километра. Куда ни глянь, всюду трещины, но мы ухитрялись на лыжах перебираться через них, а собак спасал глубокий снег»[17]. В то утро собаки подвергались несомненной опасности. После ленча их отправили обратно домой. И так они прошли намного дальше, чем предполагалось по замыслу, им бы уже следовало быть на мысе Хат, да и задерживать их теперь было никак нельзя – кончался корм. Мы, пожалуй, несколько переоценивали их силы – Боуэрс, например, писал: «Собаки в превосходной форме, они мигом домчат Мирза и Дмитрия обратно. Я полагаю, что они смогут делать до 50 километров день и почти к Рождеству будут дома». Но когда мы возвратились в хижину, Мирз рассказал, что возвращение далось собакам нелегко. Сейчас, однако, «они в мгновение ока сорвались с места и во весь опор помчались по проложенной колее. Видеть я их не мог (из-за снежной слепоты), но слышал знакомые команды; последние животные покинули нас»[23].

Мало нам было – так в последующие четыре дня снежная слепота[111] поразила половину наших людей. Когда мы достигли Бирдмора, Боуэрс записал в дневнике: «Боюсь, я дорого заплачу за то, что вчера вел пони без защитных очков. Правый глаз у меня совсем закрылся, а левый довольно сильно распух. Если это снежная слепота, то она продержится дня три-четыре. Боюсь, на сей раз я попался. Мне больно смотреть на бумагу, глаза жжет, словно кто-то насыпал в них песку». И далее: «Четыре дня не вел дневник: адски болели глаза, а спина разламывалась от тяжелейшей работы – такой мне еще не доводилось выполнять… Я слеп, как летучая мышь, Кэохэйн, из моей упряжки, тоже. Рядом со мной идет Черри; Крин и Кэохэйн – позади. Я залепил очки пластырем, чтобы защититься от света, только в центре оставил маленькое отверстие, сквозь которое вижу лишь кончики моих лыж. Но из-за испарений очки беспрестанно запотевают, из глаз текут слезы, вытереть их на ходу я не могу – обе руки заняты лыжными палками; сани же нагружены так тяжело (на них теперь лежит поклажа, которую везли собаки), что останавливаются, стоит хотя бы одному чуточку ослабить усилия. Нам удавалось продвигаться лишь небольшими пробежками в несколько сот метров, после чего сани зарывались в снег так глубоко, что превращались как бы в плуг. Между тем труднее всего даже не идти, а сдвигаться с места – чтобы сани тронулись, приходится дергать их изо всех сил раз десять, а то и пятнадцать»[23]. Слепота поразила стольких отчасти из-за тягот последнего напряженного перехода с пони, отчасти же по нашей оплошности: как-то не сразу поняли, что теперь, при дневных походах, мы больше подвержены воздействию солнца, а значит, следует принимать дополнительные меры предосторожности. Прекрасно помогали кокаиновые и цинко-сульфатные таблетки из аптечки, но и примочки из дважды прокипяченных чаинок, обычно выбрасываемых, на куске хлопчатобумажной ткани, хорошо снимали боль. Таниновая кислота, содержащаяся в листьях чая, обладает вяжущими свойствами. При снежной слепоте человек все равно практически ничего не видит, так что и с глазами, завязанными носовым платком с примочкой, он работник не хуже.

«Ледник Бирдмора. Посылаю с собаками всего маленькую записку. Дела не в таком уж розовом свете, в каком могли бы быть, но мы не унываем и уверяем себя, что должен же быть поворот к лучшему. Хочу только сказать вам, что я в состоянии по-прежнему от других не отставать»[11].

Впервые сани были нагружены так тяжело – на каждых лежало по 400 килограмм. Даже Боуэрс спросил Скотта, не пойти ли челночным способом. Вечером Скотт сделал в дневнике такую запись:

«Закусив, около 4.30 мы поднялись, пошли дальше. Меня очень беспокоил вопрос: справимся ли мы с полными грузами или нет? Со своей командойя отправился первым и, к великой радости, убедился, что справляемся недурно. Правда, временами сани погружались в сугроб, но мы в таких случаях научились терпению. Чтобы вытащить сани, приходилось боком подбираться к ним, причем ради большей свободы движений Э. Эванс бросал лыжи. В подобных случаях важнее всего держать сани в постоянном движении, но в течение часа раз десять бывали критические моменты, когда сани едва не останавливались, и немало таких моментов, когда вовсе не двигались. Это было очень неприятно и утомительно»[11].

Собаки покидают ледник Бирдмора

Каждые сани нагружены по 400 килограмм

И все же день получился вполне удовлетворительным: мы прошли, по нашим расчетам, около семи миль. Обычно команда Скотта не допускала слабины, но 12 декабря им досталось больше, чем всем остальным. Выдался отвратительный день, поверхность была хуже чем когда-либо, к тому же многие шагали вслепую. После пяти часов работы мы продвинулись на километр. Нас окружало море заструг, ледяные валы один за другим с ничтожными промежутками между ними возникали справа от нас. Мы бы и вовсе не могли идти, если бы не лыжи. Без них погружаешься в рыхлый снег по колено, а если при этом еще и тащить сани – то даже до половины бедра.

13 декабря «сани уходили в снег более чем на 30 сантиметров, тяжелая поклажа пригвоздила их к месту, да и поперечные перекладины служили своеобразными тормозами. Сани кидало из стороны в сторону, то и дело приходилось снимать лыжи и выравнивать их, но это ничто по сравнению с теми нечеловеческими усилиями, которые мы прилагали, напрягая все мускулы и нервы, лишь бы не дать злосчастным саням с грузом остановиться; и все же они застревали, и мы снова изо всей мочи старались столкнуть их с мертвой точки. До полудня прошли, наверное, с километр. Все надеялись, что во второй половине дня поверхность улучшится, но испытали жестокое разочарование. Тэдди (Эванс) за полчаса до выхода отправился прокладывать лыжню, а капитан Скотт целый час прилаживал запасные полозья ко днищу саней, чтобы помешать поперечинам бороздить снег. Приходилось часто останавливаться и счищать с разогревающихся при такой температуре полозьев липкий талый снег, который иначе смерзся бы в ледяные комья и превратился в подобие наждака или шипов на коньках. Выходя со стоянки, мы, памятуя об утренних достижениях, еще питали какие-то иллюзии, но очень скоро им суждено было развеяться: мы застряли в десяти метрах от лагеря и девять часов спустя находились всего лишь в километре от него. Я никогда не видел, чтобы сани так глубоко тонули в снегу. И никогда не налегал с такой силой на обвязанный вокруг моего бедного тела нагрудный ремень, чуть ли не вдавливая живот в спину. Впрочем, всем доставалось одинаково.

Я видел, как Тэдди пробился вперед, за ним – Скотт, нам же было труднее всех, так как упряжка перед нами разворотила подъем, а я из-за слепоты не мог выбрать иного пути. На этот раз мы действительно выбились из сил и наконец решили сдаться и дальше двигаться челночным способом. Груз разделили пополам, одну половину везли приблизительно на полтора километра вперед, там оставляли и возвращались за второй. Моя команда настолько вымоталась, что и половину груза тащила с трудом. Упряжка Тэдди также перешла на челнок, Скотт же еще держался, и тем не менее мы, трижды пройдя расстояние до места стоянки, достигли его почти одновременно с ним. Гора Киффин по-прежнему виднелась впереди слева, и казалось, нам никогда до нее не добраться. Утром Скотт сказал, что если везти весь груз трудно, то надо полностью переходить на челночный способ. Мрачноватая перспектива после такого напряженного дня накануне»[23].

Уилсон помогает упряжке Боуэрса тронуться в глубоком снегу

В те дни мы обливались потом, хотя шли только в нательных фуфайках и ветрозащитных брюках. А едва останавливались, как немедленно замерзали. Во время ленча показались два поморника, может быть, привлеченные лежавшей у начала подъема кониной, хотя от моря до нее было очень далеко. В четверг 14 декабря Скотт записал: «Я ночью долго не спал, отчасти от несварения желудка, отчасти от сырой на мне одежды. К этому прибавились сильные судороги от чрезмерной мышечной работы. Губы у нас потрескались. Глазам, слава Богу, лучше. Мы собираемся в путь с не очень-то блестящими надеждами»[11].

И все же этот день оказался намного удачнее. «Достигнув середины ледника, мы старались держать курс более или менее на Клаудмейкер, к ужину оставили довольно далеко позади гору Киффин, пройдя, таким образом, 18 и 19 километров и набрав 600 метров высоты. Но самый обнадеживающий признак – то, что постепенно синий лед подходит все ближе к поверхности. Ко времени ленча он лежал на глубине 60 сантиметров, а к ужину – лишь 30. Ставя палатку, Крин провалился в трещину, проходившую всего в полуметре от входа, и такая же была у порога палатки Скотта. Мы бросили в нее пустую банку из-под керосина, и эхо звучало страшно долго»[17]. Все утро 15 декабря мы пересекали одну за другой трещины, правда, прикрытые надежными снежными мостами. Вероятно, все низовья ледника густо изрезаны, но толстый снежный покров и лыжи спасли нас от падения в трещины. К сожалению, между упряжками возникло соперничество, наверное, неизбежное в таких условиях. Вот, например, запись из дневника Боуэрса: «Хорошо рванули вперед на лыжях, оставив Скотта плестись сзади, и догнали в конце концов команду, которая вышла раньше нас. Все утро сохраняли этот равномерный напористый шаг, доставлявший большое удовольствие». В тот же день Скотт записал: «Команда Эванса безусловно самая медлительная, хотя и Боуэрс движется ненамного быстрее. Мы без труда догоняем и перегоняем любую из них». Упряжка Боуэрса была о себе очень высокого мнения, но и остальные две не сомневались в своем превосходстве. На самом деле быстрее всех шел Скотт со своими спутниками, как и следовало ожидать, – его команда была несомненно самой сильной.

«С самого утра очень сумрачно, но после ленча видимость еще ухудшилась, а около 5 часов вечера повалил снег, настолько густой, что вообще ничего не стало видно. Мы еще час шли вперед, ориентируясь по направлению ветра и застругам, после чего Скотт, очень неохотно, поставил лагерь. Сейчас погода получше. Поверхность гораздо тверже, лучше выметена ветрами, лед, как правило, залегает на глубине всего лишь 15 см. Мы уже поговариваем о Рождестве. Все эти дни нас мучила жажда – так было тепло; мы еще вспомним об этом, когда холод проникнет в открытые поры, обожженные солнцем руки и потрескавшиеся губы. Сегодня залеплял пораженные места пластырем. Распорядок дня такой: 5.30 – подъем, 1 час дня – ленч, 7 часов – остановка на ночлег, спим без малого восемь часов, а могли бы проспать полдня – так смертельно устаем. Идем приблизительно по девять с половиной часов. Чай во время ленча – просто дар Божий. Мы заметно поднялись в южном направлении, находимся на высоте около 750 метров, на 84°8' ю. ш.»[17].

На следующий день, 16 декабря, Боуэрс записал: «Сделали по-настоящему хороший дневной переход, только под самый вечер идти стало труднее. С утра мои сани немного отставали, и расстояние между нами и Скоттом непрестанно увеличивалось. Я знаю, что обычно иду с ним вровень, здесь же отставал так сильно, что через два часа после старта оказался на несколько сот ярдов позади. Челнок, к которому я уже собирался прибегнуть, тоже ничего не дал бы: когда мы догадались осмотреть полозья саней, то сразу поняли, в чем дело: их покрывал тонкий слой льда. Чтобы избавиться от него, наклоняли сани на бок и поочередно очищали полозья, причем тупой стороной клинка, чтобы не поцарапать. Самое трудное при этом – не дотронуться до них рукой или рукавицей, так как любая сырость превращается в лед. После этого мы легко побежали вперед, а подкрепившись за ленчем чаем и галетами с маслом, чуть ли не перегнали передовую команду»[17].

«Надо спешить, сколько хватит сил, ибо мы уже на шесть дней запоздали против Шеклтона, все из-за той злополучной бури. Нам пока не встречались трещины, каких я ожидал; собаки отлично дошли бы сюда»[11].[112]

«С утра сделали более 8 километров; на ленч устроились в виду большой зоны сжатия. Покончив с едой, какое-то время шли вниз, затем поднимались по очень неровной поверхности. Продирались по ней до 4.30, но тут лыжи стали совсем ни к чему, пришлось их снять и положить на сани, а дальше идти пешими. Ноги немедленно начали проваливаться: один шаг делаешь по голубому льду, следующий – на два фута погружаясь в снег. Очень тяжело идти. Зона сжатия впереди, похоже, тянется вправо к большому леднику, за ледником Келти на востоке, поэтому мы переменили курс и пошли, ориентируясь на небольшой крутой выступ, находящийся у подножия Клаудмейкера, приблизительно перед последней третью всего расстояния от нас до него. Предполагали стать лагерем в шесть, но шли до половины седьмого, последние полтора часа по участку сильного сжатия льда, пересеченному вдоль и поперек ледяными волнами разной величины и сотнями трещин, которые, как правило, кто-нибудь успевал заметить. Остановились посреди зоны сжатия, где с трудом нашли свободное от трещин место для палатки. Довольно далеко за нами остался ледник Келти, представляющий собой беспорядочное нагромождение огромных глыб льда. Впереди вдали тянется длинный ряд ледопадов, и я думаю, что завтра у нас будет очень трудный день на этом хаотичном ледяном поле, которое кажется необозримым. Идти же ближе к берегу нельзя – мешают северные отроги Клаудмейкера, красивой горы, возвышающейся над нами чуть ли не вертикально»[17].

«Воскресенье, 17 декабря. Прошли почти 18 километров. Температура – 10,8 °C, высота 1000 метров. День был очень беспокойный, утренний переход сильно напоминал аттракцион «русские горы» в парке Эрлз-Корт. Сначала мы пошли напрямик к участку сжатия, а оттуда – к горбатой скале у подножия Клаудмейкера. Взбираться на гребни волн очень трудно, часто приходится останавливаться и вытягивать застрявшие сани; держаться заданного курса можно лишь одним способом – обходя непреодолимые препятствия, то есть двигаясь зигзагами. Зато спускаемся на другую сторону так, что дух захватывает: для этого достаточно выпрямить сани, слегка подтолкнуть сзади – и вот они уже мчатся вниз во весь опор, на очень крутых склонах отрываясь иногда от земли, а мы стараемся притормаживать, удерживая натянутые упряжные веревки. Бывает, что, не в силах сдержать сани, бросаемся на них поверх клади и съезжаем с такой скоростью, что только ветер свистит в ушах. После трех часов такого пути местность немного выровнялась, мы вскарабкались на гребень волны и вдоль него по голубому льду взяли на юг; справа от нас огромный ледяной вал, возникший, по-моему, из-за напора ледника Келти. Затем поднялись по склону, заснеженному, в трещинах, и перед очередным валом поставили лагерь; прошли за день около 8 километров»[17].

«Днем шли по твердой поверхности. Скотт сразу же развил большую скорость, Тэдди (Эванс) и я поспешили за ним. Но что-то не заладилось то ли с моей командой, то ли с санями – поначалу мы сохраняли такой темп, лишь прилагая отчаянные усилия. Держались, однако, но с большой радостью услышали команду Скотта, объявившего через два с половиной часа отдых. Я переделал упряжь, снова поставил себя и Черри на длинный повод, от которого утром было отказался. Мы оба еле переводили дух и чувствовали себя выжатыми, как лимон. Изменения пошли на пользу, и остальная часть дневного перехода доставляла удовольствие, а не муки. Закончили мы его на поле голубого волнистого льда, где гребни наподобие ножей перемежались снежниками. Вот на таком маленьком снежничке, посреди ледяного моря со светло-голубой зыбью, на высоте 1080 метров стоит наш лагерь. Клаудмейкер миновали, а это означает, что мы одолели половину подъема на ледник»[23]. За день прошли 20 километров.

Ледник Бирдмора в два раза больше ледника Маласпина на Аляске, считавшегося самым крупным в мире, пока Шеклтон не открыл Бирдмор.[113] Тем, кто знает ледник Феррара, Бирдмор кажется некрасивым, но на меня он произвел сильное впечатление прежде всего своими размерами. По сравнению с ним бледнеет все, что его окружает: и огромные впадающие в него ледники, и беспорядочные нагромождения ледопадов, которые в другом месте вызывали бы восхищение, но остаются незамеченными здесь, на огромном ледяном поле, местами простирающемся на 60 километров от края до края. Только прибегнув к помощи теодолита, мы поняли, как высоки окружающие горы: одна, судя по нашим оценкам, достигала свыше 6000 метров, многие другие были не намного ниже. При малейшей возможности лейтенант Эванс и Боуэрс занимались картографической съемкой местности, Уилсон же делал зарисовки, сидя на санях или спальном мешке.

18 декабря перед выходом со стоянки мы заложили в снег три полунедельных рациона и обозначили их красным флажком на бамбуковом шесте, воткнутом в небольшой сугроб над складом. К несчастью, ночью шел снег, и мы сориентировались на местности лишь на следующий день, когда были видны только подножия гор на западе. Мы понимали, что, возможно, отыскать закладку будет трудно, и действительно – так оно и случилось.

«Утром при низких слоистых облаках видимость была плохая, падал снег большими хлопьями. Носки и финнеско, вывешенные для просушки, покрылись красивыми перистыми кристалликами инея. В теплую погоду на ходу сильно потеешь, обувь и все в ней становится влажным, лишь снаружи онаостается более или менее замерзшей, в зависимости от температуры воздуха. В лагере, как только кончаем ставить палатку, я стараюсь поскорее переобуться в ночные носки и обувь и обычно натягиваю ветрозащитную куртку, ибо после того как часами тащишь тяжеленные сани, тело твое мгновенно отдает тепло. Во время привала на ленч часто замерзают ноги, но они отходят после горячего чая. Как правило, даже при снегопаде носки и прочие вещи просыхают, если дует хоть малейший ветерок. К утру они намертво замерзают; чтобы они оттаяли, лучше всего на время завтрака засунуть их за пазуху, под нательную фуфайку. После этого достаточно теплые, хотя и сырые, носки можно надевать.

Сначала мы шли сегодня по твердой складчатой поверхности, напоминавшей замерзшее в одночасье взволнованное море. Вскоре она стала хуже, и чтобы сани не опрокидывались, одному, а то и двоим приходилось сзади их удерживать. Конечно, грех жаловаться, тянуть было не так уж и трудно, но из-за неровностей поверхности сани то и дело переворачивались. Да и полозья сильно портились. Попалось и несколько трещин.

Весь день мы шли вслепую, не видя в сумраке никакой земли, даже ледник просматривался лишь на очень близком расстоянии. Во второй половине дня облака немного поднялись, и нашим взорам открылись горы Адамс. Поверхность стала лучше для саней, но хуже для нас, так как она была покрыта бесчисленными расселинами и трещинами, куда мы то и дело проваливались, обдирая лодыжки. После полудня показалось солнце, с нас ручьями побежал пот, мы не успевали протирать очки. С трудом удерживали равновесие на скользкой неровной поверхности. Тем не менее сделали 20 километров и лагерь ставили с чувством удовлетворения. Вечером было недостаточно ясно для картографирования, я взялся за одометр, сломанный Кристофером, и полночи его чинил. Под конец я придумал для него приспособление, которым очень горжусь, но не решился следить за временем и не знаю, скольких часов сна лишился.

Скотт несомненно знает, куда на леднике следует идти. Ведь мы находимся как раз в том месте, где Шеклтон пережил два самых тяжелых за всю экспедицию дня; вокруг такой лабиринт трещин, что, по его описанию, оступись кто-нибудь – и всей партии конец. Скотт избегает краев ледника и старается держаться подальше от снега[114]. Часто он ведет нас прямо к нагромождению льдов, и, когда мы как будто попадаем в тупик, каким-то образом оказывается, что это и есть выход»[23]. Однако на обратном пути мы все здесь хлебнули лиха.

«С правой стороны от нас открывался замечательный вид на горы Адамс, Маршалла и Уайлд с их замечательными горизонтальными напластованиями. Райт среди мелких выветренных обломков нашел несомненный кусочек песчаника и другой – черного базальта. Нам непременно надо получше ознакомиться с местной геологией, прежде чем мы окончательно покинем ледник»[11].

19 декабря – 13,8 °C. Общая высота 1700 метров. «Дела несомненно идут на лад; мы поднялись на 330 метров, за день пройдя 28–29 километров, тогда как последний переход Шеклтона составлял 20 километров. В 5.45 утра, когда проснулись, еще стоял туман, но вскоре развиднелось, подул свежий южный ветер, и мы увидели остров Бакли и выходы коренных пород в верховьях ледника. Вышли позднее обычного, так как Бёрди хотел во что бы то ни стало приладить одометр. Это оказалось непростым делом, но он заработал, и к вечеру мы получили его показания. Начали мы все на томже трещиноватом участке, однако вскоре вышли на голый лед – в течение двух часов тащить сани было одно удовольствие, – а затем на крутой подъем, где участки льда стали перемежаться кое-где снегом. За это приятное утро продвинулись на 14 километров.

Во время ленча делали засечки и выполняли наблюдения, проделали массу всякой работы. Все подолгу возятся со снаряжением, приводя его в порядок, так как понимают, что вряд ли можно надеяться на теплые дни впереди. Сегодня мне показалось, что Скотт намеревается обогнуть остров или нунатак справа, но, поднявшись наверх, мы убедились в том, что это невозможно, – с той стороны поверхность ледника представляет собой зону сжатия. Отсюда хребет Доминион также смотрится как нунатак. Некоторые из этих гор, с виду не такие уж большие, на самом деле огромны – их высота относительно уровня моря больше на те 1800 метров, на которые мы поднялись. Милл – колоссальный ледник, с большими поперечными ледяными хребтами. Участок между островом Бакли и хребтом Доминион, куда мы должны завтра выйти, изобилует ледопадами. Днем пришлось выложиться до предела, но все обошлось без происшествий, постепенно мы миновали гладкий лед и сейчас идем в основном по фирну. Преобладает белый лед. Я веду для Бёрди наблюдения и регулярно записываю полученные данные. Скотта снова беспокоит нога [ «У меня синяки на колене и на бедре», – записал он в дневнике], да и остальные жалуются на многочисленные ссадины и другие мелкие травмы. Сейчас дует сильный южный ветер. С каждым днем холодает, и мы уже это ощущаем обожженными лицами и руками»[17].

По поводу встречавшихся в то утро трещин Боуэрс писал: «До сих пор никто не упал в трещину на всю длину постромки, как случилось со мной в походе на мыс Крозир. Трещины отчетливо выделяются на этом голубом льду, а так как они в основном закрыты снежными мостами, то мы стараемся перешагивать через них. Мне, с моими короткими ногами, это дается с трудом, часто под тяжестью саней, влекущих меня назад, я ставлю ногу на самый край трещины и в следующую секунду изо всех сил налегаю на постромки, чтобы только сани продолжали двигаться. Останавливаться опасно, отстающих никто не ждет, а догонять очень трудно. Но бывает, конечно, кто-нибудь проваливается так глубоко, что не может выбраться без посторонней помощи».

20 декабря. «Сегодня отличный переход – делали по 3 километра в час и в общем хорошо набрали высоту. Вскоре после старта попали на великолепный лед, гладкий, если не считать трещин и редких снежников, которых легко было избежать. Шли в хорошем темпе.

Самое интересное, что мы увидели в пути: ледник Милл не вливается в Бирдмор, как мы предполагали, а является, вероятно, выводным ледником, причем очень большим. Вскоре, однако, его заволокла тяжелая черная туча, позади нас и под нами появились гряды облаков.

Во время привала на ленч Бёрди сделал страшное открытие – исчез счетчик одометра. На бугристом льду от толчков разболтался винт и часовой механизм выпал. Это очень серьезная потеря – одной из трех возвращающихся партий придется обходиться без счетчика, а это сильно затруднит ориентирование. Бёрди огорчен – ведь он столько труда вложил в него, даже урывал часы от сна. После ленча они с Биллом прошли почти 3 километра назад, но ничего не нашли. А тут потемнело, на севере все затянуло»[17].

«Внизу на леднике, по-видимому, пуржило, хотя на юге было ясно. Северный ветер гнал поземку, вскоре он запорошил нас снегом с ног до головы. Но мы нашли дорогу назад по следам кошек на льду, в лагере уложились и приготовились к выходу»[23].

«Мы вышли, держа курс на восточную часть нунатака, где, кажется, есть единственный проход в ледопадах, преграждающих нам путь. Погода прояснилась, и сейчас мы стоим лагерем у нунатака – он от нас по правую руку и так близко, что отчетливо различаем на нем длинные угольные пласты, а прямо перед нами – крутой подъем с выходом сквозь ледопады. Сегодня мы проделали почти 37 километров с грузом 80 килограмм на человека.

Вечер принес мне потрясение. Когда я за палаткой привязывал финнеско к лыже, подошел Скотт и сказал, что, к сожалению, вынужден сообщить мне неприятную новость. Я, конечно, догадался, о чем пойдет речь, но никак не мог поверить, что должен повернуть обратно – и не далее как завтра вечером. Возвращающуюся партию составят Атк, Силас[115], Кэохэйн и я.

У Скотта был очень смущенный вид; после длительных раздумий, сказал капитан, он пришел к выводу, что моряки с их навыками могут быть полезны на пути к полюсу – не иначе как для ремонта саней, сдается мне. По словам Уилсона, они никак не могли решить, кому идти к полюсу – Титусу или мне. При такой постановке вопроса от Титуса, наверное, больше пользы, чем от меня. Я сказал первое, что пришло мне в голову, – у Скотта был такой огорченный вид: «Мне кажется, вы очень расстроены. – И добавил: – Надеюсь, я вас не разочаровал». На что он обнял меня и несколько раз повторил: «Нет, нет, нет!» – так что в этом смысле все в порядке. Скотт сказал, что в низовьях ледника сомневался, сможет ли он сам пойти. Не знаю, в чем дело, но его все время беспокоит нога, а кроме того, по-моему, у него нелады с желудком»[17].

Запись в дневнике Э. Уилсона по этому поводу 20 декабря 1911 года: «Первый отряд обеспечения возвращается завтра в ночь – Райт, Аткинсон, Черри и Кэохэйн». В дневнике лейтенанта Эванса на ту же дату записано следующее: «Скотт пришел в нашу палатку и сказал, что первый отряд возвращается в составе Аткинсона (старший), Райта, Черри-Гаррарда и Кэохэйна и что они пойдут обратно через несколько дней. Мы все опечалены, но каждый остается в рамках лояльности по поводу такого решения нашего начальника».

Скотт сообщает в дневнике: «Меня страшила необходимость выбора, печальнее ничего нельзя себе представить». Далее он подводит итоги: «Я рассчитал, что, согласно нашей программе от 85°10', мы должны отправиться к полюсу в составе восьми человек с 12 комплектами провианта. Этот пункт мы должны достичь завтра вечером, с нехваткой пищи на один день. После всех наших неудач нельзя не быть довольным настоящим положением»[11].

21 декабря. Верхний ледниковый склад. «Вышли при сильном встречном юго-западном ветре, но зато при ярком солнце. Носы и губы, обмороженные и обожженные солнцем, у нас растрескались и облезли, поэтому встречный ветер совершенно невыносим, пока не согреешься. Впрочем, когда везешь сани, согреваешься быстро, уже через пятнадцать минут или даже меньше чувствуешь себя вполне уютно, если нет чересчур сильного ветра.

Мы направились к единственному месту, где казалось возможным пересечь нагромождения льдов, вызванные сжатием на стыке плато и ледника, междунунатаком (остров Бакли) и хребтом Доминион. Одно время Скотт подумывал о том, чтобы обойти нунатак с запада, но оказалось, что здесь сплошные нагромождения льда. Тогда мы пошли по склону у самой оконечности острова или нунатака, где, по всей видимости, шел и Шеклтон. С высоты ясно видно, что это единственное проходимое место. Мы держались от скал дальше, чем Шеклтон, а потому, как и на всем протяжении подъема на ледник, встретили меньше трудностей. Скотт великолепно умеет выбирать путь, благодаря этому нам удается избегать чрезмерных опасностей и трудностей. Сегодня поверхность была довольно сносной, но мы вышли на участок, изборожденный массой трещин, в которые непрестанно проваливались, чаще одной ногой, но нередко и обеими, а то и целиком или даже на всю длину постромок, и тогда пострадавшего приходилось вытаскивать с помощью страховочной веревки. Большинство трещин выделялись на голубом льду полосками снега. Иные были так широки, что их не перепрыгнуть, в таких случаях ставишь ногу на снежный мост и переходишь, стараясь ступать полегче. Снежный мост чем ближе к середине – тем прочнее, самые ненадежные места у краев. Десятки трещин мы пересекли, прыгая прямо на середину моста, а оттуда – на лед. Весьма неприятно, когда под тяжестью твоего тела снег оседает, но тут вспоминаешь, что верные постромки не дадут тебе погибнуть. Один лишь Бог знает, какова глубина этих огромных расселин, нам же кажется, что они уходят в сине-черную пустоту на тысячи метров.

На пути к перевалу пришлось пересечь много крутых бугров; на одном склоне сани летят впереди, как ветер, а на другом – с тебя сходит семь потов, прежде чем достигаешь вершины. Мы обратили внимание на слоистую структуру нунатака: Шеклтон считал, что в ней присутствует уголь, мы же различили, кроме того, много песчаника и красного гранита. Я хотел бы взять образцы с этих скал, может быть, удастся на обратном пути. Взойдя на вершину бугра, мы видели за ним следующий, и так без конца.

Примерно в полдень облака обволокли нас туманом, при такой видимости мы не решались идти среди многочисленных трещин. К счастью, отыскался снежник, на котором мы поставили палатки, правда тоже на трещинах. Тем не менее с аппетитом поели, а я воспользовался светлым временем и подготовил рацион для Верхнего ледникового склада.

В 3 часа пополудни туман рассеялся, показалась гора Дарвин – нунатак, стоящий к юго-западу от остальных возвышенностей. Мы двинулись к ней и мили две шли то по голубому льду, то, на горе, по свежевыпавшему снегу. Скотт был в ударе и шел без передышки. Каждый взятый перевал возбуждал в нем желание подняться на следующий, но за ним и над ним открывались все новые вершины. Лагерь поставили в 8 часов вечера, все сильно устали, пройдя в юго-западном направлении свыше 17 километров и поднявшись почти на 450 метров. Мы находились к югу от горы Дарвин, на 85°7' ю. ш., на высоте 2100 метров над Барьером. Я допоздна занимался подготовкой рационов для закладки, а также взвешиванием и упаковкой провианта для возвращающейся партии и для двух партий, которые продолжат путь к полюсу. Температура сегодня упала до – 18 °C – в этот летний сезон уже давно не было так холодно»[23].

«Сегодня очень печальный вечер – одни идут вперед, другие возвращаются. Когда я кашеварил, Билл пришел попрощаться. Он сказал, что скорее всегосо следующей партией его тоже отправят домой – он к этому полностью готов, так как понимает, что Скотт хочет взять с собой наиболее выносливых, может быть, троих моряков. Если Билл не пойдет, все будут огорчены»[17].

Все вещи, без которых можно обойтись, мы оставляли идущим к полюсу, и в моем дневнике есть такая запись:

«Раздавал запасное снаряжение тем, кому оно может больше понадобиться: финнеско – Бёрди, пижамные штаны – Биллу, кулек с печеньем – Биллу для вручения Скотту на Рождество, немного печенья – Титусу, шерстяные носки и половину шарфа – Крину, набор носовых платков – Бёрди. Очень устал сегодня».

«Мы как-никак, а боремся против неблагоприятных условий. Погода постоянно держит нас в тревожном состоянии; в остальном мы в точности исполняем установленную программу… Мы, можно сказать, находимся на вершине и обеспечены провиантом. Казалось бы, должны добраться до цели»[11].

Предаваясь эйфории в связи с приближением к цели, Р. Скотт в этой и в ряде последующих записей словно забывает о трудностях возвращения в связи с окончанием антарктического лета. Как показали дальнейшие события, именно в последующие несколько дней возможности благополучного возвращения после достижения цели были практически исчерпаны.

Плато от горы Дарвин до широты 87°32' ю

Возможно, еще существуют на свете люди, которые считают, что исследование неизведанных земель лишено какого-либо смысла. Это свидетельствует, конечно, об их невежестве. Вряд ли есть необходимость говорить здесь о том, как важно для науки основательно исследовать эти земли. История рода человеческого представляет собой непрерывное стремление выйти из тьмы к свету. Поэтому неразумно спорить о пользе познания; человек хочет знать, а если он этого больше не хочет, то он уже не человек.

Ф. Нансен

Henry Bowers

Рождество. Переходы четверок. Из дневников. К полюсу пойдут пятеро

Первые сани

Скотт

Уилсон

Отс

Старшина Эванс

Вторые сани

Лейтенант Эванс

Боуэрс

Лэшли

Крин

В первую неделю пребывания на плато Боуэрс аккуратно вел дневник, который я привожу полностью. С 28 декабря по 19 января, когда партия отправилась в обратный путь с полюса, он ограничивался лишь отдельными заметками. С 19 по 25 января снова регулярно делал записи, затем замолчал до 29-го, а с этого дня записывал в дневник лишь краткие замечания, до «3 февраля (предположительно)», когда была сделана последняя запись.

Это неудивительно даже для человека, обладавшего такой энергией, как Боуэрс. В подобных условиях остается мало времени для писания, Боуэрс же, прежде чем сесть за дневник, должен был переделать массу дел: заполнить метеорологический журнал; замерить углы и свериться с хронометром; выполнить повседневную работу по взвешиванию, распределению и закладке провианта. На самом полюсе он дневника не вел, но составил очень полный метеорологический отчет и кроме того занимался съемкой местности. Чудо, что он вообще успевал вести дневник.

События в полюсном отряде и в сопровождавшем его последнем отряде обеспечения описаны также в опубликованных посмертно дневниках Э. Уилсона и лейтенанта Эванса, которые автор настоящей книги по каким-то причинам использовал далеко не полностью. Видимо, это связано с тем, что первые издания книг Э. Черри-Гаррарда и Э. Эванса вышли из печати почти одновременно. Во всяком случае, события во втором отряде обеспечения, возвращавшемся под началом лейтенанта Эванса, в настоящей книге ниже изложены по дневнику рядового участника событий В. Лэшли, которому автор несомненно доверял.

ИЗ ДНЕВНИКА БОУЭРСА

22 декабря. День летнего солнцестояния. Сияющий день, безветренный, с температурой около – 18 °C, одним словом восхитительный. После завтрака заложил Верхний ледниковый склад: оставляем здесь два полунедельных рациона для двух возвращающихся партий, а также кошки и другое снаряжение для прохождения ледника – ледорубы, лом, лишнюю страховочную веревку и т. д., личные вещи, медикаменты, в общем все, без чего можно обойтись. Я оставляю на обратную дорогу мешок со старыми финнеско, ветрозащитными брюками и другими лишними вещами.

Груз для двух идущих вперед партий тянет около 100 килограмм на человека. Сюда входят снаряжение, двенадцать недельных рационов провизии, керосин, запасные полозья и т. д. С первой возвращающейся партией, состоящей из Аткинсона, Черри, Силаса и Кэохэйна, отправляем письма и фотографии. Тепло попрощались с нашими славными товарищами, они пожелали нам удачи. Черри, Атк и Силас прямо растрогали меня.

Затем двинулись вперед, в команде Хозяина по-прежнему идут доктор Билл, Титус и старшина Эванс, а Тэдди Эванс (лейтенант) и Лэшли перешли в нашу упряжку и палатку, то есть ко мне с Крином. На складе поставили гурий – воткнули в него двое санных полозьев и на верху одного укрепили черный флаг. Утренний переход короче обычного, так как много времени заняло устройство склада, но все же мы прошли пять миль вверх, причем груз был тяжелее, чем накануне, а тащить его было легче: температура понизилась и скольжение улучшилось. Кроме того, мы ошкурили наждачной бумагой полозья, сильно ободравшиеся на леднике. Разница поразительная. Всего за день, считая и вечерний переход, сделали 17 километров в направлении на юго-запад.

Мы держимся этого курса, чтобы избежать ледопадов, на которые наткнулся Шеклтон. Трещины здесь попадаются очень редко; те немногие, что нам встретились, были шириной с улицу, пересекая их, вся наша партия с санями и грузами одновременно находилась на снежном мосту. Его самые слабые места у краев, и лишь изредка кто-нибудь проваливался в снег по колено, не более того. Под ногами снег, фирн, заструги, это, по-видимому, говорит о преобладании юго-юго-западных ветров.

Сейчас земля хорошо видна, вечер прекрасный. Я только что сделал шесть снимков хребта Доминион. Видно много новых гор. По обсервации наше местонахождение 85°13' 29" ю. ш., 161°54' 45" в. д., склонение магнитной стрелки 175°45'.

23 декабря. Поднялись как обычно, в 5.45. Всю эту неделю в нашей палатке стряпаю я. После завтрака поставили два гурия для обозначения стоянки. Выступили без четверти восемь.

Начали подниматься по длинному склону, отклоняясь на юго-запад, чтобы обойти ледяной вал, преграждающий путь на юг. Подъем очень тяжелый, в какой-то момент нам даже показалось, что до перевала не дойти никогда. Через два с половиной часа напряженной работы остановились на пять минут – перевести дух и осмотреться, – а через полтора часа выбрались наверх, откуда увидели далекие горы. Совсем недавно мы находились там. На таком расстоянии они выглядят весьма величественно. Гребень выдвинутого сжатием большого ледяного вала направлен примерно с юго-востока на северо-запад, это один из гряды, занимающей площадь 80–90 квадратных километров. В этом районе Шеклтон встречал их вплоть до широты 86,5°. На вершине вала огромные трещины, в которых легко уместилась бы наша «Терра-Нова». Но снежные мосты крепкие, за исключением краев, хотя мы частенько спотыкались на этой непрочной кровле. Сани прошли по ней вполне благополучно. Пришлось отклониться еще дальше на запад, чтобы обойти ледяной хаос, одно время шли даже на западо-северо-запад.

Ко времени привала на ленч проделали 14 километров, а после него по улучшившейся поверхности еще 10 в направлении на юго-запад, итого за день 24 километра. Обычно мы везем сани девять часов в день: утром, с 7.15 до 1 часа, – пять часов; днем, с 2.30 до 6.30, – четыре часа. Встаем сейчас в 5.45 утра. Груз еще довольно тяжелый, но поверхность на удивление хорошая для таких условий. К концу дня всех одолевает усталость; у меня поочередно болят все мускулы. На этих горках напомнила о себе спина, но завтра боль в ней утихнет, а потом и вовсе прекратится, как это было с ногами, – их я ощутил первыми.

24 декабря. Сочельник. Сегодня двинулись точно на юг, так как уклонились на много километров к западу от маршрута Шеклтона, зато наверняка оставили в стороне ледопады и валы сжатия. Конечно, раз здесь еще не ступала нога смертного, это все только предположения. И действительно, в тот же день мы обнаружили, что на взятом направлении также встречаются преграды и что приходится зигзагами обходить нагромождения льда и взбираться на холмы, густо усеянные наверху трещинами. Зато поднятия покрыты твердым снегом со льдом, по которому легко скользят сани. Это праздник, после того как по рыхлому снегу тащишь их с тяжелой поклажей весом свыше 90 килограмм на брата.

Ночные стоянки отмечаем двумя гуриями, дневные – одним. Впрочем, вряд ли их удастся когда-нибудь отыскать в этом ледяном хаосе. Да и к чему искать, ведь Верхний ледниковый склад заложен в таком месте, которое ни с чем не спутаешь. Мы сделали 22 километра, легли, как всегда, очень уставшие.

25 декабря. Рождество. Странный и трудный для меня праздник – кругом снег, глазу не на чем отдохнуть. Дувший вчера весь день встречный ветер сегодня усилился, метет поземка. Нос и щеки немеют на старте, пока не разогреешься. Идем в ветрозащитных куртках, потому что, как бы тепло ни было телу, руки окоченевают на пронизывающем ветру, хотя все время энергично двигаются. Кроме того, нельзя останавливаться для переодевания и задерживать всю партию, лучше уж пройти весь маршрут, даже если под конец вспотеешь. В честь праздника к завтраку добавили немного конины. На этой неделе в нашей палатке я за повара.

Снова взяли на юг. Старые знакомые – трещины и ледяные бугры – тут как тут. Мы все по очереди проваливались, но в моей команде больше всех досталось Лэшли. Он ушел в трещину на всю длину постромок и упряжи. Слава Богу, несколько дней назад я заметил, что его веревка сильно потерлась, и дал ему новую. Рывком от падения Лэшли меня и Крина сбило с ног, а постромки Крина зацепились за сани, дошедшие до половины двухметрового снежного моста, и он не мог двинуться. Я испугался, как бы сани со всем содержимым не рухнули вниз, но, к счастью, трещина шла по диагонали. Лэшли не было видно из-за огромного ледяного карниза. Тэдди Эванс и я освободили Крина, и уже втроем мы вытащили Лэшли с помощью закрепленной в снежных карнизах страховочной веревки. После этого благополучно вывезли сани.

Сегодня день рождения Лэшли; он женат, и у него есть семья; ему исполнилось 44 года, он уже дослужился до отставки. Сил у него не меньше, чем у любого из участников экспедиции, к тому же он завзятый спортсмен. В английском военном флоте он был главным судовым механиком, а у нас первоначально ведал злосчастными моторными санями.

Привожу рассказ самого Лэшли:

«Праздник Рождества – и действительно праздник: мы прошли по очень изменчивой поверхности целых 24 километра. Главное, на ней трещин хоть отбавляй. На каждом шагу нагромождения льда – не знаешь, с какой стороны их обойти. Мне не повезло – я упал в трещину и повис на конце постромок. Мало приятного, конечно, особенно в рождественский праздник, с которым совпадает мой собственный день рождения. Повиснув в воздухе и раскачиваясь на постромках, я за несколько секунд овладел собой и огляделся. Это был, скажу вам, не волшебный замок. Когда я уже пришел в себя, сверху раздался голос: «Вы в порядке, Лэшли?» Я, разумеется, был в порядке, но что за радость болтаться в пустоте на куске веревки, тем более в таком месте! В яме, глубиной метров 15, шириной – в 2, длиной – в 36. Пока я так раскачивался, у меня было более чем достаточно времени, чтобы прикинуть размеры, а ширину я даже измерил лыжными палками, благо они висели у меня на кистях рук. Прошла, казалось, вечность, прежде чем я увидел над собой веревку с петлей на конце для ноги. Мне бы не хотелось часто попадать в такие переделки, тем более что в трещине я промерз насквозь и отморозил лицо и руки, а это очень мешало выбираться наверх. Но Эванс, Боуэрс и Крин благополучно вытянули веревку. Крин поздравил меня с днем рождения, я вежливо поблагодарил, и все рассмеялись[116], довольные тем, что я отделался легким испугом и даже не ушибся. Мои товарищи звали на помощь впередиидущих, но те, как ни странно, ничего не слышали, а оглянулись в тот самый момент, когда меня вытащили на поверхность, и лишь тогда узнали, что произошло. Они нас дождались. Капитан Скотт осведомился, как я себя чувствую и могу ли идти, на что я честно ответил, что да, могу. Зато вечером в лагере, за едой, я был бы вовсе не прочь смолотить двойную порцию. Впрочем, угощение и так было на славу. Обед состоял из пеммикана, галет, шоколадных эклеров, конины, рождественского плам-пудинга, имбирных леденцов и карамели – по четыре штуки на каждого. Мы все наелись до отвала»[27].

До ленча мы прошли больше 12 километров. Я умудрился наскрести из барьерных рационов дополнительное угощение – по плитке шоколада и по две ложки изюма в чай. Вскоре после ленча трещины исчезли. Дело шло к вечеру, но капитан Скотт шел как заведенный и не собирался останавливаться. Ветер улегся, очки запотевали от дыхания, в ветрозащитных куртках было слишком жарко, одним словом, все не слава Богу. Наконец Скотт остановился, и мы выяснили, что прошли 23,6 километра. «Не сделать ли нам в честь Рождества все 24?» – спросил Скотт. И мы с радостью двинулись дальше: одно дело – тащиться вперед без конца, совсем иное дело – видеть перед собой определенную цель.

Вечером устроили пир горой из провизии, которую я припрятывал при развешивании плановых рационов после выхода с зимней базы. Ели наваристый жирный суп из конины и толченых галет; горячий шоколад, приготовляемый из воды, какао, сахара, галет и изюма с добавлением ложки аррорута (сытнее этого я ничего не знаю). Затем каждый получил по шесть квадратных см плам-пудинга, четыре карамели и четыре имбирных леденца. Запивали большой кружкой какао. Я был решительно не в состоянии одолеть свою порцию, но все равно к концу ужина почувствовал, что объелся, как свинья. Заполнил метеорологический журнал, хотя на самом деле хотелось одного – чтобы кто-нибудь уложил меня спать.

26 декабря. Видели много новых горных цепей, тянущихся от хребта Доминион на юго-восток. Они, однако, очень далеко отсюда, это, очевидно, вершины гор, окаймляющих Барьер. С высоты хребтов они кажутся волнами наподобие тех, что мы все время преодолеваем. Вчера утром находились, судя по гипсотермометру, на высоте 2400 м. Это последние его показания, так как я, к несчастью, умудрился его разбить. А мне так нравилось с ним работать! Никого бы эта потеря не огорчила больше, чем меня. Правда, у нас еще есть анероид для определения высоты. Мы постепенно поднимаемся все выше и выше. Естественно, после вчерашней объедаловки все чувствовали вялость за завтраком. Меньше всего на свете мне хотелось обвязывать мое бедное тело санными постромками. Как всегда, с юга прямо в лицо сильно дует, температура – 22 °C. Как ни странно, мы не обмораживаемся. Думаю, нас закалила жизнь на воздухе.

Да я бы не заметил отморожений, если бы они и были, – лицо, включая нос и губы, облезает и заросло густой рыжей щетиной. Мы пересекли несколько валов и, после того как перестали ощущать последствия переедания, сделали довольно хороший переход – в 20 километров.

27 декабря. Что-то случилось то ли с нашими санями, то ли с нашей командой: нам очень трудно поспевать за остальными. Я спросил доктора Билла, как идется им. Их сани, ответил он, скользят хорошо. Мы же еле взбираемся наверх, а затем припускаем изо всех сил, чтобы догнать впередиидущих. И догоняем, конечно, но долго так продолжаться не может. Сегодня прошли 21 километр и сильно устали.

Спасают плоские гребни валов, с жестким фирном и застругами, по этой твердой поверхности мы чуть ли не летим и легко восполняем отставание. Но на рыхлом снегу другие команды без труда нас опережают. Мучительно сознавать, что ты час за часом надрываешься, а твои товарищи идут без видимых усилий.

28 декабря. Последние несколько дней на небе ни облачка, солнце светит круглые сутки напролет. Все бы хорошо, если бы не неизменная отрицательная температура и, выражаясь словами Шеклтона, «усиливающийся безжалостный ветер» на плато, дующий все время с юга. Он не прекращается ни на секунду, всю ночь завывает вокруг палаток, весь день бьет нам в лицо. Ветер то юго-юго-восточный, то юго-восточный или южный, иногда даже юго-западный, но обязательно южный и с низкой поземкой, которая за ночь заваливает сани. Мы знали об этом ветре, так что жаловаться не на что. Зато как хорошо будет возвращаться при попутном ветре! Но вообще-то нам повезло с погодой на этой бескрайней снежной равнине. Интересно бы знать, что там под ней – может, горы с ущельями между ними, засыпанными доверху снегом? Часто попадаются беспорядочные нагромождения льдов, образовавшиеся, как я могу предположить, около вершин покрытых льдом гор; такое же происхождение имеют несомненно некоторые ледопады и трещины. Мы отклонилисьот маршрута на запад, желая их обойти, но не достигли цели – и там тоже на много километров тянутся одна за другой ледяные баррикады. Но чем дальше, тем они ниже, и сейчас мы пересекаем уже небольшие холмики, без трещин, по-видимому.

ИЗ ДНЕВНИКА ЛЭШЛИ

29 декабря 1911 года. Весь день отвратительный встречный ветер с поземкой, наметающей сугробы; идти адски трудно. Чтобы пройти намеченное расстояние, приходится удлинять ходовой день.

30 декабря 1911 года. Сани скользят плохо, поверхность и ветер такие же, что и вчера. Вечером спрятали лыжи; завтра мы – кто возвращается – после утреннего перехода заменим полозья саней на трехметровые. Сделали 17 километров; трудновато.

31 декабря 1911 года. Прошли 11 километров, стали лагерем и до 11 часов вечера возились с санями. Устроили склад, затем проводили старый год и встретили новый. Где-то мы будем встречать следующий год? Кругом тихо, спокойно, погода пасмурная, небо в облаках, последние дни мы вообще редко видим солнце; хорошо бы, если бы оно хоть изредка показывалось, это всегда подбадривает.

Январь 1912 года. Новый год. Шли как всегда, только выступили позднее – в 9.10 утра, что для нас необычно. По-прежнему много неприятностей от холода и ветра. Мы уже обогнали Шеклтона[117]; миновали 87-ю параллель, до полюса только 290 километров.

2 января 1912 года. Тащить сани по-прежнему очень трудно, и мы, похоже, продолжаем подниматься. Сейчас находимся на высоте свыше 3 тысяч метров над уровнем моря. Это затрудняет нашу жизнь, так как приходится есть плохо разогретую пищу и пить не закипевший толком чай. Все мгновенно остывает, а температура кипения воды – около +91 °C.

Дневник Скотта за первые две недели пребывания на плато свидетельствует об огромной энергии этого человека: он боролся за каждый лишний сантиметр пройденного пути, за каждый грамм перевезенного его спутниками груза. И он спешил, все время спешил. Ох уж эта пурга! Это она остановила его перед самыми Воротами и ухудшила поверхность, из-за чего он задержался в низовьях ледника! Мы почти ощущали, как в его голове проносятся цифры: столько-то миль прошагали за сегодня, столько-то пройдем завтра. Когда же наконец мы достигнем конца этого ледяного поднятия? Куда идти – прямо на юг или взять западнее? А потом эти огромные извилистые ледяные волны, разделенные восьмимильными ложбинами, и погребенные под снегом горы, заставляющие лед изгибаться; все это подавляет своей громадностью, раздражает. Угнетает и монотонность ходьбы, необходимость выбирать правильный путь между ледяными завалами, редко, слишком редко перемежаются они ровными участками с приличным скольжением; это приносит облегчение, но лишь кратковременное, вскоре опять их сменяют ледяные бугры и трещины. А ты идешь и идешь… Вот прошли еще одну долю километра… 30 декабря Скотт записал: «Мы догнали Шеклтона»[11].

Они шли великолепно;[118] до 4 января, когда вторая возвращающаяся партия повернула назад, делали в среднем около 24 километров в день. «Кажется удивительным, что переходы в 24 километра представляются сейчас недостаточными, тогда как предполагалось делать со всем грузом немногим более 16 километров в день», – заметил Скотт 26 декабря.

Последняя возвращающаяся партия принесла на мыс Хат известие, что Скотт должен достичь полюса с величайшей легкостью. Это почти не вызывало сомнений. Между тем, как мы теперь знаем, впечатление это было ложным. Скотт строил свои расчеты на основе средних данных, полученных Шеклтоном при прохождении этой же местности. Нагрянувшая пурга сильно нарушила его планы. Но тем не менее ему удалось наверстать опоздание. В тот момент все безусловно верили, что поход Скотта будет не таким тяжелым, как он предполагал. Тогда мы, конечно, не сознавали, да и сам Скотт, думаю, не отдавал себе отчета, что за достигнутое заплачено дорогой ценой.

Из трех четверок, поднявшихся от подножия ледника Бирдмора, та, которую возглавлял Скотт, бесспорно была самая сильная. Она-то, увеличенная на одного человека, и пошла к полюсу. В упряжке лейтенанта Эванса почти все уже долгое время тянули грузы сами; они изголодались и, вероятно, переутомились. Команда Боуэрса находилась в лучшей форме, и, как правило, хорошо держала темп, но к концу дня сильно выматывалась. Упряжка самого Скотта шла в том составе, в каком поднялась на ледник. Вторая состояла из людей, которых Скотт, по-моему, считал самыми сильными в нашей партии: двоих из команды Эванса и двоих из команды Боуэрса. Команда Скотта шла со свежими силами, так как впряглась в упряжку лишь после выхода на ледник, тогда как лейтенант Эванс и Лэшли из другой команды везли сани с 1 ноября, то есть с того дня как вышли из строя вторые мотосани. Они проделали с санями на 640 километров больше, чем остальные. По сути дела, переход Лэшли с санями от Углового лагеря до широты 87°32' (даже чуть дальше) и обратно до мыса Хат – один из величайших подвигов в истории полярных исследований.

Довольно скоро получилось так, что команда Скотта систематически изматывала вторую четверку. Скотт со своими людьми легко шел вперед, а они напрягали все свои силы и тем не менее иногда сильно отставали. За две недели партия, по уточненным оценкам, поднялась с высоты 2145 метров (Верхний ледниковый склад) до 2818 метров (склад Трех градусов) над уровнем моря. Разреженный воздух на плато с его холодными ветрами и установившиеся низкие температуры – от – 23–24° ночью и – 19 °C днем, а также усиленные переходы сказывались на второй команде. Это видно из дневника Скотта, да и других путешественников. Но только после ухода второй вспомогательной партии стало ясно, что и первая команда тоже изнурена. Эта партия, так хорошо взявшая подъем на ледник, с удивительной легкостью шедшая на плато, после 88-й параллели неожиданно и в каком-то смысле быстро сникла.[119]

Первым сдал старшина Эванс. Это был самый крупный человек во всей партии, плотного телосложения, мускулистый, что, возможно, и послужило одной из главных причин его ослабления: ведь питание он получал наравне со всеми. Кроме того, в первые две недели пребывания на плато с ним произошел несчастный случай. 31 декабря с саней сняли четырехметровые полозья, исцарапанные при подъеме на ледник, и заменили их специально взятыми для этой цели трехметровыми. Занимались этим матросы, и в ходе работы Эванс, видимо, поранил руку. Об этом потом неоднократно упоминалось.

Скотту между тем надо было решать, кого он возьмет с собой на полюс, ибо всем было ясно, что, по всей вероятности, он его достигнет. «Какие воздушные замки мы строим теперь, когда надеемся, что полюс будет наш», – записал Скотт через день после прощания со вспомогательной партией. По плану окончательный рывок к полюсу должны были сделать четыре человека. Соответственно, мы были разбиты на четверки; рационы развешивались на неделю из расчета четырех едоков; в каждой палатке помещалось четверо; в котлах лежали четыре кружки, четыре миски, четыре ложки. За четыре дня до ухода второй вспомогательной партии Скотт приказал команде со вторых саней заложить в склад их лыжи. Из всего этого следует, по-моему, что тогда он еще намеревался составить полюсную партию из четырех человек. И одним из них несомненно должен был быть он сам: «Я чрезвычайно бодр и своей выносливостью могу потягаться с кем угодно»[11], – сообщил Скотт с вершины ледника.

Он изменил свое решение, и дальше на юг двинулась партия из пяти человек: Скотт, Уилсон, Боуэрс, Отс и старшина Эванс. Я уверен, что Скотту хотелось повести к полюсу как можно больше людей. Назад он отослал троих – лейтенанта Эванса – за главного, Лэшли и Крина. Волнующая история путешествия этой троицы, 4 января повернувшей с широты 87°32' к мысу Харт, рассказана Лэшли и помещена в следующей главе. Скотт отправил с ними письмо, в котором писал: «Посылаю последнюю записку с дороги. У нас получается славная компания; сделаны все распоряжения, и все идет хорошо»[11].

Десять месяцев спустя мы нашли их тела.

Вспомогательные партии

Дьявол. И в этой жалкой твари вы умудрились обнаружить то, что вы называете силой жизни.

Дон Жуан. Да. Потому что здесь-то и начинается самое замечательное.

Статуя. Что же?

Дон Жуан. А то, что любого из этих трусов можно превратить в храбреца, внушив ему некоторую идею.

Статуя. Вздор! Я как старый солдат допускаю трусость: это такое же распространенное зло, как морская болезнь, – и такое же несущественное. Но насчёт того, чтобы внушить людям идеи, – это все чистейший вздор. Чтобы солдат пошел в бой, ему нужно иметь немного горячей крови в жилах и твердо знать, что поражение опаснее победы.

Дон Жуан. Вероятно, потому-то бой обычно ничего и не решает. Человек только тогда способен действительно превозмочь страх, когда он воображает, что дерется ради какой-то всеобъемлющей цели – борется за идею.

Б. Шоу. Человек и сверхчеловек[37]

Первая вспомогательная партия. Путь Мирза. Дневник Лэшли. Рассказ Крина

Две собачьи упряжки (с Мирзом и Дмитрием) вышли от подножия ледника Бирдмора 11 декабря 1911 года. На мысе Хат они появились 4 января 1912 года. Первая вспомогательная партия (Аткинсон, Черри-Гаррард, Райт, Кэохэйн) повернула назад с широты 85°15' 22 декабря 1911 года, а на мыс Хат пришла 26 января 1912 года. Последняя вспомогательная партия (лейтенант Эванс, Лэшли, Крин) повернула назад с широты 87°32' 4 января 1912 года. Мыса Хат достигла 22 февраля 1912 года.

Расскажу немного о первой вспомогательной партии, состоявшей из Аткинсона, Райта, Кэохэйна и меня. Главным был Аткинсон, и, прощаясь с нами, Скотт попросил его выйти с собаками навстречу полюсной партии, если Мирз возвратится домой, в чем, впрочем, никто не сомневался. Аткинсон – хирург военно-морского флота, поэтому Лэшли в дневнике называет его команду докторской.

«При прощании Скотт сказал несколько добрых слов. Чтобы достигнуть полюса, ему достаточно делать в среднем по 11 километров в день при полном рационе – он, можно сказать, уже там. Надеюсь, он возьмет с собой Билла и Бёрди. С ледопадов открывается прекрасный обзор ледопадов и валов сжатия в окрестностях ледника Милл – такой красоты я не видел за всю свою жизнь. Мы гордимся Аткинсоном»[17].

Переход в 800 километров по леднику Бирдмора и Барьеру не может пройти без происшествий, даже в разгар лета. Мы так же, как и остальные партии, из последних сил тянули сани, так же страдали от туманов, испытывали те же страхи и опасения; так же мучились приступами дизентерии и тошноты; так же спотыкались на льду и проваливались в трещины; праздновали Рождество плам-пудингом и какао, собирали камни с морены под Клаудмейкером; разыскивали следы; теряли и находили гурии; нас так же преследовали снежная слепота, смертельная усталость, ночные кошмары; мы ели ту же пищу, мечтали о том же самом… К чему повторяться? По сравнению с другими, наш маршрут невелик, хотя от мыса Эванс до верховьев ледника Бирдмора и обратно – 1862 километра. Скотт за время южного путешествия 1902–1903 годов проделал 1520 километров.

Об одном дне все же стоит вспомнить. Мы попали на тот же участок сильного сжатия вблизи Клаудмейкера, который проходили и обе другие партии. Они в поисках выхода взяли на восток, мы же, по предложению Райта, – на запад, и это было верное решение. День запомнился мне из-за Кэохэйна: за двадцать пять минут он восемь раз проваливался в трещину на всю длину постромок. Неудивительно, что после этого у него был несколько потрясенный вид. Аткинсон же умудрился упасть в расселину вниз головой – более опасного падения в трещину не припомню. К счастью, наплечные постромки его упряжи выдержали, и он отделался пустяковыми царапинами.

Все три партии, возвращающиеся с Плато, многим обязаны Мирзу. На обратном пути, ведя две собачьи упряжки, он восстанавливал гурии, заметенные сильной пургой 5–8 декабря. Защитные стенки для лошадей засыпало снегом, и Мирз пережил немало волнений, разыскивая дорогу к дому. Большим подспорьем для нас были и собачьи следы: животные глубоко проваливались в снег и превращали его в месиво.

На всех барьерных складах Мирз оставил нам довольно унылые сообщения о своем продвижении. До Южного барьерного склада ему мешали слишком высокая температура и очень рыхлая поверхность, кроме того, он с трудом находил занесенные снегом гурии. На Северном барьерном складе мы обнаружили записку, датированную 20 декабря. «Плохая видимость и пурги задержали его, один раз он сбился с пути и уже из лагеря пошел на поиски следов. Самочувствие хорошее, только побаливают глаза от напряжения: приходится высматривать гурии. Он взял понемногу масла из каждого мешка (из заложенных в склад трехнедельных рационов) и благодаря ему на сокращенном пайке дотянет до следующего склада»[17]. Записка от Мирза, найденная в Верхнем ледниковом складе (гора Хупер), была датирована сочельником. В ней сообщалось, что «собаки медленно, но верно продвигаются вперед, хотя снег очень рыхлый, особенно в последние два дня. У него мало еды, остались только крошки от галет, чай, немного кукурузной муки и полчашки пеммикана. Поэтому он вынул из каждого нашего задела по пятьдесят галет – дневной паек на двоих. Несколько дней назад он убил одну из американских собак. Если и дальше так пойдет, следующая на очереди Красавица, самая жирная и ленивая, по его словам. Мы возьмем на тридцать галет меньше»[17]. По плану Мирз должен был повернуть назад с двумя собачьими упряжками с широты 81°15', но они сопровождали Скотта приблизительно до широты[120] 83°35'. Собаки питались мясом пони, а недостаток еды для людей восполнялся тем, что при восхождении на Бирдмор мы получали ежедневно на одну галету меньше. Собаки шли обратно медленнее, чем предполагалось, и Мирзу не хватало еды. Было ясно, что собаки, утомленные трудной дорогой, не смогут доставить на склад Одной тонны дополнительный провиант для трех возвращающихся с плато партий, да и не успеют сделать это своевременно. А сумеют ли наши товарищи приволочь на санях хоть сколько-нибудь провизии, прежде чем мы достигнем склада? Может статься, что со склада Одной тонны до мыса Хат – а это 208 километров – придется идти с тем ограниченным запасом провианта, что лежит в этом складе, поэтому на всякий случай мы заранее сократили нормы потребления. Вообразите себе нашу радость, когда, дойдя вечером 15 января до склада Одной тонны, мы обнаружили в нем три из пяти рационов, необходимых трем партиям. Их доставили на санях Дэй, Нельсон, Хупер и Клиссолд, причем Дэй и Хупер пришли с Барьера на мыс Эванс 21 декабря, а уже 26-го снова отправились в поход – пополнить склад. Кроме рационов, они оставили записку, предупреждающую, что близ Углового лагеря много опасных открытых трещин.

Известно, что люди, претерпевшие голод, заболевают, дорвавшись до обильной пищи. Так и Аткинсон – он чувствовал себя неважно всю остальную часть пути до мыса Хат, куда мы, особенно не перетруждаясь, пришли 26 января.

В поисках сведений об обратном путешествии второй вспомогательной партии, о котором нигде не публиковалось никаких отчетов, я попросил Лэшли встретиться со мной и рассказать все, что он помнит. Он охотно согласился и добавил, что у него есть какой-никакой, но все же дневник, который он вел в ту пору. Не пригодится ли он мне? Я попросил прислать его, и вскоре получил пачку грязных мятых листочков. Вот что я прочитал:

3 января 1912 года. Сегодня идти было очень трудно. Мы вместе последнюю ночь: завтра утром еще пройдем немного вперед с полюсной партией – это капитан Скотт, Уилсон, капитан Отс, Боуэрс и Тафф Эванс, – а затем повернем назад. Капитан сказал, что доволен нами, мы все в хорошей форме и годимся для похода к полюсу, но столько людей не могут идти, поэтому он хочет, чтобы мистер Эванс, Крин и я вернулись. Он понимает, что нам предстоит тяжелая работа, но мы убедили его, что это неважно – лишь бы наша посильная поддержка помогла партии достигнуть полюса. Тут я впервые услышал, что в помощь нам должны доставить мулов. Я предложил остаться на мысе Хат – вдруг понадоблюсь, но капитан возразил, что целесообразнее, чтобы я в случае прибытия мулов присматривал за ними до возвращения полюсной партии (капитан Отс, сказал капитан Скотт, того же мнения); если же мулы не появятся, то тогда, конечно, нет причин, почему бы мне не прийти на мыс Хат и не ждать там полюсную партию. Мы долго говорили в нашей палатке с Хозяином [Скоттом], и у нас осталось впечатление, что он вполне уверен в успехе предприятия. Он немного беспокоился – как-то мы пройдем, – но утешался тем, что с нами идет прекрасный надежный штурман. Он сердечно поблагодарил нас за участие в походе, сказал, что ему жаль с нами расставаться. Мы, конечно, взяли с собой почту, но кто знает, когда она уйдет. Сейчас находимся почти в тех самых местах, до которых дошла экспедиция Шеклтона. Больше писать не могу – слишком холодно.

4 января 1912 года. Прошли с полюсной партией 8 километров; все в порядке, и капитан Скотт сказал, что, уверен, они прекрасно справятся с грузами, нам незачем идти дальше; остановились, сказали все, что можно сказать за такое короткое время. Мы пожелали им успеха и благополучного возвращения, предложили каждому свои услуги, если есть какие-нибудь поручения на мыс Хат, но их не оказалось. Наступил момент последних рукопожатий и прощания. Мне кажется, все были очень растроганы. Они пожелали нам счастливого пути, скорого возвращения на базу, мы же прокричали в их честь троекратное «ура» и смотрели им вслед, пока не начали мерзнуть. Тут мы повернулись на 180 градусов и зашагали к дому. Вскоре они потерялись из виду. Шли мы долго – погода была хорошая, да и провизии у нас маловато, чтобы тянуть время в пути. Нам повезло – с того момента, как мы миновали гору Дарвин, установилась подходящаядля передвижения погода, хотя солнце появляется редко. Мы прошли около 20 километров, если судить по гуриям. Только они будут давать нам представление о пройденном расстоянии на пути домой – счетчика шагов у нас нет.

Из-за потери одометра на леднике Бирдмора одной из трех партий предстояло возвращаться без него. Одометр выполняет роль морского лага на судне – позволяет штурману производить счисление пройденного пути в милях. Его отсутствие усугубляет трудности и опасности, угрожающие санной партии среди непроходимых снегов, где нет никаких ориентиров.

5 января 1912 года. Встали и вышли при хорошей походной погоде, поверхность такая же, как накануне, удерживается низкая температура. Нам придется поменяться местами. Крин, идущий впереди, заболел снежной слепотой, завтра на его место стану я, так как мистер Эванс, похоже, вскоре тоже ослепнет. Я пойду первым, а он сзади будет мною руководить, мне кажется, дело пойдет на лад. Надеюсь, меня глаза не подведут. Сделали добрых 27 километров и стали лагерем.

6 января 1912 года. Сражаемся с поверхностью, но двигаемся неплохо. Дошли до склада Трех градусов вскоре после полудня, значит, идем по графику. Взяли провианта на неделю. С этим семидневным запасом мы должны пройти 190 километров – до склада у горы Дарвин. Вырыли свои лыжи и заночевали. Интересно, такой же у полюсной партии ветер, что и у нас? Нам он дует в спину, значит, им должен дуть в лицо, удовольствие из средних. У Крина сегодня совсем плохо с глазами. Снежная слепота – мука мученическая, кого угодно доведет.

7 января 1912 года. Был очень подходящий для ходьбы день – попутный ветер большое подспорье. Впервые весь день шли на лыжах. Они внесли приятное разнообразие в нашу жизнь: одно и то же изо дня в день раздражает. Крину сегодня полегчало, хотя до полного выздоровления глаз еще очень далеко. Температура довольно низкая, поверхность от этого лучше не делается, но мы, похоже, двигаемся успешно. Счетчика у нас нет, пройденное расстояние прикидываем приблизительно. Мистер Эванс говорит, что мы прошли 28 километров, а я считают, что 26. Я боюсь преувеличивать длину дневного перехода, потому что отвечаю за галеты и должен рассчитать, чтобы их хватило до конца похода. Все согласились, что надо вести повседневный учет переходов в милях и таким образом точно знать свое положение. Я по-прежнему иду впереди, а это нелегко из-за плохой видимости. Заметили землю на востоке, но это не иначе как мираж.

8 января 1912 года. Проснувшись утром, увидели, что метет пурга. Погода такая, что впору остаться в лагере, но, подумали мы, чего разлеживаться, когда еды мало, лучше уж встать и тащить сани. А метет ли там, где находится полюсная партия? Если да, то они не могут идти – ветер-то бьет им в лицо, раз нам дует в спину. Мы потеряли старый след в обход препятствий, и взяли курс напрямик на гору Дарвин, как шел и Шеклтон, судя по дневниковым записям его и Уайлда.

Все три партии, восходившие на ледник Бирдмора, везли с собой отрывки из этих дневников. Уайлд был правой рукой Шеклтона в Южной экспедиции 1908 года.

9 января 1912 года. Идти очень трудно, видимость плохая, все еще метет; в такую погоду невозможно отыскивать гурии и ориентироваться по ним. По-моему, сегодня сделали 19 километров. Буря немного утихомирилась, кажется, есть надежда на улучшение. Иногда видна земля.[121]

10 января 1912 года. Видимость по-прежнему очень плохая, довольно сильная метель, но приходится идти – до склада еще далеко; и все же мы надеемся дотянуть до него, прежде чем провиант кончится. Я строго за ним слежу. Глаза у Крина поправились.

11 января 1912 года. Сегодня все выглядит немного веселее. Отчетливо видна земля, значит, ясно, куда править. Так приятно на нее смотреть, но, думаю, нам придется приналечь, чтобы достигнуть склада, пока не вышел весь провиант. Откладываю понемногу от каждой порции, чтобы не остаться с пустыми руками, если не успеем вовремя. Сделали 22 километра.

12 января 1912 года. Весь день сплошные происшествия. Сначала попали на сильно пересеченную местность со множеством трещин. Пришлось снять лыжи. Довольно скоро мы очутились наверху нескольких ледопадов, вероятно, тех самых, о которых писал Шеклтон, и стали ломать себе голову, как быть дальше: спускаться напрямик – а это 180–210 метров вниз, – или идти в обход, что связано с большой потерей времени; мы сейчас не можем себе этого позволить, поэтому решили спускаться в долину. Нелегкое это оказалось дело, так как кошек у нас нет – их оставили в складе у горы Дарвин. Но вскоре мы приспособились и стали спускаться, держась за борта саней, своим ходом катящихся в глубокую расселину, между ледяными валами, что, конечно, очень рискованно. Ко времени ленча мы уже были в долине и там устроили привал. Слава Богу, все сошло благополучно, ни мы, ни сани не пострадали, только потерялась лыжная палка Крина. Приходилось пересекать трещины шириной до 30–60 метров, правда, хорошо перекрытые снежными мостами, но мосты-то прочные только посередине, а у краев очень опасные. Отсюда снег и лед скатываются вниз на ледник. Из долины мы увидели, что дальше нам идти через холм. Вечером виды на будущее опять довольно мрачные. До склада всего лишь один день пути, но вряд ли мы поспеем туда к завтрашнему вечеру. А если не поспеем, придется идти на сокращенных нормах – наши запасы почти иссякли. Мы не мешкали, но с самого начала знали, что вовремя придем лишь в том случае, если будем делать по 25 километров в день.

13 января 1912 года. Очень плохой день для нас, сплошные трещины и ледопады. К вечеру вымотались до предела. Уже несколько дней идем с большим напряжением. Лагерь поставили не доходя до склада, но надеемся завтра все же быть там. С радостью спустимся вниз, здесь, наверху, уж очень холодно. Мы полагаем, что, если Скотту повезло, партия вчера уже была на полюсе. (Скотт достиг полюса 17 января. – Э. Ч.-Г.)

14 января 1912 года. Воскресенье, пришли к складу у горы Дарвин в 2 часа пополудни и устроили привал для ленча[122]. Еды достаточно, и это очень приятно. Вынули из закладки рацион на три с половиной дня, его должно хватить на следующие 90 километров пути, до склада у горы Клаудмейкер. И хватит, если мы будем чувствовать себя так же хорошо, как сейчас. В складе оставили записку капитану – сообщили о нашем благополучном прибытии, пожелали ему счастливого пути. Сахар из склада лежал на солнце и начал таять, мы все привели в порядок. Настроение сегодня бодрое. Откопали кошки и, не теряя времени, пошли вперед. Медлить нельзя. Теперь начали быстро спускаться вниз. Вечером вполне тепло, чай и еда не стынут так быстро. Все складывается благополучно. Мы рассчитываем быстро спуститься с ледника. Еще на пути туда мы кое-где с большим трудом взбирались на крутые склоны. После резкого подъема начинался длинный постепенный спуск длиною в 3–4 километра. Мы отметили этуособенность по пути на юг и обменялись тогда впечатлениями, но теперь, беря длинный тягучий подъем, на своей шкуре почувствовали, как это тяжело.

15 января 1912 года. Шли сегодня хорошо. Лед очень шероховатый, масса трещин, но с кошками на ногах быстро продвигаемся. К вечеру даже не хотелось останавливаться, но решили, что не стоит переутомляться – нам еще идти и идти.

16 января 1912 года. Сегодня опять хорошо продвинулись вперед, но ночуем на очень неровном льду, среди валов сжатия. Нам кажется, что мы слегка отклонились от правильного курса, но, по мнению мистера Эванса, мы не могли далеко уйти ни в ту, ни в другую сторону. Крин и я с ним согласны, нас убеждают наземные приметы. Так или иначе, мы надеемся утром выйти из этого завала и к вечеру достигнуть склада у Клаудмейкера. Только тогда мы почувствуем себя в безопасности, но сейчас, сдается мне, погода опять не предвещает ничего хорошего. До сих пор нам везло – не приходилось задерживаться из-за ненастья. Все гадаем, какая у полюсной партии погода, повезло ли ей? Они, наверное, уже идут к дому[123]. Сейчас можно больше писать, так как здесь намного теплее, чем наверху. Вечером спорили, дошли ли собаки до мыса Хат и где находится докторская партия [партия Аткинсона][124]. Она, наверное, уже недалеко от базы. Подсчитывали, сколько дней нам еще до нее идти при такой скорости движения, как сейчас.

17 января 1912 года. Сегодня хлебнули горя, не приведи Господь еще раз испытать такое. У меня нет слов, чтобы описать, в какие невероятные развалы льда мы попали сегодня и как мы чудом избежали гибели. Этот день мы запомним на всю жизнь. Чем больше мы старались выйти из хаоса, тем хуже запутывались в нем. Временами казалось, что дальше нет пути, но и отступать некуда. Часами сражались мы с нагромождениями льда, стараясь выйти за их пределы, но все было как будто против нас. Я шел впереди на длинной постромке и пробовал пересекать те хребты льда, через которые, как мы считали, можно переправить сани, не провалившись в бездонные пропасти, а их было так много по обеим сторонам, что мы перестали обращать на них внимание. Часто, очень часто мы видели зияющие провалы таких размеров, что в них легко исчез бы самый большой корабль. И так весь день. Нервы у нас были натянуты до предела, а больше всех был удручен мистер Эванс; он сокрушался, что завел нас в такую жуть. На самом деле его вины в том нет, никто, спускаясь по леднику, не может знать, что его ждет впереди, хорошо еще, что пока мы все живы. К вечеру вышли, кажется, на место поровнее. До склада не дошли, хотя лагерь поставили безусловно невдалеке от него. Таких дней и врагу не пожелаю.

18 января 1912 года. Выступили в прекрасном настроении – еще бы, скоро будет склад! – но довольно скоро попали в такую зону сжатия, перед которой бледнеют все вчерашние. Боже мой, что это был за денек! Я не в силах рассказать, через что мы прошли, кто поверит, что после этого можно остаться в живых! Будь у нас фотоаппарат, мы бы сделали несколько потрясающих снимков. Весь день шли на голодном пайке – ведь мы уже запаздывали на полтора дня, когда выбрались из завала. «Выбрались» – потому что сейчас я пишу, сидя недалеко от склада. Мне удалось сберечь горстку галет и каплю чаю для бодрости – так и дотянули до цели; пришли в 11 часов вечера, после одного из самых трудных дней в моей жизни. Вовек не забуду 17 и 18 января 1912 года. Вечером мистер Эванс жалуется на глаза. Что-то ждет нас впереди!

19 января 1912 года. Привели склад в порядок, перепаковались – и снова в путь. Теперь наша цель – Нижний ледниковый склад. У мистера Эванса плохо с глазами, но тем не менее мы сразу бодро пошли вперед. Я взял сегодня несколько камней – такая возможность представилась впервые, хочу рассмотреть их как следует и увезти с собой. Странное дело: мне показалось, что к кускам породы, взятым мной, уже прикасались чьи-то руки. Возможно, кого-то из докторской партии, но тогда где следы от их саней? Впрочем, это можно объяснить – кругом голубой лед, на котором не остается колеи. Пройдя немного, поднялись на знакомый хребет – его проходили по дороге на юг – и миновали место, где, наверное, докторская партия праздновала Рождество. Вскоре вышли на рыхлый снег и остановились на ленч. Мистер Эванс совсем не может смотреть, мы с Крином сами выбираем путь. Я иду впереди и сообщаю мистеру Эвансу приметы окружающих гор, по которым ориентируюсь. Но нам еще долго идти по хребту. После ленча шли мало; поверхность очень плохая, глаза у мистера Эванса болят, мы решили, что не вредно и отдохнуть. Вчера вечером оставили записку капитану Скотту, но ничего не сообщили о наших трудностях у Клаудмейкера. Лучше расскажем при встрече.

20 января 1912 года. С утра нечем было особенно похвастаться, но, убедившись, что снег очень рыхлый, мы перешли на лыжи. Мистеру Эвансу совсем худо, мы поставили его на лыжи и привязали к упряжи – так он все же помогает перетаскивать сани через перевалы. Дело в том, что, помня о многочисленных валах, омрачавших наш путь к полюсу, мы готовились их встретить. Но вот странно – так и не встретили. Более того, поверхность, хотя и очень рыхлая, была лучшей за все время похода. Как мы на нее попали, так повезли сани без передышки. Ледяные валы, которые мы ожидали, остались, кажется, слева, западнее нас. Хотя мистер Эванс совсем ослеп и ничего не видит, мы хорошо продвинулись вперед и сделали не меньше 32 километра – по нашим расчетам. Сегодня прошли мимо лагеря доктора и одно время шли по его следу, но в конце концов потеряли его. Вечером поставили лагерь в полной уверенности, что, если погода продержится и завтра, мы к вечеру будем у склада.

21 января 1912 года. Воскресенье. Стартовали в обычное время, снова на лыжах, погода по-прежнему благоприятная. Глаза у мистера Эванса еще болят, но дело идет на поправку. Хоть бы он уж выздоровел окончательно! Вскоре после выхода я взял тот курс, каким мы шли на юг, и спросил мистера Эванса, стоит ли, по мере возможности, держаться его и впредь. Это избавило его от необходимости давать мне указания, и, кроме того, таким образом мы разошлись с трещинами, а среди них были и очень опасные: над двумя, где по пути туда наши сани опрокинулись, теперь обрушились снежные мосты. Расстояние от Клаудмейкера до склада осилили за три дня. Очень горды своими успехами.

Мистер Эванс чувствует себя сегодня значительно лучше, старина Том, бросая снег на палатку, развлекает нас пением. Мы уложили склад и оставили капитану Скотту обычную записку с пожеланиями скорого возвращения. Завтра надеемся увидеть Барьер, спуститься на него и навеки проститься с ледником Бирдмора. Ни один из нас не жалеет, что пришлось так выложиться. Все это во славу науки, как говорит Крин. Пришли к складу в 6.45 вечера.

22 января 1912 года. Начали утром хорошо, глаза у мистера Эванса в порядке, так что настроение повеселее. Вскоре после выхода обогнули угол, образуемый скалами-столбами бухты Гранит, материком, и горой Хоп, поднялись на склон между горой и материком и нашим глазам открылся Барьер. При виде его Крин издал вопль, который мог бы поднять из снежных могил нашихпони. Конец Бирдмору! При спуске на Барьер сани вез один человек. Уже через полтора километра нашли склад с кониной, где были припрятаны сани. Взяли немного конины, поменяли сани, как было условлено, приделали к ним бамбуковый шест в качестве мачты – на нее при благоприятном ветре можно будет нацепить парус, и пошли чесать по Барьеру. Нам предстоит пройти до мыса Хат 576 километров. Еще у входа в палатку мистер Эванс пожаловался мне на неприятное ощущение в ногах – под коленками словно одеревенело. Что бы это могло значить, спросил я, но он не знал. Решили, что, если не пройдет, я осмотрю его, нет ли где иных симптомов цинги. Мне рассказывали, да я и сам наблюдал, что она дает о себе знать болью и опухолью под коленями и вокруг щиколоток, шатающимися зубами, язвами на деснах. Осмотрев десны мистера Эванса, я убедился, что он на грани заболевания. Поделился этой грустной новостью с Крином, но он, по-моему, не придал ей значения. Ну да ладно, время покажет. Боюсь, впереди нас ждут большие неприятности, но будем надеяться на лучшее.

23 января 1912 года. Начали хорошо и прошли изрядное расстояние – около 22 километров по довольно приличной поверхности. Уже миновали лагерь Пурга и очень этим довольны. Видели еще несколько трещин, в которых обвалились мосты. Слава Богу, что это не произошло в тот момент, когда мы их пересекали, при их ширине они бы легко поглотили всех нас. А обвалились именно те трещины, что мы форсировали, – это было видно по отчетливым следам полозьев. Мистеру Эвансу сегодня лучше.

24 января 1912 года. Сделали хороший переход по хорошей поверхности. День выдался очень теплый, писать не о чем – все идет как надо.

25 января 1912 года. Вышли при плохой видимости, слишком тепло, снег мокрый, лыжи весь день подлипают. Везти сани было трудно, особенно под вечер. После ленча в течение часа дул сильный ветер; он сменился мокрым снегом, а потом пошел дождь. Иногда впереди показывался склад, и мы старались добраться до него, опасаясь застрять на несколько дней на месте, как это случилось недалеко от земли на пути к югу. С горем пополам мы добрели до него, но в полном изнеможении из-за налипавшего снега и плохой видимости. Я снял лыжи и последние полкилометра нес их на плече. После того как мы поставили палатку и влезли в нее, метель прекратилась. Взглянул на термометр – на нем +1 °C.

26 января 1912 года. Самый примечательный день, если говорить о поверхности. Утром, перед самым стартом, термометр показывал +1 °C – слишком тепло для санного перехода. Мы были на лыжах, вернее, на ходулях – столько на них налипло снега. Но и без лыж не пройдешь – сугробы очень рыхлые, вмиг проваливаешься. На наше счастье, поднялся попутный ветер, и мы смогли воспользоваться парусом. Сделали хороший переход – 20 километров, из них 13 – после ленча. Утром, выйдя из палатки, я почувствовал себя не в своей тарелке: кружилась голова, подташнивало, но вскоре все прошло и больше за весь день не повторялось.

27 января 1912 года. Хорошо шли под парусом. Достаточно одному поддерживать его в вертикальном положении, тянуть ни в ту, ни в другую сторону не надо. Было так жарко – хоть раздевайся. Сейчас вообще в этой части света необычно тепло, боюсь, что скоро станет прохладнее. Сделали 23 километра. Как приятно видеть наши собственные следы и гурии, оставленные на пути к полюсу! Деньбыл удачный, с переходом управились быстро. Мистер Эванс страдает расстройством желудка. У Крина это тоже было несколько дней назад, но прошло.

28 января 1912 года. Сегодня еле-еле тащили сани. Снег по-прежнему очень рыхлый, солнце жарит вовсю и сжигает кожу на лицах. Мы загорели до черноты, а отросшие у нас у всех волосы, наоборот, на свету выгорели, стали совсем белыми. С радостью отмечаю, что к вечеру похолодало. За день прошли около 20 километров. Расстройство у мистера Эванса продолжается. Это, конечно, задерживает нас – приходилось несколько раз останавливаться. Еще несколько воскресений, и мы, надеюсь, благополучно водворимся в доме на мысе Хат или на мысе Эванс. Уже 97 дней как мы в походе.

29 января 1912 года. Благодаря парусу еще один хороший день. Один человек успешно управляется с ним в течение двух часов. Погода стоит все такая же теплая, сегодня снова – 7 °C. Прошли 26 километров, до следующего склада всего лишь 22 километра. Мистер Эванс по-прежнему жалуется на желудок. Я грешу на пеммикан и решил на время исключить его из рациона мистера Эванса. Попробую, во всяком случае, посмотрим, что будет. Дал ему немного бренди, кроме того, он все время принимает пилюли с опиумом как успокаивающее. Состояние ног ухудшилось, мы уже не сомневаемся, что это цинга. Недаром же он покрывается пятнами, то синими, то черными, то других цветов.[125]

30 января 1912 года. Все заволокло, но ветер попутный, к вечеру пришли к складу. Проделали 22 километра довольно быстро; забрав необходимый провиант, заметили, что мало керосина, и взяли его равно столько, чтобы дотянуть до следующего склада. Впечатление такое, что один бачок течет, но как это могло случиться? Не понимая, в чем дело, оставили капитану Скотту записку, где объяснили, в каком виде нашли бачок. Им, конечно, должно хватить керосина до следующего склада, ведь мы знаем, что его заложили достаточно на весь поход, но, если происходит утечка, значит, надо меньше им пользоваться[126]. Мистер Эванс продолжает сидеть на диете без пеммикана, ему как будто немного полегчало, но до полного выздоровления очень далеко. На нашем пути осталось только два склада.

31 января 1912 года. Снова хороший переход, но при такой плохой видимости, что то и дело приходилось останавливаться и сверяться по компасу. Ориентироваться трудно, особенно из-за того, что нет ветра, который обычно помогает держаться заданного курса. К вечеру, однако, опять прояснилось, температура – 7° днем, а ночью, вот сейчас например, – 12 °C. Отмахали 20 километров. Выдал мистеру Эвансу немного пеммикана: работаем мы очень тяжело, и в этом краю горячая пища необходима для поддержания жизни.

1 февраля 1912 года. День прекрасный, но сани шли плохо, и все же удалось сделать 20 километров. Мистер Эванс и я вышли из дому сто дней назад. Сегодня последнюю рубашку надену наизнанку – больше чистых нет. В моем багаже две рубашки, каждую я ношу по месяцу с каждой стороны. Это очень удобно, мои спутники тоже так считают. Мистеру Эвансу с каждым днем становится хуже. Закрывать на это глаза неразумно. Надо спешить – впереди еще долгий путь.

2 февраля 1912 года. Сегодня снова плохая видимость. Продвинулись мало, только на 17 километров, но и то слава Богу, хорошо еще, что не пришлось останавливаться и пережидать; за это следует благодарить ветер, который большей частью дул нам в спину, если бы не он, мы бы с места не сдвинулись. Мистеру Эвансу не полегчало, он, по-видимому, терпит сильные боли, но, к его чести, держится молодцом.

3 февраля 1912 года. Сегодня пришлось нам поставить мистера Эванса на лыжи и пристегнуть крепления – сам он не мог поднять ноги. Я осмотрел их и нашел, что состояние их быстро ухудшается – мистер Эванс серьезно болен; но мы стараемся подбодрить его и твердим все время, что он выдюжит, хотя сам он в это уже не очень верит; когда мы дойдем до склада Одной тонны, перемена питания может пойти ему на пользу. Он прямо кремень, мужества у него хоть отбавляй, им нельзя не восхищаться. Освещение весь день отвратительное, и я временами впадал в отчаяние, так как не мог разглядеть вокруг ничего, что бы подтверждало, что я не сбился со взятого курса, а мистер Эванс никаких указаний не давал. Я даже один раз отклонился в сторону, желая проверить, будет ли это замечено, но, к моему удивлению, меня тут же поправили. Я хотел узнать, следит ли мистер Эванс за курсом, и понял, что да, следит. После того как мы поставили лагерь, пошел снег, но надеюсь все же, что завтра к вечеру мы дойдем до горы Хупер.

4 февраля 1912 года. Вышли в прекрасную погоду, но поверхность плохая, скольжения никакого. Однако в течение дня оно улучшилось, и в 7.40 вечера мы были уже около склада. До мыса Хат 290 километров, и мы надеемся, что проведем на Барьере еще только два воскресенья кроме сегодняшнего. Мистеру Эвансу не полегчало, напротив, стало намного хуже. Мы вынули полагающийся нам провиант, но пеммикан не взяли – никто из нас его не ест, он нам не нужен, пусть остается другим. Им может пригодиться. Оставили записку с пожеланиями успеха, но решили не сообщать, что мистер Эванс болен, возможно, даже цингой. Старый гурий выдержал бури и непогоду и до сих пор возвышается на своем месте.

5 февраля 1912 года. День был очень хороший, освещение все время тоже, а от этого на душе веселее. Не смогли выйти раньше девяти, но сделали все же 18 километров. Постепенно холодает. Мистеру Эвансу становится все хуже, сегодня у него опять расстройство желудка; придется снова отменить его пеммикан.

6 февраля 1912 года. Погода такая же ясная, но солнце греет слишком сильно, мы совсем запарились, но не жалуемся – привыкли к резким переменам погоды. Вскоре пора будет высматривать впереди землю – должна показаться гора Дисковери или гора Эребус; до мыса Хат 248 километров, сделали 22 километра, это вполне хороший результат – ведь мистер Эванс идет после привала очень медленно – пока ноги не разойдутся; он сильно страдает, но молча, ни слова жалобы, а между тем спит мало. Мы тоже ждем не дождемся, когда придем на склад Одной тонны – перемена питания необходима и нам. Пеммикана слишком много, особенно при теплой погоде.

7 февраля 1912 года. Очень хорошая погода, но идти трудно. Скоро, наверное, покажется земля. День был прямо приятный, сделали 19. Нашему больному не лучше, но он не жалуется. Влезает и вылезает из палатки только с нашей помощью; мы советовались, как быть дальше, но он хочет во что бы то ни стало идти своими ногами; пока что он это может, но мы видим – долго он не пройдет, ведь ему трудно даже стоять. Он и сейчас держится только благодаря тому, что он кремень, а не человек, но все равно настанет момент, когда он не сможет больше идти, и тогда придется везти его на санях.

8 февраля 1912 года. День очень благоприятный, погода хорошая, после ленча поднялся свежий ветер, и мы поставили парус. Если и завтра будет такойдень, мы придем к складу Одной тонны. Мистер Эванс сегодня потерял порядочно крови, положение становится очень серьезным. Я вынужден помогать ему почти во всем.

9 февраля 1912 года. Прекрасная погода, очень тепло. Пришли на склад в половине шестого вечера, до отвала наелись овсяной каши. Новая пища в рационе – дар Божий! Взяли провианта на девять дней – при нынешних наших темпах мы рассчитываем за это время дойти до мыса Хат. Взять больше не можем – ведь сани мы теперь везем вдвоем, – хотя надо бы, это последняя закладка на нашем пути; ничего хорошего нам не светит, старшой с каждым днем слабеет. Он почти не может двигаться, а до мыса Хат еще 190 километров.

10 февраля 1912 года. Сделали хороший переход при плохой видимости. Вечером, уже в лагере, я с грустью увидел, что мистер Эванс совсем расхворался. С цингой шутки плохи. Мы сделаем все, для того чтобы довезти его живым; несмотря на то что он так болен, он не теряет присутствия духа – а это очень важно – и старается всячески нам помогать. Одна надежда: может, новая пища пойдет ему на пользу. Счастье наше, что, слава Всевышнему, Крин и я чувствуем себя как нельзя лучше.

11 февраля 1912 года. Поставили гурий и рядом запрятали все лишние вещи – у нас двоих нет сил тащить весь груз, а мистер Эванс, если идет своими ногами, то уже хорошо. Весь день пасмурно, к вечеру поднялась пурга; так что мы рано встали на ночлег. Прошли 17 километров. До базы еще примерно 160 километров.

12 февраля 1912 года. Из-за плохой погоды не решались выйти раньше 10 часов: когда мистера Эванса поставили на лыжи, он хоть и медленно, но пошел. Он вышел из лагеря раньше нас, хотя мы этого не хотели, но что поделаешь, ведь, конечно, все равно в конце концов придется его везти. Два или три раза он терял сознание, но после глотка бренди приходил в себя и шел дальше; все это очень тяжело, особенно в такой мороз; как бы он не обморозился. Продвигаемся крайне медленно, видимости никакой, земля показывается редко.

13 февраля 1912 года. Быстро собрались, но продвигались медленно; мистер Эванс совсем не может идти; посоветовались и пришли к выводу, что лучше посадить его на сани, иначе ему не дотянуть до базы; остановились, натянули палатку и решили бросить здесь все, кроме самого необходимого; сейчас мы везем только спальники, походную кухню, оставшееся у нас небольшое количество пищи и керосин. Груза немного, но везти сани с мистером Эвансом все равно тяжело; он говорит, что теперь ему удобно. Сегодня утром мистер Эванс просил нас его оставить, но такого у нас и в мыслях нет. Мы будем с ним до конца – каким бы этот конец ни был, – так что теперь командуем мы. Он во всем слушается нас, и мы надеемся благополучно довезти его до места. Сегодня утром, перед тем как запрятать вещи, я переодел носки и при этом сильно отморозил ногу, надо было немедленно восстановить кровообращение. Мистер Эванс, совсем больной, предложил мне поставить ногу ему на живот. Я сначала не хотел рисковать – ведь он так слаб, но он настоял на своем, и благодаря его заботам кровообращение восстановилось; никогда не забуду, как добр он был ко мне в самый критический час нашего путешествия. Хотя, наверное, и каждый из нас себя бы не пожалел, а товарищу в любой беде помог. В такое время и в таком месте остается полагаться лишь на силы небесные. Теперь мы сначала укладываемся, а только потом снимаем палатку – наш старшой настолько слаб, что не держится на ногах, его надо до выхода подготовить к дороге. Затем подтягиваем сани к его спальнику, вместе с ним взваливаем на сани и привязываем. При рыхлом снеге и плохой видимости это сложная процедура, довольно мучительная для мистера Эванса, хотя мы изо всех сил стараемся не причинять ему боли; он не жалуется, слышно только, как он скрипит зубами.

14 февраля 1912 года. Как и накануне, вышли своевременно, после обычной подготовки; вещей мало, паковаться нетрудно, но нужно некоторое время, чтобы снарядить в путь нашего больного; поверхность очень плохая, продвигаемся медленно, но решили идти дольше и пройти намеченное расстояние, если только выдержим.

15 февраля 1912 года. Вышли утром в хорошую погоду, но вскоре нахмурилось, и мы замедлили ход. То и дело смотрели на компас, так как не было ветра, который помогает держаться заданного курса. Вскоре, однако, выглянуло солнце, поднялся ветер, мы поставили парус и благодаря ему сделали хороший переход.

16 февраля 1912 года. Весь день напролет было очень трудно тащить сани, света мало, но зато мы имели удовольствие увидеть скалу Касл и холм Обсервейшн. Мы раскрыли спальный мешок мистера Эванса, чтобы он тоже мог ими полюбоваться. Рацион уменьшили наполовину, так как до мыса Хат не меньше четырех дней пути, да и то если все сложится благоприятно.

17 февраля 1912 года. Сегодня опять пасмурно; вскоре после старта нам померещилась палатка каюров; обрадовались, вознадеялись на встречу с партией[127]; но вблизи оказалось, что это всего-навсего обломок старого ящика из-под галет, оставленный вместо ориентира на месте прежнего лагеря. Вот как обманчиво здесь все выглядит! Чем сильнее мы надеялись, тем горше разочарование. Иногда на горизонте показывалась земля, а в один из моментов прояснения мы увидели вдалеке моторные сани. О, какая это была радость! Снова раскрыли мистера Эванса, чтобы он посмотрел на мотор, а три часа спустя рядом с ним поставили лагерь. Теперь до мыса Хат немногим более 45 километров. Увидеть бы нам приближающихся собак, но они, наверное, в тумане прошли мимо, не заметив нас. Мистеру Эвансу с каждым днем все хуже, он так слаб, что по ночам мы боимся спать из страха, как бы чего не случилось. Если температура сильно понизится, сможем ли мы уберечь его от холода? Около мотора нашли немного галет – и ничего больше, но и они важное подспорье. Весь день везли сани с большой натугой. Здорово устали. Прежней энергии нет и в помине, но надо собраться с силами и идти вперед.

18 февраля 1912 года. Утром начали поднимать мистера Эванса, но он беспомощно повис у нас на руках и потерял сознание. Крин перепугался и чуть не заплакал, но я сказал ему, что чем устраивать сцены, лучше взять себя в руки и оказать больному помощь. Он, наверное, подумал, что мистер Эванс уже умер, но мы привели его в сознание. На это ушла последняя капля бренди. Немного погодя положили его на сани и, как обычно, двинулись вперед, но скольжение было плохое, больше мили в час мы не могли сделать и сочли, что лучше остановиться и натянуть палатку. Поделились с мистером Эвансом своими планами: Крин пешком идет на мыс Хат, пользуясь тем, что день прекрасный, и возвращается, по возможности, с подмогой. Так мы договорились между собой. Сначала я предложил, что пойду я, а Крин останется, но Том сказал, что лучше пойти ему, мне же остаться с больным и ухаживать за ним, и я согласился – так действительно лучше; поэтому мы первым делом начали обсуждать проблему питания. Провизии у нас на один день да еще немного галет, взятых около мотосаней, и керосина. Крину дали столько провизии, сколько, по его мнению, ему нужно было на дорогу в 48 километров – немного шоколада и галет. Уговаривали его взять воду, но он побоялся лишнего веса. Как жаль, что нет лыж: мы их сбросили, чтобы облегчить сани. И вот в этот сияющий день Крин отправился за помощью. Я весь день волновался, далеко за полночь не мог заснуть и все поглядывал на небо, не портится ли погода, но небо оставалось ясным. Вот, думал я, сейчас он уже на мысе Хат или поблизости; хотя он, конечно, мог провалиться в трещину – это ведь дело случая; были моменты, когда я пугался: сейчас запуржит, погода в этих краях так неустойчива! После ухода Крина я оставил мистера Эванса одного и отправился в Угловой лагерь, благо до него не больше километра, посмотреть, не осталось ли там, на наше счастье, провизии. И действительно, нашел немного масла, сыра и патоки – она предназначалась лошадям. Я подошел и к мотосаням и принес оттуда – пока погода позволяет – еще немного керосина. Потом привязал кусок брезента к бамбуковому шесту и водрузил над санями – теперь мимо не пройдешь. В Угловом лагере нашел записку от мистера Дэя; он предупреждал, что между ним и морским льдом, особенно в районе острова Уайт, масса опасных трещин. Я, конечно, расстроился – ведь именно там сейчас Крин. Пеший, он скорее угодит в трещину, чем если бы был на лыжах. Но мистеру Эвансу ни словом не обмолвился о трещинах, решил, что лучше ему об этом не знать. Сказал только, что нашел записку и что все в порядке.

19 февраля 1912 года. Сегодня мистеру Эвансу как будто чуть лучше, выглядит он пободрее, отдых пойдет ему на пользу и поможет набраться сил. Мы с ним гадаем, когда может прийти помощь но, день-другой, конечно, придется подождать. Утром было очень холодно и сумрачно. Температура быстро падает. Сегодня вся наша палатка покрылась инеем – верный признак похолодания. Утро выдалось очень пасмурное, но в течение дня небо прояснилось, однако мыс Хат все равно не виден. Неужели бедняга Том еще не дошел до места? Еды у нас, считай, нет, только галеты в достатке, а вот с керосином порядок. Его два литра, задержится помощь и провиант выйдет – мы продержимся на кипятке. Я продумал план действий на тот случай, если помощь не придет: конечно, надо быть ко всему готовыми, хотя мы не теряем надежды на лучшее. Мистер Эванс, конечно, не сможет идти, он и стоять-то уже не в состоянии. Обнадеживает лишь то, что мы могли не заметить собак, тогда на мысе Хат кто-нибудь должен быть. Я замерз и больше не могу писать. Теперь солнце заходит в полночь. Будь все хорошо, мы бы сейчас были уже дома.

20 февраля 1912 года. Вторник, плохой день. Все утро мела поземка, временами она переходила в пургу. Весь день провели в палатке, стараясь согреться. Еды мало, только галеты. Мистер Эванс примерно в том же состоянии, но не унывает. Мы прокручиваем наше путешествие с начала до конца, в этих разговорах прошли все три дня. Как-то они там, те, что позади; если им повезло, они сейчас уже на Барьере[128]. Мы гадаем, в каком состоянии лед у мыса Хат – не вскрылся ли, есть ли весточки из дому, хотя о доме стараемся вспоминать пореже – перечисляем только, что мы будем есть по возвращении. В наше меню, по-моему, попало все вкусное, что только есть на свете. Конечно, отдуваться придется в основном Новой Зеландии; уже там мы рассчитываем наесться досыта яблоками и домашними пирогами, не слишком жирными, чтобы съесть побольше. Интересно, прибыли ли мулы, ведь мне поручен уход за ними до возвращения капитана Отса, таккак Антон отплыл на родину или собирается отплыть в ближайшее время. Надо спешить, корабль должен уйти 2 марта, дольше оставаться в этих водах ему небезопасно. Писать очень холодно, погода по-прежнему плохая, так что нечего и ждать, что в такую пору кто-нибудь придет. «А-аа-а! – вырвалось тут у нас обоих. – Собаки! Наконец-то помощь! Кто там?» В мгновение ока я выскочил из палатки. «Да, сэр, все в порядке!» Это были доктор и Дмитрий. «Как вы нас заметили?» – «Флаг, Лэш», – объяснил Дмитрий. Доктор: «Как мистер Эванс?» – «В порядке, но чувствует себя плохо». Приход спасателей сразу повысил его настроение.

Том Крин (Tom Crean) по прозвищу «Ирландский гигант», 1877–1938

События, связанные со спасением лейтенанта Эванса, в сопоставлении с другими фактами, по-своему весьма показательны. В условиях Антарктиды, когда люди использовались в качестве тягловой силы, жизненных возможностей организма хватало примерно на три месяца изнуряющей работы – так было не только в отряде лейтенанта Эванса, но и ранее в 1908–1909 годах у Э. Шеклтона, а позднее в 1916 году в отряде Н. А. Макинтоша. Спустя три месяца пребывания в таких условиях начиналась борьба за жизнь, попытка выжить, когда любое стечение неблагоприятных обстоятельств могло иметь роковые последствия. Не случайно во всех трех отмеченных отрядах события развивались словно по заранее написанному общему сценарию: на подходах к базе наиболее здоровые оставляли больных и отправлялись за помощью. В этом свете неудивительно, что отряд Р. Скотта, исчерпав свои возможности примерно в середине марта и будучи на большом удалении от базы, когда какая-то реальная помощь исключалась, по сути ситуации оказался обреченным на гибель.

В несколько минут мы поставили их палатку, и я тут же принялся готовить из привезенной провизии обед для всех, а мистеру Эвансу – отдельно, без пеммикана, с луком и другими полезными вещами, которые припас для него доктор. Дмитрий вынул из мешка здоровенный кусок кекса – мы на верху блаженства. Вечером доктор осмотрел больного, и мы без конца говорили обо всем подряд, но в основном о новостях из дому, о вспомогательных партиях, о корабле и прибывших на нем людях и мулах. С огорчением услышали, что он не смог подойти близко к берегу; долго еще разговаривали, даже не припомню, о чем, потом начали устраиваться на ночлег. У меня такое ощущение, будто я родился заново; у меня с души упал камень, я вновь увидел на небе яркий просвет надежды, мрак рассеялся. Снаружи бушует пурга, доктор и Дмитрий ушли в свою палатку и легли спать, лягу спать и я, хотя, конечно, заснуть не смогу.

21 февраля 1912 года. Погода подкачала, пришлось отсиживаться в палатках, пока не развиднеется. Выйдем, как только стихнет пурга; очень холодно, и мы не вылезаем из мешков, но это все ничего, главное – у нас теперь полно еды. Уже ночь, и все легли спать, так как пурга не стихает.

22 февраля 1912 года. Ветер улегся около 9 часов вечера, мы тут же стали собираться и в 10 часов были готовы выйти; хотели одолеть весь путь за два перехода. Бедным собакам очень тяжело идти; распределились так: мистер Эванс на санях Дмитрия, а на других я с доктором. Прошли примерно половину пути и сейчас поставили лагерь – и собакам, и нам нужен отдых. Сделали 25 километров; мы с доктором чередовались: один сидел на санях, второй бежал рядом и подгонял собак. Иногда проваливались в снег по колено, но выбирались и шли дальше. Ноги у меня сейчас – самая сильная часть тела, но я устал и буду рад наконец дойти до дома. Кончаю, мне надо поспать, скоро уже в путь, но поверхность становится лучше после того, как мы миновали остров Уайт и ясно различаем впереди землю. Скала Касл и милый старина Эребус с султаном дыма над ним выглядят так величественно! Вокруг ясно, тихо, спокойно. Какая резкая перемена по сравнению с тем, что нас окружало несколько дней назад и как нам виделось будущее. Дмитрий и доктор сделали для нас все, что только в человеческих силах.

22 февраля 1912 года. Дали собакам отдохнуть и двинулись дальше; в час дня пришли на мыс Хат, здесь можем спокойно переждать несколько дней. Дмитрий и Крин идут на мыс Эванс: корабля нигде не видно. Раздобыли тюленьего мяса и льда, чтобы сварить еду. Мистер Эванс чувствует себя лучше, сейчас спит. Теперь мы ждем почту. Смешно, но все время мы чего-нибудь да ждем; даже сейчас, когда мы в полной безопасности.

[На этом дневник Лэшли кончается.]

Крин рассказал мне, как он шел. Вышел он утром в воскресенье, в 10 часов утра, «поверхность была хорошая, даже, можно сказать, очень хорошая», и он сделал около 26 километров до остановки. Погода ясная. У него было с собой три галеты и две плитки шоколада, он минут пять передохнул, сидя на снегу, съел две галеты и шоколад, а одну галету положил обратно в карман, про запас. Он не замерз и спать не хотел.

Продолжая путь, он часов через пять миновал Безопасный лагерь, оставшийся справа от него, и в понедельник, по его мнению, примерно, в полпервого дня, усталый, замерзший, достиг края Барьера. Погода портилась. Позади было ясно, но над мысом Блафф и островом Уайт все заволокло, хотя мыс Армитедж и скала Касл еще просматривались. Он спустился на морской лед, несколько раз, поскользнувшись, падал на спину. Погода между тем становилась все хуже и хуже. На краю Барьера дуло несильно, здесь же бушевал свирепый ветер, с метелью и поземкой. Он направился к Гэпу, но не сразу его нашел. Боясь потратить на поиски последние силы, он решил обогнуть мыс Армитедж, но вскоре почувствовал, что финнеско промокают (у него не было с собой кошек), и вернулся к тому месту, где полагалось быть Гэпу. Вскарабкался на берег слева от Гэпа и пошел по склону холма Обсервейшн, чтобы избежать скользкого льда. С его вершины еще можно было различить, правда смутно, очертания мыса Хат, но ни саней, ни собак он не разглядел. Крин сел с подветренной стороны холма и съел последнюю галету, заедая ее льдом – «очень пить хотелось», – соскользнул со склона, и тут ему показалось, что внизу под ним открытая вода – он шел без очков, и глаза устали от напряжения. Но, приблизившись, понял, что это припай – гладкий, словно отполированный, морской лед, и по нему-то, придерживаясь все время кромки, дошел до хижины. Уже совсем вблизи от нее он увидел на морском льду сани и собак. Теперь ветер дул вовсю, пуржило. В доме его встретили доктор и Дмитрий. «Сначала он дал мне добрую рюмашку и только потом тарелку овсянки, но – впервые в жизни – я не мог проглотить пищу, лишь бренди все исправил».

Ожидание

Оставляем все прошлое позади.

Мы прокладываем путь в новый могучий,

многогранный мир…

Пионеры! Пионеры!

Бросая стойкие отряды

В. горы, проходы, ущелья,

Мы завоевываем, закрепляем их,

все смеем, все дерзаем —

мы идем по неведомым дорогам.

Пионеры! Пионеры!

Уолт Уитмен

Появление «Терра-Новы». Спасение лейтенанта Эванса. К складу Одной тонны. Смена участников экспедиции. На зимовку

Посмотрим, что происходило на мысе Эванс после возвращения первой вспомогательной партии. До сих пор все наши походы кончались удачно; более того, обычно они доставляли нам радость. Скотт должен был достигнуть полюса скорее всего без особого труда, – после расставания с нами ему было достаточно делать в среднем 11 километров в день, а провианта он имел полный рацион на всех. Мы же, направляясь домой, на участке до склада Одной тонны делали в среднем 23 километра, и ничто не давало оснований предполагать, что другие две партии идут медленнее или голодают, – провиант у них имелся не только в достатке, но в изобилии. Поэтому мы с чувством удовлетворения разгуливали по мысу или, сидя на каком-нибудь нагретом солнцем камушке, наблюдали, как пингвины плещутся в полынье, образовавшейся между нами и островом Инаксессибл. Дерущиеся поморники оглашали окрестности криками, слышался свист их крыльев, когда они сверху пикируют на смельчака, приблизившегося к их гнездам. На морском льду, пропитавшемся водой и грозившем вот-вот растаять, лежало несколько тюленей; издаваемые ими булькающие, свистящие, воркующие звуки казались нежной музыкой по сравнению с резкими «а-а-к», «а-а-к», вылетавшими из глоток пингвинов Адели; приливно-отливная трещина непрестанно вздыхала и скрежетала, после безмолвия на Барьере этот шум действовал успокаивающе.

Однажды вдали показалась «Терра-Нова», но морской лед не подпускал ее к берегу. Только 4 февраля мы сумели с ней связаться и получить почту, а также газеты с сообщениями о том, что произошло в мире за прошлый год. Мы узнали, что судно забрало партию Кемпбелла с мыса Адэр и высадило ее около Убежища Эванс. К разгрузке мы смогли приступить только 9 февраля, а закончили ее 14-го; от берега до корабля было километров пять морского льда, приходилось делать более чем по 30 километров в день – неразумно тяжелая нагрузка для людей, которые только что вернулись из трудного санного похода и, может статься, вскоре снова впрягутся в сани. Но тут лед начал ломаться, и 15-го корабль ушел, чтобы снять геологическую партию с западного берега залива Мак-Мёрдо. Он, однако, встретился с непреодолимыми препятствиями, его пребывание у этих берегов представляло собой непрерывную борьбу с паковыми льдами при все усиливающихся ветрах. 13 января прочный ледяной покров простирался до южной оконечности полуострова Бёрд. Десять дней спустя он распространялся на 50 километров от гавани Гранит. И позднее этим летом корабль предпринимал отчаянные попытки пробиться к Убежищу Эванс и вывезти Кемпбелла с его людьми, пока район их пребывания вновь не окружил со всех сторон прочный лед, при соприкосновении с которым останавливался гребной винт корабля.[129]

По первоначальному замыслу экспедиция была рассчитана на два года с момента выхода из Англии. Но еще прежде чем корабль, высадив нас в январе 1911 года у мыса Эванс, ушел, говорили о возможности продлить наше пребывание в Антарктике еще на год и с «Терра-Новой» отправили дополнительные заказы на провизию и транспортные средства. Поэтому сейчас корабль доставил не только сани и провиант для санных походов, но и четырнадцать собак с Камчатки и семь мулов с полным снаряжением и запасом кормов. Собаки были крупные, откормленные, но в упряжке хорошо себя вели только две – красивый белый пес по кличке Сноуи и Буллит. Это Отсу пришла в голову мысль, что от мулов на Барьере может быть больше толку, чем от пони. Под его влиянием Скотт написал сэру Дугласу Хэгу, главнокомандующему британскими силами в Индии, что, если летом 1911–1912 годов ему не удастся достигнуть полюса, он «намерен предпринять еще одну попытку в следующем сезоне, если получит свежий транспорт; обстоятельства заставляют планировать убийство животных, участвующих в каждой попытке.

Прежде чем распорядиться о присылке мне следующей партии пони, я подробно обсудил ситуацию с капитаном Отсом, и он предположил, что для нашей работы мулы подходят больше, чем лошади, а обученные перевозить грузы индийские мулы были бы и вовсе идеальными в этих условиях. Мы уже поняли, что наши пони передвигаются с различной скоростью и доставят нам много других мелких забот, хотя они очень милые, послушные животные».

Индийское правительство прислало семь мулов, причем мы вскоре убедились, что они прекрасно обучены и экипированы. В Индии ими занимался лейтенант Джордж Паллейн; проявленные им мастерство и заботливость выше всяких похвал. Исключительно хорошим и приспособленным к условиям Антарктики было и их снаряжение, уже со всеми теми усовершенствованиями, необходимость которых мы поняли после года работ с лошадьми. Мулы Лал-Хан, Гулаб, Бегум, Рани, Абдулла, Пайари и Хан-Сахиб были красавцы как на подбор.

Аткинсону предстояло вскоре снова отправиться в путь. Прощаясь с ним в верховьях ледника Бирдмора, Скотт распорядился, чтобы он с двумя собачьими упряжками пошел на юг, навстречу Скотту, если Мирзу придется возвратиться домой, что представлялось вероятным. Но эта партия замышлялась не как спасательная. Скотт сказал Аткинсону, что не рассчитывает на большую помощь собак, тем более что надо поберечь их на случай санных, походов в будущем году. Хотя уже было оговорено, что одни участники экспедиции останутся на следующий сезон, а другие возвратятся в Новую Зеландию, но Скотт и некоторые его спутники до последней минуты оставляли открытым вопрос, проводить ли им на юге еще один год. Если Скотт решил возвращаться, то собачьи упряжки домчат его вовремя до корабля. Я не раз обсуждал этот вопрос с Уилсоном, и он неизменно настаивал на том, что дела, связанные с экспедицией, требуют, по возможности, возвращения Скотта. Сам Уилсон склонялся к тому, что он останется, если останется Скотт, и уедет, если тот уедет. Мне кажется, Отс собирался уехать, а Боуэрс, я уверен, хотел остаться: идею продления экспедиции на год он приветствовал, как никто из ее участников. Большинство из нас считало, что мы объединились на два года, но если экспедиция затянется на третий год, лучше уж довести ее до конца, чем возвращаться домой.

Надеюсь, мне удалось ясно объяснить, что главной целью похода на собаках было поскорее доставить Скотта и его спутников на базу, чтобы они успели подняться на борт корабля, прежде чем окончание сезона навигации заставит его покинуть залив Мак-Мёрдо. Была еще одна причина, почему Скотт хотел по возможности связаться с «Терра-Новой», пока она стоит в водах залива: ему не терпелось сообщить миру о результатах экспедиции. Многие замечания, оброненные Скоттом, и зимние беседы в хижине не оставляли никаких сомнений – Скотт придавал важнейшее значение тому, чтобы весть о достижении полюса, если он будет достигнут, была доставлена немедленно, без задержки на год. Ну и, конечно, им руководило естественное желание как можно скорее оповестить жен и других родных о благополучном возвращении партии. Считаю нужным еще раз подчеркнуть: собачьи упряжки должны были лишь ускорить возвращение полюсной партии, их никто не рассматривал как спасателей.

Но сейчас Аткинсон попал в чрезвычайно затруднительное положение. Придя в хижину, я записал в дневнике, что «Скотт хотел передать через нас распоряжение относительно партии с собачьими упряжками, но, по-видимому, забыл». А может, Скотт просто решил, что уже дал эти распоряжения в разговоре с Аткинсоном в истоках ледника Бирдмора, когда сказал ему: «Постарайтесь пройти как можно дальше, используя заложенный склад [собачьего корма]».

При планировании маршрута к полюсу предполагалось, что до прибытия трех возвращающихся партий на склад Одной тонны провиант нужно доставить туда на людях, это необходимо им для прохождения пути от склада до мыса Хат. Этот провиант – пять недельных наборов, известных у нас как «рационы XS». Было также оговорено, что, по возможности, одновременно заложат склад собачьего корма – именно его имел в виду Скотт. Если бы собаки возвратились на базу в первой половине декабря, как первоначально намечалось, они бы забросили на склад Одной тонны эти пять продовольственных рационов и корм для собак. В отсутствие собачьих упряжек эту задачу надлежало выполнить отряду наших товарищей с мыса Эванс, но они бы повезли только три рациона.

Выше уже говорилось, что в полюсном походе собачьи упряжки прошли дальше, чем предполагалось, не до 81°15', а до 83°35' ю. ш. Да и идти обратно предусмотренным темпом они не смогли, в результате погонщикам собак не хватило еды, и они были вынуждены заимствовать ее из запасов, предназначенных идущим по их следам партиям. Собаки пришли на мыс Эванс только 4 января.

Герберт Понтинг (Herbert George Ponting), 1870–1935

Понтинг среди пингвинов Адели. Мыс Эванс

К этому времени в соответствии с планом партия возчиков с мыса Эванс в составе Дея, Нельсона, Клиссолда и Хупера уже забросила три из пяти рационов для возвращающихся партий. Забросить еще два рациона и собачий корм было им не под силу. Таким образом, когда Аткинсон собрался отправиться с собаками в поход, выяснилось, что южнее Углового лагеря нет корма для собак, а на склад Одной тонны еще следует забросить два рациона на обратный путь полюсной партии. Иными словами, склада собачьего корма, о котором говорил Скотт, не существовало. Правда, провизии на складе Одной тонны уже накопилось достаточно и при немного урезанных нормах ее бы хватило полюсной партии. Это означало, что собаки мало что могли сделать, во всяком случае, значительно меньше, чем если бы на склад Одной тонны для них уже был доставлен корм. Тем более что им предстояло везти и провиант для полюсной партии.

Представить даже приблизительно срок прибытия партии в назначенный пункт при таком длительном походе и при такой неустойчивой погоде, когда нельзя заранее знать, сколько дней окажутся пригодными для переходов, было чрезвычайно сложной задачей. Руководствоваться можно было только средним дневным расстоянием, проходимым на пути домой нашей возвращающейся партией – первой, а затем второй, – если, конечно, она придет раньше, чем отправятся собаки. Отклонение от расчетов на неделю в ту или иную сторону безусловно еще небольшая ошибка. Чтобы она возникла, достаточно одной-двух хороших метелей.

В плане южного путешествия, который Скотт составил на основе средних характеристик похода Шеклтона, он указывает возможной датой возвращения на мыс Хат 27 марта, причем семь дней кладет на дорогу от склада Одной тонны к мысу. Но на пути к полюсу я не раз слышал, как Скотт поговаривал о возможности их возвращения и в апреле; еды у них было столько, что ее должно было хватить на все это время без сокращения рационов.

Очевидно, Р. Скотт при планировании похода на полюс не оценил в полной мере степень критической ситуации, возникшей в отряде Э. Шеклтона при его возвращении к экспедиционной базе в 1909 году. В противном случае он не планировал бы столь поздних сроков возвращения, что в условиях наступавшей зимы имело бы самые тяжелые последствия. Читателю, однако, следует иметь в виду, что степень обусловленности событий в отряде Э. Шеклтона в конце февраля 1909 года становится понятной лишь в сравнении с обстоятельствами походов лейтенанта Эванса в 1912 году и Н. А. Макинтоша в 1916 году, как это показано в примечании 10 к предыдущей главе. Важно, что Р. Скотт не разглядел вовремя угрозы последствий перенапряжения людей в условиях наступающей зимы, за что и заплатил собственной жизнью. Тем более не в полной мере понимают нарастание этой угрозы зимовщики на мысе Эванс, как это следует из описания Э. Черри-Гаррарда.

Аткинсон и Дмитрий с двумя собачьими упряжками вышли с мыса Эванс на мыс Хат только 13 февраля: раньше они не могли пройти из-за непрочного морского льда – единственного пути сообщения с мысом Хат, а следовательно и с Барьером, – он начинал вскрываться. На Барьер Аткинсон собирался выступить через неделю. Но 19 февраля в 3.30 утра появился Крин с неожиданными новостями. Он сообщил, что лейтанант Эванс лежит поблизости от Углового лагеря, еще живой, но смертельно больной, а Лэшли его выхаживает; что последняя вспомогательная партия состоит только из трех человек, вопреки всем предварительным планам; и что Скотта, который быстро идет вперед и делает в среднем хорошие дневные переходы, они оставили всего в 237 километров от полюса. Скотт так продвинулся на юг, что, казалось, он может возвратиться намного раньше намеченного срока.[130]

Пурга, приближавшаяся к Барьеру, пока Крин шел к мысу Хат, здесь как раз в это время свирепствовала; она немного стихла незадолго до его прихода, но вскоре снова разбушевалась вовсю, не давая собакам выйти на помощь Эвансу. Да и самому Крину надо было наесться досыта, отогреться и отдохнуть. Наслаждаясь всеми этими благами, он слово за слово рассказал, что они делали для спасения Эванса, – Лэшли ярко живописует этот эпизод в своем дневнике, приведенном в предыдущей главе; из отрывочных замечаний Крина Аткинсон восстановил цельную картину его перехода – он сделал в одиночку 56 километров. Напомню, что Крин шел после трех с половиной месяцев трудного путешествия, шел по местности, особенно опасной из-за трещин, из которых оступившийся человек не в состоянии выбраться без посторонней помощи. Крин шел 18 часов подряд, счастье его – и его товарищей, – что пурга, налетевшая через полчаса после его прихода, не началась немного раньше; никакая сила на земле не спасла бы его, и известие о бедственном положении Эванса так и не дошло бы по назначению.[131]

Пурга бушевала весь день и все следующую ночь и утро, так что ничего нельзя было поделать. Но 20-го днем погода улучшилась, и в 4.30 Аткинсон и Дмитрий вышли с двумя собачьими упряжками, хотя мело еще довольно сильно и видимость была никудышная. Они шли сутки с одним привалом для отдыха собакам, очень смутно представляя себе все время, где находятся – так трудно было ориентироваться в метельной мгле; вот только остров Уайт они разглядели. Во время второй стоянки, когда, по их расчетам, палатка Лэшли должна была находиться где-то поблизости, на несколько минут просветлело, и тут они увидели флаг, который Лэшли установил на санях. Эванс был еще жив, и Аткинсон немедленно дал ему свежие овощи, фрукты, тюленье мясо, столь необходимые его организму. Аткинсон неизменно в самых восторженных выражениях высказывал свое восхищение тем, как самоотверженно Лэшли ухаживал за больным.

До конца ночи и весь наступивший день пурга не утихала, идти в такую погоду было невозможно, и только 22-го в 3 часа утра они выступили на мыс Хат. Эванса везли в спальном мешке на санях. Этот переход описан в дневнике Лэшли.

Мы на мысе Эванс ничего не знали об этих событиях, неизбежно менявших все наши планы. Аткинсон, единственный врач среди нас, должен был остаться с Эвансом, который серьезно болен: Аткинсон сказал мне, что еще день, ну может быть, два – и Эванса не стало бы. При первом взгляде на него Аткинсон подумал, что он не жилец. Для нас было полной неожиданностью, когда 23 февраля около полудня на мысе Эванс появились Дмитрий и Крин с собачьей упряжкой и передали записку от Аткинсона, который сообщал, что ему, наверное, следует остаться с лейтенантом Эвансом, собак же придется повести кому-нибудь другому. Он предлагал, чтобы эту миссию взяли на себя Райт или я. Так мы впервые узнали, что собаки еще не отправились на юг.

В тот же день, в два часа, Райт и я вышли на мыс Хат, и уже при нас Аткинсон решил, что собак поведу я. Наш метеоролог Симпсон уже покинул экспедицию, и Райт, имевший специальную подготовку для этой работы, был нужен на мысе Эванс. Дмитрий дал своим собакам ночь отдыха на мысе Эванс и утром 24-го появился вместе с ними на мысе Хат.

При всех колебаниях решение Э. Аткинсона было правильным, поскольку на Ч. Райта ложилось руководство всеми научными работами на мысе Эванс. Э. Черри-Гаррард оправдал возлагавшиеся на него надежды. Другое дело, что в сложившейся обстановке ни он, ни кто-либо другой не мог предотвратить развитие трагедии.

Для того чтобы партия из четырех человек смогла проделать путь от мыса Хат до поворотного пункта и обратно, питаясь по полной мере, ей было достаточно проходить в среднем всего лишь 14 километров в день. Скотт на участке от мыса Хат до той широты, где его видели в последний раз, то есть до 87°32', делал в среднем больше 16 километров в день.[132]

Если принять во внимание, что вторая возвращающаяся партия оставила Скотта достаточно близко от полюса – на 87°32' – и что обе партии, двигаясь на юг по плато, делали в среднем 19,5 километров в день; а также, что первая возвращающаяся партия на обратном пути двигалась на участке от широты 85°3' до склада Одной тонны со средней скоростью 22,7 километра в день, а вторая возвращающаяся партия от широты 87°32' до того же места – 18 километров, хотя один из троих ее участников был серьезно болен, то по нашим прикидкам выходило, что все рассчитанные ранее сроки возвращения полюсной партии завышены и что достигнуть склада Одной тонны раньше нее нам не удастся. А между тем полный рацион, необходимый ей для того, чтобы покрыть 225 километров от склада Одной тонны до мыса Хат, находился еще на мысе Хат.

Не случайно при возвращении дневные переходы в отряде лейтенанта Эванса по сравнению с отрядом Э. Аткинсона оказались меньше, поскольку второй отряд обеспечения находился в маршруте дольше, и люди, соответственно, устали сильнее. Это лишь подтверждает справедливость предыдущего примечания, даже если заболевание начальника последнего отряда оказалось, как считает Э. Черри-Гаррард, случайным. По нашему мнению, случайным оно было бы в отряде Э. Аткинсона, а в отряде лейтенанта Эванса скорее закономерным.

Аткинсон дал мне следующие устные указания:

1. Взять с собой провиант для полюсной партии, а также полный рацион для двух человек на 24 дня и корм для двух собачьих упряжек на 21 день.

2. Как можно быстрее дойти до склада Одной тонны и оставить там припасы.

3. Если Скотт еще не пришел на склад Одной тонны, я должен сам решить, как поступить дальше.

4. Учитывать, что возвращение Скотта никоим образом не поставлено в зависимость от собак.

5. Помнить, что Скотт особенно подчеркивал необходимость беречь собак для предстоящих в будущем сезоне санных походов.

В целом инструкция Э. Аткинсона отвечала сложившейся ситуации, и лишь последний пункт свидетельствовал, что и он в качестве руководителя людей, оставшихся на мысе Эванс, не отдавал себе отчета в трагичности надвигавшихся событий в отряде Р. Скотта, ибо в противном случае не стал бы проявлять такой заботы о собаках. Между тем люди в полюсном отряде были уже настолько измотаны, что Э. Уилсон прекратил вести свой дневник после 27 февраля.

Имея в виду, что прежде не удалось доставить на склад Одной тонны вместе с полными рационами для полюсной партии запасы собачьего корма; что возникли совершенно непредвиденные обстоятельства; что приход собачьих упряжек не рассматривался как необходимое условие возвращения Скотта, а должен был лишь его ускорить, – имея в виду все эти обстоятельства, нельзя не признать, что Аткинсон дал как нельзя более разумные рекомендации.

Я рвался выйти в путь, как только передохнет пришедшая с мыса Эванс упряжка, но мне помешала пурга. Утром 25-го снег шел стеной, но к полудню прояснилось настолько, что мы смогли упаковаться. Когда мы залезали в спальники, был виден Обсервейшн. В 2 часа ночи мы выступили.

Я, признаться, испытывал известные опасения. Прежде мне не доводилось управлять не то что целой упряжкой, но даже одной собакой; я не умел прокладывать курс, а до склада Одной тонны 200 километров, и расположен он посреди Барьера, вдалеке от каких-либо заметных ориентиров. И, пробиваясь ночью сквозь ветер и поземку, я думал, что ждать нам нечего, остается только надеяться на провидение. Однако все складывалось очень хорошо. Дмитрий, как и в течение почти всего нашего путешествия, вел упряжку впереди и своим острым глазом подмечал все особенности местности, помогавшие отыскивать дорогу. Я же почти ничего не видел, потому что при такой низкой температуре очки, без которых я не могу обойтись, запотевают. Мы захватили три ящика собачьих галет из Безопасного лагеря и еще три из закладки в 25 километров от мыса Хат. Здесь мы дали собакам несколько часов отдыха и в 6 часов вечера снова вышли в путь. Освещение весь день было отвратительное, дул сильный ветер, но, к моему великому облегчению, спустя четыре часа мы нашли Угловой лагерь по развевающемуся над ним флагу, хотя самый гурий не был виден уже в ста ярдах. Здесь находилась последняя закладка собачьего корма, и мы накормили досыта собак, которые прошли за день 54 километра – больше, чем мы предполагали. Беспокоило лишь то, что оба имевшихся у нас одометра плохо работали; тот, что поисправнее, еще показывал с грехом пополам пройденное расстояние, но что касается более подробной информации, то тут царила полная неразбериха. Минимального термометра у нас не было, а обычный показывал – 20 °C.

«27 февраля. Гора Террор оказалась сегодня нашим другом: ее склон точно над Ноллом оставался виден, когда все вокруг затянуло, мы оглядывались на него и таким образом ориентировались. Вышли мы в сильную поземку, опасались, что ничего не отыщем, но то ли по счастливой случайности, то ли еще почему нашли все: сначала мотор, затем через 16 километров снежные укрытия для лошадей; около них остановились и выпили по чашке чая. Я собирался сделать 15 миль, но мы прошли 30 километров – скольжение было просто замечательное. После ленча достигли гурия, который потеряли из виду, едва отдалились от него шагов на двадцать, но который потом долго видели издалека – он выделялся на южном горизонте на фоне тонкой полосы синего неба. Мы остановились как раз вовремя, чтобы успеть натянуть палатку, прежде чем на нас стеной обрушилась пурга, которую предвещало небо. Сейчас пурга – правда, не очень сильная – с поземкой. 77 километров за два дня – больше, чем я ожидал. Чтобы и дальше нам так же везло! Собаки тянут хорошо и не выглядят утомленными.[133]

28 февраля. Только мы вышли, как произошла первая авария – мои сани опрокинулись на большой заструге, напомнившей мне Рэмп. Дмитрий был далеко впереди, из-за густого снегопада он ничего не видел. Пришлось разгрузить сани – один я бы их не перевернул. Только они стали прямо, как собаки рванули вперед. Я не успел схватить шест для управления и вскочил в сани, не надеясь остановить упряжку, а четыре ящика собачьего корма, мешок с недельным запасом провианта, котел и десять палаточных стоек так и остались лежать на земле. Собаки пронесли меня на километр к югу и остановились, только поравнявшись с упряжкой Дмитрия, – вещи к этому времени скрылись из виду. Мы вернулись за ними и в общем за этот день сделали около 27 километров по великолепной поверхности. Солнце село в 11.15 вечера, повторенное плоским миражем над ним. После заката над горизонтом вспыхнул великолепный фейерверк. Сейчас – 30 °C, мы впервые за все время зажгли свечу.

29 февраля. Склад Блафф. Скажи мне кто-нибудь, что мы пройдем почти 145 километров до склада Блафф за четыре дня, я бы не поверил. Отличный ясный день, много миражей. Собаки немного устали»[17].

Затем мы за три дня добрались до склада Одной тонны. В день выхода со склада Блафф – его заложила немногим более года тому назад партия по устройству складов, передвигавшаяся на нескольких наших лошадках, но сейчас в нем никакой провизии уже не осталось – мы прошли 19 километров; было ясно и так тепло, как этого можно ожидать в марте. Назавтра (2 марта) сделали 14 километров после холодной бессонной ночи при температуре – 31 °C, слабой метели с северо-запада и плохой видимости. Вечером 3 марта достигли склада Одной тонны, двигаясь против сильного ветра при температуре – 31 °C. Это были первые холодные дни, но мы не беспокоились: для этого времени года такая температура – явление обычное.

Прибыв на склад Одной тонны, я вздохнул с облегчением: полюсная партия еще не появлялась, следовательно, мы доставили провиант своевременно. Вопрос о том, что делать в ближайшем будущем, решился помимо нашей воли: четыре дня из шести, проведенных нами у склада, погода стояла такая, что идти на юг против ветра было и адски трудно, и бесполезно – при такой видимости вероятность заметить идущую вдали партию нулевая. Оставалось два дня, я мог один день двигаться на юг, другой – обратно и, возможно, разминуться по дороге с партией. Я решил остаться на складе, где мы непременно встретились бы.

На следующий день после прибытия на склад Одной тонны (4 марта) Дмитрий сообщил, что собак следует кормить посытнее: они устали, у них полезла шерсть. Им в этом году и в самом деле здорово досталось. У Дмитрия был длительный опыт езды на собаках, у меня – никакого. Я подумал, что он прав, да и сейчас думаю так же. Поэтому я увеличил нормы выдачи корма собакам, и в результате у нас его осталось на 13 дней, включая 4 марта.

Пока мы находились на складе Одной тонны, погода стояла плохая: в пургу температура чаще всего оставалась сравнительно низкой, а в моменты затишья сильно падала. В моем дневнике отмечены температуры в – 37° и – 38 °C на 8 часов вечера. Ночную температуру мы не знали, потому что у нас не было минимального термометра. Но с другой стороны, в моем дневнике есть и такие записи: «Сегодня первый по-настоящему хороший день – всего лишь около – 23 °C, светит солнце. Мы передвинули палатку, просушили спальные мешки и многие вещи из снаряжения; провозились весь день». Пока мы находились на складе Одной тонны, я считал такую погоду просто-напросто временным похолоданием – тогда не было никаких оснований предполагать, что подобные условия нормальны для глубинных районов Барьера в марте, ведь до нас там никто не бывал в это время года. Сейчас я полагаю, что это были нормальные условия. Однако Симпсон утверждает в нашем метеорологическом отчете, что для этого времени года погода на Барьере отклонялась от нормы[28].

Автор поднимает в своей книге очень непростой вопрос, поскольку Р. Скотт среди причин называет необычно низкую температуру. Похоже, что в этом споре все же прав дилетант Э. Черри-Гаррард, а не специалист Дж. Симпсон, который своими выводами обеляет просчет начальника экспедиции, запланировавшего очень позднее возвращение. Не могли же Р. Скотт и Дж. Симпсон не знать свидетельства своего предшественника Э. Шеклтона, который особо отметил: «Около начала апреля температура стала быстро падать, и в течение нескольких таких дней при безветренной погоде термометр нередко показывал – 40 °C, и это в окрестностях залива Мак-Мёрдо. Очевидно, на шельфовом леднике Росса было еще холоднее.

Поскольку на складе Одной тонны не было запасов собачьего корма, мы не могли продвигаться дальше на юг (разве что на один день пути, о чем говорилось выше), не убивая собак. Но на этот счет мне были даны недвусмысленные указания. Я не видел оснований для того, чтобы их ослушаться. К тому же, рассуждал я, преждевременно было спешить навстречу Скотту до намеченного им дня возвращения; и полюсная партия на самом деле придет в тот срок, который рассчитал Скотт до старта, а не когда ему следовало возвратиться по мнению последней вспомогательной партии.

Как ясно из всего сказанного, у меня не было оснований усомниться в том, что у полюсной партии достаточно провианта. Эта партия, состоявшая из пяти человек, по нашим нормам имела еды вдосталь – как с собой на санях, так и в складах по дороге. Кроме того, большое количество конины ожидало их в Среднем ледниковом складе и на предшествующих складах. Смерть Эванса у подножия ледника Бирдмора, о которой мы, естественно, не могли знать, высвободила дополнительный провиант для остальных четверых. Партия была обеспечена необходимыми запасами керосина, лежавшими в складах. Теперь-то известно, что часть его испарилась, но в то время мы об этом не подозревали. Все эти обстоятельства подробно освещены в отчетах о возвращении полюсной партии и последующей судьбы экспедиции.

Итак, я не испытывал особого беспокойства за полюсную партию. Куда больше меня волновало здоровье моего товарища. Вскоре после прибытия на склад Одной тонны я понял, что Дмитрий страдает от холода. Сначала он жаловался на голову, потом на правую руку и правый бок. Правая сторона его тела что ни день утрачивала подвижность. И все же я не впадал по этому поводу в панику, и не ею было продиктовано мое решение двигаться к дому. Я позволил себе на обратный путь взять провизии на восемь дней, иными словами, 10 марта надо было выходить.[134]

«10 марта. Довольно морозная ночь: в 8 часов утра, когда мы вылезли из палаток, – 36 °C. Собирать вещи и приводить в порядок собак после шести дней отдыха – адски холодно; выступили при – 34 °C и встречном ветре. Собаки совсем осатанели – ощетинились, вид безумный. Упряжка Дмитрия снесла мой одометр, и он остался лежать на снегу в километре от склада Одной тонны. Нам оставалось только отчаянно цепляться за сани и предоставить собак самим себе: повернуть их назад, вправо или влево, править ими – никакой возможности. Дмитрий сломал об их спины свой шест, но толку никакого; мои псы умудрялись на ходу драться; нога у меня попала под шест, а тот зажался в упряжном кольце и высвободился не сразу; несколько раз я чудом удерживался на санях; так продолжалось 10–11 километров, затем собаки немного успокоились»[17].

Наш единственный теперь одометр давал ненадежные показания, но, судя по старым стоянкам и следам от полозьев, оставленным на пути туда (а мы старались держаться их, так как небо затянуло, лег туман), мы сделали за день прекрасный переход – 37–38 километров. Когда ставили лагерь, температура была всего лишь – 25,5 °C. Ночью, однако, сильно похолодало, а когда мы проснулись, видимость была настолько плохая, что я решил выжидать. В 2 часа дня 11 марта показался клочок голубого неба, и мы решили идти, ориентируясь по нему; вскоре замело, правда не очень сильно, и мы остановились, проделав, по моим расчетам, 13 километров по курсу, который определяли по направлению ветра; я держал так, чтобы он дул мне в ухо. И все же большую часть времени мы, кажется, описывали круги. Ночью сильно дуло, было очень холодно, и 12 марта утром выступили при сильной метели и температуре – 36 °C; но постепенно мороз смягчился, в 10 часов утра Дмитрий сообщил мне, что видит мыс Блафф, мы шли по направлению к коренным породам и оказались в зоне сжатия. Это меня удивило, но позднее, когда просветлело, я убедился, что мы идем правильно, хотя Дмитрий все первую половину дня твердил, что я слишком отклоняюсь на восток. Несмотря на поземку и температуру – 33 °C, мы сделали в этот день километров 40–48.

Теперь я уже очень беспокоился и опасался за Дмитрия. Ему, по-моему, становилось все хуже, он прямо на глазах терял силы. На следующий день дул встречный ветер при температуре – 34 °C и сидеть на санях и здоровому-то было холодно. Вышли в ясную погоду, было видно, что мы далеко отклонились от курса, но почти сразу затуманило. Мы хорошо продвинулись к скалам, прошли много, но из-за плохой погоды в последние дни и из-за отсутствия одометра у меня к моменту остановки было весьма смутное представление о том, где мы находимся, ведь некоторое время мы ориентировались только по слабым просветам солнца, пробивавшимся сквозь мглу. Когда мы уже натянули палатку, Дмитрий вдруг показал на темное пятно, раскачивающееся из стороны в сторону: мы решили, что это может быть флаг над поломанным мотором близ Углового лагеря, хотя, как мне казалось, он должен был находиться в 16–24 километрах от нас. Обрадованные, мы было решили запаковаться и пойти к флагу, но передумали и остались на месте.

Утром 14 марта было довольно ясно – и слава Богу; благодаря этому мы разглядели, что до Углового лагеря еще километры и километры, а земля слишком близко. Флаг же, что мы видели, на самом деле был всего-навсего мираж, отражение ледяного выступа, и счастье наше, что мы не пошли к нему, а то бы хлебнули горя. Как я в то утро ни старался, моя упряжка – а она вела – упорно уклонялась на запад. Наконец я увидел гурий, но в действительности он оказался сераком, или бугром, выжатым снизу давлением льда. Рядом с ним зияла огромная открытая трещина, а в ней виднелся обрушившийся снежный мост метров сорока пяти. На протяжении последних нескольких километров под нами раздавались гулкие звуки – значит, мы пересекли большие трещины. Неудивительно, что увидев в трех-четырех километрах к востоку от нас сначала брошенный мотор, а затем Угловой лагерь, я вздохнул с облегчением. «Дмитрий оставил там страховочную веревку, за которой неплохо бы сходить, а я хотел притащить сани Эванса, но для этого надо было сделать лишних 8 километров, и я отказался от своей затеи. Думаю. Скотт, не найдя записки от нас, не подумает, что мы заблудились»[17].

Между тем состояние Дмитрия продолжало ухудшаться, мы спешили и ночь провели уже всего лишь в 24 километрах от мыса Хат. Меня одолевал страх – а вдруг между нами и мысом Хат не окажется морского льда; пройти весь полуостров, пересечь его и спуститься на другую сторону – задача для нас непосильная; небо же было угрожающего темного цвета, какое бывает при открытой воде.

Весь день 15 марта нас удерживала на месте сильная пурга. На следующее утро к 8 часам мы различали лишь контуры острова Уайт. Я очень волновался: Дмитрий сообщил, что утром едва не потерял сознание. Надо было во что бы то ни стало идти, надеясь на морской лед. Дмитрий до последней минуты отлеживался в палатке, а я нагрузил и свои и его сани; и тут, к моей великой радости, начало проясняться, показалась земля. Начиная с Безопасного лагеря, нас морочили миражи, которые появлялись на краю Барьера, но когда мы к нему приблизились, словно гора с плеч упала: лед был на месте, а то, что представлялось морозной дымкой, было всего-навсего поземкой над мысом Армитедж.

Мы обогнули мыс и попали в вихри снега; Аткинсона застали на льду, а Кэохэйна – в хижине позади. За несколько минут мы обменялись новостями. «Терра-Нова» несколько раз пыталась дойти до Кемпбелла и его пятерых спутников, но, так и не сняв их с берега, 4 марта покинула залив Мак-Мёрдо. Корабль сделает еще одну попытку на обратном пути, направляясь в Новую Зеландию. Эвансу лучше, он едет домой. В хижине на мысе Хат нас собралось четверо, от наших товарищей на мысе Эванс мы отрезаны до тех пор, пока не замерзнет залив: подножие креста Винса омывают морские волны.

Мы гнали от себя беспокойные мысли о полюсной партии, но на всякий случай стали готовиться к следующему санному походу. Без собак – они были вымотаны до предела. Мулы и свежие собачьи упряжки находились на мысе Эванс. «Если полюсная партия не вернется, дня через четыре-пять Аткинсон хочет попытаться пойти с санями им на помощь. Я согласен с ним, что идти сейчас в западном направлении навстречу Кемпбеллу неразумно: мы можем взять севернее, а они в это самое время – южнее, отправлять же по свежему морскому льду одновременно две партии – значит, рисковать вдвойне»[17].

«17 марта[135]. Днем пурга, но ветер всего лишь 5–6 баллов. Думаю, это не мешает им идти по Барьеру. Аткинсон предполагает выйти 22-го; по-моему, надо им положить три недели и четыре дня на прохождение ледника, десять дней – на задержки из-за погоды, итого они могут прийти, живые и невредимые, через пять недель после второй возвращающейся партии, то есть 26 марта».

Прикидки автора книги показывают, насколько остальные участники экспедиции не понимали, в какой ситуации оказался полюсный отряд. В действительности же после гибели Л. Отса оставшиеся в живых в два перехода одолели всего 16 км и с 21 марта из-за непогоды и истощения уже не могли двигаться к складу Одной тонны, от которого находились всего в 17 км. Последняя запись в дневнике Р. Скотта сделана 29 марта в заведомо безнадежной ситуации – жизнеспособность полюсного отряда была исчерпана.

«Мы, конечно, беспокоимся, но, мне кажется, пока нет особых причин для тревоги, они вполне могли задержаться даже при нормальном ходе событий. К тому же, если выйти им навстречу, встретиться можно только в 16 километрах к югу от Углового лагеря. Дальше – что мы ни сделай – пользы от этого чуть, потому что нет точного маршрута. Сдается мне, что целесообразнее выступить 27 марта; тогда у нас наибольшие шансы встретить их на этой части маршрута, если они по какой-либо причине нуждаются в помощи. Я изложил свои соображения Аткинсону, но готов подчиниться любому его решению. Чувствую себя очень усталым и по мере возможности отдыхаю. В таком состоянии, как сейчас, я вряд ли осилю поход, который, по всей видимости, будет тяжелым. Пока что, по-моему, нет серьезных оснований для тревоги.

18 и 19 марта. Полюсная партия еще не может быть здесь, но тем не менее мы очень обеспокоены. Я изможден гораздо больше, чем предполагал вначале. Боюсь, нет полной уверенности в том, что к моменту выхода санной партии я оправлюсь настолько, что смогу в ней участвовать, хотя сегодня мне лучше, и я даже вышел ненадолго подышать свежим воздухом. Стараюсь как можно больше отдыхать.

20 марта. Ночью сильная пурга, ветер 9 баллов, снегопад. Двери и окна замело, утром мы с трудом выбрались из дома; масса снега забилась и внутрь хижины; я чувствовал себя отвратительно и подумал, что, может, мне станет лучше, если я выйду наружу и расчищу снег у двери и окон. Так я и сделал, но когда возвращался, сильный порыв ветра понес меня мимо выходившего в этот момент Аткинсона. Я почувствовал, что теряю сознание, но все же успел навалиться всей тяжестью на дверь и войти внутрь. Что было дальше – не помню, пришел я в себя уже лежа на полу, за дверью, с порванными при падении сухожилиями на правой руке»[17].

Спустя два дня во время завтрака раздался вой собак. Они часто выли, чуя приближение партии, даже находившейся еще достаточно далеко, в последний раз это случилось перед приходом Крина. При этих звуках мы возликовали. Но партия не пришла, а выли собаки скорее всего из-за появления какого-нибудь тюленя на новом льду в бухте Аррайвал. Аткинсон решил выйти с Кэохэйном на Барьер 26 марта и тащить сани своими силами. Было очевидно, что я с ними идти не могу: Аткинсон сказал мне впоследствии, что, увидев меня при возвращении из похода с собачьими упряжками, сразу понял, что я вышел из строя.

«25 марта. Вчера вечером поднялся ветер, сначала с юго-запада, затем с юго-востока, но не очень сильный, правда с густым снегопадом. Утром, однако, мы, к своему удивлению, увидели Западные горы, и, мне кажется, на Барьере день был хороший, хотя и сейчас, вечером, ветер вздымает низкую поземку. Вот и наступили дни, когда, по моим расчетам, следует ожидать полюсную партию, дай Бог, чтобы я оказался прав. Мы с Аткинсоном часто встречаемся взглядом, и я вижу, что он вне себя от волнения. Цинга, по его мнению, им не угрожает. Участь Кемпбелла, напротив, не вызывает у нас обоих особой тревоги; единственное, что от него требовалось в создавшейся ситуации, – это проявить предусмотрительность, а уж ее у него хоть отбавляй, недаром на корабле она чуть ли не вошла в поговорку. Его партия не переутомлена, и у них сколько угодно тюленины.[136] Кемпбелл обсуждал с Пеннеллом, как себя вести, если корабль потерпит крушение или не сможет снять партию, и на всякий случай заложил в склад лишний месячный рацион; говорил и о том, что при крайней нужде можно питаться мясом тюленей. Он знает, что на мысе Баттер есть склад и что в его районе предпринимаются санные походы; правда, ему ничего не известно о складах, устроенных на мысах Роберте и Бернакки, но оба они находятся на самых крайних точках суши, и, по словам Тейлора, Кемпбелл, идя берегом, никак не может их миновать»[17].

Деятельность отряда В. Кемпбелла, напоминающая своеобразную антарктическую робинзонаду, описана в книге Р. Пристли «Антарктическая одиссея». В отношении людей В. Кемпбелла надежды их товарищей по зимовке на мысе Эванс оправдались не только благодаря предусмотрительности их начальника и лучшим качествам подчиненных, но также из-за сравнительно благоприятных условий их зимовки – в первую очередь наличию пищи: тюленей и пингвинов. В описываемое время отряд В. Кемпбелла находился в заливе Терра-Нова в так называемом Убежище Эванс, откуда весной 1912 года отправился к экспедиционной базе на мысе Эванс. На мысе Баттер они обнаружили записку Э. Аткинсона и в ноябре 1912 года прибыли на мыс Эванс, когда большая часть экспедиции отсутствовала, занятая поисками погибшего полюсного отряда.

В этот день Аткинсону показалось, что он видит приближающуюся партию Кемпбелла, а назавтра Кэохэйн и Дмитрий вбежали в дом очень взволнованные – они видели их вдалеке! – и мы, несмотря на метель, выскочили на мыс и на морской лед и долго пристально вглядывались вдаль. «Вчера ночью мы уже часа два как улеглись спать, и вдруг в маленькое оконце над нашими головами постучали пять или шесть раз. «Хэлло! – закричал Аткинсон. – Черри, они здесь!» – «Кому кашеварить?!» – воскликнул Кэохэйн. Кто-то зажег свечку и поставил в дальний угол, чтобы в хижине был свет, все выскочили наружу. Но – никого! Никогда еще я не был так близок к тому, чтобы поверить в привидения; на самом же деле, наверное, собака, спавшая у окна, задела его хвостом, отряхиваясь. Впрочем, Аткинсон даже слышал шаги!»[17]

В среду 27 марта Аткинсон отправился на Барьер с одним спутником – Кэохэйном. На протяжении всего их похода погода стояла очень морозная, спали они мало и быстро постигли ту простую истину, что в палатке, где находятся лишь двое, спать слишком холодно. В первые два дня они делали по 14 километров ежедневно, 29 марта, несмотря на туман, продвинулись на 17 километров и, когда просветлело, увидели, что находятся в зоне сжатия близ острова Уайт. 30 марта они достигли мыса южнее Углового лагеря, где, «учитывая погоду, температуру и время года, учитывая безнадежность поисков партии за пределами определенного участка, склада например, я решил возвращаться. Мы заложили в склад основную часть недельного рациона, чтобы в случае возвращения партия могла связаться с мысом Хат. В этот момент я в глубине души был уверен, что партия погибла; и действительно, 29 марта, находясь в 18 километрах к югу от склада Одной тонны, капитан Скотт сделал последнюю запись в своем дневнике»[29].

«Они вернулись 1 апреля. Вчера в 6.30 вечера Аткинсон и Кэохэйн уже были дома. Здесь все время стоял туман, задувало, у них же на Барьере последний день выдался хороший. Они достигли Углового лагеря и прошли еще 13 километров на юг. После шести дней пути их мешки и одежда в ужасном состоянии. Еще бы, температура, наверное, все время была – 40 °C. Нет сомнений в том, что идти дальше на юг было бы бессмысленно, а для двоих человек еще и связано с бесполезным риском. Они поступили правильно, вернувшись. Им, беднягам, необходимо отоспаться, и я надеюсь, что Аткинсон позволит себе отдохнуть. Вид у него такой, будто он вот-вот свалится. Кэохэйну же все нипочем, он чувствует себя прекрасно. Вчера они сделали около 24 километров, вещи переложили на сани второй возвращающейся партии – их собственные оказались на ходу очень тяжелыми. Им повезло – не было ни одного дня с неходовой погодой. У нас же половину того времени, что они отсутствовали, дул ветер со снегом». Несколько дней спустя записано: «Надо смотреть правде в лицо. Полюсная партия, по всей вероятности, никогда не вернется. И мы бессильны что-либо сделать. Теперь наша задача – как можно скорее попасть на мыс Эванс. Там есть люди со свежими силами, во всяком случае, по сравнению с нами»[17].

Аткинсон был среди нас старшим по званию, и руководство главной партией до воссоединения с Кемпбеллом ложилось на него. Весьма незавидная должность, даже если бы он был полон сил и отлично себя чувствовал. Несмотря на многочисленные обязанности и волнения, он выхаживал меня с величайшим терпением и заботливостью. Я был настолько слаб, что порой с трудом держался на ногах; у меня распухли гланды, я с трудом говорил и глотал; донимали сердцебиения и сильные боли в груди. Я был в то время только обузой, но Аткинсон был бесконечно добр ко мне и с помощью имевшихся у него немногочисленных лекарств делал чудеса.

В те дни то и дело кому-нибудь из живущих в доме казалось, что тот или иной участник пропавшей партии идет ему навстречу. Потом неизменно оказывалось, что это мираж, тюлень, причудливый серак, выжатый давлением, или что-нибудь еще в этом роде, но мы никак не могли окончательно убедить себя в том, что это лишь видения, и каждый раз снова загорались надеждой. Между тем нас серьезно волновало состояние льда в бухтах между нами и мысом Эванс: помощь была нам насущно необходима. С 30 марта по 2 апреля ветры взломали льды посередине залива, и 3 апреля Аткинсон вскарабкался на холм Аррайвал – посмотреть, что осталось. «Лед в обеих бухтах до мыса Эванс совсем молодой – думаю, он образовался сегодня утром на основе старого покрова, еще остававшегося в заливе. Между Ледниковым языком и мысом Эванс, внутри линии, соединяющей их крайние точки, есть открытые разводья. Между языком и островами возвышается большой айсберг, еще один, плоский, виден около мыса Эванс»[17].

После этого хорошо подморозило, и 5 апреля «к вечеру испробовали лед. Он, конечно, соленый, полон снежуры, но в нескольких сотнях метров от старого покрова имеет толщину в 15 см, возможно, и во всем заливе не меньше»[17]. Затем налетела сильная пурга, и только на четвертый день оказалось возможным снова подняться повыше и оглядеться. Насколько можно было судить, лед в обеих бухтах устоял; эти бухточки расположены по бокам Ледникового языка и обрамлены с юга полуостровом мыса Хат, а с севера – мысом Эванс и островами.

Десятого апреля Аткинсон, Кэохэйн и Дмитрий выступили на мыс Эванс. План их состоял в том, чтобы по полуострову дойти до скал Хаттона, а оттуда пересечь морской лед в бухтах, если это будет возможно. Дневного света уже было мало, а через неделю солнце и вовсе должно было исчезнуть на всю зиму. Со скал Хаттона они, не теряя времени даром, спустились с санями на лед и были приятно удивлены прекрасным скольжением. «Воспользовавшись сильным попутным ветром, мы поставили парус, все уселись на сани и через двадцать минут были у Ледникового языка. Пересекли его; удача и ветер сопутствовали нам и дальше, за час мы сделали последние 11 километров и, не сходя с саней, достигли мыса Эванс.

Там я собрал всех участников экспедиции и объяснил им положение, рассказал, что было сделано и что я предполагаю сделать; попросил, чтобы в такое трудное время все дали свои советы. Было высказано почти единодушное мнение, что мы уже сделали все возможное. Ввиду того что сезон маршрутов кончается и вряд ли появится возможность подняться берегом до Кемпбелла, один или двое из присутствующих предложили предпринять еще один поход в Угловой лагерь. Зная, какие условия были в последнее время на Барьере, я взял на себя смелость отвергнуть это предложение»[29].

Решение Э. Аткинсона было верным по крайней мере по двум причинам. Во-первых, полюсный отряд, как это выяснилось позднее, к этому времени уже погиб. Во-вторых, любое появление людей на неокрепшем припае было слишком рискованным, что доказала судьба Н. А. Макинтоша и В. Хейварда из экспедиции Э. Шеклтона в мае 1916 года.

На мысе Эванс все было в порядке. И сила ветров, и температуры были достаточно высокими, последние – в резком контрасте с температурами на мысе Хат, которые в среднем были на 15° ниже прошлогодних. Семь вновь прибывших мулов чувствовали себя хорошо, а вот из собак три сдохли: опять все та же таинственная болезнь.

Перед уходом «Терра-Новы» в Новую Зеландию, на ее борт взошли следующие участники нашей экспедиции: Симпсон – он должен был вернуться к месту службы в Индии; Гриффит Тейлор – правительство Австралии отпустило его в экспедицию только на один год; Понтинг – он уже отснял все, что можно; Дэй – он закончил свою работу с моторами; Мирз – он был вынужден уехать в связи с семейными обстоятельствами;[137] Форд – его отмороженная весной рука так и не зажила; Клиссолд – он упал с тороса и получил сотрясение мозга; Антон – он закончил свою работу конюхом с пони. Лейтенанта Эванса отправляли домой по болезни.

Зато на берег высадили Арчера – ему надлежало исполнять обязанности повара вместо Клиссолда. Другой матрос, Уильямсон, должен был заменить Форда. Он был единственным человеком со свежими силами для наших санных походов. Не считая его, в наилучшей форме был, пожалуй, Райт, а среди остальных при нормальных условиях не нашлось бы ни одного, годного для участия в санном походе в этом сезоне, особенно когда солнце должно вот-вот исчезнуть на всю зиму. Санные вылазки вконец нас измотали.[138]

Тем не менее следующие несколько дней на мысе Эванс готовились к очередному санному походу, и 13 апреля партия стартовала через скалы Хаттона на мыс Хат.

Риск похода по неокрепшему морскому льду оставался слишком высоким, и такой отчаянный шаг диктовался благородной целью – стремлением спасти отряд В. Кемпбелла, который в конце навигации 1911–1912 годов не получил припасов для зимовки. Тревога за судьбу этого отряда (северной партии) усиливалась, по мере того как зимовщикам на мысе Эванс все очевиднее становился факт гибели полюсного отряда во главе с начальником экспедиции.

Аткинсон, Райт, Кэохэйн и Уильямсон должны были пройти западным берегом и попытаться помочь Кемпбеллу; Гран и Дмитрий – оставаться со мной на мысе Хат. Морской лед к этому времени стал неровным, волочить сани было невероятно трудно: изо льда выделялась соль. Пурга мела им в лицо, и они спрятались от нее на подветренной стороне островка Литл-Рейзорбэк. Как только погода позволила, они сделали рывок к Ледниковому языку и под ним, немного обмороженные, переночевали. Утром они сначала никак не могли вскарабкаться по обледеневшему склону на полуостров, но Аткинсон, пользуясь как рычагом ножом, а как лестницей – санями, которые четверо мужчин удерживали на вытянутых руках в вертикальном положении, сумел найти точку опоры и взгромоздиться наверх.

National Telephone Company в рекламных целях предоставила Скотту несколько телефонных аппаратов для базы Мак-Мёрдо

А я тем временем был один на мысе Хат, где пурги с обычными завываниями периодически сотрясали жалобно скрипевшую старую хижину. По глупости я отправился провожать своих товарищей, уходивших на мыс Эванс, до подножия склона Ски. Распрощавшись с ними, я обнаружил, что ноги у меня разъезжаются на скользком снегу и ледяных неровностях. Несколько раз я падал, сильно ушибался и даже потянул плечо. Из-за этой травмы и отчаянно скверных условий мое состояние ухудшилось – так плохо я себя давно не чувствовал. Пока я жил на мысе Хат один, случалось в иные дни, что я от слабости мог только ползать по хижине на четвереньках. А ведь мне приходилось приносить из-за двери ворвань и топить ею печку, рубить тюленье мясо для еды, кормить собак, часть которых была привязана в пристройке или между хижиной и крестом Винса, часть же бегала на воле. Хижина при одном жильце оказалась страшно холодной. Не будь среди запасов, доставленных с мыса Эванс, немного морфия, не знаю, что бы со мной сталось.

Собаки быстро поняли, что могут себе позволить вольности, на которые не осмелились бы при других обстоятельствах. Они визжали и рычали, дрались, не прекращая ни днем, ни ночью. Был такой день, когда я семь или восемь раз подползал по полу к собаке, которую считал заводилой, чтобы укротить ее. Я не сомневался, что все зло от этого Дика, и, хотя ни разу не застал его на месте преступления, лупил для острастки что было сил, но – увы! – без всякого результата. Стыдно признаться, но в тот момент я бы охотно перебил всех псов. Так я лежал в спальном мешке, и то подо мной проваливался пол, то стены отступали вдаль, а потом возвращались на место. Когда ночью 14 апреля наконец пришла спасательная партия, меня словно вытащили из ада. Четыре дня в полном одиночестве, еще немного – и я бы, наверное, сошел с ума! С мыса Эванс мне принесли много вещей – больше всего я обрадовался письмам из дому, экземплярам газеты «Уикли Таймс», паре войлочных ботинок и расческе.

Аткинсон планировал начать поход 17 апреля по старому морскому льду, сохранившемуся к югу и юго-западу от мыса; он намеревался с Райтом, Кэохэйном и Уильямсоном выйти на мыс Баттер, чтобы оттуда пройти западным побережьем. Если в том районе море покрыто льдом и Кемпбелл по нему передвигается, они могут с ним встретиться и помочь. Даже если такая встреча не состоится, они могут вторично посетить неизвестные Кемпбеллу склады, оставленные нашими геологическими партиями на пути его следования. Как я уже упоминал выше, склады находились на мысе Роберте,[139] около бухты Гранит, на мысе Бернакки, к северу от Нью-Харбор. Был склад и на мысе Баттер, но о нем Кемпбелл знал. Кроме того, Аткинсон мог оставить записки во всех тех точках, где люди Кемпбелла могли бы их заметить. Конечно, поход был связан с большим риском. И не только потому, что приближалась зима и дневного света становилось все меньше; чрезвычайно опасным был переход по льду. В это время года шторма непрестанно взламывают свежеобразующийся лед и уносят его в открытое море, или же он уходит с отливом. За лето мало что сохранилось от старого прочного покрова, а новый еще тонок и в любое время может подломиться под весом саней. И тем не менее надо было сделать все возможное.

Перед выходом договорились, что в случае появления Кемпбелла мы просигналим с мыса Хат ракетами и бенгальским огнем. Условились также в тех или иных случаях подавать определенные сигналы с мыса Хат на мыс Эванс, и наоборот. К сожалению, у нас не было очень нужного при таких обстоятельствах портативного гелиографа любой конструкции, пригодного для связи между двумя мысами в солнечное время и каких-нибудь сигнальных ламп на зимнее время.

Путешественники вышли в среду 17 апреля в 10.30 утра. В это время солнце в полдень уже только выглядывает из-за северной линии горизонта, через шесть дней оно и вовсе исчезнет, хотя, конечно, пока еще довольно долго держатся сумерки. В таких условиях поход был бы нелегким предприятием даже для путников со свежими силами, идущих по крепкому старому льду; а для уставших людей, пробирающихся вдоль берега по непрочному ледяному покрову, то появляющемуся, то исчезающему, это была очень рискованная затея.

Первые два дня они с большим трудом тащили сани, минимальная температура достигала в эти ночи – 42° и – 43 °C. Естественно, вскоре они начали замерзать. Зато им удалось выйти на старый лед и успешно одолеть километров сорок, после чего вечером 18-го они поставили лагерь приблизительно в шести километрах от Эскера.[140] Утром они должны были выйти на свежий лед, а между тем пуржило. Они все же прошли четыре мили к Эскеру и достигли другого берега, довольные, что лед под ними не взломался и не унес их в море. Затем повернули к мысу Баттер, но разыгравшаяся во всю мощь пурга заставила их остановиться и поставить лагерь. Температура поднялась до – 18 °C, спальные мешки и одежда оттаяли и не просыхали под слабыми лучами уходящего солнца. На следующее утро путешественники достигли мыса Баттер, но склад отыскали с трудом – на нем не было флага. Уже устраивая лагерь, они увидели, как лед к северу от них вскрывается и уплывает в море. Не оставалось ничего иного, как повернуть к дому: ни они не могли двигаться на север, ни Кемпбелл на юг. Только сейчас Райт сказал Аткинсону, что в глубине души все время был решительно против этого похода. «Он пошел в поход, будучи твердо уверен, что возможность гибели спасательной партии очень велика, но ни минуты не колебался, не возражал. Поведение таких людей выше всяких похвал!»[29]. Они пополнили склад на мысе Баттер, заложили туда на случай прихода Кемпбелла еще двухнедельный запас провианта и пометили его, как сумели. Больше они ничего не могли сделать.

В тот же день группа Аткинсона возвратилась на Эскер; с волнением ожидали они утренних сумерек, чтобы посмотреть, в каком состоянии молодой лед, по которому они шли сюда. К их радости, от него еще кое-что уцелело, и они пустились в путь, чтобы преодолеть 6 километров, отделявшие их от старого льда. Три километра они пробежали под парусом, но дальше пришлось тащить сани на себе, все время опасаясь, как бы впереди не оказалась открытая вода, ведь недаром где-то вдалеке маячили фигуры императорских пингвинов. Но они прошли благополучно, сделав за день 16 километров. В понедельник 22 апреля «утром мело, поэтому вышли поздно, курс взяли на оконечность Пинэклд-Айс. Наша маленькая бухточка полностью освободилась ото льда. К счастью, Пинэклд-Айс был окаймлен своего рода припаем, по нему-то и брели еще 11 километров и таким образом прошли этот участок»[29].

Вторник, 23 апреля. «Аткинсон со своими людьми появился около 7 часов вечера; весь день, в очень плохую погоду, они тащили сани за собой. Они в таком состоянии, в каком бывает партия после очень холодного весеннего похода: одежда и спальные мешки насквозь мокрые, свитера, вкладыши в спальники и прочее полны снега. Аткинсон выглядит совершенно разбитым – щеки впали, шея исхудала. У Райта тоже измученный вид, видно, что все недосыпали. Поход был очень трудным и опасным, слава Богу, что они уже дома и все обошлось без происшествий: морской лед постоянно сходит в тех местах, где они побывали, никогда нельзя знать, не окажешься ли отрезанным от берега. Даже при ледяном покрове толщиной свыше полуметра, даже при отсутствии ветра все время открываются большие разводья. Но, мне кажется, и при наличии прочного льда они не могли бы идти много дней подряд»[17].

В тот же день солнце появилось в последний раз, перед тем как исчезнуть на четыре месяца.

Двадцать восьмого апреля мы проснулись при вполне приличной погоде, и Райт, Кэохэйн и Гран еще до 10 утра вышли на мыс Эванс. Мы явственно различали очертания острова Инаксессибл, лед в проливе казался вполне надежным. Поэтому наши товарищи решили идти по морскому льду под скалой Касл, а не в обход, берегом полуострова, через скалы Хаттона. Но едва они вышли, как стало пасмурно, к 11.30 поднялся ветер со слабой метелью, температура упала. Мы начали волноваться, особенно когда мороз усилился до – 35 °C, задуло вовсю, и мы не знали, выдержит ли лед такой напор. Через два дня видимость улучшилась, ночью на мысе Эванс в условленное время вспыхнул сигнал, оповестивший нас о благополучном прибытии партии. Позднее мы узнали, что с ухудшением видимости они решили идти вдоль суши, так как только ее и видели. Морской лед оказался вовсе не таким прочным, как предполагалось, – он прогибался под их тяжестью, на пути попадались разводья. В одном месте нога Грана даже провалилась глубоко вниз. Тогда Райт обвязался страховочной веревкой и пошел вперед, сани легко скользили по голубому льду при ветре в 4–5 баллов. До острова Тертлбэк шли по свежему льду, а уже около него вступили на старый. Вблизи мыса Эванс в пургу заблудились и какое-то время бродили вокруг да около, но в конце концов благополучно нашли дом. Поход показал, что мы слишком легкомысленно относимся к переходам по морскому льду.

Первого мая на мыс Эванс вышли с двумя собачьими упряжками Аткинсон, Дмитрий и я. С первых же шагов стало ясно, что поверхность очень плохая. Даже у самого мыса Хат, на старом льду, собаки тянули с трудом, а уж когда мы меньше чем через километр попали на совсем молодой лед, сани пошли по снегу, лежащему на рассоле. Миновала вечность, прежде чем мы поровнялись со скалой Касл, из-за скверной видимости все время держась берега. При старте еще были видны очертания острова Инаксессибл, теперь же горизонт терялся в сумерках и дымке. Решили пробираться к острову Тертлбэк и пересечь Ледниковый язык, чтобы таким образом как можно скорее выйти на старый лед. Собаки теряли силы на глазах: Мануки Нугис, шедший за вожака (наш всегдашний передовой Рябчик ночью сбежал), выдохся окончательно, улегся наземь и не поддавался никаким уговорам; пришлось его выпрячь в надежде, что он пойдет за нами следом. Спустя некоторое время из сумрака показался остров Тертлбэк; мы что было мочи тянули и толкали сани, помогая собакам. Но тут, к счастью, вышли на старый лед, скольжение сразу улучшилось, и мы без дальнейших происшествий достигли мыса Эванс. Там нас встретил Рябчик, но Мануки Нугиса мы больше никогда не видели.

Вблизи мыса Аткинсон повернулся ко мне: «В будущем году вы пойдете искать Кемпбелла или полюсную партию?» – спросил он. «Кемпбелла», – ответил я. В тот момент мне казалось немыслимым бросать на произвол судьбы живых, чтобы разыскивать погибших.

Последняя зима

Заурядные люди льнут к Богу, как заблудившийся в чаще зимнего леса зайчонок мог бы прижаться к уссурийскому тигру

Г. Уэллс

Зимовка. Кого искать? На юг! Лед вскрылся. Пурга за пургой. Наши новые питомцы. Лекция Райта

Пятеро погибли: Скотт, Отс, Уилсон, старшина Эванс, Боуэрс

Девять человек отправились домой: лейтенант Эванс, Дэй, Симпсон, Форд, Мирз, Клиссолд, Тейлор, Понтинг, Антон

Двое прибыли вновь: Арчер, Уильямсон

Тринадцать зимовщиков остались на мысе Эванс на третью зиму:

Аткинсон

Черри-Гаррард

Лэшли

Крин

Кэохэйн

Райт

Дебенем

Гр а н

Нельсон

Дмитрий

Хупер

Уильямсон

Арчер

Рассказ Аткинсона о последнем годе экспедиции, самом тяжком для любого оставшегося в живых ее участника, занимает несоразмерно мало места в книге «Последняя экспедиция Р. Скотта». Аткинсона надо было заставлять писать – он под любым предлогом уклонялся от этого занятия. В ту зиму путешественники испытали трудности, не имеющие себе равных в истории исследования Арктики. Таких тяжелых климатических условий никогда прежде не наблюдалось в заливе Мак-Мёрдо.[141] Незадолго до того как зима вступила в свои права, было предпринято несколько чрезвычайно важных санных походов, в одном случае не меньше четырех, и их участники были совершенно изнурены. Только благодаря хорошему руководству и высокому духу товарищества зимовка завершилась успешно. Спасал, конечно, и отлично налаженный быт: жилье, питание, отопление, одежда, распорядок дня – все было без сучка и задоринки. На севере, в нескольких сотнях километров от нас, шестеро наших товарищей – партия Кемпбелла, преодолевая такие же трудные, а то и худшие погодные условия, боролась в это время за свое выживание, если уже не погибла, пытаясь пробиться на юг. Мы представляли их положение, но считали, что они живы: ведь они со свежими силами сошли с корабля. А на юге, в бескрайних просторах между нами и Южным полюсом, исчезли пять человек. В их судьбе сомнений не было – они погибли.

Прежде всего нам, зимовщикам, предстояло решить, как наилучшим образом распорядиться наличными силами. Нас стало меньше: девять человек отплыли на родину, не имея ни малейшего представления о разыгравшейся трагедии. Двое сошли с корабля нам на помощь. Итого на мысе Эванс в этот последний год собралось тринадцать человек. Из них Дебенем почти наверняка не мог участвовать в санных походах из-за травмы колена. Арчер прибыл для того, чтобы варить еду, а не возить сани. Да и мое самочувствие внушало очень серьезные опасения. Фактически только одиннадцать человек – пять офицеров и шесть матросов – были пригодны для санных вылазок будущим летом.

С транспортными средствами все обстояло благополучно. Семь мулов, присланных правительством Индии, были превосходными животными, то же можно сказать о двух наших прежних собачьих упряжках. Новые же собаки, доставленные кораблем, за исключением двух, никакой ценности как тягловая сила не имели. Но наши псы прошли две с половиной тысячи километров только по Барьеру, не говоря уже о переходах между мысом Хат и мысом Эванс, и, хотя тогда мы этого не понимали, им все это надоело, и никогда больше не проявляли они в работе того рвения, что мы от них ожидали.

Первым делом мы решили, что в предстоящую зиму в меру наших сил и возможностей все должно идти обычным чередом. Конечно, надо было по-прежнему вести научную работу, да и мулы с собаками требовали ухода. Иными словами, следовало продолжать нести ночные вахты, производить наблюдения за метеорологическими условиями и полярными сияниями. Из-за сокращения научного состава мы теперь нуждались в помощи моряков. Кроме того, ко дню зимнего солнцестояния предполагалось подготовить следующий номер «Саус Полар Таймс». Все понимали, как важно не допустить, чтобы в нашу жизнь вторглось упадническое настроение. Тем более что, как показало будущее, непрестанные пурги неделями держали нас взаперти. Если даже выдавался погожий день, прогулки и физические работы на воздухе ограничивались почти исключительно пределами скалистого мыса. При наличии морского льда это было вовсе не безопасно.

Аткинсон был старшим. Кроме того, он вместе с Дмитрием взял собак на свое попечение. Из них многие – и старые наши, вынесшие на своем хребте санные походы, и вновь прибывшие – находились в очень плохом состоянии, и вскоре для них построили собачий лазарет. К этому времени у нас оставалось двадцать четыре прошлогодних пса и одиннадцать, доставленных недавно кораблем, – трое из новой партии уже погибли. Лэшли ведал мулами, все семь были распределены между людьми, которые их выгуливали. Нельсон продолжал заниматься биологией моря. Райт совмещал обязанности метеоролога, химика и физика. Гран заведовал складами и помогал Райту в метеорологических наблюдениях. Дебенем был геологом и фотографом. Мне было приказано отдыхать и набираться сил, но не бросать занятия зоологией, а также участвовать в выпуске «Саус Полар Таймс» и в летописи экспедиции. Крину доверили склады и снаряжение для санных походов. Арчер стряпал. Хупер, вообще-то исполнявший обязанности по обслуживанию дома, следил также за работой аппарата по выработке ацетилена. Два других матроса – Кэохэйн и Уильямсон – были по горло загружены повседневной работой в лагере и подготовкой к предстоящему санному сезону.

Метель, угрожавшая нам на протяжении всего пути с мыса Хат, разразилась 1 мая, вскоре после того, как мы пришли на мыс Эванс. Лед в Северной бухте, застывший совсем недавно, в первый же день пурги взломало, сохранилась лишь узкая полоска вдоль берега. Но и она исчезла на следующий день, когда ветер все крепчал, достигая в порывах скорости до 140 километров в час [45 м/с]. Как ни странно, видимость все это время оставалась вполне сносной.

Шел второй день пурги. Ночью продолжал свирепствовать ветер, начался снегопад, видимость исчезла. С 3 до 4 часов утра буря достигла такой силы, что в стены хижины непрестанно бился песок с камнями. Анемометр почти все время забивался снегом, и Дебенем, несший ночную вахту и в 4 утра пытавшийся его прочистить, вконец измучился. Но пока анемометр еще действовал, он зафиксировал порыв ветра скоростью более 145 километров в час [46 м/с]. А после того как он вышел из строя, на хижину обрушился шквал такой силы, что большинство ее обитателей проснулись, а камни градом забарабанили по стене. Утром в течение трех минут анемометр показывал на холме скорость ветра 166 километров в час [53 м/с]. Позднее она составляла в среднем 125 километров в час [40 м/с]. Пурга бушевала весь этот день и следующий, но 6 мая выпал один из прекрасных ясных дней, когда трудно поверить, что когда-нибудь может задуть ветер. Вот тут-то мы и разглядели, что произошло с морским льдом. Посередине залива его как не бывало, на юго-запад открытая вода простиралась до самого острова Тэнт. В ту зиму мы пережили еще много метелей, даже более жестоких, но именно эта сыграла роковую роль: разразившись в критический момент замерзания моря, она разметала весь лед, а последующие сильные ветры не давали образовываться достаточно прочному ледяному покрову, способному выдерживать их натиск.

В моем дневнике есть такая запись за 8 мая: «До сих пор мы никогда не предполагали, что на море – поблизости и в заливе к западу от мыса Эванс – может в течение зимы не образоваться постоянный ледяной покров. Но здесь вокруг по-прежнему открытая вода, и вполне возможно, что в этому году так и не образуется постоянного льда, во всяком случае, к северу от острова Инаксессибл и от этого мыса. Сейчас Северная бухта покрыта льдом, но ночью его унесло, затем пригнало обратно, и в данный момент он соединяется с припаем лишь вновь образовавшимся свежим льдом».

В эту зиму лед в Северной бухте постоянно отрывался от припая, причем совершенно независимо от ветра. Я внимательно наблюдал за ним, насколько это было возможно в темноте. Южная кромка морского льда, во всяком случае иногда, двигалась не только на север от суши, но и слегка на запад вдоль фронта ледника. На северо-востоке лед порой сильно прижимало к леднику. Казалось, поля льда смещаются от острова Инаксессибл по спирали на север. В результате в молодом ледяном покрове часто возникали ряды разновозрастных полыней, тянувшиеся метров на сорок в направлении старых льдов. Изучать таким образом образование морского льда, покрытого порой очень красивыми ледяными цветами,[142] было весьма интересным занятием, но сколько опасностей таилось в нем для собак, не понимавших, что эта флора не настолько прочна, чтобы выдержать их вес. Вайда однажды провалилась в такую полынью, но сумела выбраться на противоположную кромку. Мы выманивали ее к себе, она долго не поддавалась на уговоры, но все же успела выскочить до того, как поле льда сдрейфовало в море. Вышколенный Дмитрием отличный вожак Нугис убегал за зиму несколько раз. По крайней мере однажды его, похоже, унесло на льдине, и ему пришлось добираться обратно вплавь, – когда он вернулся, вся его шкура была облеплена ледышками. Кончилось тем, что он исчез навсегда, – сколько мы его ни искали, так и не нашли и даже не знаем, что с ним произошло.

Вайда, сильная собака со скверным характером, почти удвоила свой вес после возвращения со склада Одной тонны. В эту зиму она стала вполне домашней, любила полеживать у дверей, ожидая, чтобы кто-нибудь, выходя, потрепал ее по спине, а во время ночной вахты иногда даже забиралась внутрь дома. Но ей не нравилось, когда утром ее прогоняли с насиженного места, и я старался с ней не связываться, потому что она переходила в наступление. В тот год мы многих собак держали на воле, и, бывало, стоя неподвижно на скале у края мыса, я замечал, как рядом шныряют неслышными тенями три или четыре наших пса. Они выслеживали тюленей на припае – таким злом обернулась предоставленная им свобода. К сожалению, вынужден признаться, что мы частенько находили скелеты тюленей и императорских пингвинов. Одна новая собака, Лайон, иногда сопровождала меня на вершину Рэмпа, откуда я старался разглядеть, в каком состоянии находится лед в заливе. Этот вопрос интересовал ее, похоже, не меньше, чем меня, и, пока я смотрел в ночной бинокль, она сидела смирно и тоже вглядывалась в море под нашими ногами, черное или белое, в зависимости от состояния льда. У нас, конечно, была собака по кличке Пири, был и свой Кук. Пири на Барьере забили – он больше не хотел везти сани. А Кук выжил, но, по-видимому, был изгоем среди своих товарищей, и, как ни странно, ему это нравилось. При виде Кука собаки, не находившиеся на привязи, накидывались на него, и каждая его встреча с другими псами превращалась в настоящие бега. Однажды он также пошел со мной на Рэмп, но с полдороги вдруг повернул и со всех ног припустил к хижине. В это время из-за скалы выскочили на полном ходу три собаки и помчались за ним следом, причем казалось, что всем им это в радость.

Наверное, каждого из нас терзал вопрос, как правильнее поступить в предстоящем санном сезоне. Какую из двух пропавших партий искать? О том, чтобы попытаться зимой пойти на помощь Кемпбеллу и пятерым его товарищам, не могло быть и речи.[143] Даже люди, находящиеся в хорошей форме, вряд ли смогли бы совершить такой поход к Убежищу Эванс – для нас же это полностью исключалось. К тому же, если бы мы могли проделать путешествие на север и обратно на юг, то уж в одну сторону – на юг – Кемпбелл и сам прошел бы. Кроме того, все признаки указывали на то, что под Западными горами – чистая вода, хотя не это обстоятельство предопределило наше решение. Проблема, которую нам предстояло решить, заключалась в следующем.

Партию Кемпбелла могла снять «Терра-Нова». Пеннелл собирался предпринять еще одну попытку снять их на обратном пути, а подойти снова к мысу Эванс и сообщить об этом ему могли помешать льды. С другой стороны, вполне вероятно, что корабль так и не сумел приблизиться к Убежищу. Похоже было также, что Кемпбелл в это время не мог отправиться к нам вдоль побережья из-за ненадежности морского льда. Ему и его людям опасности грозили прежде всего зимой, после ее окончания они, что ни день, уменьшались. Если мы в конце октября пойдем на выручку Кемпбеллу, то, зная приблизительную дату прихода корабля, опередим его помощь, по нашим расчетам, на каких-то пять-шесть недель. Однако если Кемпбелл и его люди живы, то после того как они перенесли зиму, приход спасательной партии может быть для них вопросом жизни и смерти.

Что же касается полюсной партии, то мы не сомневались, что она погибла. Их тела лежат где-то между мысом Хат и Южным полюсом под снегом или на дне трещины – последнее казалось наиболее вероятным. Мы не знали ни курса, которого придерживались путешественники от Верхнего ледникового склада на 85°5' ю. ш. до полюса, то есть на всем протяжении похода через плато, ни местонахождения заложенных ими складов; лейтенанта Эванса, возглавлявшего последнюю вспомогательную партию, списали по болезни на корабль, а никто из сопровождавших его в походе моряков подобными сведениями не располагал.

Обе вспомогательные партии на обратном пути через ледник Бирдмора имели возможность убедиться в том, как сильно он изрезан трещинами, поэтому все сходились во мнении, что полюсная партия скорее всего провалилась в трещину.[144] Ведь их было пятеро, то есть они весили значительно больше, чем вспомогательные партии, состоявшие одна из трех, другая из четырех человек. Лэшли склонялся к мысли, что Скотт и его люди погибли от цинги. Об истинной причине мы и не подозревали, так как знали, что партия обеспечена полным рационом питания на значительно более длительный срок, чем ей требуется для прохождения всего расстояния, судя по средним данным о переходах до широты 87°32'.

Главной задачей всей нашей экспедиции было достижение полюса. Выполнена она или нет, так и останется навсегда неизвестным, если не будут найдены какие-нибудь доказательства. Постараться выяснить судьбу пропавших – разве не было нашим долгом не только перед ними самими и их родными, но и перед всей экспедицией в целом?

Шансов найти останки участников полюсной партии было как будто немного. Но Скотт имел привычку оставлять после себя на складах записки, и представлялось вполне логичным, что перед началом спуска по леднику Бирдмора он оставил на Верхнем ледниковом складе какие-нибудь сведения о партии. Было очень важно выяснить это обстоятельство. В случае, если мы пойдем на юг, нашей конечной целью будет этот склад. Идти дальше, как я уже сказал выше, не имело смысла – мы не могли проследить маршрут Скотта.

То есть практически южнее места, откуда автор возвратился в составе отряда обеспечения Э. Аткинсона, в котором штурманом был Ч. Райт. Штурманом последнего отряда обеспечения был лейтенант Эванс, вывезенный по болезни на «Терра-Нове» в конце лета 1912 года. Дожидаться же его к началу поисков со всех точек зрения было неоправданно – времени для поиска практически не осталось бы.

Но если мы отправимся на юг, поставив перед собой цель достигнуть Верхнего ледникового склада, то при отсутствии у нас складов провианта потребуется столько людей, что послать вторую спасательную партию, за Кемпбеллом, уже не будет возможности.

Непрестанно взвешивая в уме все эти «за» и «против», однажды вечером мы собрались в хижине, чтобы решить, как следует поступить. Это был очень трудный вопрос. С одной стороны, мы можем пойти на юг, не найти никаких следов полюсной партии, проходим без толку все лето, а в это самое время люди Кемпбелла, возможно, погибнут, не получив никакой помощи. С другой стороны, мы можем пойти на север, убедиться там, что люди Кемпбелла живы и здоровы, и тогда судьба полюсной партии и результаты ее усилий останутся навсегда неизвестными. Но вправе ли мы рисковать людьми, которые, возможно, живы, ради тех, кто наверняка мертв?

Вот такие соображения изложил Аткинсон на собрании всех участников партии. Сам он был уверен – и так прямо и сказал, – что следует идти на юг, и попросил каждого зимовщика высказать свою точку зрения. Никто не выступил в пользу похода на север. Только один человек не голосовал за южный поход, но он предпочел воздержаться от высказываний. Я был поражен тем, что столь сложный вопрос был решен единодушно. И мы стали готовиться к новому путешествию на юг.

Такое решение – искать погибших, вместо того чтобы оказать помощь терпящим, по сути, бедствие людям из отряда В. Кемпбелла, – было более обоснованным, чем может показаться читателю. Во-первых, поход по морскому льду, неокрепшему даже зимой, оставался слишком рискованным. Во-вторых, Г. Тейлор еще в феврале 1912 года оставил несколько складов на пути движения отряда В. Кемпбелла к мысу Эванс. В-третьих, оценка возможностей этого отряда оказалась правильной. С конца октября 1912 года, когда отряд В. Кемпбелла достиг склада на мысе Роберте, угроза гибели для людей отступила.

Невозможно выразить, а тем более представить себе, как трудно было принять такое решение. Тогда мы еще не знали ничего – теперь мы знаем все. А нет ничего сложнее, чем в свете ставших известными фактов понять колебания людей, которые пробивались сквозь туман неизвестности.

Наш зимний быт наладился, все шло своим чередом. В хижине было просторно, благодаря наличию свободного места многие операции удалось перенести с улицы под крышу дома. В фотолаборатории, например, в полу прорубили отверстие, туда доставили на санях несколько тяжелых глыб кенитовой лавы. Их намертво вморозили в скальный фундамент дома, просто-напросто облив горячей водой. На полученном таким образом монолите Райт вел свои наблюдения с маятником. Я получил возможность набивать чучела птиц в доме, в котором, кстати сказать, из-за меньшей численности обитателей стало намного холоднее.

Ветры буйствовали на протяжении всей зимы самым страшным образом. В мае средняя скорость ветра составляла 39 километров вчас [13 м/с], в июне – 49,5 [16 м/с], в июле – 47 [14 м/с]. Доля часов, когда ветер был сильнее 8 баллов по шкале Бофорта, составила в мае 24,5, в июне – 35, в июле – 33 % всего времени.

Эти цифры сами говорят за себя. После мая мы жили в атмосфере свирепых ветров и беспросветных метелей, и море у нашего порога ни разу не замерзало надолго.

После пурги в начале мая, уже описанной мною, вокруг мыса Эванс и в Северной бухте образовался довольно толстый лед. Мы установили на нем метеобудку, Аткинсон сделал рядом прорубь для рыболовной снасти. Рыбная ловля пробудила в нас дух соперничества: матросы поставили собственную конкурирующую снасть, задуманную как грандиозное сооружение, но по мере приближения к концу работы все более уменьшавшуюся в размерах. Однажды утром раздались ликующие возгласы, и в дверях вырос торжествующий Крин, неся сетку с уловом, – целых двадцать пять рыбин. Перед этим Аткинсон выловил одну-единственную рыбешку, но, как выяснилось, весь улов поедали обнаружившие сеть тюлени. Аткинсон проделал новую прорубь, но и там рыба ловилась лишь до тех пор, пока ее не нашел тюлень. У одной из попавшихся рыб (Tremasome) на спинном плавнике был паразитический нарост. В Антарктике внешние паразиты не распространены, так что находка представляла интерес.

Первого июня Дмитрий и Хупер с упряжкой из девяти собак сходили на мыс Хат и обратно в поисках Нугиса, вожака, сбежавшего от нас 1 мая, в день нашего возвращения на мыс Эванс. Корма для него по дороге было сколько угодно – с голоду он сдохнуть не мог. И тем не менее он исчез бесследно. Партия сообщила, что скольжение плохое, торосов, в отличие от прошлого года, на льду нет, но от острова Грейт-Рейзорбэк до острова Тэнт тянется большая открытая приливно-отливная трещина. У мыса Хат лежали огромные снежные сугробы, как, впрочем, и у мыса Эванс. В первые дни июня температура упала до – 34 °C и соответственно поднялось наше настроение: нам позарез был нужен прочный морской лед.

«Суббота, 8 июня. С позавчерашней ночи погода изменилась к худшему, настолько, что даже здесь это бывает редко – и слава Богу! В четверг вечером поднялся сильный северный ветер с небольшим снегопадом, ночью он усилился до 64 километровв час [21 м/с] при температуре – 30 °C. Сильный ветер с севера здесь редкость, обычно он предвещает пургу. Тем не менее к утру он стих, установился ясный тихий день, температура начала падать и к 4 часам пополудни достигла – 36 °C. Барометр весь день стоял на аномально низкой отметке, в полдень он показывал всего лишь 717,4 мм ртутного столба. В 8 часов вечера при температуре – 38 °C налетела пурга и одновременно резко подскочил барометр, который, очевидно, более чувствителен к приближению пурги, чем термометр – его показания изменились мало. Ночью дул, порою по несколько часов подряд, очень сильный ветер, иногда со скоростью 115 и 105 километров в час [37 и 33 м/с], и нет никакой надежды на то, что он ослабеет. Сейчас, послеленча, дом скрипит и стонет, время от времени на него обрушивается град камней. Очень сильный снегопад.

Воскресенье, 9 июня. Температура поднялась, днем было около – 18 °C, но пурга и не думает униматься. Порывы ветра по-прежнему налетают с огромной скоростью. Кажется, вынесло много льда из северной части бухты. Хорошо еще, что узкая ледяная полоса вдоль нашего берега, очень нужная нам, держится как будто прочно.

Понедельник, 10 июня. Весьма беспокойный день. Когда за окном такая круговерть, очень трудно заставить себя сосредоточиться на чем-нибудь, писать, например, или читать. Дом так сотрясается, что мы гадаем – надолго ли его хватит при таких ветрах. Средняя скорость ветра почти все время около 96 километров в час [30 м/с], но в порывах он куда мощнее, и порой кажется, что нас сметет с лица земли. Перед ленчем я силился написать передовую для «Саус Полар Таймс». Начал с того, что поздравил зимовщиков с тем, что в Северной бухте еще остается лед. Но во время ленча вошел Нельсон и сказал: «Термометры уплыли!» Северная бухта вскрылась. Не стало даже того привычного куска припая, который дорос до полуметровой толщины и давно не внушал нам никаких опасений. Вместе с ним исчезли из Северной бухты метеобудка со всеми приборами, помещенная в 360 метрах от берега, рыболовная снасть, несколько лопат и сани с ломом. Во время ленча порывистый ветер дул особенно иступленно и, должно быть, в два счета унес весь лед. Мы, как ни старались, не смогли разглядеть вдали ни малейших его следов, хотя снегопад был слабый и видимость на некотором расстоянии неплохая. Оголение Северной бухты – большая неприятность, ведь для нас существенная разница, что лежит у наших дверей, – лед или вода. Теперь мы и ходить и выгуливать мулов можем только в пределах нашего мыса, передвигаться по которому в темноте очень трудно из-за неровностей почвы. Это неприятно, но вот если сойдет лед и в Южной бухте, то это будет равносильно катастрофе, так как мы окажемся полностью отрезанными от юга и в будущем году не сможем предпринимать санные походы. Остается надеяться, что этого не случится».

Пурга длилась восемь дней – такой затяжной у нас еще не было. «Она кончилась, как и началась: до последней минуты дул сильный ветер то с юга со средней скоростью 109 километров в час [34 м/с], то с севера со скоростью 89 километров в час [29 м/с], затем опять с юга – и вдруг затих. Какое счастье сидеть, не слыша шума ветра, завывающего в вентиляторе, глядеть на спокойное звездное небо и снова замерзающую Северную бухту!»[17]

Примечательно, что вынос льда в море, как и в начале мая, примерно совпал с максимальным склонением луны, а следовательно, с сизигийным приливом.

Было бы скучно подробно описывать ветры и вьюги, не прекращавшиеся ни днем, ни ночью. Дней без метелей было мало, но зато какими красивыми казались блиставшие тогда на небе яркие звезды. «Возвращаясь сегодня вечером в темноте с мыса домой, я стал свидетелем извержения Эребуса, очень сильного по сравнению с виденными здесь прежде. Казалось, что огромное пламя взвилось на несколько тысяч метров в воздух и так же внезапно, как поднялось, опустилось до половины первоначальной высоты, а затем исчезло. После этого из кратера вырвался высокий столб дыма. Возможно, как утверждает Дебенем, что из кратера появилось не само пламя, а лишь отражение сильного взрыва, происшедшего в жерле вулкана. Облако дыма потянулось на юг, и конца ему не было видно»[17].

Пурга следовала за пургой, в начале июля в течение четырех дней она бушевала с невиданной силой. Обычно, когда в пургу выходишь из дома, ветер сметает снег с лица и одежды, хотя снегопад такой сильный, что не видно вытянутой руки, особенно в темный зимний день. Ветер не дает снегу занести землю, палатки, дом и ящики. Но в эту пургу снег шел такой плотной пеленой, что вмиг облеплял тебя с головы до ног, покрывал лицо и засыпал глаза. Гран, в 8 часов утра снимавший на холме показания приборов, не сразу отыскал дорогу к дому, а Райт с трудом возвратился из пещеры для магнитных наблюдений. Они чуть было не заблудились, хотя находились всего лишь в нескольких метрах от хижины.

Когда пурга отбушевала, все вокруг оказалось погребенным под снегом, даже на совершенно открытых местах толщина снежного покрова увеличилась приблизительно на 1 метр. С одной и с другой стороны от хижины к морю спускались колоссальные снежные надувы. По-моему, некоторые наши запасы навсегда остались под снегом, но основные склады мы разместили на возвышении позади дома, и их было видно достаточно ясно. Примерно в это время я стал замечать за оконечностью мыса Эванс большие пластины донного льда, то есть льда, который образуется на дне незамерзающего моря и остается там лежать. Теперь открытая вода была вокруг всего мыса Эванс, включая Южную бухту позади нас. К сожалению, из-за постоянного мрака мы не могли представить себе, как распределяются льды в заливе. Мы опасались, что отрезаны от мыса Хат, но, по-моему, наши страхи были преувеличены, хотя открытая вода посередине залива, вероятно, и тянулась в южном направлении на много миль. А дни с хорошей видимостью, когда можно было хотя бы осмотреться вокруг дома, выпадали крайне редко. Всевышний, видимо, сильно на нас разгневался.

«Воскресенье, 14 июля. Ночью мела пурга, после завтрака долго шел снег. Пока читали молитву, несколько человек вышли из дому за льдом для воды. Ветер разогнал льды Северной бухты, и они ожидали увидеть, как всегда в последнее время, черную поверхность чистой воды, но, по словам Крина, дошли почти до самого припая и, когда позднее просветлело, увидели, что и припай и море – белые. Полосу льда, накануне ночью находившуюся далеко в бухте, прибил к берегу прилив навстречу ветру, дувшему со скоростью 64 километров в час [21 м/с]. Это показывает, какое воздействие оказывают приливно-отливные явления и течения по сравнению с ветрами: в то время, о котором идет речь, мы наблюдали очень сильные приливы. Все утро мело, и все же прилив пригнал лед и прижал его к припаю с такой силой, что позднее он там и остался, и ни отлив, ни сильный южный ветер не стронули его с места»[17]. А между тем эти ветры сдвигали с места расположившиеся поблизости от нашего мыса айсберги и откалывали от них большие куски; метеорологическую будку, установленную на Рэмпе годом раньше, они сорвали с опорной стойки, переломившейся надвое, и, наверное, подняв в воздух, унесли в море. Райт лишился обеих дверей, которыми закрывал вход в магнитную пещеру: едва он их раскрыл, как ветер вырвал их у него из рук и унес в неизвестном направлении, – мы их больше никогда не видели.

При первой же возможности море замерзало с быстротой, которую можно объяснить только присутствием в воде огромного количества кристаллов льда. Я частенько наблюдал, стоя на припае, как порывы ветра вздымают волны, со страшным грохотом откатывающиеся от берега. Потом вдруг наступает полное затишье, хотя ничто его не предвещало. Поверхность воды немедленно начинает затягиваться ледяной пленкой, возникающей буквально на глазах. Но тут снова налетает ветер, и она исчезает. Как-то раз, когда зима уже кончилась и вернулся дневной свет, я стоял на мысу, наслаждаясь полной тишиной в воздухе, а на расстоянии километра от меня свирепствовала самая настоящая пурга. Густой снегопад совершенно скрыл из виду острова и даже айсберг между островом Инаксессибл и мысом. Сквозь четкую верхушку снежного вихря, где снега было поменьше, с трудом просматривался гребень гор на острове Инаксессибл. Но Теркс-Хед и Эребус были видны хорошо. Я фактически находился у края пурги, несшейся вдоль пролива, которая представлялась мне со стороны стеной примерно 150-метровой высоты, передвигавшейся со скоростью около 64 километров в час [21 м/с]. До меня доносился рев ветра и волн.

Как видите, погодные условия носили резко выраженный локальный характер.[145] Расскажу в подтверждение о таком случае. Аткинсон и Дмитрий с грузом галет и пеммикана для предстоящего спасательного похода отправились на собаках на мыс Хат. Я некоторое время шел с ними, а затем повернул к Ледниковому языку, чтобы на его оконечности установить флаг, который помогал бы нам вести картографическую съемку местности. Погода была ясная, солнечная, с возвышенной точки, куда я поднялся, хорошо просматривались очертания островов, и было отчетливо видно, какие огромные куски оторвались от языка осенью 1911 года. Я предвкушал приятную прогулку обратно к дому, но тут мое безмятежное состояние нарушили сильные порывы ветра со снегом, налетевшие со стороны скал Хаттона. Поскольку я ношу очки и без них ничего не вижу, мне удалось сориентироваться по одному только солнцу, слабо проглядывавшему еще сквозь снежную пелену. Но каково было мое удивление, когда у острова Литл-Рейзорбэк я вышел из вьюжного вала на чистый воздух! Всего на одну минуту сюда залетел снежный вихрь и ослепил меня, но уже в следующую все успокоилось, и только маленькие снежные султаны, поднятые порывами с севера, напоминали о происшедшем. Зато еще через триста метров дул сильный северный ветер. В этот день, по сведениям Аткинсона, на мысе Хат температура воздуха была – 27 °C, сила ветра 8 баллов; а у нас на мысе Эванс термометр показывал – 18 °C, зимовщики сидели на скалах и покуривали под лучами солнца. Можно привести много других примеров, доказывающих, что часто даже погодные условия носят сугубо местный характер.

Однажды в середине зимы нас разбудил шум пурги, ставший уже привычным. До этого несколько дней стояла тихая погода, и лед укрепился настолько, что можно было снова поставить рыболовную сеть. Но такого ветра ей не выдержать, это понимали все, и после завтрака Аткинсон, упрямо выставив вперед нижнюю челюсть, заявил, что не намерен терять вторую сетку из-за какой-то метели, будь она неладна. Вместе с Кэохэйном он пошел на припай, и едва они переступили порог дома, как поземка скрыла их в темноте от наших глаз. Они вынули сеть, но на мыс взошли совсем в другом месте, и мы были рады, когда они наконец возвратились домой. Вскоре после этого весь лед унесло.

Надо отдать должное погонщикам мулов, сумевшим тренировать их так, что они не получали травм. Погруженный во мрак мыс Эванс, усеянный огромными валунами, с незамерзшим морем вокруг – мало подходящее место для выгуливания очень резвых и легковозбудимых мулов, только что покинувших теплое стойло, особенно если они вышли на прогулку впервые за несколько дней, если ветер, довольно сильный, еще продолжает дуть и ты боишься обморозить лицо, зная, что руки уже отморозил. Тем не менее все обходилось без неприятностей. Мулы очень любили гулять на свежем воздухе, и когда воспаление надколенной сумки приковало Пайари к хлеву, он мстил своим более удачливым сородичам тем, что каждого выходящего и входящего норовил укусить побольнее. Больше всего хлопот было с Гулабом, но Уильямсон сумел найти к нему подход. Некоторые животные, особенно Лал-Хан, выделялись игривым нравом. Они любили описывать бесконечные круги вокруг своего погонщика, затем внезапно остановиться и бить копытом снег. Хан-Сахиб, напротив, выходил со скучающим видом и все время зевал. Мы подозревали, что у него антарктический сплин. А вообще-то наши мулы выглядели как нельзя лучше, и в том заслуга Лэшли, который ежедневно их чистил и вообще всячески холил. Но не дай Бог ему уделить чрезмерное внимание одному из животных – остальные страдали от ревности. Только собаке Вайде удавалось сохранить хорошие отношения со всеми ними; она обходила стойла и по очереди терлась носом с каждым.

Кормили мулов примерно так, как год назад Отс кормил пони, и этот рацион вполне оправдал себя.

Содержание собак на борту «Терра-Новы» во время плавания на юг, конечно, оставляло желать лучшего. Читатель, наверное, помнит, что они находились на привязи на главной палубе, поверх лежавшего там груза, и во время штормовой и просто плохой погоды – правда, непродолжительной – бедняжкам приходилось несладко. Но ведь их больше некуда было поместить: каждый квадратный сантиметр межпалубного пространства был так забит различными вещами, что даже наше личное имущество, рассчитанное по крайней мере на два года жизни в Антарктике, пришлось ограничить размерами небольшого стандартного сундучка. Любой моряк подтвердит, что строить будки или навесы на палубе над или рядом с багажом было просто невозможно. И я не думаю, что в действительности собаки страдали от непогоды больше, чем мы. А в хорошую погоду и при прохождении паковых льдов они чувствовали себя вполне уютно. Тем не менее будущим исследователям следует позаботиться о том, чтобы предоставить своим собакам более удобные зимние помещения, чем были у нас. Амундсен, обосновавшийся на зиму непосредственно на самом Барьере, где было холоднее, но зато значительно менее ветрено, чем на мысе Эванс, держал собак в палатках, а днем отпускал их бегать свободно по лагерю. У нас палатки сорвал бы ветер, а построить снежные дома, как это сделал Амундсен на Барьере, мы, как я уже объяснил, не могли из-за отсутствия больших наносов снега.

Самым спокойным из наших собак мы предоставляли свободу, особенно в последнюю зиму экспедиции, в начале которой, кроме того, построили собачий лазарет. Мы бы с радостью выпустили на волю всех псов, но они бы перегрызли друг другу глотки. Возможно, они бы и у нас вели себя иначе, догадайся мы, как Амундсен, надевать на них намордники, перед тем как спускать с привязи. Его собаки вскоре поняли, что бескровные драки теряют всю свою прелесть и перестали драться, а потом уже и без намордников бегали в самом мирном расположении духа. Но наши псы нанесли бы страшный урон поголовью тюленей и пингвинов, и многих унесли бы ломающиеся льдины. Находившиеся на привязи собаки лежали с подветренной стороны ящиков, каждая в своей норе. Во время пурги они свертывались уютным колечком под пластом снега и точно так же вели себя в санных походах по Барьеру. Каждый погонщик, поставив в походе палатку для себя, первым делом должен был вырыть яму для каждой своей собаки. Возможно, такие условия им более привычны, чем какие-нибудь иные, возможно, под снегом им даже теплее, чем было бы в любом неотапливаемом помещении, но я в этом не уверен. Одно могу сказать: несмотря на суровые условия жизни, наши собаки выглядели замечательно. Даже после самых трудных санных походов они быстро набирали вес, приобретали здоровый вид, а в походах проявляли себя с самой лучшей стороны. Мы не могли построить для них дом, ведь даже павильон для магнитных наблюдений, сооружение куда менее фундаментальное, нам пришлось оставить в Новой Зеландии – на корабле не нашлось места для него. Не возьму на себя смелость советовать зимовщикам держать собак в пристройке к главному жилому дому, но если их не смущает шум и запах, то это может явиться выходом из положения.

Собачьи галеты фирмы «Спратт» весили 240 г каждая, дневной рацион в санном походе составлял 700 г, выдавали его собакам при остановке на ночлег. Мы приготовили для них тюлений пеммикан, и, чтобы разнообразить питание, пытались скармливать его во время санных путешествий, но он не пошел им впрок. Содержавшийся в галетах жир, равно как и пеммикан, способствовал очищению желудка, часть жира выделялась непереваренной, и собаки поедали экскременты. Иногда так поступали и пони. Кое-кто из собак любил есть кожу – для них возили цепи. На стоянках с таких собак снимали упряжь из брезента и сыромятных ремней и цепями привязывали их к саням, вне досягаемости лежавших на них съестных припасов. Амундсен при передвижении на собаках кормил их пеммиканом, чем еще – не знаю. Знаю только, что он скармливал собакам собак. Не уверен, что мы могли бы последовать его примеру, – наша стая была родом из Сибири, а сибирские псы, по-моему, не едят своих сородичей. На зимовке Амундсен один день кормил собак тюленьим мясом и ворванью, а другой – сушеной рыбой[30]. Во время длительного плавания «Фрама» на юг он держал псов на сушеной рыбе, а три раза в неделю давал им кашу из сушеной рыбы, жира и кукурузной муки. На мысе Эванс и на мысе Хат мы чередовали в собачьем меню галеты и тюленину в неограниченном количестве.

Самые большие неприятности, касавшиеся собак, прибыли к нам вместе с ними издалека, скорее всего с берегов Азии. В дневнике Скотта встречаются упоминания о четырех собаках, в первый год пребывания в Антарктике заболевших каким-то таинственным недугом. Одна из них издохла в течение двух минут. В последний год мы потеряли еще многих. Аткинсон передал мне следующую заметку о паразите, глисте нематоде, который, как показали последующие исследования, явился причиной несчастья.

«Filaria immitis. – Часть собак была заражена этой нематодой, вызывавшей их смерть, особенно во второй год пребывания экспедиции на юге. В 1910 году, когда начиналась экспедиция, нематодой было заражено все тихоокеанское побережье Азии и Папуа, и у собак, доставлявшихся тогда в Новую Зеландию, исследовали кровь и ткани под микроскопом. Вторичным хозяином нематоды является комар Culex.

Симптомы заболевания различные. Обычно оно начинается с сильных болей, заставляющих животное выть и скулить. Боли возникают в области сердца и объясняются наличием в организме развитой формы нематоды. Наблюдается хорошо выраженная гематурия, из-за потери гемоглобина животные становятся анемичными. Почти во всех случаях на поздних стадиях болезни наступает паралич задних конечностей, который имеет тенденцию распространяться вверх и в конце концов приводит к смерти.

Скорее всего собаки заразились нематодой во Владивостоке, где их погрузили на судно, шедшее в Новую Зеландию. Единственный способ борьбы с болезнью – препятствовать проникновению инфекции в зараженных ею местностях. Возможно, комар не в состоянии прокусить шкуру собаки, натертую парафином. Над собачьими конурами, особенно в ночное время, следует натягивать москитные сетки. При анализе под микроскопом личиночная форма нематоды была обнаружена в крови животных, а одна зрелая форма – в сердце собаки».

Мы старались избегать убийства животных. Я уже рассказывал, как партия Кемпбелла высадилась в Убежище Эванс. Некоторые ее участники на первых порах предлагали забить несколько тюленей – на всякий случай, вдруг корабль не придет и не снимет их с берега. Но тогда у них еще не было ни малейшего повода для беспокойства, и было решено, что нельзя убивать животных без надобности. В результате зимой партия чуть не погибла от голода. А между тем наше государство допускает что ни год убийство миллионов пингвинов ради коммерции, чтобы продать на грош ворвани.[146]

Мы убивали только в случае крайней необходимости и извлекали из наших жертв всю возможную пользу – и для стола, и для проводившейся научной работы. За первым императорским пингвином, появившимся на мысе Эванс, мы долго гонялись в пургу. Он задал нам работу на много дней. Зоолог набил чучело из его шкуры, отличавшейся несколько необычным по окраске оперением, подготовил скелет, сделал несколько интересных наблюдений по поводу пищеварительных желез; паразитолог нашел новый вид ленточного паразита; все ели мясо, внесшее разнообразие в наше меню. А ведь сколько фазанов погибло, не принеся и меньшей пользы!

В последнюю зиму кругом было полно тюленей Уэдделла, но большую часть времени они укрывались от ветра или проводили в воде. Для Антарктики море – место довольно теплое, его температура никогда не опускается ниже – 1,7°, и тюлень, который лежит на льду при температуре воздуха – 34 °C, часто на ветру, ныряя в море, должен себя чувствовать приблизительно так, как чувствуем себя мы в морозный зимний день в Англии, входя в отапливаемую оранжерею. Однажды один наш матрос решил искупаться в Северной бухте. В разгар летнего дня, когда солнце грело вовсю, он прыгнул в воду с лодки – и пробкой вылетел обратно. Зимой одним из самых красивых для нас зрелищ были тюлени, которые, плавая и занимаясь охотой в темной воде, оставляли за собой фосфоресцирующий след.

Свечение морской воды вызывается реакцией так называемых ночесветок – особых видов планктона – на любое возмущение морской воды (винтом судна, плавающими людьми или животными, просто ведром при попытке набрать воды и т. д.). Представляет собою очень красивое зрелище, которое на общем монотонном фоне зимовки оставляет след в человеческой памяти.

Мы устраивали лекции, но меньше чем в предыдущую зиму, когда они порой становились довольно обременительными, и расширили круг тем. В книгах часто пишут о том, как мучительна долгая полярная ночь, как угнетающе действует она на человека. Но благодаря тому что у нас были граммофон, пианола, разнообразная пища и что мы учитывали потребности души и тела, мы почти не страдали в темные месяцы первого года. Жизнь во тьме имеет свою прелесть новизны, и, по-моему, многие искренне ей радовались. Иное дело – вторая зима, когда одних близких друзей не стало, а другие находятся в большой опасности, возможно, даже на грани гибели, когда все покрыто мраком неизвестности и каждый уходился в санных походах до полного изнеможения, а пурги завывают и днем, и ночью. В тот год не было среди нас человека, который не встретил бы с благодарностью возвращение солнца, тем более что его приход в исхлестанный метелями край сразу облегчил многие наши трудности. Те, кто редко занимался физической работой на воздухе, труднее переносили темноту. Правда, в последний год всякие занятия под открытым небом были сильно затруднены. Вообще, разнообразие – очень важный фактор для полярного исследователя. Во всяком случае, участники санных походов переносили жизнь в Антарктике легче, чем те, кто в силу своих обязанностей был привязан к дому и его ближайшим окрестностям.[147]

При прочих равных обстоятельствах в этой экспедиции наилучшим образом проявили себя люди с большим запасом нервной энергии. Обладая живым воображением, они все принимали ближе к сердцу, чем их более флегматичные товарищи, но они делали дело. А когда случалось худшее из худшего, их сила духа брала верх над слабостью тела. Если вам нужен хороший товарищ для полярного путешествия, ищите не силача, а человека с хорошей физической подготовкой и железной, а еще лучше – стальной волей. Если же вы ни в ком не найдете сочетания обоих качеств, жертвуйте силой и выбирайте волю.

ЛЕКЦИЯ РАЙТА

В этот сезон Райт прочитал лекцию о поверхности на Барьере, которая представляла особый интерес после нашего зимнего путешествия и трагедии, постигшей полюсную партию. Трением скольжения в прямом смысле этого слова следует считать трение, возникающее между санным полозом и снегом при обычной температуре. Скорее всего полозья вызывают ничтожно малое таяние миллионов кристалликов, по которым скользят, то есть они идут по воде. При таких температурах кристаллы крупнее и мягче, чем при очень низких. Случается, что при подобных условиях на снегу возникает гало почти у самых твоих ног и движется вместе с тобой. Иногда мы по нему ориентировались, стараясь держаться под определенным углом по отношению к нему, и таким образом не сбивались с курса. Я на собственном опыте убедился, что наилучшее скольжение бывает при температуре воздуха около – 8 °C. Райт же, тоже на основании личного опыта, считает, что поверхность на Барьере летом при температуре ниже – 15° довольно приличная, между – 15° и – 9° – хуже, самая же лучшая – между – 9° и – 4 °C. Выше – 4° скольжение ухудшается, а самое плохое – при температурах около точки замерзания (0 °C).

При высокой температуре трение скольжения заставляет таять слишком много снега. Тогда-то мы и наблюдаем, что на полозьях образуется лед, часто его ничтожно мало, но все же достаточно для того, чтобы заметно тормозить сани. Поэтому на леднике Бирдмора мы всячески оберегали полозья ото льда и на каждой остановке скребли их тупой стороной клинка. Лед образуется, возможно, в тех случаях, когда полозья погружаются в снег слишком глубоко, так что низкая температура снега вызывает замерзание влаги, которая образовалась в результате трения скольжения или под воздействием солнечной радиации на темный полоз.

При очень низких температурах снежные кристаллы уменьшаются в размерах и твердеют настолько, что царапают полоз. Возникающее при этом трение между ним и снегом называется трением качения. Как мы испытали на собственной шкуре в зимнем и других походах, при таком трении, когда кристаллы снега трутся друг о друга, сани идут словно по песку.

Если барометр поднимается, кристаллы льда уплощаются, если падает – вас преследуют миражи и пурги. При миражах потоки воздуха стекают с Барьера. Таково вкратце содержание лекции Райта.

После возвращения я, беседуя с Нансеном, спросил, какие полозья он рекомендует будущим исследователям. Идеальный полоз должен сочетать в себе прочность и легкий вес. При высоких температурах Нансен всегда отдавал предпочтение металлическим полозьям, в таких условиях они идут лучше, чем деревянные. Последние, однако, незаменимы в холодную погоду. При равном весе металл прочнее дерева. Нансен никогда сам не пробовал, но ему представлялось целесообразным делать полозья из алюминия или магния. В идеале должны быть деревянные полозья со съемными металлическими оковками, чтобы при необходимости идти то на дереве, то на металле.

Эдвард Аткинсон (Edward Atkinson), 1881–1929

Сэр Чарльз Сеймур Райт (Charles Seymour Wright) по прозвищу Силас, 1887–1975

Райт наблюдает за «прохождением», или астрономический транзитом, Юпитера

Экспедиция «Дисковери» применила нейзильбер, но он себя не оправдал. Нансен объясняет неудачу тем, что полозья подгонялись еще дома, затем древесина высохла, и оковка из нейзильбера не прилегала к ней вплотную. Подгонка должна производиться на месте. Нансен поступил так во время экспедиции на «Фраме» и получил отличные результаты.[148] Перед применением нейзильбер следует раскалить докрасна и дать ему остыть. Тогда он приобретает вязкость свинца, а следовательно, становится менее эластичным. Слой металла должен быть как можно тоньше.

Поскольку металлические полозья растапливают снег и таким образом движутся по воде, металл не пригоден для применения на слишком холодном снегу. Поэтому в сильные морозы Нансен снимал с полозьев металлическую оковку, и сани двигались на деревянном ходу. Он выбирал древесину с наибольшей теплопроводностью. В первом путешествии через Гренландию он испробовал березу, но остался недоволен – она оказалась слишком ломкой. При использовании для полозьев дуба, клена, ясеня и, конечно же, гикори[149] надо выбирать деревья, у которых возрастные кольца расположены как можно дальше друг от друга – то есть быстрорастущие деревья. Ясень с узкими кольцами отличается хрупкостью. Да и вообще ясени бывают разные: американский вовсе не годится для этой цели, из норвежских одни годятся, другие нет. У нас были сани с самыми различными ясеневыми полозьями. Полозья саней должны иметь небольшой прогиб к снегу. Скользящая поверхность лыж также слегка выгнута, но в обратном направлении, то есть центр изгиба удален от снега. Все зависит от того, как режут дерево: при высыхании оно всегда изгибается в направлении от сердцевины к поверхности ствола.

В последний год экспедиции у нас было шесть норвежских саней длиной почти 4 метра, доставленных «Терра-Новой», с загнутыми полозьями из гикори шириной 8 сантиметров спереди и только 5,5 сантиметров сзади. Такая конструкция была, вероятно, идеей Скотта, который полагал, что широкий спереди полоз будет прокладывать путь для загнутой и сужающейся его части, тем самым общая площадь трения уменьшится. Однажды в Южной бухте мы взяли такие сани, поставили рядом с обычными и нагрузили одинаково – по 245 килограмм. Поверхность была и мягкая, и потверже, и совсем шершавая. Все сошлись во мнении, что сани с загнутыми полозьями идут легче, и впоследствии мы очень успешно использовали их на Барьере.

Если бы удалось изобрести прибор, который таким образом испытывал сани, он сослужил бы весьма полезную службу. Никакая упряжка людей, везущая сани, не в состоянии точно определить их качество, а уж если тягловой силой служат собаки или лошади, то и говорить не о чем. Между тем видов саней бесчисленное множество. Как было бы хорошо, если бы руководитель экспедиции при закупке снаряжения мог испытать сани и впоследствии выбрать наилучшие для самых важных санных походов. Я думаю, для этого следовало бы укрепить между санями и возчиком динамометр.

Нансен высказал еще следующие замечания.

Смоленые лыжи – вещь хорошая, к ним меньше липнет снег.[150] Но он не советует смолить санные полозья. Имея опыт с палаткой из китайского шелка, помещавшейся в кармане, но очень холодной, он ратует за двойную разъемную палатку – чтобы из пространства между внешним и внутренним скатами вытряхивать лед. В качестве материала для палатки он предпочитает хлопчатобумажной, льняной или шелковой ткани шерстяную – она теплее. Я, однако, полагаю, что шерсть будет впитывать больше влаги от кухни, да и сбивать с нее лед гораздо труднее. Для четырех человек он рекомендует два двуспальных мешка с центральным колом палатки между ними и пол, складывающийся вместе с палаткой. Для троих – например, для путешествия типа нашего зимнего – трехместный спальник. Он не сбивал бы с внутренних стен палатки иней, образующийся от дыхания и приготовления пищи, – его тем больше, чем теплее внутри. По его мнению, в двух– и трехместных спальных мешках спать гораздо теплее, чем в одноместных, а их неудобства сильно преувеличены, ибо все так устают, что все равно засыпают мертвым сном. Я все же советую собирающимся в путь исследователям, прежде чем они решат для себя этот вопрос, обратиться к соответствующим записям Скотта[6].[151]

Еще одна весна

О, мечтать! Проснуться, устремиться

В эту даль без края, без границы,

Тишь дыханьем возмутить

Посметь!

О, туда, где в кряжи вековые

Входят лишь великие стихии, —

Ветры, грозы, реки,

Жизнь и смерть!

Р. Л. Стивенсон[36]

Организация поисковых партий. Пожары. Возвращение в залив морских животных. Наши собаки

Дали перед нами были снежные, реки – ледяные, случись Стивенсону побывать в Антарктике, он бы их такими и описал. Всевышний ниспослал нам свой свет, чтобы развеять кошмары мрака. Как сейчас помню радость, которую я испытал в один прекрасный августовский день, когда солнце заглянуло за край ледника Варна и на снег легла моя четкая тень. Каким приветливым сразу стал этот снежный склон! Солнце оставило первый след на ленте гелиографа; начали поговаривать о вылазках на мыс Ройдс и мыс Хат и о картографических экспедициях; поглощали ленч при дневном свете в окне, откопанном из снега.

Мы занимались организацией поисковой партии к Верхнему ледниковому складу, которая пойдет тем самым маршрутом, каким шла в прошлом году полюсная партия. Но теперь на Барьере не оставалось таких больших складов провианта, и предполагалось, что весной собаки предпримут две ездки в Угловой лагерь. Кроме того, намечались походы двух партий по четыре человека в каждой на ледник Бирдмора; одной предстояло остаться на полпути для геологических и других научных изысканий, другой – подняться к истокам.

В глубине души все мы были полны сомнений и самых худших опасений.

«Я долго беседовал с Лэшли, который попросил меня откровенно ответить, что я думаю о судьбе южной партии. Я сказал, что, наверное, они упали в трещину. Лэшли возразил, что, по его мнению, они погибли от цинги. Что же до трещин, то, по его словам, когда их вторая вспомогательная партия возвращалась, южнее горы Дарвин они встретили ледопады, низвергавшиеся с высоты 600 м в большую долину, по которой партия спустилась на запад и таким образом достигла Верхнего ледникового склада. Скотт, как помнит Лэшли, говорил Эвансу (лейтенанту), что намерен возвращаться этой дорогой.

Если так, то в районе Клаудмейкера они должны были выйти на ужасную местность («Там такие дыры, что – видит Бог, не вру – в них поместился бы собор Святого Павла»), из которой двое суток выбиралась партия Эванса. До самых Ворот, сказал Лэшли, встречались огромные трещины, шириною до 9 метров[152], которые мы, шедшие в первой возвращающейся партии, должны были пересекать на пути туда и обратно, но не заметили. Впоследствии большая часть снегасошла, и они обнажились. Лейтенант Эванс почти всю дорогу страдал от острой снежной слепоты. После того как он и его спутники миновали Ворота и вышли на Барьер, они неоднократно пересекали трещины, и то один, то другой проваливался в них там, где мы проходили благополучно.

Слова Лэшли заставили меня задуматься. Выходит, мы застали ледник в необычном состоянии, когда после сильных метелей и снегопадов он был покрыт снегом? В таком случае там, где мы попали на глубокий мягкий снег, сейчас нас может встретить обычный лед? И меня снова, как прежде, начал точить червь сомнения. Но каким-то непонятным образом все колебания отпадали, как только доходило до дела. Какое счастье, что действительность редко бывает такой ужасной, какой она рисуется в воображении; впрочем, вынужден признаться, что зимнее путешествие превзошло мои самые дурные ожидания. Но вот в прошлом году в это время мне было страшно даже подумать о леднике Бирдмора, а на самом деле он оказался не таким уж и грозным.[153]

Лэшли полагает, что практически пять человек не могут провалиться в трещину[154]. Там, где могли пройти они трое (а по его словам, хуже рельефа, чем встретили они, просто не бывает), тем более пройдут пятеро. Я, однако, с этим не согласен. Я считаю, что лишний вес одного человека может сыграть роковую роль при переправе через большую трещину. Если же несколько человек провалятся на большом снежном мосту, то вряд ли он выдержит находящиеся на нем сани»[17].

Мы предприняли несколько вылазок через ледник Варна на мыс Ройдс, а оттуда – волоком через скалы – до старой хижины Шеклтона. Здесь у ног лежала чистая вода, лед удержался лишь в небольших нишах, дом и самый мыс почти не были занесены снегом – вероятно, ветер сдувал его прямо в море. Иное дело мыс Хат – он тонул в огромных сугробах. Пристройка для лошадиных стойл была забита снегом снизу доверху. Припай исчез под длинным снежным заносом, тянувшимся от двери до самого моря. Но в самой хижине, когда мы наконец до нее докопались, снега не было. Мы взяли провизию для поисковой партии и единственный уцелевший одометр.

Этот прибор, с помощью часового механизма измеряющий пройденное расстояние в километрах и метрах, приводится в действие колесом, укрепленным позади саней. Он незаменим, особенно при переходах вне видимости земли на Барьере или плато, и мы горько сожалели о том, что лишились остальных счетчиков. Им досталось на леднике, и там мы потеряли механизм одного из наших трех приборов. При передвижении на собаках они не годятся, противопоказаны этим приборам и пони, особенно такие норовистые, как Кристофер. Одним словом, для походов этого года остался один-единственный одометр, да и тот в инвалидном состоянии. Мы его подправили, как могли, но фактически его показания с самого начала были ненадежны, а потом он окончательно вышел из строя. Лэшли потратил много времени и сил на то, чтобы смастерить счетчик шагов из велосипедного колеса от нашей экспериментальной тележки; его обороты регистрировались счетчиком, в точности повторявшим регистрирующий механизм одного из наших анемометров. Но велосипедное колесо, естественно, было намного выше настоящего одометра, и трудность состояла в том, как его прикрепить к саням так, чтобы оно не вихляло, но в то же время делало необходимое число оборотов.

Тренировка мулов не прекращалась ни на один день. После того как появился дневной свет и погода улучшилась, их с нагруженными санями выводили на остатки морского льда в Южной бухте. Они шли, покорные, как ягнята, привычным шагом рабочих животных. Вот только с маленьким Гулабом приходилось повозиться. Он безропотно тянул сани, но отличался необычайной пугливостью. Бывало, приведешь и поставишь его, наконец, чтобы взнуздать, но неосторожно хлопнешь рукавицей, заденешь сбруей или прижмешь к саням – и он, перепуганный, уже мчится прочь, а ты начинай все сначала. Но взнузданный, он вел себя очень хорошо. Мы запрягали мулов в нагрудную сбрую, присланную правительством Индии, чрезвычайно удобную, хотя, кажется по мнению Отса, европейские хомуты лучше. Впрочем, хомутов у нас все равно не было. Мулы производили впечатление сильных здоровых животных. Мы опасались одного: как бы их маленькие копыта не увязали в мягком снегу еще глубже, чем у пони.

Рассказ о нашей экспедиции будет неполным, если я умолчу о нескольких случаях начинавшихся пожаров. Первый возник на борту корабля, в лазарете, на пути в Кейптаун – он был вызван опрокинувшейся лампой, но тут же погашен. Затем, во вторую зиму нашего пребывания в Антарктике, занялся сарай с моторными санями, стенами которому служили ящики с керосином, а крышей – просмоленный брезент. Это грозило уже более серьезными последствиями, но пламя также удалось сравнительно легко сбить. Третье и четвертое происшествия случились во время последней зимовки, оба внутри дома.

Райт строил для каких-то своих работ сарай из ящиков и брезента и хотел по ходу дела обогревать его лампой. Он принес в хижину лампу (именно лампу, а не примус) и стал ее налаживать. Провозился с ней все утро, а после ленча ему взялся помогать Нельсон. Лампа была снабжена манометром, причем давление зависело от насоса. Нельсон, стоя на коленях у края стола, помещавшегося у переборки между помещениями для офицеров и матросов, накачивал лампу. Голова его находилась вровень с ней, указатель не показывал высокого давления. Райт стоял рядом. Вдруг лампа рванула, и в месте подсоединения ее донной части к баку с керосином образовалась дыра величиной в три дюйма. Огонь вспыхнул сразу в двадцати местах, загорелись постели, одежда, бумаги, лужицы горящего керосина разлились по всему полу и столу. На наше счастье, метель и минус двадцать загнали в дом всех его обитателей. Действуя слаженно и быстро, мы вскоре ликвидировали все очаги пожара.

Пятого сентября ветер дул такой, что, казалось, он вот-вот сорвет с тебя ветрозащитную одежду. Мы носили в дом пеммикан, когда кто-то произнес: «Вроде пахнет паленым». При беглом осмотре никто ничего не заметил, и Гран предположил, что, наверное, пахнет оберточной бумагой, которую он сжигал. Но через три-четыре минуты, взглянув вверх, мы увидели, что верхушка печной трубы в месте выхода ее на крышу раскалена докрасна, так же как и соединяющаяся здесь же с дымоходом вентиляционная решетка. С крыши засыпали в трубу соли, огонь как будто утихомирился, но вскоре решетка упала на стол, обнажив кусок горящей сажи. Она, к счастью, не обвалилась, и ее удалось сбить в ведра. Через четверть часа снова загорелась вся труба, языки пламени вырывались из нее наружу, в метель. Мы справились с огнем, набив в трубу снега, остатки же ловили внизу, в подставленные ведра и ванночки. Но потом все же сделали то, с чего следовало начать, и даже еще до наступления зимы: сняли трубы и прочистили.

Последний пожар был совсем пустяковым. Мы с Дебенемом находились на мысе Хат. Я заметил, что кругом полно дыма, но не встревожился – это обычное явление при топке ворванью, однако чуть позже мы обнаружили огонь между потолком и крышей старой хижины. Потолок, слабый, не выдержал бы веса человека, поэтому, по предложению Дебенема, мы согнули лежавшую неподалеку трубу и закачали на крышу немного воды. Успех был полный. Вообще-то в подобных случаях мы чаще всего пользовались огнетушителями Минимакса, которые не оставляли желать лучшего. Единственный их недостаток в том, что после обработки ими любой материал покрывается пятнами от кислоты.

Приятно отвлечься от этих мрачных сюжетов и обратиться к жизни на открытом воздухе, которую мы теперь, весной, вели. Нас начали посещать императорские пингвины, компаниями до сорока особей. Вероятно, это были птицы, оскорбленные на мысе Крозир в своих материнских или отцовских чувствах и искавшие забвения в бродячем образе жизни. Боюсь, им доставалось от наших собак, бегавших на воле. Однажды, например, Дебенем спустился на морской лед с упряжкой тех собак, которых мы считали непригодными к серьезным санным походам. Он вышколил их и образовал упряжку, которая делала честь скорее ему, чем им. В тот день, о котором идет речь, Дебенем с трудом удерживал псов, не давая им ринуться на пингвинов. Собаки неистовствовали, пингвины же не проявляли ни малейших признаков беспокойства. И тут собака по кличке Литл Джинджер, не будучи в состоянии освободиться сама, бескорыстно перегрызла постромки двух своих товарок, и Дебенему, который еле справлялся с санями, не оставалось ничего иного, как беспомощно наблюдать разыгравшуюся перед его глазами резню.

Двадцать четвертого октября появился первый поморник – предвестник того, что вскоре на всех бесснежных ровных участках каменистого пляжа или скал эти птицы займутся брачными делами. Мы знали, что вслед за ним прилетят антарктические и, может быть, редкие снежные буревестники; и в залив Мак-Мёрдо пробьются первые киты. Тюлени Уэдделла, обычные обитатели прибрежных антарктических вод, в начале октября выходят из моря и лежат на льду. Это почти исключительно самки, собирающиеся произвести на свет потомство.

У тюленя Уэдделла черная на спине шкура, с серебряными пятнами в других местах. Он достигает 3 метров в длину, питается рыбой, телосложение имеет могучее и плотное. Его защищает слой подкожного жира толщиной иногда до 10 сантиметров. Находясь на льду, он представляет собой одну из самых ленивых божьих тварей, чуть ли не все время спит, переваривая огромные порции пищи, и самым забавным образом хрюкает, ворчит, дудит, пищит, свистит… Но стоит ему оказаться в воде, где он ловит рыбу, целиком ее заглатывая, как он в мгновение ока преображается и становится необычайно подвижным и гибким животным. Если остановиться рядом с продушиной во льду, через которую он дышит, то вскоре из нее появится его голова, и он уставится на вас с удивлением, но без страха, вбирая свежий воздух расширяющимися и сужающимися ноздрями. Тюлени, очевидно, преодолевают подо льдом расстояния во много километров и находят путь от одной продушины к другой по шуму, производимому их сородичами. Некоторые продушины служат одновременно входами и выходами, и по меньшей мере один из виденных мною мертвых тюленей, похоже, скончался из-за того, что входное отверстие замерзло. Иногда можно слышать, как тюлени пропиливают такие лунки зубами (Понтингу даже удалось сделать несколько снимков, запечатлевших этот процесс), от чего, естественно, с возрастом зубы сильно изнашиваются. Уилсон утверждает, что тюлени подвержены почечным заболеваниям; на их шкуре часто встречаются раздражения – возможно, вызываемые высыханием на ней морской соли, – а однажды мне попался тюлень, покрытый сыпью. У некоторых особей, выходивших впервые из моря на лед, мы находили увеличенную селезенку, что представляет большой интерес для науки: селезенка – орган мало изученный. А сколько догадок вызвало у нас то обстоятельство, что некоторые лунки во льду были как бы прикрыты своего рода навесной крышкой. Как-то раз я стоял на припае близ мыса Эванс, на берегу Северной бухты, закованной в лед толщиною в дюйм или даже больше. Вдруг из-под него рядом со мной тюлень высунул нос, чтобы набрать воздуха, а когда надышался всласть, поднятый его головой кусок льда упал обратно. Чем не дверь в зачаточном виде!

В моих воспоминаниях об этом октябре жизнь на мысе Хат неразрывно связана с тюленями Уэдделла. 12 октября Аткинсон, Дебенем, Дмитрий и я отправились с двумя собачьими упряжками на мыс Хат. Отсюда нам надлежало доставить провиант для двух складов на Барьер, Дебенем же, который из-за больной ноги не мог участвовать в дальнейших санных походах, намеревался заняться геологическими исследованиями и картографической съемкой. Те из нас, на кого легло основное бремя двух предыдущих санных сезонов, были сыты походами по горло. Я, признаюсь, с отвращением думал о предстоящих экспедициях, да и остальные, уверен, тоже. Но дело есть дело, его, по возможности, надо делать, и без толку сетовать на то, что оно надоело. И люди не просто добровольно выполняли любые такие задания в течение всего третьего года, с самого его начала и до конца, но вкладывали в них всю душу. Перспектива еще одного трехмесячного путешествия и без того казалась достаточно мрачной, а тут еще за три недели до него надо покидать нашу уютную зимовку. Вышли мы на мыс Хат при сильной поземке: юг скрывался во мгле, ветер бил в лицо, кусал руки. На мысе ничего не было видно из-за густого снегопада. Стойла были забиты снегом, в доме царили холод и запустение, растопить печь было нечем – не нашлось ворвани. Ах, подняться бы на борт корабля, после того, как истек срок наших договорных обязательств, и отправиться домой, мы бы уже полгода как были в Лондоне!

Весна. Возвращение животных на мыс Эванс

Но тут снегопад прекратился, ветер стих, и открылись вершины гор во всей своей величественной красоте. Великолепный летний день, мы идем на мыс Прам, теплые лучи солнца освещают скалы. Тюленей уже и сейчас много, еще чуть-чуть – и это место превратится в оживленную «детскую». Дело в том, что в этом году на Барьере происходило больше обычного подвижек, в результате морской лед вздыбился валами сжатия высотой до 6 метров. Ложбины между ними, пока пустые, вскоре наполнятся морской водой, она будет то замерзать, то оттаивать и превращаться в превосходные ванночки. Здесь, укрытые торосами от ветра, резвящиеся тюлешки смогут вволю гоняться за своими хвостами. А возлежащие рядом матери будут время от времени пробуждаться от дремы, чтобы почесаться длинными когтями. Пока их еще нет, но они поблизости. Лэппи, одна из наших собак, всегда удивлявшая нас повадками спаниэля, учуяла присутствие тюленя подо льдом и попыталась добраться до него!

Недели три спустя я еще несколько раз посетил это приятное место. Теперь оно кишело тюленями, взрослыми и малышами, тюленями с мягкой шерсткой и тюленями с грубой шкурой. С каждым днем количество детенышей увеличивалось, издаваемые ими звуки наподобие блеянья, придавали этому месту сходство с большой овчарней. Всякий раз при моем приближении матери раскрывали пасть и поднимали рев, но никаких агрессивных действий не предпринимали, хотя я осмелел настолько, что однажды даже шлепнул детеныша.[155] Слыша рев матери, малыш в подражание ей тоже разевал пасть и производил какой-то звук, отдаленно напоминавший ее голос. Не то чтобы он нас боялся, но такое поведение казалось ему, видимо, уместным, да, наверное, так оно и было. Туловище одной старой самки, покрытое сплошными кольцами, смахивало на человечка с рекламы шин фирмы «Мишлен», с той разницей, что на тюленихе кольца располагались с интервалом в 2,5 сантиметра и были двухцветные – из темных и светлых волос. Вероятно, это было связано с летней линькой. Две самки, вылезшие из одной и той же лунки, сражались, и та, что находилась сзади, отчаянно кусала свою противницу, пытавшуюся протиснуться в продушину. Первая была яловая, а задира определенно ждала детеныша, возможно, этим и объяснялась ее агрессивность. Обе они были покрыты кровоточащими ранами.

Тюлень привлекательнее всего в младенчестве. Шерстка у него в течение двух недель после рождения серая, пушистая, ласты и хвост довольно длинные, глаза большие, темные, весь он напоминает чистенького котенка. Однажды я долго наблюдал за маленьким тюлененком, который без устали гонялся за своим хвостом, описывая круги, затем положил ласту в виде подушки под голову и почесался со счастливым донельзя видом. А погода между тем была холодная, с пронизывающим ветром.

Мало что известно о брачной жизни тюленей, но мне она представляется нелегкой. Кажется, 26 октября Аткинсон нашел примерно двухнедельный зародыш тюленя – то есть находившийся на очень интересной стадии развития, – и мы его заспиртовали вместе с другими находками, но все они пролежали до этого так долго, что утратили какую бы то ни было ценность для науки. По-моему, размеры новорожденных детенышей тюленя сильно колеблются. И конечно, разные матери по-разному относятся к своим детям. Одни при нашем приближении начинают сильно волноваться, другие вообще безразличны к непрошеным гостям, третьи обращаются в бегство, бросая малыша одного или на попечение другой мамаши. Иногда самки настолько неосмотрительны, что могут улечься на своего малыша или перекатиться через него.

Как-то раз я погнал взрослого самца на тюлениху с детенышем. Завидев самца, мать опрометью кинулась на него, страшно встревоженная, с открытой пастью, из которой вырывался рев. Самец защищался как только мог, но решительно не желал переходить в наступление. Детеныш же в силу своих способностей подражал матери.

Аткинсон и Дмитрий повезли запасы корма для мулов и собачьи галеты в пункт, находящийся в 19 километрах к югу от Углового лагеря. Они вышли 14 октября с двумя собачьими упряжками; на Барьере их встретила отвратительная поверхность – сани порой проваливались по самые перекладины и даже выше; минимальная температура в первые две ночи падала до – 39° и – 32 °C; в Угловом лагере сильная пурга – пришлось пережидать полтора дня, прежде чем в ветер и снег они смогли выйти и заложить склад. Из Углового лагеря собаки прибыли на мыс Хат 19 октября, преодолев расстояние в 48 километров. В 5 километрах от Углового лагеря три собаки Аткинсона упали в трещину, причем одна повисла на постромках. Но остальная упряжка продолжала тащить сани и вытянула провалившихся псов. Аткинсон при этом лишился шеста, которым погонял собак – он воткнул его в снег, чтобы обозначить опасное место. Но все-таки они легко отделались: двое человек с двумя собачьими упряжками совершенно беспомощны перед лицом несчастья.

Двадцать пятого октября мы с Дмитрием отправились в Угловой лагерь с провиантом для следующей закладки. Нашим двум упряжкам, везшим по 300 килограмм каждая, повезло больше, чем собакам Аткинсона: скольжение за эти несколько дней улучшилось, попадались даже совсем твердые и ровные места. «Хорошо в такую погоду снова быть под открытым небом, день оказался очень приятным», – записал я вечером. Минимальная температура ночью опустилась всего лишь до – 31 °C, во второй половине следующего дня мы уже прибыли в Угловой лагерь. Идти старались по старому следу, там, где он терялся, останавливались и искали его. «На месте мы закопали склад, дали собакам три с половиной часа отдыха и скормили им по две галеты. Забавный у них был вид: сидят и ждут еще пищи – знают, что не получили сполна причитающуюся порцию»[17].

Все вокруг нас говорило о том, что за последний год Барьер сильно подвинулся. Недаром ледяное поле у мыса Прам было испещрено торосами, перед Угловым лагерем появились по крайней мере три новые хорошо выраженные ложбины, да и сам лагерь существенно переместился, судя по нашим схемам и зарисовкам. По-моему, за год Барьер передвигается не менее чем на 800 метров.[156]

Мы уже давно поняли, что Угловой лагерь – ловушка для всех метелей, налетающих прямо с мыса Крозир, а небо как раз начало заволакивать, барометр упал, температура стала стремительно подниматься. «Решили любым путем уносить ноги, пока не поздно, и вышли в конце концовобратно к Галетному складу – на востоке все выглядело угрожающе. Здесь температура ниже – 26 °C) и проясняется. Остров Росса еще в основном закрыт тучами, но над Террором небо расчищается. Мы прошли очень хорошо, собаки тянули великолепно, словно им это ничего не стоило: 46 километров за день, да притом полпути с нагруженными санями! У Лэппи кровоточат лапы из-за того что снег набивается между когтями, где шерсть подлиннее. Буллит, жирный пес, отлынивавший от работы, отметил прибытие в лагерь тем, что бросился на Бельчика, прекрасно везшего груз весь день! Много миражей, холм Обсервейшн и скала Касл висят в воздухе вверх ногами»[17]. Назавтра мы уже были на мысе Хат. У Лэппи по-прежнему болят лапы, и Дмитрий забинтовал их своей штормовкой, а собаку привязал к саням. И все шло хорошо, пока мы не ступили на морской лед, где Лэппи от нас сбежал и первым налегке явился домой.

Править собачьей упряжкой дьявольски трудно! До того, как я начал этим заниматься, мой лексикон не посрамил бы даже воскресную школу, но теперь… Если бы не воскресная школа, я бы мог многое порассказать… В упряжке, как и среди людей, кого только нет! У нас были аристократы вроде Османа, и большевики вроде Красавицы, и мечтатели вроде Хол-Хола. Современный работодатель окаменел бы от изумления, доведись ему стать свидетелем того, как толпа жаждущих работать беснуется от радости при виде своего погонщика, приближающегося с упряжью в руках. А наиболее ревностные профсоюзные деятели вскипели бы от ярости, наблюдая одиннадцать или тринадцать кобелей, которые тащат через льды тяжело груженные сани с сидящим на них сложа руки хозяином в придачу и при этом выражают безмерный восторг. По правде говоря, со временем мы стали замечать, что собакам это довольно сильно надоедает, и через несколько дней убедились, что они умеют бастовать не хуже других. У них, конечно, всегда есть свой вожак, в нашей экспедиции это был Осман. Они охотно и с большим успехом объединялись против любого из своих товарищей, кто-либо тянул в упряжке слишком вяло, либо, напротив, проявлял чрезмерное рвение. Дика, например, дружно невзлюбили за то, что, когда его упряжку останавливали, он неизменно начинал выть и рвался вперед. Это не давало остальным псам отдохнуть и вызывало у них справедливое негодование. Но бывало, что вся упряжка дружно ополчается на какую-нибудь одну собаку по каким-то непонятным нам собачьим причинам. И тогда мы глаз с них не спускаем, чтобы не дать им осуществить возмездие, всегда одно и то же и всегда приводившее – если не успеешь вмешаться, – с их точки зрения, к торжеству справедливости, а с нашей – к убийству.

Я уже говорил о том, что на Барьере встречались такие участки, где снег лежал пластами, разделенными воздушной подушкой в один и более сантиметр толщиной.[157] Когда на них ступаешь, они оседают, вызывая неприятные ощущения у неопытного путешественника – ему кажется, что под ним трещина. Собакам же мерещились внизу кроличьи норы, и они то и дело пытались поохотиться. Была в нашей своре маленькая собачка по кличке Макака, кончившая печально: при разгрузке «Терра-Новы» упряжки кинулись в погоню за пингвинами, ее затянуло под сани, те поранили ей спину, и впоследствии она умерла. «Макакаходит в паре с ленивым жадным толстяком по кличке Нугис, и во время каждой ходки Макака раз-другой замечает, что Нугис не тянет. Тогда она перескакивает через постромку, в мгновение ока кусает Нугиса и возвращается на свое место, прежде чем жирный пес успевает сообразить, что произошло»[15].

Была у нас и собака с русской кличкой Старик. «Старик – существо очень смешное. Это самая милая, спокойная и умная собака изо всех, с кем я когда-либо имел дело. Он смотрит тебе в лицо так, словно понимает всю порочность и суетность мира и смертельно от них устал»[15]. В походе по устройству складов он был вожаком в упряжке Уилсона, но решил больше не ходить. И с того времени, когда ему казалось, что никто на него не смотрит, он передвигался самым естественным образом, но, заметив, что за ним наблюдают, тут же начинал вести себя так, словно у него отморожена лапа, и с трудом ковылял по снегу с таким жалобным видом, что только чудовищам вроде нас могла прийти в голову мысль заставить его везти сани. Мы пытались его запрячь, но он отказывался работать и в конце концов одержал верх над нами.

И еще одна история: Дмитрий рассказывал нам, как в Сиднее к нему явился «смешной старик» и стал ругать за то, что он плохо обращается с собаками (а они больше чем наполовину волки и кого хочешь растерзают безо всякой причины). Он мне: «Ты их не бить», а я: «Еще чего!» Он идти за мистер Мирз, чтобы тот засадить меня в каталажку. Потом он идти к Антону, дать Антону сигарету со спичками и спрашивать: «Сколько лет этой лошади?», это Хакеншмидту. Антон ему – молодая, он не верить – смотреть Хакеншмидт зубы – и старуха тоже – ну, Хакеншмидт шарах от него, а потом – к нему, и два раза старика укусить, старик падать на ящик, а старуха его поднимать. У него седая борода, вот такая. Больше я его не видеть».

Поисковая партия

Сон после игр, за штормом в море порт

И отдых после дел, и после жизни смерть всегда желанны…

Спенсер

Поход поисковой партии. Мы нашли их. В обратный путь. Партия Кемпбелла вернулась!

28 октября. Мыс Хат. Погода прекрасная. За утро закончили строить стойла для мулов, днем принесли немного ворвани. На мысе Блафф, как обычно, шапка из облаков, но в остальном небо чистое. Между островом Уайт и мысом Блафф кучевые облака, первые, что я вижу в этом году на Барьере. Бросается в глаза, что со скал и с пляжа сошло очень много снега.

29 октября. Мыс Хат. Партия, возглавляемая Райтом, в составе Грана, Нельсона, Крина, Хупера, Уильямсона, Кэохэйна и Лэшли, в 10.30 вышла с мулами с мыса Эванс и появилась у нас в 5 часов вечера, сделав хорошую ходку при отличной погоде. Дебенем и Арчер остаются в хижине, боюсь, в ближайшие три месяца им будет скучновато. Арчер поднялся рано и испек несколько лепешек, которые они привезли с собой. Остановку на ленч они сделали в семи милях от мыса Эванс.

Это начало похода Поисковой партии. Все, что можно было сделать заранее, – сделано, и благодаря заложенным складам провианта мулы налегке дойдут до точки, находящейся в 19 километрах к югу от Углового лагеря. Последние несколько дней барометр падал, сейчас он стоит низко, и мыс Блафф в облаках. Тем не менее не похоже, чтобы начиналась метель. Вчера на мысе Эванс появились два первых пингвина Адели, а 24-го там видели поморника. Значит, лето действительно наступило.

30 октября. Мыс Хат. Сейчас 8 часов вечера, мулы только что выступили, вид у них очень здоровый, идут дружно, на старте ничто не внушало опасений. Погонщики улеглись спать днем, так что сегодня вечером начинаются ночные переходы по примеру прошлого года. К вечеру Барьер исчез из поля зрения, и мы даже засомневались, стоит ли партии выходить. Но сейчас разъяснилось, по-видимому, это был просто туман, который разогнал ветер. Или же он поднялся, после того как солнце начало терять свою силу. Думаю, мулы пройдут хорошо.

2 ноября, 5 часов утра. Галетный склад. Аткинсон, Дмитрий и я с двумя собачьими упряжками вчера вечером в 8.30 вышли с мыса Хат. Идти ночью было холодно – после ленча – 29°, сейчас – 27 °C. Собаки передвигаются с трудом, – после того как мы последний раз проходили этим путем, все кругом покрылось мягким снегом. Тому виной несомненно туманы последних дней. Судя по одометру, сделали около 25 километров.

Партия с мулами вышла на два дня раньше нас, по плану они должны делать до склада Одной тонны до 19 километров в день. Следы их хорошо видны, но после того как они прошли, ветер с востока нанес снега. Легко находим наши гурии. Приходится бежать почти без передышки, так что все взмокли.

3 ноября. Раннее утро. Прошли 23 километра. Мы достигли Углового лагеря, но тяжелой ценой. Вышли с Галетного склада вчера в 6.30 вечера, а сейчас 4.30 утра. Последние 9 километров заняли у нас четыре часа – очень плохой результат для собак. Мы почти всю дорогу бежали. Поверхность отвратительная, с настом и в то же время мягкая. Мела поземка, шел снег, небо все обложено. Мы с трудом находили заметенные следы мулов, еще хорошо, что сумели столько пройти. Температура упорно держится – 18 °C.

Райт вчера вечером оставил нам записку. По дороге им попались только две небольшие трещины, но Хан-Сахиб угодил в приливно-отливную трещину на краю Барьера, и его вытаскивали веревками. В начале ходки мулы идут быстро, но к концу то и дело останавливаются, сообщает Райт. Идут они в одном темпе, только Хан-Сахиб отстает. Сейчас поднялся ветер с несильной метелью, но ничего страшного, а за Блаффом, кажется, ясно. Мы все очень устали.

4 ноября. Раннее утро. Увы, день принес одни огорчения, но будем надеяться на лучшее. Встали вчера в 2 часа ночи, когда стало проясняться. С того самого момента, как мы поставили лагерь, немного мело. Вышли в пять при несильном ветре и слабой поземке. Погода благоприятная, и за исключением первых 5 километров поверхность была сначала хорошей, а затем и очень хорошей. И все же собаки не могли свезти свой груз. А ведь по плану здесь, на складе Дмитрия, каждая упряжка должна взять дополнительно еще по 75 килограмм поклажи. Одна из наших собак, Кусай, выдохлась было окончательно, но мы догадались привязать ее сзади к передним саням, а упряжка следующих все норовила на нее броситься, и тогда она поняла, что лучше уж ей идти наравне со всеми. Трезор тоже выбился из сил, и мы остановились на ленч. Скольжение было очень хорошее, но все равно часто приходилось в помощь собакам подталкивать сани. Когда мы стартовали после привала, партия с мулами уже вышла и, наверное, нас не заметила. До склада мы дотянули, но нечего и надеяться далеко пройти по плохой поверхности, если мы и по хорошей-то не можем управиться. В оставленной записке Райт сообщает, что их одометр вышел из строя, из чего следует, что три наши партии остались с одним шагомером, да и то не особенно надежным.

В результате было решено, что с широты 80°30' или самое большее с 81° собаки повернут обратно, а вместо четырех мулов, как предполагалось первоначально, дальше пойдут пять. Поэтому сейчас собаки могут оставить здесь значительную часть своего груза, взяв взамен груз мулов. А на этом участке мулам предназначалась очень тяжелая кладь. Может, новый план и лучше, но с широты 80°30' он возлагает все надежды на мулов. Хорошо, если они справятся, а если нет, у нас не будет никакого резерва.

Полночь, 4–5 ноября. Весь день напролет дул ветер, шел снег. Четвертого мы поднялись снова в полдень и переделали склад; заложили в него то, что по новому плану решили оставить. Очень досадно, но ничего не поделаешь. Затем поднялась летняя метель, и мы сразу же после выхода, идя по следам мулов, обморозились. Гурии попадались часто, с облегченным грузом и благодаря очень хорошему скольжению мы продвигались гораздо лучшепрежнего. На ленч остановились через 13 километров в том месте, где партия с мулами как раз закончила есть похлебку и готовилась отправиться дальше. Решили, что вечером партия с мулами никуда не пойдет, а завтра мы выйдем вместе.

В целом у этой партии все в порядке, и немаловажно, что их одометр снова заработал, пусть и не очень надежно. Идут они хорошо, достаточно быстрым темпом, если не считать Хан-Сахиба. Вот только Гулабу страшно трут и хомут, и нагрудная упряжь – уже испробовали и то, и другое. На одной стороне грудь у него стерта до самого мяса, на другой – тоже ссадина, хотя и поменьше. Лал-Хан тянет хорошо, но ест очень мало. Пайари тянет хорошо, но с трудом вытаскивает копыта из мягкого снега. Абдуллу Райт считает пока лучшим из мулов. Но в общем у них все идет по плану.

Спальный мешок Райта прохудился, во многих местах на нем светятся прорехи. Но он не обращает на это внимания, уверяет, что не мерзнет, что так даже лучше – воздуха больше. Под брезентовые попоны мулов на грубой подкладке забивается снег, его комья примерзают к шерсти животных. Мулы обожают жевать, объедают что ни попало, будь то веревка или попона, хотя они вовсе не голодны. Они наловчились освобождаться на привалах от привязи и разгуливать по лагерю. Недаром Нельсон говорит, что Хан-Сахиб не катается по снегу лишь тогда, когда стоит запряженный на старте перед выходом в путь.

6 ноября. Раннее утро. Вчера как следует отоспались, чему лично я был несказанно рад после тяжелой работы с собаками в последние дни. Зато сегодня мы шли за мулами, и это произвело в собаках чудесную перемену. Вчера мы с трудом заставляли их тащить сани даже по довольно хорошей поверхности, сегодня же могли позволить себе почти все время сидеть на санях, слезая с них лишь для коротких пробежек. А ведь мы сняли 156 килограмм клади с мулов и нагрузили на собак!

Ночь была замечательной для похода, сейчас светит яркое солнце, и шкура животных, там, где на нее попадает солнце, совсем теплая. Только что собаки подрались из-за корма, Вайда набросилась на Дика, и сейчас они все, взбудоражены, рычат и лают без конца.

Лагерь намного заметнее, чем в прошлом году, так как мулы темные, а пони были белые или серые, попоны также коричневые вместо прежних светло-зеленых. В результате лагерь хорошо виден с большого расстояния. Мы регулярно оставляем за собой гурии, так что держаться правильного курса будет нетрудно, во всяком случае, в хорошую погоду. Сейчас мы находимся в краю высоких заструг. Эребус уже кажется совсем маленьким, но мы еще различаем необычайно высокие столбы дыма, весь день вырывающиеся из его кратера.

7 ноября. Раннее утро. Нелегкий день. Когда встали, температура была – 23 °C, ветер стихал, но в течение дня он усилился до 5 баллов, и поднялась поземка. Вышли при плохом освещении, поверхность, обычная для этих мест – твердая, с большими застругами, – покрыта тонким слоем выпадавших кристаллов. Из-за этого скольжение, конечно, ухудшилось. Пришлось почти все 19 километров бежать вместе с собаками, и я устал. За ленчем Аткинсону показалось, что он видит палатку вдали справа – даже одна мысль об этом нас потрясла, – но тревога оказалась ложной. Внимательно высматриваем снаряжение, оставленное где-то в этом районе последней возвращающейся партией, но его и след простыл.[158]

«…Нельсон говорит, что Хан-Сахиб не катается по снегу лишь тогда, когда стоит запряженный…»

Трезор

Сейчас – 25,5 °C, но на чистом небе ярко светит солнце, в воздухе приятное тепло. Похоже, это обычное явление, что к наступлению ночи, когда солнце опускается низко, небо заволакивают облака, а когда оно поднимается, они, словно по волшебству, исчезают.

8 ноября. Раннее утро. На последних 19 километрах было довольно холодно для этого времени года, во время ленча – 30,5°, а сейчас – 28 °C. Но ветра нет, солнце светит ярко, и мороз не ощущается. В результате кое-кто у нас обморозился, у Нельсона и Хупера, например, распухли лица. Поверхность по-прежнему припудрена снежком и покрыта кристаллами, но, хотя мы уже отошли от склада Блафф на 6,5 километров, все такая же твердая, как там. Нам повезло: насколько я помню, прошлым летом в этих местах мы шли уже по мягкой поверхности. Значит, в этом году здесь дули более жестокие ветры, чем в прошлом; если вспомнить, какую зиму мы перенесли, предположение вполне правдоподобно.

Склад Блафф заложили после ленча, добавили в него два ящика галет для собак на обратную дорогу, поставили новый флаг и построили гурий. Примечательно, что сугробы с подветренной стороны гурия, то есть к северо-северо-востоку от него, – совершенно рыхлые, а окружают их твердые, даже исключительно твердые сугробы. Почему в этом месте снег остался мягким, а тут же рядом – затвердел, объяснить невозможно[159]. С мулами все обстоит хорошо. Лала напоили перед едой, и он поел с аппетитом – радостная новость. Некоторые мулы, кажется, страдают снежной слепотой – всем им сейчас надели солнцезащитные очки. Я слышал, что в 4 часа утра Гран выставил термометр и он показал – 34 °C. Лицо Нельсона – зрелище замечательное: вместо носа распухшая груша, щеки отморожены, там, где оправа очков касалась кожи, – следы обморожений. Бедняжка Мэри![160]

9 ноября. Раннее утро. Прошли еще 19 километров, счастье наше, что поверхность по-прежнему хорошая, если не в точности, то почти такая же хорошая, как вчера. Впервые я встречаю твердую поверхность тут, не более чем в 24 километрах от склада Одной тонны, похоже, здесь дули значительно более сильные ветры. Заструги, имевшие юго-западное направление, сейчас уклоняются к западу. Я полагаю, это результат воздействия чисто местной циркуляции ветров с острова Росса, но вообще-то ветры дуют с Блаффа. Мне представляется, что по Блаффу проходит линия раздела, хотя сильные пурги охватывают весь этот район независимо от локальных участков циркуляции. Мы в этом могли убедиться во время путешествия по здешним местам прошлой осенью. Да, сейчас нам куда лучше, чем было в прошлом году, когда вокруг бушевала пурга при температуре – 36 °C.

10 ноября. Раннее утро. Прекрасная для похода ночь, но мороз около – 29 °C и пронзительный ветер, не дающий останавливаться. Мулы идут хорошо, но Лал-Хан сильно исхудал, Абдулла и Хан-Сахиб тоже едят неважно. Их первоначальное довольствие в 5,5 килограмм овса и жмыха сокращено до 4,5 килограмм, но они даже их не поедают. Еще 150 килограмм их груза переложили на собак, и те отлично с ним справляются. Поверхность восхитительно твердая, что удивляет нас. По мнению Райта, снега зимой выпало не больше и не меньше обычного, его слой составляет около полутора футов, то есть примерно столько же, сколько в прошлом году. Мулы обычно увязают не больше чем, на 5 сантиметров, но кое-где, особенно в последнее время, проваливаются копытами на 12 и даже 15 сантиметров. В этом году мы впервые попали на участки с настом, и некоторые из них сегодня поразили своей протяженностью: днем на двух таких участках шум при оседании наста под нами продолжался несколько секунд. При этом собакам, верно, кажется, что их преследует нечистая сила, и они поднимают страшный лай. Очень интересно наблюдать за тем, как они обнюхивают следы мулов – в них, очевидно, сохраняется какой-то запах. При таких температурах мулы на стоянках непрестанно лягаются. Сегодня утром, пока солнце набирало силу, внезапно возник густой туман. Я думаю, это к хорошей погоде.

11 ноября. Раннее утро. Склад Одной тонны. Вчера вечером Райт определился по широте, установил, что мы находимся в 10 километрах от склада Одной тонны, сегодня наш одометр показал 9 километров – и вот мы здесь. Утром опять морозно, выходить при температуре – 22 °C и сильном ветре довольно холодно. Продолжаем идти по действительно прекрасной поверхности, сейчас заструги, обращенные вообще-то на юго-запад, отклоняются чаще к югу. Значительные поднятия отсутствуют, пока нет никаких признаков ухудшения поверхности. На ходу любовались замечательно красивыми цветовыми эффектами, создаваемыми облаками: глубокая чернота на западе превращалась вблизи солнца в серые и лимонно-желтые полосы, пронизанные вертикальными лучами, а еще дальше на горизонте – в ослепительное оранжевое сияние. Сейчас над нами яркое ложное солнце. Когда здесь светит солнце, не бывает двух одинаковых дней. Сам Барьер, конечно, очень монотонен, но зато небо поражает бесконечным многообразием, и вряд ли где-нибудь еще на Земле можно встретить такие замечательные краски.

На подходах к складу я остолбенел от ужаса. Вроде бы никто из нашей партии не вырывался вперед и не мог поставить лагерь – а передо мной стояла палатка. На самом деле это был сам склад, издалека казавшийся очень темным. Каково было бы сознавать, что, действуя иначе, мы могли бы их спасти, хотя я знал, что все возможное было сделано.

На складе выяснилось, что провиант в контейнере, который мы им здесь оставили, пропитался керосином. Как это могло случиться – загадка, но я думаю, что при резком повышении температуры во время зимней пурги, керосин вылился из переполненной жестянки и проник в контейнер.

Впечатление довольно мрачное, радует лишь визит к мулам – вид у них очень здоровый, погонщики веселы. На складе нашли три мешка овса, знай мы – сэкономили бы много веса, но нам это было неизвестно, а теперь мешки ни к чему – корма привезли предостаточно. А вот прессованного сена, к сожалению, нет – животные, отказывающиеся от овса, сено, возможно, стали бы есть.

Гулаб покрылся отвратительной сыпью, но в остальном здоров – убить мула только из-за сыпи при нашей жизни кажется невозможным. К тому же она ему, кажется, не мешает, он по-прежнему доблестно тянет сани, а это главное. Крин сказал, что утром был вынужден полтора километра бежать рядом с Рани. А Мэри, по его словам, изобрел новый способ передвижения, чтобы не мерзнуть, когда ведешь Хан-Сахиба: шаг – прыжок назад, шаг – прыжок назад… Пока что у нас нет оснований жаловаться на свою судьбу.

12 ноября. Раннее утро. Ленч, 2.30 утра. Боюсь, наши счетчики шагов неправильно показывают пройденное утром расстояние. Начиная отсюда мы по плану должны делать по возможности 22 километра в день: 12 до ленча и 8 после. По пути мы видели два прошлогодних гурия справа от нас. Поверхность стала мягче, но еще хуже то, что у Лал-Хана не ладится, если он и после ленча будетотставать, придется вечером его пристрелить. Мы собирались забить одного из мулов через два перехода от склада Одной тонны, но не думали, что это будет Лал-Хан. Он еле плетется, в лагерь пришел одновременно с Хан-Сахибом. Беда, конечно, в том, что он не ест. Погонщики говорят, что после выхода с мыса Хат он ни разу не съел свой дневной рацион, а какая же работа без еды? Сейчас – 27 °C, слабый южный ветер.

Почти полдень. 18–19 километров к югу от склада Одной тонны. Мы нашли их; сказать, что это был ужасный день, значит, ничего не сказать, слова бессильны. Палатка стояла приблизительно в километре на запад от нашего курса, рядом с занесенным прошлогодним гурием. Она была покрыта снегом и выглядела точь-в-точь как гурий, только сугроб потолще показывал местонахождение отдушины, по ней-то мы и нашли вход.

Снег лежал на палатке слоем в 60–90 сантиметров с наветренной стороны. Рядом торчали две пары лыжных палок, вернее, их верхние половины, и бамбуковый шест – как оказалось, мачта с саней.

Я не стану рассказывать всю их историю. Они пришли сюда 21 марта, а 29-го все было кончено.

Я также не буду подробно описывать, что мы нашли в этой палатке. Скотт лежал посередине, слева от него, головой ко входу – Билл, справа, ногами ко входу – Бёрди.

Билл умер очень спокойно, со сложенными на груди руками. Бёрди тоже.

Отс умер геройской смертью. Завтра мы попытаемся отыскать его тело. Он был бы доволен – его полк вправе им гордиться.

Они достигли полюса через месяц после Амундсена.

Мы нашли все – записи, дневники и т. д. Среди вещей несколько фотопленок, метеорологический журнал, доведенный до 13 марта, и огромное, учитывая обстоятельства, количество геологических образцов. И они все сохранили. Какая сила духа требовалась для того, чтобы в таких условиях продолжать тащить на себе все, что они добыли ценой своей жизни! Я думаю, они задолго до своей кончины понимали ее неизбежность. В головах у Скотта лежал табак и мешочек с чаем.

Аткинсон собрал всех нас и прочел строки из дневника Скотта о том, как умер Отс. Скотт прямо написал: он хочет, чтобы об этом знали. Последние слова Скотта: «Ради Бога, не оставьте наших близких».

Аткинсон прочитал наставление из Послания к коринфянам. Наверное, никогда заупокойная служба не звучала в более величественном храме и в более впечатляющей обстановке – гробница была на зависть королям. Затем он прочитал еще несколько молитв. И там, на месте, мы похоронили их в спальных мешках, в которых они лежали, прямо в палатке. Их труд, конечно, не пропал даром[17].

Эта сцена до конца жизни не изгладится из моей памяти. Мы шли с собаками и видели, как Райт один вдруг свернул с курса, а за ним вправо потянулась вся партия с мулами. Он заметил, как ему показалось, гурий, а рядом что-то темное – что бы это могло быть? Недоумение переросло в предчувствие беды. Собачьи упряжки подтянулись, все остановились. Райт подошел: «Это палатка». Как он узнал – не понимаю. Представьте себе обычную снежную пустыню, справа от нас – остатки прошлогоднего гурия, небольшой холмик – и только; лишь вблизи стал заметен метровый бамбуковый шест, одиноко торчащий из снега, а рядом – еще один холмик, может быть, выдававшийся чуть больше. Мы подошли к нему. Какое-то время мы еще не понимали до конца, что перед нами, но кто-то приблизился к выступающему вперед сугробу и разгреб его. Появился зеленый клапан над отдушиной палатки – и тут уж все поняли: внизу вход.

Двое из нас пролезли в тамбур внешней палатки, затем между бамбуковыми стойками внутренней палатки. Между двумя полотнищами брезента набился снег – не очень много. Но внутри палатки ничего было не разглядеть – свет заслонял снег. Пришлось его откинуть. И вот тогда обозначились контуры тел. Их было трое. Боуэрс и Уилсон спали в своих мешках. Скотт под конец откинул отвороты спальника. Левую руку он положил на Уилсона, верного друга на протяжении всей жизни. Под головой Скотта, между спальным мешком и полом палатки, – зеленая сумочка, в которой он носил дневник. Внутри лежали коричневые тетради с дневниковыми записями, а рядом на полу несколько писем.

Всюду царил порядок. Палатка, как всегда, была поставлена хорошо, выходом на заструги, стойки воткнуты на правильном расстоянии друг от друга, сама палатка туго натянута в форме корабля. Внутри снега не было. Лежали кружки, обычное походное снаряжение, личные вещи, несколько писем и записи – частного и научного содержания. Рядом со Скоттом стояла лампа, сделанная из консервной банки, с фитилем из финнеско, горела она на остатках метилового спирта. Скотт, думаю, пользовался ею, чтобы иметь возможность писать до самого конца. Я уверен, что он умер последним, а ведь когда-то мне казалось, что он выносливостью уступает иным участникам экспедиции. Мы до сих пор не понимали, какой необычайной силой, и духовной, и физической, обладал этот человек.

Мы разложили снаряжение, записи, бумаги, дневники, одежду, письма, хронометры, финнеско, носки, флаг… Нашли даже книгу, которую я дал Биллу на дорогу, он привез и ее. Выяснилось, что Амундсен достиг полюса, что они также там побывали, но обе эти новости никого не взволновали. Среди вещей было письмо Амундсена королю Хокону. И множество шутливых записочек, которые мы оставляли им на леднике Бирдмора, – нам они были важнее королевских посланий всех владык мира.

Выкопали бамбуковый шест, приведший нас к этому месту, под ним оказались погрузившиеся, на много футов в снег сани, которым он служил мачтой. На санях нашли еще несколько мелочей – кусок бумаги из ящика с галетами; метеорологический журнал Боуэрса и геологические образцы – 15 килограмм геологических образцов первостепенного значения. Кроме того, под снегом лежали лыжи с палками и упряжь.

Час за часом – так мне казалось – Аткинсон сидел в палатке и читал. Нашедшему надлежало прочитать дневник, а затем доставить его на родину – такова была воля Скотта, записанная на обложке. Аткинсон, однако, сказал, что прочтет лишь столько, сколько нужно, чтобы понять происшедшее, остальное же доставит домой нераспечатанным. Когда у него составилась достаточно полная картина, он собрал нас и зачитал вслух «Послание обществу» и описание гибели Отса, в соответствии с определенно высказанным пожеланием Скотта. Мы их не тронули. Мы выдернули бамбуковые стойки палатки, и она сама их накрыла. А сверху мы поставили гурий. Не знаю, сколько времени мы там провели, но когда все было кончено и глава из Послания к коринфянам прочитана, наступила полночь каких-то суток. Солнце низко склонялось к полюсу, Барьер почти погрузился в тень. А небо сверкало – по нему неслись пелены ослепительных облаков. Гурий и крест резко выделялись на фоне горящего золота.

КОПИЯ ЗАПИСКИ, ПОЛОЖЕННОЙ У ГУРИЯ НАД ТЕЛАМИ

12 ноября 1912 года, 79°50' ю. ш.

Этот крест и гурий воздвигнуты над телами капитана Скотта, кав. орд. Виктории, офицера Королевского флота; доктора Э. А. Уилсона, бакалавра медицины Кембриджского университета, и лейтенанта Г. Р. Боуэрса, офицера Королевского индийского флота – как слабый знак увековечения их успешной и доблестной попытки достигнуть полюса. Они это свершили 17 января 1912 года, после того, как норвежская экспедиция выполнила то же самое. Жестокая непогода и недостаток топлива были причиной их смерти.

Также в память их двух доблестных товарищей, капитана Иннискиллингского драгунского полка Л. Э. Дж. Отса, который пошел на смерть в пургу приблизительно в 29 километрах к югу от этой точки, чтобы спасти своих товарищей; также старшины Эдгара Эванса, умершего у подножия ледника Бирдмора.

Бог дал, Бог и взял, благословенно имя Господне»[11].

Записка была подписана всеми участниками партии.

Далее опять цитирую мой дневник.

Полночь, 12–13 ноября. Думаю, мы сделали все возможное, ничего не упустив, чтобы эти великие люди – ибо они великие – лежали в достойной их могиле.

Над ними воздвигли большой гурий, который должен продержаться многие годы. На этом Барьере нельзя сделать ничего вечного, но мы поставили самый прочный опознавательный знак, какой только здесь возможен. В него врыли крест, сделанный из лыж, его с двух сторон подпирают сани в вертикальном положении, также утопленные в снег.

Этот памятник, очень простой, производит сильнейшее впечатление.

На отдельный бамбуковый шест поместили записку, которую я переписал себе в дневник, со всеми нашими подписями.

Мы оставим здесь немного провианта и налегке отправимся на поиски тела Титуса Отса, чтобы захоронить его.

Выйдем приблизительно через час, и не знаю, как остальные, а я буду рад покинуть это печальное место.

Я очень расстроен возникшим вопросом о недостатке горючего. Мы, участники первой возвращающейся партии, отмеряли керосин с невероятной тщательностью, пользуясь для этого измерителем Райта и куском бамбуковой палки. Сначала замеряли глубину керосина в каждом бачке, а затем с помощью измерителя и палки делили его, причем всегда старались взять себе немного меньше причитающейся доли, которая, по письменным инструкциям, полученным мноюне от кого-нибудь, а от самого Бёрди, должна была составлять одну треть содержимого каждого склада.

Как могло случиться, что им не хватило горючего, остается тайной. И всего в 18 километрах от склада Одной тонны и полного изобилия!

Титус показал свою ногу всего за три дня до смерти. Сильно распухшая, она почти каждую ночь снова обмораживалась. В последний день за ленчем он объявил, что дальше не пойдет, но остальные решительно возражали против того, чтобы бросить его одного в спальном мешке. Он должен идти! В ту ночь он лег спать, надеясь больше никогда не проснуться; но он проснулся и спросил их совета. Они снова повторили, что должны идти все вместе. Снаружи бушевала пурга, немного погодя он сказал: «Пойду пройдусь. Может, не сразу вернусь». Они искали его, но так и не нашли.

С широты 80°30' и до последнего лагеря они шли, прилагая нечеловеческие усилия. На стоянке Биллу стало совсем плохо, лагерь ставил Хозяин с Бёрди.

А потом, в 18 километрах от изобилия, их девять дней осаждала пурга – это был конец.

Палатку они поставили на славу, лыжные палки торчали из снега, но сами лыжи занесло.

Палатку мы нашли в отличном состоянии – только под некоторыми стойками кое-где прохудился брезент.

Когда керосин вышел, они пытались обогреваться спиртовкой. На 88° широты или около того преобладали температуры от – 29° до – 34 °C. Широта 82°, что на 3000 метров ниже, встретила их устойчивой ночной температурой – 44°, а дневной – 34 °C. В чем причина – непонятно.

У Билла и Бёрди стало худо с ногами, у Хозяина тоже – но позднее.

Все это ужасно, и я не без страха ложусь спать.

13 ноября. Раннее утро. Прошли немного меньше 11 километров при очень холодном сыром ветре, бьющем все время в лицо. Большую часть провианта оставили на стоянке, на обратном пути заберем. Завтра собираемся сделать еще 20 километров, если не найдем тело Отса, повернем назад, заберем провиант, доставим его на мыс Хат и там подумаем, нельзя ли предпринять поход на запад, вдоль побережья.

Надеемся довести до мыса Хат двух мулов. По возможности постараемся связаться с мысом Эванс.

В этой тяжелейшей обстановке Аткинсон проявил себя замечательно.

14 ноября. Раннее утро. Отвратительный переход. После супа некоторое время выжидали, пока мулы уйдут как следует вперед. Наконец выступили при холодном сыром тумане и сильном встречном ветре. То и дело кто-нибудь обмораживался. Поверхность все 20 километров очень плохая. Ходить по крахмалу было бы не труднее. Температура во время ленча – 26 °C.

После него снова ветер в лицо со снегом, освещение скудное. Партия с мулами впереди на поверку оказалась старой защитной стенкой для лошадей в 42 километрах от склада Одной тонны. Здесь в гурии ниша, а в ней – мешок Отса. Внутри него теодолит и финнеско с носками. Один из финнеско спереди разрезан, словно бы ботинок для шнурков, – наверное, чтобы надевать на больную ногу. Нашли мешок в 24 километрах от последнего лагеря, они, вероятно, километров 5–6 везли его на тот случай, если найдут Отса еще живым. В километре от нашей последней стоянки попали в огромную хорошо выраженнуюложбину, от 400 до 500 метров в поперечнике. Защитные стенки для лошадей за нашей спиной тут же пропали из виду и появились, лишь когда мы поднялись на противоположную сторону. Эта ложбина, наверное, там не одна, но она самая большая. Никаких следов тела Отса не обнаружили.[161]

С полчаса назад поднялась метель, сейчас не видно ни зги, но ветер не очень сильный. Мулы, которые шли хорошо для такой поверхности, отказываются от еды, может быть, именно из-за пурги.

Утром Дмитрий разглядел гурий с крестом на расстоянии более чем 12 километров, при хорошем освещении он будет виден еще дальше.

15 ноября. Раннее утро. Мы построили гурий для обозначения места, вблизи которого Отс ушел на смерть, и водрузили на него крест. К нему прикрепили следующую надпись:

«Вблизи этого места умер чрезвычайно доблестный джентльмен, капитан Иннискиллингского драгунского полка Л. Э. Дж. Отс. В марте 1912 года, возвращаясь с полюса, он добровольно пошел на смерть в пургу, делая попытку спасти своих товарищей, застигнутых бедой. Эта записка оставлена спасательной экспедицией 1912 года»[11].

Подписали ее Аткинсон и я.

На обратном пути мы еще долго видели гурий, несмотря на неверный свет.

По первоначальному плану, разработанному перед выходом с мыса Эванс, намечалось, что если мы найдем партию в таком месте, откуда сможем отклониться на восток и таким образов избежать заструг и трещин, образуемых ледником Бирдмора, то произведем съемку местности к югу от этого ледника. Ибо, по мысли Скотта, этим предстояло заниматься санным экспедициям 1912 года. Но при таком повороте событий вряд ли можно сомневаться в том, что мы поступили правильно, решив, не теряя времени, отправиться в западную часть залива Мак-Мёрдо и попытаться достичь Убежища Эванс, чтобы помочь партии Кемпбелла.

Мешок Отса с теодолитом взяли с собой.

Вчера весь день свирепствовала пурга, но когда ночью выступили, небо расчистилось, мела только поземка. Затем снова все небо затянуло, за исключением клочка над сушей, который все ночи оставался чистым среди повсеместного ненастья. В прошлом году мы наблюдали такое же явление. Сейчас стихший было ветер окреп, идет снег. Из пяти последних дней четыре двигались при метели.

16 ноября. Раннее утро. Когда мы с собаками уже были готовы выйти в путь, поднялась сильная пурга. Между тем мулы уже были в дороге, они стартовали немного раньше, при ясной погоде. Пришлось задержаться до 4 часов утра; шли по оставленным мулами следам. Очень тепло, под ногами рыхлый снег, но скольжение приличное. Около гурия с крестом нагнали партию с мулами, она ориентировалась отчасти по старым колеям от саней.

Пытаюсь зарисовать могилу. Мне кажется, нет на свете другого памятника, даже из числа самых красивых, который настолько соответствовал бы своему назначению. Он производит сильнейшее впечатление.

17 ноября. Раннее утро. По-моему, мы тут все близки к безумию – обстановка, во всяком случае, весьма сложная. Последнее предложение – попытаться достигнуть Убежища Эванс через плато, перевалив с этой целью через вершину ледника. Затея, пожалуй, бессмысленная. Если даже люди одолеют ледник, то попадут в Убежище одновременно с кораблем, и тогда все их старания будут напрасны. Если же они придут в Убежище, а корабль – нет, то появится еще одна пропавшая без вести партия. Им придется выжидать прихода корабля до 15–20 февраля, а после этого уже нельзя будет возвращаться через плато. Даже если члены нашей партии смогут, то людям Кемпбелла это безусловно не под силу.

В это время, получив продовольствие с найденных по пути складов, отряд В. Кемпбелла практически был уже на подходах к заливу Мак-Мёрдо. Позднее он вышел к мысу Эванс по припаю вдоль кромки шельфового ледника Росса. Решение, о котором пишет Э. Черри-Гаррард, в случае попытки его выполнить привело бы к тому, что спасатели и спасаемые разошлись бы на местности. Мысль о таком варианте, по-видимому, возникла под впечатлением эмоций после обнаружения погибших из полюсного отряда.

Вчера стояла чуть ли не гнетущая жара – впрочем, я дал себе слово никогда не жаловаться на жару. Сейчас заметно просветлело, и мы без труда находим гурии, но поверхность мягкая, зыбкая, идем медленно. Везем с собой снаряжение южной партии. Трехметровые сани, которые они взяли у подножия ледника, мы бросили.

18 ноября. Раннее утро. Слава Богу – от идеи маршрута через плато отказались.

Снова шли в туманную снежную погоду. Не будь у нас впереди лыжников, мы бы не удержались на правильном курсе, но Райт уверенно направляет нас, проверяя верность взятого направления по сзади идущему, пока что находим все гурии. Утром миновали защитную стенку для лошадей, поставленную 10 ноября. Она уже засыпана снегом и еле-еле заметна со стороны. Янк только что подрался с Кусаем, который не давал ему добраться до мяса на санях. Мулы увязают глубоко в снег, идут очень медленно. Пайари жует после еды чаинки; Рани и Абдулла грызут на остановках одну веревку; со вчерашней стоянки они изжевали большую часть своей упряжи. Эти животные едят все, что угодно, кроме полагающегося им корма, – до него иные из них вовсе не дотрагиваются.

Вторая часть сегодняшнего перехода прошла в лучших условиях, мы сделали свои 20 километров, но продвигаемся очень плохо. Сейчас, как обычно, идет сильный снег. Янк, этот сомнительный труженик, только что перегрыз постромки и вырвался на волю – третий раз после обеда. На этот раз я пошел к защитной стенке ловить его.

Вечером впервые за все время похлебку заправили луком – она стала намного вкуснее. Кроме того, полакомились сгущенным молоком «Нестле» из склада Одной тонны, глаза бы мои его не видели – я имею в виду склад. У Пири, который включил молоко в свой полярный рацион, явно губа не дура: сладкое в путешествиях необходимо, но, боюсь, это слишком тяжелая пища. Мы ели сгущенку при довольно высокой температуре, при – 25,5 °C, и она пошла хорошо, но не знаю, как бы с ней справился наш организм в большой мороз.

19 ноября. Раннее утро. Сделали сегодня свои 20 километров и вышли на местность со значительно лучшим скольжением. По сравнению с тем, что видели здесь мы и другие экспедиции в прошлые годы, последняя зима была во всех отношениях исключительной. В этих местах ведь побывало много партий, но ни одна не наблюдала поверхности, столь чисто выметенной ветрами, по которой порой слишком скользко ходить. Не знаю, какие температуры застала в апреле экспедиция «Дисковери», но в прошлом апреле здесь было намного холоднее, чем в позапрошлом[162]. И ветры бушевали небывалой силы.

Вчера днем дул сильный ветер со снегом, сейчас тоже метет, как обычно. За последние девять дней выдался лишь один бесснежный день, тот самый, когда мы нашли палатку, остальное время метелило, или беспрестанно или с перерывами. Ветер с юга нам не страшен, мы идем на север, но будь у нас иной маршрут – хлебнули бы горя.

20 ноября. Раннее утро. Впечатление такое, будто мы сегодня описывали круги в пространстве. Райт уверенно ведет нас вперед, полагаясь на указания сзади идущего, который по его просьбе ориентируется на какую-нибудь точку. Так мы находим все гурии. А сегодня партия с мулами расположилась на ленч около двух гуриев, не подозревая об этом до тех пор, пока на одном из них не задержался улетевший кусок бумаги. Нам в помощь партия оставила на этом месте флаг, и его мы нашли и забрали, но вот гуриев так и не видели. Температура сейчас – 30 °C, пуржит вовсю. Пурга подняла рыхлый снег, в отсутствие сильного ветра лежавший спокойно и делавший поверхность очень мягкой. Ветер и снег, преследующие нас сейчас уже девять дней из десяти походных, придают нашим переходам беспредельную унылость: ничего не видно, находить следы или сориентироваться на местности чрезвычайно трудно. Счастье наше, что мы все же идем так, как идем.

О мулах. – Даже самый горячий сторонник мулов не посмел бы утверждать, что они принесли нам большую пользу. Спрашивается, могли ли они вообще ее принести? Против них было только одно обстоятельство, но первостепенной важности: на Барьере они ни за что не хотели есть. С момента выхода из дому и до возвращения (тех из бедолаг, что возвратились), то есть целых 30 дней, они изводили себя голодом, а при этом были вынуждены везти тяжелые грузы.

Если бы мулы ели, то могли бы быть очень полезны. Они идут быстрее, чем пони и, за одним исключением, более покладисты. Если бы и пони и мулы нормально ели, трудно сказать, от кого тогда было бы больше проку – от хорошего мула или от хорошего пони. Наши мулы были первоклассными, их специально тренировали и экипировали по заданию правительства Индии. И тем не менее 13 ноября, через две недели после старта, Райт записал в дневнике: «Мулы – плохая замена пони. Сдается мне, не многие из них увидят снова мыс Хат. Если дальше поверхность будет такой же скверной, как в прошлом году, вряд ли они далеко уйдут».

Упорно отказываясь от овса, прессованного сена и жмыха, мулы с удовольствием пожирали все, что попадало им на глаза. Если бы нам удалось создать некий вариант диетического питания для мулов, они, по-моему, без остановки домчали бы нас до ледника Бирдмора. Но из этой диеты мы могли им предложить только синнеграсс, листья чая, табачный пепел и веревки – все эти яства мулы уничтожали с большим аппетитом. Но где их взять в нужных количествах? Втайне мулы охотно поедали собачьи галеты, но как только поняли, что те включены в обязательный рацион, снова объявили голодовку. Зато на стоянках Рани и Пайари, стоя около гурия, торжественно жевали с двух концов одну и ту же веревку. Впереди мулов всегда шагал Абдулла, верно следуя лыжной колее, прокладываемой Райтом, и, если вперед вырывался другой лыжник, а Райт сворачивал в сторону, сворачивал и Абдулла. Райт прибегал к этому маневру, когда хотел взглянуть на показания одометра, прикрепленного к саням. Что же касается Бегума, то достаточно привести запись из дневника Райта: «Повалил Бегума на снег, чтобы заставить его сойти с мягкого участка».

В общем мулы не смогли адаптироваться к здешним условиям, а следовательно, пока надо признать их непригодными для работы в Антарктике. Ведь и из наших пони дольше продержались безусловно те, кто успел адаптироваться, как, например, Нобби и Джимми Пигг – до участия в полюсной партии они оба ходили в упряжке по Барьеру.

21 ноября. Раннее утро. Наконец, распогодилось, в первую половину перехода пурга ушла на восток. Поверхность прескверная, мулы шли с трудом. В прошлом году в это время многих пони было не удержать на старте. Мулы же готовы хоть вечность стоять на одном месте. Боюсь, не все они возвратятся на мыс Хат.

Пройдя 4 километра после ленча, то есть всего от склада Одной тонны чуть более 60 километров, мы повернули на восток и нашли снаряжение, оставленное второй возвращающейся партией из-за болезни Эванса. Мне казалось, что среди вещей должен быть его теодолит, но, сколько ни рыли, – мы его не нашли. Лыжи, занесенные снизу на 15 см, стояли на месте, воткнутые в снег. Снаряжение состояло преимущественно из ящика с оставленной одеждой и лыж. Мы забрали фотопленку, отснятую Бёрди на плато, и три геологических образца – глубинных пород, как я полагаю. Больше ничего важного там не было.

Мы теперь живем на рационе N – это приблизительно 1,2 килограмма пищи. При теперешней небольшой нагрузке и сравнительно высокой температуре – выступили, например, при – 30,5°, а сейчас – 27 °C – никто столько не съедает. Но если бы нам пришлось самим тащить сани – а рацион именно на это рассчитан, – то он был бы очень кстати, и все были бы сыты.

22 ноября. Раннее утро. Лучших условий для похода, чем были сегодня ночью, не бывает. Вчера в 4 часа пополудни в термометре на солнце спирт поднялся до – 1 °C. В палатке чуть ли не жарко. Гурии видны отчетливо – в такую погоду ориентироваться легче легкого. К сожалению, они уже начинают подтаивать и разрушаться. Укрытия для пони сровнялись со снежными наносами, превратившись в большие прочные сугробы с крутым склоном на наветренной стороне и пологим на подветренной.

Собаки оголодали – они норовят добраться до мулов, те спасаются бегством, мы в выигрыше – сани идут быстрее. Собаки бежали очень быстро, на каком-то участке даже слишком быстро, так что одни налетели на других, получилась куча мала. Белый Глаз оказался под санями, остальные свились в плотный клубок, готовые вот-вот вцепиться друг другу в глотку. Как пес, шедший в передней паре, оказался под санями – загадка…

Среди вещей полюсной партии есть письмо Амундсена королю Норвегии. Норвежцы рассчитывали на то, что Скотт заберет его. Оно завернуто в кусок тонкого брезента с темной полоской. Ткань грубее, толще, я бы сказал, тяжелее, чем наш брезент фирмы «Мандельберг».

23 ноября. Раннее утро. Сегодня утром должны были дойти до склада Дмитрия, но когда выступили со стоянки, лежал туман: партия с мулами, пройдя нужноерасстояние, стала лагерем. Вскоре к нам подошел на лыжах Райт и сказал: «Если мы пропустили склад, то он должен быть там», – ткнул в пространство пальцем, и мы действительно увидели склад на расстоянии не более чем 180 метров. Завтра мы, партия с собаками, побежим вперед, чтобы не терять времени, и, если лед на море еще держится, Аткинсон перейдет по нему на мыс Эванс.

24 ноября. Раннее утро. Рыхлый снег, в котором вязнут ноги, и ломкий наст вконец извели нас. Сделали 27–28 километров. Трещин не заметили, все время отмечали свой путь гуриями, даже поставили два флага – так что партия с мулами не заблудится. За мулами собаки шли хорошо, но когда мы с ними вырвались вперед, они, похоже, пали духом. Наверное, устали от Барьера; показавшийся вдали гурий их теперь не волнует – они знают, это лишь знак, вовсе не означающий привал. Вид у них здоровый, сытый, они в хорошей форме. По-моему, при большом количестве собак, если все идет нормально, хорошо бы менять упряжки местами, помещая вперед то одну, то другую, дух соперничества заставит их идти резвее. Впрочем, наших собак, наверное, уже ничем не проймешь. Но они и без того сделали больше, чем все их сородичи, вошедшие в историю.

На горизонте появились и постепенно увеличиваются горы. Никогда прежде я не видел таких ярких контрастов между черными скалами и белым снегом. Остров Уайт накрыт длинными грядами темных кучевых облаков, над которыми в синем небе высятся белые пики хребта Ройял-Сосайети. Темно-серый Барьер выглядит очень красивым. А сейчас впереди холм Обсервейшн и скала Касл. Вряд ли еще когда-нибудь увижу я это зрелище, но в моей памяти оно навсегда останется воспоминанием о возвращении домой после длительных и тяжелых странствий. Немного жаль даже, что я расстаюсь с этим пейзажем навсегда, хотя, казалось бы, чего жалеть – я налюбовался им вдоволь.

25 ноября. Раннее утро. Прошли с гружеными санями 38 километров и были вознаграждены самыми радостными новостями: партия Кемпбелла в полном составе пришла на мыс Эванс. Все здоровы. Они выступили из Убежища Эванс 30 сентября, здесь появились 6 ноября. Какое счастье, теперь все изменилось к лучшему! Это первое хорошее известие с февраля минувшего года – кажется, с тех пор прошла вечность. Мы надеемся как можно скорее перейти морской лед и выслушать историю их похождений.

26 ноября. Раннее утро. Вчера вечером около 6.45 покинули мыс Хат, к девяти пришли на мыс Эванс и до двух часов утра сидели и разговаривали.

Все члены северной партии выглядят хорошо, не измождены, веселы, с юмором рассказывают о пережитых волнениях и невзгодах.

Я не могу изложить историю их злоключений во всех деталях. Когда наш корабль боролся с паком, пытаясь пробиться к ним, в заливе Терра-Нова при обзоре с высоты 60 метров до самого горизонта простиралась открытая вода. Они решили, что судно потерпело кораблекрушение или забрало всех остальных с берега, а после этого было отнесено на север теми страшными штормами, которые один за другим пронеслись над ними, и не могло уже вернуться назад. О том, чтобы до наступления зимы предпринять по берегу лыжный переход, они серьезно и не думали. Тогда они начали готовиться к зиме, прежде всего вырубили себе жилье в большом снежном надуве, находившемся в километре от места их высадки. В нем они обосновались и обогревались так хорошо, что в августе разрушили одну из трех дверей, построенных из галетных ящиков и мешков.

Печкой им служило днище от жестянки для керосина, топливом – тюленьи кости, облитые и пропитанные ворванью. По словам Кемпбелла, печь давала не меньше жара, чем примус. Конечно, все они были грязные. Наибольшей опасностью для них были дизентерия и птомаиновое отравление.

Весьма занимательны их рассказы о зимовке: о том, как забивали кляп в дымоход, или «о спорте в Антарктике»; о лекциях; о том, как грязны они были; об имевшихся книгах числом четыре, включая «Дэвида Копперфильда»; о том, как ураган унес бамбуковые стойки одной из палаток, ее обитателям пришлось ночью ползком пробираться по льду в пещеру и спать вдвоем в одном спальном мешке, хорошо еще, что имелась запасная палатка; как испортилась запасенная тюленина, они сели на половинный паек, голодали, думали уже, что зимой пропадут, но тут удалось убить двух тюленей; о рыбе, извлеченной из желудка тюленя, – «лучшей нашей еде», о ворвани, которую употребляли в пищу.

Они зарылись так глубоко в снег, что мороз был им нипочем. Все время дули сильные западо-юго-западные ветры, с плато срывались холодные вихри, но в пещере их завывания почти не были слышны. Иногда выдавалось всего по галете в день на каждого, а сахар только по воскресеньям и т. д.

Итак, на этом направлении все обошлось благополучно, и мы поступили правильно, совершив поход на юг, по крайней мере мы получили все записи. Все же, по-моему, лучше хоть какие-то, чем никаких.

Вечер. Фотографии полюсной партии на Полюсе и норвежского гурия (палатка норвежцев, столб и два флага), заснятые нашими, очень хорошие. Одна пленка не использована, на другой – два этих снимка, сделанных аппаратом Бёрди. Выглядят все здоровыми, веселыми, одежда не обледенела[163]. Погода, похоже, стояла безветренная – поверхность выглядит довольно рыхлой.

Аткинсон и Кемпбелл с одной собачьей упряжкой отправились на мыс Хат, затем мы все соберемся здесь. До мыса Хат пока еще можно пройти по прочному льду, но вокруг, сколько хватает глаз, открытая вода.

Вот уже три дня упорно дует южный ветер. Сегодня мулы должны придти на мыс Хат.

Это самый счастливый день почти за год, можно сказать, даже единственный счастливый день.

На полюсе и на пути обратно

Дон Жуан. Тот, кого мы именуем Человеком, и кто в личных своих делах труслив как заяц, – становится героем, когда борется за идею. Как гражданин он может быть жалок, как фанатик – опасен. Поработить его можно, только если он достаточно слаб духом, чтобы внять увещеваниям рассудка. Уверяю вас, господа: стоит лишь поманить человека тем, что сейчас он называет служением святому делу – и что потом будет называться множеством других имен, – и вы увидите, что он даже не задумывается о тех последствиях, которые для него лично могут оказаться плачевными…

Дон Жуан. Все идеи, за которые станут умирать люди, будут всесветного значения. Когда испанец поймет наконец, что он ничем не лучше сарацина, а его пророк ничем не лучше Магомета, он восстанет, вдохновленный всеобъемлющей идеей, перегородит баррикадой грязную трущобу, где проходила его полуголодная жизнь, и умрет на ней за всеобщее равенство и свободу.

Статуя. Чушь!

Дон Жуан. То, что вы называете чушью, – единственное, ради чего человек отваживается на смерть. Впоследствии, правда, и идея свободы покажется ему недостаточно всеобъемлющей; люди станут умирать ради совершенствования человека, в жертву которому они с радостью принесут свою свободу.

Б. Шоу. Человек и сверхчеловек[37]

Хорошее начало. Погода портится. Опоздали. Возвращение. Вступили на ледник. Гибель Эванса.

Полюсная партия:

Скотт

Уилсон

Боуэрс

Отс

Старшина Эванс

Склады:

Одной тонны (79°29')

Верхний барьерный или гора Хупер (80°32')

Средний барьерный (81°35')

Нижний барьерный (82°47')

Осколки (севернее Ворот)

Нижний ледниковый (южнее Ворот)

Средний ледниковый (Клаудмейкер)

Верхний ледниковый (гора Дарвин)

Трех градусов (86°56')

Полутора градусов (88°29')

Последний (89°32')

Из экспедиции «Дисковери» Скотт вынес мнение, что молодые люди играют важную роль в полярных исследованиях; и тем не менее пятерку, которая с широты 87°32' пошла дальше на юг, составляли исключительно люди зрелого возраста, причем выбраны они были из большой группы в основном молодых людей. Четверо из них привыкли брать на себя ответственность и вести за собой других.[164] Четверо из них имели за плечами богатый опыт санных экспедиций, притерпелись к низким температурам. Ни один не спасовал бы перед опасностью, не впал бы в панику ни при каких обстоятельствах, не был подвержен изнурительным нервным срывам. Скотт и Уилсон были самыми возбудимыми из всей партии. По-моему, волнения, посещавшие Скотта, не столько давали выход его энергии, сколько помогали превозмочь однообразие духовной жизни. Скотту было 43 года, Уилсону – 39, Эвансу – 37, Отсу – 32, Боуэрсу – 28. Для своего возраста Боуэрс был на редкость зрелым человеком.

Партия из пяти человек, конечно, лучше справится с положением, если один из ее членов выйдет из строя, но вряд ли у нее есть еще какие-нибудь преимущества, и, взяв в поход на полюс лишнего человека, Скотт много терял и ничего не выигрывал. Этот поступок говорит, с моей точки зрения, о том, что в то время он считал свое положение очень устойчивым. Ему хотелось взять с собой как можно больше людей. Он, казалось, стремится к тому, чтобы в полюсной экспедиции были представлены и армия, и флот. Так или иначе, он взял пять человек, причем решение относительно пятого принял в самый последний момент, добавив тем самым еще одно звено к цепи. И он был доволен своим решением. Через четыре дня после ухода последней возвращающейся партии, лежа во время пурги в тепле спального мешка, хотя температура в полдень была – 30 °C, он написал длинный панегирик, в котором очень высоко отозвался о своих товарищах, и заключил его словами: «Таким образом, лучшего подбора людей не придумать»[11]. Старшину Эванса он называет работником-богатырем, одаренным «поистине замечательной головой»! Ни слова о том, что партия мерзнет, хотя они уже достигли наибольшей высоты своего маршрута. Еда удовлетворяет их полностью. Пока нет ни тени беспокойства. Только у Эванса на руке неприятный порез![165]

В том, что партия разрослась до пяти человек, было больше недостатков, чем можно предположить с первого взгляда. Запас провианта на четверых был рассчитан на пять с половиной недель. Пятерым его могло хватить только на четыре недели. Возникали и бытовые неудобства, ибо, повторяю, все было рассчитано на четверых, палатка, например, в которой из-за внутренней палатки делалось еще меньше места. Когда спальные мешки расстилали на ночь, у двоих крайних они не помещались на полу и те частично спали на снегу; их мешки соприкасались с внутренней палаткой и впитывали влагу от оседавшего на ней инея.

Но что вывело бы из состояния равновесия любого, кроме Боуэрса, так это то, что на пятерых у них было только четыре пары лыж. Брести пешком по рыхлому снегу рядом с четырьмя лыжниками, идущими ритмичным шагом, наверное, не только трудно, но и мучительно. А у Бёрди такие короткие ноги! И нет для него равномерного темпа движения на лыжах, который помогает другим отвлечься от походной рутины. Когда Скотт за четыре дня до проведенной им реорганизации велел вспомогательной партии оставить ее лыжи, он еще и не помышлял о том, чтобы взять к полюсу пятерых.

«Хотел бы я быть среди них! – писал Уилсон, имея в виду тех, кто будет избран для похода через ледяной купол к полюсу. – Тогда в будущем году примерно в это время я буду на полюсе или поблизости от него. Но кроме меня есть столько молодых людей в самом расцвете лет и сил, что сделать окончательный выбор будет чрезвычайно трудно». «Я хотел бы, когда мы придем к полюсу, ощущать в своей руке руку Билла», – сказал Скотт.

И Уилсон был среди них и вел дневник. Это дневник художника, любующегося горами и облаками, ученого, наблюдающего льды и скалы, врача, а главное – человека с проницательным умом. Нетрудно догадаться, что в таком путешествии его привлекала прежде всего возможность познания. Его записи – сдержанное, по преимуществу очень простое изложение фактов. Редко встречаются какие-либо комментарии, но именно поэтому те, что есть, приобретают особый вес. Вот записи за те дни, о которых сейчас идет речь:

«24 декабря. Перспективы отличные, от дневного перехода получил удовольствие». «Сегодня первый день Рождества, по-настоящему хороший и радостный; сделали очень большой переход».

«1 января 1912 года. По ошибке спали сегодня ночью только шесть часов, но я спал не просыпаясь, проснулся в той же позе, в какой заснул, за шесть часов даже не шевельнулся».

«2 января. Сегодня, к нашему удивлению, видели летающего над нами поморника, явно голодного, но не ослабевшего. В его испражнениях обнаружили одну слизь – и ничего больше. Он появился во второй половине дня и через полчаса исчез».

И, наконец, запись от 3 января: «Вчера вечером Скотт рассказал о своих планах достижения Южного полюса. Пойдут Скотт, Отс, Боуэрс, квартирмейстер Эванс и я. Тэдди Эванс с Крином и Лэшли завтра повернут отсюда обратно. Сегодня Скотт закончил свое недельное дежурство по кухне, с завтрашнего дня начинается мое». И это все.

Боуэрс на следующий день записал в дневнике: «На прощание я завтракал в палатке с Тэдди Эвансом, Крином и Лэшли. Спал накануне очень мало, поэтому боялся сегодняшнего перехода. Мы отдали возвращающейся партии различные наши заметки, письма и послания и отправились в путь.

Тэдди и его спутники прокричали нам троекратное приветствие, причем Крин чуть ли не плакал. Сани у них легкие как перышко, они, наверное, легко пройдут весь путь[166]. Мы без труда везем свой груз, до ленча сделали 10 километров, а к 7.15 вечера прошли в общей сложности 20 километров. Идем девять часов в день. При тяжело нагруженных санях это трудно, особенно же утомительно для меня, так как у меня нет лыж.

Сегодня на плато впервые дует северный ветер, к концу маршрута слой снежных кристаллов придает поверхности сходство с песчаным пляжем. Сани тяжелые, словно из свинца. Вечером ветер улегся и, хотя температура – 27 °C, достаточно низкая, было определенно приятно стоять около палатки и греться под лучами солнца. Это был первый после выхода на вершину спокойный вечер. Носки и прочие влажные вещи, вывешенные на ночь для просушки, немедленно покрылись длинными пушистыми кристаллами – точь-в-точь перья. Носки, рукавицы, финнеско за ночь прекрасно высыхают. С ними нет хлопот теперь по сравнению с весенними и зимними путешествиями. На те полтора часа, что длится ленч, я стараюсь раскладывать спальный мешок на солнце, чтобы из него выходила сырость, образуемая дыханием и испарениями тела»[23].

Изобилие солнца, плохое скольжение, переливающиеся облака… ужаснейшие заструги, покрытые, словно можжевельником, пучками кристаллов… вокруг сверкающий лед… небритые лица, заиндевелые усы… день за днем работа до седьмого пота, а руки в петлях лыжных палок порой холодные как лед… легкие перистые облака, несущиеся куда-то рядами тонких обрывков… тучи на горизонте, разгоняемые ветром…

Таковы впечатления от первых десяти дней похода полюсной партии, рассыпанные тут и там по страницам дневника Уилсона. В целом, мне кажется, он доволен.

Вы сами прочтете дневники Скотта и составите свое собственное суждение, но, по-моему, после ухода последней возвращающейся партии с его души спал камень. Дело зашло уже так далеко, что теперь все зависело только от них самих. Все эти бесконечные расчеты с огромной массой цифр, весов, средних данных, все эти годы подготовки, месяцы волнений – ничто не пропало даром. Они продвигаются по расписанию, имея вдоволь пищи, может быть, даже больше, чем требуется, чтобы достигнуть полюса[167] и пройти плато на полном рационе. И то, что причиняло столько беспокойства – ненадежные моторы, пони-страдальцы, ледник – все осталось позади.

Полюсная партия уходит на юг

Завтрак. Слева направо: Эванс, Боуэрс, Уилсон и Скотт

Мысленным взором я вижу, как они деловито работают, без суеты и лишних разговоров; каждый знает свои обязанности: вот они натягивают палатку; вот, поставив лагерь, садятся кружком на спальник в ожидании готовящейся пищи; вот греют руки на горячих кружках; откладывают по галете – на ночь, если проснутся; вот аккуратно пакуют сани; идут размашистым быстрым шагом – мы часто видели их идущими таким образом, очень хорошо это у них получалось.

И погода не такая уж скверная. «Солнце так греет, что, несмотря на низкую температуру, мы с удовольствием замешкались на открытом воздухе. Забавно тут стоять и вспоминать все ужасы, которые нам предсказывали: будто снег на солнце тает на лыжах и пр., и пр. Теперь мы подвигаемся по очень плоскому, но слегка отлогому плато. Заструги разбросаны все более и более беспорядочно. Направление их большей частью с юго-востока. Что-то ожидает нас дальше? Теперь пока все как будто идет необыкновенно гладко… Мы очень мало ощущаем холод. Самое лучшее в нашем положении – это осушающая сила солнца… Пищи вполне достаточно. Какое счастье, что мы напали на такую удачную комбинацию рационов. Продовольственная часть у нас в самом деле безукоризненна… В спальных мешках и в нашей двойной палатке уютно и тепло»[11].

Затем что-то произошло.

Когда Скотт писал эти строки, путешественники достигли вершины плато и начали плавно спускаться.[168] Большой интерес представляет список скорректированных высот, приведенный Симпсоном в метеорологическом отчете: мыс Эванс – 0, лагерь Осколки – 51, Верхний ледниковый склад – 2145, склад Трех градусов – 2817, склад Полутора градусов – 2959, Южный полюс – 2722 метра над уровнем моря[28].

Что именно случилось – не совсем ясно,[169] бесспорно лишь, что путь стал очень плохой, партия начала мерзнуть, а вскоре Эванс, в частности, начал терять силы. Самые большие неприятности доставляла плохая поверхность. Я попытаюсь объяснить, почему в этом краю, где, напоминаю, еще не ступала нога человека, не могло быть хорошего скольжения.

Скотт заложил склад Полутора градусов (то есть находящийся в 1,5°, или в 145 километрах от полюса) 10 января. В этот день он и его спутники начали спускаться,[170] прежде же в течение нескольких дней двигались по довольно плоскому плато. В их дневниках мелькает слово «кристаллы»: кристаллы выпадают из воздуха, кристаллы образуют наросты на застругах, свободные кристаллы лежат на снегу. Кристаллы, мелкие как песчинки, нагреваясь на солнце, невероятно портят дорогу; в облачную погоду тащить по ним сани намного легче. Но облака появляются и исчезают без какой-либо видимой причины. Ветер же обычно дует им в лицо.

Райт утверждает, что некоторые данные наблюдений могут помочь понять природу этих кристаллов. При наличии ледяных кристаллов в воздухе возникает гало, а явление гало как раз и зафиксировано при прохождении участка от подножия ледника Бирдмора до полюса и обратно, то есть там, где местность понижается. Боуэрс упоминает, что кристаллы наблюдались не во всех направлениях, значит, воздух не всегда поднимался, кое-где он опускался, а следовательно, не выделял влагу. На пути к полюсу несомненно встречались разной формы поверхности, возможно, снег лежал волнами. Боуэрс пишет о крупной волнистости в 50 километрах перед полюсом, могли быть и другие неровности, не заметные для глаза.

Общеизвестно, что чем выше от земли, тем меньше атмосферное давление – даже о достигнутой высоте можно судить по показаниям барометра. На последнем участке пути перед самым полюсом воздух поднимался, поскольку ветер дул с юга, а, как мы видели выше, поверхность плато около полюса понижается. Гонимый южным ветром воздух по склону поднимался вверх. При этом он расширялся, так как с высотой давление падает. Воздух, расширяющийся без воздействия внешнего нагревания, как, например, в теплонепроницаемом сосуде, испытывает адиабатическое расширение. В таких случаях воздух сначала насыщается влагой, а затем она выпадает. Такие примерно условия сложились на плато, где воздух, поднимаясь, расширялся, но получал мало тепла извне, или не получал вовсе. Следовательно, он выделял влагу в виде кристаллов.

Резкое изменение форм поверхности (однажды, например, они оставили лыжи, так как попали в район сплошных заструг, – но местность снова выровнялась, поверхность стала мягче, и им пришлось возвращаться за ними) заставило Скотта предположить, что прибрежные горы недалеко; теперь мы знаем, что до них действительно всего лишь 208 километров. В это же время Скотт высказал опасение, что партия хуже тащит сани, но тут они попадают на участок с хорошим скольжением, и сани снова идут как по маслу.

В ночь на 12 января, через восемь дней после прощания с последней возвращающейся партией, он пишет: «В ночном лагере сегодня все перезябли. Мы думали, что нагрянул большой мороз, но, к удивлению, температура оказалась выше вчерашней, при которой мы грелись на солнце. Непонятно, почему было так холодно. Может быть, от чрезмерной усталости или от большой степени влажности воздуха. Удивительный человек Боуэрс! Невзирая на все мои убеждения, он настоял на своем – делал наблюдения после того, как мы устроились на ночь. И это пройдя весь день по мягкому снегу на собственных ногах, тогда как нам на лыжах было сравнительно легко»[11].

14 января Уилсон записал: «Очень холодный пасмурный серый день, с упорным юго-юго-восточным ветром, который всем нам сильно досаждает, хотя температура всего лишь – 28° во время ленча и – 26 °C вечером. До полюса совсем недалеко – чуть больше 60 километров»[15]. Скотт вторит ему в тот же день: «Опять почувствовали холод. У всех были холодные ноги, впрочем, причиной тому – состояние наших меховых сапог. Я вымазал кожу жиром, и получилась ощутимая разница. Отс, кажется, больше других чувствует холод и усталость. Впрочем, физически все в прекрасном состоянии».

И 15 января, во время ленча: «Все порядком умаялись»[11]. И снова Уилсон: «Во время ленча заложили склад провизии [Последний] – финишный рывок к полюсу мы совершаем с девятидневным запасом провианта. После ленча до 7.30 вечера двигались гораздо легче. Поверхность очень странная: то рыхлый снег, то откуда ни возьмись участки заструг, а иногда нам казалось, что мы идем по пологому склону, снижающемуся с запада на восток». В свете последующих событий я полагаю, что партия была не в такой хорошей физической форме, как это казалось десятью днями раньше, что именно поэтому они мерзли и с таким трудом тащили сани.[171] И проявилось это тотчас же, как только они попали на плохую поверхность, образовавшуюся в результате выпадения кристаллов на снег.

Симпсон пришел к выводу, что существует почти постоянный градиент давления, который заставляет воздух на плато перемещаться в северном направлении параллельно 146-му меридиану восточной долготы и предполагаемому краю плато. Средняя скорость ветра в декабре и январе составляла тогда 18 километров в час. Во время перехода через плато Скотт в 23 случаях зафиксировал ветер силой 5 баллов и более, причем на пути к полюсу этот ветер дул им в лицо, а на обратном пути – в спину. Мороз при отсутствии ветра – это просто райские условия по сравнению с ветреной погодой, даже если в последнем случае температура и выше. Непрестанный безжалостный ветер в сочетании с большой высотой и низкими температурами превратили переход через плато в истинную муку.

Средняя скорость ветра в эти два летних месяца была, похоже, довольно постоянной, но мороз в январе вдруг резко усилился. Еще в декабре фактическая средняя температура на плато составляла – 22,6°, минимальная – 28,5 °C. По мнению Симпсона, «следует считать одним из чудес Антарктики то, что она представляет собой обширный участок земной поверхности, где средняя температура в самый теплый месяц более чем на 8° ниже нуля по Фаренгейту [– 22 °C], тогда как самая высокая зафиксированная в этом месяце температура всего лишь +5,5° F [– 14,7 °C]»[28]. Но в январе средняя температура на плато упала на 6°, то есть до – 28,2°, а минимальная до – 34,3 °C. Добавьте к этим температурам сильный ветер, о котором говорилось выше, – и вы сможете представить себе, в каких условиях протекал поход. После предыдущего путешествия Скотта по плато и полярной экспедиции Шеклтона такие ветры в районе полюса не были ни для кого неожиданностью. А вот резкое падение температуры по мере ослабления солнечной радиации выходило за рамки общепринятых представлений. Скотт скорее всего не ожидал ни столь быстрого похолодания, ни такой плохой поверхности, хотя знал, что переход через плато будет сопряжен с большими трудностями, и даже допускал, что эта часть пути может оказаться куда более тяжкой, чем все остальное путешествие.

В ночь на 15 января Скотт записал в дневник: «Дело, можно сказать, верное, единственная грозная возможность – это если опередил нас норвежский флаг»[11]. От полюса их отделяло 43 километра.

Описание последующих трех дней заимствовано из дневника Уилсона:

«16 января. Выступили в восемь утра, к 1.15 сделали 12 километров, устроили ленч и, пройдя 8,5 километров, наткнулись на черный флаг, колею от полозьев норвежских саней и собачьи следы, идущие в направлении на северо-восток и на юго-запад в обе стороны. Флаг, сшитый из специальной черной ткани, привязан к бруску, наверное, снятому с поломанных саней. Определить, когда оставлены следы, трудно – то ли две недели назад, то ли три, то ли больше. Но флаг по краям уже сильно обтрепался. Мы устроили привал, рассмотрелиследы и обсудили положение. До полудня скольжение было сносным, температура – 23° [– 31 °C], во второй половине дня мы спускались, причем поверхность поднималась в направлении к западу, а к востоку этого вздутия имелась ложбина – по ней-то и пришли норвежцы, очевидно, с другого ледника.[172]

17 января. Сегодня в 6.30 вечера поставили лагерь на самом полюсе. Утром встали в пять и три часа шли по следам Амундсена на юго-юго-запад, миновали три маленьких снежных гурия, но тут следы потерялись под снегом, и мы направились к полюсу по прямой. В 12.30 сделали привал для ленча, с 3 до 6.30 снова шли. Ветер весь день дул нам прямо в лицо с силой от 4 до 6 баллов, температура была – 30 °C, второго такого холодного перехода я не припомню. Две пары рукавиц – двойные шерстяные и меховые – не могли уберечь руки от обморожения. И у Отса, и у Эванса, и у Боуэрса довольно-таки серьезно обморожены носы и щеки, а руки у Эванса в таком состоянии, что нам пришлось раньше обычного остановиться на ленч. День сегодня очень горький. Время от времени выходило солнце, обсервации производились во время ленча, до и после ужина, в 7 часов вечера и в 2 часа утра по нашему времени. Видимость неважная, воздух наполнен кристаллами – они несутся с юга нам навстречу и закрывают горизонт плотной серой дымкой. Никаких признаков гурия или флага мы не заметили, и, судя по утренним следам Амундсена, он, вероятно, определил положение полюса километрах в пяти от нашей стоянки. Надеемся, что завтра видимость будет получше, но так или иначе все того мнения, что Амундсен вправе считать себя первооткрывателем полюса. Он одержал победу, ибо он превратил экспедицию в гонки[173]. Мы же занимались тем, ради чего прибыли сюда, в соответствии с составленной программой работ. Из следов можно заключить, что шли двое лыжников с большим количеством собак, получавших довольно скудный рацион. Палатка у них, по-видимому, овальной формы. Мы на полюсе – это событие ознаменовали двойной порцией супа и остатками шоколада, а также сигаретами из неприкосновенного запаса, которыми насладились в полной мере Скотт и Отс, а также Эванс. Мучительный день; а теперь пора залезать в твердые, словно накрахмаленные, замерзшие мешки. Завтра поворачиваем к дому, будем гнать изо всех сил, чтобы успеть передать новости на корабль.

18 января. Ночью произвели обсервацию, около 5 часов утра выступили из лагеря и прошли 6 километров назад в юго-восточном направлении, к тому месту, которое, согласно полученным прошлой ночью результатам, является полюсом. Здесь устроили привал на ленч; поставили гурий; сделали несколько снимков; водрузили «Юнион Джек», врученный нам Королевой-матерью, и все наши личные вымпелы. Мы называем это место полюсом, хотя на самом деле после следующих обсерваций мы прошли еще километр на юго-восток и вот в этой точке утвердили окончательно «Юнион Джек». До обеда поравнялись с последним лагерем норвежцев – они его назвали Полхейм; норвежцы оставили здесь государственный флаг и флаг «Фрама», а в палатке – порядочно снаряжения: спальные мешки, наполовину из оленьих шкур, две пары штанов, также на оленьем меху, спальные носки, секстант, искусственный горизонт, гипсотермометр со сломанными термометрами и пр. Я взял с собой спиртовку, которая могла пригодиться для медицинских надобностей и для дезинфекции примочек из снега. В палатке лежали письма: одно Амундсен адресовал королю Хокону, к нему прилагалась записка Скотту с просьбой передать его по назначению. Среди бумаг нашли список имен пятерых участников партии, но не указывалась ихроль. Я сделал несколько зарисовок, но мешал очень холодный ветер, – 30 °C. Бёрди сделал несколько снимков. Саней мы не нашли, хотя в бумагах они значились оставленными; возможно, их занесло снегом. Палатка была презабавным маленьким сооружением на двоих, с помощью белой веревки растянутым между стойками из кладрастиса[174]. Из швов палатки я вытащил несколько обрывков истлевшего серо-голубого шелка. Скандинавы побывали на полюсе 16 декабря, здесь находились с 15-го по 17-е. За ленчем в лагере Южный полюс мы заметили примерно в километре от нас черный флаг, развевающийся на санном полозе. По просьбе Скотта я сходил за ним на лыжах и увидел – к нему привязана записка, из которой явствует, что именно эту точку норвежцы считали истинным полюсом. Мне отдали флаг и записку с подписью Амундсена, а также кусок полоза. Все наши перемещения в районе полюса наглядно изображены на небольшой схеме. После ленча мы прошли 10 километров от лагеря Полюс на север и стали на ночевку»[15].

Боуэрс, по-видимому, 17 и 18 января, внес в метеорологический журнал следующие записи о районе Южного полюса: «В пределах 190 километров от Южного полюса направление заструг, которые мы пересекали, соответствует, вероятно, направлению определенных господствующих ветров. Приблизительно до широты 78°30' ю., на которой мы закончили подъем и бесспорно начали спускаться к полюсу, заструги явно направлены на юго-восток. Далее последовала местность, пересеченная юго-восточными, южными и юго-западными застругами. Затем приблизительно на 79°30' возобладали заструги с юго-юго-запада. В этом районе ледяного купола поверхность изрезана неровностями, пролегающими более или менее перпендикулярно нашему курсу. Они переходят в огромные волны протяженностью в несколько километров,[175] с однородной поверхностью на гребнях и в седловинах между ними. Поверхность покрыта сплошным ковром ледяных кристаллов. Пока мы там находились, они непрестанно выпадали то в форме крошечных игл, то в форме пластинок. Благодаря этому все время появлялись ложные солнца.

Флаги, оставленные месяц назад норвежцами, практически не пострадали, из чего можно сделать вывод, что в этот период не было очень сильных ветров[176]. Их санная колея и лыжня, там, где видны, слегка приподняты, то же произошло и с отпечатками собачьих лап. Близ их лагеря Южный полюс снежные наносы имеют юго-западное направление, но с подветренной стороны палатки один сугроб тянется на юго-юго-восток. Норвежцы поставили палатку с учетом юго-западного ветра. Идти по снегу плохо – он слишком рыхлый, – и под его поверхностью никаких изменений кристаллической структуры не наблюдается; слоев наста, как на Барьере, здесь нет. Снег настолько рассыпчатый, что снежинки существуют как бы отдельно друг от друга, не сцепляясь, при таянии из него получается очень мало воды. Непрерывное и быстро меняющееся движение перистых облаков, образование и перемещение светящихся точек свидетельствуют о том, что в это время года верхние слои атмосферы не вполне спокойны или совсем не спокойны»[31].

И все! Ни звука больше о страшном потрясении, которое они несомненно испытали. Представьте себе: эти люди уже два с половиной месяца находились в пути и прошли 1300 километров. Ледник оказался для них тяжким испытанием. Плато, до места прощания с последней возвращающейся партией, было не хуже, возможно, даже лучше, чем они ожидали. Но за этой чертой к большой высоте, встречному ветру и низкой температуре, достигавшей в среднем – 28 °C, добавился град ледяных кристаллов, которые превратили снег в подобие песка, особенно в солнечную погоду. Они жили в перистых облаках, и в таких необыкновенных условиях оказывалось, что поверхность снега холоднее, когда светит солнце, чем когда его скрывают облака. Они начали спускаться. Тут появились первые настораживающие признаки: они мерзли, особенно Отс и Эванс, а у Эванса и с руками было плохо – они вообще болели у него с той поры, как матросы сколачивали новые сани. Заниматься этим было очень холодно – наверное, это была одна из самых тяжелых их работ за всю экспедицию. Я не уверен, что на это обстоятельство обращено достаточно внимания.

Одна из последних фотографий группы Скотта на Южном полюсе. Слева направо: доктор Уилсон, лейтенант Боуэрс, старшина Эванс, капитан Скотт, капитан Отс

И после всего этого: «Норвежцы нас опередили. Они первыми достигли полюса. Ужасное разочарование! Мне больно за моих верных товарищей. Мы многое передумали и обо многом переговорили. Завтра надо идти дальше, к полюсу, а затем с максимальной скоростью спешить домой. Конец всем нашим мечтам. Печальное будет возвращение… Полюс! Да, насколько иные условия против тех, которые мы ожидали. Мы пережили ужасный день… Товарищи шли через силу с застывшими руками и ногами… У Эванса руки так зазябли, что решили сделать привал… Ветер дует вовсю, температура – 29 °C. В воздухе чувствуется эта страшная холодная влажность, которая в одну минуту пронизывает до костей… Великий Боже! Что это за ужасное место…»[11]

Э. Черри-Гаррард отмечает различную эмоциональную окраску у авторов различных письменных источников по поводу проигрыша англичан в достижении полюса. У Р. Скотта она, пожалуй, наиболее экспансивная, причем автор ориентируется в основном на его оценки и высказывания.

Это не вопль отчаяния. Это возглас, исторгнутый из глубин души жуткой действительностью. Ведь температура близ Южного полюса даже в январе приблизительно на 13° ниже температуры соответствующего месяца (июля) у Северного полюса[28] (если такой мороз стоит здесь в разгаре лета, то каково в середине зимы?). И все же, за исключением поверхности, похожей на песок, условия были такими, какими они себе их представляли, и продуманная до мельчайших подробностей организация похода оправдала себя даже сверх всех ожиданий.

Метеорологический журнал и обсервации, проводившиеся в невероятно сложных условиях, отнимали у Боуэрса так много времени, что он лишь на обратном пути смог вести дневник. Вот принадлежащее ему описание семи последующих дней.

«19 января. Великолепное ясное утро с легким юго-западным ветром. Во время завтрака пришил к моей зеленой шапке лоскут – чтобы на марше ветер не задувал сзади под воротник. Поставили на сани мачту с парусом и направились на север, на гурий Амундсена, а затем по нашим собственным следам, но в обратную сторону. По ним дошли до следующего гурия и наконец до черного флага, где у нас был лагерь 58. После этого с чувством облегчения оторвались от следов норвежцев и до самого ленча шли по своей старой колее. Сделали 13 километров.

После полудня миновали гурий 2 по маршруту англичан. Благодаря свежему попутному ветру скольжение приличное. Правда, мне, пешему, идти тяжело, но что усталость – пройти бы побольше. Всего за день сделали 25 километров, завтра после ленча должны добраться до Последнего склада. Вскоре после полудня небо нахмурилось, в конце дня пошел довольно сильный снег, спустилась дымка, вызванная ледяными кристаллами, появилось ложное солнце.

20 января. Утром снова свежий попутный ветер, наполняющий наш парус. Насколько лучше, когда ветер дует в спихну, а не в лицо! Позднее видимость ухудшилась, но после часа дня мы увидели Последний склад, а в 1.45 были около него. Красный флаг на бамбуковом древке, веселым трепыханием приветствовавший наше возвращение с полюса, обещал в изобилии жизненные блага, зарытые под ним. Наша жизнь на плато целиком зависит от складов, поэтому мы с радостью приветствуем одинокие маленькие гурии. Из этого склада, называемого Последним, мы вынули еды на четыре дня, бак с керосином, немного метилового спирта [для лампы] и кое-что из оставленных личных вещей. Бамбуковое древко флага приладили к полу палатки: оно теперь будет нашей мачтой взамен временной – подобранной на полюсе сломанного полоза от амундсеновских саней.

Утром шагали очень долго – хотелось добраться до склада, поэтому после ленча шли меньше обычного. Ветер усилился до крепкого с отдельными могучими порывами, метет поземка. Будь он встречный, идти было бы прескверно. Через час ходьбы я перевязал мои постромки ближе к «корме» – так легче управлять санями. К сожалению, под конец поверхность была песок да и только, но все же мы одолели 26 километров; лагерь ставили при холодном ветре, который через несколько часов превратился в пургу. Хорошо, что наш склад цел и невредим.

21 января. За ночь ветер усилился до 8 баллов, сильный снегопад. Утром пуржило так, что и думать о выходе нечего. Ветер был бы нам кстати, но при таком снегопаде почти невозможно ориентироваться из-за плохой видимости. Решили выжидать и выйти при первых признаках прояснения. К счастью, пурга оказалась непродолжительной, вместо обычных двух дней она длилась лишь до полудня, и в 3.45 мы уже мчались под раздутым парусом. Бежать на лыжах было хорошо, а я, пеший, увязал в рыхлом снегу. Как бы я был рад дорогим моим стареньким лыжам! Но до них – увы! – еще около 320 километров. Потом ветер улегся, и я занял мое прежнее место посередине упряжки. Прошли 9 километров и поставили лагерь. Очень помогают находить дорогу старые гурии и наши следы, кое-где занесенные снегом и закрытые застругами, но все же легко различимые.

22 января. Утром наткнулись на сапоги Эванса из овчины. С тех пор как они упали с саней [11 января], их чуть не полностью занесло снегом. Дул сильный юго-юго-западный ветер, но вскоре стал успокаиваться. К ленчу сделали 13 километров. После ленча ветер и вовсе стих, под действием солнца поверхность превратилась в настоящие опилки. Пятеро мужчин тянули легкие сани – а они не то что скользить, податься вперед чуточку и то не хотели, не сани, а настоящая борона. Мы были счастливы, когда в 7 часов вечера стали на ночлег. По-моему, мы все здорово вымотались. Все же за день сделали 31 километр. До склада Полутора градусов всего лишь 48 километра, если повезет, за два перехода доберемся. [Минимальная температура ночью была – 34 °C (не скорректированные данные). – Э. Ч.-Г.]

23 января. Выступили при небольшом ветре, который нам немного помогал [температура – 33 °C. Через два часа юго-юго-западный ветер набрал силу до 4 баллов, парус надулся, мы весело понеслись вперед и до ленча сделали 14 километров. Во второй половине дня он усилился еще больше, мне пришлось стать позади саней – рулить и тормозить. Мы даже были вынуждены чуть приспустить парус, но и после этого летели как птица.

Очень легко находим старые гурии. Эванс отморозил нос, поэтому стали лагерем без четверти семь, сделав 26 километров. Палатку натянули с большим трудом – такой дул ветер»[23].

В ту же ночь Скотт записал: «Двигались мы очень быстро и могли бы оказаться в небольшом расстоянии от склада, если б Уилсон вдруг не заметил, что у Эванса отморожен нос. Нос побелел и затвердел. Мы сочли за лучшее в 6.45 остановиться на ночь. Не без труда поставили палатку, но теперь, хорошо поужинав, чувствуем себя довольно сносно.

Сомнений нет, что Эванс сильно изнурен. Пальцы у него в пузырях, и нос серьезно поврежден частыми обмораживаниями[177]. Он сам сильно хандрит, встревожен за себя, а это недобрый знак. Думаю, что Уилсон, Боуэрс и я здоровы и бодры, насколько это возможно при существующих обстоятельствах. У Отса очень зябнут ноги. Я буду рад, когда уберемся с этих возвышенностей… Погода как будто проясняется»[11].

Передаю слово опять Боуэрсу:

«24 января. У Эванса пальцы покрылись пузырями от обморожений, а мы все здоровы, хотя исхудали и с каждым днем все острее ощущаем голод, несмотря на хорошие рационы. Иногда на ходу я долго предаюсь мечтам о том, как наемся до отвала при первой же возможности. Но до нее еще добрых 1120 километров пути, рановато я размечтался.

Вышли при крепком ветре, который усиливался. Один человек шел все время впереди, показывая путь, Титус и я придерживали сани сзади, и все же, несмотря на спущенный наполовину парус, они то и дело переворачивались. Пурга разыгралась не на шутку, и, сделав всего лишь 11 километров, мы после полудня встали. Ставить палатку было адски трудно, весь день буря неистовствовала. Сейчас, в 9 часов вечера, она, кажется, утихает. Нам всего 11 километров до склада, и эта задержка вызывает отчаяние»[23].

Скотт: «Это второй шторм с того дня, как мы ушли от полюса. Все это не нравится мне. Неужели погода портится уже для поворота к осени? Если так, да помилует нас Бог! Впереди у нас ужасный переход по вершинам при скудном рационе. Одна опора моя – Уилсон и Боуэрс. Не нравится мне и то, что Отс и Эванс так легко поддаются обмораживанию»[11].

Вернемся к дневнику Боуэрса.

«25 января. Подниматься в обычное время (5.45 утра) не было нужды – по-прежнему свирепствовала пурга. Решили завтракать попозднее, а ленч съесть перед самым выходом. Провианта осталось только на три дня, если пропустим склад, нам не сдобровать. Мешки и одежда все больше отсыревают. Погода, похоже, понемногу проясняется, если будет на то воля Господня, мы все же сегодня пойдем. Ем без всякого удовольствия; у нас кончилась соль, а без нее кусок в горло не лезет. Виновата партия Аткинсона, которая по ошибке захватила с Верхнего ледникового склада лишнюю банку соли. К счастью, там в складе у нас есть еще, так что мне страдать недолго – еще две недели.

10 часов вечера. В конце концов мы все же выступили, и с Божьей помощью благодаря попутному ветру быстро пробежали расстояние до склада Полутора градусов, который встретил нас большим красным флагом, рвущимся под ветром в облаках крутящегося снега. Взяли один с четвертью бачка керосина, недельный рацион на пятерых, кое-какие личные вещи. Флаг на бамбуковом древке оставили на гурии. Какое счастье, что мы нашли склад, теперь бы нам только не потерять на этих бескрайних снежных высотах склад Трех градусов, находящийся на широте 86°56'.

После полудня сделали 8 километров. Идти было страшно трудно, сани то и дело застревали в застругах, то выкатывались вперед, опережая везущих. Пришлось приспустить парус, и мы с Титусом пошли сзади, удерживая сани. Работа не из легких, да еще мерзнешь значительно больше, чем когда в упряжке везешь сани. Большую часть времени мы были вынуждены тормозить изо всех сил, чтобы сани не перевернулись. У Билла сильный приступ снежной слепоты из-за того, что он, стараясь разглядеть старую колею, снимает светозащитные очки.

В этот день ровно год назад мы вышли в поход по устройству складов. Тогда я никак не предполагал, что так быстро стану опытным полярным путешественником и тем более, что буду возвращаться с самого полюса»[23].

Уилсон был очень подвержен приступам снежной слепоты и головным болям перед пургой. Мне кажется, это было связано с его страстью рисовать при малейшей возможности и привычкой снимать очки, чтобы лучше отыскивать следы и гурии. Так что этот приступ был для него явлением обычным. «Я написал эти строки во время ленча, а к вечеру у меня разыгрался сильный приступ снежной слепоты… После полудня запуржило. Шли поэтому только с утра. Не мог разглядеть как следует следы. До завтрашнего [вчерашнего] дня глаза не беспокоили меня, но сегодня очень холодная метель, и напряжение, с которым я вглядываюсь в снег, стараясь рассмотреть след, спровоцировали острый приступ слепоты… С ленча до вечера шел пешим, состояние глаз не позволяло идти на лыжах. Сильный ветер со снегом, очень холодно. Закапал в глаза ZnSO_4 и кокаин, всю ночь боль не давала уснуть, только к утру вздремнул на часок… Снова весь день шел пешком, так как совсем не разбираю пути, если иду на лыжах; отдал их Бёрди. Глаза все еще очень болят и слезятся. К вечеру так устал, что спал прекрасно, сегодня чувствую себя гораздо лучше, хотя мучает сильная боль в лобной части головы»[15].

Поверхность была ужасная. На следующий день после того, как они покинули полюс (19 января), Уилсон записал в дневнике: «После полудня почти все время дул превосходный ветер точно нам в спины, но часов в шесть вышло солнце и началась отвратительная скребня не прекращавшаяся до остановки на ночлег в 7.30 вечера. Солнце освещает шершавый, точно песок, снег, вздымаемый ветром при температуре – 29 °C, и поверхность становится совершенно невыносимой, ни сани, ни лыжи не скользят, идешь, как по тонкому песку. Погода весь день довольно пасмурная из-за разорванных белых высоко-слоистых облаков, а над горизонтом висит серая полоса шириной в 3 градуса, по виду – снежное или штормовое облако; на самом деле она образуется благодаря непрестанному выпадению микроскопических снежных кристалликов. Одни имеют форму пластинок, другие представляют собой крохотные соединения игл и напоминают морских ежей. Пластиночки сверкаютна солнце так, как если бы имели приличную величину, но когда осаждаются на одежде, видно, что они не больше острия булавки. Потому-то агломераты игл еле заметны. Даже в лагере мы не отогреваем руки настолько, чтобы можно было заняться какой-нибудь тонкой работой. Погода упорно держится неприятно холодная и ветреная, около – 31 °C, но после ленча я все же сделал несколько зарисовок»[15].

Санные переходы уже не приносили никакой радости. Путешественники страдали от голода и холода, везти сани было трудно, двое из них чувствовали себя плохо. Еще 14 января Скотт предположил, что Отс сильнее других ощущает усталость и холод, 20 января он снова высказал это опасение[11].

Уилсон записал 19 января: «На марше наши небритые подбородки и щеки покрываются сплошным инеем, а руки так зябнут, что подчас едва удерживают лыжные палки. Несколько дней назад на Последнем складе Эванс порезал палец, сегодня он у него загноился».

20 января: «У Эванса четыре или пять пальцев покрылись из-за обморожений волдырями. Титус обморозил нос и щеки. Эванс и Боуэрс тоже».

28 января: «После обморожений на полюсе у Эванса кончики многих пальцев в сплошных волдырях. У Титуса большой палец на ноге иссиня-черного цвета».

31 января: «У Эванса слезают ногти, под ними голое мясо и раны».

4 февраля: «Эванс очень страдает от холода, все время обмораживается. Большой палец Титуса чернеет, нос и щеки мертвенно-желтые. Через день делаю Эвансу перевязки с борным вазелином. Гноя пока нет».

5 февраля: «У Эванса загноились пальцы. Нос его очень плох [тверд], выглядит ужасно»[15].

«Скотт очень беспокоился за Эванса, который «сорвал два ногтя на руке. Обе руки у него в очень плохом состоянии и, к моему удивлению, он малодушничает. Эванс на себя не похож с тех пор, как повредил руку… Наше физическое состояние не улучшается. Особенное опасение вызывает состояние Эванса. Он как-то тупеет и вследствие сотрясения, полученного утром при падении, ни к чему неспособен… Нос Эванса почти в таком же состоянии, как и его пальцы. Он вообще сильно разбит[178]»[11].

Мы закончили цитировать выше дневник Боуэрса 25 января, тем самым днем, когда путники дошли до склада Полутора градусов. «Я буду спать гораздо лучше сегодня, зная, что мешок с провизией снова наполнен… Боуэрсу сегодня опять удалось сделать наблюдения. Удивительно, как он ухитряется это делать при таком холодном ветре»[11]. Назавтра они отшагали 26 километров, но сбились со старого петлявшего следа.

27 января они сделали 22 километра «весь день по очень плохой поверхности, с глубоко врезанными застругами, и только к вечеру начали выбираться из их царства»[15]. «Клянусь многотерпеливым Иовом, это каторжный труд», – сказал Скотт.

Но затем идти стало легче:

28 января пройдено 25 километров. «Удачный день, и прошли мы хорошее расстояние при очень приличном скольжении»[15].

29 января Боуэрс сделал последнюю запись о целом походном дне: «Рекордный переход сегодня. Благодаря свежему ветру и улучшившемуся скольжению мы вскоре оказались на участке, где проходили уже два ряда следов – здесь с нами распрощалась вспомогательная партия. Затем мы дошли до памятного лагеря, где меня зачислили в полюсную партию. Вот была радость! Лагерь сильно занесло снегом, кругом заструги юго-юго-восточного и юго-восточного направления. До ленча сделали 17 километров. Я шел позади саней и удерживал их; промерз до мозга костей, руки совсем онемели. После ленча надел рукавицы из собачьего меха и почувствовал себя намного уютнее. Продолжается сильный ветер с поземкой, температура – 32 °C. Слава Богу, что миновали дни, когда он дул нам в лицо. Отмахали до вечера 35 километров, таким образом до нашего драгоценного склада [Трех градусов] осталось всего лишь 46 километров. И все же плохо нам придется, если мы не придем к нему через полтора перехода»[23].

30 января – снова 35 километров, но накануне Уилсон растянул сухожилие на ноге. «Я сильно зашиб Tibialis anticus, и нога весь остаток дня страшно болела… Левая нога весь день мучительно болела, так что мне пришлось лыжи отдать Бёрди, а самому хромать рядом с санями. Tibialis anticus распух, затвердел, наполнился синовиальной жидкостью, кожа покраснела, над голенью – отек. Но благодаря свежему ветру мы сделали отличный переход».

31 января: «Опять шел рядом с санями, нога распухшая, но болит меньше. До склада Трех градусов оставалось 9 километров. Дошли до него, запаслись провиантом на неделю, захватили веревку, оставленную Эвансом, позавтракали, причем каждому дали дополнительно по галете сверх обычных трех и по одной десятой ежедневной порции масла. Ближе к вечеру достигли гурия, где Бёрди оставил лыжи. Взяли их и шли до 7.30 вечера. К тому времени легкий ветерок, дувший весь день, окончательно стих, а солнце продолжало светить и несмотря на температуру – 29 °C, мы наслаждались теплой ясной погодой. Теперь у нас к супу добавилась одна десятая порции пеммикана. Нога ночью по-прежнему распухшая»[15]. Они сделали 22 километра в этот день и 28 на следующий. «Нога намного лучше, не болит, я весь день шел, держась за сани и подталкивая их. Небольшой отек еще держится. Сегодня спустились метров на 30 по очень крутому склону»[15].

Они приближались к истокам ледника Бирдмора, покрытого трещинами и ледопадами. 2 февраля произошел еще один инцидент, на сей раз со Скоттом. «Все шло хорошо до тех пор, пока я, стараясь на очень скользком месте удержаться на ногах и в то же время не терять следов, не свалился, сильно ударившись плечом. Теперь, вечером, оно жестоко болит. Таким образом, в нашей палатке прибавился еще один инвалид. Из пятерых – трое пострадавших, а самая скверная дорога еще впереди! Счастливы мы будем, если выберемся без серьезных бед. У Уилсона с ногой получше, но она легко может опять ухудшиться, так же как у Эванса пальцы… Ухитрились отсчитать 27 километров. Лишняя пища несомненно идет нам впрок, и все же мы опять порядком голодны. Становится понемногу теплее, возвышенность понижается. До горы Дарвин осталось не больше 130 километров. Пора нам сойти с этих возвышенностей. Дня через четыре мы с ними распростимся. Мешки наши все больше мокнут, и нам нужно бы побольше сна»[11].

Какое-то время они разыскивали прежнюю колею, но, зная удобный проход к складу на вершине ледника, 3 февраля решили идти прямиком на север, не считаясь со старыми следами и гуриями. В этот день они продвинулись на 26 километров.

Уилсон сообщает в дневнике: «День опять солнечный и ветреный. Несколько раз спускались по склонам, а закончили день подъемом. Вокруг огромные глубоко врезанные заструги, снежные наносы, поверхность отполирована ветрами до гладкости яичной скорлупы. Дует все время с юго-юго-востока. Сегодня около 11 часов вечера на горизонте к востоку от нас показались наконец вершины гор… Впервые на обратном пути при пересечении крайней вершины хребта попали на участок, сильно изрезанный трещинами.

4 февраля. 29 километров. Чистое безоблачное небо, поземка. Утром преодолели пологий спуск, в том числе два или три террасированных склона, на одном из которых попалось довольно много трещин. Из них крайняя с юга, коварно прикрытая снегом, была такой величины, что Скотт и Эванс провалились в нее по пояс. Трещины тянутся на восток и на запад. Ближе к гребню встретили обычные широкие продольные трещины, хорошо прикрытые снегом. После полудня опять вышли перед спуском на гребень с продольными трещинами, переправились через одну с рухнувшим снежным мостом, на месте которого зияла огромная дыра, куда легко поместился бы конный экипаж. Сейчас, когда мы держим курс на север, видим множество горных вершин справа от себя и позади. Встали лагерем у самого подножия большого холма, исполосованного трещинами, – это, очевидно, вершина горы.

5 февраля. 29 километров. Тяжелый день. Попали в ужасающий хаос широких трещин, больше походивших на глубокие, ущелья. Мы слишком забрали на восток, пришлось крутиться между трещинами то взад, то вперед, без конца пересекать их по снежным мостам. Взяли западнее, но здесь нас встретили нагромождения ледопадов, без конца и края.

Скотт в этот день записал в дневнике: «Ночевку пришлось устроить на очень неровном, но защищенном от ветра месте, и впервые за несколько последних недель нам было в лагере хорошо»[11].

6 февраля. 24 километров. Утром опять пытались срезать углы. Опять угодили на участок больших расселин, тянущихся в западно-восточном направлении, и выбирались с трудом. Опять пошли на запад и спускались по колоссальным застругам при несильном, но очень холодном ветре. Во второй половине дня ориентировались все больше и больше на гору Дарвин. Обогнули один из основных участков ледопадов и оглянулись на него… Очень холодный переход; много трещин; я шел пешком и видел их довольно много; остальные идут на лыжах.

7 февраля. 25 километров. Снова ясный день, с утра проделали мучительный переход по одному-двум ровным участкам и вниз по длинному склону. После полудня поднялся свежий ветер, и мы очень быстро спустились по нескольким длинным склонам, исполосованным большими застругами. Чтобы тормозить и удерживать сани сзади, требовались большие усилия. К 7.30 дошли до Верхнего ледникового склада, нашли его в полном порядке»[15].

Здесь кончалось плато и начинался ледник. Здесь должны были прекратиться и трудности, связанные с погодой. Уилсон отдал должное красоте местности, к которой они приближались: «Скалы хребта Доминион в основном коричневато-мареновые или шоколадно-красные, часто перемежаются вкраплениями желтых пород. Думаю, они сложены, как и на западных склонах, из долерита и песчаника»[15].

Состояние партии несомненно не могло не внушать беспокойства, но переросло ли оно уже в серьезные опасения? Большие надежды возлагались на то, что впереди путников ждет теплая погода. Лучше всех чувствовали себя, наверное, Скотт и Боуэрс. Плечо у Скотта вскоре зажило, Боуэрс же, по словам Скотта, был «великолепен. Он все время исполнен энергии и деятельности». Теперь больше остальных мерз Уилсон. Его нога еще не настолько зажила, чтобы он мог идти на лыжах. Некоторое время страдал от обморожения на ноге Отс. И все же по-настоящему Скотт волновался только за Эванса. «Всего больше беспокоит нас Эванс. Его порезы и раны гноятся, нос очень плох, и вообще у Эванса все признаки изнурения… Итак, эти 7 недель мы прожили на льду и почти все в добром здоровье, но, думаю, еще одна такая неделя очень дурно подействовала бы на Эдгара Эванса, который час от часу теряет силы»[11]. Они увеличили рацион питания, что оказало благотворное действие, хотя все продолжали жаловаться на голод и недосыпание. Как только после спуска на ледник потеплело, еды стало им хватать. «Теперь мы сыты, но для того чтобы можно было не сокращать рационы, нужно идти безостановочно, а мы нуждаемся в отдыхе. Все же, с Божьей помощью, как-нибудь доберемся, мы еще не выбились из сил»[11].

В Антарктике нет микробов, если не считать случайных экземпляров, которые, почти наверняка заносятся сюда воздушными потоками из цивилизованного мира. Спишь всю ночь в мокром мешке и в сырой одежде, потом весь день тащишь сани по льду – и никакой простуды, да и вообще никаких болезней. Можно, конечно, заболеть от недостатка чего-то необходимого для организма, цингой например, ибо Антарктика – безвитаминный край скудости. Можно отравиться, если дать провизии слишком долго оттаивать или плохо зарыть ее в сугроб, так что солнце до нее доберется, пусть даже при достаточно низкой температуре. Это, конечно, возможно, но схватить инфекцию – нелегко.

С другой стороны, если что-то не заладится – ох как трудно исцелиться! Особенно долго заживают порезы. Из-за своей изолированности полярный путешественник может попасть в отчаянное положение. Ни санитарного транспорта, ни больниц здесь нет, а человек на санях – очень большая обуза. Фактически каждый, кто отправляется в полярное путешествие, должен быть готов ради спасения своих товарищей покончить с собой, и не следует преувеличивать трудность этого акта: в иных условиях умереть легче, чем жить. Так, например, было с нами во время зимнего путешествия. Помню, я сказал о своих настроениях Боуэрсу, который, оказалось, уже думал на эту тему и решил в крайнем случае покончить с собой при помощи ледоруба, хотя мне непонятно, как это сделать самому. А не то, добавил Боуэрс, можно броситься в трещину или же как следует порыться в аптечке. Тогда я пришел в ужас: подобные мысли прежде никогда не приходили мне в голову.

Восьмого февраля партия выступила с Верхнего ледникового склада, что находился под горой Дарвин. В этот день они добыли наиболее интересные из тех самых геологических образцов, которые, по настоянию Уилсона, в основном их и собиравшего, везли на себе до самого конца. В верховьях ледника изо льда выступают гора Дарвин и нунатак Бакли, представляющие собой на самом деле вершины высоких гор, и путь наш пролегал поблизости от них, но взбираться на них нам не нужно было. Нунатак Бакли – важный в геологическом отношении район: здесь Шеклтон нашел уголь, а насколько нам было известно, Антарктида не богата ископаемыми. Сколько хватал глаз, к горам, окаймляющим ледник по бокам, тянулись ледопады, и, если смотреть снизу на Бакли, они похожи на длинную обрушившуюся волну. Трудностью на Бирдморе было то, что если при восхождении ледопады видишь заранее и можешь их обойти, то на спусках замечаешь их, лишь оказавшись уже среди заструг и трещин и совершенно не представляя себе, как из них выбраться.

Эванс в этот день не мог тащить сани и снял с себя упряжь, но это не обязательно должно было служить серьезным предостережением: Шеклтон при возвращении с полюса именно на этом месте был вынужден поступить точно так же. Уилсон пишет:

«8 февраля, утесы нунатака Бакли. Очень насыщенный день. Утром был чрезвычайно холодный переход, дьявольски дуло с юга. Бёрди отпрягся, на лыжах добежал до горы Дарвин и собрал немного долерита – единственной породы, обнаруженной им на ближайшем нунатаке. Вышли на наст, сквозь который проваливались и мы – по самое колено, и сани. Я даже сначала подумал, что эта твердая корка – тонкий мостик над трещиной. Затем взяли немного восточнее, поверхность стала ухудшаться, и мы очутились на ледопаде, где главной нашей заботой было не дать саням набрать скорость, но в конце концов спустились и взяли курс на северо-запад или на север, к выходам коренных пород; лагерь поставили у самой морены под большими песчаниковыми уступами нунатака Бакли, в затишье, где снова стало довольно тепло; перемена просто чудесная. После ленча и до самого ужина все собирали геологические образцы, а я еще после ужина пошел осматривать морену и лег спать очень поздно. Носки, разложенные на скалах, высохли прекрасно. Величественные утесы биконских песчаников.

Бикон – название геологической свиты из песчаников и сланцев с прослоями долеритов (по другим источникам – диабазов) с возрастом от пермокарбона до триаса, то есть в пределах 300–200 миллионов лет. Выделены геологом Г. Т. Ферраром, участником первой экспедии Р. Скотта в Антарктику. Пользуются широким распространением в описываемой части материка, служат важным опорным горизонтом. Эти породы отмечены Э. Уилсоном ранее во время подъема по леднику Бирдмора. Песчаники со слоями угля здесь видел еще Э. Шеклтон во время своего похода к Южному полюсу в 1908 году.

На морене масса известняка, во многих местах обломки долерита. Пласты угля по всем обрывам песчаников, попадаются куски выветрившегося угля с остатками ископаемой растительности. У меня была настоящая экскурсия, и я за короткое время отыскал несколько превосходных экземпляров.

9 февраля, на морене. Мы спустились вдоль морены, в конце нунатака Бакли я отпрягся и полчаса побродил по скалам; снова сделал несколько интересных зарисовок в альбоме. После морены очень хороший переход по неровному синему льду с небольшими вкраплениями тонкого фирна; на одном таком фирновом участке поставили лагерь, погода была хмурая, туманная, но ночью вышло яркое солнце. Мы все наслаждаемся теплом – температура около – 12° и полное безветрие – не то что непрекращающийся ветер на плато при – 30 °C.

10 февраля. 26 километров. Утром с 10 до 2.45 прошли очень хороший кусок по направлению к Клаудмейкеру. Но постепенно нахмурилось, все исчезло в тумане снегопада, начавшегося с крупных хлопьев… После ленча через два с половиной часа ходьбы пришлось стать лагерем; при таком снегопаде видимости никакой, а мы спускаемся по синему льду…»[1 5]

На следующий день, идя по крайне неудобной поверхности и при очень плохом освещении, они попали на тот же участок сжатия, на котором мучились остальные возвращающиеся партии. И, подобно им, поняли это лишь тогда, когда уже оказались посреди этого места. «Тут мы совершили роковую ошибку – решили свернуть на восток. Шесть часов шли в надежде пройти значительное расстояние, в чем мы, кажется, не ошиблись, но в последний час убедились, что попали в настоящую ловушку. Полагаясь на хорошую дорогу, мы не убавили порций за завтраком и сочли, что все обстоит благополучно, но после завтрака попали в такой ужаснейший ледяной хаос, какой только мне случалось видеть. Целых три часа мы метались на лыжах из стороны в сторону в поисках выхода из тупика. То нам казалось, что мы взяли слишком вправо, то толкнулись слишком влево. Между тем путь становился все непроходимее. Я сильно приуныл. Были минуты, когда казалось, что найти выход из этого хаоса почти невозможно. Наконец, рассудив, что должен быть выход налево от нас, мы кинулись туда. Но там оказалось еще хуже, еще больше льда и больше трещин. Лыжи мешали. Пришлось их снять. После этого мы ежеминутно стали попадать в трещины. Великое счастье, что все обошлось без беды. Наконец, по направлению к земле увидели более пологий склон. Направились в ту сторону, хотя знали, что до того места от нас очень далеко. Характер местности изменился: вместо неправильно испещренной трещинами поверхности пошли огромные провалы, плотно набитые льдом, переходить через которые было очень трудно. Мы измучились, но все же шли вперед и к 10 часам вечера выбрались-таки. Теперь я пишу после 12-часового перехода»[11].

Но возвратимся к дневнику Уилсона:

«12 февраля. Хорошо выспались у самого выхода с участка ледопадов и хаоса заструг, легко позавтракали чаем, жидким супом с галетами, и к утру взялись за трудное дело – пошли на кошках по неровному голому льду; снова угодили на ледопад и дольше часа преодолевали его.

13 февраля. Ночевали на очень твердом и неровном льду среди трещин ледопада, позавтракали чаем с галетой – по одной на каждого. На палатке ни снежинки, только лыжи и проч. Выступили в 10 утра и после хорошего перехода по очень твердому и неровному льду к 2 часам пополудни нашли склад. Во вчерашнем хаосе провели лишь полчаса. Было очень пасмурно, шел снег, небо все в тучах, с трудом различали ориентиры, по которым отыскивали склад. И все же мы его отыскали, холодные и голодные поставили палатку, пообедали супом, чаем с тремя галетами на каждого. Затем с запасом провианта на три с половиной дня попрощались со складом под красным флагом и по морене Клаудмейкера спустились вниз. Брели по твердому синему льду около четырех часов, на исходе этого времени мне разрешили отобрать образцы на двух внешних грядах валунов. С внешней стороны были одни только долеритовые и кварцевые камни, с внутренней – долеритовые и песчаниковые… Мы стали лагерем у внутренней гряды валунов, и весь остаток дня погода прояснялась»[1 5].

В это время и Уилсон, и Боуэрс сильно страдали от снежной слепоты, хотя Уилсон не упоминает об этом в дневнике. У Эванса же, по словам Скотта, вечером не хватало сил, чтобы участвовать в работе по лагерю. 14 февраля они снова совершили хороший переход, но «никак нельзя утаить, что все мы работаем неважно. У Уилсона все еще болит нога, и он остерегается ходить на лыжах. Больше всего беспокоит нас Эванс – ему очень худо. Сегодня утром у него на ноге образовался огромный пузырь. Это нас задержало и дважды пришлось переодевать свою обувь на шипах. Я подчас опасаюсь, что состояние его ухудшается с каждым днем. Одна надежда, что он оправится, когда начнется правильная работа на лыжах, такая, как сегодня. Эванс голоден, Уилсон тоже. Между тем было бы рискованно увеличивать рационы. Напротив, я, в должности повара, даже несколько сокращаю порции. Мы менее проворно справляемся с разбивкой лагеря, и поэтому мелких задержек случается все больше и больше. Сегодня вечером я говорил об этом с товарищами и надеюсь, что это поможет. Нельзя проходить нужное расстояние не увеличивая часов перехода»[11].

Что-то неладное случилось с этой партией, что-то, по-моему убеждению, очень серьезное, что не могло быть вызвано только труднейшим путешествием, которое они к тому времени проделали.[179] Ведь оно оказалось не намного тяжелее, чем они предполагали, разве что пурга у подножия ледника Бирдмора и скверная поверхность близ полюса могли явиться для них неожиданностью. И тем не менее Эванс, которого Скотт считал самым выносливым из всей партии, уже сдал, да и остальные, по признанию Скотта, теряли силы. Причина крылась, видимо, в чем-то ином. Возвращаюсь снова к дневнику Уилсона:

«15 февраля. 25 километров. Впервые после того как повредил ногу, встал на лыжи, шел весь день, девять часов подряд. К вечеру нога разболелась и распухла, каждую ночь ставлю на нее снеговой компресс. Мы еще не миновали гору Киффин и много спорим о том, далеко ли до Нижнего ледникового склада, скорее всего 29–32 километров. Пришлось снова сократить рацион, вечером съели по одной галете с жидким супом из пеммикана. Завтра пойдем на одноразовом питании, идти еще два дня. Днем сильно затянуло, мы с трудом шли четыре часа, но сделали немногим больше 8 километров. И все же сегодня ночуем ближе к складу, чем вчера.

16 февраля. 23 километра. Хорошо стартовали при ясной погоде после легкого завтрака из одной галеты на брата и с утра сделали 12 километров. Снова затянуло, ленч ели почти на том же самом месте на горе Киффин, где у нас был привал 15 декабря. Днем снегопад все усиливался, и спустя три часа с четвертью после ленча Эванс обессилел, почувствовал тошноту, головокружение, не смог идти на лыжах даже рядом с санями, и мы разбили лагерь. Гор не видно, но мы, наверное, находимся довольно близко от скалы Пиллар. Состояние Эванса во многом объясняется тем, что он никогда ничем не болел и сейчас, когда у него отморожены руки, угнетен своей беспомощностью. Ленч и ужин скудные.

17 февраля. Прояснилось, мы, воспользовавшись этим, выступили к складу и прошли значительную часть пути, но тут Эванс обнаружил, что у него спадают лыжные ботинки. Мы остановились, чтобы он поправил ботинки и продолжил везти сани, но ботинки снова соскочили, а потом еще раз, и тогда Эвансу разрешили надеть ботинки как следует и догонять нас. Он шел далеко позади, на привалмы стали без него, поели, а его все не было, и тогда мы пошли за ним. Он лежал на снегу, с отмороженными руками, мы возвратились за санями и положили его на них, так как ноги отказывали ему. Когда мы привезли его в палатку, он находился в коматозном состоянии и вечером, около 10 часов, скончался, не приходя в сознание. Час или два мы проспали в мешках, поели, прошли по валам сжатия около 6 километров и достигли Нижнего ледникового склада. Здесь, наконец, поставили лагерь, наелись досыта и выспались, в чем испытывали крайнюю нужду. Склад находился в полном порядке»[15].

«Ужасный день… Обсуждая симптомы болезни Эванса, мы пришли к заключению, что он начал слабеть, еще когда мы подходили к полюсу[180]. Его состояние быстро ухудшилось от страданий, которые причиняли ему его обмороженные пальцы и частые падения на леднике, пока он, наконец, не утратил всякую веру в себя. Уилсон уверен, что при одном из этих падений он получил сотрясение мозга. Страшное дело – так потерять товарища. Хотя, если спокойно обдумать, нельзя не согласиться, что после всех тревог прошлой недели вряд ли можно было ожидать лучшего конца. Обсуждая вчера за завтраком свое положение, мы поняли, в каком отчаянном «переплете» находились, вдобавок имея на руках больного»[11].

На дальнем юге

…Счастливейший из островов по праву,

Жемчужина, из брызг вокруг которой

Сребристый океан создал оправу…

…Клочок святой земли, британской тверди,

Кормилица, божественное лоно великих королей…

…Земля бесценных душ, бесценная земля…

Шекспир

На исходе сил. Неожиданный мороз. Нехватка горючего. Гибель Отса. Конец. Письма родным. Послание обществу

У Стивенсона есть такой сюжет: путешественник, спящий рядом со своей женой, грезит о былых походах и просыпается совершенно счастливый. Наверное, его путешествия были мирными, тихими, ибо те дни и ночи, когда люди Скотта спускались с ледника Бирдмора, могут являться только в жутких кошмарах.

Конечно, силы путешественников были подорваны и они сильно ослабели. Но, по-моему, трудные погодные условия и долгое пребывание в пути не объясняют полностью ни их слабость, ни гибель Эванса, которая, возможно, связана с тем, что в партии он был самым крупным мужчиной с сильно развитой мускулатурой и большим весом. Как мне представляется, именно для людей такого телосложения, которые берут на себя огромную физическую нагрузку – везут, несут, тянут больше, чем их товарищи, – а едят наравне со всеми, подобный образ жизни неприемлем. Если рацион, который получают такие люди, действительно не возмещает затрачиваемую ими энергию, то естественно, что самые, казалось бы, могучие участники партии почувствуют недостаток пищи скорее и острее, чем их спутники с менее богатырской конституцией. Эвансу, очевидно, было очень тяжело. По-моему, из дневниковых записей ясно видно, что он страдал безмерно, но не жаловался. Дома он лежал бы в постели, окруженный вниманием и заботой. Здесь он был вынужден шагать (даже в день смерти он тащил сани), пока не упал на четвереньки и не пополз на обмороженных руках и ногах. Страшно даже подумать! Но страшнее, наверное, было тем, кто нашел его в таком виде, а затем, сидя в палатке, наблюдал, как он умирает. Мне говорили, что простое сотрясение мозга не влечет за собой столь быстрого смертельного исхода. Возможно, у него был тромб мозгового сосуда.

По той или иной причине, но спуск с ледника с санями, легкими как перышко, занял у них почти столько же времени, сколько у нас подъем с тяжелым грузом.[181] На переход от Верхнего ледникового до Нижнего ледникового склада был отведен семидневный рацион. Боуэрс сам говорил мне, что этого хватит с лихвой. Обе вспомогательные партии вполне благополучно прошли этот маршрут, хотя и та, и другая долго блуждали среди невероятного хаоса в районе Клаудмейкера. Последняя возвращающаяся партия одолела расстояние между двумя складами за семь с половиной дней. Полюсная партия – за десять, а на плато она провела на 25 с половиной дней больше. Из-за медленного спуска с ледника полюсная партия была вынуждена перед стоянкой 19 марта идти на сокращенном рационе, в первый и последний раз за весь поход. За исключением этих дней они все время имели возможность съедать полный или даже повышенный рацион.[182]

До выхода на Барьер на обратном пути с полюса им сопутствовали погодные условия, которые нельзя назвать ни необычными, ни неожиданными. До склада Одной тонны им предстояло пройти 480 километров, а оттуда еще 240 километров до мыса Хат. Они только что забрали недельный запас провианта на пятерых; между ледником Бирдмора и складом Одной тонны находилось еще три склада, каждый с недельным набором провианта на пятерых. Их же оставалось теперь только четверо; но им предстоял переход через Барьер вне видимости земли и вне досягаемости непосредственного влияния относительно теплого моря впереди. О погоде, обычной для этого времени года в центре Барьера, не было известно ничего, и никто не подозревал, что в марте там так холодно. Шеклтон повернул к дому 10 января, склада Блафф достиг 23 февраля, мыса Хат – 28 февраля. Уилсон пишет в дневнике:

«18 февраля. Спали только пять часов. Проснулись в 2 часа дня, выпили чаю с галетами с маслом, через вход Гэпа, минуя каменистую морену горы Хоп, вышли к лагерю Бойня.

19 февраля. Выступили поздно, мастерили новые трехметровые сани и выкапывали конину. Сделали 9 километров по очень плохой поверхности»[15].

С плохой поверхностью они столкнулись, едва ступив на Барьер. Отныне в их записях о пути с полюса все время звучат жалобы на плохую поверхность, хотя, наверное, тащить сани им было тяжело в определенной мере и из-за собственной слабости. Едва ли поверхность могла быть иной при тех сильных морозах, что установятся позднее, но сейчас-то не особенно холодно – от – 18° до – 27 °C, преобладают хорошие ясные дни, причем – важное обстоятельство – почти безветренные. Ветер с юга был бы им очень кстати. «Нам бы ветерка», – просил Скотт. У Эванса его, верно, было предостаточно.[183] Скотт уже обеспокоен. «Если так будет дальше, нам придется плохо. От души надеюсь, что такая дорога – лишь результат близости к берегу этой безветренной области, из которой мы скоро выберемся, если будем продвигаться без задержек. Может быть, я преждевременно об этом беспокоюсь; во всех других отношениях дела поправляются. Развернутые спальные мешки сушатся на санях, а главное, мы опять получаем полные рационы. Ввиду позднего времени года спрашиваю себя: что-то ожидает нас впереди? »[184] [11].

А вот запись за 20 февраля, когда они прошли 11 километров: «В настоящее время сани и лыжи оставляют глубокие колеи, они ясно видны позади на протяжении нескольких миль. Тяжело, но все невзгоды по обыкновению забываются, лишь только мы устраиваемся на ночевку и подкрепляемся хорошей пищей. Дай нам Бог лучшую дорогу, потому что сил у нас меньше против прежнего, а осень быстро надвигается»[11]. И за 21 февраля: «Никогда мы не осиливали каких-нибудь 13 километров с большими трудностями, как сегодня. Так продолжаться не может»[11].

Внезапно 22 февраля в 11 часов утра налетел ветер с юго-юго-востока, и они подняли на санях парус. Из-за сильного снегопада – такой же застал нас на пути к югу – они тут же сбились со следа, по которому шли, и не смогли отыскать гурии и место прежней стоянки, куда они обязательно вышли бы при правильном направлении движения. Боуэрс высказал мнение, что они слишком приблизились к горам – тогда отклонились в сторону, но все равно не вышли на линию расположения складов, от которых зависела их жизнь. Скотт был уверен, что эту линию они так и не пересекли. На следующее утро Боуэрс засечками получил бесспорные доказательства того, что они по-прежнему находятся слишком близко к горам. Какое-то время они продолжали продвигаться наудачу, без следов, но перед самым ленчем «Боуэрс своими удивительно зоркими глазами разглядел вдали старый гурий. Труба теодолита подтвердила его открытие. Мы все повеселели»[11]. Но у Уилсона «снова сильный приступ снежной слепоты. С трудом приоткрываю глаза за защитными очками, чтобы разглядеть следы. Ели наваристый суп из конины»[15]. В этот день они достигли Нижнего ледникового склада.

Положение их было бедственное, но все бы еще выправилось, если бы, буквально как гром с ясного неба, не нагрянул мороз: неожиданный, непредсказуемый, роковой. Да и мороз, казалось бы, не такой уж и страшный, если не знать, что они уже четыре месяца как находились в пути;[185] что они пробили себе дорогу по самому большому леднику мира, бредя по колено в снегу; что они провели семь недель на плато в условиях разреженного воздуха, обдуваемые сильными ветрами при низкой температуре; что они наблюдали, как умирал их товарищ – не у себя дома в постели, не на больничной или амбулаторной койке, не вдруг, а медленно, день за днем, ночь за ночью, с отмороженными руками, но в ясном сознании, – наблюдали до тех пор, пока каждый не задумался о том, справедливо ли будет при подобных обстоятельствах бросить умирающего ради спасения четверых живых. Он умер своей смертью, и они вышли на Барьер.

Будь на Барьере такие условия, которые они ожидали и к которым готовились, они бы вернулись домой живые и невредимые.[186] Некоторые утверждают, что погода была аномальной, об этом действительно свидетельствуют некоторые данные.

Температура, например, упала до – 34° днем и до – 40 °C ночью. Южных ветров было крайне мало, и в результате воздух у поверхности не перемешивался и при отраженной радиации у поверхности возник слой холодного воздуха. Кроме того, на поверхности снега образовывались кристаллы, а недостаточно сильный ветер их не уносил. По мере падения температуры полозья саней скользили все хуже, я уже объяснял это явление выше. Путешественники волокли сани словно по песку.

При таких тяжелых условиях они делали замечательные переходы: 25 февраля 18 километров, 26-го столько же; 27-го 20 километров, 28 и 29 февраля снова по 18. Если бы они могли и дальше удерживать такие темпы, они несомненно дошли бы. Но мне кажется, что именно в это время они начали подозревать, а потом и окончательно убедились в том, что им не выдюжить. Вот что пишет Скотт в дневнике 2 марта во время ленча:

Старшина Эдгар Эванс (Edgar Evans), 1876–1912

Слева направо: Эванс, Отс, Уилсон и Скотт. Фотография сделана Боуэрсом

«Беда редко приходит одна. Вчера после полудня мы без большого труда дошли до склада в центральной части Барьера, но с тех пор претерпели три удара, поставившие нас в скверное положение. Первым делом мы нашли очень скудный запас горючего. При строжайшей бережливости его едва может хватить до следующего склада, до которого отсюда 114 километров. Второе несчастье. Отс показал свои ноги. Пальцы его в плачевном состоянии, очевидно, отморожены во время последних ужасных холодов. Третий удар разразился ночью, когда ветер, которому мы, было, обрадовались, нагнал темные тучи, обложившие небо. Температура ночью упала ниже – 40 °C, и сегодня утром потребовалось больше полутора часов для того, чтобы справиться с обувью. И все-таки мы выступили в путь раньше 8 часов утра. Одновременно мы потеряли из виду следы и гурий. Сколько могли, мы наугад держали курс к северо-западу, но ничего не видели. В довершение – дорога прямо невозможная. Несмотря на сильный ветер и туго надутый парус, мы сделали всего 9 километров. Положение наше очень опасное. Не подлежит сомнению, что, страдая от холода, мы не в состоянии совершать дополнительные переходы»[11].

В этот день они сделали около 16 километров, но 3 марта измучились ужасно. «Помилуй нас Бог, – восклицает Скотт, – но нам не выдержать этой каторги! В своем кружке мы бесконечно бодры и веселы, но что каждый чувствует про себя, о том я могу только догадываться. Обувание по утрам отбирает все больше и больше времени, поэтому опасность с каждым днем увеличивается»[11].

Далее привожу отрывки из дневников Скотта. «Воскресенье, 4 марта. Ленч. Положение ужасное, но никто из нас еще не падает духом; по крайней мере, мы притворяемся спокойными, хотя сердце замирает каждый раз, как сани застрянут на какой-нибудь заструге, за которой густой кучей нанесен сыпучий снег. Сейчас пока температура держится около – 29 °C. Нам все же лучше и намного легче, но холодную волну воздуха можно ожидать с минуты на минуту. Боюсь, что Отс очень плохо перенесет такую напасть. Помоги нам, провидение! Людской помощи мы ожидать больше не можем[187], разве только в виде прибавления к нашему рациону из следующего склада. Скверно будет, если и там окажется такой же недохват топлива. Да и дойдем ли? Каким коротким показалось бы нам такое расстояние там, на плоскогорье! Не знаю, что бы со мной было, если б Боуэрс и Уилсон не проявляли такого стойкого оптимизма.

Понедельник, 5 марта. Ленч. К сожалению, должен сказать, что дела идут хуже и хуже. Вчера ненадолго поднялся ветер, и наши мизерные утренние 6 километров к вечеру мы дотянули до 14 с небольшим. Легли спать, поужинав чашкой какао и замороженным, едва подогретым пеммиканом. Такое воздержание сказывается на всех, главным образом на Отсе, ноги которого в плачевном состоянии. Одна нога вчера к ночи страшно распухла, и сегодня он сильно хромает. Мы выступили, позавтракав пеммиканом с чаем. Стараемся себя уверить, что так пеммикан вкуснее. Утром шли 5 часов по несколько лучшей дороге, покрытой высокими бугорчатыми застругами. Раза два сани опрокидывались. Прошли около 9 километров. До склада остается два больших перехода и еще около 6 километров. Топливо совсем уже на исходе, и бедный Солдат почти вконец умаялся. Это вдвойне печально, потому, что мы ничем не можем ему помочь. Обилие горячей пищи еще могло бы его поддержать, но и то, боюсь, что очень мало. Никто из нас не ожидал таких страшных холодов. Больше всех страдает от них Уилсон. Причиной этого является, главным образом, самоотверженная преданность, с которой он ухаживает за ногами товарища. Друг другу мы помочь не в состоянии, каждому хватает заботы о самом себе. Мы мерзнем на ходу, когда дорога трудная и ветер пронизывает насквозь нашу теплую одежду. Товарищи бодрятся, лишь когда мы забираемся в палатку. Положили себе задачей довести игру до конца, не падая духом, но тяжело долгие часы надрываться и сознавать, что продвигаемся так медленно. Можно только твердить: «Помоги нам, Боже!» и плестись через силу, страдая от холода, чувствуя себя вообще отвратительно, хотя внешне и сохраняя бодрость. В палатке мы болтаем о всякой всячине, избегая говорить о еде с тех пор, как решили восстановить полные рационы. Это рискованно, но идти голодными в такое время мы положительно не могли бы.

Вторник, 6 марта. Ленч. Вчера было немного лучше: с помощью ветра нам удалось сделать 15 километров. От вчерашнего лагеря 48 до склада осталось 43 километров. Зато сегодня утром опять ужасно. Ночью было тепло, и я в первый раз за все путешествие проспал лишний час. Затем мы долго провозились с обуванием. Когда же тронулись в путь, то, волоча из последних сил сани, едва могли одолеть по полтора километра в час. Стало пасмурно, повалил снег, и мы три раза вынуждены были снимать с себя хомуты, чтобы искать след. В результате сделали неполных 6 километров за утро. Сейчас светит солнце, а ветра нет. Бедный Отс не в состоянии тащить. Он сидит на санях, пока мы ищем дорогу. Отс удивительно терпелив; я думаю, ноги причиняют ему адскую боль. Он не жалуется, но оживляется уже только вспышками и в палатке делается все более молчаливым. Сооружаем спиртовую лампу, чтобы как-нибудь заменить походную печку, когда выйдет керосин…

Среда, 7 марта. Совсем плохо. У Отса одна нога в очень скверном состоянии. Он удивительно мужественный человек. Мы все ещё говорим о том, что будем вместе делать дома.

Вчера до лагеря 49 прошли 10 километров. Сегодня утром за четыре с половиной часа прошли ровно 6,5 километров. До склада еще 25 километров. Если только мы найдем там надлежащий запас пищи, а дорога и дальше продержится такая же, как сегодня, мы еще сможем добраться до следующего склада, что у горы Хупер, но не до лагеря Одной тонны, до которого на 115 километров дальше. Мы надеемся, хотя без достаточного к тому основания, что собачьи упряжки побывали в складе у горы Хупер[188]. Тогда еще можно бы дойти. Если же там опять будет недостача топлива, тогда мало надежды. В состоянии бедного Отса, очевидно, надвигается кризис. Впрочем, мы все не можем похвастаться силами, хотя вопреки совершаемой нами поистине чрезмерной работе еще удивительно держимся. Одно, что нас поддерживает, – это хорошая пища. Утром сегодня сначала не было ветра, но потом поднялся небольшой, холодный. Солнце светит, гурии видны яснее. Хотелось бы идти по следу до конца.

Четверг, 8 марта. Ленч. Хуже и хуже. Левая нога бедного Отса никоим образом не дотянет. Сколько уходит утром времени на обувание – ужас! Мне приходится час ждать в ночной обуви, прежде чем начать менять ее, и все-таки я обыкновенно бываю готов первый. У Уилсона с ногами теперь тоже нехорошо, но это главным образом от того, что он много помогает другим. Сегодня утром мы сделали 7 километров, до склада осталось 13,5 километров. Смешно задумываться над таким расстоянием, но мы знаем, что при такой дороге мы не можем рассчитывать и на половину наших прежних переходов, да и на эту половину мы тратим энергии почти вдвое. Капитальный вопрос: что найдем мы в складе? Если собачьи упряжки побывали там, то мы сможем пройти еще немалое расстояние. Если же и там опять мало топлива, Бог да помилует нас! Боюсь, что мы во всяком случае в скверном положении.

Накопление неблагоприятных обстоятельств приобретает лавинный характер: из-за недостаточного питания люди теряют силы, перестают следить за собой, обмораживаются, не высыпаются, теряют много времени на сборы и, соответственно, его меньше остается на дневные переходы, и т. д. Один за другим эти неблагоприятные признаки в совокупности приближают людей к трагическому финалу.

Суббота, 10 марта. Катимся неудержимо под гору. У Отса с ногами хуже. Редкой силой духа обладает он; должен же знать, что ему не выжить. Сегодня утром он спросил Уилсона, есть ли у него какие-нибудь шансы. Уилсону, понятно, пришлось сказать, что он не знает. На самом деле их нет. Я и без него сомневаюсь, чтобы мы могли пробиться. Погода создает нам гибельные условия. Наши вещи все больше леденеют, ими все труднее и труднее пользоваться…

Вчера мы достигли склада у горы Хупер. Хорошего мало. Нехватка во всем. Не знаю, виноват ли тут кто. Собачьи упряжки, которые были бы нашим спасением, очевидно, сюда не доходили. Нелегко, верно, пришлось Мирзу на обратном пути.

Утро во время завтрака было тихое, но когда мы выступали, подул с WNW ветер и стал быстро усиливаться. Через полчаса пути я убедился, что мы не в состоянии бороться против такой погоды. Мы вынуждены были поставить палатку, в которой проводим остаток дня на холоде, с бушующей вокруг нас пургой.

Воскресенье, 11 марта. Ясно, что Титус близок к концу. Что делать нам или ему – одному Богу ведомо. После завтрака мы обсуждали этот вопрос. Отс благородный, мужественный человек, понимает свое положение, а все же он, в сущности, просил совета. Можно было только уговаривать его идти, пока хватит сил. Наше совещание имело один удовлетворительный результат: я просто приказал Уилсону вручить нам средство покончить с нашими страданиями. Уилсону оставалось повиноваться, иначе мы взломали бы аптечку. У нас у каждого по 30 таблеток опиума, а ему оставили ампулу с морфием. Тем кончилась трагическая сторона этой истории.

Сегодня утром, когда мы поднялись, небо было все заложено. Ничего не было видно, мы потеряли след и, наверно, немало побродили. За все утро прошли 5 километров. Тащить сани было ужасно тяжело. Впрочем, мы этого и ожидали. Я убедился, что больше 10 километров в день нам теперь уже не сделать, если не поможет ветер и не улучшится дорога. Провизии у нас на 7 дней, а до лагеря Одной тонны от нашего сегодняшнего вечернего места должно быть 88 километров, 10×7=70. Если не будет хуже, остается пробел в 18 километров[189]. Между тем быстро надвигается осень.

Понедельник, 12 марта. Вчера мы прошли 11 километров, а в остальном – без перемен. Отс мало помогает: руки у него не лучше ног. Сегодня утром 6 километров мы прошли за 4 часа 20 минут; до вечера можем надеяться сделать еще 5 километров. 7×10=70, а до склада будет 75 километров. Сомневаюсь, чтобы можно было дотянуть. Дорога все такая же ужасная, мороз жестокий, силы убывают. Боже, помоги нам! Уж более недели нет и признака благоприятного ветра, и, по-видимому, каждую минуту можно ожидать противного ветра.

Среда, 14 марта. Мы несомненно с каждым днем слабеем; все словно сговорилось против нас. Вчера, когда проснулись, нас встретил сильный северный ветер при температуре – 38 °C. Против такого ветра мы не могли идти. Остались в лагере до 2 часов, после прошли еще 8 километров. Хотели, отдохнув, пройти еще сколько-нибудь, но все слишком прозябли, так как северный ветер ни на минуту не утихал, а когда солнце стало садиться, температура понизилась еще больше. Долго возились, готовя ужин впотьмах.

Сегодня утром выступили с легким южным ветром, подняли парус и довольно скорым шагом прошли мимо гурия, но на полпути ветер перескочил на W, потом на WSW, насквозь продувая нашу одежду, забираясь за рукавицы. Бедный Уилсон так прозяб, что долго не мог снять с ног лыжи. Лагерь устраивали, собственно говоря, мы с Боуэрсом одни, и, когда мы, наконец, укрылись в палатку, нам всем было смертельно холодно. Температура понизилась до – 42 °C при сильном ветре. Надо идти вперед, но постановка лагеря с каждым разом становится труднее и опаснее. Мы, должно быть, близки к концу. Бедному Отсу с ногой опять хуже. Боюсь подумать, что с ней будет завтра. Мы с величайшим трудом спасаемся от обмораживания. Никогда не снилось мне, чтобы в это время года могли быть такие морозы и такие ветры. Вне палатки – один ужас. Должны бороться до последней галеты, но уменьшать рационов нельзя.

Пятница, 16 марта или суббота, 17. Потерял счет числам, но вероятнее, кажется, последнее. Жизнь наша – чистая трагедия. Третьего дня за завтраком бедный Отс объявил, что дальше идти не может, и предложил нам оставить его, уложив в спальный мешок. Этого мы сделать не могли и уговорили его пойти с нами после завтрака. Несмотря на невыносимую боль, он крепился, мы сделали еще несколько километров. К ночи ему стало хуже. Мы знали, что это – конец.

На случай, если будут найдены эти листки, я хочу отметить следующие факты. Последние мысли Отса были о его матери, но перед этим он с гордостью выразил надежду, что его полк будет доволен мужеством, с каким он встретил смерть. Это мужество мы все можем засвидетельствовать. В течение многих недель он без жалоб переносил жестокие страдания, но до самого конца был в состоянии разговаривать о посторонних предметах и это делал охотно. Он до самого конца не терял, не позволял себе терять надежду. Это была бесстрашная душа. Конец же был вот какой: Отс проспал предыдущую ночь, надеясь не проснуться, однако утром проснулся. Это было вчера. Была пурга. Он сказал: «Пойду пройдусь. Может, не сразу вернусь». Он вышел в метель, и мы его больше не видели.

Пользуюсь случаем сказать, что до самого конца мы не покидали своих больных товарищей. Что касается Эдгара Эванса, когда у нас положительно не было пищи и он лежал без памяти, то, ради спасения остальных, казалось необходимостью оставить его. Провидение милостиво убрало его в самый критический момент. Эдгар Эванс умер своей смертью, и мы ушли от него только два часа спустя после кончины. Теперь мы знали, что бедный Отс идет на смерть, и отговаривали его, но в то же время сознавали, что он поступает как благородный человек и английский джентльмен. Мы все надеемся так же встретить конец, а до конца несомненно недалеко.

Могу писать только за ленчем, и то не всегда. Холод убийственный: – 40 °C в полдень. Мои товарищи бесконечно бодры, но нам всем ежеминутно грозитопасное обморожение. Хотя мы беспрестанно говорим о благополучном исходе, но не думаю, чтобы хоть один из нас в душе верил в возможность его.

Мы теперь мерзнем и на ходу, и во всякое время, не мерзнем только за едой. Вчера из-за пурги мы вынуждены были сделать привал и сегодня продвигаемся ужасно медленно. Стоим в старом лагере № 14, в двух переходах от лагеря Одной тонны. Здесь оставляем наш теодолит, фотографический аппарат и спальный мешок Отса[190]. Дневники и пр., как и геологические образцы, которые мы везем по особой просьбе Уилсона, найдут при нас или на санях.

Воскресенье, 18 марта. Сегодня за ленчем мы находились в 34 километрах от склада. Несчастье преследует нас, но еще возможен поворот к лучшему. Вчера опять дул противный ветер и гнал снег нам в лицо; пришлось остановиться. Ветер с NW силой 4 балла, температура – 37 °C. Нет такого человека, который мог бы справиться с ним, а мы изнурены почти до предела.

Моя правая нога пропала – отморожены почти все пальцы, а еще два дня назад я мог похвастаться двумя здоровыми ногами. Теперь лучше всех чувствует себя Боуэрс, но и то неважно. И он, и Уилсон все еще рассчитывают выбраться или только делают вид – уж не знаю! В походной печке последний керосин, и то он налит только наполовину. Спирта осталась самая малость. Вот и все, что стоит между нами и небытием. Ветер в настоящую минуту попутный, это, пожалуй, в нашу пользу. Когда шли к полюсу, то такое число миль, какое мы проходим теперь за день, показалось бы нам до смешного ничтожным.

Понедельник, 19 марта. Ленч. Вчера вечером с трудом устроились на ночевку и страшно зябли, пока не поужинали холодным пеммиканом и галетой с полкружкой какао, сваренного на спирту. Тогда, против ожидания, согрелись и спали хорошо. Сегодня поднялись с обычной проволочкой. Сани ужасно тяжелы. До склада 25 километров, должны бы дойти в три дня. Ну и продвижение! Пищи есть еще на два дня, но горючего еле-еле хватит на день. Ноги у нас у всех плохи. У Уилсона лучше, чем у других. Всех хуже моя правая нога, левая еще здорова. Нет возможности лечить ноги, пока нет горячей пищи. Лучшее, на что я теперь могу надеяться, это ампутация ноги; но не распространится ли гангрена? – вот вопрос. Погода вздохнуть не дает. Ветер с севера и северо-запада, температура сегодня – 40 °C.

Среда, 21 марта. В понедельник к вечеру доплелись до 17 километров от склада. Вчера весь день пролежали из-за свирепой пурги. Последняя надежда: Уилсон и Боуэрс сегодня пойдут в склад за топливом.

22 и 23 марта. Метель не унимается. Уилсон и Боуэрс не могли идти. Завтра остается последняя возможность. Топлива нет, пищи осталось на раз или два. Должно быть, конец близок. Решили дождаться естественного конца. Пойдем до склада с вещами или без них и умрем в дороге.

Четверг, 29 марта. С 21-го числа свирепствовал непрерывный шторм с WSW и SW. 20-го у нас было топлива на две чашки чая на каждого и на два дня сухой пищи. Каждый день мы были готовы идти – до склада всего 17 километров, – но нет возможности выйти из палатки, так несет и крутит снег. Не думаю, чтобы мы теперь могли еще на что-либо надеяться. Выдержим до конца. Мы, понятно, все слабеем, и конец не может быть далек.

Жаль, но не думаю, чтобы я был в состоянии еще писать.

Р. Скотт

Последняя запись: «Ради Бога, не оставьте наших близких»[11].

Лоуренс Эдвард Грейс Отс (Lawrence Edward Grace Oates), 1880–1912

Иллюстрация гибели Отса «Очень доблестный джентеьмен» (A Very Gallant Gentleman) английского художника Джона Доллмана

К МИССИС Э. А. УИЛСОН

Дорогая миссис Уилсон!

Когда это письмо дойдет до вас, мы оба с Биллом уже давно окончим свое существование. Мы сейчас очень близки к этому, и я бы хотел, чтобы вы знали, каким он был чудесным человеком до конца – неизменно бодрым и готовым принести себя в жертву ради других. Ни разу у него не вырвалось ни одного слова упрека мне за то, что я втянул его в эту скверную историю. Он не страдает, к счастью, и терпит только небольшие неудобства.

В глазах его сияет синева утешительной надежды, а его дух умиротворен удовлетворением, которое доставляет ему вера в то, что сам он является частью великих планов Всемогущего. Ничего не могу прибавить вам в утешение, кроме того, что он умер так, как жил, – храбрым, истинным мужчиной и самым стойким из друзей.

Все мое сердце преисполнено жалостью к вам.

Ваш Р. Скотт

К МИССИС БОУЭРС

Дорогая миссис Боуэрс!

Боюсь, что это письмо вы получите после того, как на вас обрушится один из самых тяжелых ударов за всю вашу жизнь. Я пишу в ту минуту, когда мы очень близки к концу нашего путешествия и оканчиваю его в обществе двух доблестных и благородных джентльменов. Один из них – ваш сын. Он стал одним из самых моих близких и верных друзей, и я ценю его удивительно прямую натуру, его ловкость и энергию. По мере того как росли затруднения, его неустрашимый дух сверкал все ярче, и он оставался бодрым, полным надежды и непоколебимым до конца.

СЭРУ ДЖ. М. БАРРИ

Дорогой мой Барри!

Мы помираем в очень безотрадном месте. Пишу вам прощальное письмо в надежде, что оно, может быть, будет найдено и отослано вам… Прощайте. Я совершенно не боюсь конца, но грустно утратить многие скромные радости, которые я планировал на будущее во время долгих переходов. Я не оказался великим исследователем, но мы совершили величайший поход, когда-либо совершенный, и подошли очень близко к крупному успеху.

Прощайте, мой дорогой друг.

Ваш навеки Р. Скотт.

«Мы в отчаянном состоянии, отмороженные ноги и т. д. Нет топлива и далеко идти до пищи, но вам было бы отрадно с нами в нашей палатке слушать наши песни и веселую беседу о том, что мы станем делать, когда дойдем до дома на мысе Хат».

Позднее. «Мы очень близки к концу, но не теряем и не хотим терять своего бодрого настроения. Мы пережили в палатке четырехдневную бурю, и нигде нет ни пищи, ни топлива. Мы намеревались было покончить с собой, когда положение вещей окажется таким, как сейчас, но решили умереть естественной смертью на посту».

Из писем Р. Скотта, адресованных другим друзьям:

«Хочу сказать вам, что я не был слишком стар для этой работы. Первыми сдали люди более молодые… В конце концов, мы показали хороший пример своим соотечественникам, если не тем, что попали в скверное положение, так тем, что встретили его как мужчины, оказавшись в нем. Мы могли бы справиться, если бы бросили заболевших. Уилсон, лучший из людей, когда-либо существовавших, многократно жертвовал собой ради больных товарищей по экспедиции… Мы были у полюса и совершили длиннейшее путешествие из когда-либо известных. Истинной причиной, задержавшей нас, является ужасная погода и неожиданный холод к концу путешествия. Как много я мог бы рассказать тебе об этом путешествии! Насколько оно было лучше спокойного сидения дома в условиях всяческого комфорта!»[11]

ПОСЛАНИЕ ОБЩЕСТВУ

Причины катастрофы не вызваны недостатками организации, но невезением в тех рискованных предприятиях, которые пришлось предпринимать.

1. Потеря конного транспорта в марте 1911 года заставила меня двинуться в путь позже, чем я предполагал, и вынудила нас сократить количество перевозимых грузов.

2. Непогода во время путешествия к полюсу и особенно продолжительная буря на 83° ю. ш. задержала нас.

3. Мягкий снег на нижних подступах к леднику опять-таки понизил нашу скорость.

Мы настойчиво боролись с этими досадными обстоятельствами и победили их, но это сказалось на уменьшении нашего продовольственного резерва.

Каждая мелочь нашего пищевого довольствия, одежда и склады, устроенные на внутреннем ледниковом щите и на протяжении всех этих долгих 1120 километров до полюса и обратно, были продуманы в совершенстве. Передовой отряд вернулся бы к леднику в прекрасном состоянии и с излишками продовольствия, если бы не вышел из строя, к нашему изумлению, человек, гибели которого мы меньше всего могли ожидать. Эдгар Эванс считался сильнейшим человеком из всего отряда.

Ледник Бирдмора не труден в прекрасную погоду, но на обратном пути у нас не было ни единого действительно хорошего дня. Это обстоятельство в связи с болезнью товарища невероятно осложнило наше и без того трудное положение.

Как я уже говорил в другом месте, мы попали в область ужасно неровного льда, и Эдгар Эванс получил сотрясение мозга. Он умер естественной смертью, но оставил наш отряд в расстройстве, а осень неожиданно быстро надвигалась.

Но все вышеперечисленные факты были ничто по сравнению с тем сюрпризом, который ожидал нас на Барьере. Я настаиваю на том, что меры, принятые нами для возвращения, были вполне достаточны и что никто на свете не мог бы ожидать той температуры и состояния пути, какие мы встретили в это время года. На плато на широте 85–86° мы имели – 29–34 °C. На Барьере на широте 82°, на 3000 метров ниже, у нас было довольно регулярно днем – 34°, ночью – 44 °C, при постоянном противном ветре во время наших дневных переходов. Ясно, что эти обстоятельства произошли совершенно внезапно, и наша катастрофа, конечно, объясняется этим внезапным наступлением суровой погоды, которая как будто не имеет никакого удовлетворительного объяснения. Я не думаю, чтобы кому-либо когда-либо приходилось переживать такой месяц, который пережили мы. И мы все-таки справились бы, несмотря на погоду, если бы не болезнь второго нашего сотоварища – капитана Отса и не нехватка горючего на наших складах, причину которой я не могу понять, и, наконец, если бы не буря, налетевшая на нас в 17 километров от склада, где мы надеялись забрать свои последние запасы. Право, едва ли можно ждать большего невезения – это был последний удар. Мы прибыли на 17 километр от нашего старого лагеря Одной тонны с горючим на одну последнюю еду и с запасом пищи на два дня. В течение четырех суток мы не в состоянии были оставить палатку – буря воет вокруг нас. Мы ослабели, писать трудно, но я лично не жалею об этом путешествии. Оно показало, что англичане могут переносить лишения, помогать друг другу и встречать смерть с такой же величавой храбростью, как и в былое время. Мы шли на риск. Обстоятельства повернулись против нас, и поэтому у нас нет причин жаловаться. Нужно склониться перед волей провидения, с решимостью делать до конца то, что в наших силах. Но если мы пожелали отдать свои жизни за это дело, ради чести своей родины, то я взываю к своим соотечественникам с просьбой позаботиться о наших близких.

Если бы мы остались в живых, то какую бы я поведал повесть о твердости, выносливости и отваге своих товарищей!

Мои неровные строки и наши мертвые тела должны поведать эту повесть, но, конечно, конечно же, наша великая и богатая страна позаботится о том, чтобы наши близкие были как следует обеспечены.

Р. Скотт [11]

Близкая перспектива гибели не отразилась на стремлении Р. Скотта сделать последнее, что он мог, – в своих предсмертных письмах попытался утешить родственников людей, которые погибли вместе с ним. «Послание обществу» – более сложный документ. Р. Хантфорд характеризует его как «завещание банкрота». Д. Томсон отмечает, что «Послание обществу» написано искренне и свободно и характеризует социально-общественные взгляды того времени – весьма отличные от современных, – взгляды, которым следовал сам Р. Скотт. Важно, что сам дневник вместе с венчающим его «Посланием обществу», таким образом, с позиций нашего времени расценивается не как произведение о путешествии, а как документ общечеловеческой значимости. Этот документ не имеет прецедента в истории полярных путешествий. Поскольку экспедиция снаряжалась на общественные деньги, Р. Скотт считает необходимым отчитаться перед обществом, поступая как человек долга. Попытаемся оценить, где в своих объяснениях причин гибели полюсного отряда Р. Скотт близок к истине, а где, вполне искренне, заблуждается. Так или иначе, он отстаивает обоснованность и правильность замысла похода и его реализации даже в тех моментах, которые сегодня в свете известных данных (отмеченных в примечаниях выше) выглядят неубедительными: выбор транспорта, планирование завершения похода в зимних условиях и т. д. Все это относится и к выделенным им трем пунктам «Послания», а также к объяснению по поводу чрезвычайно сильных морозов. Это наиболее слабые места документа, обстоятельства рождения которого свидетельствуют о необыкновенном самообладании, мужестве и чувстве ответственности его автора. Точно так же нельзя поставить в вину Р. Скотту незнание предела человеческих возможностей в условиях Антарктиды – такого опыта почти не было. Однако при написании этого документа уже на грани гибели его автор не смог освободиться от определенной предвзятости в собственных исходных суждениях, что нетрудно понять и объяснить. Все отмеченные особенности дневника вместе с «Посланием обществу» не снижают ценности этого потрясающего свидетельства героического периода в изучении Антарктиды и гимна мужеству полярников.

Письма Скотта родным погибших вместе с ним, найденные спасательной партией

Чтобы не повторилось

Смертей без счету пережив,

Я, как бутон, набряк, готов расцвесть,

И запахи дождя свежи.

И вновь пишу О мой единый Свет!

Не может быть,

Что это я,

Кого терзали столько бед.

Герберт

Об организации экспедиции. Наши полярные рекорды. Пингвины Адели. Приход спасательного корабля. Крест на холме Обсервейшн. Научные наблюдения на борту «Терра-Новы». Мы вошли в гавань Литтелтона. Стоило ли оно того?

Читателям, конечно, захочется узнать, каково мое мнение об экспедиции по прошествии стольких лет, ибо оно не могло у нас сложиться, пока мы, участники, видели ее вблизи, да и я, младший чин двадцати четырех лет от роду, не то что не смел судить о своих руководителях, но по молодости не знал, стоят ли чего-нибудь мои суждения. Теперь я могу с уверенностью сказать, что хотя нас постигла величайшая трагедия, которая именно поэтому никогда не забудется, не в ней главное. В широкой перспективе, открывающейся с расстояния десяти лет, я вижу не одну экспедицию, а две, разительно не похожие одна на другую. С одной стороны, Амундсен – он идет напрямую к полюсу, первым его достигает и возвращается, не потеряв ни одного человека, не обременив ни себя, ни своих людей большей нагрузкой, чем требует повседневная работа в любой полярной экспедиции. Трудно себе представить более деловое предприятие. С другой стороны, наша экспедиция – она подвергается невероятному риску, проявляет чудеса сверхчеловеческой выносливости, достигает бессмертной славы, увековеченной торжественными соборными проповедями и памятниками в общественных местах, но достигает полюса лишь для того, чтобы удостовериться в бессмысленности этого страшного похода и потерять во льдах лучших людей. Нелепо было бы пытаться замолчать этот контраст, а написать книгу и не сказать о нем – значит напрасно потратить время.

Прежде всего я должен отдать должное Амундсену. Я не пытался скрывать, как мы к нему относились, когда он, убедив весь мир и нас в том числе, что снаряжает «Фрам» для путешествия в Арктику, и отправившись на север, внезапно ринулся на юг. Ничто так не отталкивает, как обман. Но когда Скотт, придя на полюс, обнаружил, что Амундсен там побывал за месяц до него, его огорчение не имело ничего общего с чувством школьника, проигравшего соревнования в беге. Я рассказал в этой книге, чего стоило Скотту и четверым его товарищам дойти до полюса, какие мучения испытывали они на обратном пути, пока смерть их не остановила. Они рисковали и страдали прежде всего для того, чтобы люди могли узнать, что собой представляет этот край земли, где не заходит солнце, а человек, сойдя со своей орбиты, вертится, как спица в колесе, и, куда бы он ни повернулся, он всегда смотрит на север. В тот самый миг, как Скотт увидел палатку норвежцев, он понял, что ему нечем удивить мир. Достижение им полюса имело смысл лишь как предосторожность на случай гибели Амундсена на обратном пути, но путь этот был равно опасен для обоих. Поход к полюсу оказался бесполезным, и это явилось ударом для путешественников. Неудивительно, что Боуэрс обрадовался, когда на обратной дороге они наконец оторвались от лыжни норвежцев и пошли своим путем.

Сейчас эта боль утихла, а будущий исследователь и не вспомнит о ней. Его заинтересует иное: в чем секрет легкой победы Амундсена? В чем причина наших бед и потерь? Сперва о победе Амундсена. Нет сомнений в том, что в значительной мере она объясняется замечательными личными качествами этого человека. Есть мудрость особого рода, составляющая специфическую гениальность путешественника. Амундсен доказал, что обладает ею, предположив, что в Китовой бухте расположен такой же обширный кусок твердой суши, каким является остров Росса. Он врожденный вожак, это видно из того, что он находит в себе смелость идти на большой риск. А он, конечно, сильно рисковал, когда отказался от проложенного Скоттом и Шеклтоном пути к полюсу и решил найти другой проход – с Барьера через горы на плато. Как известно, он в этом преуспел и открыл лучший на сегодняшний день маршрут к полюсу.[191] А ведь он легко мог ошибиться и погибнуть! Им двигало бесценное сочетание расчета с дерзанием. Все это говорит в его пользу. Но ведь и Скотт дерзал – пожалуй, ни один капитан китобойца – консерватор не согласился бы экспериментировать с моторным транспортом, пони и санями на человеческой тяге, а ограничился бы собаками и погонщиками на лыжах. Именно этот избитый путь выбрал Амундсен – и играючи дошел до полюса и обратно; его люди и собаки не испытывали ни чрезмерного напряжения, ни каких-либо больших трудностей. Сам Амундсен с начала и до конца путешествия не вез сани и одного километра.

Легкость его свершений вовсе не означает, что его экспедиция была богаче нашей дарованиями и человеческими характерами. Мы страдали не от недостатка умов и отваги, а скорее от их избытка. Наша экспедиция прежде всего была важным научным предприятием, полюс же служил лишь для привлечения общественной поддержки, хотя для науки он не важнее, чем любой другой акр площади на плато. Мы двигались по следам экспедиции, которая доставила больше научных результатов, чем все ей предшествующие, – по следам экспедиции «Дисковери» под руководством Скотта.[192] У нас был самый большой и самый деятельный коллектив ученых, когда-либо отплывавший от берегов Англии. Мы всё подвергали сомнению, всем интересовались, хотели всё понять. Мы взяли на себя работу, которой хватило бы еще на две или три экспедиции.

Совершенно очевидно, что в подобном распылении усилий есть свои недостатки. Скотт хотел достигнуть полюса – опасная и трудная задача, но осуществимая. Уилсон хотел во что бы то ни стало добыть яйцо императорского пингвина – безумно опасное и нечеловечески трудное предприятие, к тому же мало осуществимое, ведь трое его участников остались живы лишь чудом. Эти два подвига надо сложить. Но кроме этих путешествий был еще поход для устройства складов и другие вылазки, так что к концу второго санного сезона мы уже устали, а самый трудный год был еще впереди. Мы, оставшиеся в живых, пошли на поиски мертвых, хотя где-то во льдах нашей помощи, возможно, ждала партия Кемпбелла, которая собственными силами, живая и невредимая, добралась до мыса Хат. А если бы они погибли – что бы тогда сказали о нас?

Практичный современный человек не скупится на критические замечания по поводу организации экспедиции. Следовало, говорит он, взять собак, но не поясняет, каким образом можно было их поднять на ледник Бирдмора и спустить их оттуда. Он возмущается тем, что 15 килограмм геологических образцов были сознательно добавлены к весу груза на санях, которые люди тащили ценой своей жизни, но не понимает, что главной помехой было плохое скольжение полозьев по шершавой поверхности снега, а не мертвый груз, в данном случае пренебрежимо малый. Не знает он и того, что эти самые образцы позволяют определить возраст континента и могут по-новому осветить всю историю растительного мира. Он допускает, что все мы вели себя замечательно, воистину героически, очень красиво и самоотверженно; что наши подвиги доставили экспедиции славу, на которую не вправе претендовать Амундсен, но тут он теряет терпение и заявляет, что совершенно прав был Амундсен, не позволивший науке отвлекать силы своих людей, мешать им в тот момент, когда перед ними стояла единственная цель – дойти до полюса и вернуться обратно. Амундсен несомненно был прав, но нас-то влекла не только эта цель, но и стремление пополнить всем, чем мы сможем, мировую сокровищницу знаний об Антарктике.

Конечно, в истории экспедиции скрыто бесчисленное множество «если»: если бы Скотт взял собак и сумел поднять их на Бирдмор; если бы мы не потеряли пони во время похода для устройства складов; если бы не завели собак так далеко и склад Одной тонны был заложен; если бы на Барьере оставили немного лишнего горючего и конины; если бы к полюсу пошли четыре человека, а не пять; если бы я ослушался данных мне указаний и прошел дальше склада Одной тонны, а собак в случае необходимости забил; или если бы я даже просто прошел еще несколько километров на юг и оставил запас провианта и горючего под флагом над гурием; если бы они пришли на полюс первыми; если бы все это происходило не в этот сезон, а в другой… Но факт остается фактом – Скотт никак не мог пройти расстояние от залива Мак-Мёрдо до полюса быстрее, чем он прошел, разве что на собаках; вся королевская конница, вся королевская рать этого не смогла бы. В таком случае, вопрошает практичный человек, почему мы пошли в залив Мак-Мёрдо, а не в Китовую бухту? Потому, отвечаю, что таким образом мы сохраняли преемственность научных наблюдений, столь важную в этом деле; и потому, что залив был отправной точкой для дальнейшего обследования единственной достоверно известной тогда дороги к полюсу, ведшей через ледник Бирдмора.

Боюсь, все это было неизбежно. Мы предусмотрели все, что только можно было предусмотреть заранее. Допускаю, что мы, мелочно экономные в расходовании пеммикана, чудовищно щедро расточали силу людей. Но иначе и быть не могло: программа, пусть даже слишком обширная в целом, отнюдь не была чрезмерной по отдельным пунктам; нам оставалось только использовать каждого так, чтобы не упустить никакой возможности научного исследования. Так много надо сделать и так редко представляются для этого возможности! Вообще я не вижу, каким иным путем мы могли бы достигнуть того, чего достигли, но я не хочу еще раз участвовать в подобном предприятии, не хочу, чтобы возникла такая необходимость. Мне хотелось бы, чтобы наша страна взяла эту работу на себя и посылала в Антарктику достаточно людей, – тогда они смогут выполнять единовременно только одну задачу. Так это поставлено в Канаде. Почему бы и в Англии не сделать так же?

Но в одном можно было избежать расточительства людской силы. Я выше уже говорил о том, что при возникновении любой экстренной ситуации на помощь призывали добровольцев и что таковые всегда находились. К сожалению, принцип добровольности использовался не только в экстренных случаях, но и при выполнении всех основных видов повседневной работы, которые следовало бы подчинить графику. В результате добросовестные трудяги перерабатывали, и это было неизбежно – каждый считал для себя делом чести не прослыть лентяем. Получалось так, что люди делали слишком много, а потом им сообщали, что они переусердствовали. Следовательно, не было настоящей дисциплины. Будь она – люди бы не перегружались. До последнего года экспедиции мы не настаивали на составлении графика работ.

Денежных средств было в обрез. Не исключено, что Скотт и вовсе не получил бы ассигнований на экспедицию, если бы она не ставила перед собой целью завоевание полюса. В вещах, приобретаемых у больших торговых фирм, недостатка не было, все наше оборудование и научное снаряжение было первоклассным, но предмет первейшей необходимости, едва ли не самый главный для экспедиции, – корабль – отбил бы у Колумба охоту к плаваниям, а нас чуть не отправил на дно.

Сколько писано о жалком снаряжении, с которым Колумб отошел от берегов Канарских островов на поиски кратчайшего пути к неведомому континенту с богатейшими, по его предположению, империями! Но ведь по тем временам три его каравеллы были намного лучше старой развалины,[193] на которой мы поплыли в ледяную пустыню, где утро и вечер составляют не день, а год, где не могут жить даже белые медведи и северные олени. У Амундсена был «Фрам», специально построенный для полярных исследований. Скотт прежде плавал на «Дисковери». Но уж эти «Нимроды» и «Терра-Новы» с биржи подержанных деревянных судов, предназначенные перевозить пони, собак, моторные сани и все необходимое для полярной экспедиции, не говоря о людях, которые в пути к тому же ведут научные наблюдения! При мысли о них так и подмывает требовать принятия Полярного закона, который приравнял бы к преступлению перевозку людей в край вечных льдов на суденышках, пригодных разве что для того, чтобы курсировать между Лондонским мостом и Рамсгитом.[194]

А попрошайничество, без которого не получить даже это снаряжение! Шеклтон обивал пороги богачей! Скотт месяцами писал письма с просьбами о деньгах! Не позор ли это для нашей страны?

Современные цивилизованные государства должны принять решения о финансировании научной работы, включая географические исследования. А поскольку от их результатов в равной степени выигрывают все страны, то в этой области открываются широкие возможности для международного сотрудничества,[195] особенно в таком районе Земли, где захват территорий бессмыслен и никакой Форин Оффис не в состоянии провести границу между плато короля Эдуарда и короля Хокона. Антарктический континент в основном еще не исследован, но и то немногое, что известно, убеждает в том, что он не может быть освоен обычным образом – путем иммиграции пионеров, отцов-паломников и т. д. Остров Росса – неподходящее место для жизни людей, но там может размещаться научная станция со сложным оборудованием, обслуживаемым ежегодно сменяющимся штатом сотрудников. Три года в Антарктике, как пробыли мы, – слишком много. Еще один год – и даже лучшие из нас сошли бы с ума. Из пяти главных походов, которые выпали на мою долю, один – зимнее путешествие – вообще нельзя было предпринимать с нашим снаряжением, а в двух партиях на собаках, в том числе в поисковой, следовало бы участвовать людям со свежими силами. Нет нужды повторять, что англичане откликнутся на любой зов и будут стоять насмерть (некоторые из них); но как бы то ни было, им придется расплачиваться за это дорогой ценой; я заплатил своим здоровьем, и этот расход не возместится никогда, а пятеро самых сильных, самых здоровых, самых опытных моих товарищей поплатились жизнью. Такие научные станции с такой научной службой не могут быть созданы усилиями отдельных героев и энтузиастов, выпрашивающих чеки у богачей и пожертвования у частных научных обществ. Этим должны заниматься общественные организации.

Не думаю, что в наш век авиации следующие посетители полюса будут передвигаться пешим способом и сами везти сани, или идти с санями, запряженными собаками, мулами либо пони.[196] И склады, наверное, станут устраивать иначе, чем это делали мы. Надеюсь также, что паковые льды будут пробивать не старые «угольщики», приобретенные на бирже подержанных кораблей. Специально построенные суда, и в избытке; трактора и самолеты особой конструкции; люди со специальной подготовкой и в большом числе – вот что необходимо для того, чтобы работа в Антарктике велась по правилам цивилизованного человеческого общества. А правительству и избирателям пора научиться ценить знание, даже если оно не оплачено страданиями и смертью. Моя песенка спета: я скорее отправлюсь к праотцам, чем в путешествие на Юг. Но если я решусь поехать на Юг, то только на необходимо разумных условиях. Возможно, я не вернусь героем, зато вернусь без большого ущерба для себя. Ибо если сократить, повторяю, срок пребывания в Антарктике и обеспечить там все удобства, какими располагают современные цивилизованные страны, то работа на дальнем Юге будет намного приятнее службы на какой-нибудь захудалой военной базе на экваторе. Надеюсь, что к тому времени как Скотт возвратится домой, а он возвращается: Барьер движется, и в 1916 году люди Шеклтона не нашли и следов поставленного нами могильного гурия – к тому времени трудности, отнявшие его жизнь, останутся в прошлом, а его крестный путь превратится в шоссе, не менее оживленное, чем Пиккадили.

Компания Shell предоставила экспедиции мотосани, которые, несмотря на поломку, прошли часть маршрута

«В вещах, приобретаемых у больших торговых фирм, недостатка не было, все наше оборудование и научное снаряжение было первоклассным…»

Пора, однако, поговорить о самом главном. Как бы хорошо ни было поставлено дело полярных исследований в будущем, его организаторы захотят в первую голову узнать все, что мы можем им сообщить о горючем, холоде и пище. Итак, прежде всего о горючем.

Скотт жалуется в дневниках на недостачу керосина в нескольких последних складах. Нет сомнения в том, что причиной его утечки был износ кожаных прокладок в керосиновых бачках. Все они подвергались воздействию солнечных лучей летом и неожиданно сильных холодов осенью. В «Путешествии на «Дисковери»» Скотт упоминает о баках, в которых они везли керосин во время санных походов: «Каждый бак закрывался пробковой затычкой, составлявшей безусловно ненадежную защиту. Керосин обладает отвратительным свойством просачиваться сквозь любые преграды, особенно когда сани сотрясаются на неровном грунте или, как это часто случается, переворачиваются. Как ни старайся, как ни жми, эти пробки не удается заткнуть намертво, поэтому намного лучше пользоваться металлическими навинчивающимися пробками, хотя это несколько увеличивает вес. Ведь как неприятно открыть новый бак и увидеть, что он наполнен лишь на три четверти, а это, конечно, означает, что примусом следует пользоваться еще более экономно»[6]. Амундсен сообщает по этому поводу, что у них керосин хранился в обычных баках, но те оказались очень непрочными, и во избежание потерь Бьоланду было поручено следить за их герметичностью[30].

В нашей экспедиции бачки, по совету Скотта, закрывались навинчивающимися металлическими крышками. И мы не знали с ними никаких хлопот,[197] пока поисковая партия не пришла на склад Одной тонны. Здесь находилась закладка провианта и горючего, которую я предыдущей осенью закопал для полюсной партии под двухметровым слоем снега. Провиант был сложен в брезентовый «ящик», а красные бачки с горючим поставлены сверху на снег как дополнительный опознавательный знак склада. Извлекши «ящик» на свет, мы нашли, что содержащаяся в нем провизия почти несъедобна, – так много керосина просочилось зимой и весной сквозь 2 метра снега.

Затем мы отыскали полюсную партию и узнали, что им не хватило керосина. По возвращении на мыс Эванс кто-то, орудуя лопатой близ лагеря, случайно наткнулся на деревянный ящик с восемью керосиновыми бачками емкостью в 4,5 литра. Его поставили в этом месте в сентябре 1911 года, чтобы погрузить на «Терра-Нову» и отправить на мыс Крозир. Корабль не смог его взять. Зимой ящик занесло снегом, и он так и лежал всеми забытый, пока 15 месяцев спустя его случайно не нашли. Три бачка из восьми были полные, три – пустые, один – заполнен на одну треть, один – на две трети.

Не может быть никаких сомнений в том, что керосин, отличающийся особой летучестью, испарялся и просачивался сквозь крышки и что процесс этот ускорялся из-за износа кожаных прокладок, которые затвердевали и пересыхали. Будущим экспедициям следует очень внимательно отнестись к хранению горючего, причем для уменьшения риска его следует закапывать.

Далее необходимо сказать о неожиданном морозе, который встретил Скотта на Барьере и стал непосредственной причиной трагедии. «Никто на свете не мог бы ожидать той температуры и состояния пути, какие мы встретили в это время года… Ясно, что эти обстоятельства возникли совершенно внезапно, и наша катастрофа, конечно, объясняется этим внезапным наступлением суровой погоды, которая как будто не имеет никакого удовлетворительного объяснения»[32].

Они спускались с ледника при положительной температуре; в первую неделю пребывания на Барьере ничего необычного не было. Но в ночь на 26 февраля температура вдруг скачком упала до – 38 °C. Примечательно, что приблизительно к этому времени солнце в полночь начало опускаться за южный горизонт. «Нет сомнений в том, – писал Скотт, – что внутренняя часть Барьера – довольно скверное место».

Симпсон в метеорологическом отчете утверждает, что температуры, с которыми столкнулась полюсная партия, безусловно следует считать аномальными. Наблюдения, пишет он, «убедительно доказывают, что в самом начале года большие морозы возможны на относительно небольшом расстоянии от открытого моря, где температуры были более чем на 40 градусов выше… Совершенно невозможно поверить, что в марте нормальная разница температур между заливом Мак-Мёрдо и южным районом Барьера составляет около 40 градусов». По мнению Симпсона, температуры, зарегистрированные в марте 1912 года другими санными партиями, а также на мысе Эванс, тоже подтверждают, что мороз, выпавший на долю Скотта, отнюдь не является нормой для осенней погоды.

Симпсон основывается на данных, полученных при запуске шаров с самописцами в заливе Мак-Мёрдо. Они показали, что зимой отраженная радиация выхолаживает окружающий воздух. Поэтому образуется приземный воздушный слой, который может быть на много градусов холоднее вышележащих слоев воздуха. В результате, естественно, температура понижается. Это, однако, происходит только в отсутствие ветра: ветер уносит холодный воздух, воздух перемешивается с более теплым и температура повышается.

По мнению Симпсона, отсутствие южного ветра, неоднократно отмечаемое Скоттом, как раз и явилось причиной необычной стужи. На мысе Эванс температура понизилась на десять градусов[198] против нормы, а там, где был Скотт, – вероятно, градусов на двадцать.[199]

Третий вопрос – это питание. Он важнее всего для будущих полярных исследователей. Как известно, полюсная партия не смогла пройти нужное расстояние из-за того, что люди ослабли, причем несмотря на то, что съедали полный рацион, и даже усиленный, за исключением нескольких дней на спуске с ледника Бирдмора, когда провианта не хватило. И первым потерял силы самый рослый и сильный участник экспедиции, от которого меньше всего можно было этого ожидать.

Рационы делились на два вида: барьерный (Б) – им пользовались при переходе через Барьер на пути к полюсу, и вершинный (В), разработанный после нашего зимнего путешествия. Этот рацион – по-моему, на сегодня самый разумный – составляет 480 грамм галет, 360 грамм – пеммикана, 60 грамм – масла, 17 грамм – какао, 90 грамм – сахара, 26 грамм чая в день на человека. Всего 1033 грамм.

Двенадцать человек, шедшие к полюсу, у подножия Бирдмора перешли на рацион В, исходя из него же им была оставлена провизия во всех закладках на обратный путь. По калорийности он намного превышал барьерный рацион, и в начале лета, когда походы по Барьеру предпринимались на пони или на собаках, люди были бы не в состоянии его съесть. Но погонять пони или собак – это одно, а везти сани самим – совсем иное.

Соотношения жиров, углеводов и белков, необходимые для выполнения определенных работ при определенных условиях, установлены, но абсолютные их величины не определены. Полюсная партия выполняла очень тяжелую работу; температура (а это важнейшее из условий) колебалась от сравнительно высокой при подъеме и спуске с ледника до приблизительно – 29 °C в среднем в разреженной атмосфере плато. Когда они возвращались по Барьеру, с неделю погода была не особенно холодной, но затем нагрянули морозы, достигавшие днем – 34°, а ночью, когда солнце на время заходило за горизонт, даже – 40 °C. Для человека свежего, в неизношенной одежде такая температура, может быть, и не так страшна, но она была убийственной для людей, которые вот уже четыре месяца надрывались день и ночь, почти не зная отдыха, получая – я это утверждаю – недостаточное питание.[200] Значит ли это, что их и в самом деле убил мороз?

Да, несомненно, непосредственной причиной их смерти явились низкие температуры, ибо будь температуры выше, они бы выжили. Они, но не Эванс: Эванс умер до похолодания. Что же убило Эванса? И почему все остальные так ослабели, хотя съедали полный рацион и даже больше? Ослабели настолько, что в конце концов умерли от истощения.

Мне всегда казалось сомнительным, что трагедия могла быть вызвана одними погодными условиями. Предполагалось, что, получая полный рацион, партия достаточно хорошо питается, чтобы, не теряя сил, выполнять работу в тех условиях, в которых она действительно находилась до конца февраля. Они имели больше чем полный рацион, но, вопреки ожиданиям, условия в марте оказались намного хуже, чем они могли себе представить. Когда трое выживших членов партии из пятерых поставили свой последний лагерь, они были в ужасном состоянии. После войны я узнал, что Аткинсон был удивлен этим не меньше, чем я, но в своих выводах пошел дальше меня, так как располагал данными специалистов-химиков о калорийности наших рационов и норм, разработанных на основе последних достижений науки. Примечательно, что, взяв на себя после смерти Скотта руководство экспедицией, Аткинсон увеличил рационы на санные походы в следующем году; иными словами, он уже понимал, что прежний рацион был занижен. Вот некоторые сведения, полученные от Аткинсона. Более подробный отчет о своих изысканиях и полученных результатах он намерен опубликовать сам.

По самым современным нормам тяжелая физическая работа при температуре – 18 °C (мы считаем ее средним показателем хорошей погоды на Барьере) требует 7714 калорий для производства 10 069 футо-тонн[201] работы. Фактический барьерный рацион, который мы получали, давал лишь 4003 калории – эквивалент 5331 футо-тонны работы. Тяжелая физическая работа при температуре – 23 °C (средний показатель, высокой температуры на плато) требует 8500 калорий для 11094 футо-тонн работы. А наш высотный рацион обеспечивал лишь 4889 калорий, то есть 6608 футо-тонн работы. При этом предполагается, что все питательные вещества полностью усваиваются организмом. В действительности, как мы и сами могли убедиться, этого не происходит; в первую очередь это относится к жирам, которые в должном количестве не могли переваривать ни люди, ни пони, ни собаки.

Некоторые факты подтверждают, что рационы нас не удовлетворяли. Прежде всего, после длительных санных вылазок мы, вероятно, были отнюдь не такими здоровыми и бодрыми, какими казались. Несомненно, что в санном походе у его участников постоянно упражняются одни и те же мышцы за счет ослабления других. Например, мы целыми днями могли тянуть сани за счет рук, так что после нескольких месяцев такой работы у нас не хватало сил, чтобы поднять тяжесть. Интересен такой эпизод: когда в феврале 1912 года пришло спасательное судно, четверо только что вернувшихся из трехмесячного похода на юг, в том числе и я, находились на мысе Эванс. Нас присоединили к наземной партии для перевозки грузов с корабля на берег. Практически это означало, что каждый день приходилось в общей сложности на протяжении 30 километров тащить сани и с 5 часов утра до поздней ночи без отдыха ворочать на своем горбу тяжеленные ящики, питаясь от случая к случаю. Так вот, я хорошо помню, какой трудной казалась мне эта работа, да, наверное, и всем тем, кто еще не оправился от тягот последнего санного путешествия. Между тем судовая партия впрягалась в упряжь всего лишь через день – для них, мол, это дело непривычное. Такой распорядок был совершенно неправильным, даже, можно сказать, неразумным, если вспомнить, что некоторых из нас осенью ожидали новые санные вылазки.

Далее можно сослаться на опыт партий, шедших к полюсу. Как вы помните, одна из них двигалась к леднику Бирдмора пешком и везла сани. Несмотря на легкий груз, они похудели на барьерном рационе. Но – это показательно – набрали вес, перейдя на высотный рацион, в частности Лэшли.

Полюсная и две возвращающиеся партии, которые с подножия Бирдмора и до конца путешествия получали высотный рацион, меньше ослабели бы, по мнению Аткинсона, при достаточном питании. Первая возвращающаяся партия покрыла приблизительно 1760 километров. К концу путешествия все обстояло благополучно с теми их мышцами, которые участвуют в тягловом усилии, остальные же, как считает ведший партию Аткинсон, ослабли по крайней мере на 70 процентов. Все участники партии сильно исхудали, хотя им сопутствовали наиболее благоприятные по сравнению с другими партиями условия, да и средние температуры были значительно выше нуля [– 18 °C].

Второй возвращающейся партии пришлось намного хуже. Их было лишь трое, причем один заболел настолько серьезно, что на протяжении 190 километров не мог тянуть сани, а 145 километров его и самого везли. Средняя температура составляла около – 18 °C. Путешественники были крайне утомлены.

Скотт неоднократно упоминает в дневниках, что его спутники испытывают все больший голод. Питание явно не соответствует условиям, которые становятся все более суровыми. А между тем люди Скотта почти все время съедают полный рацион и даже сверх того. Следует иметь в виду, что средняя температура была намного ниже – 23 °C; что путешественники усваивали не всю съедаемую пищу; что избыточные калории требовались не только для выполнения работы, затрудненной плохой видимостью и встречным ветром, но и для поддержания тепла в организме, за счет которого происходило также оттаивание одежды и спальных мешков.

Мне представляется бесспорным, что будущие экспедиции должны не только скорректировать наши рационы, но и изменить соотношение в них жиров, белков и углеводов. Поскольку наши организмы не могли переварить предусмотренное количество жиров, Аткинсон считает излишним увеличивать их норму за счет белков и углеводов. Он советует свести дневную порцию жиров до 150 грамм. Углеводы усваиваются легко и полностью, белки – хуже, но этому могут помочь различные ферменты, стимулирующие пищеварение. Рацион следует усилить равными количествами белков и углеводов, и те и другие по возможности в сухом виде, без примесей.

В моих критических высказываниях нет ни капли упрека. Наш рацион был, вероятно, лучшим из всех известных в то время. Но с тех пор наука шагнула вперед. Наш долг – приложить все усилия к тому, чтобы в будущем подобные ошибки не повторялись.

По данным современных[202] исследований, от наличия или отсутствия определенных витаминов зависит – и иногда в очень значительной степени – индивидуальная способность организма извлекать пользу из употребляемой пищи. Если это действительно так, то этот фактор не мог не оказать огромного влияния на судьбу полюсной партии, в рационе которой витамины были представлены крайне скупо, если не отсутствовали вообще. Вряд ли можно переоценить значение витаминов для будущих исследователей, и, по-моему, впредь ни одна санная экспедиция не должна совершать путешествий к полюсу без провизии, содержащей необходимые витамины. Следует подчеркнуть, что хотя в 1910 году, когда наша экспедиция покинула берега Англии, авторитетная публикация Совета медицинских исследований об истинном значении витаминов еще не увидела свет, Аткинсон настоял на том, чтобы в рацион поисковой партии был добавлен свежий лук, доставленный кораблем. Ср. последнюю работу профессора Леонарда Хилла о значении ультрафиолетовых лучей для компенсации витаминной недостаточности. – Э. Ч.-Г.

Кемпбелл появился на мысе Хат всего лишь через пять дней после того, как мы с собаками вышли на поиски Скотта. Перед выходом на мыс Эванс он оставил нам записку, очень характерную: их партия приветствует нашу, поздравляет с возвращением и сожалеет, что не успела принять участие в поисковом походе. Будь я на их месте, перенеси я все, что выпало на их долю в течение десяти месяцев, вряд ли бы я по доброй воле снова впрягся в сани. Но им очень хотелось до прихода корабля сделать что-нибудь полезное для экспедиции.

Мы поставили несколько полярных рекордов: Кемпбелл и его люди не только пережили ужасную зиму, но и сами, без помощи со стороны, перебрались к нам, совершив санный переход вдоль берега. Мы же, находясь перед очень трудной альтернативой, нашли правильное решение. На большее мы не надеялись, хотя и это было очень много.

Я давно уже мечтал раздобыть на мысе Ройдс зародыши пингвинов Адели, но не думал, что мне это удастся, – все летние месяцы уходили на санные вылазки. Теперь появилась такая возможность: Аткинсон вознамерился заняться там паразитами, другие – картографической съемкой. Но самым серьезным делом стало восхождение на Эребус, действующий вулкан, возвышающийся на 4000 метров чуть ли не у самого нашего порога. Люди Шеклтона во главе с профессором Дейвидом взошли на Эребус в марте, им удалось втащить сани на высоту 1740 метров, а уже дальше они несли снаряжение на себе. Дебенем же с помощью подзорной трубы отыскал путь, по которому сани можно довезти до отметки 2700 метров. Не таким уж это казалось и подвигом – были бы сильные ноги и хорошее дыхание.

Компания собралась веселая – весь день они работали не покладая рук, а вечером распевали хором. По отзыву Дебенема, поход прошел без особых происшествий, в полном взаимопонимании – такого у него не было за всю экспедицию. А между тем Дебенем и Дикасон страдали горной болезнью и к тому же оба были заядлыми курильщиками! Видимость была удивительная. С высоты 1500 метров они ясно различили в 300 или 500 километрах гору Мелборн и мыс Джонс, а на западе несколько неизвестных гор, но нанести их точно на карту не смогли, так как располагали лишь одной наблюдательной точкой. Сам залив был почти все время накрыт облаками, но острова Бофорт и Франклина просматривались. В отличие от партии Дэйвида они не заметили никаких следов вулканической деятельности на горе Бёрд, хотя ее почти целиком покрывал лед, на котором обязательно остались бы следы от лавы. С высоты 2700 метров Террор производил величественное впечатление, а горы Бёрд и Терра-Нова казались маленькими, незначительными. Их внимание привлекла впадина между старым кратером и склонами нового, в которой находился небольшой трещиноватый ледничок. По ней, в один голос утверждали Пристли и Дебенем, можно дойти до Террора, не встретив участков с трещинами или неприступных склонов. И все же, по их мнению, разумнее идти с мыса Крозир.

Десятого декабря с высоты примерно 2700 метров Пристли, Гран, Абботт и Хупер начали восхождение к действующему кратеру, взяв с собой палатку со стойками, спальные мешки, котел и кухонные принадлежности, провиант на четыре дня. На высоте 3500 метров они достигли нового кратера, но на весь следующий день застряли здесь в облаке. Температура воздуха колебалась между – 23° и – 34 °C, хотя в это же время на уровне моря держалась около точки замерзания. Но к часу ночи двенадцатого распогодилось, южный ветер разогнал пары с вершины. Партия поспешно снялась с места и через несколько часов добралась до края действующего кратера. Его дно скрывалось в густых испарениях; стенки метров 150 спускались под острым углом, но затем обрывались по вертикали, образуя пропасть; жерло имело на глаз в окружности около 21 километра. Вершина состояла преимущественно из пемзы, но попадались и кенитовые породы, почти такие же, как на уровне моря; старый же кратер – почти весь кенитовый, верное доказательство того, что он на острове самый древний; выбросы кристаллов полевого шпата происходили непрерывно – недаром они лежали поверх снега; один такой кристалл есть среди моих сувениров – его длина около 9 сантиметров.

Двое восходителей спустились обратно в лагерь, так как один из них отморозил себе ногу, а Пристли и Гран попытались вскипятить гипсометр,[203] но им помешал ветер, который то и дело менял свое направление и окутывал их паром и серными испарениями. Они оставили записку на гурии и начали спускаться. Но пройдя уже 150 метров, Пристли спохватился, что вместо записки оставил наверху баночку с заснятыми пленками. Гран вызвался сбегать на вершину и поменять баночки. В тот момент, когда он достиг вершины, раздался грохот взрыва; из кратера вырвалась огромная туча пара, вулкан выплюнул гигантские глыбы пемзы. Гран находился совсем рядом, слышал урчание перед взрывом, видел «глыбы пемзовой лавы в форме половинок вулканических бомб, с пучками длинных, вытянутых наподобие волос, прожилок стекла внутри»[11]. Это так называемые волосы Пеле. Позже Гран плохо себя чувствовал из-за отравления парами сернистого ангидрида. Шестнадцатого они вышли на мыс Ройдс – таким образом, все это удачное путешествие заняло 15 дней.

Старая хижина Шеклтона, довольно сильно продуваемая зимой, в это время года очень уютна. Солнце ярко светит, под припаем урчит и плещет морской прибой, вокруг красивые горы, у порога гнездятся пингвины – чем не жизнь? Куда лучше, чем на леднике Бирдмора, где мы могли в это время находиться. А что же должна была испытывать шестерка, только что вернувшаяся от Врат Ада?[204] К тому же еда – отличная: «Люди Шеклтона, наверное, отъедались, как индюки, на здешних деликатесах. Подумать только – жареные цыплята, почки, грибы, имбирные пряники, галеты Гарибальди, всевозможные супы – чего только душа пожелает. Но лучше всего глазунья из свежих яиц поморника, которую мы готовим на завтрак. Жизнь воистину стала сносной, после того как все, что долгое время оставалось неизвестным, наконец прояснилось, и мы перестали волноваться за партию Кемпбелла»[17].

Я провел три недели на мысе Ройдс среди пингвинов Адели и собрал необходимые серии их эмбрионов. Уилсон все время твердил, что на крайнем юге зоолога, занимающегося позвоночными, в первую очередь должна интересовать эмбриология. Выше я уже объяснял, что пингвин составляет важное звено в цепи эволюции, а какое именно место он в ней занимает, может выявить только изучение его эмбриона.[205] Пока не установлено, отличаются ли пингвины более примитивным строением по сравнению с другими нелетающими птицами, например киви, страусом, нанду. Известно, однако, что бескрылые птицы держатся на окраинах южных континентов, где у них меньше конкурентов, чем в густозаселенных районах севера. Возможно, что пингвины, и сейчас иногда пытающиеся взлететь, происходят от крылатых предков, живших в северном полушарии, и что они были вытеснены на юг.

Если пингвины – птицы примитивные, то логично предположить, что чем южнее обитает вид пингвина, тем он примитивнее. Таковы жители Антарктики – императорский пингвин и пингвин Адели. Последний – более многочисленный и преуспевающий вид, поэтому мы склонны видеть в императорском пингвине одну из самых примитивных, если не самую примитивную из современных птиц; отсюда и идея зимнего путешествия. Мне было приятно, что я смог дополнить его трофеи сериями эмбрионов пингвинов Адели. Я чувствовал себя этаким великаном, который попал на чужую планету и изучает образ жизни ее коренных обитателей.

Мы возвратились слишком поздно, для того чтобы стать свидетелями кладки яиц, а потому я не мог установить возраст эмбрионов. Правда, я загорелся надеждой, когда заметил, что некоторые пингвины насиживают пустые гнезда – без яиц, но вскоре понял, что это холостяцкие квартиры самцов, чьи дамы сидят рядом. Тогда я стал красть яйца из гнезд и с удовлетворением констатировал, что на их месте появляются новые. Я их старательно маркировал, но два дня спустя разбил одно яйцо и нашел в нем зародыш по меньшей мере двухнедельного возраста. Тут только до меня дошло, что в дополнение к прочим порокам пингвины грешат еще и склонностью к похищению детей. Кое-кто из обкраденных мною птиц с предовольным видом восседал на камнях, формой и размером напоминающих яйца, а одна даже на половинке красной консервной банки из-под голландского сыра. Пингвины положительно не блещут умом.

Все любят пингвина: ведь он во многом так походит на нас, а кое в чем воплощает в себе наш идеал. Обладай мы хоть половиной его храбрости – кто бы против нас устоял? А его материнский инстинкт? Да будь у нас хотя бы сотая его часть, нам бы следовало убивать своих детей тысячами. Его тельце так полно любопытства, что страху в нем не остается. Пингвины любят лазить по крутым склонам, кататься на льдинах, даже маршируют охотно.

Однажды в пургу на виду у всех осталось покинутое гнездо – кучка заветных камней. Вся колония совершала паломничество к нему, и каждый муж, желая возвыситься в глазах своей избранницы, приносил ей в подарок камень. Но это были простачки. Их перехитрил знакомый мне пингвин, с безразличным видом стоявший на скале; он и его суженая, уютно примостившаяся рядом.

Их жертвой стал третий пингвин, холостяк, которому улыбнулось счастье – наконец-то он сможет обзавестись подругой. Со скоростью, на какую только были способны его коротенькие ножки, он метался взад и вперед: вытаскивал из покинутого гнезда камень, относил к скале и спешил за следующим. А на этой самой скале спиной к нему стоял мой знакомец. Он, как только холостяк клал камень и снова убегал за добычей, соскакивал, хватал клювом камень, обогнув скалу, отдавал его жене и опять занимал свою позицию наверху (спиной к холостяку), причем все это с такой быстротой, что за это время не успеешь сказать «косатка». Изредка он поглядывал через плечо – не лежит ли уже наготове новый камень.

Я наблюдал за ними минут двадцать. И все это время и сколько-то времени до меня несчастный холостяк приносил камень за камнем. А они исчезали. Один раз он замер с удивленным видом, взглянул вверх и чуть ли не вслух выругался в спину моего знакомца, но тем не менее, не теряя времени даром, повернулся и во весь дух помчался к гнезду. Ему и в голову не пришло, что, может, лучше остановиться. Я замерз и пошел своей дорогой, а пингвин продолжал бегать.

Жизнь пингвина Адели, как ничто в мире, далека от христианских заповедей. В ней побеждает тот, кто сильнее. У благочестивого пингвина не было бы ни малейшего шанса выжить. Посмотрите, например, как они идут купаться. Возбужденной гурьбой в пятьдесят – шестьдесят птиц собираются они у кромки припая, заглядывают в воду и убеждают друг друга, как приятно будет окунуться и какой прекрасный обед их там ждет. Но это чистейшее лицемерие – на самом деле их гложет страх: не подстерегает ли поблизости морской леопард первого, кто нырнет. По канонам нашей морали истинно благородной птице следовало бы сказать: «Я пойду первой и если буду убита, то во всяком случае умру самоотверженно, положив живот за други своя»; и со временем все благородные птицы погибнут. В действительности же происходит нечто иное: вся компания уговаривает наиболее слабого духом пингвина нырнуть, а если он не поддается на уговоры, поспешно принимает закон о воинской повинности и сталкивает его в воду. А уж после этого – плюх! – в беспорядке кидаются и остальные.

Яйца родители насиживают по очереди, нередко можно увидеть, как, отсидев свою многодневную вахту, отцы с грязными грудками ковыляют к морю. Может пройти две недели, прежде чем они возвратятся, сытые, чистые, довольные жизнью и полные решимости приступить к своим отцовским обязанностям и сменить жен. Но вот беда! Навстречу попадаются те, кто только идет купаться. Останавливаются, здороваются… Ах, может, приятнее вернуться, да и какое значение имеет день-другой! И они возвращаются; чистые, вместе с грязными, снова идут на берег. Вот тогда-то они и изрекают: «Женщины – чудные создания!»

Их жизнь слишком трудна для того, чтобы в ней оставалось место для таких добродетелей, как братская любовь, добрые дела, милосердие и дружелюбие. При спаривании побеждает самый ловкий вор, при гнездовании – супружеская чета таких воров. Длинной сплошной колонной, прошивающей линию горизонта, двигаются они по морскому льду от открытого моря. Одни идут, как люди, ногами, другие скользят на блестящих белых грудках, как на санях. После продолжительного перехода их клонит ко сну, а затем самцы стараются внедриться в переполненную и без того колонию, чтобы подыскать себе супругу. Но прежде кавалер должен найти или украсть камень, заменяющий пингвинам наши бриллианты. Этих черных, серых, красновато-коричневых камней лавового происхождения с включениями кристаллов мало, причем больше всего у Адели ценятся те, что величиной не уступают голубиному яйцу. Пингвин запасается таким сокровищем и кладет его у ног своей избранницы. Если она благосклонно принимает дар, он старается украсть еще. Она же их ревниво оберегает, но и сама не упускает случая стащить что-нибудь у ближайших соседей. Пингвин, не умеющий драться и ловко воровать, не сможет выстроить хорошее высокое гнездо и отстоять его. Налетит пурга, за ней последует оттепель. Да, да, иногда на самом морском берегу, где выводят птенцов пингвины Адели, наступает оттепель, и тогда у сильных и лишенных христианских добродетелей яйца сохраняются, а у слабых – протухают. Только в высокой прочной куче камней они могут выдержать пургу наподобие той, что разыгралась в декабре 1911 года и полностью засыпала колонию: гнезда, яйца, родителей – все.

Вылупившиеся из яйца птенцы быстро превращаются из симпатичных серых комочков пуха в нечто вроде черного мешка с желудком, увенчанного несоразмерно маленькой головкой. В возрасте двух недель или чуть постарше они покидают родителей или родители покидают их – точно не знаю. Если социализм – это национализация средств производства и распределения, то пингвины – врожденные социалисты. Они делятся на родителей и детей. Первые выходят из моря с грузом пищи внутри себя: их животы набиты полупереваренными креветками. Но не для своих собственных детей: те, если еще живы, затерялись в толпе голодных пингвинят, которые набрасываются на каждого выходящего из моря. Всех мучает голод, но не всем удается его утолить. Некоторые уже давно попали в неудачники: в течение нескольких дней они не могут отвоевать себе корм, ослабели, замерзли и очень устали.

«Пока мы там стояли и наблюдали борьбу за пищу, мы постепенно поняли, что каждый пингвин, выходящий с полным животом на берег, интересует птенцов не только как возможный родитель, но и как источник еды. Родителями же владеет противоположное желание: найти своих детей или самим усвоить частично уже переварившийся улов. Но наиболее сильные из пингвинят так теребят взрослых, что им, лишь бы отвязаться от нахалов, волей-неволей приходится отдавать свою добычу. Того же, кто послабее, ожидает печальная участь. Оттесненный в последние ряды борцов за жизнь в буквальном смысле этого слова и не получающий еды, он теряет силы и слабеет с каждым днем. Ему не угнаться за более резвыми собратьями, но он снова и снова делает попытку и кидается за ними следом. Снова и снова спотыкается и падает, непрестанно заявляя о своем голоде громким и печальным писком. Наконец он отказывается от погони. Вынужденный из-за крайнего истощения остановиться и передохнуть, он лишается последнего шанса добыть еду. Мимо проносятся родители, вслед за каждым устремляется небольшая кучка голодных птенцов, одержимых одной страстью, и слабак, собрав все свои силы, делаетеще одну отчаянную попытку догнать их. Однако все напрасно – более сильная птица оттирает его, он опять ни с чем. Он стоит сонный, с полузакрытыми глазами, в забытье от усталости, голода и холода, может быть, не понимая, что за суета происходит вокруг. Этакий грязноватый растрепанный комочек, проигравший гонку за жизнь, покинутый родителями, которые безуспешно ищут своего отпрыска около родного гнезда, тогда как он мог уже на полкилометра отойти от него. Так он и стоит, безучастный ко всему, пока зоркий поморник не падет сверху камнем и несколькими свирепыми ударами клюва не прервет едва теплящуюся в нем жизнь»[14].

Многое можно сказать в оправдание подобного образа действий. У пингвина Адели жизнь тяжелая. У императорского пингвина – ужасная. Так разве не справедливо убивать тех, кто к ней не пригоден, прежде чем они начнут размножаться, даже, можно сказать, прежде чем они успеют поесть? Жизнь сурова во всех своих проявлениях – к чему делать вид, что это не так? Или что выжить может не только лучший? Чем осуждать пингвина, оглянитесь: легче ли, веселее старикам в нашем мире, здоровее ли они? Пингвины заслуживают нашего восхищения хотя бы потому, что они намного симпатичнее нас. А природа – жестокая нянька, она не знает снисхождения.

Она и нам готовила массу неприятностей на тот случай, если спасательный корабль не придет вовремя. Не видя никаких признаков судна, 17 января мы решили начать готовиться к следующему зимнему сезону. Речь шла о том, чтобы перейти на нормированное питание; пищу готовить на керосине – так как уголь почти весь вышел; начать промысел тюленей для заготовки мяса. Уже 18 января для него была вырыта большая пещера, да и вообще работа закипела. Я после завтрака пошел на охоту, убил и освежевал двух тюленей, на мыс возвратился лишь в полдень. Все были заняты какими-то делами в лагере. В заливе было пусто, как вдруг из-за оконечности ледника Варна, в 3–4 километрах от нас, показался нос корабля. С чувством огромного облегчения мы наблюдали за тем, как он осторожно приближается.

– Все в порядке? – раздалось из мегафона с мостика.

– Полюсная партия погибла, возвращаясь с полюса. Их записи у нас.

Молчание… Затем с судна спустили лодку.

Командовал «Терра-Новой» Эванс, излечившийся в Англии от цинги. На борту находились также Пеннелл, Ренник, Брюс, Лилли и Дрейк. В прошлом году на обратном пути они попали в небывало сильный шторм.

С корабля нам спустили немного яблок. «Прелесть, я о лучшем и не мечтал… Пеннелл, как всегда, на высоте… Замечаю, что прибывшие выражаются довольно неестественно: ничего особенного в частности, но в целом впечатление искусственности, создаваемое приобщением к цивилизации; я наблюдаю это и у офицеров, и у команды»[17].

«19 января. На борту «Терра-Новы». Сегодня в 4 часа пополудни навсегда покинули старый дом. Грузились 28 часов, в большой спешке, ночью почти не спали. Замечательно, что расстояние, на которое нам требовался целый день ходьбы, можно пройти за час: за такое время мы достигли мыса Ройдс и забрали оттуда геологические и зоологические образцы. Сесть бы в спокойном местеи зарисовать напоследок виды, по ходу корабля быстро сменяющие друг друга, но я слишком устал. Почта доставила невыразимое наслаждение. Теперь, когда из граммофона льются звуки нового вальса, после обеда с пивом, яблоками и свежими овощами, жизнь кажется более сносной, долгие тяжкие недели и месяцы отступили вдаль. Я без сожаления покидаю мыс Эванс и уверен – меня никогда не потянет назад. Все хорошие воспоминания растворились в плохих»[17].

Еще до прихода судна мы между собой договорились поставить на холм Обсервейшн крест в память о полюсной партии. Судовой плотник немедленно начал мастерить из эвкалиптового дерева большой крест. Много споров вызвала надпись, некоторые настаивали на изречении из Библии – женщины, мол, придают этому большое значение. К моей радости, остановились на заключительной строке из «Улисса» Теннисона: «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

Открытая вода простиралась в 2 километрах южнее острова Тэнт, и здесь корабль стал: надо было на санях переправить крест на мыс Хат. Партия, в которую входили Аткинсон, Райт, Лэшли, Крин, Дебенем, Кэохэйн, судовой плотник Дэвис и я, вышла 20 января в 8 часов утра.

«Вечер. Мыс Хат. Дорога была пренеприятной. Примерно в километре от мыса мы вошли в метель с ветром. Издалека заметили около мыса Хат полынью и сделали в обход ее большой круг. Аткинсон ступил обеими ногами в воду, мы резко взяли в сторону, но тут Крин провалился по самые плечи: ледяной покров, разглядели мы, на самом деле состоит из 8–10-сантиметрового слоя снежуры. Я исхитрился помочь ему выбраться, так что лед подо мной не осел, и дальше мы шли на ощупь. Но Крин снова провалился, на этот раз вместе с санями; вытащили сани и, подтягивая их, вызволили Крина. Если не считать нескольких проталин, на этом неприятности закончились, но и этого достаточно. И все же, я думаю, нам еще повезло.

Крин переоделся, благо в хижине нашлась сухая одежда; крест покрасили белой краской, и сейчас он сохнет. Мы сходили на холм Обсервейшн, выбрали точно на вершине подходящее место и уже выкопали яму. Вместе с каменным бордюром ее глубина составит около метра. Отсюда видно, что старый морской лед в ужасном состоянии, почти весь покрыт лужами и снежурой – ничего подобного я здесь прежде не видел. Особенно скверно он выглядит около мыса Армитедж и мыса Прам. Остается надеяться, что как-нибудь мы да выберемся отсюда.

Послушать, как весело вечером болтал Крин, не поверишь, что он дважды за день окунулся…

Я уверен, что крест будет выглядеть замечательно»[17].

Холм Обсервейшн для этой цели самое подходящее место – все погибшие были с ним накоротке. Трое из них участвовали в экспедиции «Дисковери» и три года жили под его сенью; возвращаясь из трудных походов по Барьеру, они видели его впереди. Холм Обсервейшн и скала Касл первыми их приветствовали. Холм с одной стороны возвышается над тем берегом залива, где они жили, а с другой – над Барьером, где они умерли. Трудно найти более подходящий пьедестал, чем этот, возносящийся почти на 300 метров ввысь.

«Вторник, 22 января. Поднялись в 6 часов утра, в одиннадцать тяжелый крест уже был на холме Обсервейшн. Подъем был трудный, лед в очень плохом состоянии, и лично я был рад, когда около 5 часов вечера мы управились. Крест выглядит действительно очень величественно, это будет вечный памятник, видный невооруженным глазом с палубы корабля с расстояния 15 километров. Он возвышается над скалами на 3 метра, надежно закреплен, вряд ли он когда-нибудь сдвинется с места. Когда он повернулся лицом к Барьеру, мы прокричали в его честь троекратное ура, а потом еще раз повторили»[17].

Благополучно возвратились на судно и вдоль Западных гор дошли до гавани Гранит: чрезвычайно интересное плавание для тех, кто раньше видел эти горы только издалека. Гран забрал с берега склад геологических образцов. Лилли провел траление дна.

Эта работа, составлявшая лишь часть продолжительных и важных серийных наблюдений, которые производились на борту «Терра-Новы», представляла огромный интерес. Каких только губок здесь не было – и известковые, и стеклянные, и трубчатые, – все они были, как правило, покрыты слизью. Одни питаются настолько крохотными диатомеями, что собрать их удавалось только центрифугой. Другие с помощью пищеварительного сока растворяют известковый скелет диатомей, которыми кормятся; закрепившись на участке донного ила, они процеживают сквозь себя воду, иногда подгоняя ее ресничками. Встречались колонии горгонарий, которые бескорыстно делятся друг с другом кормом, и кораллов, а также морские черви – они появляются на свет в мелких ячейках наподобие коралловых, но впоследствии покидают их. В сети попадали морские звезды, морские ежи, офиуры, морские лилии, голотурии. Скелет морского ежа состоит из шестиугольных пластинок, каждая с бугорком в центре, в ямке которого на шаровом шарнире вращается игла. Иглы служат преимущественно для защиты животного, только наиболее крупные помогают ему передвигаться. Однако главным средством передвижения являются пять двойных рядов трубчатых ножек, которые действуют по принципу всасывания: попеременно выбирают и выбрасывают воду, благодаря чему внутри них создается вакуум. Точно так же передвигаются и морские звезды. Лилли вытаскивал морских ежей с длиннющими, свисающими далеко вниз иглами, которые в два раза превосходили длину всего туловища ежа и иногда имели форму весел, даже с насечками. Омар в процессе роста сбрасывает панцирь и одевается в исподволь развивающийся внутри него новый. Улитка и устрица сохраняют до конца жизни первородную раковину, но к одному ее концу постепенно приращивают новые кольца. Иное дело морской еж: он накапливает известковый материал вокруг каждой пластинки в отдельности. По мере роста животного пластинки увеличиваются.

Сети приносили голотурий, которые выводят молодь в своеобразных инкубаторах – особых полостях, образуемых ртом животного. Этой особенностью обладает новый антарктический вид, открытый экспедицией «Дисковери». Он также отличается чрезвычайно сложно устроенными трубчатыми ножками, а вместо костистых пластинок морских ежей и звезд его мягкая кожа имеет несколько известковых выростов. Среди улова были и морские лилии, потомки древних криноид, процветавших в каменноугольный период и оставивших свои следы в дербиширском известняке, и, конечно, тысячи офиур, напоминающих красивые колеса, но без ободов, из одних лишь втулок и спиц. Спицы-ноги мускулисты, чувствительны и служат офиуре для передвижения; от ног морской звезды они отличаются отсутствием пищеварительных желез, а от ног морской лилии – тем, что не помогают препровождать пищу в рот. Некогда у них был стебель, которым они прикреплялись к скале, даже сейчас в океане встречаются, правда, очень редко, древние иглокожие со стеблем. Такое существо, явно очень древнее, было найдено Томсоном в 1868 году в море к северу от Шотландии и послужило поводом для организации в 1872 году экспедиции на «Челленджере» с целью глубоководных исследований. Но в этом плане «Челленджер» мало что дал. Большинство найденных нами видов распространены только в Антарктике.

Сотнями поднимал Лилли со дна червей полихет с подвижным ртом – с его помощью они собирают ил с пищевыми частицами, а затем втягивают его внутрь – и щетинками на хорошо выраженных бугорках-ногах – для передвижения по дну. От этих существ, вероятно, произошли членистоногие. Более развитые модифицированные формы, обнаружив, что передвижение по слишком вязкому илу стало для них невозможным, поселились в трубках, которые защищают тело. Высунувшись из трубки, они усиками собирают опускающиеся на дно осадки с питательными частицами. Распространяются полихеты с одного участка моря на другой благодаря тому, что они в своем развитии проходят планктонную стадию. Их можно сравнить с червями-каменотесами, которые также строят себе трубку.

Но когда Лилли работает на корме, окруженный двойным кольцом – сначала банками и спутанными сетями, а затем любопытными зрителями – учеными, псевдоучеными и моряками, – никакая добыча не радует его так, как части Cephalodiscus rarus, которых и сейчас во всем мире всего лишь четыре банки. Это редкие и интересные находки, ибо неизвестный нам вымерший предок Cephalodiscus rarus являлся связующим звеном между беспозвоночными и позвоночными. Сам он уже был позвоночным, у современных его потомков в начале жизни замечаются признаки хорды, есть жабры. Он был открыт в Антарктике, близ Земли Грейама,[206] недавно его нашли в море Росса и, насколько известно, пока – больше нигде.

Рано утром 23 января мы вышли из гавани Гранит и начали пробиваться сквозь льды. Теперь надо было забрать геологические образцы из Убежища Эванс, где Кемпбелл и его группа зимовали в пещере, и заложить там склад для будущих исследователей Антарктики. Сплоченный пак преградил нам путь, пришлось километров на 19, не меньше, вернуться назад и искать проход. «Здесь море замерзает, что для этого времени года поразительно. Сегодня утром тонкая ледяная пленка затянула просветы между льдинами, и я уверен, что эти большие плоские ледяные полосы, из которых несколько попали в наше поле зрения, – остатки сравнительно недавно образовавшегося ледяного покрова»[17]. Гребной винт то и дело застревал во льду. Наконец мы оторвались приблизительно на 50 километров от мыса Бёрд и взяли курс на остров Франклина. Ночью хорошо продвинулись вперед по довольно чистой воде и днем миновали остров Франклина. Но вечером (24 января) видимость настолько ухудшилась, что судно остановилось, огни пригасили. «На этом месте мы стояли до 5 часов утра 25 января, когда лед разомкнулся и мы медленно начали продвигаться – «Тихий вперед!», «Стоп!» (команда машинному отделению) – удар, несильный скрежет – и задний ход на самой малой скорости; «Стоп!» – снова осторожно вперед и так далее, и только в 7 часов вечера после по-настоящему сильного толчка, от которого на столе в кают-компании подскочила посуда, Читэм вывел нас на открытую воду»[17].

Перед нами вырос обрывистый массив горы Нансен с плоской вершиной, а 26 января в 3 часа утра мы прошли темно-коричневый гранитный мыс северных предгорий. Затем плыли у кромки толстого морского льда протяженностью метров в 450, на котором ветер не оставил ни снежинки, и наконец среди холмов открылся проход, который Кемпбелл метко окрестил Вратами Ада.

Жаль, что я не видел их пещеру, закопченные до черноты от топки ворванью стены. Те, кто ее осмотрел, возвратились с выражением почтительного удивления на лицах. Мы заложили склад на самой высокой точке бухты, пометили его флагом на бамбуковом древке, повернули к дому и начали считать сначала недели, затем дни, а под конец часы. Ранним утром 27 января мы вышли из паковых льдов. 29 января поравнялись с мысом Адэр. «Встречная волна, ветер, туман, очень трудно проводить судно, когда с носа еле различаешь корму. Затем туман поднялся, показался горизонт. Все страдают от морской болезни, в том числе большинство моряков с мыса Эванс. Чувствуем себя отвратительно»[17]. Ночью стоял густой туман, идти было трудно. В полдень (широта 69°50' ю.) частично разъяснилось, и мы увидели, что идем прямо на айсберг. К вечеру поднялся настоящий шторм, мы с трудом удерживались в койках. Старались взять восточнее, чтобы потом идти под западными ветрами. То и дело встречали айсберги, которые перемежались с гроулерами. 1 февраля на широте 64°15' ю., долготе 159°15' в. долго шли вдоль айсберга протяженностью в 38 километров. Другая его сторона, хорошо просматривавшаяся, терялась за горизонтом. На широте 62°10' ю., долготе 158°15' в. пережили «кошмарный день: с раннего утра встречный ветер, вокруг буквально столпотворения айсбергов. В 8 часов утра пришлось вклиниться между айсбергом и длинной полосой пака – иного пути не было. И тут лег плотный туман. Выходя в 9.45 утра из двери кают-компании, я едва не уперся лбом в огромный айсберг, который чуть ли не касался нашего правого борта. Тяжелая зыбь с мрачным гулом била об лед. Пересекши палубу, я сквозь туман разглядел, что и по левому борту стоит большой айсберг»[17], оторвавшийся от Барьера. За айсбергом правого борта, обогнув его, мы наткнулись на скопище таких же ледяных гор, а приятель слева, казалось, вообще не имеет конца. Мы очутились в узком проходе – между великаном с одной стороны и компанией его собратьев поменьше – с другой. Только через час с четвертью большой айсберг остался позади. Шесть часов спустя, в 4 часа пополудни, мы продолжали осторожно пробираться между ледяными горами. И это на широте, где мы вообще не ожидали встретить льды!

«Терра-Нова» – деревянный барк, построенный в 1884 году фирмой «А. Стефен и сыновья», Данди.[207] Ее водоизмещение 764 тонны брутто и 400 нетто. Размерения[208] – 56×9×6 метров. Паровые машины двойного расширения с двумя цилиндрами мощностью в 140 номинальных лошадиных сил. Порт приписки Сент-Джонс, Ньюфаундленд. По меркам судов для полярных исследований «Терра-Нова» совсем не маленький корабль, но команда у Пеннелла была меньше, чем следовало бы иметь среди айсбергов и ледяных обломков, чаще всего при большой волне и туманах, а то и в полной темноте. Несмотря на это, нас миновали многие обычные для таких плаваний опасности. Стояло лето. Путешествие оказалось сравнительно легким. Почти всю ночь сохранялся сумеречный свет, на борту было сколько угодно помощников, уголь лежал кучами. А вот возвращаясь из Антарктики поздней осенью, Пеннелл с экипажем хлебнул лиха: угля оставалось в обрез, море замерзало, гребной винт застревал во льду. Пеннелл крайне скуп на слова, и все же, рассказывая о шторме, настигшем «Терра-Нову» на пути в Новую Зеландию в марте 1912 года, он признался, что временами ему казалось, будто ветер переносит судно с одного гребня волны на другой, а ночи темные и вокруг айсберги. В те дни и не пытались сесть за стол, грызли всухомятку то, что могли удержать в руке. Был такой час, когда он не знал, что с ними будет через минуту. А окружающие, говорят, глядя на него, думали, что ему нравится все происходящее.

«Терра-Нова» после отправления телеграммы на родину должна была еще сутки оставаться в море из-за договорных обязательств перед органами печати и необходимости избежать нежелательного просачивания новостей. Кроме того, было очень важно известить родственников погибших до того, как сообщения появятся в газетах.

Поэтому 10 февраля в 2.30 утра наше судно, словно призрак, прокралось в небольшую гавань Оамару на восточном побережье Новой Зеландии. Со смешанными чувствами вдыхали мы знакомые запахи лесов и травянистых склонов, разглядывали смутные очертания домов. Маленький маяк без устали вопрошал световыми сигналами: «Что за судно? Что за судно?» Не получив ответа, там явно удивились и встревожились. Спустили лодку, Пеннелл и Аткинсон отправились на берег. Матросам, севшим за гребцов, строго-настрого наказали держать язык за зубами. Лодка вскоре возвратилась, и Крин сообщил: «На нас, конечно, насели, но мы ни слова в ответ».

Мы вышли в море.

И вот рассвело, мы увидели вдали зеленые поляны, деревья, деревянные дома здесь и там. Нами овладело нетерпение. Все вытащили присланные из дома вещи для берега, помятые от трехлетнего лежания в сложенном виде, примерили – они оказались неприятно тесными. Надели ботинки – те причинили настоящую боль. Сбрили бороды! Сразу стало чего-то не хватать. А мы все плавали туда-сюда вдоль берега, старательно избегая встреч с катерами береговой охраны.

Вечером пароходик, совершающий ежедневные рейсы из Акароа в Литтелтон, сделал крюк и подошел к нам. «Все в порядке? Где капитан Скотт? Вы были на полюсе?» Получив невразумительные ответы, отстал от нас. Так состоялась наша первая встреча с цивилизацией.

Назавтра, на заре, «Терра-Нова» с приспущенным до середины мачты белым вымпелом[209] медленно вошла в гавань Литтелтона. Мы не могли оторвать глаз от деревьев, зданий, людей. Все иначе, чем в день отплытия, и в то же время все так же. Словно нам привиделся кошмарный сон и не верится, что он кончился.

На буксирном судне прибыл капитан порта в сопровождении Аткинсона и Пеннелла. «Можно вас на минутку, – позвал меня Аткинсон. – Знаете, все потрясены. Я даже не думал, что это произведет такое впечатление». Для нас это тоже явилось неожиданностью: слишком долго мы отсутствовали, происшедшее несчастье переживали как свою личную трагедию, наши мерки как бы сместились. На берегу мы увидели, что вся империя, чуть ли не весь цивилизованный мир – в трауре. Как если бы каждый потерял близких друзей.

Известие об их гибели было сильным ударом для чувствительного предвоенного мира. Сейчас, хотя чувство трагичности почти утрачено, человечество по-прежнему скорбит о героях и гордится ими. Возможно, имя Скотта прежде всего вызовет в памяти его смерть (представьте себе, будто событие из жизни Колумба затмило открытие им Америки); но ведь доблесть Скотта не в завоевании Южного полюса. Он достиг нового континента, узнал, как можно по нему путешествовать, оповестил об этом мир – он открыл Антарктику и основал школу ее исследования.[210] Он последний из великих путешественников-географов: бесполезно пытаться разжечь огонь на пепелищах. И он, наверное, последний полярный исследователь старой когорты, ибо, я уверен, будущее полярных исследований принадлежит авиации, но оно еще не настало.[211] И он был сильным человеком; только найдя его тело, мы поняли, как силен он был и физически, и духовно.

В обеих полярных экспедициях его помощником был Уилсон, а в последней еще и Боуэрс. Я думаю, никогда на свете не было такой хорошей санной партии, какую составляли эти три человека, счастливейшим образом сочетавшие в себе находчивость, стойкость и высокие идеалы. И они были хорошими организаторами. Правда, они организовали путешествие к полюсу, которое закончилось неудачей. Но так ли это? Скотт утверждал, что не так. «Причины катастрофы не вызваны недостатками организации, но невезением в тех рискованных предприятиях, которые пришлось предпринимать». По словам метеоролога, они бы прошли в девяти случаях из десяти; но им выпал как раз десятый. «Мы шли на риск, мы знали, что идем на риск. Обстоятельства повернулись против нас, и поэтому у нас нет причин жаловаться». Лучшей эпитафии быть не может.

Он решил идти к полюсу единственным известным в то время путем: через ледник Бирдмора, откуда уже был разведан проход через горы, отделяющие полярное плато от Великого Ледяного Барьера. Вероятно, из залива Мак-Мёрдо только так и можно идти. Была и иная возможность – зимовать на Барьере, как это сделал Амундсен, в сотнях километрах от береговой линии, тогда при походе на юг, к полюсу, остается в стороне ледяной хаос, образуемый Бирдмором при натекании на ледяную равнину. Но это требовало отказа от значительной части научной программы, а Скотт не такой человек, чтобы идти на юг только ради достижения полюса. Амундсен знал, что Скотт направляется в залив Мак-Мёрдо, и поэтому решил зимовать в Китовой бухте. А иначе, возможно, и он бы начал с этого залива. Вряд ли найдется человек, который пренебрег бы уже известными фактами.

Я говорил выше, что, по мнению некоторых, Скотту следовало бы взять за основу лыжи и собак. Но прочтите отчет Шеклтона о том, как он открыл и прошел ледник Бирдмора, – вряд ли вы останетесь сторонником использования собак. И действительно: мы по сравнению с Шеклтоном отыскали значительно более удобный путь подъема, но сомневаюсь, что нам удалось бы поднять и спустить по нему собак, а тем более перевести через ледяные хаосы у сочленения ледника с плато, разве что имея в своем распоряжении сколько угодно времени для разведывания дороги. «Досюда собаки наверняка дошли бы», – обронил Скотт где-то под Клаудмейкером, на полпути к леднику. Но когда попадаешь на такие нагромождения льдов, какие мы пересекали на спуске, единственное, что можно сделать с собаками, – это бросить их в ближайшую пропасть. Если вы можете избежать таких завалов – ну, тогда собаки годятся в дело. Если же нет, то лучше без них, а те, кто утверждает обратное, просто не сведущи в этих вопросах.

Поскольку Скотт собирался идти через ледник Бирдмора, он, вероятно, был прав, не желая брать собак. По его плану, до подножия ледника грузы должны были везти пони, а начиная оттуда – люди. Но, сделав ставку на пони, Скотт не мог выйти раньше ноября: опыт похода для устройства промежуточных складов показал, что до этого срока суровые погодные условия не под силу лошадям. Правда, если бы он к подножию Бирдмора взял вместо пони собак, то мог бы выступить раньше. Это дало бы ему несколько дней выигрыша в гонке с подступающей осенью на обратном пути.

Подобные трагедии неизбежно вызывают вопрос: «Стоило ли оно того?» Но что чего стоило? Стоило ли рисковать жизнью, чтобы совершить подвиг? Или чтобы проиграть для своей родины соревнование? Подвиг, один только подвиг в чистом виде не особенно привлекал Скотта. Ему нужно было иметь и другую цель, и ею было познание. Уилсона подвиг сам по себе привлекал еще меньше. Характерно, что, узнав о достижении полюса норвежцами, он ни словом не обмолвился об этом в своих дневниковых записях, опубликованных в настоящей книге. Словно это не имело для него никакого значения. И действительно не имело.

Крайне необходимо, чтобы кто-нибудь дал ответ на эти и другие сходные вопросы, касающиеся жизни и деятельности в полярных районах. Они открывают широкое поле деятельности для психолога, желающего изучить влияние действующих там уникальных факторов, в частности, полной изоляции и ежегодной четырехмесячной темноты. Даже многострадальное население Месопотамии наконец добилось того, что ее больные и раненые получают необходимую медицинскую помощь на месте или в другой стране.[212] Полярный же исследователь должен быть готов к тому, что он может заживо гнить от цинги (как Эванс), или в течение десяти месяцев жить на половинном рационе тюленины и на полном рационе птомаинового яда (как Кемпбелл и его люди) и целый год, а то и больше, не получать никакой помощи из внешнего мира. Тут не бывает «легких» ранений: если вы сломаете ногу на леднике Бирдмора, вам придется – и ради себя, и во спасение своих товарищей – поискать наиболее легкий способ покончить с собой.

Полярный исследователь должен смириться с тем, что его ждет социальный и сексуальный голод. Заменяют ли тяжелая работа и богатое воображение общение с людьми, и если да, то до какой степени? Вспомните наши мечты на марше, ночные сновидения о еде; чувство непроходящей обиды из-за утраты галетных крошек. Ночь за ночью я покупал большие кексы и шоколад в киоске на платформе морского вокзала в Хатфилде, но неизменно просыпался прежде, чем успевал поднести кусок ко рту. Некоторым из моих спутников, менее нервным, чем я, везло больше – они успевали во сне поесть.

А темнота, да еще в сопровождении почти непрерывно завывающей пурги, когда поднимаешь руку к лицу – и ее не видно, такой валит снег! Чувствуешь себя разбитым и физически и морально. Занятия на воздухе ограничены, а в пургу – просто невозможны. Только выйдя за дверь понимаешь, как много человек теряет от того, что не видит окружающего мира. Я слышал, что лунатика или человека, решившегося на самоубийство из-за невыносимого горя или потрясения, достаточно вывести из дому и погулять с ним – остальное сделает природа. Для нормальных людей, вроде нас, живущих в ненормальных условиях, природа значит очень многое, так как отвлекает от суеты повседневных дел, но если ты ее не видишь, а только ощущаешь, и ощущение это далеко не из приятных, то она в значительной мере теряет свою целительную силу.

Но что поделаешь – этого не избежать, приходится терпеть. А чего избежать можно? Лишь ответив на этот вопрос, вы составите себе верное представление о жизни близ полюсов, памятуя все время, что нет испытания труднее, чем санный поход. В цивилизованном обществе легко избежать многого, поэтому там так трудно установить норму выносливости среднего человека. Конечно, если ты работаешь в хижине или поблизости от нее, то избегаешь ты чего-то или нет, не так уж и важно (в цивилизованной стране это тоже не имеет большого значения) – какие-то твои способности не будут реализованы, только и всего. А вот в санных походах по Барьеру почти ничего нельзя избежать, и через неделю ты уже весь как на ладони.

Многие проблемы еще ждут своего исследователя. Как влияет на человека переход от жары к холоду, какой испытал, например, Боуэрс, перед самой экспедицией работавший в Персидском заливе? Или Симпсон, который, наоборот, вернулся из Антарктики в Индию? В чем различие между сухим и влажным морозом, как он соотносится с приятно умеренной температурой в Англии, могут ли женщины вынести такие морозы?.. Человек с тонкой нервной организацией достигает большего. Каково соотношение между нервной и физической энергией? Что такое жизнеспособность? Почему одно и то же в какие-то моменты пугает, а в другие – нет? Что мы называем утренней смелостью? Как влияет на человека воображение? Сколько времени можно продержаться за счет своих внутренних ресурсов? В чем источник большого запаса тепла у Боуэрса? А моя собственная борода – отчего она поседела? И почему у X глаза изменили цвет? Он уезжал из Англии кареглазым, а вернулся с голубыми глазами, и родная мать не хотела его признать. Как изменяется цвет кожи, быстрее ли растут волосы?

Есть много причин, заставляющих людей идти к полюсу, и разум их все призывает на помощь. Но единственная из них действительно важная – стремление к познанию ради самого познания, а для него на земле нет второй такой благоприятной области, как Антарктика.

Географическое исследование – это физическое воплощение страсти к познанию.

Поэтому советую: если вы одержимы желанием познать мир и способны воплотить это желание в действие – идите и путешествуйте. Если вы смелы, то не сделаете ничего; если трусливы, то можете сделать много – трусы, как никто, нуждаются в доказательствах своей храбрости. Кто-то сочтет вас за безумца, и почти все спросят: «А зачем?» Ибо мы – народ лавочников, а ни один лавочник не поддержит исследование, которое не обещает ему барыш в течение года. И вы почти в одиночестве потащите сани, но те немногие, что впрягутся рядом, не будут лавочниками, а это многого стоит. И если вы отправитесь в свое зимнее путешествие, то вознаграждение вам обеспечено – до тех пор, пока единственным, чего вы желаете, будет оставаться яйцо пингвина.

От научного редактора

Владислав Сергеевич Корякин – доктор географических наук, действительный член Географического общества Союза ССР. С Арктикой познакомился в 1956 году. Зимовал на Новой Земле и в Антарктиде. Участвовал в экспедициях на Шпицберген, Северную Землю, плавал в арктических морях. Начиная с 1971 года, его очерки и статьи публикуются в журналах «Вокруг света», «Природа», в альманахах «Летопись Севера», «Земля и люди», «На суше и на море».

Среди персонала Британской Антарктической экспедиции 1910–1913 годов, во главе которой стоял Роберт Фолкон Скотт, автор этой книги занимал несколько особое положение – без собственных научных интересов, хотя и числился в помощниках зоолога и врача Эдварда Уилсона, причем с пометкой «без научной квалификации». Другие молодые участники экспедиции из научного состава все были специалистами.

И тем не менее начинающий полярник Эпсли Джордж Беннет Черри-Гаррард, только однажды побывавший в Антарктиде, оставил в своем жанре непревзойденное произведение, ставшее классическим в истории полярных исследований и выдержавшее в Англии со времени своего первого выхода в свет 17 изданий. Чтобы написать такую книгу, надо было сочетать непосредственность восприятия новичка с навыками профессионального историка, выпускника Оксфорда. Безусловно, человеческое потрясение, пережитое Вишенкой (Черри – кличка Эпсли на экспедиционной базе) за два года пребывания в Антарктиде, дополненное потом боевым опытом во Фландрии на фронтах первой мировой войны, и должно было породить такой простой и такой сложных вопрос: во имя чего? Едва ли зимовщики мыса Эванс могли предположить, что терпеливый, доброжелательный, воспитанный, но в то же время довольно замкнутый и не всегда приспособленный к условиям антарктической зимовки Э. Черри-Гаррард создаст документ-реквием, второй по значимости и силе после дневника самого Р. Скотта. Целью Британской Антарктической экспедиции было именно достижение полюса – так считала общественность Англии и читатели газет во всем мире, что ставило экспедицию в их глазах в особое положение по сравнению с предшествующими. И когда события развернулись так, как они развернулись, фокус восприятия широкого читателя сконцентрировался на судьбе именно полюсного отряда. За пределами интересов любителей газетных новостей остались и исчезновение северного отряда во главе с В. Кемпбеллом, и научные результаты экспедиции в целом, и значение случившегося для последующего изучения ледяного материка. На многие вопросы ответили научные результаты экспедиции, дневник самого Р. Скотта, воспоминания других участников экспедиции (Э. Эванса[1], Р. Пристли[2]), причем эти публикации продолжаются до самого последнего времени – например, дневники Э. Уилсона, хотя и не полностью, опубликованы семьдесят лет спустя после его гибели[3]. Но все эти человеческие документы не могли вместить всего, что дала эта экспедиция, и что волей-неволей оказалось за пределами компетенции и прерогатив Антарктического комитета, снаряжавшего экспедицию. Таким «запредельным» изданием оказалась и книга Э. Черри-Гаррарда, без которой с тех пор не обходится ни одно серьезное исследование о Р. Скотте или его отважных спутниках.

В чем необычность этой книги? Во-первых, под внешней экспедиционной фактурой есть то, что всегда интересует читателя – и составляет основу настоящей литературы, – быт и отношения людей. Во-вторых, Э. Черри-Гаррард, не рискуя из-за недостатка личного опыта настаивать на своей оценке ряда спорных моментов в деятельности экспедиции, подает эти события глазами их участников, привлекая массу документов и ссылок, что резко выделяет его книгу среди публикаций других участников экспедиции. Правда, по количеству использованных документов современные исследователи Р. Хантфорд, Д. Томсон[4] и некоторые другие, пожалуй, превзошли Э. Черри-Гаррарда, но за ним остается несомненное преимущество – он был очевидцем событий и может сказать о своих товарищах по экспедиции словами своего современника Р. Киплинга: «…я с вами прошел через радость и боль». Думается, перечисленные обстоятельства и ставят книгу Э. Черри-Гаррарда особняком среди другой антарктической литературы.

Именно в вышеперечисленных книгах проявились своеобразные тенденции в оценках событий экспедиции Р. Скотта 1910–1913 годов. По поводу первой книги в официальной рецензии Института полярных исследований имени Р. Скотта в Кембридже, Англия, сказано: «Упрощенчество, грубое обобщение, стремление высмеять и развенчать испортили все то, что могло сделать эту книгу хорошей». По поводу второй книги Г. Робин указал: «Как директор Института полярных исследований имени Р. Скотта я нахожу, что эта книга вызывает замешательство и разочарование». В письме к автору предисловия от 11 апреля 1980 года Теренс Армстронг, сотрудник того же института, особо отметил следующую черту книги Р. Хантфорда: «Его антискоттовская и проамундсеновская позиция выражена настолько крайне, что отдает предпочтение фактам, подтверждающим такой взгляд, обходя молчанием все то, что противоречит ему». Использовать обе эти богато документированные книги можно только с учетом указанных обстоятельств, имея в виду, что критические замечания со стороны Института полярных исследований имени Р. Скотта не касаются исходной документации и фактической стороны событий. Заметим, что Хантфорд и Томсон, не являясь специалистами в области полярных исследований, отразили те изменения в оценке исторических событий, которые произошли в английском обществе еще после первой мировой войны и которые известны читателю по роману Р. Олдингтона «Смерть героя».

Многое в этой книге становится понятным, если сравнить биографии начальника Британской Антарктической экспедиции 1910–1913 годов капитана 1-го ранга Королевского флота Роберта Скотта и рядового той же экспедиции Эпсли Черри-Гаррарда. Другими словами, чтобы лучше понять, какое место сам Р. Скотт занимает в истории изучения Антарктиды, стоит оценить, какое место среди участников событий занимал автор книги Э. Черри-Гаррард.

Роберт Фолкон Скотт, будущий антарктический исследователь, родился 6 июня 1868 года в Девенцорте в семье пивовара. В 1881 году поступил в подготовительное училище ВМС в Фареме. После окончания училища в 1883 году направлен мидшипменом (то есть курсантом-практикантом, готовящимся к экзамену на офицерскую должность) служить на броненосный корвет «Боадиция», флагман Капской эскадры. Затем переведен на броненосец «Монарх», а позднее на «Ровер». Только в конце 1888 года он производится в младшие лейтенанты и направляется для продолжения службы на крейсер II ранга «Эмфион», базировавшийся в Ванкувере в Британской Колумбии на западном побережье Канады. В августе 1889 года его довольно скоро производят в лейтенанты, а спустя два года Р. Скотт поступает на минно-торпедные курсы на учебный корабль «Вернон». В 1893 году, по окончании курсов, он направляется на плавбазу миноносцев «Вулкан», а спустя еще два года переводится на учебный корабль «Дифенс». 1896 год в его жизни ознаменован двумя событиями – очередным назначением в качестве минного офицера на броненосец «Эмпресс оф Индиа» и знакомством с Клементсом Маркемом, президентом Королевского Географического общества, который сам вышел из Королевского флота. В 1897 году Р. Скотт переведен на броненосец «Маджестик», флагман эскадры пролива Ла-Манш. В 1899 году по совету К. Маркема Р. Скотт подает рапорт, в котором выражает готовность возглавить экспедицию в Антарктику.

В его дальнейшей жизни антарктические исследования занимают не меньше времени, чем служба на флоте. 9 июня 1900 года Клементс Маркем дает письменное согласие на назначение Р. Скотта начальником Национальной Антарктической экспедиции, и он (видимо, начальство не против нового направления его деятельности) производится по службе в капитаны 2-го ранга и в связи с новым назначением освобождается от должности старшего офицера (старпома) «Маджестика». В октябре Р. Скотт знакомится с Ф. Нансеном. Много времени отнимает у него наблюдение за постройкой экспедиционного судна «Дисковери». Наконец в марте 1901 года судно спущено на воду и уже в августе с экспедицией на борту отправляется к берегам ледяного континента через остров Мадейру, Кейптаун и Новую Зеландию.

Первая антарктическая экспедиция Р. Скотта заняла три года и в общем была признана удачной. Экспедиция открыла Землю Короля Эдуарда VII – на современных картах полуостров Эдуарда VII – и с воздушного шара выполнила визуальную разведку пространства шельфового ледника Росса (Великого Ледяного Барьера, как называли ледник англичане) в окрестностях Китовой бухты. После первой зимовки в заливе Мак-Мёрдо в ноябре 1902 – феврале 1903 года удалось обследовать западный участок шельфового ледника Росса, примыкающий к горам на Земле Виктории, вплоть до 82°17' ю. ш. В этом походе принимал участие еще один моряк, ставший впоследствии видным полярным исследователем, – Эрнст Шеклтон. Во время напряженного путешествия на юг он заболел и был отправлен с ближайшим судном на родину. После второй зимовки были обследованы глубинные районы Земли Виктории. Отчет об этой экспедиции под заголовком «Путешествие на «Дисковери»» вышел из печати уже в 1905 году. Так Роберт Скотт стал признанным полярным исследователем.

Снова началась служба на флоте, отмеченная в сентябре 1904 года производством в капитаны 1-го ранга. В 1906 году Р. Скотт становится командиром флагманского корабля эскадры адмирала Эджертона линкора «Викториес», а год спустя его в той же должности переводят на линкор «Элбемерл» в Атлантическую эскадру, где его ожидают неприятности: во время маневров у берегов Португалии корабль столкнулся с линкором «Коммонуэлс», который вышел из строя. Тем не менее, судя по всему, начальство не видит в происшедшем вины Р. Скотта, и в 1908 году он получает в командование крейсер «Эссекс», а немного позднее – линкор «Булверк». В его личной жизни происходит также большое событие – моряк женится на мисс Кетлин Брюс, способной ученице Огюста Родена. В конце года Р. Скотт переходит на береговую службу в Адмиралтействе, чтобы активно начать подготовку к новой экспедиции в Антарктиду. Тем временем его спутник по экспедиции на «Дисковери» Эрнст Шеклтон предпринимает в 1908–1909 годах собственную экспедицию на шестой материк, причем с целью достижения Южного полюса. После зимовки в заливе Мак-Мёрдо Э. Шеклтон нашел путь к полюсу через Трансантарктические горы по открытому им леднику Бирдмора, но достиг только 88°23' ю. ш., откуда повернул к зимовочной базе на мысе Ройдс.

На торжествах по случаю возвращения Э. Шеклтона из ледяных просторов Антарктиды Р. Скотт заявляет о собственных планах по организации очередной антарктической экспедиции, а в сентябре в прессе появляется его обращение к общественности о сборе средств на это предприятие. Рождение сына не изменило его планов. В декабре 1909 года он оставляет службу в Адмиралтействе, чтобы целиком заняться делами экспедиции. Определенно, сорокалетний капитан 1-го ранга усердно и с честью служил своей стране, и все-таки событий его биографии явно недостаточно для всемирной известности, которая придет спустя три года. В 1886 году, когда Р. Скотт слу жи л мид шипменом на старом броненосце «Монарх», в семье заслуженного генерала и дочери бедфордского врача родился сын Эпсли Джордж Беннет Черри-Гаррард, будущий участник Британской Антарктической экспедиции 1910–1913 годов. По достижении определенного возраста Эпсли поступил сначала в Уинчестерский университет, а затем перевелся в Оксфорд, где прослушал курс классической и новейшей истории. Как и большинство студентов, он увлекался спортом и даже был в команде победителей известной Хенлейской регаты в 1908 году. Английские источники считают, что это был типичный молодой человек эпохи Эдуарда VII, продукт университетской образованности и собственной усидчивости. В 1907 году в доме своего дяди, известного издателя Реджинальда Смита (он-то и выпустил в свет «Путешествие на «Дисковери»»), Э. Черри-Гаррард встретился с Р. Скоттом и участником его экспедиции врачом Эдвардом Уилсоном.

Желание отправиться в Антарктиду Э. Черри-Гаррард высказал спустя два года в письме к Э. Уилсону и получил следующий ответ: «Скотт полагает, что это возможно, после того, как мы заполним места в научной группе необходимыми лицами по каждой отрасли, где могут еще быть и вакансиидля помощников, которым, как я думаю, вы можете стать, готовым применить руки, где понадобится. Но я должен откровенно сказать, что по сути дела численность береговой партии должна быть урезана до минимума, но возможны перестановки и может не оказаться места для любого, самого необходимого научного персонала».

В апреле 1910 года Э. Черри-Гаррард перевел 1000 фунтов в фонд экспедиции. Он не рассчитывал, что таким образом ему удастся достичь желаемого, и тем не менее его усилия оценили. Р. Хантфорд считает, что Р. Скотт предпочел бы получить эти деньги, не включая Э. Черри-Гаррарда в состав экспедиции, но за него вступился Э. Уилсон, причем по настоянию Р. Смита. Хотя с общественной точки зрения любой вид протекционизма неприемлем, следует учесть, что автор будущего полярного бестселлера просился не на теплое местечко. Впрочем, и сомнения Р. Скотта для любого мало-мальски опытного полярника понятны… Я остановлюсь лишь на событиях, свидетелем которых Э. Черри-Гаррард не был, или же обстоятельствах, которые со временем были переосмыслены. В первую очередь это относится к походу на Южный полюс англичан и норвежцев. Пока лишь отметим, что в январе 1911 года англичане устроились в новом доме на мысе Эванс (восточный берег залива Мак-Мёрдо), а их экспедиционное судно «Терра-Нова» через месяц обнаружило в Китовой бухте норвежскую зимовку во главе с Р. Амундсеном, который также готовился к походу на Южный полюс.

Как известно, пятеро норвежцев выступили со своей зимовочной базы 20 октября 1911 года на четырех собачьих упряжках по 13 псов в каждой. Почти одновременно двинулись к полюсу и англичане: 24 октября вышел отряд Б. Дэя на двух мотосанях, а 1 ноября – отряд Р. Скотта из четырех человек, который сопровождало несколько отрядов обеспечения. Всего в полюсной операции было занято 16 человек из 26 зимовавших на мысе Эванс и весь наличный транспорт (помимо мотосаней, 10 лошадей и две собачьих упряжки). Не пройдя и ста километров, вышли из строя мотосани. 24 ноября была забита первая лошадь, и два человека (Б. Дэй и Ф. Хупер) отправились на базу на мысе Эванс. В конце месяца участники похода были у подножия ледника Бирдмора, а 1 декабря Р. Скотт отметил в своем дневнике: «Лошади быстро теряют силы. Вопрос в днях…» Действительно, пять последних лошадей были пристрелены 9 декабря. В тот же день Р. Скотт записал: «Собаки бегут хорошо…», но через два дня их вместе с погонщиками (С. Мирзом и Дмитрием Гиревым) также отправляют назад к базе, оставшись, таким образом, без транспортных средств на полпути к полюсу.

Маршрут Р. Амундсена проходил по местности, которую впервые видели глаза человека, поскольку, по словам норвежца, «путь Скотта был признан неприкосновенным». Амундсен и его люди в середине ноября вплотную приблизились к цепи Трансантарктических гор, которые до них были пройдены только Э. Шеклтоном на более западном участке. Предстояло найти новый проход. Поднявшись по трещиноватой поверхности под непрерывные раскаты лавин, Р. Амундсен и его товарищи 20 ноября оказались на высоте 3000 метров. Они полагали, что ледник, названный именем Акселя Хейберга, уже пройден. Половина оставшихся собак была здесь забита. Однако местность и дальше к югу оставалась труднодоступной. Видимость была ограниченной, и одна зона трещин сменяла другую. Р. Амундсен и его спутники не подозревали, что проходят по верховьям гигантских ледников, прорывающихся по сквозным долинам поперек Трансантарктических гор несколько восточнее – позднее они были названы именами Скотта и Амундсена. 6 декабря был пройден ледораздел с высотами около 3700 метров, а на следующий день побит рекорд продвижения на юг, поставленный Э. Шеклтоном. Отряд Р. Амундсена достиг полюса 15 декабря 1911 года, подтвердив на следующий день свое достижение астрономическими определениями. 17 декабря норвежцы тронулись в обратный путь и без особых приключений через 39 дней благополучно вернулись на свою базу в Китовой бухте. Полюсный маршрут Р. Амундсена может служить образцом планирования экспедиционных операций: на весь путь туда-обратно отводилось по плану 100 дней – выполнен за 99…

В те исторические дни, когда нога человека впервые ступила на Южный полюс, Р. Скотт и его 11 спутников находились только в средней части ледника Бирдмора. Люди сами тащили сани с грузом. Движению мешали не столько трещины, сколько глубокий снег, выпавший во время предшествующей метели. «Нам пока не встречались такие трещины, каких я ожидал; собаки отлично дошли бы сюда», – отмечает с запозданием Р. Скотт. 22 декабря на 85° ю. ш. очередная вспомогательная четверка во главе с Э. Аткинсоном, выполнив свою задачу, отправляется к побережью. Хотя долина ледника стала шире и потеряла привычные очертания, а ледниковая поверхность не отличалась крутизной, движению на юг то и дело мешали трещины (записи в дневнике Р. Скотта за 23, 25–27 декабря). Здесь повторилась та же ситуация, что и ранее у Р. Амундсена, – в поисках кратчайшего пути маршрут движения прокладывался по верховьям соседних ледников в Трансантарктических горах, о существовании которых Р. Скотт и не подозревал. 4 января нового 1912 года, немного не доходя до 88° ю. ш., повернул на север последний отряд обеспечения под начальством Эдварда Эванса. Нуждаясь на заключительном этапе в дополнительной тягловой силе, Р. Скотт перевел Г. Боуэрса из отряда Э. Эванса в свой. При расставании Эдвард Эванс (в экспедиции было два Эванса: Эдвард в чине лейтенанта и Эдгар, старшина, погибший позднее с Р. Скоттом при возвращении с полюса) отметил, что следов норвежцев нет, – англичане и не помышляли, что есть какой-то иной путь к полюсу помимо ледника Бирдмора.

Несмотря на то что англичане знали о присутствии соперников-норвежцев и их возможностях, Р. Скотт записывает в своем дневнике 5 января: «Каких воздушных замков мы не строим теперь в надежде, что полюс наш…» На следующий день: «Южнее нас, наверное, никто не бывал». 11 января: «Мы все еще имеем шансы на успех…» Р. Скотту часто изменяла объективность при оценке состояния своих спутников. 12 января 1912 года: «В ночном лагере сегодня все перезябли. Мы думали, что нагрянул большой мороз, но, к удивлению, температура оказалась выше вчерашней… Непонятно, почему же нам было так холодно. Может быть, от чрезмерной усталости…» 13 января: «Тоска берет так надрываться, чтобы сдвинуть с места легонькие сани…» 14 января: «Физически все в прекрасном состоянии». 15 января: «Все порядком умаялись». 16 января: «Утром шли бодро…» 17 января англичане выходят к полюсу, днем раньше обнаружив следы норвежцев. «Очевидно также, что норвежцы нашли более легкий путь», – отметил Р. Скотт в своем дневнике. Моральное состояние своих спутников в момент достижения полюса Р. Скотт описывает так. 16 января: «Полюс! Да, но насколько иные условия против тех, которые мы ожидали. Мы пережили ужасный день…». 18 января: «Мы повернулись спиной к цели своих честолюбивых вожделений. Перед нами 800 миль неустанного пешего хождения с грузом. Прощайте, золотые грезы!»

17 февраля в приустьевой части ледника Бирдмора, примерно в 730 километрах от базы, умер Эдгар Эванс, а через месяц Лоренс Отс с отмороженными ногами ушел из палатки в день своего рождения со словами: «Пойду пройдусь. Может, не сразу вернусь». Трое оставшихся смогли одолеть в два перехода около 16 км и на широте 79°50' ю. погибли в палатке от холода и голода в 18 километрах от склада Одной тонны, судя по последней записи в дневнике Р. Скотта вскоре после 29 марта 1912 года. 12 ноября того же года погибшие были обнаружены поисковым отрядом, но об этом читатель детальней узнает из книги.

Таков беглый перечень событий обоих походов на Южный полюс, который все же не объясняет причин успеха Р. Амундсена и трагедии Р. Скотта. Очевидно, эти причины скрыты достаточно глубоко. Для начала попытаемся оценить природные условия, в которых проходили полюсные маршруты Р. Амундсена и Р. Скотта. Обычно такие условия определяются двумя обстоятельствами – проходимостью местности (в первую очередь рельефом и характером поверхности) и погодой.

Начнем с оценки проходимости по обоим маршрутам. Рельеф местности, по которой проходили оба маршрута, очень сходен. От зимовочных баз оба полюсных отряда шли сначала по шельфовому леднику Росса, затем по ледникам в сквозных долинах, рассекающих Трансантарктические горы, и наконец по наиболее высоким участкам ледникового покрова за этими горами. Судя по походу Э. Шеклтона, наибольшие трудности ожидались при пересечении полосы Трансантарктических гор. Шельфовый ледник Росса с точки зрения проходимости представлял наиболее легкую часть маршрута. Вот как выглядят скорости движения и протяженность выделенных участков маршрутов, сведенные в таблицу из путевых дневников Р. Амундсена и Р. Скотта (в числителе протяженность в километрах, в знаменателе затрата времени в днях):

Судя по приведенным в таблице данным, маршрут Р. Амундсена проходил как будто в более благоприятных условиях: общая протяженность маршрута меньше, большая часть пути приходится на более спокойный шельфовый ледник, меньшая – на ледник Акселя Хейберга в сквозной долине в Трансантарктических горах. Однако, как видно из таблицы, именно на ледник Акселя Хейберга Амундсену понадобилось целых 18 дней, хотя этот ледник короче, чем ледник Бирдмора. Здесь Амундсен столкнулся с такими трудностями, которых не было у англичан. Вот какие особенности ледника отмечены в его записях:

18 ноября 1911 года. «…стоянка была расположена между огромными трещинами».

19 ноября 1911 года. «К северу вдоль горы Нансена был сплошной хаос – пройти там было невозможно».

20 ноября 1911 года. «Ледниковый рукав, ведущий наверх, был недлинен, но необычайно крут и с огромными трещинами».

И так далее, практически ежедневно вплоть до 3 декабря, когда были пройдены последние зоны трещин с выразительными названиями – Чертов ледник и Чертов танцевальный зал.

Переход англичан по леднику Бирдмора проходил по-иному. 16 декабря 1911 года Р. Скотт отметил: «Нам пока не встречались такие опасные трещины, каких я ожидал». 18 декабря он записывает: «Ледник представлял из себя широкий бассейн с неправильными волнообразными полосами и довольно спокойной поверхностью». Как и на леднике Акселя Хейберга, наиболее коварные трещины оказались в верховьях, где 21 декабря «Аткинсон и Эванс ушли в трещину на всю длину своей сбруи». Последние трещины на этом маршруте были отмечены 27 декабря, но в предшествующие дни затруднения в движении происходили в основном из-за глубокого снега.

У. Херберг (известный своим пересечением Северного Ледовитого океана в 1968–1969 годах), также посетивший описанные места в Антарктиде, воочию убедился в отмеченной здесь разнице: «Ледник Хейберга, откуда бы на него ни смотрели, производил устрашающее впечатление… Ледник же Бирдмора, увиденный Шеклтоном и его спутниками с горы Хоп, произвел на них противоположное впечатление. Он простирался перед ними как огромная столбовая дорога к полюсу».

Погодные условия, в которых проходили полюсные маршруты, сравнивать намного трудней, прежде всего из-за несовпадения в сроках. Сам Р. Скотт писал о том, что в конце своего полюсного маршрута он столкнулся с неожиданно низкими температурами. Однако во время зимовки на «Дисковери» в марте 1902 года вблизи моря, где теплее, уже отмечались температуры ниже – 40 °C. Ясно одно: уложившись в намеченные сроки, Р. Амундсен избежал тех неблагоприятных сезонных явлений, на которые жалуется Р. Скотт. В целом же различия в природной обстановке по обоим полюсным маршрутам не настолько велики, чтобы объяснить успех одного исследователя и неудачу другого. Очевидно необходимо сравнить выполнение самих маршрутов, причем лучше всего на графиках (включая возвращение), которые достаточно наглядны (см. рисунок).

По горизонтальной оси нанесены даты различных событий, по вертикальной – удаление от баз в километрах. Тем самым удается сопоставить события обоих маршрутов, что практически невозможно просто при чтении отчетов. В результате выявляется довольно много новых существенных деталей, включая разницу в среднесуточных темпах обоих полюсных отрядов: 24,6 км/день у Р. Амундсена и только 19,5 км/день у Р. Скотта. Накапливаясь изо дня в день, эта разница превращалась в гораздо более важный фактор, чем более южное положение исходной базы у Р. Амундсена по сравнению с Р. Скоттом, что обычно бросается в глаза.

Сравнение «ветвей» графиков, характеризующих движение к полюсу и возвращение обратно к базе, показывает, что Р. Амундсен затратил на возвращение в полтора раза меньше времени, чем на сам поход к полюсу. Причины этого понятны – отпала надобность в рекогносцировках, частично сохранились следы, были оставлены склады и т. д. Однако в той же ситуации положение обеих ветвей графика похода к полюсу и возвращения у Р. Скотта практически симметрично, что, очевидно, требует разъяснения. Но прежде продемонстрируем возможности предлагаемой методики оценок на более простом примере – форсировании обоими отрядами самого трудного участка маршрутов по ледникам Акселя Хейберга и Бирдмора в Трансантарктических горах.

В первых числах декабря 1911 года полюсный отряд Р. Скотта в сопровождении отрядов обеспечения Э. Аткинсона и Э. Эванса вышел к устьевой части ледника Бирдмора, где был задержан метелью на четверо суток с 5 до 9 декабря (на графике горизонтальный участок). В последующую неделю (сравнительно пологий участок графика) темп движения был небольшим из-за рыхлого снега и трещин, но затем постепенно увеличивается – люди втягиваются в работу, сборы при ликвидации лагеря, после того как избавились от лошадей, упростились и т. д. Поверхность ледника в целом особых препятствий при движении не создавала.

Наоборот, в отряде Р. Амундсена при подъеме на ледник Акселя Хейберга темп движения упал очень резко, как мы уже знаем из-за сложной трещиноватой поверхности ледника и из-за потерь времени при рекогносцировках. После того как ледник Акселя Хейберга был полностью пройден, темп движения норвежцев резко возрос (очередной крутой участок графика в конце ноября 1911 года), что и понятно – улучшилась поверхность. Англичане, преодолев значительно менее сложный в техническом отношении ледник, как ни странно, на протяжении ряда последующих дней показывают снижение дневных переходов. В конце декабря ежедневные переходы у них уменьшаются с 27 до 21 км, а в первую неделю нового 1912 года даже до 19,6 км. В ежедневных записях Р. Скотта это снижение темпов практически незаметно, его трудно обнаружить среди других фактов и событий маршрута. Но, по-видимому, это и было началом конца. Скорее всего причина снижения темпов движения англичан заключалась в том, что они начали изматываться и терять силы, причем без компенсации скудными походными рационами – это и определило дальнейшее развитие событий.

4 января 1912 года ушел на базу последний вспомогательный отряд лейтенанта Эванса, и снова темпы движения в полюсном отряде падают. Правда, в дни, предшествующие достижению полюса, дневные переходы несколько увеличились – с 20 до 22 километров, причем в условиях, когда природные факторы оставались неизменными. Снова Р. Скотт дает противоречивые оценки состояния своих спутников. 11 января: «Поверхность ужасающая… Сани после завтрака шли с удивительной легкостью… скорее всего после выпитого чая». 16 января: «Утром шли бодро…» Очевидно, накануне достижения цели люди не жалели сил.

График показывает также различия в темпах движения при возвращении. Начальный высокий темп движения англичан выглядит логичным и оправданным – это бег к спасению. У норвежцев же до последних чисел декабря дневной переход редко превышал 25 километров – победители наслаждались отдыхом, пока в новом 1912 году Р. Амундсен не ввел жесткий график: чередующиеся 28– и 55-километровые дневные переходы вплоть до возвращения на базу.

Только 23 января Р. Скотт обнаружил, что старшина Эванс сдает. Изменения графика хорошо отражают все последующие события: 4 февраля в верховьях ледника Бирдмора Эванс падает в трещину, и уже 7 февраля в дневнике Р. Скотта появляется тревожная запись: «Эванс час от часу теряет силы…» Темп англичан в предшествующий период очень высок – они ушли от полюса на 570 километров со средней скоростью 28,5 км/день, которая ко времени гибели Э. Эванса упала на 5 км/день.

В дальнейшем темп движения непрерывно падает. В конце февраля выяснилось плачевное состояние еще одного участника похода – у Л. Отса оказались отмороженными ноги, что опять привело к сокращению дневных переходов. Сам Р. Скотт, объясняя свою неудачу в «Послании обществу», ссылается на непогоду. Действительно, в это время наступила антарктическая зима, которая и не могла быть иной. Важно другое: имевшимися транспортными средствами выполнить намеченный маршрут в более короткие сроки было невозможно. Р. Скотт знал об этом и, планируя возвращение полюсного отряда на период с середины марта до начала апреля, тем самым обрекал свой отряд на испытания антарктической зимой. Можно считать, что выполнение маршрута в таких условиях и такими средствами (в отличие от норвежцев) было уже за пределами человеческих возможностей. На фоне этого совершившаяся трагедия выглядит скорее закономерной, чем случайной.

И такой вывод подтверждается еще целым рядом примеров в действиях людей из ближайшего окружения Р. Скотта, прежде всего лейтенанта Эванса. Дело в том, что признаки опасного изнурения людей появились спустя три месяца после начала маршрута. Очевидно, трехмесячный срок – предельный для безопасной работы в данных условиях. За его пределами начинается борьба за выживание, где любое неблагоприятное стечение обстоятельств может оказаться роковым. В отряде Э. Эванса при приближении к базе (как, впрочем, и в отряде самого Р. Скотта) часть людей уже оказывалась на грани истощения. Об этом же свидетельствует снижение темпа движения и, соответственно, более пологая «ветвь» графика начиная с конца января. К счастью для людей из отряда Э. Эванса, они возвращались еще в конце антарктического лета. Когда отдельные люди теряли способность идти, до базы оставалось до сотни километров. В этой критической ситуации наиболее здоровые, обеспечив оставшихся товарищей остатками продовольствия и снаряжения, уходили за помощью на зимовочную базу. В сложившейся обстановке любая случайность (это особо отмечает в своей книге Э. Черри-Гаррард при описании спасения лейтенанта Эванса) могла иметь роковые последствия.

В отличие от отряда Э. Эванса, Р. Скотт и его люди накануне гибели оказались в заведомо худшем положении, во-первых, из-за большого расстояния до базы (свыше 260 км) и, во-вторых, из-за наступившей антарктической зимы. В создавшейся ситуации эти обстоятельства не давали остаткам отряда Р. Скотта каких-либо реальных шансов на благополучное возвращение. Отряд Р. Скотта погиб, исчерпав возможность к действию. В свою очередь причины гибели участников похода на полюс обусловлены ошибками в планировании всей полюсной операции, из которых главная – несоответствие средств (прежде всего транспортных) и цели. Здесь необходимо объяснить, почему именно Э. Черри-Гаррард возглавил последнюю отчаянную попытку спасти обреченных, оказавшись в роли, которая первоначально отводилась другим. Как уже известно читателю, в полюсной операции ни лошади, ни моторные сани не оправдали себя, и в конце концов люди сами впряглись в нарты. Видимо, еще в процессе полюсного похода Р. Скотт пытался переосмыслить ситуацию и внести ряд коррективов относительно собачьих упряжек, роль которых резко возрастала. Собачьими упряжками в его экспедиции заведывал некто Сесил Мирз, фигура неординарная даже в созвездии личностей, зимовавших на мысе Эванс. Р. Скотт принял его в экспедицию по рекомендации непосредственно Адмиралтейства. Этот человек с десяток лет прожил на Дальнем Востоке, хорошо знал его русскую часть, а также прилегающую Сибирь, которую однажды (если верить Р. Хантфорду) пересек до мыса Челюскина. Он говорил по-русски, по-китайски и даже на хинди. Участник англо-бурской войны. В глазах своих товарищей по зимовке это был бродяга из бродяг и вдобавок искатель приключений, соприкасавшийся странным образом с военным ведомством. Неудивительно, что Р. Хантфорд считает, что этот человек был связан с военной разведкой. Так или иначе, но именно С. Мирз закупил в Хабаровске и Николаевске на территории России несколько десятков собак для экспедиции Р. Скотта, проделав позже аналогичную операцию с лошадьми в Харбине (Маньчжурия), а также нанял каюра Дмитрия Гирева и конюха Антона Омельченко – они стали первыми русскими, зимовавшими в Антарктике. Однако в экспедиции его отношения с Р. Скоттом не сложились, как считает Р. Хантфорд, по вине последнего, – он слишком любил объяснять С. Мирзу, как надо обращаться с собаками, одновременно недооценивая этот вид транспорта. Суть распоряжений Р. Скотта накануне полюсной операции заключалась в следующем: присоединиться к полюсному отряду в районе склада Одной тонны для поддержки «главных сил» при движении на юг, забросить солидное пополнение склада Одной тонны в октябре или в январе, после чего возвращаться на мыс Эванс до дальнейших распоряжений. Так как судно могло ожидать полюсный отряд до середины марта, собачьи упряжки должны были встречать возвращавшихся ниже ледника Бирдмора между 82 и 82°30' ю. ш.

С. Мирз легко выполнил первое задание. Позднее лейтенант Эванс в своей книге «На юг со Скоттом» отметил роль собачьих упряжек и тот риск, которому они вместе с каюрами подверглись при возвращении на полуголодном пайке, особо выделив слова: «Великодушие Мирза не должно быть забыто». Буквально с каждым отрядом обеспечения, возвращавшимся на базу, Р. Скотт меняет задание С. Мирзу.

24 ноября 1911 года, когда на базу повернули Б. Дэй и Ф. Хупер, вновь последовало приказание пополнить запасы на складе Одной тонны, поскольку это было важно для возвращавшихся с полюса. Спустя почти месяц, отправляя на базу Э. Аткинсона, начальник экспедиции просил его самого встретить на собачьих упряжках возвращающийся полюсный отряд, пройдя на юг «так далеко, насколько это будет возможно». Причем это было сделано в такой странной форме, что служака Э. Аткинсон не мог уяснить – приказ ли это или только намек. И тем не менее 4 января 1912 года, когда на базу повернул последний отряд обеспечения под начальством лейтенанта Эванса, с ним ушло очередное распоряжение С. Мирзу – встречать возвращающихся с полюса в середине февраля на подходах к устью ледника Бирдмора между 82 и 83° ю. ш., с тем чтобы успеть доставить их к морю до отхода судна.

Эта записка попала на базу на мысе Эванс вместе с больным и обессилевшим начальником последнего вспомогательного отряда только 23 февраля, когда намеченные сроки уже прошли. Между тем с прибытием 5 февраля «Терра-Новы» обстоятельства потребовали возвращения в цивилизованный мир бывшего начальника базы Дж. Симпсона, на место которого заступил Э. Аткинсон. Поскольку для С. Мирза приказ явно опоздал, он не стал менять своего решения оставить экспедицию, в которой его уменье не нашло применения. Поскольку Э. Аткинсон принял руководство базой, покинуть ее в ответственный начальный период он не мог. Наиболее подходящей фигурой для похода на шельфовый ледник Росса был молодой канадец Ч. Райт, в свою очередь связанный научными наблюдениями на базе. Так и получилось, что отправиться на юг вместе с каюром Д. Гиревым мог только Э. Черри-Гаррард.

Обстоятельства похода достаточно детально описаны в книге, что избавляет нас от их повторения в предисловии. Отметим только, что отправившись в маршрут 26 февраля (Д. Гирев не успел даже отдохнуть после доставки на базу больного Э. Эванса), обе упряжки 3 марта достигли склада Одной тонны. При всех недостатках Э. Черри-Гаррарда (отсутствие опыта в езде на собаках, навыков в навигации, близорукость и т. д.) он, таким образом, выполнил порученное ему задание, оставаясь здесь целую неделю, и только 10 марта вместе с Д. Гиревым выступил по направлению к базе. Не трудно представить, какие противоречивые чувства переживал молодой полярник, полагавший, что он не сделал главного – так и не встретил людей, возвращавшихся с полюса. Хотя обстановка и сроки диктовали возвращение, душевные муки Э. Черри-Гаррарда понять можно.

А имел ли возможность Э. Черри-Гаррард спасти остатки полюсного отряда во главе с Р. Скоттом? Очевидно для ответа на этот вопрос надо обратиться к ситуации, которая сложилась на мысе Эванс накануне выхода к складу Одной тонны. Состояние, в котором оказались люди из последнего отряда обеспечения лейтенанта Эванса, показало, что может ожидать Р. Скотта и его спутников. Со всех точек зрения текст инструкции, составленный Э. Аткинсоном для Э. Черри-Гаррарда,[213] не вызывает никаких нареканий. По сути обстановки он не мог быть другим. Отпущенный Э. Черри-Гаррарду срок определялся возможностями двух упряжек с учетом веса груза, который шел на пополнение склада Одной тонны, – на все про все три недели. Пункт 3 инструкции предоставлял свободу действий по достижении склада Одной тонны. Укажем, что в это время люди Р. Скотта находились от лагеря Одной тонны в 200 км – расстояние, даже при условии встречного движения, в тех условиях непреодолимое, если основываться на темпах предшествующих походов. Нельзя поставить в упрек Э. Черри-Гаррарду и чересчур скрупулезное соблюдение пункта 5, который обязывал его беречь собак. Какова бы была цена встречи (даже предположив подобное сверхвезение), если бы она имела место только при условии кормить собак собаками и тем самым вдалеке от базы лишиться транспортных средств в тот момент, когда они были бы особенно нужны обессилевшим людям?

Увы, чуда не произошло, но более или менее детальный анализ ситуации показывает, что Э. Черри-Гаррард в своем положении сделал все что мог и не мог сделать больше. Никто из современников не обвинял Э. Черри-Гаррарда (на это не пошли даже Р. Хантфорд и Д. Томсон), но мятежная совесть человека, уцелевшего там, где погибли другие, вновь и вновь заставляла его обращаться к этим трагическим дням в попытках обрести нравственное достоинство, которое позволяет человеку в обществе держаться наравне с окружающими. И мучительный личный поиск придает этой непростой книге особый одновременно высокий и трагический подтекст, который пронизывает ее от начала до конца. Тяжкий крест воспоминаний довелось нести автору этой книги через всю жизнь, которая сложилась очень непросто.

Участники экспедиции вернулись в цивилизованный мир, когда на горизонте сгущались тучи первой мировой войны. Спустя год она разразилась, и многие из недавних зимовщиков ледяного континента оказались на фронте. Э. Черри-Гаррард попал в броневойска, действовавшие во Фландрии. Домой он вернулся инвалидом и долго еще лечился по госпиталям. Ужасы мировой бойни не затмили впечатлений Антарктиды, и он снова обращается к своей книге, чтобы еще раз пережить пережитое, вершиной которого была неделя в марте 1912 года у склада Одной тонны. Еще мучаясь от ран, он закончил книгу в 1922 году. С трудом возвращаясь к странной послевоенной жизни, он обсуждает ее особенности в беседах с Бернардом Шоу и Т. Е. Лоуренсом (почитатели которого произносили имя своего кумира с титулом Аравийский), а также известным альпинистом Дж. Л. Мэллори, вскоре погибшим на Эвересте. Вторая мировая война и сложности послевоенного мира обострили его самоанализ, что едва не закончилось душевным расстройством, однако в начале 50-х годов его здоровье улучшилось. Э. Черри-Гаррард стал интересоваться старинными книгами и путешествиями. Он мирно закончил свои дни в 1959 году, вдосталь отведав всего, что выпало на долю его поколения, и оставив книгу, которая на его родине пользуется не меньшей популярностью, чем дневник самого Р. Скотта.

Как же сложилась судьба остальных героев книги? В первую очередь война ударила по морякам. В сентябре 1914 года в одном из морских боев, когда немецкая подлодка отправила на дно сразу три английских крейсера, на одном из них («Хог») сложил свою голову Генри Ренник. В знаменитом Ютландском бою в мае 1916 года взлетел на воздух вместе с линейным крейсером «Куин Мэри» бывший штурман, а позже капитан «Терра-Новы» Гарри Пеннелл. Другим повезло больше. Эдвард Эванс во время войны командовал эсминцем «Брук», на котором отличился в бою в апреле 1917 года в Па-де-Кале. Он таранил немецкий корабль и едва не довел дело до абордажного боя, прежде чем англичане поняли, что немецкие моряки прыгают на их палубу, чтобы сдаться. По окончании войны нашел время, чтобы опубликовать свои записки «На юг со Скоттом», вышедшие в свет в 1921 году. Э. Эвансу довелось пережить две мировые войны, дослужиться до полного адмирала и титула лорда. О встречах с ним в годы второй мировой войны, когда старый морской волк служил в гражданской обороне, пишет бывший советский посол в Англии И. М. Майский. Лихим моряком при набеге на Зеебрюгге показал себя Виктор Кемпбелл, командир флагманского эсминца «Уорвик», пострадавшего в бою. Вдова Р. Скотта отметила после встречи с ним, что о перипетиях боя моряк рассказывал, словно о партии в теннис. Из рядовых моряков большие испытания выпали на долю тех, кто в феврале 1912 года спас лейтенанта Эванса. Том Крин через год после возвращения отправился с Э. Шеклтоном в Антарктику и с честью прошел через очередную антарктическую одиссею, включая пересечение моря Скоша в крохотной шлюпке, чтобы вызвать помощь экипажу погибшего «Эндьюранса», которому угрожала голодная смерть на острове Элефант. Вернувшись домой, успел повоевать и мирно закончил дни в родной деревушке. Уильям Лэшли служил во время войны на старом линкоре «Иррезестибл», затонувшем во время Дарданелльской операции в 1915 году. Затем был направлен на крейсер «Эметист», с которого демобилизовался в 1919 году, чтобы вернуться в родной Кардифф и осесть на берегу. Эдвард Аткинсон честно прослужил войну в осадной артиллерии во Фландрии. В самом конце военных действий, оказывая помощь раненым на взорвавшемся мониторе «Глаттон», потерял глаз и закончил войну инвалидом. Возвращение к мирной жизни далось ему очень тяжело, и он умер в одиночестве в 1929 году.

Благополучнее сложились судьбы ученых, которые дожили до нового этапа в изучении Антарктиды с началом Международного геофизического года 1957–1959 годов. Фрэнк Дебенем, по выражению Д. Томсона, сделал карьеру в Кембридже, занимаясь геологией и географией. Гриффит Тейлор также написал свою книгу об исследованиях в Антарктиде. Был профессором географии в университетах Торонто и Чикаго, одно время занимал пост президента Географического общества Нового Южного Уэльса (Австралия). Чарльз Райт после первой мировой войны вплоть до 1946 года занимался научно-исследовательской работой по заданию Адмиралтейства. Его заслуги были оценены – он получил дворянство. Затем вернулся на родину в Британскую Колумбию, где охотно помогал всем, кто интересовался историей последней экспедиции Р. Скотта. Еще один из «ребят Уилсона», как называли эту четверку ученых, был Реймонд Пристли, автор переведенной на русский язык «Антарктической одиссеи». В 1923–1924 годах он работал в колледже Святой Клары в Кембридже, позднее был вице-канцлером Мельбурнского и Бирмингемского университетов. Кроме науки, этих людей связывали и семейные отношения: Р. Пристли был женат на родственнице Ф. Дебенема, а в свою очередь сестры Р. Пристли вышли замуж за Г. Тейлора и Ч. Райта. В стороне от этой компании университетских ученых проходила жизнь и деятельность Джорджа Симпсона, прослужившего в Метеорологическом бюро, за что еще в 1935 году он также был пожалован дворянством.

Судьбы офицеров и рядовых (здесь перечислены далеко не все) последней экспедиции Роберта Фолкона Скотта характерны для своего бурного времени. Хотелось бы еще раз отметить, что эта книга не только рассказ об исследованиях и приключениях в Антарктиде, но еще и свидетельство большой человеческой драмы, память о которой долго сохранится в человеческих сердцах.

Список литературы

1. Admiral Lord Mountevaus, South with Scott. 1953.

2. Antarctic Adventures by Reymond Pristley. 1915. В русском переводе: Р. Пристли. Антарктическая одиссея. Л., Гидрометеоиздат, 1989.

3. South Pole Odissey. Selections from the Antarctic Diaries of Edward Wilson. 19 82.

4. David Thomson. Scott's men. 1977. Penguin Books Ltd. Roland Hantford. Scott and Amundsen. 1979.

5. Cook. A voyage towards the South Pole. (Русский перевод: Кук Дж. «Путешествие к Южному полюсу». М., Географгиз, 1964. – Ред.)

6. Scott. Voyage of the Discovery.

7. Ross. Voyage to the Southern Seas.

8. Leonard Huxley. Life of Sir J. D. Hooker.

9. Nansen. Farthest North. Vol. I (На русском языке, кроме дореволюционных изданий, книга Ф. Нансена «Дальний север» о дрейфе «Фрама» издавалась в виде двухтомника в 1940 году (Издательство Главсевморпути) и в 1956 году (Географгиз). – Ред.)

10. Wilson. Nat. Ant. Exp., 1901–1904, Zooloqy.

11. «Последняя экспедиция Р. Скотта» (Scott's Last Expedition.) Цитаты из дневников Скотта заимствованы из русского перевода, изданного в 1955 году Географгизом, с незначительными изменениями в соответствии с современной терминологией, правилами орфографии и перевода географических названий. – Ред.

12. Simpson Q. С., Wright С. S. Atmospheric Electricity over the Ocean, Pro. Roy. Soc. A. Vol. 85, 1911.

13. British Antarctic Expedition, 1910, Nat. Hist. Report.

14. Wilson. Discovery Natural History Report, Zoology.

15. Дневник Уилсона.

16. Raper. Practice of Navigation, article 547.

17. Мой дневник. (Личный дневник Э. Черри-Гаррарда. – Ред.)

18. Levick. Antarctic Penguins.

19. Antarctic Manual: Seals.

20. Lillie. Terra Nova Natural History Report, Cetacea.

21. Гриффит Тейлор в «Саус Полар Таймс».

22. Дневник Пристли.

23. Дневник Боуэрса.

24. Taylor. With Scott: The Silver Lining.

25. F. G. Jackson. A Thousand Days in the Arctic.

26. Нельсон в «Саус Полар Таймс».

27. Дневник Лэшли.

28. British Antarctic Expedition, 1910–1913. Meteorology, by G. Simpson.

29. Дневник Аткинсона.

30. Amundsen. The South Pole.

31. Bowers: Polar Meteorological Log.

32. Р. Скотт. «Послание к обществу».

33. Детальный анализ температурных условий в Антарктике в течение этого и других периодов см. в British Antarctic Expedition, 1910–1913, Meteorology, vol. I, chap. II.

34. Жуков. Д. А. Стой кто ведет? Биология поведения человека. М.: «Альпина нон-фикшн, 2014.

35. Перевод Арк. Штейнберга. – Ред.

36. Перевод А. Сергеева. – Ред.

37. Перевод Е. Калашниковой. – Ред.

Примечания

1

Михайлов день по церковному календарю приходится на 29 сентября. (Примечания переводчика и научного редактора везде, где не указано иное. – Ред.)

2

«Пак» – слово эскимосского происхождения, неоправданно привнесенное английскими моряками в Антарктиду. Здесь в большинстве случаев морской лед однолетний, в то время как в Арктике это слово, как правило, относится к многолетнему льду.

3

Здесь речь не идет, таким образом, о материковом льде, и Дж. Кук мыслит привычными моряку категориями.

4

В современной литературе, посвященной открытию Антарктиды, датой открытия считается 27 (15) января

5

Джеймс Кларк Росс до этого приобрел известность своим участием в арктических экспедициях У. Парри в 1819–1927 годах и своего дяди Джона Росса в 1829–1833 годах в проливах Канадского Арктического архипелага. В частности, в 1831 году он открыл Северный магнитный полюс, что и определило направление его интересов в Антарктиде.

6

Черри-Гаррард пользовался анлийскими единицами измерения, принятыми в начале XX века. Для удобства чтения они везде переведены в метрическую систему, кроме мест, отмеченных особо. – Ред.

7

Лисели – добавочные паруса, поднимавшиеся на парусных суднах в дополнение к основным при слабых или попутных ветрах.

8

Термин «ледяной барьер» сохранялся в английских источниках еще длительное время и широко использовался на картах, связанных с деятельностью экспедиции Р. Скотта. По смыслу это лишь обрыв шельфового ледника в море, тогда как в современной литературе принят термин «шельфовый ледник». Читатель должен иметь в виду, что Э. Черри-Гаррард под термином «барьер» всюду понимает современный шельфовый ледник Росса в целом.

9

Положение этого устойчивого ледового массива показано в «Атласе Антарктики».

10

Интенсивные работы по изучению Антарктиды начались в период Международного геофизического года (1957–1959), следует упомянуть также пересечение Западной Антарктиды на самолете Л. Элсуэртом и X. Холлик-Кенионом в 1935 году.

11

Настороженное отношение в английском обществе к Джону Россу и Джеймсу Кларку Россу было обусловлено их предшествующей деятельностью в Арктике, в частности неудачными (по мнению ряда общественных деятелей, вроде секретаря Адмиралтейства Дж. Барроу) попытками открыть Северо-Западный проход.

12

Такое утверждение не соответствует действительности – традиционно первое плавание в высокие широты приписывается мессалийскому греку Пифею, добравшемуся в 325 году до н. э. до таинственной суши, которую он назвал Туле. Задолго до того, как англичане отправились в высокие широты, там побывали норманны и поморы.

13

Как это ни парадоксально, автор упускает здесь один из главных элементов, определивших успех Ф. Нансена в его походе с X. Юхансеном – использование собачьих упряжек. Читателю тем более важно знать это обстоятельство, что отказ от собак, по мнению целого ряда исследователей (в первую очередь Р. Амундсена), обусловил трагический финал похода Р. Скотта на полюс.

14

Барк «Дисковери» – первое специально построенное экспедиционное судно. В настоящее время стоит на вечной стоянке как судно-музей на Темзе, у Сент-Кэтрин-док в Лондоне.

15

До 1960-х годов во всех англоязычных странах использовались градусы Фаренгейта. Для удобства в этом издании все температуры переведены в градусы Цельсия. (– Ред.)

16

В этом походе принимал участие Дуглас Моусон, впоследствии возглавлявший многие австралийские экспедиции в Антарктиду.

17

Китовая бухта – традиционное название, укоренившееся в литературе; в соответствии с «Атласом Антарктики», по которому приводятся в основном географические названия в данном переводе, – Бей-оф-Уэйлс.

18

Подробнее о деятельности этой партии (по русской экспедиционной терминологии – отряда) см. в книге Р. Пристли «Антарктическая одиссея», Л., Гидрометеоиздат, 1989.

19

«Оксо» – мясной экстракт одноименной фирмы.

20

Инэкспрессибл – «невыразимый» (англ.).

21

Аткинсон

22

Птомаиновое отравление – отравление испорченным мясом.

23

Размягченность языка и десен является допольнительным симптомом цинги. – Э. Ч.-Г.

24

Цитата из «Послания обществу» Р. Скотта, написанному накануне гибели.

25

Речь идет о первой мировой войне, участником которой по возвращении из экспедиции стал Э. Черри-Гаррард.

26

Бегучий такелаж – подвижные снасти на судне, в отличие от стоячего такелажа, например вантов.

27

Льяло – углубление в днище судна для сбора накапливающихся вод.

28

Письмо Боуэрса.

29

Следует отметить, что автор очень хорошо описывает как географическую зональность в океане, так и действующие системы ветров, особенно в пассатной зоне, включая также экваториальную штилевую зону, где осуществляется стыковка северо-восточных и юго-восточных пассатов.

30

Снотти – кличка курсантов-практикантов (мидшипменов) на английских кораблях, в роли которых во время плавания «Терра-Новы» выступали автор книги и его товарищи из научных подразделений экспедиции.

31

То есть время смены вахт.

32

Курс зюйд-ост 40° по принятой ныне системе курсов соответствует 140 °.

33

Военно-морская станция – по терминологии тех лет, технический комплекс, обеспечивающий деятельность эскадр, отрядов и отдельных кораблей в сопредельных морских акваториях.

34

Брасопить реи – поворачивать их в горизонтальной плоскости в зависимости от направления ветра и курса судна.

35

Здесь игра слов: «пуш» по-английски значит «шустрик».

36

Речь идет о так называемых шэнти – трудовых песнях английских моряков при работе с помпами, снастями и т. д. В те времена они пользовались мировой известностью, но с развитием парового флота постепенно исчезли из морского обихода.

37

Описанный тип погоды не случайность – с приближением к берегам Антарктиды «Терра-Нова» вошла в зону, где отчетливо проявляется влияние шапки холодного воздуха над материком с присущими ей антициклоническими признаками.

38

В сизигию (то есть полнолуние и новолуние, когда Луна располагается на линии Земля – Солнце) наблюдаются наивысшие приливы.

39

Гроулер – низкий плавучий айсберг.

40

Флоберги – компактные ледяные образования, по Дж. Нэрсу, состоящие из древнего так называемого палеокристического льда, напоминающего ледниковый, однако имеющего морское происхождение.

41

Это одно из первых свидетельств отступания крупных ледников Антарктиды.

42

Риджент-стрит – торговая улица в центре Лондона.

43

Военно-морское звание «мидшипмен» употреблено здесь с ироническим оттенком.

44

Томсон. Здесь и далее, если не указано иное, стихи в переводе Ю. А. Игнатьевой. – Ред.

45

См. Введение с. 23.

46

Эрратический – принесенный ледником.

47

Точка зрения автора в обосновании причин развития оледенения отличается от современной.

48

Мыс Армитедж – крайняя южная точка острова, на одном из небольших выступов которого – на мысе Хат – в 12 милях от мыса Армитедж стояла хижина экспедиции «Дисковери». – Э. Ч.-Г.

49

Здесь игра слов: по-английски weary Willie (буквально «усталый», «скучный Уилли») имеет жаргонное значение «бездельник», «тунеядец».

50

Хакеншмидт – «лягающийся» (нем.).

51

Из описания неясно, идет ли речь о разрушении морской абразией (прибоем) действительно древних лавовых потоков или же пляжи были сложены вулканическим пеплом.

52

Уинд-Вейн – «флюгер» (англ.).

53

См. Введение с. 23.

54

Современный читатель должен иметь в виду следующее. Описание валов сжатия за мысом Прам относится к участку шельфового ледника Росса, который здесь упирается в склон вулкана Эребус. Ситуация же у мыса Аррайвал достаточно обычная для контакта припая со скалистым побережьем, когда возникают гряды торосов, обусловленных чаще приливно-отливными явлениями на малых глубинах.

55

Блэксендбич – «пляж черного песка» (англ.); имеется в виду мыс Эванс.

56

Финнеско – мягкая меховая обувь, утеплялась специальной сухой травой – сеннеграссом, – которая, кроме того, хорошо впитывает пот. В те времена широко использовалась в полярных экспедициях.

57

Линейный крейсер «Куин Мэри» из состава эскадры контр-адмирала Битти взорвался в артиллерийском бою в Ютландском сражении с немецким флотом 31 мая 1916 года, причем среди нескольких спасшихся не оказалось ни одного офицера.

58

В кругу знакомых Лоуренс Отс имел прозвище Титус. Во время экспедиции «Терра Нова» товарищи часто именовали его Солдатом.

59

Несмотря на отрицательные температуры, эффект прямой и отраженной солнечной радиации (как и в горах) очень велик и ощутимо отражается на восприятии людей и животных, а также на состоянии снежной поверхности. Это обстоятельство неоднократно отмечалось теми, кто побывал на шестом континенте.

60

Повышение температуры – отчетливый признак накануне развития стоковых ветров, которые часто на леднике сопровождаются поземкой и низовой метелью. В связи с этим Э. Черри-Гаррард отмечает не случайно, что летом 1911 года на мысе Хат наблюдались только ветры, тогда как на шельфовом леднике Росса при этом преобладали метели.

61

Замечание Э. Черри-Гаррарда обусловлено тем, что именно здесь произошли кульминационные события как в деятельности самой экспедиции (гибель полюсного отряда во главе с Р. Скоттом), так и автора книги лично в связи с последней реальной попыткой оказать помощь Р. Скотту и его спутникам при возвращении с полюса. Об этом детальнее рассказано в главе XIII.

62

Русский термин «заструги» впервые использован в антарктической литературе благодаря русским участникам – конюху Антону Омельченко и каюру Дмитрию Гиреву. В письме Г. Боуэрса дана латинизированная транскрипция этого слова – sastrugi.

63

Здесь оптические эффекты, описанные Г. Боуэрсом, в отличие от эффектов, связанных с белой мглой, вызваны интенсивным развитием вертикальных токов воздуха при неравномерном нагреве земной поверхности.

64

То есть ближе к побережью Земли Виктории с характерными горными вершинами, которые позволяли определяться на значительных расстояниях.

65

Большая часть собак имела русские клички, которые часто упоминаются в записках участников экспедиции. На борту «Терра-Новы», когда она вышла из Новой Зеландии, было 33 собаки для упряжек, закупленных С. Мирзом. Он же отвечал за собак, хотя в качестве каюра был нанят Дмитрий Гирев. Позднее во время перехода и зимовки несколько собак погибло, но в феврале 1912 года прибыло очередное пополнение – 14 псов. Несмотря на потери, этого было достаточно, чтобы обеспечить транспортом потребности экспедиции, помимо полюсного маршрута.

66

Скотт выступил к полюсу 1 ноября 1911 года. Амундсен стартовал 8 сентября 1911 года, но из-за сильного мороза был вынужден возвратиться; вторично он стартовал 19 октября. – Э. Ч.-Г.

67

Обстоятельства встречи английских и норвежских полярников описаны также Р. Пристли в книге «Антарктическая одиссея», Л., 1985, с. 35–37. Разумеется, свою оценку встречи дает Р. Амундсен в книге «Южный полюс» (Л., Изд. Главсевморпути, 1937, с. 131–132).

68

Это неверно. Китовая бухта образована краем шельфового ледника Росса, находящимся на плаву, что доказывается исчезновением большей части станции Литл-Америка IV в период между 1947 и 1955 годами вместе с самой бухтой при одновременном отступании кромки шельфового ледника Росса (Барьера, по терминологии Р. Скотта и его предшественников) примерно на 10 миль к югу.

69

Уилсон ночевал с двумя собачьими упряжками на суше и утром увидел в полевой бинокль, как мы проплываем мимо на льдине. Он пошел в обход берегом полуострова, пока не отыскал удобный выход на Барьер, где встретился со Скоттом. – Э. Ч.-Г.

70

Карри – острая приправа.

71

Уилсон ночевал с двумя собачьими упряжками на суше и утром увидел в полевой бинокль, как мы проплываем мимо на льдине. Он пошел в обход берегом полуострова, пока не отыскал удобный выход на Барьер, где встретился со Скоттом. – Э. Ч.-Г.

72

Я думаю, он застыл после стольких часов неподвижности. – Э. Ч.-Г.

73

Одновременный взлом припая у подножия обрывов шельфового ледника Росса и разрушение Ледникового языка отмечено Г. Боуэрсом не случайно, так как, по-видимому, они обусловлены общей причиной – воздействием моря, что позднее различные исследователи отмечали неоднократно.

74

Есть основания полагать, что описанные здесь события, в результате которых экспедиция Р. Скотта лишилась важнейшего транспортного средства, изложены автором по дневнику Г. Боуэрса не случайно, поскольку позволили ему избегнуть собственных оценок.

75

Автор имеет в виду крест; поставленный в память погибшего полюсного отряда во главе с Р. Скоттом, с посвящением из А. Тенниссона: «Бороться и искать, найти и не сдаваться».

76

«Рейзорбэк» по-английски означает «острый хребет», «грейт» – большой, «литл» – малый.

77

Письмо Боуэрса.

78

«Баркли» – лондонская гостиница-люкс.

79

«Ритц» – фешенебельная гостиница в центральной части Лондона

80

Очень интересное место, если только эти слова не следствие минутной слабости. В противном случае следует признать, что Р. Скотт сам не верил в успех своего похода на полюс.

81

Кенитовые лавы – магматические щелочные расплавы пород, излившиеся из кратера (аналог нефелиновых сиенитов). Впервые были описаны в Кении.

82

Уинд-Вейн – «флюгер» (англ.).

83

Точнее, плоский ледниковый покров Антарктиды, который на английских картах той поры и именовался полярным плато.

84

Инаксессибл – «недоступный» (англ.).

85

Дом на мысе Эванса внутри был разделен занавеской на отдельные отсеки длиной 2 метра каждый.

86

Гренки по-валийски – горячие гренки с расплавленным сыром

87

Энсон Джордж (1697–1762) – английский адмирал. Во время войны с Испанией для выхода на тихоокеанские морские коммуникации противника совершил кругосветное путешествие в 1740–1744 годах. Описание этого плавания в 1751 году издано на русском языке.

88

В переведенной на русский язык литературе это первое описание праздника зимнего солнцеворота в Антарктиде. Теперь это официальный антарктический праздник, который отмечается на всех зимовках. Поздравления по этому поводу нередко подписываются главами государств.

89

Это не изменило бы финала похода (см. Послесловие).

90

Чтобы подняться по ним на шельфовый ледник.

91

Показатель в градусах мороза – отрицательная температура, отсчитываемая от точки замерзания (то есть от 32° по шкале Фаренгейта) в градусах Фаренгейта; таким образом это температура по Фаренгейту минус 32°.

92

Э. Черри-Гаррард в своей книге приводит все температуры по шкале Фаренгейта. В этом абзаце они сохранены. – Ред.

– 50° F = – 46 °C

– 60° F = – 51 °C.

93

Термометр, 4 марта 1876 года показавший на зимовке корабля Королевского военно-морского флота «Алерт» температуру – 77° [– 60,5 °C], хранится в Королевском Географическом обществе. Был ли термометр установлен в будке, мне не известно. – Э. Ч.-Г.

94

Толщина шельфового ледника Росса по К. К. Маркову и др. (География Антарктиды. М., 1968) колеблется от 150–300 м у фронта до 800 м у истоков, скорость движения льда (средняя) 800 м/год.

95

Закономерное состояние при избранном рационе питания.

96

Иов – библейский персонаж, который проклял день своего рождения.

97

См. Введение.

98

Атк – экспедиционная кличка врача Э. Аткинсона. Ниже речь идет о событиях первой мировой войны (см. также Послесловие).

99

По этой причине при потере ориентировки человек, считающий, что идет прямо, описывает на местности широкий круг и нередко натыкается на собственные следы.

100

Имеется в виду ледник Бирдмора, точнее его подножие.

101

Есть все основания полагать, что Северный полюс был достигнут в 1908 году Ф. А. Куком, соотечественником Р. Э. Пири (см. Ф. А. Кук. Мое обретение полюса. М., «Мысль», 1987). Достижение полюса Р. Пири в последние годы поставлено под сомнение (подробнее см. Wally Herbert. Did he reach the Pole? National Geographical Magazine, vol. 174, № 3. September 1988).

102

Явно иронический намек на один из эпизодов русско-японской войны 1904–1905 годов – поход эскадры адмирала 3. П. Рожественского, состоявшей из разнотипных «не сплававшихся» кораблей русского Балтийского флота, вокруг Африки на помощь осажденному японцами Порт-Артуру, завершившийся, как известно, поражением в Цусимском сражении.

103

Прибор для измерения расстояний, устроенный по принципу счетчика оборотов мерного колеса

104

Складываются из крупных снежных блоков («кирпичей»), вырезанных в плотном ветровом снегу. Это обычная практика полярных маршрутов, например для защиты палаток от ветров.

105

Аррорут – крахмальная мука, изготавливаемая из клубней некоторых тропических растений.

106

Судя по дневнику Р. Скотта, утром 24 ноября.

107

Здесь Р. Скотт демонстрирует незнание возможностей ездовых собак и свое предубеждение к этому виду транспорта, что в значительной мере и определило дальнейшее трагическое развитие событий.

108

Описанная ситуация с собаками показывает, что все участники похода на юг оценили по достоинству их возможности. Другое дело, что «перепланировать» полюсную операцию в описываемый момент, разумеется, было уже невозможно.

109

Подразумевается ледник Бирдмора. Количество снега на любом леднике год от года сильно меняется.

110

В процессе полюсного похода англичане пришли к тому же выводу, что и Р. Амундсен накануне своей экспедиции.

111

От снежной слепоты страдали участники многих полярных экспедиций, причем восприимчивость слизистой оболочки глаза к ожогу отраженной солнечной радиации строго индивидуальна. Порой простые очки (но не из прозрачной пластмассы!) уже создают достаточную защиту. Часть людей, видимо, малочувствительна к поражению такого рода.

112

В этот день полюсный отряд Р. Амундсена уже находился у цели похода. Р. Скотт, наконец, присоединился к мнению своих спутников о надежности собачьих упряжек для такого похода.

113

Эти сравнения весьма относительны по крайней мере по двум причинам: во-первых, оба ледника несопоставимы по своей морфологии и, во-вторых, ледник Бирдмора при всех своих огромных размерах не более чем деталь ледникового покрова Антарктиды в целом, тогда как ледник Маласпина гораздо более самостоятелен.

114

Стремление Р. Скотта избежать заснеженных участков объясняется прежде всего тем, что снег маскирует трещины на леднике.

115

Силас – прозвище Чарльза Райта.

116

Тут игра слов. «Поздравить с днем рождения» по-английски «to wish many happy returns», что буквально означает «пожелать многих счастливых возвращений».

117

Только по темпам движения, так как крайний южный пункт, достигнутый Э. Шеклтоном 9 января 1909 года, – 88°23’ ю. ш. Показательно, что и рядовые участники экспедиции болеют за ее успех.

118

Такая оценка справедлива лишь для отдельных дней. Несколько опережая по темпам движения Э. Шеклтона, отряд Р. Скотта в это время отставал от Р. Амундсена практически на две недели.

119

Это видно даже на графике из Послесловия за период с 5 по 12 января и однозначно следует из дневника Р. Скотта.

120

Весьма показательно для возможностей собачьих упряжек в тех условиях.

121

В дневнике В. Лэшли, как и ранее в тексте книги, выражение «видна земля» означает, что среди окружающего ледяного пространства появились выходы коренных пород в виде скал, горных вершин и целых хребтов. В данном случае появление в поле зрения каких-то нунатаков и вершин свидетельствует о том, что отряд лейтенанта Эванса вернулся к истокам ледника Бирдмора.

122

Дневник В. Лэшли определенно свидетельствует, что продовольствия в складах едва хватало, чтобы покрыть расстояние между ними. Это подтверждается и свидетельством других участников экспедиции, прежде всего самого Э. Черри-Гаррарда. При таких обстоятельствах любая случайная задержка вела к непредсказуемому развитию событий.

123

Автор дневника в своих расчетах был близок к истине. В день записи 16 января 1912 года за 89°42’ ю. ш. Г. Боуэрс первым обнаружил признаки пребывания норвежцев, а на следующий день отряд Р. Скотта прибыл на Южный полюс, который покинул 19 января.

124

Отряд Аткинсона пришел к мысу Хат, как отмечено выше, только 26 января. Характерно, что участники экспедиции Р. Скотта обычно переоценивают как свои возможности, так и возможности своих товарищей.

125

В. Лэшли описывает четкие признаки цинги.

126

Нехватка керосина в этом складе спустя месяц поставила отряд Р. Скотта, возвращавшийся с полюса, в крайне трудное положение. Большинство авторов, интересовавшихся этой проблемой, считают, что керосин испарялся из бачков, нагревавшихся на солнце, поскольку кожаные прокладки у пробок в условиях низких температур не выполнили своего назначения. В своем дневнике Р. Скотт в записях за 1 и 2 марта 1912 года в связи с ситуацией на этом складе ничего не сообщает о реакции на записку лейтенанта Эванса. Очевидно, ее содержание на фоне надвигавшейся трагедии не показалось ему достойным внимания.

127

Согласно приказу Р. Скотта, переданному с Э. Аткинсоном Сесилу Мирзу, последний должен был выйти в это время навстречу полюсному отряду (см. Послесловие). Естественно, спутники лейтенанта Эванса в своем отчаянном положении надеялись на встречу с ним.

128

Действительно, к 20 февраля отряд Р. Скотта, миновав все опасные места на леднике Бирдмора, оказался в тыльной части шельфового ледника Росса. За три дня до указанной даты от истощения и перегрузок скончался старшина Эванс, о чем В. Лэшли и лейтенант Эванс при отсутствии связи знать, разумеется, не могли.

129

См. Введение.

130

Снова переоценка возможностей разных отрядов экспедиции, как это неоднократно встречалось и ранее.

131

Под влиянием реальных событий автор начинает правильно оценивать гибельные последствия для целых подразделений экспедиции самых обычных природных факторов.

132

Э. Черри-Гаррард здесь допускает тот же просчет в оценках, что и Р. Скотт в целом, – он не учитывает нарастающей усталости людей и, соответственно, снижения протяженности дневных переходов.

133

Впечатления Э. Черри-Гаррарда обусловлены, во-первых, собственным тяжелым опытом трудных пеших маршрутов, а во-вторых, очевидным несоответствием между тем, что он видел, и тем, что слышал от более опытных участников экспедиции (прежде всего Р. Скотта, Э. Уилсона и других) о непригодности собачьих упряжек для Антарктиды.

134

Отряд Р. Скотта в это время находился в 200 километрах от склада Одной тонны, что делало встречу с ним, с учетом всех неблагоприятных обстоятельств, практически нереальной, тем более что дневные переходы сократились до 10 км. На мыс Хат собачьи упряжки Д. Гирева и Э. Черри-Гаррарда пришли 16 марта. Таким образом, двухсуточный запас продовольствия в тех условиях был просто необходим.

135

В это время агония отряда Р. Скотта вступила в заключительную фазу. Видимо, в этот день Л. Отс с отмороженными ногами в пургу покинул палатку и не вернулся, чтобы дать своим товарищам шанс на спасение.

136

На самом деле это было не так. – Э. Ч.-Г.

137

Видимо, это был только предлог. Р. Хантфорд объясняет отъезд С. Мирза его разногласиями с Р. Скоттом, отразившимися и на личных отношениях.

138

Таким, судя по книге, было состояние всех участников санных походов, но в наиболее суровых зимних условиях оказался именно отряд Р. Скотта.

139

Практика создания таких складов оправдала себя, потому что на пути отряда В. Кемпбелла к мысу Эванс были оставлены запасы пищи на мысе Роберте и мысе Бернакки, что сберегло жизнь матросу Фрэнку Браунингу, длительное время страдавшему желудочным заболеванием.

140

Особая форма моренного рельефа, формируемая текучими водами. Другое название в специальной литературе – оз (озы). В тексте используется как топоним.

141

Здесь эмоции участника событий берут верх над объективностью по причинам, которые нетрудно понять. Чтобы не согласиться с автором, достаточно вспомнить арктические экспедиции М. Йенса (1619–1620), Дж. Франклина (1845–1847), Ф. Кука (1907–1909) и целый ряд других.

142

Точнее, солевые кристаллообразования на морском льду, возникающие при замерзании соленой воды.

143

Прежде всего из-за ненадежного морского льда.

144

Таким образом, зимовщики на мысе Эванс исходили из неверной предпосылки о причинах гибели полюсного отряда, что отразилось и на плане поисковых партий. Труднее всего было представить место, где погиб полюсный отряд, с чем и связаны предшествующие рассуждения автора книги. Не случайно погибшие были обнаружены гораздо ближе к базе, чем ожидалось.

145

Во многих приморских районах Антарктиды местные стоковые ветры носят такой же локальный характер, прекращаясь на припае буквально в нескольких километрах от берега. Граница этих ветров видна с припая, где в это же время стоит тишина и светит солнце, простым глазом в виде клубящейся стены снега.

146

Забой пингвинов для вытопки жира в то время иногда практиковался промысловыми судами в случае неудачной охоты на китов.

147

Такой вывод подтверждается и многочисленными примерами в Арктике.

148

Насколько я помню, полозья из снаряжения «Дисковери» были сделаны не из цельной полоски металла, а из отдельных кусочков, которые в местах сочленений расходились. – Э. Ч.-Г.

149

Прочный американский дуб, широко использовавшийся ранее в деревянном судостроении.

150

Он, вероятно, имел в виду норвежскую смесь, известную под названием «Фарт». – Э. Ч.-Г.

151

Даже в настоящее время, при современной стандартизации полевого снаряжения, эти суждения не утратили своего значения.

152

Трещины шириной до 9 метров по антарктическим меркам никак нельзя назвать огромными.

153

Во всяком случае, ледник Бирдмора значительно менее грозен, чем ледник Акселя Хейберга, по которому прошел к Южному полюсу Р. Амундсен.

154

Лэшли прав – такого в практике исследования ледников не отмечалось, в то время как рассуждения его оппонента (автора книги) порой надуманны.

155

В отличие от своих северных собратьев, тюлени в Антарктике практически не испытывают страха перед человеком.

156

В изложении автора неясно, имеет ли он в виду продвижение фронта ледника Росса в зимнее время или же речь идет о скоростях движения льда в этом леднике.

157

Так называемые горизонты разрыхления, которые возникают в процессе перекристаллизации снега при отсутствии таяния.

158

Исчезновение всего оставленного на поверхности ледника вызвано не только зимними снегопадами. Подавляющая часть ледникового покрова Антарктиды, как и шельфовых ледников, находится выше границы питания, где таяние меньше зимнего снегонакопления.

159

На защищенной подветренной стороне накапливается мягкий снег, тогда как на открытых участках снег уплотняется ветрами настолько, что становится жестким.

160

Мэри – прозвище Нельсона.

161

Палатка с погибшими была обнаружена в значительной мере благодаря своей высоте. Тем не менее, вследствие малого снегонакопления у приморской кромки шельфового ледника Росса, целый ряд остатков экспедиции Р. Скотта (например, брошенные моторные сани) был обнаружен летом 1915 года участниками экспедиции Э. Шеклтона из отряда моря Росса.

162

Едва ли это верно.

163

Судя по опубликованным снимкам в дневнике Р. Скотта такого впечатления не остается.

164

Едва ли это можно было отнести к антарктическим новичкам Г. Боуэрсу и Л. Отсу.

165

Похвалы в адрес своих спутников Р. Скотт расточает на фоне падения темпов движения – люди уже надорвались, их усталость уже не компенсируется отдыхом и едой, что спустя два с половиной месяца и привело к трагедии.

166

Следует отметить, что относительно всех возвращающихся партий, в том числе и полюсной, остальные участники предполагали, что тем придется намного легче, чем оказалось в действительности. – Э. Ч.-Г.

167

Еще просчет – один из многих, которые, суммируясь, и привели к трагедии. Недостаточные суточные рационы не компенсировали физических затрат людей.

168

То есть пересекли ледораздел ледникового покрова Антарктиды, который располагается южнее истоков ледников Бирдмора.

169

Все последующие трудности возникли из-за того, что у участников полюсного маршрута физический спад обозначился еще до достижения полюса (см. график в Послесловии).

170

От ледораздела ледникового покрова Антарктиды к Южному полюс у.

171

Здесь автор отметил главное в оценке состояния людей из полюсного отряда. На этом фоне все остальное имело лишь второстепенное значение.

172

Норвежцы пришли по леднику Акселя Хейберга.

173

Такое замечание верно лишь отчасти, поскольку главная цель англичан была той же, что и у норвежцев. При этом Р. Амундсен отказался от обширной научной программы, осложнявшей решение поставленной задачи. Однако сам по себе его поход по белому пятну на карте Антарктиды уже приносил значительную научную информацию, хотя в целом по совокупности научных результатов экспедиция Р. Амундсена проигрывает экспедиции Р. Скотта.

174

Кладрастис – дерево, произрастающее на юге США.

175

Имеется в виду, очевидно, расстояние между их гребнями. – Э. Ч.-Г

176

Ветры были, но с весьма избирательным эффектом – они выдували и сносили обычный снег. Снег же, уплотненный полозьями саней или подошвами обуви, а порой и собачьими лапами, оставался, в результате чего и возникали своеобразные формы поверхности, описанные автором.

177

В описываемой обстановке частые обморожения свидетельствуют также об упадке духа, когда человек, что называется, махнул на себя рукой и тупо подчиняется обстоятельствам. Причем такая потеря контроля над собой нередко происходит на фоне активности других участников событий.

178

У человека на грани истощения развивается безучастность к происходящему, утрата интереса к окружающему миру, наступает полная духовная апатия.

179

Суть создавшейся ситуации – упадок сил у людей – автор оценивает верно, однако причины для него остаются неясными.

180

По-видимому, так было не только со старшиной Эвансом, что и определило дальнейшее развитие событий.

181

Это также важное свидетельство истощения физических сил и возможностей у людей, что подтверждается приводимыми автором ниже сроками переходов.

182

Рацион, не восстанавливающий полностью затраченных сил, о чем свидетельствуют факты, приводившиеся выше.

183

Речь идет о последнем отряде обеспечения лейтенанта Эванса.

184

Здесь Р. Скотт впервые реально оценивает последствия своего решения затянуть сроки выполнения полюсного маршрута.

185

Здесь автор в поисках объяснения причин бедственного состояния людей интуитивно приблизился к истине: истощение людей в результате продолжительного маршрута достигло предела, когда каждая неблагоприятная случайность могла оказаться роковой.

186

При сроках возвращения, намеченных Р. Скоттом, нельзя было игнорировать низкие температуры, ранее наблюдавшиеся Э. Шеклтоном (см. примечание 9 к главе XIII), и, таким образом, положение Р. Скотта уже на описываемом этапе похода выглядит безвыходным.

187

Разумеется, Р. Скотт не мог знать, что Э. Черри-Гаррард и Дмитрий Гирев в это время ждали полюсный отряд на складе Одной тонны – но и это обстоятельство, уже ничего не могло изменить.

188

Р. Скотт или невольно выдает желаемое за действительное, или снова неверно оценивает обстановку – люди на мысе Эванс этой возможности не имели.

189

Р. Скотт в последней попытке оценить ближайшее будущее ошибся в положении своего последнего лагеря относительно склада Одной тонны всего на 3 км.

190

Все указанное было обнаружено при походе поискового отряда под началом Э. Аткинсона в ноябре 1912 года, и, таким образом, это подтверждает фактическую сторону последних страниц дневника Р. Скотта.

191

По совокупности имеющихся сведений (см. У. Херберт. Пешком через Ледовитый океан. М., «Мысль», 1972, с. 39), ледник Акселя Хейберга, по которому проходил маршрут Р. Амундсена, гораздо сложнее с точки зрения проходимости, чем ледник Бирдмора.

192

Здесь автор несколько увлекается – такие предшественники Р. Скотта, как К. Борхгревинк (руководитель первой зимовки на материке в 1899–1900 годах) или Э. Шеклтон (первым вышедший в район полюса по леднику Бирдмора в 1909 году) и некоторые другие, внесли свой неоспоримый вклад в изучение Антарктиды наравне с английской экспедицией 1910–1913 годов.

193

Если учесть, что «Терра-Нова» погибла во льдах только в 1943 году, едва ли к этому судну в то время был применим столь нелестный эпитет автора.

194

Рамсгит – городок на юго-восточном побережье Англии.

195

В будущем развитие этой идеи привело к заключению Антарктического договора 1959 года.

196

Следующее посещение Южного полюса Р. Бэрдом в 1929 году было выполнено по воздуху.

197

Из дневника Лэшли следует, что вторая возвращающаяся партия обнаружила недостачу горючего в Среднем барьерном складе. – Э. Ч.-Г.

198

В Фаренгейтах

199

Детальный анализ температурных условий в Антарктике в течение этого и других периодов см. в British Antarctic Expedition, 1910–1913, «Meteorology», vol. I, chap. II.

200

Еще одно важное объяснение причины трагедии полюсного отряда в ряду других.

201

Одна фут-тонна = 2240 фут-фунтов. Фут-фунт – традиционная американская и британская единица механической работы и энергии, приблизительно равная 1,36 джоуля в единицах СИ. Это работа, выполненная силой в один фунт-сила по перемещению тела на расстояние один фут.

202

Для автора, т. е. в 1922 году.

203

Известный метод определения высоты по температуре кипения воды с использованием специального прибора – гипсотермометра.

204

Речь идет об отряде В. Кемпбелла.

205

См. главу «Зимнее путешествие».

206

Часть Антарктического полуострова.

207

Портовый город в Шотландии. В настоящие дни Данди также называют City of Discovery, в связи с исследовательсой деятельностью Р. Скотта. Его корабль «Дисковери» построенный в Данди в 1901 году до сих пор стоит у городского причала. – Ред.

208

Соответственно длина, ширина и высота корпуса от киля до верхней палубы.

209

В знак траура

210

Эти утверждения автора требуют критического отношения.

211

Не надо забывать, что это утверждение было сделано в 1922 г. Впервые самолет в Антарктиде использовал в 1928 году Хьюберт Уилкинс, а год спустя Р. Бэрд по воздуху достиг Южного полюса.

212

Имеется в виду помощь со стороны Красного Креста во время первой мировой войны.

213

См. главу «Ожидание».

Content

Э. Черри-Гаррард
Самое ужасное путешествие

Введение

Из Англии в Южную Африку

Восточным курсом

На юг

КОЛЕСО ПРОТОПЛАЗМЫ

Земля

Поход по устройству складов

Первая зима

Зимнее путешествие

Весна

По барьеру

Ледник Бирдмора

Плато от горы Дарвин до широты 87°32' ю

Вспомогательные партии

Ожидание

Последняя зима

Еще одна весна

Поисковая партия

На полюсе и на пути обратно

На дальнем юге

Чтобы не повторилось

От научного редактора

Список литературы

Примечания