Эдвард Резерфорд

Китай

С глубоким уважением посвящаю памяти Артура Уэйли, награжденного Орденом кавалеров чести, поэта и ученого, чьи переводы китайской классики вдохновляют меня вот уже пятьдесят лет

Edward Rutherfurd

CHINA

Copyright © 2021 by Edward Rutherfurd

First published in Great Britain in 2021 by Hodder & Stoughton, an Hachette UK company

All rights reserved

© Н. Н. Власова, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Предисловие

«Китай» – это прежде всего художественное произведение, но действие романа разворачивается на фоне реальных исторических событий.

Когда в повествовании появляются исторические личности, то их описания принадлежат моему перу, надеюсь, они правдивы. Однако все главные персонажи: Трейдер, Чарли Фарли, братья Одсток, Ньо, Шижун, Мэйлин, Лаковый Ноготь, господин Лю, господин Ма, Гуаньцзи, их семьи и друзья – вымышленные.

Я хочу выразить особую признательность следующим авторам и ученым, на чьих масштабных исследованиях, часто в первоисточниках, основан этот роман.

Что касается общих сведений, я благодарю Джона Кея за наиболее удобоваримое введение в историю Китая, Кэролайн Бланден и Марка Элвина за замечательный справочник «Культурный атлас Китая» и Марину Уорнер за подробнейшую биографию Цыси «Императрица-дракон».

Что касается узкоспециальных работ, то хотелось бы сказать спасибо Джулии Ловелл за сведения об Опиумной войне 1839 года, Питеру Уорду Фэю за дальнейшие подробности войны и торговли опиумом, Чжан Янвэню за информацию о потреблении опиума в Китае. Подробности о жизни евнухов я почерпнул из работы Цзя Инхуа о жизни Сунь Ятина[1], о наложницах и рабстве из работ Се Бао Хуа, о жизни слуги узнал из записей Иды Прюитт о старой бабушке Нин в «Дочери Хань». В описаниях бинтования ног я опирался на работы Дороти Ко. Я благодарен Марку Эллиотту и прежде всего Памеле Кайл Кроссли, чье детальное исследование трех поколений одной маньчжурской семьи помогло мне создать вымышленную семью Гуаньцзи. За описания Летнего дворца я приношу благодарность Го Дайхэну, Юнцу Вонгу и особенно Лилиан М. Ли и работе о Юаньминъюане[2]. При рассказе об имперской системе правосудия и пыток я опирался на прекрасную монографию Нэнси Парк. За понимание фэншуй и устройства деревень на юге Китая я благодарен статье Сяосинь Хэ и Цзюнь Ло. Рассказывая о тайпинах, я опирался на исследования Стивена Р. Платта и Джонатана Спенса. Огромное спасибо Дайане Престон за ее хронику осады дипломатических миссий во время Боксерского восстания, давшую столь богатый материал для работы.

Я обязан выразить благодарность лично Джулии Ловелл за ее мудрые и полезные советы, направившие меня на путь истинный; доктору Джеймсу Гринбауму, Тесс Джонстон и Май Цао за полезные беседы; Син Цунлин и Хан Лю за внимательное прочтение первоначальных набросков и Линн Чжао за тщательную проверку всей рукописи на историческую достоверность.

Все оставшиеся ошибки мои, и только мои.

Я признателен Родни Полу за подготовку карт с такой образцовой скрупулезностью и терпением.

Еще раз благодарю своих редакторов Уильяма Томаса из «Doubleday» и Оливера Джонсона из «Hodder» не только за такую замечательную команду, но и за их огромную доброту и терпение во время долгого и технически сложного написания черновика. Я также хочу поблагодарить Майкла Виндзора в Америке и Аласдера Оливера в Великобритании за два совершенно разных, но одинаково великолепных дизайна обложки. Большое спасибо также команде Хари Докинз, Марии Карелле, Рите Мадригал, Майклу Голдсмиту, Лорен Вебер и Кэти Хуриган из «Doubleday». Как всегда, огромное спасибо Каре Джонс и всей команде литературного агентства «RCW».

И наконец, я, разумеется, благодарен своему агенту Джилл Колридж, перед которой последние тридцать шесть лет в неоплатном долгу.

Китайские топонимы в этой книге в основном даны в их современной форме.

Красное солнце над желтой рекой

Январь 1839 года

Сначала он даже не услышал голоса за своей спиной. Красное солнце ярко светило в лицо, пока он ехал по самому центру Срединного государства[3].

С рассвета он преодолел сорок миль, а впереди еще сотни. Времени совсем мало, а то и вовсе не осталось. Он не знал.

Скоро огромное багровое солнце зайдет за горизонт, сгустятся меланхолично-пурпурные сумерки, и ему придется сделать передышку. А на рассвете снова отправиться в путь, не переставая размышлять: успеет ли он добраться до дома отца, которого так любил, и попросить прощения, пока не поздно? Ведь в письме тетушки совершенно четко говорилось: отец умирает.

– Господин Цзян! – услышал он на этот раз. – Цзян Шижун!

Он обернулся. Одинокий всадник подгонял лошадь. После красного солнца, бившего прямо в глаза, у Цзяна ушло какое-то время, чтобы разглядеть, что это Вон, слуга господина Вэня. Что бы это значило? Цзян натянул поводья и остановил лошадь.

Вон, пухлый лысый коротышка, выходец с юга, управлял хозяйством стареющего ученого, который полностью ему доверял, и взял молодого Цзяна под свое крыло, как только тот перебрался туда. Вон вспотел. Должно быть, он гнал, как имперский посланник, чтобы перехватить меня, подумал молодой человек.

– С господином Вэнем все в порядке? – с беспокойством спросил Цзян.

– Да-да. Он велит вам немедленно возвращаться в Пекин.

– Возвращаться? – Цзян с тревогой уставился на Вона. – Но мой отец умирает. Мне нужно ехать к нему.

– Вы слышали о князе Лине?[4]

– Разумеется.

Весь Пекин только и говорил о скромном, ранее никому не известном чиновнике, который произвел настолько сильное впечатление на императора, что тот поручил ему ответственную миссию.

– Он хочет видеть вас. Прямо сейчас.

– Меня?

Цзян был никем. Даже меньше чем просто никем. Жалким неудачником.

– Господин Вэнь написал князю Линю о вас. Они знакомы еще со студенческой скамьи. Но господин Вэнь не стал вам говорить, не хотел, чтобы вы питали какие-то надежды. Когда князь Линь не ответил… – Вон состроил грустное лицо. – А сегодня утром после вашего отъезда господин Вэнь получил послание. Может быть, князь Линь возьмет вас в свое услужение, но сначала ему нужно познакомиться с вами. Поэтому господин Вэнь приказал мне скакать, словно тысяча дьяволов, чтобы вернуть вас. – Вон пристально посмотрел на молодого человека. – Это огромный шанс для вас, Цзян Шижун, – тихо произнес он. – Если князь Линь преуспеет в своей миссии, а вы ему понравитесь, сам император услышит ваше имя. Вы снова встанете на тропу, ведущую к успеху. Я рад за вас. – Он слегка поклонился, чтобы обозначить будущий статус молодого человека.

– Но мой отец…

– Возможно, он уже скончался. Вы не знаете.

– А может быть, он еще жив. – Молодой человек отвернулся; на его лице застыло страдание. – Мне стоило съездить раньше… – пробормотал он себе под нос. – Мне очень стыдно. – Затем он снова обратился к Вону: – Если я вернусь, то потеряю три дня. Может, больше.

– Если вы хотите преуспеть, нельзя пренебрегать возможностями. Господин Вэнь говорит, что ваш отец непременно хотел бы, чтобы вы увиделись с князем Линем. – Вон сделал паузу, а потом добавил: – Господин Вэнь сообщил князю Линю, что вы владеете кантонским. Важный довод в вашу пользу. Конкретно для этой миссии.

Шижун промолчал. Они оба знали, что именно благодаря стараниям Вона он овладел кантонским диалектом, родным для слуги. Сначала молодой чиновник ради забавы перенимал у Вона некоторые обиходные выражения, но вскоре обнаружил, что кантонский – практически другой язык. В нем больше тонов, чем в его родном мандаринском диалекте[5]. У Шижуна был хороший слух, и за пару лет, болтая каждый день с Воном, он начал свободно изъясняться на кантонском. Его отец, бывший невысокого мнения о южанах, с иронией отнесся к подобному достижению, однако допустил, что в один прекрасный день знания могут все же пригодиться. А господин Вэнь наставлял его: «Не гнушайтесь кантонского, юноша. В нем сохранилось множество древних слов, утраченных в мандаринском, на котором мы говорим».

Вон пристально глядел на Шижуна, всем своим видом поторапливая:

– Господин Вэнь говорит, что второго такого шанса на вашу долю не выпадет.

Цзян Шижун посмотрел на красное солнце и покачал головой с несчастным видом.

– Я знаю, – тихо сказал он.

В течение минуты ни один из них не двигался. Затем, с тяжелым сердцем, молодой человек молча развернул лошадь и направился обратно в Пекин.

* * *

К концу той ночи в пятистах милях от них, на прибрежных территориях к западу от порта, тогда известного миру как Кантон, с Южно-Китайского моря поднялся туман, окутав мир белизной. Девушка подошла к воротам двора и выглянула, думая, что она одна.

Несмотря на утреннюю дымку, девушка чувствовала незримое присутствие солнца, сияющего где-то за пеленой, но она все еще не видела ни края пруда в каких-то тридцати шагах от нее, ни шаткого деревянного мостика, на котором ее свекор господин Лун любил наблюдать за полной луной и напоминать себе, что он владеет этим прудом и считается самым богатым крестьянином в деревне. Девушка прислушивалась к влажной тишине. Иногда до нее долетал мягкий плеск, когда какая-нибудь утка ныряла головой под воду, а потом выныривала и отряхивалась. Но больше девушка ничего не слышала.

– Мэйлин! – Кто-то свистнул справа от нее.

Девушка нахмурилась. Она смогла разглядеть бамбуковую рощицу у дороги и сделала шаг в ее направлении.

– Кто это?

– Это я. Ньо. – Из рощицы вынырнула чья-то фигура и направилась к ней.

– Братишка! – просияла девушка.

Даже после долгих лет разлуки она безошибочно узнала его. Приметный шрам, тянувшийся через щеку и нос, никуда не делся.

Если быть точным, то Ньо не был ее братом. Да и вообще родственником. Он воспитывался в доме ее бабушки по матери, которая принадлежала к племени хакка[6]. После того как его мать и сестры умерли от чумы, отец оставил мальчика с родителями Мэйлин на два года, прежде чем снова женился и забрал сына к себе. Собственно говоря, его звали Ню. Но на диалекте его родной деревни имя звучало скорее как Ньок, хотя последний звук было плохо слышно. Мэйлин пошла на уступку и изобрела свою версию имени – Ньо с коротким «о» на конце, так оно к нему и привязалось.

Задолго до того, как отец Ньо забрал его обратно, Мэйлин стала считать мальчика названым братом, а себя его старшей сестрой.

– Когда ты приехал? – прошептала она.

– Два дня назад. Я приходил повидаться, но твоя свекровь запретила мне тут показываться, а потом пошла в дом твоих родителей и велела им не подпускать меня к тебе.

– Почему она так поступила?

Хотя Ньо был всего на год моложе Мэйлин, но, как она заметила, все еще выглядел мальчишкой. Он потупился и какое-то время смотрел себе под ноги, а потом признался:

– Наверное, из-за моих слов.

– А почему ты здесь, братишка?

– Я сбежал! – Он улыбнулся, словно это был повод для гордости.

– Ох, Ньо… – Мэйлин собиралась было расспросить его о подробностях, но юноша жестом показал, что кто-то подсматривает из-за ворот за ее спиной. – Жди меня на въезде в деревню завтра утром, – поспешно велела она. – Я попробую прийти с первыми лучами солнца. Если не приду, возвращайся на то же место на следующий день. А теперь беги! Быстрее! Быстрее!

Ньо скрылся в бамбуковой рощице, а Мэйлин обернулась.

У ворот стояла молодая женщина с овальным личиком. Это была ее невестка Ива. Они обращались друг к другу «сестра», но на этом все сходство заканчивалось. Иву нарекли в честь изящного дерева, однако, если снять восхитительную одежду и смыть косметику, которую она тщательно наносила на лицо, Иву сочли бы невзрачной. Ива была родом из богатой крестьянской семьи по фамилии Вань из соседнего уезда. И хотя она вышла замуж за старшего сына господина Луна, жители деревни почтительно называли ее по традиции госпожой Вань. Семейство Вань могло себе позволить не работать, так что дочери с детства бинтовали ноги[7], и теперь у Ивы была семенящая походка, отличавшая ее от бедных крестьянок типа Мэйлин, чья семья трудилась в полях.

Ива была чуть выше Мэйлин и слегка сутулилась, но элегантно, словно бы кланялась, как положено благовоспитанной даме. Мэйлин была миниатюрной и крепко стояла на своих здоровых ногах, как обычная крестьянка. С самого раннего детства она считалась самой хорошенькой девочкой во всей деревне.

Если бы ее родители не были так бедны, то могли бы позволить себе бинтовать ей ноги, наряжать в красивую одежду и в итоге продать торговцу в один из местных городов в качестве младшей жены или наложницы. И хотя Мэйлин была прелестной, никто даже представить себе не мог, что она выйдет замуж за сына господина Луна.

На самом деле большинство людей сочли их брак скандальным, а ее свекровь пришла в ярость.

Между Ивой и Мэйлин имелось еще одно отличие. Ива успела родить мужу ребенка, однако, к неудовольствию его родителей, на свет появилась девочка[8]. К счастью, Ива снова была на пятом месяце беременности.

Когда они вернулись в передний двор дома Лунов, Ива апатично взглянула на Мэйлин:

– Я знаю, кто приходил.

– А?

– Это был твой двоюродный брат Ньо. Я все про него знаю. Ты зовешь его младшим братишкой. – Она медленно кивнула. – Все в доме знают, что он тут, но нам запретили тебе говорить.

– Даже мужу?

– Он хотел сказать, но побоялся, что ты попытаешься увидеться с Ньо и попадешь в неприятности. Он пытался тебя защитить. Всего лишь.

– Ты расскажешь Матушке?

– Можешь довериться мне, сестрица! – Во дворе росло низенькое апельсиновое деревце, и, дойдя до него, Ива замешкалась. – Не пытайся увидеться с ним, сестрица. Если Матушка узнает, то высечет тебя. А то и что похуже.

* * *

В середине этого же дня в Калькутте экипаж, запряженный одной лошадью, вез двоих молодых англичан через симпатичные предместья Чоуринги. Шторы были опущены, чтобы защитить от слепящего света. Хотя в Индии этот сезон и считался прохладным, солнце светило ярче и припекало куда сильнее, чем в самые жаркие летние дни в Британии.

Чарли Фарли был веселым малым. Во время крикета, в который он отменно играл, ему хватало роста, чтобы внушать уважение. Его круглое лицо стало еще круглее, когда волосы надо лбом поредели.

– Я пока еще не лысый, – шутил он, – но полысею к чаепитию.

Голубые глаза смотрели из-за стекол очков дружелюбно, однако ни в коем разе не глупо. Не только в крикете, но и в целом по жизни он вел честную игру.

Его друг Джон Трейдер был чуть выше ростом, худощавый, довольно красивый, с волосами цвета маслин. Однако в напряженном взгляде темно-синих глаз не было ни капли веселья.

– Все это ужасная ошибка, – мрачно произнес он.

– Чепуха, Джон! – воскликнул Чарли Фарли. – Я сказал полковнику, что ты спас мне жизнь. Он будет очень корректен с тобой. – (Через пару минут колеса экипажа захрустели по гравийной подъездной дорожке.) – А сейчас закинем письма тетушке Харриет и поедем дальше. Так что постарайся выглядеть счастливым.

Дом его тетушки был типичным колониальным коттеджем в лучшем смысле этого слова, с верандой по периметру здания и широкими карнизами, которые поддерживали приземистые ионические колонны, выкрашенные белой краской. Из просторного центрального холла можно было попасть в роскошную гостиную и столовую, и обе комнаты хозяйка обставила в английском стиле. Когда молодые люди подошли к двери, буквально из каждого угла выползли слуги-индийцы в белоснежных одеяниях.

Тетушка Харриет, очевидно, услышала приближение экипажа, поскольку уже ждала их в холле. Чарли обожал тетушку. Как и его мать, которой Харриет приходилась сестрой, тетушка сохранила золотистые локоны, как в юности. У нее были честные синие глаза, и они с мужем привечали всех новоприбывших в Калькутте с добродушным гостеприимством, которое стало визитной карточкой колониальных торговцев.

– Чарли, что ты тут делаешь? – строго спросила тетушка. – Разве вам, мальчики, не нужно быть на работе?

– А мы и были на работе, тетя Харриет, – ответил Чарли. – Но сегодня утром доставили целую пачку писем из Англии, в том числе одно тебе от маменьки. И я решил привезти его немедленно.

Тетушка Харриет улыбнулась:

– Я так понимаю, теперь вы хотите, чтобы вас покормили?

– Вовсе нет. На самом деле мы не можем задерживаться. Мы едем на ланч к полковнику Ломонду.

– К самому полковнику Ломонду? Грандиозно!

– Отец ходил с ним вместе в школу, – объяснил Чарли, – поэтому я получил приглашение на ланч в его клубе. И решил, что будет здорово показать это место Джону.

– Тогда, мальчики, вам лучше поторопиться, – сказала тетушка Харриет. – Нельзя же опоздать к полковнику Ломонду.

– Да, засим откланиваемся! – простился Чарли.

Пришло время поговорить по-мужски. Поскольку им оставалось провести наедине в экипаже всего десять минут, Чарли решил не откладывать разговор в долгий ящик.

– Знаешь, что с тобой не так, Трейдер?

– Ну же, скажи. – Трейдер выдавил из себя подобие улыбки.

– Ты отличный друг, я бы доверил тебе собственную жизнь. Но ты такой мрачный тип! Только посмотри на себя! А ведь все, что от тебя требуется, – наблюдать за происходящим и получать удовольствие.

– Знаю.

– Но проблема коренится даже глубже. Твоя беда в том, что ты вечно всем недоволен. Что бы ты ни получил, ты всегда мечтаешь о большем.

– Наверное, так и есть.

– Я хотел сказать: да, ты рос без родителей, в этом плане тебе чертовски не повезло. Но это же не конец света. Ты ходил в приличную школу. Ты унаследовал приличную сумму денег. У тебя есть такой друг, как я. Мы работаем в «Рэттрейсе», одном из лучших торговых домов в Индии. А еще, хотя ты, похоже, и не веришь, ты дьявольски хорош собой, и половина дам в Калькутте влюблена в тебя. Чего тебе еще нужно?

– Чарли, я не знаю, – признался его друг. – Расскажи об этом полковнике Ломонде, к которому мы едем. У него есть семья?

– Жена. Иногда я навещаю ее. Ну, ты понимаешь, дань вежливости и все такое. Очень приятная леди. Его сын служит в армии, он чуть постарше нас. Еще у полковника есть дочь. Мы пару раз встречались у них дома. Очень красивая, – улыбнулся Чарли. – Я соблюдаю дистанцию. Полковнику не понравится, если я буду вести себя излишне панибратски.

– Потому что он аристократ.

– Старинный шотландский род. Старший брат обитает в наследном замке… ну, ты понимаешь.

– А мы коммерсанты, Чарли. Торговцы. Грязь под их ногами.

– Со мной он весьма обходителен.

– Потому что учился вместе с твоим отцом. – Джон замолчал, а когда его друг не ответил, продолжил: – Знаешь, что меня раздражает, Чарли?

– Что же?

– Люди типа Ломонда смотрят на нас сверху вниз, поскольку мы заняты коммерцией, но что такое Британская империя? Огромная торговая компания. И всегда была ею! Кто управляет Индией? Кто командует здешней армией? Ост-Индская компания! Фактически это сейчас и есть британское правительство, только называется иначе, и зачастую торговля сосредоточена в руках независимых коммерсантов типа нас с тобой. Но факт остается фактом: цель армии, в которой служит полковник и другие офицеры из его круга, – защищать торговлю. То есть тебя и меня. Не будет торговцев, не будет и армии.

– Ты же ему ничего такого не собираешься говорить? – нервно спросил Чарли.

– Я бы мог. – Трейдер мрачно взглянул на него, а потом улыбнулся. – Не беспокойся.

Чарли поджал губы, покачал головой, а затем вернулся к предыдущей теме:

– Джон, почему бы тебе просто не сыграть в эту игру? При нынешнем раскладе нам достались весьма неплохие карты. Мой отец всю жизнь работал на Ост-Индскую компанию и ушел на покой, сколотив неплохое состояние, как ты знаешь. У него большой дом в Бате. Наш ближайший сосед – генерал-майор. Веселый старикан. Они с папой играют в карты. Понимаешь, о чем я? Меня все устраивает.

– Это тебе не шутки, Чарли.

– Но если мне захочется большего, то здесь и начинается игра. Может быть, мне повезет в «Рэттрейсе» и в итоге я заработаю достаточно, чтобы купить поместье и стать землевладельцем. Такое случается сплошь и рядом. Мой сын может оказаться в хорошем полку и служить вместе с одним из Ломондов. – Фарли посмотрел на друга с серьезным выражением лица. – Так работает игра в сословия, Трейдер, если ты хочешь в нее сыграть.

– На это уходит куча времени.

– Пара поколений, и все готово. Но знаешь, как говорят? – Чарли Фарли откинулся на спинку сиденья и улыбнулся. – Респектабельность – всего лишь дело времени.

Миновав строгий портал Бенгальского военного клуба, Джон Трейдер ощутил, как на него вновь нахлынуло уныние. Для начала ему было нестерпимо жарко в черном сюртуке, подходящем исключительно для более прохладного британского климата, но так одеться предписывал дресс-код клуба. Вторая причина заключалась в самом клубе.

Британцы пока еще не правили всей Индией, но были хозяевами Бенгалии. В Калькутте, крупнейшем городе Бенгалии, напоминания об этом встречались на каждом углу. На ипподроме. На полях для гольфа. И нигде более явственно, чем на эспланаде, где величественный классический фасад Бенгальского военного клуба взирал сверху вниз в колониальном великолепии на всех, кто проходил мимо.

Кто были эти прохожие? Конечно, в основном местные индийцы и полукровки, родившиеся от смешанных браков, но также и чистокровные британцы: купцы, торговцы, представители среднего класса и низшего сословия – все те, кто не правил, а работал.

Членами Бенгальского военного клуба были представители правящей элиты: армейские офицеры, судьи, наместники Британской империи, преемники имперского Рима, – по крайней мере, они именно так себя видели. Подобно римским сенаторам, которым они подражали, эти воины и землевладельцы презирали рабочий люд, но еще больше торговцев.

Полковник Ломонд уже ожидал их в большом, просторном вестибюле, со стен которого на Джона сурово взирали портреты государственных деятелей и генералов. Отсюда они сразу же направились в столовую.

Белая льняная скатерть, накрахмаленная до состояния жесткой доски. Георгианское серебро, изысканный веджвудский фарфор, тяжелые хрустальные бокалы. Для начала им подали суп и херес. Французская еда, может, и в моде, но полковнику она не нравилась, так что на второе была говядина с капустой и картофелем, выращенными на местных огородах, принадлежащих британцам. Вино было превосходным. Короче говоря, с таким же успехом это мог быть клуб в самом сердце Лондона.

Что до самого полковника Ломонда, то сегодня он облачился в форму: красивый алый мундир и черные брюки. Полковник был высоким, стройным, его редеющие волосы все еще оставались темными. Кончики бровей слегка вздернуты, что придавало полковнику сходство с благородным ястребом. Он выглядел как истинный вождь шотландского клана.

Стало ясно, что полковник полон решимости обласкать юного Фарли, которого называл «мой мальчик», а Фарли-старшего, ныне проживающего в Бате, именовал «дорогим батюшкой».

– Я получил письмо от вашего дорогого батюшки. Он пишет, что с ним по соседству живет старый генерал Фробишер.

– Вы знакомы, сэр?

– Да. Великолепный спортсмен[9]. Охотился исключительно на крупных животных.

– На тигров?

– Разумеется. Вы знаете, в его время на охоту отправлялись пешком. Не то что эти балаганы со слонами, как сейчас. – Он одобрительно кивнул Чарли.

Почему полковник Ломонд проникся симпатией к Чарли Фарли? Отчасти дело в том, что Чарли – такой же приятный парень, как и некогда его отец. Честный, вежливый, покладистый. Но было и еще кое-что. Он знал свое место и довольствовался им. Чарли никогда не переступал границ дозволенного. Он честно признался Ломонду, что один его друг хотел бы взглянуть на интерьер клуба, но Чарли не может удовлетворить его интерес, если только полковник не пригласит их на ланч. И Ломонд без промедления пригласил обоих. «Нахальный молодой человек», – заметил позднее полковник в разговоре с супругой с тем же одобрением, которое выказал бы смелому молодому офицеру. Но Чарли никогда не поставил бы его в неловкое положение, пытаясь вступить в клуб. Не то чтобы полковник Ломонд особенно противился членству Чарли Фарли. Но дело, конечно, в другом. Как понимали все, кто управлял Британской империей, дело не в отдельном случае, а в последствиях.

Именно потому взгляд полковника был прикован к Джону Трейдеру.

Что-то в юном Трейдере Ломонду не понравилось, но он не понимал, что именно. Естественно, поскольку темноволосый молодой человек был другом Фарли, полковник держался с ним любезно. Но после долгих лет жизни в Индии и наблюдения за людьми у полковника Ломонда развилось шестое чувство. И сейчас он испытывал то же беспокойство, которое как-то раз ощутил прямо перед тем, как в доме обнаружилась кобра.

– Из какой части страны вы приехали? – поинтересовался он. Это безопасный вопрос.

– Я вырос в юго-западной части Англии, – ответил Трейдер. – Неподалеку от Лондона. В Блэкхите.

– Блэкхит? Раньше там обитали разбойники, да? – Хотя это было сказано в шутливой форме, не содержала ли эта фраза намек, что и сам Трейдер мог быть разбойником с большой дороги? Конечно нет. – У вас там родственники?

– У меня не осталось родных, – ответил Трейдер.

– Вообще никого?

– Когда-то была дальняя родня со стороны отца. Думаю, несколько поколений назад. Но потом из-за какого-то семейного разлада они перестали общаться. Я даже не знаю, как их зовут и где они могут сейчас жить.

– Ох! – Полковник решил испробовать новый трюк. – Вы с Фарли учились в разных школах?

– Да, сэр. Я учился в Чартерхаусе.

– Прекрасная старая школа. – Полковник сделал глоток вина.

Конечно, это не Хэрроу, которую посещали он и отец и сын Фарли.

– Трейдер спас мне жизнь, сэр, – с надеждой сказал Чарли.

Полковник Ломонд уклончиво посмотрел на Чарли. Они оба знали, что Чарли уже сообщал ему этот факт. Но полковник не желал давать мрачному незнакомцу повода торжествовать.

– Рад слышать, – коротко кивнул полковник. – Если мы когда-нибудь соберемся за обедом, – туманно добавил он, обращаясь к Трейдеру, – вы всенепременно расскажете мне эту историю целиком.

Со стола убрали скатерть, чтобы подать десерт. Полковник передал по кругу графин с портвейном. Они отлично поели. Если бы полковник не обратился к Трейдеру прямо за едой, с симпатией глядя на Чарли, это можно было бы принять за рассеянность. Однако теперь казалось, что у него что-то на уме.

– Скажите-ка, мой мальчик, а в вашем торговом доме, в «Рэттрейсе»… – он подался вперед достаточно, чтобы обозначить беспокойство, – все в порядке?

– Абсолютно, сэр! В полнейшем порядке! – Чарли улыбнулся. – Отец спросил меня то же самое. После прошлого краха, сэр, «Рэттрейс» ратует за умеренность.

– Хорошо, – с облегчением кивнул полковник.

Прошло всего два года с тех пор, как крах могущественного торгового дома Палмерсов – жертвы чрезмерной жадности и долгов, которые периодически обрушивались, как чума, на все рынки, – разорил большинство торговых домов в Калькутте, оставив без средств к существованию бесчисленных вдов и сирот.

– Конечно, – признал полковник за бокалом портвейна, – еще в прошлом веке некоторые набобы Ост-Индской компании сделали огромные состояния всего за несколько лет.

В его глазах появилась отрешенность, которая указывала на то, что если бы подвернулся удобный случай, то даже такой доблестный солдат, как он сам, не прочь был получить лишнюю пару сотен тысяч фунтов стерлингов.

– Сейчас быстро сколачивают состояния только те, кто отправился в Кантон торговать с Китаем, сэр, – сказал Чарли.

– Да, я слышал. Проворачивают какие-то грязные делишки, да? – тихо добавил полковник.

– Мы ни в чем таком не участвуем, сэр, – ответил Чарли, чем заслужил одобрительный кивок.

И тут Джон Трейдер, так долго сохранявший вежливое молчание, решил заговорить.

– Мне жаль, что вы не одобряете торговлю с Китаем, – заметил он. – Там же все завязано на чае?

В его голосе послышался слабый намек на угрозу?

– Разумеется, на чае, – хмыкнул полковник.

– Британцы пьют чай, который импортируют из Китая, потому что это практически единственное место, где его выращивают. Чай облагается налогом. А налог на чай покрывает бо́льшую часть текущих расходов британского флота.

– Понятия не имею, – буркнул полковник.

– Значит, вы возражаете не против импорта чая, – продолжил Трейдер. – Вам не нравится опиум, который мы поставляем китайцам в обмен на чай?

– Осмелюсь заметить, что китайцы сами решают, что им покупать, – сказал Ломонд; его выразительный взгляд явственно давал понять Чарли, что полковнику порядком надоел разговор.

– Английский чай! – радостно встрял Чарли. – Даже не верится, что люди пьют столько чая. Не то чтобы всем нужен был чай. Но все вокруг настаивают на употреблении чая. И с каждым годом все больше. – Он бросил на Трейдера предупреждающий взгляд. – На самом деле вы знаете: за все это уплачено серебром. – Он повернулся к полковнику. – Боюсь, сэр, нам пора. Работа зовет и все такое… ну, вы понимаете.

– Разумеется, мой мальчик. Всегда рад видеть вас, – с благодарностью произнес Ломонд.

– Это треугольная торговля, – продолжал Трейдер тихо, но безжалостно. – Китайские дилеры получают опиум от сотрудников нашего кантонского филиала. Эти же китайцы платят за него серебром. Наши сотрудники тратят серебро для покупки чая. Но откуда везут опиум? Из Индии. В основном из Бенгалии. Выращен Ост-Индской компанией. Определенно, это правильно, да, сэр?

Полковник Ломонд не ответил. Он поднялся из-за стола и, по-дружески взяв Чарли под локоть, повел в сторону выхода, так что Трейдеру пришлось плестись следом.

Несколько мгновений спустя они все вместе спускались по ступеням клуба и расстались бы тут же на улице, если бы их не прервал чей-то голос:

– Папочка!

Голос доносился из крытого экипажа, в котором сидела девушка в шелковом платье, с зонтиком в руках. Ее сопровождали мать, слуга, кучер и верховые. Экипаж остановился.

– Добрый день, папочка! – воскликнула Агнес Ломонд. – Ланч прошел хорошо?

Полковник Ломонд не ожидал такой встречи, но обернулся к дочери с улыбкой, а на жену бросил настороженный взгляд, который его супруга тут же заметила.

– Разумеется, вы знакомы с юным Фарли, – весело сказал он, когда обе дамы поприветствовали Чарли. – А это… – неопределенно промямлил он, указывая на Трейдера внезапно обмякшей рукой, – его друг.

– Джон Трейдер, – представился Трейдер, вежливо улыбнувшись миссис Ломонд, а потом перевел взгляд на дочь полковника и уже не в силах был отвести темно-синие глаза.

Агнес Ломонд было двадцать, и она уже стала настоящей леди. Лучше и не скажешь. Супруга полковника была красивой статной матроной, а Агнес – стройная, как отец, чуть выше матери. Лицо, защищенное от солнца, сохранило благородную бледность. Из-за слишком длинного носа Агнес нельзя было назвать хорошенькой, но он придавал девушке аристократический вид. А вот характер по внешнему виду угадать было нельзя.

Возможно, все дело в сдержанности, или же в каштановых волосах девушки, или же в ее недоступности из-за принадлежности к другому сословию, или всему виной темные ореховые глаза, или глубокое желание украсть ее у отца, но какими бы ни были причины, Джон Трейдер разинул рот и уставился на Агнес Ломонд, будто в трансе.

Ее мать заметила это и сразу вмешалась.

– Поедешь с нами? – поинтересовалась она у мужа, который тут же сел в их экипаж. – Надо отпустить вас и вашего друга на работу, мистер Фарли.

Чарли кивнул и поклонился в ответ, когда карета тронулась.

Но Трейдер забыл поклониться. Он просто стоял и пялился им вслед.

* * *

Красное солнце снова садилось, когда Цзян Шижун, выехав из сосновой рощи, через которую вела старая дорога, увидел перед собой город. В небе, высоко над головой, словно небесная грудная клетка, лежали огромные полосы облаков и ловили оранжевые отблески солнца на западе. Всякий раз, когда Цзян Шижун смотрел на могучие стены, башни, огромные изогнутые крыши из сверкающих плиток, у него перехватывало дух.

Пекин великолепен!

Но его ли этот город?

Цзян знал, что его предки, называвшие себя ханьцами[10], построили на этом месте обнесенный стеной город три тысячи лет назад. Но только пять веков назад Хубилай, внук Чингисхана, могущественный монгольский завоеватель, захватил Китай и, построив сказочную летнюю резиденцию Шанду на охотничьих угодьях в степях, выбрал этот северный город в качестве китайской столицы.

Но менее чем через столетие Ханьская династия, блистательная Мин, сумела изгнать монголов и укрепить Великую стену, чтобы отпугнуть других захватчиков. Однако они сохранили столицу Хубилая. В течение трехсот лет Мины правили Китаем.

Это был золотой век. Литература и искусство расцвели буйным цветом. Китайские ученые издали самую великую энциклопедию лечебных трав[11], которую когда-либо видел мир. Китайские корабли отправились на запад, в Африку. А фарфор того времени стал предметом зависти всего мира.

Но даже блистательная эпоха Мин подошла к концу. Подобную картину в Китае наблюдали уже много раз: постепенное вырождение, слабый император, крестьянское восстание, амбициозный генерал, пытающийся прибрать к рукам власть. А в данном случае – еще одно крупное вторжение с севера, на этот раз союз маньчжурских племен из обширных лесов и равнин к северо-востоку от Великой стены.

Маньчжурские армии были разбиты на большие отряды, известные как «знамена», каждый отряд возглавлял доверенный военачальник. Когда династия Мин рухнула и попала под ярмо, огромные города окружили гарнизонами знаменных армий, и это длилось на протяжении веков.

Что же до гордых ханьцев, то теперь они подчинялись маньчжурам. Мужчин вынудили делать маньчжурскую прическу: брить переднюю часть головы, а остальные волосы заплетать в длинную косу, которая болталась вдоль позвоночника.

Но если китайцы и уступили, то их культура и не подумала сдаваться. Безусловно, маньчжуры гордились своим героическим военным прошлым, но, став хозяевами огромных городов, дворцов и храмов Китая, они вскоре дали своей династии китайское название Цин и правили почти как обычные китайские императоры. Цинские императоры постоянно приносили жертвы богам, а некоторые стали весьма эрудированными специалистами по китайской литературе.

Цзян был обязан им повиноваться, но, несмотря на это, как и многие ханьцы, знал, что именно он и его народ были истинными наследниками тысячелетней китайской культуры и ему нужно превосходить маньчжуров, которым служил.

Огромная внешняя стена перед ним тянулась на четыре мили с востока на запад, а в центре виднелась мощная застава. За стеной справа, доминируя над окружающим миром на высоком холме, виднелась огромная, похожая на барабан пагода – Храм Неба, перед которым император проводил древние церемонии, моля богов о богатых урожаях. Под тлеющими углями облаков его синяя черепица на трехъярусной крыше приобрела оттенок индиго.

Миновав ворота, они с Воном пару миль двигались на север по дороге, приподнятой над уровнем местности, к еще более впечатляющему Внутреннему городу площадью четыре квадратные мили, защищенному по периметру стеной с могучими сторожевыми башнями по углам.

Сгущались сумерки. Путники проехали мимо знаменных солдат, носивших традиционные маньчжурские шляпы, куртки и сапоги. Рыночные продавцы по обе стороны широкой дороги сворачивали торговлю на ночь, снимали вывески. Сборщики мусора, некоторые в широкополых шляпах, большинство в маленьких китайских шапочках, лопатами собирали навоз в большие глиняные горшки, и в воздухе пахло навозом, приправленным соей и женьшенем.

Внутренний город никоим образом не был центром Пекина, потому что внутри его, за огромными воротами Тяньаньмэнь, находилась еще одна обнесенная стенами цитадель – Императорский город; а внутри, обнесенный рвом и скрытый почти от всех глаз пурпурными стенами, прятался Запретный город с золотыми крышами, сокровенное святилище, огромный дворец и место, где жил сам Сын Неба, император.

В этот вечер дорога привела их в северо-восточный квартал Внутреннего города, на тихую улочку, где в красивом доме рядом с небольшим храмом жил ученый Вэнь. Цзян устал и с нетерпением ждал отдыха.

Не успели они въехать в маленький дворик, как им навстречу поспешил старый ученый.

– Наконец-то! – воскликнул он. – Вам нужно к князю Линю! Он завтра уезжает! Но он готов принять вас прямо сегодня, если вы немедленно придете. Немедленно! – Он сунул Цзяну пропуск в Императорский город. – Вон отведет вас, – распорядился господин Вэнь. – Он знает дорогу.

Цзян Шижун и Вон вошли на территорию Императорского города, но не через внушительные ворота Тяньаньмэнь, а через ворота поменьше в восточной стене, и вскоре уже были у прекрасного здания с широкими скатами крыш, в котором обитал князь Линь. Еще через несколько минут Шижун оказался в маленьком зале, где на большом резном стуле из розового дерева сидел сам господин Линь.

На первый взгляд в нем не было ничего особо примечательного. Типичный коренастый чиновник средних лет. Заостренная бородка поседела, глаза широко расставлены. Учитывая суровую репутацию Линя, Цзян ожидал, что у Высочайше уполномоченного эмиссара будут тонкие как ниточка губы, но на самом деле они оказались довольно пухлыми.

И все же в нем чувствовалось что-то благородное – умиротворенность. С тем же успехом Линь мог быть настоятелем монастыря.

Цзян поклонился.

– Я уже выбрал другого юношу в качестве своего секретаря, – негромким голосом обратился князь Линь без всякого вступления. – Но потом он заболел. Я ждал. Ему становилось все хуже. Между тем я получил письмо от господина Вэня, ученого, которому я доверяю. Я решил, что это знак. В письме он рассказал о вас. Хорошее и не очень.

– Для вашего покорного слуги большая честь, что его учитель господин Вэнь подумал о нем, господин Линь. Я ничего не знал о его письме. Мнение господина Вэня по всем вопросам справедливо.

Легкий кивок означал, что ответ удовлетворил господина Линя.

– А еще он сообщил, что вы отправились с визитом к умирающему отцу.

– Конфуций учит нас почитать своего отца, господин эмиссар.

В сочинениях Конфуция сыновья почтительность была одной из центральных тем.

– И отца своего отца, – тихо добавил Линь. – Я не стал бы препятствовать вам в исполнении долга. Но я вызвал вас сюда по важному делу, а мне поручение дал сам император. – Он сделал паузу. – Сначала я должен узнать вас лучше. – Линь сурово посмотрел на Цзяна. – Ваше имя Шижун означает «академическая честь». Ваш отец возлагал на вас большие надежды. Но вы провалили экзамены.

– Да, все верно. – Цзян Шижун потупился.

– Почему так вышло? Вы готовились недостаточно упорно?

– Думаю, да. Мне очень стыдно.

– Ваш отец сдал столичные[12] экзамены с первой попытки. Вы хотели превзойти его?

– Нет, ваше превосходительство. Это было бы непочтительно. Но мне казалось, что я подвел его. Я лишь хотел его порадовать.

– Вы единственный сын? – Он пристально посмотрел на Цзяна и, когда молодой человек кивнул, заметил: – Это не простая ноша. Вас напугали экзамены?

– Да, господин эмиссар.

Это еще мягко сказано. Путешествие в столицу. Ряд маленьких келий, в которых кандидатов запирали на все три дня, что длился экзамен. По слухам, если в процессе экзаменующийся умирал, то труп заворачивали в полотнище и перебрасывали через городскую стену.

– Некоторые кандидаты тайком проносили с собой готовые сочинения. Они списывали. А вы?

Цзян уставился на него. На мгновение на его лице вспыхнула смесь гнева и гордости, но затем он смог справиться с эмоциями и склонил голову с почтением, прежде чем снова взглянуть на Линя:

– Ваш покорный слуга так не поступил, господин эмиссар.

– Ваш отец сделал хорошую карьеру, хотя и весьма скромную. Он ушел на покой, не нажив особого богатства.

Линь снова замолчал, глядя на Цзяна, который не был уверен, как понимать слова собеседника. Но, вспомнив о репутации Линя как человека, который придерживался строгих правил во всех своих делах, ответил правдиво:

– Я верю, что мой отец никогда в жизни не брал взяток.

– Если бы брал, – спокойно ответил Линь, – то вас бы тут не было. – Он снова задумчиво взглянул на Цзяна. – Нас судят не только по нашим победам, юноша, но и по нашей настойчивости. Если мы терпим неудачу, то нужно стараться еще упорнее. Я тоже провалил столичные экзамены в первый раз. Вы об этом знали?

– Нет, господин эмиссар.

– Я принял участие в экзамене во второй раз. И снова провалился. А в третий раз прошел. – Линь дал ему время осмыслить слова, затем сурово продолжил: – Если вы станете моим секретарем, вам придется быть сильным и много работать. Если вы проиграете, будете учиться на своих ошибках и добьетесь большего. Но сдаваться нельзя. Понимаете?

– Да, господин Линь.

– Господин Вэнь считает, что в следующий раз вы сдадите экзамен. Но сначала придется поработать на меня. Вы согласны?

– Да.

– Хорошо, – кивнул Линь. – Расскажите, что вы знаете про опиум.

– Те, кому опиум по карману, любят его курить. Но если пристрастятся, то спускают все свои деньги. Их здоровье приходит в упадок. Император объявил опиум вне закона. – Цзян замялся, размышляя, осмелится ли он сказать правду. – Но похоже, его все могут раздобыть.

– Именно так. В прошлом поколении торговля выросла в десять раз. Множество людей подсели на опиум, пока не стали бесполезными, затем обнищали, разорились, а то и погибли… Это ужасно. Люди не могут платить налоги. Серебро утекает из империи, им оплачивают опиум.

– Мне казалось, опийный мак растет и в Китае.

– Это так. Но сейчас почти весь опиум приплывает к нам через моря. Китайские контрабандисты покупают его у иностранных пиратов. Так что же нам делать?

Ожидал ли он ответа на вопрос?

– Ваш слуга слышал, ваше превосходительство, что можно отвратить людей от этой зависимости.

– Мы пытаемся. Но это очень сомнительно. Император дал мне полномочия предпринять все необходимые шаги. Я казню контрабандистов. Какие еще проблемы могут возникнуть? – Он наблюдал за молодым человеком, видя его неловкость. – Отныне вы работаете на меня. Вы должны всегда говорить мне правду.

Шижун глубоко вдохнул:

– Я слышал, ваше превосходительство, хотя надеюсь, что это неправда, будто контрабандисты приплачивают местным чиновникам на побережье, чтобы те закрывали глаза на происходящее.

– Мы их поймаем и накажем. Если нужно, казним.

– Ох! – Цзян начал понимать, что это будет нелегкое задание.

Отказаться от взяток самому – одно, а стать врагом у половины чиновников на побережье – это совсем другое. Это дурно скажется на его карьере.

– У вас не будет друзей, молодой человек, кроме меня и императора.

Шижун склонил голову и подумал: может, притвориться, что он внезапно заболел, поскольку именно так сделал бы любой другой юноша, который ждал бы своей очереди на чиновничий пост. Нет, он так не поступит.

– Ваш слуга очень польщен. – Затем, несмотря на холодный ужас, который разрастался внутри, любопытство подтолкнуло его задать еще один вопрос: – Как вы будете бороться с пиратами, ваше превосходительство? С заморскими варварами?

– Я пока не решил. Посмотрим, когда доберемся до побережья.

Шижун снова склонил голову:

– У меня есть одна просьба, господин эмиссар. Могу ли я увидеть отца?

– Немедленно отправляйтесь к нему. Или похоро`ните, или попрощаетесь. Ему будет приятно, что вы получили такой пост. Но вы не должны задерживаться у него. И хотя долг предписывает оставаться и оплакивать отца, придется немедленно отправиться на побережье. Считайте это приказом самого императора.

Шижун не знал, что и думать, пока они с Воном возвращались в дом господина Вэня. Он понимал лишь одно: нужно поспать и на рассвете снова отправиться в путь.

На следующее утро он с удивлением обнаружил, что Вон оседлал лошадей и готов ехать с ним.

– Он проводит вас до Чжэнчжоу, – сообщил господин Вэнь. – Вы должны постоянно практиковаться в кантонском.

Его старый учитель обо всем позаботился.

* * *

К вечеру Мэйлин охватил страх. Никто ей ничего не сказал. По крайней мере, пока. Она сделала все, что велела свекровь. Днем старшая женщина пошла к соседям, и Мэйлин перевела дух. Мужчины были в бамбуковой роще на холме. Ива отдыхала. Учитывая ее положение и богатство ее семьи, она могла себе это позволить. Мэйлин осталась наедине со своими мыслями.

Сохранит ли сестрица Ива ее секрет? Узнала ли свекровь про утренний визит Ньо? Обычно мать мужа знала все. Возможно, ей уже уготовано какое-то наказание.

Еще Мэйлин волновалась из-за следующего утра и проклинала себя за глупость. Почему она пообещала Ньо увидеться?

Разумеется, потому, что любит его. Он же ее младший братишка! Но что за дьявол в нее вселился? Она даже не поговорила с мужем, которого любила еще сильнее, чем братишку. А от Матушки и муж не защитит. По китайским традициям молодые жены не могут ослушаться свекрови.

Лучше никуда не ходить. Мэйлин это знала. Ньо поймет. Но она же дала слово. Может, Мэйлин и бедная, но она гордилась тем, что никогда не нарушала обещаний. Может, все дело в том, что она и ее семья не пользовались уважением в деревне, а потому верность своему слову с самого детства была предметом гордости.

Как она вообще это сделает? Даже если удастся ускользнуть из дому, каковы шансы вернуться так, чтобы никто не заметил ее отсутствия? Ничтожны. И что тогда? Ее неминуемо ждет самое ужасное наказание.

Хотя, может, один способ и есть. Один-единственный. В этом вся проблема.

Вечер начался нормально. Семья мужа владела лучшим домом в деревне. За главным двором располагалась большая центральная комната, где, как обычно, все они собрались. Напротив Мэйлин на широкой скамейке сидели Ива со своим мужем, Старшим Сыном. Несмотря на его поджарое тело и руки, все еще грязные после работы и слишком кряжистые, чтобы соответствовать утонченности Ивы, они оба не тушевались под взглядом его матери. Старший цедил хуанцзю[13] и время от времени обращался к жене. Когда Ива встречалась взглядом с Мэйлин, то на ее лице не читалось ни следа вины, ни причастности. Повезло же Иве. Ее научили не выражать никаких эмоций.

Мэйлин сидела на скамейке рядом с Младшим Сыном. Наедине они обычно много болтали, но знали, что сейчас лучше помалкивать, иначе его мать заткнула бы их не терпящей возражений фразой: «Ты слишком много говоришь с женой». Но со своего места Матушка не могла видеть, что Мэйлин осторожно касалась руки мужа.

Односельчане считали его недалеким. Он был ниже брата, очень трудолюбивый и всегда казался довольным до такой степени, что вскоре получил прозвище Улыбаха, которое предполагало, что он несколько простодушен. Но Мэйлин знала мужа с другой стороны.

Конечно, он не был честолюбивым или умудренным опытом, иначе никогда не взял бы Мэйлин в жены. Но он был не глупее остальных. А еще добрый. Они женаты всего полгода, а Мэйлин уже влюбилась в него.

У нее не было возможности рассказать о Ньо с тех пор, как муж пришел. Мэйлин не сомневалась, что он будет умолять ее не ходить на встречу с братом, просто чтобы сохранить мир в семье. И как же ей поступить? Ускользнуть на рассвете, не предупредив мужа?

В дальнем конце большой комнаты старый господин Лун играл в маджонг[14] с тремя соседями.

Господин Лун всегда был очень спокоен. В круглой шапочке, с небольшой седой бородкой и длинной тонкой косичкой, этот старик напоминал доброго мудреца. Теперь, когда подросли двое сыновей, он был доволен тем, что отошел от дел и оставил бо́льшую часть тяжелой работы им, хотя по-прежнему следил за полями и собирал ренту. Когда он ходил по деревне, то раздавал ребятишкам сладости, однако, если родители этих же ребятишек ему задолжали, выбивал то, что ему причиталось. Господин Лун был неразговорчив, но если начинал беседу, то обычно для того, чтобы дать понять, что он богаче и мудрее своих соседей.

– Один купец сказал мне, – заметил он, – что видел комплект для игры в маджонг из слоновой кости.

У него самого игральные кости были из бамбука. Бедняки обычно использовали бумажные карты.

– Ох, господин Лун, а вы не хотите купить комплект из слоновой кости? – вежливо поинтересовался один из соседей. – Смотрелось бы очень изысканно.

– Не исключено. Но я лично такого пока не видел.

Они продолжили партию. Его супруга молча наблюдала с соседнего стула. Ее волосы были туго зачесаны назад, подчеркивая высокие скулы, суровые глаза пристально смотрели на кости. Выражение лица, казалось, говорило: будь она на месте мужа, у нее получилось бы лучше.

Через некоторое время она повернулась к Мэйлин:

– Сегодня на улице видела твою мать. – Глаза сверкнули злобой. – С ней был паренек. Хакка. – Она помолчала, а потом добавила с неприязнью: – Да твоя мать и сама хакка.

– Моя бабка была хакка, – возразила Мэйлин, – а мать хакка лишь наполовину.

– Ты первая хакка в нашей семье, – холодно продолжила свекровь.

Мэйлин потупилась. Посыл был ясным. Свекровь намекала, что знает о визите Ньо, и ждала признания. Должна ли она это сделать? Мэйлин знала: лучше сказать. Но крохотная искра бунтарства зародилась глубоко внутри, и Мэйлин промолчала. Свекровь продолжала буравить ее взглядом.

– Южный Китай населяет множество племен, – сообщил господин Лун, отрываясь от игры. – Ханьцы вторглись на юг и поработили их всех. Но хакка другие. Народ хакка – ветвь ханьцев. Они тоже пришли сюда с севера. У них свои обычаи, но они как бы двоюродные братья ханьцев.

Матушка промолчала. Она могла господствовать где угодно, но нельзя было спорить с главой семьи. По крайней мере, не на людях.

– Я тоже слышал такое, господин Лун, – поддакнул один из соседей.

– Хакка храбрые, – сказал господин Лун. – Они живут в больших круглых домах. Говорят, они смешивались с племенами из степи за Великой стеной, вроде маньчжуров. Вот почему даже богатые хакка не бинтуют ноги девочкам.

– По слухам, хакка очень независимые, – закивал сосед.

– От них столько проблем! – внезапно рявкнула Матушка, обращаясь к Мэйлин. – Этот Ньо, которого ты называешь младшим братом, – возмутитель спокойствия. Преступник! – Она замолчала, чтобы перевести дух. – Он дальняя родня твоей матери. Тебе даже не родственник. В глазах ханьцев такое родство по женской линии вообще не считается!

– Матушка, я не думаю, что Ньо нарушил закон, – тихо произнесла Мэйлин.

Она должна защищать Ньо. Свекровь не удостоила ее ответом и обратилась к Младшему Сыну:

– Видишь, к чему это ведет? Брак – это тебе не игрушки. Вот почему невесту выбирают родители. Другая деревня, другой клан. Богатая девушка для богатого юноши, бедная девушка для бедного. Иначе одни только неприятности. Как говорится, двери в домах должны совпадать. Но нет! Ты ж у нас упрямец. Сваха нашла тебе отличную невесту. Ее семья была согласна. А ты отказался подчиниться отцу. Опозорил нас! А потом ты вдруг заявил, что хочешь жениться на ней. – Она уставилась на Мэйлин. – На этой красотке.

Красотка. Звучит почти как обвинение. Все крестьянские семьи, даже такие важные, как Луны, одобряли старую добрую пословицу: некрасивая жена – сокровище в семье. Богатый мужчина мог выбрать себе в наложницы красивую девушку. Но простой честный крестьянин хотел получить жену, которая будет много работать, заботиться о нем и его родителях. Под подозрением оказывались все симпатичные девушки. Они могут быть слишком тщеславными, чтобы работать. Хуже того, они могут стать объектом страсти других мужчин. В общем, односельчане пришли к выводу: поведение Младшего Сына в очередной раз доказывало, что он дурак.

– Она из другого клана, – доброжелательно заметил Младший Сын.

– Да? В нашей деревне всего пять кланов. Ты выбрал самый малочисленный клан и самую бедную семью. Мало того, ее бабушка-хакка была наложницей купца. Он вышвырнул ее, когда проезжал через соседний город. В итоге бабка закрутила с местным штукатурщиком, а родители твоей невесты должны были найти бедного крестьянина, чтобы тот дал их дочке крышу над головой. Пусть даже протекающую крышу.

Мэйлин склонила голову, выслушивая эту тираду. Это было неприятно, но она не устыдилась. В деревне нет секретов. Все это знали.

– А теперь, – заключила свекровь, – она хочет привести преступника в наш дом, а ты просто сидишь и лыбишься. Неудивительно, что люди считает тебя дурачком в нашей семье.

Мэйлин бросила взгляд на мужа. Он сидел тихо, не произнося ни слова, но на лице застыла столь знакомая ей спокойная, счастливая улыбка.

Это одна из причин, по которой окружающие считали его недалеким. Эта же улыбка сияла на его лице неделю за неделей, пока родители лютовали из-за его отказа жениться на выбранной ими девушке. Он улыбался даже тогда, когда они грозились вышвырнуть его из дому. И улыбка сработала. Он их измотал. Мэйлин знала это. Он их измотал, потому что, вопреки всем увещеваниям, хотел на ней жениться.

– Вы удачно устроили судьбу старшего брата. Вот и радуйтесь, – спокойно и тихо произнес он.

Какое-то время мать молчала. Все понимали, что Ива будет идеальной парой для ее старшего сына, как только родит ему наследника. Но не раньше. Свекровь переключила внимание на Мэйлин:

– В один прекрасный день этого твоего Ньо казнят. И чем раньше, тем лучше. Тебе нельзя с ним видеться. Поняла?

Все уставились на Мэйлин. Никто не подавал голоса.

– Маджонг! – спокойно сказал господин Лун и кинул все деньги на стол.

Именно Ива заметила фигуру на пороге и подала знак свекрови, и та с сыновьями и невестками тут же поднялись в знак уважения.

К ним в гости пожаловал старик. Лицо его было худым, а борода длинной и белой как снег. Глаза сузились от возраста, их уголки поползли вниз так, будто он засыпает. Но этот старик был старостой в их деревне.

Господин Лун тоже встал, чтобы поприветствовать посетителя:

– Большая честь для меня видеть вас здесь, господин староста.

Старику подали зеленый чай, и несколько минут они непринужденно болтали о бытовых мелочах, но затем старик обратился к хозяину:

– Вы обещали мне что-то показать, господин Лун.

– Это так! – Господин Лун поднялся и исчез в дверях.

В дальней части комнаты находилась ниша, занятая большим диваном, на котором вполне могли устроиться полулежа два человека. Женщины поставили перед диваном низкий столик. Когда они закончили, в дверях появился господин Лун, который нес свои трофеи, завернутые в отрез шелка. Он аккуратно развернул первую вещицу и передал старику, пока остальные трое соседей сгрудились вокруг них, чтобы поглазеть.

– Я купил это, когда ездил в Гуанчжоу в прошлом месяце, – пояснил господин Лун старосте. – В курильнях их делают из бамбука. Но эту я купил у торговца.

То была трубка для курения опиума: длинная ручка сделана из черного дерева, а чаша из бронзы. Вокруг участка под чашей, который называли в народе седлом, крепился обруч из чистого серебра. Мундштук изготовлен из слоновой кости. Темная трубка слегка поблескивала. Собравшиеся принялись восторженно перешептываться.

– Надеюсь, эта трубка подойдет вам, господин староста, если мы сегодня вместе покурим, – сказал господин Лун. – Она для самых дорогих гостей.

– Наверняка, наверняка, – кивнул старик.

Тут господин Лун развернул вторую трубку, и все громко ахнули. Ее конструкция была более замысловатой: внутренняя бамбуковая трубка вставлена в медную трубку, покрытую кантонской эмалью, выкрашенной в зеленый цвет и испещренной синими, белыми и золотистыми узорами. Чашу покрыли красной глазурью и украсили крошечными изображениями летучих мышей, которые, по китайским поверьям, сулили счастье. Мундштук был изготовлен из белого нефрита.

– Выглядит очень… дорого, – озвучил старик мысли присутствующих.

– Если вы, господин староста, приляжете на диван, я подготовлю трубки, – сказал господин Лун.

Его слова прозвучали сигналом для соседей, что пора восвояси. Курение опиума было церемонией для избранных, на которую пригласили только старосту. Господин Лун принес лаковый поднос и поставил его на низкий столик, затем начал раскладывать все необходимое с таким старанием, с каким женщины готовятся к чайной церемонии: сначала небольшую латунную лампаду со стеклянным раструбом наверху, затем две иглы, пару плевательниц, керамическое блюдце размером с чайное и маленькую стеклянную баночку с опиумом, рядом с которой положил крошечную костяную ложечку.

Взяв иглу, он сначала потыкал ею в чашу каждой трубки, желая удостовериться, что они совершенно чистые, потом зажег лампаду. Зажав костяную ложечку между большим и указательным пальцем, господин Лун зачерпнул немного опиума из баночки и положил на керамическое блюдце, после чего, помогая себе ложкой и иглой, аккуратно скатал опиум в шарик размером с горошину.

Теперь пора было разогревать опиумный шарик. Это требовало аккуратности и сноровки. Подцепив шарик кончиком иглы, господин Лун осторожно держал его над горящей лампадой. Прямо на глазах у старика маленький шарик опиума начал разбухать, цвет его менялся с темно-коричневого на янтарный.

Когда шарик приобрел золотистый оттенок, господин Лун поместил его в чашу трубки гостя. Старик лег головой к низкому столику и лампе. Господин Лун показал, как держать трубку достаточно близко к лампе, чтобы под воздействием тепла золотистый опиум внутри испарялся, но не слишком близко, иначе он сгорит. После того как старик справился с задачей, господин Лун принялся готовить опиум для себя.

– Вы знаете, господин староста, что опиум увеличивает половую мощь мужчины? – спросил он.

– Как интересно, – пробормотал старик. – О-о-о-очень интересно.

– Правда, ваша супруга умерла два года назад, – заметил хозяин.

– Ничего страшного, я могу взять себе другую жену, – ответил староста, и на его лице уже появилось выражение неземного блаженства.

Во дворе молча сидела вся семья господина Луна во главе с его женой. Непонятно было, одобряет она опиум или нет. Но поскольку это была демонстрация благосостояния их семьи, благодаря чему остальные жители деревни еще сильнее ее уважали и боялись, ей приходилось мириться с опиумом.

Младший Сын умотался в тот вечер, и Мэйлин даже думала, что муж уже спит, но тут он заговорил:

– Я знаю, что ты любишь Ньо. Извини за маму.

Мэйлин накрыла волна облегчения, после чего она с жаром зашептала:

– Мне так плохо! Я обещала с ним увидеться. Но теперь, наверное, не смогу. Я никогда бы не сделала ничего, что тебя расстроило бы!

– Я не против вашей встречи с Ньо. Это мама против. – Он обнял жену, по щекам которой струились слезы.

К тому времени, как Мэйлин перестала плакать, муж провалился в сон.

Ей казалось, что утром у нее все может получиться. И только когда она проснулась, выскользнула во двор и огляделась, то поняла, как поступить, поскольку, посмотрев за ворота в сторону пруда, увидела не легкую пелену, как накануне, а густой белый туман. Непроницаемый. Всепоглощающий. Словно боги ниспослали ей плащ-невидимку. Если вы по собственной глупости рискнете войти в такой туман, то наверняка тут же заблудитесь.

Так что у нее появился предлог. Она вышла за ворота и потерялась. Просто шла-шла по тропинке и сбилась с пути. Кто сможет доказать, где конкретно она была? Никто же ничего не увидит.

Мэйлин вернулась к себе. Любимый муж все еще крепко спал. Она хотела поцеловать его, но побоялась разбудить, а потому быстро натянула свободные штаны под блузу, сунула ноги в тряпичные тапочки, обмоталась платком и выскользнула из комнаты. Пересекая двор, она услышала, как на диване громко храпит деревенский староста. Очевидно, остался у них ночевать. Дверь в комнату Ивы была приоткрыта. Невестка подсматривает за ней? Мэйлин надеялась, что нет. Через пару минут она уже оказалась за воротами, где ее окутал туман.

Хорошо, что Мэйлин точно знала, где мостик, поскольку его не видела. Пошарив в воздухе пару раз рукой, она нащупала перила и начала переходить. В нос ударил запах тростника среди тины. Деревянные доски поскрипывали. Слышит ли ее кто-нибудь из домочадцев? На другом конце мостика она шагнула на тропинку и повернула направо. По обе стороны высились стебли бамбука. Мэйлин с трудом различала их очертания, но капли росы с листьев мягко падали на макушку, пока девушка пробиралась по изрезанной колеями тропе вдоль околицы. От земли исходил еле уловимый едкий запах. Даже не видя ничего толком, она знала, что идет мимо небольшой банановой рощицы.

И тут Мэйлин услышала звук. Тихий скрип за спиной. Кто-то перешел через мостик. Мэйлин пронзил страх. Ива видела, как она ушла, и пожаловалась свекрови? Мэйлин поспешила дальше, споткнулась о корень, едва не упала, но удержалась на ногах. Если она успеет добраться до места встречи раньше, чем ее поймает свекровь, то можно спрятаться с Ньо в тумане. Она снова прислушалась. Тишина. Матушка или остановилась, или движется по ее следу.

Тропинка поднималась в гору, а наверху сливалась с грунтовой дорогой у въезда в деревню. Мэйлин добралась до дороги и увидела крошечный каменный алтарь с маленькой деревянной фигуркой внутри, хотя лично Мэйлин она всегда напоминал сморщенную старую обезьяну. Предок – основатель деревни должен был защищать свой клан и всех жителей в целом. Мэйлин попросила у него благословения, хотя и не была уверена, что получит его.

Именно здесь она договорилась встретиться с Ньо. Мэйлин тихонько позвала его по имени.

Густой низкий туман скрывал рисовые поля позади Мэйлин и ручей, где жили утки, впереди слева, но она могла различить крыши хижин вдоль дороги, небольшой холм чуть подальше и два опоясывающих местность хребта Лазурного Дракона и Белого Тигра[15] – так их называли жители деревни, – которые защищали деревню с каждой стороны.

Обычно деревня была приятным местечком. Летом с моря дул прохладный бриз, зимой низкое солнце дарило свое мягкое тепло. По фэншуй место считалось благоприятным. Но если Матушка поймает ее, то деревня станет одним из восемнадцати уровней ада. Мэйлин с тревогой всматривалась в туман. Здесь ждать нельзя.

Она снова позвала Ньо по имени. Ничего. Остается только одно. Если он все-таки придет, то она не пропустит его на узкой дорожке даже в таком густом тумане. Бормоча себе под нос проклятия, Мэйлин поспешила в деревню.

Дом ее родителей был ничем не примечательным. Никакого переднего дворика с воротами, выходившими на улицу, как у соседей. Фасад дома был обшит разномастными досками, а в него встроена дверь, которую много лет назад сняли с соседского дома, причем повесили не совсем вертикально, а потому казалось, что она не открывается в темную комнату, а, скорее, норовит туда упасть. Второй этаж отсутствовал, но родители могли подняться по лестнице на низкий чердак, где они спали.

Мэйлин подошла к шаткой деревянной двери и распахнула ее.

– Ньо! – с жаром прошептала она.

В тени комнаты что-то зашуршало, и раздался его голос:

– Сестрица! Это ты!

– Ну разумеется, это я, а тебя где черти носили?

– Я решил, что ты не придешь.

– Я же обещала!

– Дочка! – Сверху над лестницей показалась голова отца. – Домой иди. Домой! Тебе нельзя здесь находиться.

Оттуда же зазвучал и голос матери:

– Тебе нужно возвращаться. Быстрее!

Это все, что Мэйлин нужно было услышать. Она закрыла за собой дверь, строго наказав родителям:

– Если кто спросит, меня тут не было!

Позади дома располагался небольшой дворик. Мэйлин направилась туда. Ньо поднялся и на ходу натягивал рубаху. Он присоединился к ней, растрепанный и готовый загладить свою вину.

– Я не думал, что тебе удастся улизнуть, а тут еще этот туман…

Стоя посреди дворика в утренней дымке, Мэйлин с грустью посмотрела на него:

– Ты убежал из дому? Родные тебя ищут?

– Нет, я сказал отцу, что хочу повидаться со всеми вами. Он дал мне денег и подарок для твоих родителей. Я сказал, что задержусь у вас.

– Но ты не хочешь ехать. Дело в твоей мачехе? Она плохо к тебе относится?

– Нет. Она нормальная.

– Слышала, у тебя теперь есть младшие братишка и сестренка. Ты их любишь?

– Они… нормальные. – Он смешался, а потом выпалил: – Со мной там обращаются как с ребенком!

– Ньо, мы всегда остаемся детьми для наших родителей, – мягко сказала Мэйлин, но видела, что ее слова не возымели действия. Наверное, между ними произошла какая-то ссора или его как-то унизили, но Ньо не рассказывает. – И куда поедешь?

– В большой город. В Гуанчжоу. – Он улыбнулся. – Ты же научила меня кантонскому.

Гуанчжоу, крупный порт, который иностранцы называли Кантоном, располагался на Чжуцзян, Жемчужной реке. Когда Ньо впервые оказался там еще маленьким мальчиком, то говорил только на диалекте хакка родной деревни. Никто не понимал ни слова. У Мэйлин ушли месяцы, чтобы научить его кантонскому диалекту, то есть деревенской версии кантонского диалекта, на котором общались в большом городе; ну, по крайней мере, это наречие понимают. При мысли, что братишка будет один-одинешенек бродить по огромному порту, Мэйлин испугалась.

– Ньо, ты же никого там не знаешь. Ты потеряешься. Не уезжай! – взмолилась она. – В любом случае что тебе там делать?

– Я найду работу. Может, стану контрабандистом. Заработаю кучу денег.

Вдоль береговой линии Жемчужной реки активно промышляли незаконными перевозками самых разных товаров. Но это же опасно!

– Ты не знаешь никого из контрабандистов, – твердым голосом возразила Мэйлин. – Они все члены триад. Если их поймают, то казнят.

Вообще-то, она ничего толком не знала про триады, но много слышала.

– У меня есть знакомства. – Он слегка улыбнулся, будто хранил какую-то тайну.

– Нет у тебя таких знакомств!

Могли ли они быть? Ей хотелось выкинуть эту мысль из головы немедленно. Если бы не одна вещь. Вчера вечером Матушка назвала Ньо преступником. И говорила об этом со всей уверенностью. Предположительно, Ньо дал всем понять, что сбежал. Довольно глупо. Теперь же Мэйлин размышляла, кроется ли за его словами что-то большее, какие-то обрывочные сведения порочащего толка, которые долетели до свекрови?

Мэйлин уставилась на него. Скорее всего, он просто хочет придать своим словам загадочности и важности. Но эта мысль не успокоила. Он знает кого-то из контрабандистов? Такое возможно. Его заманили в триаду? Пообещали, что он станет героем и разбогатеет? У Мэйлин появилось ужасное чувство, что Ньо подвергает себя опасности.

– Ньо, ты должен рассказать мне, – настаивала Мэйлин. – Ты сделал что-то плохое, отчего в деревне начались пересуды?

Он замялся. У Мэйлин упало сердце.

– Я слегка поспорил, – ответил он. – Но я был прав.

– С кем?

– Да так, кое с кем…

– И о чем?!

Пару минут он не отвечал, а затем внезапно затараторил:

– Ханьцы не такие смелые, как хакка. Если бы были смелыми, то не позволили бы маньчжурам поработить себя!

– О чем ты?

– Маньчжурские императоры заставляют всех носить косы. В знак подчинения. Маньчжурские кланы живут себе припеваючи, а ханьцы за них пашут. Позор!

Мэйлин посмотрела на него в ужасе. Он захотел под арест? А потом ей пришла на ум страшная мысль.

– Ньо, ты вступил в ряды «Белого лотоса»?![16]

Мужчина мог вступить во множество обществ, от респектабельных городских советов до преступных банд головорезов. Так было по всему Китаю. Ученые собирались вместе и читали стихи, обращаясь к луне. Богатые купцы создавали городские гильдии и строили похожие на дворцы здания для проведения собраний. Ремесленники объединялись для взаимопомощи.

А еще существовали тайные общества, подобные «Белому лотосу». Очень многочисленные. Никогда не знаешь, кто был их членом и чем они могли заниматься. Безропотный крестьянин или улыбающийся лавочник, с которыми ты встречаешься днем, мог надевать совсем другую личину после наступления темноты. Члены «Белого лотоса» могли поджечь дом коррумпированного чиновника. Иногда они убивали. Мэйлин часто слышала от окружающих, что в один прекрасный день «Белый лотос» свергнет маньчжурского императора.

Мог ли братишка связаться с такими людьми? Он такой упрямец и всегда был одержим собственными безумными идеями о справедливости, даже в детстве. Вот откуда у него шрам на лице. Да, подумала Мэйлин, это возможно.

– Ничего подобного, сестрица, – широко улыбнулся Ньо. – Но даже если бы я вступил в ряды «Белого лотоса», то не сказал бы тебе.

Мэйлин раздвоилась: одна половина хотела хорошенько встряхнуть его, а вторая – обнять, прижать к себе и защитить.

– Ох, Ньо! Еще поговорим об этом в ближайшее время.

Ей каким-то образом нужно найти способ побыть с ним, заставить его прислушаться к голосу разума. Мэйлин не знала как, но была уверена, что должна это сделать.

– Я сегодня уезжаю! – заявил Ньо с торжеством.

– Нельзя так! – воскликнула Мэйлин. – Останься на пару дней. Разве ты не хочешь со мной пообщаться? Обещай, что не уедешь!

– Ну ладно, – нехотя согласился Ньо.

Он вроде как собирался еще что-то добавить, но тут за их спинами появился отец Мэйлин. Он выглядел испуганным.

– Кто-то под дверью! – сообщил он.

– Скажи, что меня нет, – прошептала она. Это Матушка, не иначе. – Быстрее! – взмолилась она, но отец не двигался. Как и все остальные, он боялся ее свекрови. – Папочка, прошу тебя!

Но было слишком поздно. Покосившаяся дверь распахнулась, и за ней в тумане стояла чья-то фигура. Человек переступил через порог. А потом Мэйлин, к своей радости, увидела, что это ее муж.

Разумеется, придется уйти с ним. Он тут же заявил:

– Я догадался, что ты здесь. Но нам пора возвращаться.

– Я слышала тебя на мосту. Решила, что это Матушка. – Она обеспокоенно взглянула на него. – Ты на меня сердишься? – (Он покачал головой.) – И что ты скажешь, если Матушка нас хватится?

– Скажу, что вытащил тебя на прогулку.

– В тумане?

– Она ничего не сможет доказать. – Он улыбнулся. – И ничего не сможет сделать.

– Ты так добр ко мне!

Они прошли мимо алтаря и повернули на тропку.

– Мэйлин, знаешь, почему я вынудил их позволить мне взять тебя в жены? – внезапно спросил он. – Думаешь, все дело в том, что ты была самой красивой девушкой во всей деревне?

– Не знаю.

– Все потому, что я разглядел твой характер, прочитал по твоему лицу. Вот почему ты красивая. Вот почему я на тебе женился. Я знал, что ты попытаешься увидеться с младшим братишкой, чего бы это ни стоило. Потому что ты его любишь. Потому что ты хорошая. Я счастлив!

– А мне повезло, что у меня такой муж! – воскликнула Мэйлин и выложила ему все свои страхи в отношении Ньо.

– Плохо дело, – согласился он.

– Он такой упрямый, – объяснила Мэйлин. – Помнишь шрам у него на лице? Он заработал его еще в детстве. Один из мальчишек постарше позволил грубость по отношению к моему отцу. Сказал, что он нищий и тупой, а остальные ребята рассмеялись. И тут Ньо ринулся в драку, хотя парень был вдвое крупнее. Ньо сбил его с ног, но тут его противник нащупал на земле какую-то деревяшку и наотмашь ударил Ньо по лицу. Шрам до сих пор виден.

– Смелый поступок.

– Да. Но если он считает себя правым, то все остальное вылетает из головы. Никогда не знаешь, что он выкинет в следующий момент.

– Вам будет трудновато встретиться еще раз, – сказал Младший Сын. – Даже я вам тут не помощник. – Он просиял. – Но я могу поговорить с ним вместо тебя. Мне-то никто не запрещает. Может, он ко мне прислушается.

– Ты на самом деле поговоришь с ним?

– Сегодня же после обеда, если хочешь.

Она бросилась ему на шею. Вообще-то, нельзя проявлять чувства на людях, но в тумане их никто не видит. Они пошли дальше и почти добрались до мостика.

– Я хочу кое-что тебе сказать.

– Еще плохие новости?

– Хорошие. Ну… то есть я пока не уверена… – Мэйлин замялась. – Не совсем уверена… Но думаю, ты скоро станешь отцом.

Его лицо расплылось в улыбке.

– Правда?

– Не могу обещать, что это будет сын…

– Мне плевать, если родится дочка, похожая на тебя!

– Почему ты всегда такой добрый? – Она, разумеется, не поверила мужу.

Ни одна семья в Китае не хотела рождения девочки. Все поздравляли с рождением мальчика, а если появлялся на свет младенец женского пола, то просто молчали или бормотали что-то типа «в следующий раз получится». Как-то она даже слышала, как один мужчина выразил сочувствие отцу новорожденной девочки: «Мне жаль, что вам так не повезло».

– Я ничего не имею против девочек. Если не будет девочек, то и детям неоткуда будет взяться. Это же очевидно. Не будет будущих матерей. Глупо, что все хотят мальчиков.

Она кивнула и призналась:

– Я всегда мечтала о малышке, но никогда никому не говорила, а то на меня рассердились бы.

Они взошли на мостик. Туман рассеивался, видны были перила и серая вода внизу.

Когда они вернулись домой, староста еще не ушел, но более или менее проснулся и теперь, развалившись на большом диване, пил чай. Их встретила Матушка. Она стояла в проходе, гневно уставившись на сына и невестку, а потом обратилась к Мэйлин:

– Где тебя носило? – Такое впечатление, что она готова была взорваться от гнева.

– Я гуляла с мужем, – кротко произнесла Мэйлин.

– В тумане? Лгунья!

– Нам нужно кое-что обсудить, – сказал Младший Сын, дождался, пока мать не переведет на него полный злости взгляд, и чуть помолчал. – У моей жены будет ребенок.

Они оба смотрели, как та с подозрением прищурилась. Она им поверила? Если это неправда, то ее выставят полной дурой. А это очень опасная затея. Но если это правда…

Матушка перевела взгляд на Мэйлин, а потом раздался ее голос, в котором сквозила пугающая холодность:

– Удостоверься, Мэйлин, что это мальчик.

Младший Сын вернулся только под вечер. Он ездил в соседнюю деревню по делам. Туман рассеялся несколько часов назад, и теперь деревенька, рисовые поля, пруд для уток и хребты, защищавшие их с обеих сторон, купались в лучах полуденного солнца.

Из-под широкой соломенной шляпы, которую Младший Сын надел для защиты от солнца, сверкала улыбка. С того туманного рассвета все шло просто чудесно. И теперь осталось выполнить только одно задание, чтобы идеально завершить, как ему казалось, возможно, один из лучших дней в его жизни.

Ему нужно осчастливить жену, уговорив этого юного дурня не сбегать в большой город и не ввязываться в неприятности. Это будет непросто. Но он не боялся сложностей. При мысли о том, как лицо Мэйлин озарится от радости, если он справится со своей миссией, Младший Сын с легкой душой пустился в путь. Всю дорогу он репетировал мудрые увещевания.

Проходя мимо маленького алтаря у входа в деревню, он потянулся через плечо, чтобы стряхнуть пыль со своей косички, затем одернул куртку. Ему следует сохранять спокойную властность, которая должна исходить от него сегодня. Идя по переулку, он вежливо поприветствовал нескольких жителей деревни, следя за тем, чтобы они с уважением отвечали на приветствия.

Младший Сын подошел к дому родителей Мэйлин и постучался. Дверь тут же открыл ее отец и поклонился низко и почему-то встревоженно.

– Я пришел увидеться с этим юношей, Ньо, – объяснил Младший Сын. – Мэйлин просила поговорить с ним.

– Ох! – Тесть выглядел огорченным. – Мне очень жаль. Очень-очень. – Он снова склонил голову. – Ньо тут нет.

– Он скоро вернется?

– Он уехал еще до полудня. – Теперь отец Мэйлин качал головой. – Уехал в большой город. Не вернется. – Он с грустью взглянул на зятя. – Думаю, возможно, мы его больше никогда не увидим.

* * *

Красное солнце висело в вечернем небе. Опираясь на палку из черного дерева, старый господин Цзян смотрел, стоя у старинного родового особняка, вниз, где у подножия склона раскинулась долина, по которой протекала Хуанхэ, Желтая река, шириной почти милю, напоминавшая огромный золотой поток лавы.

Желтая река. Ее воды были чистыми у истока. Но затем река текла через регион, куда в течение многих лет ветры из пустыни Гоби приносили песчаную почву, известную как лёсс, в результате чего образовалось обширное оранжево-коричневое плато и воды реки, перемешиваясь с песком, приобретали желтый цвет. Здесь, в провинции Хэнань, в самом сердце старого Китая, вода все еще оставалась желтой и была такой еще сотни миль на пути к морю.

Четыре тысячи лет назад легендарный император Юй научил свой народ, как управлять могучей рекой, углублять русло и орошать землю. Это было истинным началом величия Китая, подумал старик.

Конечно, как и во всем, нужна бдительность. Дело в том, что из-за огромных отложений ила Хуанхэ постоянно образовывала новое русло. Невооруженным глазом это незаметно, потому что с сезонным подъемом и спадом уровня воды с обеих сторон образовывались новые берега. Фактически поток сейчас был выше, чем окружающая местность. Каждые десять лет требовалось углублять дно и поддерживать реку. Очередные работы предстояли через пару лет.

Но его уже не будет, подумал старик и улыбнулся.

Он радовался, что в последний вечер жизни – по крайней мере, в этом воплощении – так красиво.

План весьма прост. Он дождется темноты и, когда все в доме уснут, примет яд. Яд спрятан в спальне в миниатюрной коробочке, которую только он умеет открывать. Отравляющее вещество подобрано со всей тщательностью. Смерть должна выглядеть естественно.

Старик облегчит жизнь своей сестре и сыну Шижуну. В пятидесяти футах позади виднелись узкие ворота семейного особняка с изящно изогнутой, расширявшейся книзу черепичной крышей в традиционном стиле. Казалось, ворота готовы распахнуться и впустить нового наследника в охраняемые ими внутренние дворы. Чуть выше на холме деревянные крестьянские хижины жались друг к другу вдоль дороги, ведущей к ущелью мимо небольших пещер на склоне холма – одни использовались как склады, другие как жилища. Затем дорога переходила в более крутую тропу, наподобие лестницы, и поднималась к высокому хребту, где среди деревьев стоял маленький буддийский храм, а потом подходила прямо к краю обрыва.

Господин Цзян повернулся на запад взглянуть на солнце, прятавшееся за холмами, и пожалел лишь об одном. Хотел бы я уметь летать, подумал старик. Хотя бы один разок. Этим вечером.

До великого Тибетского плато, той огромной Крыши Мира, окаймленной Гималаями, над которой сейчас, казалось, парило солнце, больше тысячи миль. Это место ближе к вечно синим небесам, чем какое-либо на Земле. Там, на небесных высотах, брали начало величайшие реки Азии: Ганг, Инд, Иравади, Брахмапутра и Меконг, текущие на юг, а на восток несли свои воды две могучие реки Китая: Янцзы, делающая огромную петлю по долинам и рисовым полям Южного Китая, и Желтая река, ползущая, как огромная змея, по засаженным зерном равнинам в центре и на севере.

Тибетское плато – тихий край замерзших озер и ледников, бесконечная равнина на месте стыка небосвода и воды, откуда произошла вся жизнь.

Однажды, еще в юности, он был там. Ах, как хотелось снова оказаться там! Он завидовал красному солнцу, которое могло видеть плато каждый день. Он кивнул самому себе. Сегодня вечером, подумал старик, погружаясь в смертельный сон, он будет держать в памяти только это плато.

Сестра сидела за маленьким столиком. Она все еще была красива, несмотря на седину. Поскольку его жена и дочь покинули этот мир, то старику повезло, что сестра могла составить ему общество.

Перед сестрой на столе лежала груда бирок для гадания по «Ицзину»[17]. Не поднимая головы, женщина проговорила:

– Я знаю про яд.

Старик нахмурился:

– Это «Ицзин» тебе сказал?

– Нет, я открыла коробочку.

Он ахнул и смиренно покивал. Сестра всегда была умной.

Их отец это понял еще тогда, когда сестра была маленькой. Он нанял учителя, чтобы тот учил их читать и писать, а вместе с ними и проявлявшего незаурядный талант крестьянского мальчика из деревни.

Тот мальчик стал уважаемым учителем в Чжэнчжоу, а его сын сдал экзамены на провинциальном уровне. Прекрасной чертой империи было то, что крестьяне могли подняться по карьерной лестнице до самых высоких должностей через экзаменационную систему кэцзюй, если кто-то помогал, оплачивая их учебу. Поддерживая того мальчика, отец, ревностный буддист, без сомнения, заработал хорошую карму.

Сестра все схватывала на лету. Если бы девочкам разрешили сдавать имперские экзамены, подумал старик с иронией, она справилась бы гораздо лучше меня. Как бы то ни было, сестра стала одной из немногих грамотных женщин – таких в провинции можно по пальцам одной руки пересчитать, – которые пользовались большим уважением даже среди ученых.

– Ты почти ничего не ешь, брат, – сказала она, – и прячешь яд. Пожалуйста, скажи почему.

Он замялся, не желая говорить сестре. Ему хотелось угаснуть быстро и просто.

– Помнишь, как умирал наш отец? – тихо спросил он.

– А как такое забудешь?

– Мне кажется, у меня такое же состояние. В прошлом месяце, когда ездил в Чжэнчжоу, я ходил к аптекарю. По слухам, он лучший. Он обнаружил, что моя энергия ци[18] крайне неуравновешенна. Поставил мне иголки. На какое-то время мне стало лучше, но с тех пор… – Он покачал головой. – Не хотелось бы страдать так, как отец. Чтобы за моими мучениями наблюдала ты или мой сын.

– Ты боишься смерти? – спросила сестра.

– В юности я посещал буддийский храм, а заодно изучал даосских мудрецов, но прежде всего стремился подчиняться заповедям Конфуция. Я размышлял о труде, семейном долге, о правильных поступках. В зрелом возрасте я все больше находил утешение в буддизме и чаще думал о том, что нас ждет после смерти, надеясь, что хорошо прожитая жизнь приведет к лучшему перевоплощению. Но по мере того как я старею, меня все больше тянет к вещам, у которых нет собственного имени, но которые мы называем Дао. Путь. – Он кивнул сам себе. – Я не стремлюсь ни к этой жизни, ни к следующей, но желаю подчиниться великому потоку всего сущего. – Старик добродушно посмотрел на сестру и добавил: – Кроме того, каждый неграмотный крестьянин знает, что мы продолжаемся в наших детях.

– Не принимай пока яд, – попросила сестра. – Возможно, сын приедет повидаться с тобой.

– Это «Ицзин» тебе сказал? – Он посмотрел на нее с подозрением; женщина кивнула, но старика не проведешь. – Ты написала ему. Ты знаешь, что он приедет?

– Приедет, если сможет. Он почтительный сын.

Старик кивнул и сел. Через пару минут он прикрыл глаза, а сестра уставилась на лежавшие перед ней гексаграммы «Ицзина».

Сгущались сумерки, когда тишину прервал старый слуга, ворвавшийся в дом с криком:

– Господин Цзян! Господин Цзян, ваш сын приехал!

Шижун упал на колени перед отцом и стукнулся лбом об пол. Коутоу[19]. Знак уважения к отцу и главе семьи. Как сильно исхудал старик! Однако появление сына и вести, которые он привез, казалось, вдохнули новую жизнь в господина Цзяна. Он с воодушевлением закивал, когда Шижун поделился своими надеждами на будущее.

– Это отлично! – согласился господин Цзян. – Я много слышал о князе Лине. Достойный человек. Незаурядный! – Он опять покивал. – Разумеется, тебе снова нужно участвовать в экзаменах, но ты прав, что воспользовался этой возможностью. Сам император…

– Он услышит обо мне только хорошее, – заверил отца Шижун.

– Приготовлю твое любимое кушанье, пока ты тут, – с улыбкой сказала тетя.

Из всей кухни провинции Хэнань Шижун с детства больше всего любил рыбу, а именно карпа из Желтой реки, приготовленного тремя способами: суп, жареное филе и карп в кисло-сладком соусе. Никто не умел готовить карпа лучше тети. Но подготовка была сложной и занимала три дня.

– Мне придется уехать уже утром, – пришлось признаться Шижуну.

Он заметил, что тетя поникла, как от удара, а отец напрягся. Но что ему оставалось делать?

– Нельзя заставлять князя Линя ждать! – воскликнул отец чуть хрипло, но быстро совладал со своими эмоциями. – Мне жаль, что тебе придется отправиться к южанам, сынок.

Шижун улыбнулся. Даже сейчас отец считал ханьцев, населявших берега Желтой реки и великие равнины, где выращивали зерно, единственными настоящими китайцами.

– Все еще недолюбливаешь жителей рисовых полей, отец?

– Эти люди думают только о деньгах, – презрительно процедил господин Цзян.

– Ты сказал, что князь Линь остановит варваров-контрабандистов, – встревожилась его тетя. – Значит ли это, что тебе придется выйти в море?

– Да, если прикажет князь Линь, – резко перебил отец и добавил: – Он, наверное, проголодался.

Пока тетя хлопотала на кухне, отец расспросил Шижуна про будущую миссию.

– Те контрабандисты – рыжеволосые варвары или другие бородатые дьяволы? – допытывался он.

– Я точно не знаю, – ответил Шижун. – Господин Вэнь сказал, что, по словам Линя, туда уже отправляли миссию. Еще, по слухам, они очень волосатые и у них не гнутся ноги, так что они все время падают.

– Это кажется маловероятным, – заметил господин Цзян. – Помнится, когда я был молод, ко двору деда нынешнего императора прибыло посольство. Я слышал подробности от служивших при дворе людей. Варвары приплыли на корабле из далекой западной страны. Их посол принес подарки, но отказался встать на колени и исполнить коутоу перед императором. Раньше такого не было. Император понимал, что перед ним невежественный и глупый человек, но все же подарил ему великолепный кусок нефрита, хотя посол явно не имел представления о его ценности. Затем варвар, желая произвести впечатление, показал товары из своей страны: часы, телескопы и какие-то неведомые приспособления. Император объяснил, что мы не нуждаемся в вещах, которые он привез, но был слишком вежлив, чтобы указать, что они хуже аналогичных вещей, уже подаренных посольствами из других западных стран. В конце концов варвар попросил разрешения его народу торговать с другими портами, а не только с Гуанчжоу, хотя остальные иностранные купцы вполне довольны тем, что им позволено, и выдвинул множество других глупых требований. Вздор! – Он покивал. – Возможно, контрабандисты, торгующие опиумом, приезжают из того же края.

– Я почти ничего не знаю о далеких странах за морями, – заметил Шижун.

– Никто не знает, – ответил отец. – Но так было не всегда. Примерно четыре столетия назад, во времена правления династии Мин, у нас имелся великолепный флот, который торговал со многими западными странами. Но это стало невыгодно. Теперь корабли приходят к нам. Империя такая огромная… Нет ничего такого, что мы не могли бы производить сами. Это варвары нуждаются в наших товарах, а не наоборот.

– Определенно, они хотят закупать у нас чай, – согласился Шижун. – А еще я слышал, что без достаточного количества нашего ревеня они умрут.

– Может, и так, – сказал отец и добавил: – Как я понимаю, тетя приготовила нам поесть.

Суп, пельмени со свининой, лапша с бараниной и овощами, посыпанная кориандром. Только теперь, когда в нос ударили насыщенные ароматы, Шижун понял, насколько проголодался. К радости тети, отец тоже положил себе немного еды, чтобы составить сыну компанию.

Во время еды Шижун осмелился спросить отца о здоровье.

– Я старею, мой мальчик, – ответил господин Цзян. – Это вполне ожидаемо. Но даже если вдруг я умру завтра, хотя этого не случится, то буду счастлив знать, что наш родовой особняк перейдет по наследству к достойному сыну.

– Умоляю, живи еще много лет, – отозвался Шижун. – Позволь мне показать тебе свои успехи и подарить тебе внуков.

Он заметил, что тетя с одобрением закивала при этих словах.

– Я постараюсь, – пообещал отец с улыбкой.

– Ему нужно есть побольше, – посетовала тетя, а Шижун с нежностью положил еще один пельмешек в тарелку отца.

В конце трапезы, видя, что отец устал, Шижун спросил, не нужно ли тому отдохнуть.

– Когда ты завтра уезжаешь? – поинтересовался господин Цзян. – На рассвете?

– Утром, но не на рассвете.

– Я пока не готов отправиться спать. Пожелай спокойной ночи тете. Она уже хочет прилечь, а мы с тобой немного побеседуем. Мне нужно кое-что тебе сказать.

После того как тетя отправилась к себе, пару минут они сидели молча, а потом господин Цзян заговорил:

– Твоя тетушка слишком волнуется. Но никто из нас не знает, когда мы умрем, и сейчас пришло время дать тебе мои последние наставления. – Он серьезно посмотрел на сына, и Шижун склонил голову. – Первое достаточно простое. Во всех действиях помни о заповедях Конфуция. Чти семью, императора и традиции. Несоблюдение этого правила приведет только к беспорядку.

– Я всегда стараюсь поступать именно так, отец, и впредь продолжу.

– Я никогда не сомневался. Но когда ты станешь старше, особенно если добьешься успеха в карьере, тебя ожидают на пути великие искушения. Возникнет соблазн брать взятки. Так делают почти все чиновники. Вот почему они уходят на покой с большим состоянием. Линь взяток не берет. Он редкое исключение, и я рад, что ты работаешь на него. Но когда искушение действительно возникает, не нужно поддаваться ему. Если ты честный и успешный, то и так сможешь разбогатеть. Обещаешь?

– Разумеется, папа. Обещаю.

– Остается еще кое-что. Это касается императора. – Отец замолчал. – Не забывай, что император Китая сидит в самом сердце мира и правит, обладая Небесным Мандатом[20]. Да, на протяжении тысячелетий правящая династия время от времени менялась. Когда приходило время перемен, Небо всегда давало нам множество знамений. К тому времени, как последний император династии Мин повесился от отчаяния два столетия назад, всем стало ясно, что маньчжурская династия является ответом на наши нужды.

– Ну не всем, – не удержался и возразил сын.

– Остаются только сторонники династии Мин, бежавшие на Тайвань. Да повстанцы типа бандитов из «Белого лотоса»… – Отец пожал плечами. – Служа императору, сын мой, ты всегда должен помнить, что подчиняешься Небесному Мандату. И это подводит меня к последнему наставлению. Ты должен пообещать мне никогда не лгать императору.

– Ну разумеется, отец. С чего бы я стал лгать ему?

– Потому что многие именно так и поступают. Чиновникам предписано что-то сделать. Нужно отчитаться. Они хотят доставить удовольствие императору, получить повышение или, по крайней мере, избежать неприятностей. В итоге они говорят императору то, что он хочет услышать. Что-то идет не так, они не выполняют норму, и чиновники отправляют фальшивые отчеты. Это противоречит конфуцианскому принципу, и, если их поймают, император рассердится даже сильнее, чем если бы они изначально сказали правду. Но они это делают. И так по всей империи. – Он вздохнул. – Это наш главный грех.

– Я на такое не пойду.

– Будь правдив просто ради правды. Тогда у тебя будет чистая совесть. Но даже это поможет. Если ты заработаешь репутацию честного чиновника, император будет знать, что тебе можно доверять, и станет продвигать по службе.

– Обещаю, отец.

– Тогда это все.

Шижун взглянул на отца. Неудивительно, что старик одобрил Линя. Оба они были честными людьми одного склада. Миссия наполнила Шижуна тайным страхом перед врагами, которые у него могут появиться. Бесполезно надеяться на какой-либо совет отца относительно того, как преодолеть опасный бюрократический лабиринт. Его отец все это время поддерживал Линя. Что ж, ему остается только надеяться на успех и одобрение императора.

Его отец устал. Он вдруг показался Шижуну дряхлым. Неужели Шижун в последний раз застал отца живым? Его переполняло чувство благодарности и привязанности к старику. А еще чувство вины. Он о многом спросил бы отца, будь у него такая возможность.

– Мы еще побеседуем утром, – пообещал старик и добавил: – Мне нужно кое-что показать тебе, перед тем как ты отправишься в путь.

Шижун проснулся рано. Отец, как он и ожидал, еще спал, а тетя хлопотала на кухне.

– А теперь расскажи, как на самом деле чувствует себя отец, – тихо попросил Шижун.

– Он считает, что болен. Возможно, он ошибается, но готовится умереть. Хочет уйти тихо и быстро. Ничего не ест.

– Чем я могу помочь?

– Ты не можешь вернуть ему жажду жизни. Никто больше не может.

– Но я хочу, чтобы он жил. Мне нужно, чтобы он жил.

– Тогда, может, ты и преуспеешь.

– А ты сама? Ты в порядке?

– Я проживу еще очень долго, – коротко ответила тетя.

Похоже, эта мысль не доставляла ей особого удовольствия.

Появившийся наконец господин Цзян пребывал в восхитительном настроении. Он немного поел вместе с ними, а потом поманил за собой Шижуна:

– Небольшое испытание.

Все детство Шижуна, с тех пор как отец начал обучать его, было полно «небольших испытаний»: диковинки, заумные высказывания, древние мелодии – головоломки, чтобы поддразнить ум и научить Шижуна чему-то неожиданному. На самом деле эти испытания больше напоминали игры. И ни один визит домой не обходился без чего-то подобного.

Господин Цзян вытащил какой-то мешочек из ящика и высыпал содержимое на стол. Раздалось бряцание, и Шижун увидел небольшую кучку обломков костей и черепаховых панцирей.

– Когда в прошлом месяце я ездил в Чжэнчжоу, – сказал отец, – то делал покупки у аптекаря, и тут какой-то крестьянин принес это. – Он улыбнулся. – Хотел продать аптекарю, чтобы их стерли в порошок, а потом продавали снадобье за бешеные деньги. Наверное, это что-то магическое. У крестьянина поля где-то к северу от реки. Сказал, что находит эти кости в земле и там есть еще. Я так понимаю, крестьянин надеялся, что аптекарь сможет продать порошок из костей и заплатит, чтобы он принес еще. Но аптекарь не захотел ничего покупать, и я уговорил его продать кости мне.

– А зачем ты их купил, отец?

– Это твоя загадка. Ты мне скажи. Посмотри на них.

Сначала Шижун не видел ничего интересного. Просто обломки костей, перепачканные землей. Два фрагмента панциря, казалось, подходили друг к другу, однако когда он сложил их, то заметил крошечные царапинки на поверхности. Он поискал и нашел другие отметины. Царапинки были очень аккуратными.

– На костях какие-то письмена. Выглядят немного примитивно.

– Можешь прочесть?

– Не особо.

– Это китайские иероглифы. Я не сомневаюсь. Вот смотри… – Отец ткнул пальцем. – Вот иероглиф «человек», вот «лошадь», а это, должно быть, «вода».

– Думаю, ты прав.

– Это образцы какого-то полностью оформленного письма древнейшего периода[21]. Полагаю, этим костям четыре тысячи лет, а то и больше.

Внезапно Шижуну пришла в голову великолепная идея.

– Ты должен купить еще таких костей, пап. Надо расшифровать их. Ты прославишься!

– То есть мне придется протянуть еще несколько лет? – хихикнул господин Цзян.

– Определенно! Ты должен увидеть, как я завоевал расположение императора, а сам прославиться среди всех ученых. Это твой долг перед предками, – хитро добавил он.

Отец посмотрел на Шижуна с нежностью. Любовь молодых всегда немного эгоистична. Иначе и быть не может. Но его тронула привязанность сына.

– Что ж, – пробормотал он без особой уверенности, – я попробую.

А теперь, как он знал, сыну пора ехать. Шижуну предстоял долгий путь сначала по долине реки до Кайфына, затем по древней дороге до могучей реки Янцзы в трехстах милях к югу. Оттуда еще семьсот миль вниз по течению до побережья. Шижуну повезет, если он доберется до места за пятьдесят дней.

Когда они прощались у ворот дома, Шижун взмолился:

– Пожалуйста, доживи до моего возвращения.

Отец в ответ приказал ему:

– Соблюдай мои заповеди!

Затем господин Цзян и его сестра смотрели вслед Шижуну, пока тот не скрылся из виду.

Через два часа после того, как Шижун уехал, его тетя села за свой письменный стол. Ее брат после короткой прогулки прилег отдохнуть, и теперь она вернулась к делу, которое занимало ее мысли несколько дней до прибытия племянника.

На столе перед ней на большом листе бумаги была изображена сетка гексаграмм. Как и много раз раньше, она попыталась расшифровать их послание.

В этом вся проблема с «Ицзином». Великая книга редко дает четкие ответы. Загадочные слова, пророческие выражения, тайны, которые предстоит разгадать. Все в руках толкователя. Иногда сообщение казалось ясным, но зачастую это не так. Было ли ее толкование относительно будущего племянника последовательным? Ей так казалось. Вот признаки опасности, но не близко. Вот предположения о смерти, неожиданной, но неизбежной. Смерть от воды.

Все так расплывчато.

Она ничего не сказала брату. Или Шижуну. А смысл?

* * *

Вечеринка в честь Трейдера проходила просто великолепно. Для начала ему вручили подарок.

– Мы не могли придумать, что тебе подарить, – сказали ему. – А потом кто-то предложил подарить тебе картину. Но какую именно? После дальнейших обсуждений мы решили, что раз ты такой потрясающе красивый парень, то лучше всего подарить тебе твой же портрет!

– Чтобы послать твоей даме сердца! – раздался чей-то голос.

– Надо бы сразу несколько, чтобы хватило для всех девиц, – присоединился еще кто-то. – Но мы не можем себе этого позволить!

– Так что держи! – с гордостью воскликнули друзья.

Разумеется, это была миниатюра. Портреты обычно дарят пожилым, чтобы повесить на стену после ухода на покой, а не молодым парням, у которых жизнь только начинается. Но тем не менее Трейдер был горд. Они выбрали обычную овальную форму. Такие портреты нравятся дамам. Выполнен маслом, рама из слоновой кости. Портрет был написан с такой поразительной реалистичностью и богатством красок, что мог бы принадлежать кисти прославленного Эндрю Робертсона. Не принадлежал, но мог бы. Все сошлись во мнении, что с его бледным лицом и мрачной задумчивостью Трейдер – Байрон китайской торговли.

– Помнишь того художника, которого мы наняли, чтобы сделать зарисовки всех нас для группового портрета? – спросили друзья. – Это был художник-миниатюрист. На самом деле он тогда все время рисовал исключительно тебя.

Трейдер торжественно их поблагодарил. Он и правда был в восторге от подарка. Сказал, что будет хранить портрет всю жизнь в память о хороших днях, проведенных в их компании. Он мог бы и дальше разглагольствовать, но друзья перебили:

– Замолчи уже! Пришло время для песни.

Юный Кросби, маленький рыжеволосый шотландец, сел за рояль.

Он сочинил песню. Ну, если быть точным, в этом ему помогала вся остальная честная компания. Гарстин, Стэндиш, Суон, Джайлз, Хамфрис – балагуры из всех торговых домов. Разумеется, и Чарли Фарли.

Эрнест Рид улыбнулся и неторопливо затянулся сигарой. Американец был крепко сбитым обладателем коротко стриженных волос и густых каштановых усов. Двадцативосьмилетний молодой человек с мудростью сорокалетнего. Отличный гребец. Душа компании. А еще ловелас. Он взглянул на Джона Трейдера:

– Масштабные проводы, Трейдер. Когда уезжаете?

– Через три дня.

– Тогда мы можем увидеться снова. Я собираюсь в Макао, перед тем как отправиться домой.

– Всегда рад хорошей компании, – ответил Джон.

Он не стал расспрашивать американца, чем занимается его контора. Рид из тех людей, которые дозируют сведения о себе, рассказывая что-то, если только захочет и когда захочет.

– Значит, займетесь торговлей с Китаем, – продолжил Рид. – И как вы относитесь к торговле опиумом?

– Это лекарство. – Трейдер пожал плечами. – В Англии настойку опия дают даже детям.

– А если кто-то чересчур увлекся опиумом… это его личные проблемы.

– Как с вином и крепким алкоголем. Их тоже прикажете запретить?

– Нет, – резонно заметил Рид. – Хотя, по слухам, пристрастие к опиуму сильнее. Факт остается фактом: китайский император этого не одобряет. Продажа или потребление опиума является незаконным в его владениях.

– Слава Богу, я не подпадаю под действие китайских законов! – Трейдер бросил быстрый взгляд на Рида. – Ваши соотечественники тоже приторговывают опиумом.

– О да, – ухмыльнулся Рид. – Рассел, Кушинг, Форбс, Делано – самые громкие имена в старом Бостоне. Но размах торговли Америки с Китаем – ничто по сравнению с вами, англичанами. – Он сделал еще одну затяжку. – Я слышал, вы вступили в партнерство.

– Да. Маленькая контора. «Одсток и сыновья». На самом деле ею заправляют два брата. Один здесь, второй в Кантоне.

– Наслышан, – сказал Рид. – Успешные дельцы. Повезло вам, что есть деньги, которые можно инвестировать.

– Всего лишь небольшое наследство. Не более.

– И вы хотите побыстрее разбогатеть, – заметил Рид.

Джон Трейдер задумчиво кивнул и тихо ответил:

– Типа того.

Настал следующий день – воскресенье. Обычно по воскресеньям Чарли навещал тетушку. Как правило, они ели в первой половине дня, а потом отправлялись на неторопливую прогулку, чтобы способствовать пищеварению. Иногда приходили гости, но сегодня собрались только члены семьи.

– Как прошла вчерашняя вечеринка? – спросила тетя Харриет.

– Все как ты и предвидела. Шуточки про Китай. Кросби пытался сочинить песню. Все подтрунивали над Джоном по поводу грядущего богатства.

– Но он и сейчас не беден, насколько я поняла, – заметила тетя Харриет.

– Он хочет большего. – Чарли доверительно посмотрел на тетушку. – Он влюблен.

– Правда? В кого же?

– В Агнес Ломонд.

– Расскажи про эту Агнес Ломонд. Мы виделись только мельком.

– А нечего особо рассказывать. Не понимаю, что он в ней нашел.

– И когда все началось?

– В тот день, когда ее отец пригласил нас на ланч. Трейдера словно молния поразила. А через пару дней я узнал, что он наносил визит ее матери, а мне о своих планах и словом не обмолвился.

– Он нравится полковнику?

– Отнюдь. Полковник его терпеть не может. Но после того визита миссис Ломонд сочла Трейдера душкой. – Чарли помолчал. – Думаю, полковнику непросто. Агнес вполне привлекательная, но ничего особенного. Разумеется, благородных кровей, но не богата. Так что полковнику нужно проявлять осторожность. Отцам не хочется прослыть теми, кто дает от ворот поворот молодым людям. Это отпугнет других возможных женихов.

– Трейдер ухаживает за мисс Ломонд?

– Ну до этого еще не дошло. Ему разрешено навещать ее матушку и встречаться с Агнес. Полагаю, они видятся на других приемах. Но мне кажется, он намерен укрепить свои позиции, прежде чем двинуться дальше.

– Поэтому он едет в Китай, чтобы быстро сколотить состояние? А что будет в его отсутствие?

– Полковник будет рыскать по всей Британской империи в поисках более симпатичного ему молодого человека. – Чарли тихонько хихикнул. – Должно быть, он струхнул, потому что даже меня спросил, не заинтересован ли я.

– Тут я его понимаю. Они с твоим отцом дружны. Ты ему нравишься. Любая девушка была бы счастлива выйти за тебя. А ты заинтересован?

– Она не в моем вкусе.

– А известно ли, что сама мисс Ломонд думает обо всем этом?

– Не имею ни малейшего представления, – широко улыбнулся Чарли.

Опиум

Март 1839 года

Китайские моря. Теплая ночь. Легкий бриз. Масляные лужицы облаков на горизонте, а над ними среди звезд висит серебряная четвертинка луны.

Китайские моря могут быть коварными – ужасными во время муссонов. Но сегодня черная вода, гладкая, как лак, расходилась под носом клипера.

Груз, уложенный внизу в пятистах ящиках из мангового дерева, сто из которых принадлежало Трейдеру, что составляло бо́льшую часть его состояния, тоже был черным.

Опиум.

Джон Трейдер смотрел с палубы на воду с невозмутимым выражением лица, как у заправского картежника. Он сделал свой выбор. Обратного пути нет. Ему повезло, что Одстоки искали младшего партнера. Трейдер познакомился с младшим братом Бенджамином еще до того, как обратился к нему с предложением присоединиться к их делу. Он выбрал подходящий момент.

– Моему брату Талли уже пятьдесят, – сказал ему коренастый торговец. – Много лет он провел в Кантоне, теперь хочет вернуться к отцу в Лондон и работать с ним. – Он улыбнулся. – Такой выбор не по мне. Отец – сварливый старикан. Так что Талли нужен кто-то, чтобы освоить азы в Кантоне. Думаешь, ты подойдешь?

– Кажется, это именно то, что я искал, – ответил Трейдер.

– Мы хотели бы взять того, кто сможет внести свою долю в общее дело. – Бенджамин внимательно посмотрел на него.

– Возможно, мне это интересно. Зависит от условий.

– Там все не так, как в Калькутте, – предупредил Бенджамин. – Никакой тебе светской жизни. В Кантон допускают только мужчин. Во время торгового сезона им приходится торчать там неделями. Семьи селятся в Макао – неплохое местечко. Хороший климат. Как ты знаешь, там всем заправляют португальцы, но есть и английская община. Английская церковь и все такое. Кстати, там живет и представитель британского правительства. Сейчас этот пост занимает некто капитан Эллиот. Осмелюсь сказать, неплохой человек.

– И ты уйдешь на покой с целым состоянием, – весело добавил Трейдер.

На самом деле лучше пока скрывать тот факт, что он и сам надеется разбогатеть побыстрее.

– Если повезет. – Бенджамин Одсток задумчиво смотрел на него, пока Трейдер изучал табачные пятна на белом жилете собеседника. – В этом деле мужчине нужны предприимчивость и стальные нервы. Цены колеблются. Иногда наступает перенасыщение рынка.

– Императору не по душе торговля.

– Не беспокойся об этом. Спрос огромный и продолжает расти. – Бенджамин Одсток надул красные щеки. – Просто сохраняй хладнокровие. Не удивлюсь, – спокойно продолжил он, – если торговля опиумом будет продолжаться вечно.

Одстоки хорошо знали свое дело. Джон решил, что может доверять им.

Пробило полночь, когда они увидели впереди шхуну. Три огонька. Сигнал. Трейдер все еще был на палубе, рядом с капитаном.

– Думаю, это Макбрайд, – сказал капитан. – Он любит забирать здесь груз.

– Почему?

Склад находился на острове Линдин.

– Макбрайд предпочитает открытое море. – Мгновение спустя капитан отдал приказ: – Остановиться!

Когда они подошли ближе, шкипер поднял фонарь, чтобы они могли разглядеть его бородатое лицо.

– Это он, – подтвердил капитан.

Затем над водой раздался голос Макбрайда:

– На Линдине ничего не продается. Покупателей нет.

Трейдер почувствовал, как бледнеет. К счастью, в темноте этого не видно.

– Он лжет? – спросил он у капитана. – Чтобы вынудить продать ему всю партию?

– Макбрайд – честный малый. Кроме того, он сам-то не покупает, а проворачивает комиссионные сделки.

Мой первый рейс, подумал Джон, и груз, в который я вложил все свое наследство, нельзя продать. Неужели все пропало?

– Я хочу попытать счастья на берегу! – крикнул Макбрайд. – Есть место еще для ста ящиков. Заинтересованы?

Джон вспомнил слова Бенджамина Одстока про стальные нервы. А еще ему нужна холодная голова. И предприимчивость. Но все же Трейдер удивился, услышав собственный голос:

– Только если возьмете меня с собой и отвезете в Кантон, когда мы закончим.

Повисла пауза, а потом Макбрайд крикнул:

– Договорились!

На шхуне было двадцать человек – англичане, голландцы, ирландцы, пара скандинавов и четверо индийских ласкаров[22]. Им потребовалось меньше получаса, чтобы переправить сто ящиков с клипера в широкий трюм шхуны.

Тем временем Джон выяснил, что он не единственный пассажир, с радостью обнаружив на борту Рида, его знакомого из Калькутты.

– Я плыл себе в Макао, – объяснил американец, – и тут утром нарисовался Макбрайд. Когда я услышал, что он собирается сегодня к побережью, то сразу же спрыгнул с корабля и решил плыть с ним. – Он широко улыбнулся. – Рад провести время в вашей компании, Трейдер. У нас тут еще миссионер на борту. – Рид ткнул пальцем в сторону, где какой-то человек спал в гамаке. – Голландец.

Теперь, когда груз разместили в трюме, Макбрайду не терпелось поскорее отплыть. Команда подсуетилась, и вот они уже снова отправились в путь.

– Если желаете, можете воспользоваться моей каютой, джентльмены, – предложил шкипер. – А если предпочитаете палубу, то в кормовой части есть одеяла. Я бы на вашем месте прикорнул.

Рид выбрал палубу. Джон последовал его примеру. Если вдруг что-то произойдет, не хотелось бы пропустить. Они прошли вперед и устроились. Там тихонько сидела или спала бо́льшая часть команды. Миссионер в гамаке, огромный тучный мужик, так и не проснулся. Время от времени его храп смешивался с еле слышным шуршанием ветра в оснастке. Джон сразу провалился в сон и не просыпался, пока в небе не забрезжил первый намек на рассвет. Рид уже не спал, задумчиво глядя на угасающие звезды.

– Доброе утро, – тихо произнес Джон. – Давно проснулись?

– Какое-то время назад. – Рид взглянул на Джона. – Груз, который вы переместили на шхуну, принадлежит вам?

– Частично. – Джон сел; локон темных волос свалился на лоб, и Трейдер смахнул его.

– То есть вы сделали ставку на этот товар. Вы одалживали деньги?

– Не все.

– Рисковый парень. – Рид отстал с расспросами.

Они поднялись и подошли туда, где у штурвала стоял шкипер.

– Все спокойно? – поинтересовался Рид.

– Сейчас нужно опасаться только пиратов, – ответил Макбрайд, а потом продолжил: – Если мы и впрямь встретимся с пиратами, то я дам вам пистолет и попрошу пустить его в ход.

– Я сумею выстрелить. – Рид достал сигару.

– Судя по виду, вы из тех, кто избороздил все моря и океаны.

– Да, довелось по свету поскитаться.

– Если позволите спросить, что привело вас сюда, сэр?

– От жены сбежал. – Рид зажег сигару и молча сделал пару затяжек. – Я впервые занимаюсь контрабандой. – Он улыбнулся. – Раньше я никогда не совершал преступлений.

– Вы преступили только китайский закон, – заметил Макбрайд, – а это не считается.

– Хорошо. – Рид покосился на миссионера, который храпел еще громче, и спросил: – Скажите, а вы всегда возите с собой миссионера?

– Обычно да. Они говорят на местном наречии. Используем их как переводчиков.

– А они не возражают против… торговли?

– Сами все увидите, – улыбнулся Макбрайд.

Через час после рассвета показался берег – небольшой мыс к западу, который вскоре снова исчез. Затем ничего до середины утра, когда начала проступать береговая линия. Еще час спустя Трейдер заметил приближающиеся к ним квадратные паруса. Он взглянул на Макбрайда и спросил:

– Пираты?

Шкипер покачал головой, передал на некоторое время штурвал Риду, а сам растолкал миссионера:

– Подъем, Ван Бускерк. У нас клиенты.

Трейдер наблюдал за происходящим. Грузный голландец, стоило ему проснуться, начал двигаться с удивительной скоростью. Он вытащил из-под навеса две большие плетеные корзины и открыл их. В одной лежали книги в дешевом переплете, в другой – брошюры в цветных бумажных обложках. Затем он подошел к штурвалу.

– Библия? – спросил Рид.

– Евангелие, мистер Рид, и христианские трактаты. Конечно, на китайском. Напечатано в Макао.

– Чтобы обратить язычников?!

– На то уповаю.

– Странный способ обращать в свою веру, если можно так выразиться, с борта судна с опиумом.

– Если бы я мог проповедовать на берегу, сэр, без угрозы ареста, то не оказался бы здесь, – ответил здоровяк и посмотрел на шкипера. – Какой груз мы продадим в первую очередь?

Макбрайд указал на Трейдера, и голландец повернулся к Джону:

– Вы гарантируете, что груз – исключительно «патна» и «бенарес»? Никакой «мальвы»[23].

– Все надлежащим образом упаковано и скатано в шары, – заверил Джон. – Высший сорт.

– Вы доверите мне обсуждение цен? – спросил миссионер, видя, что Джон колеблется. – Так будет лучше.

Трейдер покосился на Макбрайда, и тот кивнул.

Странный парень этот огромный голландец, подумал Джон. Говорит на множестве языков. Бог знает сколько лет провел на Востоке, пытаясь обратить язычников из страны, в которую не мог попасть. А теперь, похоже, Джон должен вверить свое состояние в руки этого голландца.

– Ладно, – сказал он.

* * *

Контрабандисты приплыли на длинной, вытянутой неокрашенной лодке с квадратными парусами, на борту которой сидели тридцать или сорок гребцов, вооруженных ножами и абордажными саблями. Китайцы называли их лодки-драконы. С какой бы стороны ни дул ветер или даже в полный штиль лодка-дракон могла маневрировать на большой скорости, и ее было трудно поймать.

Не успели контрабандисты поравняться с ними, как невысокий, крепко сбитый босоногий парень, с косичкой, в хлопковых штанах до колен и расстегнутой рубашке, быстро поднялся на борт и направился прямиком к Ван Бускерку.

Переговоры прошли на удивление быстро и велись на кантонском диалекте, на котором голландец, казалось, говорил бегло. Перекинувшись парой фраз, контрабандист вместе с Макбрайдом нырнул в трюм, выбрал ящик и поднял его на палубу. Взяв острый нож, он срезал мешковину вокруг деревянного ящика и вскрыл смоляную печать. Мгновение спустя ящик был открыт, и контрабандист начал продираться через слои упаковки, пока не добрался до верхнего слоя, где в двадцати отсеках лежали плотно завернутые в маковые листья шарики опиума, похожие на множество маленьких пушечных ядер.

Вытащив один шарик, парень соскреб лист, вытер нож о рубашку, вонзил кончик лезвия в твердый темный опиум, а затем облизал. Закрыв на мгновение глаза, он резко кивнул и повернулся к Ван Бускерку.

Менее чем через минуту, после быстрых переговоров, сделка была заключена.

– Пятьдесят ящиков по шестьсот серебряных долларов каждый, – объявил голландец.

– Я рассчитывал на тысячу, – сказал Джон.

– Не в этом году. Сначала он вообще предлагал пятьсот. Вы по-прежнему получите прибыль.

Они не успели договорить, а одни члены экипажа уже поспешно поднимали ящики на палубу, в то время как другие начали передавать их через борт команде лодки-дракона. Тем временем с лодки контрабандистов перегрузили сундук с серебром. Как только сундук оказался на палубе, китайский контрабандист принялся отсчитывать нужную сумму. Шкипер спокойно наблюдал, пока китаец выкладывал мешки с серебряными долларами и слитки серебра.

Однако Ван Бускерк, похоже, потерял всякий интерес к сделке. Он метнулся к плетеным корзинам, залез в первую попавшуюся и вытащил стопку книг.

– Помогите мне, господин Трейдер! – крикнул он. – Это меньшее, что вы можете сделать для меня.

Трейдер заколебался. Серебро все еще складывали на палубе. Но Рид услужливо подошел к другой корзине, набрал охапку брошюр и, зажав их подбородком, направился к борту судна. Там он бросил их в лодку контрабандистов, а голландец проделал то же самое со своими Евангелиями.

– Прочтите их! – велел голландец китайским гребцам на кантонском диалекте. – Несите Слово Божие!

Погрузка опиума продвигалась теперь с поразительной скоростью. Люди выстроились в живую цепочку, так что тяжелые ящики перетекали из трюма на палубу, а потом через борт плавно, как змея. К тому времени, как Ван Бускерк и Рид раздали еще по две охапки религиозной литературы, погрузку завершили, и китайский контрабандист собрался покинуть их судно.

– Попросите его подождать! – крикнул Трейдер голландцу. – Я еще не проверил деньги!

Но Ван Бускерк и ухом не повел, контрабандист, к ужасу Трейдера, перемахнул через борт к себе на лодку, а его гребцы уже отталкивались веслами. Рид и капитан улыбались, пока миссионер спокойно закрывал плетеные корзины, прежде чем подойти к куче серебра.

– Думаете, он мог вас обсчитать? – спросил Ван Бускерк и слегка покачал головой. – Вы скоро узнаете, молодой человек, что китайцы таким не промышляют. Даже контрабандисты. Серебра ровно столько, сколько должно быть. Уверяю вас.

Складывая деньги в собственный сейф, Трейдер обнаружил, что это действительно так.

Еще два часа они продолжали свой путь. День выдался прекрасный, и солнечные лучи весело скользили по морской глади. Джон с Ридом стояли у релинга. Несколько раз они видели, как над водой взмывают стаи летучих рыб.

Какое-то время они наслаждались видом, и тут американец негромко заметил:

– Я пытался понять, что вы за человек, Трейдер. Вы кажетесь приятным юношей.

– Благодарю.

– Те, кто занимается этим бизнесом, обычно довольно суровые ребята. Я не утверждаю, что вы не можете быть суровым. Но вы кажетесь более рафинированным. Интересно, что же движет вами? Что-то, от чего вы бежите или, наоборот, к чему стремитесь? Я совершенно уверен, что вас что-то пожирает изнутри. И вот я задумался: не может ли тут быть замешана женщина?

– Может быть, – признался Джон.

– Тогда, должно быть, вы ввязались в торговлю опиумом из-за какой-то совсем еще юной особы, – с улыбкой сказал Рид.

Час спустя Макбрайд увидел медленно приближающееся судно с квадратными парусами и выругался.

– Военная джонка, – объяснил он. – Правительственный корабль. На борту официальные лица.

– Что они намерены предпринять?

– Зависит от обстоятельств. Они могут конфисковать груз. – Он взглянул на Трейдера и заметил, что тот побелел как мел. – Можем сдаться и поплыть домой. Могу их обогнать. Или мы можем выйти в море и попробовать подплыть с другой стороны. Но возможно, они все еще будут ждать нас.

Джон молчал. Он сам вызвался в эту поездку, и как теперь прикажете объяснить новым партнерам потерю пятидесяти ящиков опиума? В любом случае он не мог позволить себе потерять их. Трейдер повернулся к Риду. На этот раз опытный американец выглядел озадаченным.

К его удивлению, решение принял Ван Бускерк.

– Плывем дальше, джентльмены, – спокойно распорядился он; его полное лицо оставалось бесстрастным. – Положитесь на меня. – Голландец обратился к шкиперу: – Макбрайд, когда мы приблизимся к ним, прошу вас пришвартоваться, чтобы чиновник мог подняться на борт. Еще будьте любезны, поставьте на палубу стол, два стула и на стол два бокала. Всем молчать, просто вежливо слушать, даже если вы понятия не имеете, что он говорит. Остальное беру на себя.

Трейдер наблюдал за приближением военной джонки. Высокие деревянные борта, безусловно, производили впечатление. Мачты казались огромными, как и паруса из бамбуковых циновок. Массивная корма раскрашена под китайскую маску. По обе стороны от носа корабля были нарисованы пристально смотревшие глаза. На загроможденной всяким хламом палубе пушки бросались в глаза.

На борт поднялся один-единственный чиновник-мандарин. Он прибыл в крошечной лодке, в которой сидел с невозмутимым видом. Это был человек средних лет, с длинными висячими усами, в небольшой черной шапочке. Поверх вышитого халата была надета куртка длиной три четверти, на груди красовался большой квадрат с обозначением ранга. Поднявшись на борт, он спокойно огляделся. Очевидно, китаец не боялся, что западные варвары применят к нему насилие. Чиновник вытащил какой-то свиток и начал зачитывать. Документ был написан на официальном мандаринском диалекте, который на слух странным образом напомнил Трейдеру птичьи трели.

– Что он говорит? – шепотом спросил Трейдер у Ван Бускерка.

– Что император печется о здоровье и безопасности своих подданных, а потому категорически запрещает продажу опиума. Если у нас на борту есть опиум, то его незамедлительно конфискуют и уничтожат.

– Ну вот и все, – поморщился Джон Трейдер.

– Терпение, – пробормотал голландец.

Когда мандарин закончил зачитывать высочайший указ, Ван Бускерк выступил вперед и низко поклонился. Указав на накрытый стол, он вежливо осведомился у китайца, не хочет ли тот присесть и немного побеседовать. Когда они сели, голландец вынул из-за пазухи серебряную фляжку и наполнил стоявшие перед ними бокалы темно-коричневой жидкостью.

– Мадера, джентльмены, – обратился он к зрителям. – Всегда вожу с собой.

Он церемонно чокнулся с китайцем, и некоторое время двое мужчин цедили напиток и вежливо о чем-то беседовали. В какой-то момент, как заметил Трейдер, миссионер выглядел обеспокоенным и, казалось, внимательно расспрашивал мандарина. Затем он жестом подозвал Трейдера.

– Господин Трейдер, мне придется попросить тысячу серебряных монет из вашего сейфа, – мягко распорядился он. – Макбрайд возместит вам свою долю позже.

– Позвольте поинтересоваться зачем…

– Просто принесите деньги, – велел голландец. – В мешке.

Через пару минут, передав мешок с серебром, Трейдер наблюдал, как голландец со всей почтительностью вручил его чиновнику. Тот взял подношение и, не пересчитывая, дабы не проявить неуважения, поднялся, чтобы уйти.

Только когда чиновник уже отплыл, Трейдер спросил:

– Вы только что подкупили правительственного чиновника?

– Это была не взятка, – ответил голландец, – а подарок.

– Что вы ему сказали?

– Правду, разумеется. Я объяснил, что, если он спросит вас, капитана или даже Рида, припрятан ли в трюме опиум, я полностью уверен, что вы скажете «нет». Он был достаточно вежлив, чтобы согласиться, что в этом случае вашего слова будет достаточно. Затем я сделал ему небольшой подарок. Он мог бы просить большего, но не стал.

– Тысяча серебряных монет – это мало?!

– Вы очень легко отделались. Желаете, чтобы я вернул его и мы обсудили бы произошедшее?

– Определенно, нет.

– Тогда мы можем плыть дальше. – Ван Бускерк кивнул Макбрайду, давая понять, что путь свободен.

– Вот и вся хваленая китайская нравственность, – скривился Трейдер.

– Спешу напомнить, господин Трейдер, – тихо проговорил миссионер, – что наркотиком торгуете вы, а не он.

Вечером того же дня они достигли места встречи – небольшого острова с защищенной якорной стоянкой. Судно покупателей с парой красных флагов уже ждало их там. Половину изначального груза Макбрайд продал еще в Кантоне, за что получил оплату серебром, а сейчас надлежащим образом передавались аккредитивы. Но когда китайский торговец обнаружил, что у них есть еще сто ящиков плюс оставшиеся у Трейдера пятьдесят, то заплатил за них наличными.

К вечеру деловая часть поездки подошла к завершению. Оба судна бросили якорь, чтобы разойтись на рассвете. Тем временем китайский торговец с радостью согласился отобедать со своими новыми западными друзьями.

Обед вышел приятным: простая еда, пристойное вино. Ван Бускерк плеснул всем по чуть-чуть мадеры. Миссионер и китайский торговец общались по-кантонски, остальные переговаривались на английском. Однако в конце трапезы их ждал небольшой сюрприз.

– Джентльмены, – объявил миссионер, – вы более не нуждаетесь во мне, а наш китайский друг согласился подбросить меня вдоль побережья, пока он не вернется сюда, чтобы встретить очередной британский опиумный корабль, на котором я смогу вернуться. Во время моего путешествия в его компании, возможно, я даже смогу сойти на берег.

– Вы задумали опасную вещь, сэр, – нахмурился Макбрайд. – Обычно миссионеры не покидают наши суда. Если вас поймают, никто вас не защитит. Особенно на берегу.

– Я знаю, капитан. – Огромный голландец одарил его почти извиняющейся улыбкой. – Но я миссионер. – Он пожал плечами. – Я уповаю на защиту от… – Он указал на Небеса.

Остальные восприняли его слова в молчании.

– В добрый путь, преподобный, – сказал Рид после некоторой заминки. – Мне будет не хватать вас.

– Я отправлюсь на их судно со своим багажом сегодня же вечером, – сообщил Ван Бускерк, – чтобы не задерживать ваше отплытие утром.

Через четверть часа, повесив на плечо кожаную сумку с немногочисленными пожитками и заранее спустив плетеные корзины за борт, Ван Бускерк приготовился проститься с ними, но перед этим поманил Трейдера и прошел с ним на противоположный конец палубы, где их не могли подслушать.

– Господин Трейдер, – заговорил здоровяк тихим мягким голосом, – вы позволите дать вам один совет?

– Разумеется.

– Я ошиваюсь тут уже много лет. Вы молоды, и вы хороший человек. Я это вижу. Я умоляю вас бросить этот бизнес. Возвращайтесь на родину или хотя бы в Индию, чтобы вести праведную жизнь. Если вы и дальше продолжите заниматься торговлей опиумом, господин Трейдер, то есть опасность потерять свою бессмертную душу. – (Джон не отвечал.) – И вы должны знать еще кое-что. Когда сегодня я болтал с тем мандарином, он поделился новостями, которые подтвердили слухи, долетавшие до меня. – Голландец понизил голос до шепота. – Впереди неприятности. Бо-о-о-ольшие неприятности. – Миссионер медленно кивнул. – Если вы сейчас увязнете в торговле опиумом, то, боюсь, можете разориться. Так что мой совет вам как деловому человеку, пусть даже вас не заботит бессмертие души: хватайте деньги, которые вы тут заработали, и бегите.

– Бежать?

– Да. Спасайтесь бегством.

* * *

На следующее утро Мэйлин испытала новое для себя чувство. Ей велено было развесить во дворе выстиранное белье, и она уже развесила половину. Младший Сын смотрел на нее с любовью. Он только что приобрел щенка и сейчас играл с ним, сидя на скамейке под апельсиновым деревом посреди двора.

Солнце ярко сияло. За стеной справа колыхались на ветру бамбуковые листья. Слева за черепичной крышей виднелись рисовые поля на холме. Из кухни доносился аппетитный запах лепешек, приготовленных на открытом огне.

Но тут Младший Сын увидел, что его жена пошатнулась, словно вот-вот упадет в обморок, и с тревогой вскочил на ноги.

Мэйлин и сама толком не поняла, что с ней. Тошнота накатила так внезапно. Испугав попавшегося по дороге цыпленка, она доплелась до апельсинового дерева и схватилась за ветку, чтобы не упасть.

Как назло, именно в этот момент свекровь решила выплыть во двор.

– Ах ты, негодная девчонка! – закричала она. – Ты почему бросила вешать белье?

Но Мэйлин ничего не могла с собой поделать. Муж даже не успел ее поддержать, как Мэйлин согнулась пополам и ее вырвало. Свекровь подошла и пристально посмотрела на нее, а потом, к удивлению Мэйлин, заговорила с ней ласково:

– Пойдем. – Она отпихнула сына и взяла Мэйлин под локоть. – Быстрее, быстрее. – Она проводила Мэйлин в ее спальню. – Присядь. Тут прохладно.

Мэйлин слышала, как муж спрашивает, что происходит, а его мать довольно резко велит ему заняться делом. Мэйлин села на деревянный стул, размышляя, уж не вытошнит ли ее снова, а тем временем свекровь сбегала на кухню и через пару мгновений вернулась с чашкой имбирного чая.

– Выпей немного прямо сейчас. Чуть позже поешь.

– Простите, – промямлила Мэйлин. – Я не знаю, что со мной такое.

– Не знаешь? – удивилась свекровь. – Это утренняя тошнота. Иве повезло. У нее такого не было, а у меня каждый раз. В этом нет ничего плохого, – приободрила она невестку. – У тебя родится замечательный сын.

На следующий день Мэйлин снова тошнило. И через день тоже. Когда она спросила у свекрови, сколько, по ее мнению, будет продолжаться такое состояние, та ответила уклончиво:

– Может, и не очень долго.

Доказательство того, что в чреве невестки вовсю растет маленькая жизнь, и воспоминания о собственных страданиях от утреннего недомогания сделали свекровь добрее. Она настойчиво отправляла Мэйлин отдыхать всякий раз, когда та чувствовала тошноту, и частенько болтала с ней, как никогда раньше. Естественно, речь шла о будущем ребенке.

– Он родится в год Свиньи, – сообщила свекровь. – Стихия Земли. Земляная Свинья – неплохой год.

Уже в три года Мэйлин могла наизусть перечислить по порядку животных, которые в китайском гороскопе обозначают годы: Дракон, Змея, Лошадь, Коза… Всего их было двенадцать, так что животные повторялись раз в двенадцать лет. Но это еще не все. Полагалось добавить к названию животного еще одну из пяти стихий: Дерево, Огонь, Земля, Металл и Вода. В итоге полный цикл китайского гороскопа с учетом стихий составлял шестьдесят лет.

Все дети знали, что характер зависит от года рождения. Одни тотемные животные хорошие, а другие не очень.

Огненная Лошадь не сулит ничего хорошего. Мужчины, рожденные в год Огненной Лошади, доставляют неприятности своим семьям. Иногда крупные неприятности. Если у вас родилась девочка в год Огненной Лошади, никто не возьмет ее замуж. Китайцы старались вообще не заводить детей в этот год.

Мэйлин имела общее представление о таких сложных вещах, а вот свекровь была экспертом.

– Стихия Земли усиливает Свинью, – объясняла она. – Говорят, рожденные в год Свиньи толстые и ленивые, но не всегда. Те, кто появился на свет в год Земляной Свиньи, трудолюбивы и заботятся о женах.

– Он вырастет обжорой? – спросила Мэйлин.

– Нет, но он будет есть все подряд, – рассмеялась свекровь. – Повезет его жене. Не нужно готовить особо хорошо. Если она ошибется, то он ее простит. Окружающие будут его любить и доверять ему.

– Говорят, те, кто родился в год Земляной Свиньи, не особо смышленые, – с легкой грустью заметила Мэйлин.

– Да тут это особо и не нужно, – возразила свекровь. – У таких людей есть еще одна черта, – продолжила она. – Они боятся, что их поднимут на смех, потому что они глуповатые и доверчивые. Тебе нужно будет всегда его поддерживать, чтобы он ощущал себя счастливым, тогда он будет хорошо работать.

На следующий день Мэйлин осмелилась задать вопрос:

– Матушка, а что, если родится девочка? Какой она вырастет?

Однако свекровь такая возможность не особо интересовала.

– Не волнуйся. Я ходила к гадателю. Сначала ты родишь сыновей. Дочь появится позже.

Мэйлин толком и не понимала, радоваться такой новости или горевать. Но она посмотрела на свою невестку, ставшую уже просто огромной, и ей пришло на ум, что если у Ивы, как и ожидалось, родится мальчик, а у нее девочка, то дружелюбию, которое выказывала ей Матушка, внезапно наступит конец.

Однажды днем неожиданно для Мэйлин ее навестил отец, который обычно не заглядывал к Лунам. Но когда служанка пришла сказать, что он у ворот и хотел бы поговорить с дочерью, свекровь не просто разрешила Мэйлин выйти к нему, но добавила:

– Пригласи его внутрь, если он пожелает.

Отец робко топтался у маленького деревянного мостика в сопровождении парня, которого Мэйлин никогда раньше не видела.

– Это друг Ньо, – объяснил отец. – Привез весточку от него, но мне не передает. Только тебе. – Он отошел назад.

Мэйлин посмотрела на парня: лет двадцать пять, худощавый, красивый. Он улыбался. Но что-то в нем ей не понравилось.

– Ты кто такой? – спросила она.

– Мое прозвище Морской Дракон. Я знакомый твоего братишки. Поскольку я отправился в ваши края, он передал мне на словах послание для тебя. Хочет, чтобы ты знала, что с ним все в порядке.

– Он сейчас в большом городе? В Гуанчжоу?

– Поблизости от Гуанчжоу.

– А чем он занимается?

– Ему хорошо платят. В один прекрасный день он даже, возможно, разбогатеет. – Парень снова улыбнулся. – Передал, что не хочет, чтобы ты называла его братишкой. Теперь зови его Двоюродным Братом из Гуанчжоу.

У Мэйлин упало сердце. Братишка намекает, что стал другим человеком? Он присоединился к триаде?

– Он имеет дело с оружием? – нервно спросила Мэйлин.

– Не волнуйся. Он вооружен кинжалом и саблей. – Морской Дракон неверно истолковал ее вопрос. – И отлично управляется с ножами. – Парень рассмеялся.

– Он работает на суше или в море?

– В море.

Отец снова подошел к ним:

– Нам пора.

Мэйлин кивнула. Она узнала все, что нужно было знать. Ньо стал контрабандистом или пиратом. По сути одно и то же. У нее появилось ужасное чувство, что братишка скоро найдет свою погибель.

* * *

Спасайтесь бегством. Джон мысленно велел себе выкинуть из головы предупреждение миссионера. Нет смысла обдумывать его слова. Нужно просто попасть в Кантон и встретиться с Талли Одстоком, тогда он поймет, что происходит и что ему делать.

Господь свидетель, подумал Трейдер, если я не могу доверять братьям Одсток больше, чем едва знакомому голландскому миссионеру, то мне не следует иметь с ними дела.

Если бы только слова голландца перестали эхом звучать в голове!

Они добрались до залива, по которому можно было попасть в дельту Жемчужной реки.

– Видите эти пики? – Макбрайд указал на далекую скалистую береговую линию, которая еле заметно проступала на горизонте. – Ближайший – остров Гонконг. Там нет ничего, кроме рыбацкой деревушки. Но рядом прекрасная якорная стоянка. Хорошее место, чтобы укрыться от шторма.

Рид присоединился к Трейдеру, и некоторое время они смотрели вдаль на скалы Гонконга.

– По слухам, у Одстоков дела идут хорошо, – заметил американец. – Вы знакомы с их батюшкой?

– Не довелось. Он ушел на покой и вернулся в Англию.

– Говорят, старший Одсток оставил после себя громкую славу. – Рид ухмыльнулся. – Дьявол во плоти, как его называли. Ум острый как игла.

Трейдер нахмурился. Американец пытается осторожно предупредить его касательно Одстоков? Он не был уверен.

– Я знаю Бенджамина, – сказал Трейдер. – Хороший человек.

– А второго брата, который живет в Кантоне?

– Талли Одстока? Мы еще не встречались.

Рид выглядел пораженным до глубины души.

– Я бы предпочел узнать всю подноготную человека, прежде чем стать его партнером.

– Вам кажется, что я слишком поспешил влезть в его дела?

– Большинство людей полагают, что судьба должна им благоволить. – Американец печально кивнул. – Я и сам был таким.

– Думаю, я слушаю внутренний голос. Если что-то кажется правильным… – Джон пожал плечами. – Это все равно что плыть по течению реки жизни.

– Возможно, – согласился Рид. – Но мой опыт показывает, Трейдер, что жизнь скорее напоминает океан. Непредсказуемая. Волны накатывают со всех сторон. Порой выпадают шансы.

– Что ж, видимо, я двигаюсь правильным курсом, – сказал Джон.

Был полдень, когда они миновали Гонконг. Еще несколько часов шхуна пробиралась между с виду дружелюбными островками, разбросанными у входа в залив, пока вечером на горизонте не появился Макао.

Остров Макао разительно отличался от Гонконга. На протяжении веков здесь обитали португальцы, бухта была мелкой, а на крутых склонах в лучах вечернего солнца грелись очаровательные домики, виллы, церкви и крошечные крепости.

Они бросили якорь на рейде Макао. К ним двинулась четырехвесельная шлюпка, и Рид сел в нее, чтобы высадиться на берег.

– Может быть, еще доведется встретиться! – Он пожал руку Трейдеру. – Если нет, то удачи!

Путешествие из Макао в Кантон началось на следующее утро и заняло почти три неторопливых дня. Макбрайд бо́льшую часть времени помалкивал.

В первый день они двинулись вглубь залива. Около полудня Трейдер увидел на горизонте паруса.

– Линдин, – проворчал Макбрайд. – Там разгружаются суда, перевозящие опиум. Подальше от глаз китайского губернатора.

Днем, когда залив начал сужаться, слева показался далекий берег, состоящий из бесконечных илистых отмелей, за которыми возвышались горы. У Трейдера всего лишь разыгралось воображение или они зловеще взирали сверху вниз?

На второй день они увидели впереди несколько мысов.

– Бог[24], – кратко сказал Макбрайд. – Ворота в Китай.

Когда они добрались до Бога, шхуна остановилась у джонки, пришвартованной на некотором расстоянии от берега, откуда на палубу быстро поднялся молодой китайский чиновник, взял плату с Макбрайда и жестом велел двигаться дальше.

Ворота в Китай, безусловно, хорошо охранялись. Они проплыли между двумя огромными фортами по обе стороны реки с глиняными стенами толщиной тридцать футов и впечатляющими рядами пушек, нацеленных на воду. Любой нежелательный корабль в проливе разнесут на куски. Вскоре они подплыли еще к одной паре устрашающих фортов. Могущественная империя, подумал Джон, грандиозная защита.

Канал стал еще у´же. Они измерили глубину лотом.

– Отмели, – буркнул Макбрайд. – Нужно быть осторожнее.

По пути Трейдер видел заливные рисовые поля, деревни с деревянными хижинами, поля с зерновыми, время от времени попадался фруктовый сад или храм с изогнутой крышей. Маленькие джонки с треугольными парусами на бамбуковом каркасе скользили по отмели, словно крылатые насекомые.

Вот он какой, Китай. Пугающий. Живописный. Загадочный. Сампаны подплывали достаточно близко, чтобы Трейдер мог сверху вниз посмотреть на их хозяев – китайцев с косичками, которые бесстрастно пялились на него снизу вверх. Он улыбнулся, даже помахал им, но китайцы не ответили. О чем они думали? Трейдер понятия не имел.

Утром третьего дня они добрались до излучины реки, и Трейдер увидел впереди лес мачт.

– Вампу, – сказал Макбрайд. – Там я вас и оставлю.

– Я думал, вы отвезете меня в Кантон.

– Здесь разгружаются корабли. Отсюда доплывете до Кантона. Доберетесь до темноты.

После того как шхуна преодолела целую сеть островов, пристаней и якорных стоянок, Трейдер обнаружил, что его сейф и чемоданы быстро перегрузили на одну из барж, идущих вверх по течению. На прощание Макбрайд пожал ему руку и мрачно заметил:

– Теперь вы сами по себе, господин Трейдер.

Ему пришлось ждать два часа до отправления баржи. Последние мили вверх по Жемчужной реке показались утомительными. Поскольку Джон не мог общаться с китайцами, управляющими баржей, то остался наедине со своими мыслями.

Как и большинство других транспортных судов, баржа должна была забрать последний урожай чайного сезона – черный чай самого низкого качества – до того, как торговля в Кантоне на летние месяцы приостановится. Возможно, Джон все это себе напридумывал, но ему показалось, что команда вымоталась к концу сезона.

Днем небо нахмурилось. Облака наливались свинцом. Трейдер уже начал задаваться вопросом: доберутся ли они до Кантона до сумерек? Скорее всего, нет, решил он. Но тут, после того как они вышли из очередного изгиба реки, перед ним предстало вытянутое неопрятное скопление плавучих домов, напоминавших плавучие трущобы. В конце этих домов, чуть в стороне, у берега было пришвартовано большое раскрашенное трехпалубное судно. Слуги зажигали фонари вокруг его палуб, и в их свете Трейдер видел ярко накрашенных девушек, посматривающих через борт.

Это, должно быть, китайская «цветочная лодка», плавучий бордель, о котором он столько слышал. Теперь команда ожила. Ему ухмылялись, тыкали пальцем в девушек и жестами объясняли, что они могут подойти поближе. Девушки ободряюще махали, но с вежливой и полной сожаления улыбкой Трейдер покачал головой.

А через несколько минут, когда позади осталась целая стая джонок, показался и пункт назначения.

Изображения и литографии, которые он видел, были точными. Это, вне всякого сомнения, тот самый великолепный порт, который иностранцы называли Кантон. Ему сказали, что западное название ввели в обиход португальские торговцы. Услышав, что китайцы называют провинцию Гуандун, они по ошибке приняли это за название города. Вскоре Гуандун стал Кантоном. К тому времени, когда внешний мир узнал, что город на самом деле называется Гуанчжоу, название Кантон уже прочно укоренилось среди иностранцев.

Кстати, большинство западных путешественников называли Бэйцзин Пекином; англоговорящие произносят не «Москва», а «Москоу», «Мюнхен» по какой-то непонятной причине – как «Мюних». Некоторые упертые британцы со свойственной им напыщенностью упорно именуют французский город Лион «Лайонс».

Что это – высокомерие, невежество, лень? А может, ощущение, что точность в отношении иностранных названий – это слишком муторно, заумно и не так уж необходимо? Скорее всего, и то и другое.

Крепостные стены древнего города тянулись поодаль от реки. Там могли жить только китайцы. Но между стенами и рекой раскинулся великолепный квартал, населенный иностранными торговцами.

Огромное открытое пространство, ничем не застроенное, если не считать пары таможенных будок, простиралось вдоль набережной на четверть мили. За ним виднелась вереница красивых белоснежных зданий в георгианском колониальном стиле, смотревших через площадь на воду. Ко многим были пристроены веранды с элегантными зелеными навесами. Все эти конторы и склады иностранных торговцев служили и жилыми помещениями. Здесь поселились торговцы из разных стран, и перед каждым зданием высился флагшток, на котором хозяева могли поднять свой флаг. Поскольку на латыни этих благородных торговцев называли «факторами», то великолепные кварталы стали именоваться факториями. На берегу Жемчужной реки основали тринадцать таких факторий, среди них Британская, Американская, Голландская, Французская, Шведская, Испанская.

Когда баржа подошла к пристани, Трейдер заметил китайского носильщика, бегущего к одному из больших зданий. И к тому времени, как его багаж оказался на берегу, Трейдер увидел толстяка, суетливо спешащего ему навстречу. Не могло быть никаких сомнений, кто это.

На щеках Талли Одстока горели пурпурные пятна, из-за излишней тучности глаза казались маленькими, седые волосы торчали пучками, вызвав у Трейдера ассоциации с репой.

– Мистер Трейдер? Я Талли Одсток. Рад, что вы в безопасности. Слышал, вы проделали путь вдоль побережья. Удалось ли продать опиум?

– Да, мистер Одсток. Пятьдесят ящиков по шестьсот за каждый.

– Правда? – Талли с удивлением закивал. – Вы отлично справились. Просто отлично! – Он выглядел озабоченным.

Носильщики уже погрузили сейф и ящики на тележку.

Они направились к Британской фактории.

– Говорят, сейчас продажи снизили оборот, – сказал Трейдер.

Талли бросил на него быстрый взгляд:

– Значит, вы не слышали новостей? – Увидев недоумение на лице Трейдера, Одсток добавил: – Да вы и не могли слышать. Все случилось только сегодня утром. Боюсь, дела плохи. – Он вздохнул. – Конечно, все наладится. Не стоит беспокоиться.

– О чем именно вы толкуете? – с подозрением спросил Трейдер.

– Китайцы немного перегнули палку с опиумом. Вот и все. Я расскажу вам за обедом. Мы здесь неплохо питаемся, знаете ли.

Трейдер встал как вкопанный:

– Говорите сейчас. – Он удивился, что проявил такую твердость в разговоре с собеседником старше себя. – Сколько мы потеряем?

– Тяжело сказать. Думаю, довольно много. Обсудим это за обедом.

– Сколько конкретно?!

– Ладно… – Талли надул багровые щеки. – Я полагаю… чисто теоретически… ну… вы понимаете… короче говоря… все.

– Я могу потерять все?!

– Да все уляжется, – заверил Талли. – А сейчас давайте пообедаем.

* * *

Снег на горных перевалах добавил еще неделю к его путешествию, и Шижун боялся, что заставит эмиссара Линя ждать. Поэтому, добравшись наконец до Гуанчжоу, он испытал облегчение, узнав, что высокопоставленный чиновник еще не прибыл.

Шижун решил провести время с пользой. Чего бы Линь ни потребовал от него, чем больше он будет знать о местности, тем лучше.

Найдя временное жилье, он отправился на поиски провожатого и после непродолжительных расспросов нашел подходящего кандидата – кантонского студента, готовящегося к сдаче провинциальных экзаменов на чиновничью должность. Фонг был худым умным молодым человеком, который радовался возможности заработать таким образом немного денег.

За три дня они изучили шумный Старый город, пригороды и зарубежные фактории. Молодой Фонг был весьма хорошо осведомлен и, кроме того, оказался отличным учителем. Под его руководством Шижун продолжал совершенствовать кантонский и вскоре обнаружил, что понимает многое из того, что говорят на улицах. Со своей стороны, Фонг задавал Шижуну вопросы всякий раз, когда они вместе ели, желая узнать, что важный гость думает обо всем увиденном.

– Вам нравится местная еда? – спросил Фонг во время первой совместной трапезы. – Слишком много риса?

– Аромат у блюд очень резкий. И все слишком сладкое, – пожаловался Шижун.

– Кисло-сладкое. Это южнокитайская кухня. Попробуйте курицу. Не так сладко. И рулетики с начинкой.

В конце второго дня, когда они сидели и попивали рисовое вино, Фонг поинтересовался, оправдывает ли Гуанчжоу его ожидания.

– Я знал, что все тут куда-то спешат, – признался Шижун, – но толчея на рынке и на улицах… Пройти невозможно.

– А еще мы все смуглее северян, – широко улыбнулся Фонг, – и печемся только о деньгах. Ведь так вы говорите про нас в Пекине, да? – Шижун не мог отрицать очевидного, и Фонг со смехом воскликнул: – Это правда!

– А что жители Гуанчжоу говорят про нас? – спросил в свою очередь Шижун.

– Выше. Кожа белее.

Фонг, естественно, подбирал слова очень осторожно. Но Шижун раскручивал его, пока молодой кантонец не признался:

– У нас говорят, что северные крестьяне просто сидят на корточках целый день.

Шижун улыбнулся. Крестьяне северных равнин часто сидели вместе таким образом, пока отдыхали от работы.

– Но они по-прежнему собирают урожай, – ответил он.

Особенно его интересовало, что Фонг думает о перевозке опиума. Сначала, зная, какую должность занимает Шижун, Фонг уклонялся от ответа, однако на пятый день, когда он уже в достаточной мере доверял Шижуну, чтобы быть с ним честным, ответил:

– Из Пекина спускают приказы. Устраивают облавы на опиумные курильни. Арестовывают курильщиков. Устраивают чистки в сельской местности. Кучу народу упекли в тюрьму. Но люди все равно хотят опиума. Это пустая трата времени. Даже губернатор так считает. Что бы вы ни предпринимали, а через год все вернется в обычное русло.

Прошла неделя, прежде чем прибыл эмиссар Линь. Он обрадовался, что Шижун уже на месте, и еще больше обрадовался, услышав, что юный помощник не терял времени даром.

– Ваше усердие достойно похвалы. Будете моим секретарем, но еще глазами и ушами.

Линь сразу же поселился в особняке в пригороде, недалеко от иностранных факторий, и сказал Шижуну, что он тоже должен жить там. В первый вечер Линь изложил свой план действий:

– Я прочитал все отчеты из провинции по дороге сюда. В течение следующей недели мы пообщаемся с губернатором провинции, местными чиновниками, торговцами из Гуанчжоу и их слугами, которые расскажут нам больше, чтобы я мог вынести собственный вердикт. Тогда мы сокрушим торговлю опиумом. Как вы думаете, кому нужно нанести первый удар?

Пересказав то, чем поделился Фонг, и то, что видел собственными глазами, Шижун откровенно признался, что, по его мнению, отучить людей от употребления наркотика – задача долгая и тяжелая.

– Я сожгу все их опиумные трубки, – мрачно сказал Линь. – Но вы правы. Единственный способ искоренить эту отраву – перекрыть канал поставки. Итак, молодой господин Цзян, кто наш наипервейший враг?

– Рыжеволосые заморские дьяволы, которые привозят опиум в империю.

– Что нам о них известно?

– Я побывал в их факториях. Похоже, они все разные. Приехали из множества стран. И только у некоторых действительно рыжие волосы.

– Самые страшные преступники приезжают из страны под названием Британия. Такое чувство, что никто толком не знает, где это. А вы знаете?

– Нет, господин эмиссар. Мне разузнать?

– Возможно. Хотя на самом деле не имеет значения, где живут эти ничтожные люди. Однако я узнал, что этой страной правит королева и она прислала сюда какого-то чиновника.

– Да, господин эмиссар. Его зовут Эллиот. Он из благородной семьи. В настоящий момент перебрался в Макао.

– Может, эта королева не знает, что творят пираты из ее страны. Может, ее подчиненный ей не докладывает.

– Может быть, господин эмиссар.

– Я пишу этой королеве письмо. Его переводят на ее родной варварский язык. Когда письмо будет готово, я отдам письмо подданному, чтобы тот передал ей. Я сделаю королеве выговор и дам указания. Если она добродетельная правительница, то, несомненно, прикажет этому Эллиоту казнить пиратов. Хуже всех человек по имени Джардин. Нужно начать с него. – Он сделал паузу, затем испытующе посмотрел на Шижуна. – Но дело даже не в заморских варварах. Для Поднебесной несложно разобраться с несколькими пиратами. Поэтому я снова спрашиваю: кто наш настоящий враг, господин Цзян? Вы знаете?

– Я точно не знаю, господин эмиссар.

– Это наши собственные торговцы в этом городе. Хонги[25], торговые гильдии. Именно их император уполномочил иметь дело с иностранцами. Это предатели, те, кто позволяет варварам продавать опиум, и мы будем с ними жестко расправляться.

Следующие несколько дней были полны забот. Не говоря, что намеревается предпринять, Линь провел множество бесед и собрал доказательства. Шижун работал днем и ночью, делал заметки, писал отчеты и выполнял поручения. Через неделю Линь поручил лично ему небольшую миссию. Нужно было пойти к одному из торговцев-хонгов и побеседовать с ним.

– Ничего не выдавайте ему, – наставлял Линь. – Будьте дружелюбны. Поговорите с ним об иностранных торговцах и их делах. Выясните, что он в действительности думает.

На следующий день Шижун отчитался:

– Во-первых, господин эмиссар, я обнаружил, что он не верит, будто торговле опиумом положат конец. На время прервут, да. Но он считает, что, как только вы сделаете достаточно, чтобы порадовать императора, вы уедете. Потом все вернется к тому, как было раньше. И хотя ему известна ваша репутация честного человека, он явно не верит, что вас нельзя подкупить, как всех остальных.

– Еще что-нибудь?

– Две вещи, господин эмиссар. Его тон предполагал, что они с варварскими торговцами стали добрыми друзьями. Более того, от его слуг я узнал, что он лично в долгу перед одним из варваров по имени Одсток.

– Отличная работа! Император был прав, когда решил не подпускать заморских дьяволов к нашему народу. Тем не менее, пусть даже мы ограничиваем их одним портом и селим за пределами городских стен, они все равно умудряются развратить наших торговцев, которые считаются достойными людьми.

– Это правда.

– Вы сказали, что есть вторая вещь.

– Может быть, это не имеет значения, господин эмиссар. Слуга сказал мне, что этот торговец Одсток со дня на день ожидает прибытия молодого ученого, который будет младшим партнером в его бизнесе. Хотя это кажется странным, – добавил Шижун, – что образованный человек стал торговцем.

– Кто их поймет, этих варваров. Когда он приедет, хочу, чтобы вы с ним познакомились. Может, он знает что-то полезное.

– Как пожелаете, господин эмиссар, – ответил Шижун с поклоном.

– А пока, – сказал Линь с мрачной улыбкой, – думаю, мы готовы. Вечером созовите всех хонгов. – Он быстро кивнул Шижуну. – Мы нанесем удар сегодня же.

* * *

Джон Трейдер в ужасе уставился на Талли Одстока. Они сидели в его маленьком кабинете, выходившем окнами на узкую аллею, тянувшуюся от фасада Британской фактории к Китайскому переулку позади. Две масляные лампы освещали желтоватым светом кожаные кресла, в которых они устроились. В помещении было тепло и душно, но Джону Трейдеру было холодно, как в пустыне Гоби.

– Это случилось прошлым вечером, – объяснил Талли. – Этот новый чинуша Линь созвал всех торговцев-хонгов. Заявил им в лицо, что они преступники и предатели. Затем сказал, что торговцы из факторий должны сдать весь имеющийся опиум, а хонги должны это организовать – они несут ответственность за всю зарубежную торговлю, понимаете ли, – и добавил, что, если они ослушаются, он начнет их казнить. Дал три дня. А пока никому из нас не разрешается покидать Кантон.

– И когда он говорит про весь наш опиум…

– То не ограничивается тем небольшим количеством, которое имеется у нас в факториях. Он имеет в виду весь объем, который мы храним на складах ниже по реке и в заливе, а также грузы на судах, которые все еще прибывают. Он имеет в виду все, что у нас есть. Это огромное количество!

– И тот опиум, который я купил и за который заплатил?

– Разумеется. – Талли сочувственно покивал. – Должен признать, испытание тяжелое. Но когда вы вложились в партнерство, этот ваш вклад тут же превратился в деньги Одстоков, как вы понимаете. – Он просиял. – Конечно, вы будете получать десять процентов от будущей прибыли.

– От какой прибыли? – с горечью спросил Трейдер, и Талли промолчал. – То есть я потерял свои вложения?

– Я бы так не сказал, – ответил Талли. – Осмелюсь предположить, что все уладится.

– Мы сдадим опиум?

– По этому поводу будет собрание. Послезавтра. Вы тоже будете участвовать, разумеется, – добавил Талли, словно это все решало.

В ту ночь Джон Трейдер почти не спал. В квартире Одстоков, на территории Британской фактории, имелись две небольшие спальни: спальня Талли выходила окнами в переулок, а в комнате, где разместили Джона, окон не было. В полночь, лежа в этой душной коробке и слушая храп Талли через стену, Джон протянул руку к медной масляной лампе, все еще слабо горевшей, и повернул вверх фитиль. Затем, взяв листок бумаги, Джон уставился на написанное. Не то чтобы ему это было нужно. Он знал все цифры наизусть.

Общий объем инвестиций. Долг. Причитающиеся проценты. Наличные на руках. Тупо глядя на числа, он еще раз все пересчитал. При скромных расходах он сможет выплатить проценты по своему долгу и прожить год, но не более того. В лучшем случае пятнадцать месяцев.

Братья Одсток не знали об этом долге. Трейдер использовал дополнительные вложения, чтобы договориться о более выгодной сделке в рамках партнерства. При нормальных обстоятельствах это и была бы выгодная сделка. Но сейчас? Ему грозило банкротство.

Зачем он это сделал? Разумеется, чтобы завоевать Агнес. Чтобы быстро разбогатеть. Чтобы доказать ее отцу, что по прошествии некоторого времени он сможет сделать Агнес хозяйкой поместья в Шотландии. Джон знал, что ему это по силам. Ее лицо возникло перед мысленным взором Трейдера. Да. Это возможно. И не только это. Судьба. У него возникла уверенность, которую он не мог объяснить. Так суждено.

Вот почему он оставил безопасную и заурядную Калькутту и пошел ва-банк в Китае, выбрав открытое море, штормы и острые скалы, а в случае неудачи даже смерть, если понадобится, как и многие тысячи авантюристов до него. Он должен был так поступить. Такова его природа. Даже сейчас, на грани разорения, внутренний голос подсказывал: если бы ему дали шанс, он снова поступил бы так же.

Но он глядел на мрачные цифры посреди ночи, и его не покидал страх, а потом он все-таки заснул, но спал урывками в темной клетушке, пока за стеной не зашевелился Талли Одсток, возвещая наступление утра.

– Пора вас со всеми познакомить, – сказал Талли, когда они вышли после завтрака.

Голос его звучал бодро, словно бы никаких поводов для волнений не было.

Джон все еще не понимал, что за человек Талли. Он считал, что Талли – такой же солидный прожженный торговец, как и его брат. Но не слишком ли быстро братья приняли его деньги и заключили с ним соглашение о партнерстве? Если он скрывал размер сторонних заимствований, не были ли Одстоки, в свою очередь, не совсем откровенны с ним касательно состояния их бизнеса?

И когда Талли говорил, что все наладится, пытался он обмануть нового партнера или, что еще хуже, самого себя? Во-первых, Трейдер не сомневался – прямо-таки нутром чуял это, – Талли Одсток напуган.

Но все же больше никого, похоже, случившееся не встревожило. К полудню они побывали в каждой фактории. Он познакомился с французскими и шведскими торговцами, они посетили датчан, испанцев, голландцев. Практически все сошлись во мнении: «Это всего лишь начальное предложение Линя. Мы откажемся. Потом он будет вести переговоры».

– Ему нужно устроить спектакль, чтобы произвести впечатление на императора, получить повышение и переехать в другое место, – заверил их один из голландских торговцев. – Обычные игры китайских чиновников.

Даже это прозвучало обнадеживающе, но когда они пришли в Американскую факторию, то услышали еще более ободряющее мнение.

Уоррену Делано, красивому молодому человеку, с роскошными усами, бакенбардами и дружелюбной улыбкой – однако Джон обратил внимание на стальные глаза, – было всего тридцать, но американец успел уже разбогатеть на торговле опиумом. Делано воплощал все надежды Джона и легко отклонил требование Линя.

– Весь опиум, который у меня есть, взят под реализацию, – заявил Делано. – Я считаю, что не могу распоряжаться чужим товаром. У меня нет на это законного права. Все проще простого!

– Чертовски разумный аргумент! – согласился Талли. – Треть нашего опиума тоже взята под реализацию. Принадлежит торговцам-парсам[26] в Бомбее.

– Ну вот, – произнес Делано.

Когда они ушли, Трейдеру показалось, что его тучный партнер обрел новую уверенность.

– Вернемся этой дорогой, – предложил Талли, ведя Трейдера на Старую Китайскую улицу.

За нарядными фасадами, выходящими на набережную, каждая из факторий тянулась лабиринтом крошечных дворов и лестниц более чем на сотню ярдов к кантонской дороге, известной как улица Тринадцати Факторий и служившей границей между факториями и китайским пригородом. Отсюда через квартал факторий к набережной шли три небольшие улицы: Хог-лейн рядом с Британской факторией, Старая Китайская улица рядом с Американской факторией и Новая Китайская улица, которая разграничивала Испанскую и Датскую фактории. И хотя они находились в пределах квартала факторий, эти улицы были заполнены китайскими лавочками, в которых продавались деликатесы и различные товары для дома, какие только мог, по мнению хозяев этих лавочек, захотеть купить заморский дьявол.

Когда они прошли мимо лавочек и оказались на улице Тринадцати Факторий, Талли презрительно ткнул большим пальцем влево, в сторону красивого старинного китайского особняка неподалеку:

– Вот где обосновался эмиссар Линь. – Он фыркнул. – Видать, думает, что может следить за нами оттуда.

После короткой прогулки по оживленной улице они свернули направо на Хог-лейн. Талли указал на дверь:

– Это наша больница на случай, если захвораете. Там работает отличный доктор, американский миссионер. Его зовут Паркер. Хороший парень. – Он кивнул. – Ну вот и все, что вам нужно. Пора на ланч, как мне кажется.

Британскую факторию построила в XVIII веке Ост-Индская компания. Просторная столовая располагалась в передней части верхнего этажа между библиотекой и бильярдной. Окна столовой выходили на обнесенный стеной английский сад, простирающийся почти до набережной. Картины маслом на стенах, красивые стулья и взвод вышколенных официантов – все, чтобы воссоздать комфорт и стабильность лондонского клуба.

Не все английские торговцы проживали на территории фактории, какой бы большой она ни была. Многие селились в других факториях, но Британская фактория служила им клубом, и в тот день на ланч собралось больше дюжины мужчин. Джардин, величайший торговец опиумом из всех, не так давно отплыл в Англию, и председательствовал его партнер Мэтисон. Присутствовали торговцы помельче, и один из них, парень по фамилии Дент, показался Трейдеру вылитым пиратом, особенно на контрасте, поскольку один из племянников Джардина привел с собой в высшей степени респектабельного доктора Паркера.

Но все они, миссионеры или пираты, казались добродушными и готовыми дать хороший совет. Мэтисон велел Трейдеру сесть рядом с ним. Его лицо в обрамлении ухоженных бакенбард, похожих на подставки для книг, имело приятное, довольно умное выражение, и он скорее напоминал продавца книг, чем безжалостного торговца опиумом, как подумалось Трейдеру.

– Секрет комфортной жизни здесь, Трейдер, – сердечно начал Мэтисон, – в том, чтобы обзавестись первоклассным компрадором. Именно ваш хонг имеет дело с местными жителями, находит вам хороших китайских слуг, продукты питания и все, что вы пожелаете. У нас есть отличный человек.

– Слуги все местные?

– Почти. Они не доставляют хлопот. Кантонцы – практичные люди.

– Стоит ли мне выучить китайский?

– Я бы не советовал, – предостерег Мэтисон. – Властям это не нравится. Они не хотят, чтобы мы сближались с их подданными. Я уверен, вы в курсе, здесь все говорят на пиджине и все его понимают: хонги, слуги, простой народ на набережной. Вы быстро научитесь. – Он повернулся к американцу. – Доктор Паркер, разумеется, говорит по-китайски, но это другое.

Американец был невысоким гладковыбритым очкариком лет тридцати.

– Понимаете ли, местные, включая чиновников, обращаются ко мне за лечением, – объяснил миссионер с улыбкой. – Им хочется удостовериться, что мы понимаем друг друга, пока я не начал кромсать их на куски.

– Я слышал, китайцы очень гордятся своей традиционной медициной, – сказал Трейдер.

– Да. Иглоукалывание и лечение травами часто срабатывают. Но в вопросах хирургии мы их значительно опередили. Они это знают и приходят к нам.

– То есть у них сплошь знахари-шарлатаны, – твердо заявил Трейдер.

– Нам не стоит задирать нос слишком сильно, – благоразумно заметил Паркер. – Не забывайте, сэр, не так давно хирургические манипуляции в Лондоне проводили цирюльники.

Вспомнив, как Ван Бускерк разбрасывал брошюры китайским контрабандистам, Трейдер спросил Паркера, удалось ли тому обратить кого-нибудь в Кантоне.

– Пока нет, – признался Паркер. – Но надеюсь, что однажды я заслужу достаточно уважения как врач, чтобы они прониклись уважением и к моей вере. Нужно просто набраться терпения, вот и все.

– Испытание веры, – хмыкнул Талли Одсток.

– Можно и так сказать, – спокойно произнес Паркер, а потом одарил Трейдера добрым взглядом. – Мистер Одсток сказал, что вы получили степень в Оксфорде. Впечатляюще.

– Да, – заколебавшись всего на мгновение, ответил Джон Трейдер.

Он знал – постарался выяснить заранее, – что и Мэтисон, и Джардин получили степени в Эдинбурге. Джардин был дипломированным медиком. Но для купца или простого горожанина иметь высшее образование весьма необычно, а в армии и на флоте так и просто неслыханно. К интеллектуалам относились с подозрением.

Однако был способ отучиться в Оксфорде и при этом доказать внешнему миру, что ты порядочный человек – получить диплом, но без отличия.

Умные, прилежные студенты получали дипломы с отличием. Хорошие парни без интеллектуальных претензий могли выбрать гораздо менее строгий экзамен, хорошо провести время и получить простой диплом. Это означало, что они обучались в этом заведении, научились читать и писать, а еще выпивать, как джентльмен. Один знакомый Джона поклялся, что провел три года в Оксфорде, не открыв ни единой книги.

– Мой опекун хотел, чтобы я поступил в Оксфорд, – сказал Джон. – Полагаю, я кое-чему научился, но, знаете ли, диплом у меня без отличия.

На самом деле Трейдер наврал. Он получил диплом с отличием, но счел более разумным сказать новым знакомым в Калькутте, что диплом у него самый обычный, и твердо придерживался этой версии.

Во время трапезы обсуждались также угрозы со стороны эмиссара. Талли передал слова Делано, и все их восприняли положительно. Присутствующие согласились с выжидательной тактикой. Дент стукнул кулаком по столу и заявил: если эмиссар и дальше будет чинить им препоны, то надо собраться всем вместе, схватить этого проклятого чинушу и швырнуть в реку. Трейдер, как новоприбывший, просто слушал, не высказывая собственного мнения.

Пока он молча наблюдал за горсткой торговцев, которым грозили колоссальные потери. Эта группка незащищенных людей торчала на крошечной полоске земли, в то время как вокруг них раскинулась многомиллионная империя, способная сокрушить их за минуту. Трейдер не мог не восхищаться ими. Да, они высокомерны, пренебрегают моральными принципами, но Трейдеру они показались британцами до мозга костей именно потому, что сейчас хладнокровно заседали в собственном клубе.

Однако, когда подали десерт, Трейдер все-таки осмелился задать вопрос.

– Я кое-чего не понимаю, – признался он Мэтисону. – В Индии интересы нашей торговли защищает армия Ост-Индской компании. А здесь, в Китае, у нас нет никаких военных сил, хотя есть представитель британского правительства, которого именуют суперинтендантом. Итак, мой вопрос: если британская торговля находится под угрозой, как и средства к существованию британских торговцев, что намерен предпринять в этой связи суперинтендант?

– Эллиот?! – воскликнул Талли Одсток и фыркнул. – Да ничего. Бесполезный малый. Ничего он не предпримет.

Его слова вызвали шепот одобрения.

– Капитан Эллиот, как вы видите, не пользуется особой популярностью, – спокойно ответил Мэтисон. – Он недавно уехал в Макао, но, без сомнения, скоро вернется.

– А почему его недолюбливают? – спросил Трейдер.

– Отчасти, думаю, потому, что он аристократ, – сказал Мэтисон. – Двое его кузенов – лорды, один занимает пост генерал-губернатора Индии, другой состоит в кабинете министров. По крайней мере один член его семьи – адмирал. Мы, торговцы, не чувствуем, что он испытывает к нам приязнь. И ему определенно не нравится торговля опиумом. Фактически он не одобряет ее и, следовательно, не одобряет нас всех.

– Почему бы тогда этому чертову парню не пойти работать на императора Китая? – перебил Талли.

– Разумеется, Эллиот обязан защищать наши интересы, – продолжил Мэтисон, – поскольку импорт чая очень важен для британского правительства. То же самое и с хлопком, который мы продаем Китаю, хотя, несмотря на все усердие владельцев фабрик в Англии, смею заверить, китайский рынок никогда не освоит столько хлопка, чтобы оплатить весь чай, который нам нужно купить.

– Сейчас все хорошо, Мэтисон, – начал Талли Одсток, – но, если ситуация ухудшится, а все идет именно к этому, мне хочется, чтобы человек, которому я могу доверять, прикрывал тылы, а не переметнулся практически на сторону Китая. Что до его высоких моральных принципов, то, как только человек начинает строить из себя святошу, никогда не знаешь, что он выкинет дальше. Мы можем все потерять.

– Нужно сохранять хладнокровие, – произнес Мэтисон.

– Я сохраняю, – горячо заверил Талли.

– Но вы ошибаетесь, считая, что Эллиот сочувственно относится к Китаю, – продолжил Мэтисон. – На самом деле я бы даже сказал, что все наоборот.

– С чего вдруг такие выводы?

– Я внимательно приглядывался к Эллиоту. Он аристократ, империалист, возможно, дипломат. А теперь посмотрим на Китай. Надменная империя, которая считает себя выше всех остальных. Если мы отправим посольство в Китай, императорский двор решит, что мы хотим отдать дань уважения. Они ожидают, что посол будет императору в ноги кланяться. Торговцам вроде нас наплевать, пока мы можем торговать. Но для Эллиота это невыносимо – оскорбление британской короны и его достоинства. Он озабочен собственным статусом.

– Нет торговли – нет денег. Нет денег – нет статуса. – сварливо процедил Талли.

– Согласен. Но даже в том, что касается торговли, Эллиот Китаю не друг. Почему? Китай не позволит нам торговать так, как мы торгуем с другими странами. Во всей этой огромной империи нам разрешено заниматься торговлей только в Кантоне, но при этом даже запрещено жить в городе. Если бы у нас был свободный доступ в города Китая, чтобы предлагать наши товары, – кто знает? – нам, возможно, даже не пришлось бы ввозить опиум. По крайней мере, так мог бы возразить Эллиот. Короче говоря, он ненавидит статус-кво. До тех пор пока император не признает Британскую империю как равную и не начнет нормально торговать и общаться с другими странами, Эллиот будет решительно противостоять ему.

– Язык у вас подвешен что надо, – неохотно протянул Одсток и повернулся к Трейдеру. – Вы вот выпускник Оксфорда. Я надеюсь, вы станете достойным соперником Мэтисону в словесных баталиях.

Трейдер не успел ответить на это предложение, как разговор прервал слуга, который вошел в столовую и объявил:

– Мистер Чжоу просит мистера Одстока зайти к нему. И захватить с собой мистера Трейдера. Это срочно.

– Что за черт!.. – Одсток оглядел присутствующих с удивлением, а потом обратился к Трейдеру: – Чжоу – хонг. Китайский торговец, с которым я в основном имею дело. – Он посмотрел на слугу. – А зачем?

– Приказ эмиссара Линя.

– И меня вызывают? – в ужасе переспросил Джон, и слуга кивнул.

– Очень странно! – воскликнул Мэтисон; он выглядел немного встревоженным, а после паузы сказал: – Что ж, полагаю, вам лучше пойти.

Пока Трейдер шел по Хог-лейн вместе со слугой господина Чжоу и Талли Одстоком, его партнер старался говорить совершенно спокойно.

– Я зову его Джокером, – пояснил он. – Видите ли, его имя звучит похоже на Джо. Он не возражает.

Они были на полпути по Хог-лейн, когда Талли остановился у прилавка и купил пару миндальных печений. Отдав одно Трейдеру, он тут же, у прилавка, начал медленно жевать свое.

– Господин Чжоу просил прийти побыстрее! – взволнованно вскричал слуга, но Талли пропустил его слова мимо ушей.

– Никогда не торопитесь. Никогда не выглядите встревоженным, – сказал Талли Трейдеру, который понял намек и захрустел миндальным печеньем, прежде чем сдвинуться с места. – Кстати, – продолжил Талли, – мы побеседуем, и через некоторое время нам подадут чай. Предполагается, что, выпив чая, вы откланяетесь. Тут так положено.

– Я должен знать что-то еще? – спросил Джон.

– Сейчас Джокер должен нам кучу денег. Но не беспокойтесь. Джокер – честный малый. Мы знакомы много лет. Он заплатит. – Талли кивнул. – На самом деле я не виделся с ним около недели. Интересно, что он думает обо всей этой чепухе, что городит Линь.

Дорога до дома господина Чжоу заняла всего пять минут. Особняк был впечатляющим, с внутренним двором, пристройками и красивым садом позади. Хозяин принимал их в изысканно обставленной комнате, увешанной красными фонарями.

– Добрый день, Джокер, – поздоровался Талли. – Давно не виделись.

– Шесть дней, – ответил хонг.

Пока Джон Трейдер пялился на господина Чжоу, ему показалось, что его партнер выбрал этому китайцу самое неподходящее прозвище.

Хозяин с достоинством восседал на стуле, похожем на трон. Его голова была вытянутой формы, лицо длинное и очень худое, как у скелета. Поверх богато расшитого халата он надел черную шелковую куртку с широкими рукавами. На шее болтались длинные янтарные бусы в два ряда, свисавшие аж до пояса. Джону господин Чжоу скорее напомнил императора, чем придворного шута-джокера.

– Это господин Трейдер, – сказал Талли. – Учился в Оксфорде.

Господин Чжоу ответил легким кивком и улыбнулся.

– Как поживаете, господин Чжоу? – вежливо поинтересовался Джон.

– Вы умеете говорить по-китайски?

– Пока нет.

Ответ не произвел на китайца особого впечатления.

– Джокер, чего хочет от нас эмиссар Линь?

– Он хочет весь опиум, – ответил хонг.

– А зачем?

– В противном случае он потеряет лицо.

– Ничего не получится, – твердо сказал Талли и внимательно посмотрел на Джокера.

Внезапно в глазах торговца блеснул настоящий страх.

– Джокер напуган, – пробормотал Талли Трейдеру, а потом снова обратился к китайцу: – А зачем Линь вызвал Трейдера?

Но прежде чем Джокер успел ответить, раздались чьи-то голоса, а спустя мгновение слуга ввел в комнату двоих.

* * *

Цзян Шижун посмотрел на троих мужчин. Чжоу он уже знал. Кто из оставшихся двоих Одсток, тоже очевидно. Значит, темноволосый молодой человек, должно быть, и есть тот ученый.

Ему было интересно поговорить с Трейдером, но не хотелось общаться через Чжоу, которому он не доверял, поэтому Шижун привел своего переводчика. Чтобы быть точным, переводчик прибыл вместе с эмиссаром Линем – любопытный, маленький, худощавый человечек неопределенного возраста. Он утверждал, что ему сорок, но с таким же успехом ему могло быть и пятьдесят. На нос переводчик нацепил поцарапанные круглые очки с очень толстыми линзами, хотя Шижун не заметил, чтобы они как-то увеличивали глаза. Переводчик утверждал, что говорит и пишет по-английски на одинаково продвинутом уровне, так как сначала учился в семье миссионера в Макао, а затем совершенствовал знания во время пребывания в Сингапуре. Благодаря этому он был известен в широких кругах под прозвищем господин Сингапур.

Как только господин Чжоу всех представил, то добавил, обращаясь к Шижуну, что Одсток только что спрашивал, какие цели преследует эмиссар в Гуанчжоу.

Шижун вежливо поклонился и обратился к господину Сингапуру:

– Скажи этому варвару, что эмиссар Линь прибыл сюда, чтобы положить конец торговле опиумом. – Он наблюдал, как переводчик без особых усилий передал его недвусмысленное сообщение. Он заметил, что Одсток выглядит циничным и взбешенным, а вот юный Трейдер помрачнел. – С преступниками, которые будут продолжать нелегальную торговлю, мы будем жестоко бороться, – продолжил он. – Некоторых, включая господина Чжоу, могут казнить.

Господин Чжоу совсем приуныл. Дальше Одсток что-то сказал, а господин Сингапур перевел:

– Толстый варвар спрашивает, хочет ли Поднебесная продавать чай.

– Поднебесной нет необходимости торговать чем бы то ни было, – ответил Шижун, – но те товары, которые мы поставляем, полезны для здоровья, например чай или корень ревеня, без которого вы умрете. – Он заметил, что оба варвара выглядят удивленными. Очевидно, они пока не осознали, что Шижун в курсе, что их жизнь зависит от поставок ревеня. – Мы разрешим торговцам-варварам приобретать эти товары за серебро, – твердо завершил Шижун. – У меня все.

Одсток и Чжоу молчали. Шижун обратил свое внимание на Трейдера.

– Спроси у него, если он ученый, то почему стал пиратом, – велел он господину Сингапуру.

– Он говорит, что он не пират, а торговец.

– Хорошо, если он ученый, то зачем стал торговцем, представителем самого низшего класса.

– Говорит, что торговцы вовсе не низший класс. По крайней мере, у него в стране.

Шижуну показалось, что молодой варвар отвечал на его вопрос с жаром, даже вызывающе, как будто его страна ровня Поднебесной. И это учитывая, что он и его приятель-варвар заняты тем, что травят людей ради наживы.

– Мы считаем, – твердо сказал Шижун, – что быть крестьянином и честно возделывать землю – нравственное занятие. Торговец, который присваивает себе чужой труд и перепродает ради выгоды, явно обладает более низкими моральными принципами и заслуживает презрения. Скажи ему это.

Господин Сингапур, похоже, затруднялся это перевести, но в итоге справился. Трейдер промолчал. Шижун снова перешел в атаку:

– В любом случае его заявление, что он не пират, не соответствует действительности. Если бы он был честным человеком, то зачем нарушать закон и продавать опиум контрабандистам?

– Он говорит, что не подчиняется китайскому законодательству.

– Ему придется уважать законы Поднебесной, поскольку он здесь находится, а еще потому, что наши законы справедливы и мудры.

Пока господин Сингапур пытался передать его мысли, Шижун задумался. Такое впечатление, что ответы Трейдера не соответствуют его статусу.

– А он и правда ученый? – скептически поинтересовался Шижун.

– Говорит, что учился в Университете Оксфорда.

– Я не знаю, что это. Спроси у него, где его страна и насколько она велика.

– Он говорит, что это остров, расположенный далеко-далеко на западе, но владеет империей больше, чем Поднебесная.

Шижун почувствовал укол разочарования. Очевидно, этот юноша не только высокомерный, но еще и лжец. Наверное, разговор с ним – пустая трата времени. Но он с бесстрастным лицом продолжал расспрашивать:

– Правда ли, что вашим королевством управляет женщина?

– Он говорит, что почти всегда были короли-мужчины, но с недавних пор страной управляет молодая королева.

– Она порядочная женщина или безнравственная?

– Он говорит, что королеву зовут Виктория и она человек высочайших моральных принципов.

– Тогда почему она позволяет торговцам продавать опиум?

– Их королева не считает опиум чем-то плохим. Она и сама его принимает. Опиум полезен для здоровья, а вреден только в случае чрезмерного употребления.

– В том-то все и дело! – воскликнул Шижун. – Его принимают в избыточных количествах. Сначала люди покуривают понемногу, а потом им хочется больше и больше, и вот они уже не в состоянии остановиться. Тратят на опиум все свои деньги. Не могут работать. Превращаются в слабые тени, а в итоге умирают. Миллионы жителей Поднебесной пострадали от этой отравы. Как он может говорить, что опиум полезен?

– Он говорит, что каждый сам в ответе за свои действия.

– Хороший правитель должен защищать свой народ. Он отвечает за подданных, как отец за сына. Он что-нибудь слышал о Конфуции?

– Говорит, что слышал.

Значит, варвар не совсем уж невежествен.

– Тогда он знает, что все люди должны подчиняться: сын подчиняется отцу, отец подчиняется императору. Если император правит мудро и справедливо, это распространяется на всех его подданных. Когда нарушается цепочка надлежащего поведения, наступают зло и хаос. В Поднебесной живут миллионы людей. Но все они сплочены в своем послушании ради служения императору, справедливость которого проистекает из Небесного Мандата. Так что не вам или какому-то варварскому правителю судить, что правильно, а что нет, а императору. Больше говорить не о чем.

Шижун заметил, что у господина Сингапура ушло довольно много времени, чтобы перевести этот пассаж Трейдеру. Но он был терпелив. Пока этот варвар, ученый он или нет, не поймет основные принципы морали, у них нет основания для дальнейших разговоров.

– Он говорит, что его королева тоже помазана Небом, – наконец заявил господин Сингапур.

– В таком случае, – торжествующе изрек Шижун, – я покажу ему письмо. – Он вытащил документ и протянул Трейдеру. – Можешь объяснить, что это черновик послания, которое эмиссар Линь намерен отправить его королеве, и ты перевел написанное на его родной язык.

Он с удовлетворением наблюдал, как Трейдер взял письмо и принялся читать.

Это было хорошее письмо. Составлено в типичном для чиновника духе. Разумное. Вежливое. В нем отмечалось, что торговля между их странами на протяжении веков велась в мире и согласии. Но в последнее время торговля опиумом приобрела огромные и разрушительные масштабы. В письме со всем почтением предполагалось, что Путь, определенный Небом, одинаков для всех стран, и эмиссар уверен, что королева Виктория отнеслась бы к ввозу яда в свое королевство точно так же, как относится император. Он знал, что опиум поступал только из определенных земель, находящихся под ее властью, и что она лично не руководила этими продажами. Линь объяснял, что торговлю нужно немедленно пресечь, и просил ее запретить торговцам продолжать привозить опиум. Письмо заканчивалось завуалированным предупреждением, что сам император и Небо презрят ее правление в случае, если она не выполнит моральный долг, но если же королева послушается и сделает так, как просит император, то, без сомнения, на нее снизойдет благословение.

В самом деле, в письме не было ничего плохого, за исключением отвратительного перевода господина Сингапура, из-за чего Трейдер постоянно хмурился, пытаясь вычленить смысл.

Через некоторое время Трейдер протянул письмо обратно.

– Как ученый, вы оцените письмо, – сказал Шижун.

– Он говорит, оно очень интересное, – сообщил господин Сингапур.

– Надеюсь, ваша королева тут же положит конец торговле, – продолжил Шижун.

– Я не могу говорить за ее величество, она сама принимает решения, – осторожно заметил Трейдер.

Им подали чай. Обстановка была напряженной. Шижун передал сообщение, которое хотел передать Линь, и поскольку Трейдер, как оказалось, не ахти какой ученый, у него не узнать ничего очень полезного.

Вглядываясь в лицо темноволосого молодого человека, Шижун подумал, что на нем лежит печать легкой грусти. Может быть, осталась еще в нем благопристойность? У Шижуна не было желания заводить дружбу с этим незнакомцем-варваром, но ему стало любопытно, а потому неожиданно для самого себя он сказал:

– Мой отец – хороший человек. Каждый день я думаю: как бы он хотел, чтобы я себя вел, и веду себя именно так. Хотел бы ваш отец, чтобы вы занялись торговлей опиумом?

Когда господин Сингапур перевел, Трейдер склонил голову, словно бы глубоко задумавшись, а потом тихо ответил:

– Вам повезло. Я потерял обоих родителей еще в детстве. Меня воспитывал престарелый родственник. Он был моим опекуном.

– Он был хорошим человеком?

– Он не уверен, – перевел господин Сингапур. – Он не знает.

– Думаю, – мягко заметил Шижун, – вы сами понимаете, что не стоит торговать опиумом, и это вас беспокоит.

Джон Трейдер не ответил. После окончания чайной церемонии пришло время им с Одстоком покинуть дом господина Чжоу.

– Знаете, это все чушь собачья, – заметил в тот вечер Талли Одсток в разговоре с Трейдером; они сидели в обнесенном стеной саду перед Британской факторией. – Увидите, что будет завтра, когда начнутся настоящие переговоры.

– Я не уверен, – ответил Трейдер. – Думаю, намерения Линя серьезны.

– Завтра его ждет полный провал, – заявил Одсток. – Что же до этого глупого письма королеве…

– Возможно, по-китайски оно звучало нормально, – заметил Трейдер. – В конце я даже начал улавливать смысл. Но перевод настолько искажен, что получилась какая-то тарабарщина. Этот господин Сингапур – настоящий шарлатан.

– Вот оно что… – Талли проницательно посмотрел на Трейдера. – Когда этот молодой мандарин понес всю эту ерунду о том, что у вас проблемы… Ну и наглец, подумал я.

– Точно, – поддакнул Джон.

– В конце концов, все они язычники. – Талли вынул сигару, отрезал кончик, зажег, медленно затянулся, откинувшись на спинку скамьи, посмотрел на вечернее небо и выдохнул дым в сторону подрагивающих ранних звезд. – Знаете, чем я буду заниматься через пару лет, когда отойду от дел и вернусь в Англию? Женюсь. – Он кивнул и снова затянулся сигарой. – Найду хорошую жену. Начну ходить в церковь. Что-то в этом роде.

– Что-нибудь еще? – лениво поинтересовался Трейдер.

– Я собираюсь основать приют для сирот. Всегда хотел это сделать.

– Звучит очень достойно.

– Человек при деньгах может сделать много добрых дел. – Талли снова выдохнул, после чего мудро добавил: – Разумеется, сначала требуется разбогатеть.

– Истинно так!

– Думаю, я отправлюсь на боковую. А вы?

– Пока не устал.

– Тогда спокойной ночи. – Талли поднялся с сигарой в руке. – Утром увидите, что я был прав.

Джон сидел в обнесенном стеной саду. Небо темнело, звезды напротив становились все ярче. Через некоторое время он встал, чтобы размяться, но здесь было слишком тесно, и Джон вышел на большую открытую набережную.

Пристань была пуста, хотя во многих джонках горели фонари. Он прошел мимо Американской фактории до конца набережной и присел на железный швартовый кнехт, глядя на темную воду. Пока Трейдер размышлял о событиях прошедшего дня, вся правда об опиуме обрушилась с ужасной, холодной ясностью.

Все они здесь слишком долго, эти торговцы. Они не могли поверить, будто что-то пойдет не так, как раньше. Поэтому, конечно, решили, что Линь блефует.

Но они ошибались. Чем больше Трейдер думал о молодом чиновнике, с которым имел беседу, тем сильнее росла уверенность, что Цзян Шижун, его начальник Линь и сам император действительно настроены серьезно. Это вопрос морали. На их стороне Небесный Мандат и сотни тысяч солдат, которых можно призвать. Без сомнения, они положат конец торговле опиумом.

Бог знает, внезапно подумал он, если бы письмо Линя перевели на нормальный английский и передали ее величеству, возможно, королева Виктория согласилась бы с его доводами. Эллиот, ее представитель здесь, уже это сделал. Джон вложил свои деньги в опиум и теперь – он не сомневался – потеряет все.

Почему он так поступил? Ради любви? Из-за собственных амбиций? Сейчас уже не имело значения. Слишком поздно. Он обхватил голову руками и раскачивался из стороны в сторону.

– Они обманывают себя. Одсток и остальные. Все кончено, – бормотал он. – Что я натворил? Господи! Что же я натворил?!

* * *

Шижун с радостью рассказал эмиссару, как на его глазах Трейдер прочел письмо и оно впечатлило варварского ученого.

– В некоторые моменты он выглядел будто громом пораженный, – доложил он.

– Давайте надеяться, что этот разговор сослужит добрую службу, – сказал Линь.

Увы! На следующее утро около сорока иностранных торговцев встретились и почти сразу постановили, что прямо сейчас не намерены сдавать опиум и им нужна почти неделя, чтобы все обдумать.

Впервые Шижун видел, чтобы эмиссар злился.

– Скажите им, что я требую сдать опиум незамедлительно, – прошипел Линь, обращаясь к Шижуну. – Возьмите с собой господина Сингапура. Убедитесь, что они понимают, что, если ослушаются, им грозят серьезные последствия. Отправляйтесь прямо сейчас!

Доставив сообщение в фактории, Шижун прождал несколько часов, прежде чем смог вернуться с ответом.

– Господин эмиссар, они предлагают тысячу ящиков, но не больше.

Лицо эмиссара окаменело. Шижун подумал, уж не начнет ли он казнить виновных прямо сейчас. Линь прочел его мысли:

– Убить варваров просто, но это ниже достоинства Поднебесной. Можно изгнать их, однако император не хочет положить конец всей торговле, ведь в некоторых случаях это выгодно его народу. Император хочет, чтобы варвары признали свое преступление и то, что претензии Поднебесной обоснованны. Понимаете?

– Да, господин эмиссар.

– Отлично. Они не принимают нас всерьез. Нам нужно это исправить. – Линь кивнул. – Вызовите пару варваров, допросите их и, если они не согласятся сотрудничать, арестуйте. Это должно возыметь эффект.

– Вы говорите о каких-то конкретных варварах?

– Есть один особо наглый англичанин. Почти в каждом отчете на него жалуются. Его фамилия Дент. Но мне нужен еще кто-нибудь.

– Как насчет Одстока, того торговца постарше, с которым я встречался вчера? – предложил Шижун. – Мы знаем, что он подкупил хонга Чжоу. Он не выказывал признаков раскаяния, но мне он не показался храбрецом. Если он испугается, то может сдать опиум. Если один торговец уступит, возможно, они все уступят.

– Хорошо, – сказал Линь. – Приведите мне завтра Дента и Одстока.

* * *

На следующее утро Трейдер направлялся на набережную размяться, когда заметил толпу мужчин, поспешно пятившихся по Хог-лейн. Через мгновение он увидел, что их оттесняют китайские солдаты в синих куртках и конических шляпах, с копьями в руках. Они заполнили подход к переулку рядом с Британской факторией, но дальше не продвинулись. А на набережной китайские солдаты перегородили и две другие улицы, заблокировав выход к факториям и самой набережной.

Он рассказал Талли о происходящем, и Талли как раз натягивал сюртук, чтобы выйти и взглянуть своими глазами, когда на лестнице раздался топот. Шижун в сопровождении двух солдат с обнаженными мечами показался в узком дверном проеме, а мимо него проскользнул один из слуг фактории, чтобы передать распоряжение:

– Эмиссар Линь просит доставить к нему господина Одстока.

Одсток с достоинством встал и вежливо поклонился Шижуну, который ответил на поклон с такой же учтивостью. Если Талли и чувствовал страх, то хорошо его скрывал. Он повернулся к Трейдеру:

– Полагаю, мне лучше пойти с ними. – Он пожал плечами. – Вы можете остаться и держать оборону, пока я не вернусь.

– Вы собираетесь бросить меня здесь? – в ужасе пролепетал Трейдер.

Талли, вероятно, ушел бы, но тут на лестнице снова раздался яростный топот, после чего мимо солдат со злостью протиснулся Мэтисон.

– Не вздумайте идти, Одсток! – крикнул он. – Они только что забрали еще и Дента.

– И он не сопротивлялся? – спросил Талли.

– Если быть точным, он сказал, что ему на… короче, наплевать и он будет рад высказать императору Китая все, что о нем думает.

– Очень похоже на Дента.

– Однако я убедил его никуда не ходить, а то, не ровен час, и не вернется.

Трейдер посмотрел на Шижуна, бесстрастно стоявшего в дверях, а потом перевел взгляд на Мэтисона:

– Вы думаете, они бы…

– Маловероятно, – сказал Мэтисон. – Но как только Дент окажется под стражей, в этом нельзя быть уверенным. И Бог знает, отпустят ли его и когда. В любом случае лучше нам держаться вместе. Мы не хотим, чтобы Линь обрабатывал нас поодиночке. – Он повернулся к Талли. – Не ходите.

– Ладно, – согласился Талли и повернулся к Шижуну. – Я отказываюсь.

После того как Шижун и его люди удалились, Мэтисон одарил Трейдера ободряющей улыбкой:

– Они могли бы увести Дента и Одстока силой. Хороший знак!

Но Трейдера его слова до конца не убедили.

Между тем китайские солдаты остались на улицах, отрезав путь к факториям.

На следующее утро солдаты никуда не делись. Прогулявшись вдоль набережной, Талли и Трейдер вошли в библиотеку Британской фактории, где собрались человек двенадцать их соотечественников во главе с Мэтисоном. Талли уселся в глубокое кожаное кресло.

– Хотите что-нибудь почитать? – спросил Трейдер.

– Определенно, нет.

Трейдер подошел к полкам. Кто-то оставил там «Записки Пиквикского клуба» Диккенса. Поскольку книгу опубликовали всего пару лет назад, Трейдер предположил, что кто-то читал ее по дороге из Англии и любезно преподнес в дар библиотеке по приезде. Возможно, восхитительная комедия на время отвлечет его от забот. Она и правда отвлекла минут на двадцать, пока один из мужчин, глядя в окно, не воскликнул:

– Господи, только взгляните на это!

И через мгновение все уже толпились у окна, глядя на открытую площадку внизу.

Там двигалась печальная маленькая процессия. Шестеро китайских солдат вели троих торговцев-хонгов. Все они были важными шишками, но никто не способен сохранять достойный вид с железным ошейником на шее, к которому крепилась цепь. Одним из хонгов был Джокер, чье лицо выражало страдание. Посреди открытого пространства процессия развернулась лицом к Британской фактории и остановилась. У командира в руке был бамбуковый жезл. Он стукнул Джокера по ногам сзади, отчего пожилой китаец вскрикнул и упал на колени. Двоих других бить не пришлось, они поняли намек и сами бухнулись на колени. Затем солдаты набросили цепи на плечи троих мужчин, чтобы им было тяжелее. Согнувшись так, будто готовились к коутоу, трое торговцев стояли на коленях под палящими лучами солнца, а солдаты молча наблюдали за ними. Никто не двигался.

– Они собираются их казнить? – ужаснулся Трейдер.

– Нет, всего лишь пытаются нас напугать, – ответил кто-то.

– Чушь собачья! – фыркнул Талли Одсток.

– Согласен. Просто разыгрывают спектакль, – поддакнул Мэтисон.

– Тем не менее, – добавил Талли после паузы, – надеюсь, с Джокером ничего не случится, он должен мне целое состояние.

– Смею вас уверить, Линь знает про это, – сказал Мэтисон. – Самое правильное – не обращать внимания. – Он отошел от окна.

Перед ланчем Трейдер снова вернулся к окну, а потом после ланча, когда солнце светило прямо в затылок троих китайцев. После этого Талли удалился в свою комнату вздремнуть, Трейдер же сыграл в бильярд с племянником Джардина.

Ближе к вечеру прибыла китайская делегация. В этот раз они не были вооружены: магистрат, два чиновника младшего ранга, молодой Шижун и господин Сингапур. Магистрат отправился прямиком в спальню Дента, за ним по пятам следовал Трейдер, который пошел разбудить Одстока. Послание, переведенное господином Сингапуром, было очень коротким: «Господин Цзян здесь, чтобы препроводить господина Одстока к эмиссару Линю. Он останется здесь, пока господин Одсток не пойдет с ним».

Одсток довольно долго смотрел на Шижуна, а потом указал на стул:

– Присядьте, – а сам вернулся в постель.

Шижун сел, Трейдер тоже. Господин Сингапур объяснил, что ему нужно уйти, поскольку эмиссар Линь решил дополнить свое письмо королеве Виктории. В итоге он оставил двоих молодых людей сидеть в компании друг друга, не имея возможности поговорить.

Именно в эти полчаса Трейдер обнаружил впервые в жизни, как же это неприятно – не владеть общим языком. Конечно, в Индии живет бесчисленное множество людей, на языках которых он не говорит. Но все не так уж плохо. Многие индийские торговцы и образованные люди прекрасно владеют английским. А еще Трейдер часто встречал англичан, которые хорошо знали Индию и с удовольствием часами рассказывали про местные обычаи, религию и культуру.

Но Китай – совсем другое дело. Вот он сидит лицом к лицу с молодым человеком, чем-то на него похожим, который три дня назад пытался понять Джона и даже дал дружеский совет. Наверняка им придется провести еще несколько часов вместе, при этом они могли бы открыть для себя миры друг друга. Но только они не могут поговорить. Молчание разделило их так же эффективно, как крепостная стена.

У Трейдера возник порыв взять какую-нибудь вещь, любую, и жестами объяснить, что он хочет узнать ее название на китайском. Или он мог бы показывать что-то на себе: голова, руки, ноги, грустное лицо, веселое лицо – все, что угодно. Но Шижун ничем не выказывал желания пообщаться, а Трейдер припомнил, что китайцы не жалуют иностранцев, которые хотят выучить их язык. Поэтому остаток дня они просидели в крошечной тесной комнатенке и не узнали ничего нового.

Наконец свет за окном потускнел и стал оранжевым. Взглянув на карманные часы, Трейдер понял, что солнце садится. Он жестом показал Шижуну, что через некоторое время, возможно, пора ложиться спать. Но Шижун в свою очередь показал, что будет ночевать у них, если Одсток не поедет с ним. Трейдер проводил китайца в маленькую спаленку, в которой раньше спал сам, и предложил Шижуну лечь здесь. Затем он вошел к Талли и объяснил, что прикажет слугам принести из столовой ужин Талли и молодому мандарину. Когда он спустился по лестнице, Шижун даже не попытался задержать его.

Спустя полчаса, когда принесли еду, а Мэтисон любезно предложил ему занять спальню Джардина, Джон Трейдер выглянул в окно библиотеки. Красное солнце садилось на западе, а на набережной солдаты били и пинали троих хонгов, заставляя их встать. Но торговцы так долго простояли на коленях, что едва могли ходить, и одному из солдат пришлось тащить Джокера на цепи.

Солнечный свет вовсю струился в окно, когда Трейдер проснулся в удобной постели Джардина. Утро воскресенья, и солнце уже довольно высоко. Он быстро выбрался из кровати. Нужно немедленно проверить, как там бедный старина Талли. Трейдер заглянул в столовую узнать, готов ли кофе, и если готов, то захватить кофейник своему партнеру. Но в этом не было необходимости. Талли Одсток собственной персоной сидел за столом.

– Ну вы и дрыхнуть! – весело заметил Талли.

– Что случилось?

– Мандарин ушел еще до рассвета. И ребята, сторожившие Дента. И большинство солдат. У нас перемирие на день.

– Почему?

– Эмиссар Линь, похоже, хочет продемонстрировать, какой он хороший человек, раз помнит «день субботний, чтобы святить его»[27].

Они пошли прогуляться по Хог-лейн, сделали круг по улице Тринадцати Факторий и вернулись к набережной. Вокруг по-прежнему оставалось довольно много солдат, а вот торговцев почти не видно, иначе можно было бы подумать, что все вернулось на круги своя. Час спустя двое хонгов, которых выставили напоказ в цепях вместе с Джокером, появились рядом с Британской факторией. Они выглядели усталыми, от пережитого накануне испытания остались синяки, но оба с радостью согласились перекусить. Джокер не пришел. Они сказали, что старый хонг отправился домой отсыпаться.

Ближе к полудню Трейдер заметил нечто странное. Вокруг стало слишком тихо. Все дело только в субботе? Он встретил Мэтисона, который сообщил, что его компрадор исчез. В Британской фактории почти никто не пришел на ланч.

– Плохой знак, – заметил Талли. – Слуги все узнают раньше нашего.

После ланча пришло известие, что капитан Эллиот, суперинтендант, возвращается из Макао.

– Неизвестно, когда он приедет, – сказал им Мэтисон, – даже если китайские власти пропустят его.

– А с чего им его останавливать? – спросил Трейдер у Мэтисона.

– Они могут решить нас изолировать.

– Не вижу толку от его приезда, – проворчал Талли, – если только он не приплывет на военном корабле.

Примерно в двадцать минут шестого на реке появилась гребная шлюпка – небольшое, обшитое внакрой суденышко едва ли двадцать футов в длину, на котором работали веслами с полдюжины гребцов. Сначала никто даже не обратил на нее внимания.

После полудня небо затянулось облаками, река казалась серой, но когда в облаках появлялись просветы, то на водной глади появлялись золотистые полосы. Трейдер, стоявший на берегу, первым заметил игру света на синей с золотым форме одного из пассажиров в хвостовой части гребной шлюпки, догадался, что это могло означать, и помчался предупредить Мэтисона и остальных.

Нелегко производить впечатление, когда ты один-одинешенек выбираешься из гребной шлюпки, подумал Трейдер, но по мере возможностей Эллиоту это удалось.

Он был одет в форму морского офицера, на боку болталась сабля. Эллиот и так был высоким, а в треуголке, украшенной перьями, казался еще выше. Он выпрямился, подошел к группе торговцев, которые собрались, чтобы поприветствовать его, и объявил:

– Джентльмены, теперь вы под моей защитой!

Трейдер уставился на него с удивлением.

Чарльзу Эллиоту было около тридцати пяти, и он дослужился до капитана на британском флоте. Трейдер знал об этом, а потому ожидал увидеть прожженного морского волка, командира с суровым лицом. Перед ним же сейчас стоял один из тех бледных англичан, которые до сорока лет выглядят как школьники. У Эллиота даже щеки сияли, как у школьника, а такие бледно-голубые глаза могли бы принадлежать интеллигентному пастору. Когда Эллиот заговорил, то выяснилось, что он немного шепелявит.

И этот человек заявляет, что защитит их. Трейдеру в глубине души казалось, что Талли Одсток излишне презрительно настроен к Эллиоту, но теперь наконец стало понятно почему.

– Сегодня же вечером я созову общее собрание всех факторий, – заявил Эллиот, – но сначала, Мэтисон, вы с коллегами должны рассказать, что конкретно здесь происходит. Пока же, – добавил он на подходе к Британской фактории, – не соблаговолит ли юный мистер Джардин удостовериться, поднят ли флаг империи на флагштоке.

Эллиот скрылся за дверью, а Трейдер остался на улице. Он решил, что ему не нужно присутствовать при разговоре суперинтенданта с Мэтисоном и остальными мужчинами постарше. Лучше он прогуляется немного в одиночестве и переварит увиденное.

Он добрался до конца пристани и присел на тот же швартовый кнехт, на котором так уныло устроился три дня назад. Трейдер лениво наблюдал, как мимо скользит китайская лодка с зажженными фонарями, и вдруг понял, что лодка повернула и плывет прямо к нему, чтобы пришвартоваться. Он встал и отошел от кнехта, не желая мешать. Лодка причалила к берегу. В ней сидел крупный мужчина с сигарой во рту. Это был Рид, американец.

– Доброе утро, Трейдер! – весело воскликнул он. – Вот решил заскочить. Не хочу пропустить все веселье. – Он сошел на берег и пожал Трейдеру руку.

– Господи, как же я рад вас видеть! – выпалил Трейдер. – У вас есть хоть какое-то представление, что произойдет?

– Ни малейшего. Закину багаж в Американскую факторию, а потом загляну к вам. У вас там есть виски?

В большом зале Британской фактории собралось не менее сорока человек, в основном британцы и американцы, несколько торговцев-парсов из Индии и представители других национальностей, а также два представителя хонга. Трейдер и Талли Одсток заняли места в заднем ряду, а рядом уселись американцы Рид и Делано.

Может, Эллиот и шепелявил, но начал свою речь с жаром:

– Господа! Вы должны быть готовы незамедлительно покинуть Кантон со всеми своими пожитками. Торговля продолжится, если потребуется, из открытого моря. Позиция китайских властей такова, что, хотя они пока и не позволили себе никаких зверств, я не могу гарантировать, что в Кантоне вы будете в безопасности.

– Насколько я понял, они запретили кому бы то ни было покидать Кантон, – заметил Мэтисон.

– Я потребую сейчас же выдать пропуска всем, кто вознамерится уехать.

– А если нам будут угрожать? – не унимался Мэтисон.

– Тогда мы возблагодарим Господа, – твердо ответил Эллиот, – что британский военный корабль стоит у Бога. Еще мне известно, что в Макао в полной боевой готовности ждут два американских боевых корабля «Колумбия» и «Джон Адамс». Разумеется, наш военный корабль готов защитить наших друзей в Кантоне, и я надеюсь, что могу полагаться на ответную помощь американцев.

– Всецело! – громко воскликнули Рид и Делано.

Собрание закончилось. Может быть, из-за того, что Эллиот так недвусмысленно выражался, а американцы его поддерживали, Трейдер чуть воспрянул духом, когда они с Одстоком уходили.

– Эллиот говорил уверенно, – сказал он.

Но Талли лишь фыркнул:

– Британский военный корабль – тот самый, что, по его мнению, приплывет и всех нас спасет… А вы представляете, как он пройдет вверх по течению мимо китайских батарей береговой охраны?

– Нет, – признался Трейдер.

– Вот и он не представляет, – буркнул Талли и отправился в постель.

К девяти часам утра все узнали последние новости.

– Никаких пропусков. Китайцы отказали, причем категорически. Никто никуда не едет, – сообщил им Мэтисон в библиотеке фактории.

– Мы тут заперты, как крысы в бочке, – проворчал Талли.

– Китайские слуги испарились! – выкрикнул кто-то.

– Это блеф, – напомнил Мэтисон всем собравшимся. – Нам просто нужно сохранять спокойствие.

Вскоре после этого они увидели китайских офицеров верхом на небольших крепеньких лошадях, выехавших из переулков на набережную. Они направились к двум таможенным будкам, где привязали лошадей. Затем из переулков начали выходить какие-то люди. Пять, десять, двадцать – нескончаемый поток. На голове конические шляпы, одеты в свободные куртки и штаны, вооружены дубинками и пиками.

– Местная полиция, – пояснил Талли. – Предполагалось, что они подчиняются хонгу. Защищают торговый квартал. – Он фыркнул. – Линь теперь всех и вся контролирует.

Полицейские продолжали пребывать. Сто. Двести. Они выстроились в шеренгу перед каждой факторией. Прошло несколько минут, прежде чем Трейлер увидел, как с дальнего края территории факторий появился какой-то человек крепкого телосложения и направился к ним. Это был Рид.

Трейдер затаил дыхание. Рид шел перед шеренгой полицейских, те наблюдали за ним, но не двигались, и Рид беспрепятственно добрался до Британской фактории.

– Доброе утро, джентльмены! – весело поздоровался он, входя в библиотеку. – Имеется ли у вас что-нибудь съестное?

Нельзя было сдержать улыбку в присутствии этого бодрого человека. Трейдер взглянул на него с благодарностью.

– Я тут просто наблюдал, как Делано пытается сварить себе яйцо, – добавил Рид в качестве пояснения.

– А вы умеете варить яйца? – поинтересовался Трейдер.

– Да, но куда забавнее наблюдать за жалкими потугами Делано. Могу ли я попросить хлеба и джем? А еще кофе?

– Да, пожалуйста, – отозвался Мэтисон, а потом с одобрением заметил: – Вы кажетесь очень спокойным.

– А что толку паниковать? Надо сохранять выдержку и все такое.

Прошел час. Полицейские перед факториями занимались физподготовкой. Они хотели припугнуть торговцев или ждали приказа от Линя?

В Британской фактории присутствующие по очереди дежурили у окна. Трейдер, Талли и Рид сидели в кожаных креслах, когда к ним присоединился Дент.

– Если полиция вломится сюда, думаю, нас с Талли снова арестуют, – заметил он.

– Возможно, – кивнул Рид, – но если Линь решит пересечь черту и пустить в ход грубую силу, то с таким же успехом может арестовать всех торговцев опиумом. – Он подумал немного. – Они могут пробыть в китайской тюрьме довольно долго.

– Вы предположили, что Линь контролирует своих людей, – сказал Талли Одсток, – но ведь может быть и иначе. Мне доводилось видеть бунты. Долгий жаркий день. Толпа народу. Нервы не выдерживают. А потом что-то происходит. Кто его знает, что именно. Их может спровоцировать все, что угодно.

– А потом? – спросил Трейдер.

– Они бунтуют и сжигают фактории к чертовой бабушке! – Талли мрачно покивал. – Прямо вместе с нами внутри.

Все молчали.

В тот день солнце палило нещадно, и швартовые кнехты вдоль кромки воды раскалились так, что к ним невозможно было прикоснуться. Полицейские закончили учения и установили бамбуковые навесы с циновками вместо крыши, чтобы укрыться в тени, но уходить не собирались, невзирая на пекло.

Эллиот заглянул в библиотеку, и все сгрудились вокруг него.

– Как только я встречусь с эмиссаром, – сообщил он, – то состоятся переговоры.

Мэтисон представил ему Трейдера, пояснив, что Трейдер недавно прибыл. Эллиот очень вежливо ответил на поклон Трейдера и заметил, что он решил приехать в интересное время.

В тот вечер они отужинали соленой говядиной из кладовой с остатками свежих овощей. По крайней мере, в Британской фактории сохранился хорошо укомплектованный винный погреб.

Солнце село. Через окно Трейдер видел, как полицейские патрулируют набережную. Никаких изменений. Мужчины сели играть в карты, но Трейдер был не в настроении, поэтому он снова взял книгу и сумел полностью погрузиться в уморительные приключения Пиквика, но тут его отвлек голос Рида:

– Хватит читать! Давайте поболтаем! – Американец принес два бокала бренди.

– Должен признаться, я рад провести время в вашем обществе, а вот вы, должно быть, жалеете, что приехали.

– Мне нравится опасность. – Рид медитативно посмотрел в свой бокал. – Хотя я не думаю, что нам грозит какая-то особая опасность.

– Почему?

– Китайцам нужна торговля чаем. Они не заинтересованы в том, чтобы навредить торговцам чаем. Не забывайте, вы хотя и продаете опиум, но вы же покупаете чай.

– У меня есть еще один вопрос.

– Валяйте!

– Китайским властям, может, и не нравится торговля опиумом, но так продолжается уже долгие годы, и вдруг внезапно император хочет окончательно расправиться с ней. Я готов купиться на россказни про крестовый поход во имя морали, но ведь что-то еще происходит?

– Хороший вопрос. – Рид сделал глоток бренди. – Я бы предположил, что это Мексика.

– Мексика?

– Я тут на прошлой неделе выпивал с одним морским волком в Макао, и он это объяснил именно так. Какая валюта была основной во всем мире на протяжении веков? Серебряные доллары. Испанские. Восьмерики[28]. Это единственная валюта, которой все доверяли. И бо́льшая часть серебра поступала из мексиканских рудников. Но затем Мексика становится независимой от Испании. Они чеканят собственные серебряные доллары. Неплохого качества. Но в открытом море каждый по-прежнему хочет получать испанские восьмерики, торговля расширяется, а их не хватает. За них готовы даже выложить больше номинальной стоимости. Короче говоря, приемлемой серебряной валюты для торговли не хватает. Улавливаете нить?

– Вроде как.

– Хорошо. Какая всегда была проблема с китайской торговлей?

– Что они продавали нам, а сами в ответ особо ничего не покупали.

– Именно. Полвека назад китайский император посмотрел на английские товары, предложенные на продажу, и как-то не впечатлился.

– И с тех пор особо ничего не поменялось.

– Правильно. А когда китайцы продают нам чай, как они хотят, чтобы мы им платили?

– Серебром.

– Когда ваш компрадор идет на местный кантонский рынок и покупает овощи, в ход идет мелочь, медные монеты. Но более крупные сделки, включая все правительственные налоги и расходы, оплачиваются серебром. Так что китайскому правительству всегда было нужно много денег. Они продавали нам чай, и серебро притекало в страну.

– Ага.

– А когда у нас не хватило серебра из-за дефицита восьмериков, мы придумали хитрый трюк: китайские контрабандисты будут платить нам серебром, если мы втюхаем им опиум. Круг замкнулся. Мы торгуем опиумом и платим Китаю за чай его же собственным серебром.

– То есть Китай не получает столь необходимого серебра.

– О, все намного хуже. Опиум вызывает привыкание. Покупки опиума в Китае растут намного быстрее, чем продажи чая. В результате из Китая утекает больше серебра, чем притекает. Намно-о-о-ого больше. Они истекают серебром, как кровью. – Рид пожал плечами. – Император должен что-то сделать.

– Значит, все дело в серебре! – воскликнул Трейдер. – А не в чем-то еще.

– Не так быстро, Трейдер. Вы спросили, почему император обрушил удар на нас. Я считаю, что у него нет выбора из-за проблемы с серебром. Но означает ли это, что он не печется о своем народе? Держу пари, он обеспокоен. Или что торговля опиумом – не грязный бизнес?

– Что вы хотите этим сказать?

– Я не верю, что все сводится к одной причине, Трейдер. Черное и белое, добро против зла. В реальной жизни все не так. Историки будущего обнаружат, что сейчас одновременно происходят самые разные вещи, причем некоторые из них, возможно, и вовсе случайность. Если историки смогут вычленить какую-либо закономерность, она, вероятно, будет сложной, постоянно изменяющейся системой, как море. – Он улыбнулся. – Бог создал Вселенную, Трейдер, но это не значит, что Он создал ее простой.

На следующее утро по всей набережной расставили на столбах плакаты площадью пять квадратных футов, исписанные иероглифами. Доктор Паркер вышел прочитать, что там написано.

– Линь заявляет, что лучше проявит терпение, чем прибегнет к насилию, но мы должны сдать опиум. Если Эллиот не может контролировать британских торговцев, то ему нет смысла здесь находиться. А если он не подчинится, его поразит само Небо. – Паркер криво ухмыльнулся, глядя на них. – Может, угроза и исходит от Неба, но она вполне реальна.

– Чертовски грубо! – воскликнул Талли.

– Я бы сказал, это скорее похоже по тону на школьного учителя, отчитывающего непослушных школьников, – ответил Паркер. – Наверное, Линь видит это именно так.

Эллиот ненадолго появился в библиотеке, и Мэтисон сразу обратился к нему:

– Мы в тупике. Я собираюсь предложить Линю достаточно опиума, чтобы это устроило императора и он сохранил лицо. Четыре, может, пять тысяч ящиков. Если повезет, это поможет.

– Я запрещаю вам что-либо предлагать ему! – отрезал Эллиот.

– У вас есть план получше? – сердито проворчал Мэтисон.

– Да.

– И какой же?

Но Эллиот уже развернулся и вышел.

Он вернулся ранним вечером. Трейдер, Рид, Мэтисон и большинство британских торговцев, которые оставались на территории фактории, собрались вокруг.

– Джентльмены, ясно, что Линь не может и не намерен торговаться. Поэтому я собираюсь отдать ему весь опиум, – спокойно объявил Эллиот.

Раздался вздох изумления.

– Весь? – переспросил Мэтисон.

– Весь, что у нас есть здесь, на складах, на судах в заливе. Даже опиум под реализацию. Все до последнего ящика.

– Мы должны отдать все Линю?! – воскликнул Дент. – Будь я проклят, если соглашусь на это!

– Нет. Вы отдадите опиум мне. А я – Линю.

Воцарилась ошеломленная тишина.

Первым заговорил Мэтисон:

– То есть вы присвоите себе опиум как представитель британского правительства?

– Верно.

– Собирается ли правительство возмещать нам убытки?

– Замысел именно такой.

Мэтисон нахмурился:

– Если сложить, то получится более двадцати тысяч ящиков с опиумом.

– Я согласен. Простите, джентльмены, но сейчас я вынужден откланяться. – И Эллиот ушел.

– Ну, по крайней мере, он вытаскивает нас из этой дыры, – пробурчал Талли. – Придется чертовски долго ждать денег, если мы их получим, но это лучше, чем ничего. – Он повернулся к Трейдеру. – Вы не согласны?

Джон Трейдер медленно кивнул. Да, если у вас такое состояние, как у Талли и Мэтисона, то можно позволить себе роскошь подождать. Но если все ваши деньги вложены в ящики с опиумом, о которых идет речь, и такую же сумму вы одолжили, это уже совсем другая история. Поскольку Трейдер не мог признаться, то ничего не сказал, просто кивнул остальным и вышел. Но, уходя, Трейдер услышал, как Мэтисон спросил, что по поводу происходящего думает Рид. Выдохнув сигарный дым, американец ответил:

– Мне кажется, сэр, ваш капитан Эллиот – хитрый сукин сын.

* * *

Две недели спустя, прекрасным апрельским днем, два британских судна двигались по заливу в направлении Бога. В полумиле с мелководья Ньо с небольшого сампана, в котором сидел вместе с Морским Драконом, наблюдал за британцами, пока они плыли к пункту приема.

Ньо заметил, что контрабандист посмотрел на залив, и, проследив за взглядом Морского Дракона, смог разглядеть еще два судна на горизонте. Они приплывали уже третий день, привозя свой груз эмиссару Линю, который собирался уничтожить весь сданный опиум.

– Огромные потери, – с сожалением произнес Ньо. – Как думаешь, Линь действительно получит двадцать тысяч ящиков?

Морской Дракон снова перевел взгляд на два судна перед ними. Опиума на борту каждого из них хватило бы, чтобы его людям было чем заняться несколько месяцев и они неплохо заработали бы. Но Морской Дракон не ответил своему младшему товарищу. Казалось, у него на уме было что-то еще. Наконец он произнес:

– Ты стал бы мне врать, Ньо?

– Нет.

– Когда ты впервые приехал сюда, Ньо, остальные не хотели брать тебя в команду. Ты знал об этом? Но я сказал: «Он молод, быстро научится». – Морской Дракон сделал паузу. – Почему они меня послушали?

– Ты главный.

– А еще?

– Они доверяют тебе.

– Именно. – Морской Дракон посмотрел на воду. – Доверяют. А еще боятся меня. – Он задумчиво кивнул. – Никто из них не солгал бы мне, Ньо. Ни один. Потому что в противном случае я бы их прикончил. Ты ведь знаешь об этом?

– Да.

– Когда ты только появился, мы делали хорошие деньги. Затем торговля стала падать, но мы нашли опиум, который можно было приобретать вдоль побережья. Тебе хорошо платили.

– Я тебе всем обязан.

– Теперь из-за этого проклятого Линя по всему побережью остро нуждаются в опиуме, а у нас его нет. Мы уже месяц ничего не зарабатывали, – вздохнул красивый контрабандист. – Может, стоит разъехаться по домам. Я разрешил уехать всем, кто хочет. Но возможно, все наладится. Нужно скинуться, чтобы купить еду и переждать трудные времена. Все говорят мне, сколько у них денег. – Он посмотрел на Ньо. – Но когда настал твой черед, я спросил: «Почему у тебя так мало денег?» А ты ответил, что все проиграл в азартные игры.

– Это так.

Теперь Морской Дракон буравил Ньо взглядом:

– Ньо, ты же знаешь, почему доверие так важно! Если завяжется бой, то наши жизни зависят друг от друга. Я должен знать, что любой из моих ребят прикроет меня, а я прикрою его. Если нет, то он представляет опасность и должен умереть.

– Я тебе всем обязан, – повторил Ньо.

В его кодексе чести эти слова означали только одно: он готов защищать Морского Дракона ценой жизни. Для него контрабандист был главнее всех, кроме отца и еще одного человека.

– Я видел, как ты прятал деньги, – тихо произнес контрабандист.

Ньо сохранял спокойствие. Ни один мускул на его лице не дрогнул. За красный пояс был заткнут нож. Морской Дракон сидел напротив, но по диагонали. Если бы контрабандист набросился на него, то потерял бы равновесие ровно настолько, чтобы оказаться в невыгодном положении, и он должен это понимать, как и то, что Ньо заметил этот факт.

Значит, он не планирует убивать меня прямо сейчас, подумал Ньо, но все равно на всякий случай следил за Морским Драконом.

– Это не мои, – сказал Ньо после паузы.

– Твои. Ты имеешь в виду, что ты не собираешься оставлять их у себя. Думаю, ты собрался отдать их той молодой женщине, которую просил навестить. Ту, что зовет тебя братишкой. Но зачем, Ньо? Она живет в огромном доме.

– Она вышла замуж в богатую семью, но ее родители – самые бедные крестьяне в деревне. У нее ничего за душой.

– Значит, каждую ночь перед сном ты представляешь, как приедешь и удивишь ее подарком, велишь ей спрятать деньги и сохранить для себя. Ты об этом добром деле мечтаешь? – (Ньо кивнул.) – И ты солгал мне, хотя понимал, что я убью тебя, если узнаю. – Морской Дракон повернулся и задумчиво посмотрел на Ньо. – Ты храбрый молодой человек, Ньо. Лучший из всех моих людей. – Он вздохнул. – Но я не могу позволить тебе врать мне. Что делать будем?

– Ты мне скажи. – Ньо наблюдал за пиратом, высматривая малейший намек на движение, но Морской Дракон не шевелился.

– Оставь себе то, что скопил для той женщины, – тихо сказал Морской Дракон. – Но ты отдашь мне точно такую же сумму из своих будущих заработков. И никуда от меня не денешься, пока не заплатишь. И еще: ты больше никогда не солжешь мне.

– Никогда.

– Молись всем богам, чтобы торговля опиумом восстановилась.

Ньо кивнул, а затем спокойно произнес:

– Может быть, стоит убить эмиссара Линя.

* * *

Если Джон Трейдер предполагал, что осада окончена, его ждало жестокое разочарование. Эллиот мог пообещать отдать опиум, но Линь не поверил ему на слово.

– Я отпущу вас, когда в моем распоряжении окажется последний ящик с опиумом, – сказал он англичанину. – А пока все вы останетесь в заложниках.

– Это возмутительно! – заявил Талли Мэтисону.

Но крупнейший торговец опиумом был настроен куда более философски:

– На его месте, Одсток, вы бы нам доверяли? – Он вздохнул. – Нам придется выгрузить ящики со всех судов в заливе и за его пределами. Это может занять недели.

Это был сезон между холодными сухими зимними ветрами и влажным летним муссоном. Дни стояли жаркие, по набережной летали клубы пыли, и идти было некуда. Теперь Трейдер понял, почему каждый апрель обитатели факторий так жаждут покинуть Кантон и отправиться к холмам и морским бризам на маленьком острове Макао.

Полиция и войска, пусть и не столь многочисленные, продолжали осаду. На противоположной стороне улицы Тринадцати Факторий местные кантонцы развлекались, забираясь на крыши, чтобы наблюдать за западными варварами, запертыми внизу. Слуги не появлялись уже много дней. Свежую еду трудно было раздобыть. Ощущалась нехватка воды. Стоки не смывались. Порой вонь была ужасной. Но постепенно, по мере того как тысячи ящиков с опиумом скапливались в пункте приема ниже по течению реки, эмиссар Линь облегчал суровые условия жизни западных заложников.

В начале апреля он разрешил им отправить почту вниз по реке. Трейдер написал два личных письма. Первое было адресовано Чарли Фарли. Он рассказал другу о произошедшем, выразил уверенность, что они получат компенсацию от британского правительства, хотя сам не был в этом так уж уверен, и передал привет тетушке Чарли.

Второе письмо далось ему труднее: он не осмелился написать самой Агнес Ломонд, но написал ее матери.

Он выбрал правильный тон: уважительный, дружелюбный, откровенный. Принимая гостей, миссис Ломонд хотела бы показать друзьям, что получает сведения о положении в Китае из первых рук, поэтому следил, чтобы описывать все точно. В то же время он раздул опасность осады, восхвалял хладнокровие Эллиота и торговцев, в том числе и себя самого. А еще, для ушей полковника, он ясно дал понять, каким оскорблением стало это нападение для всей Британской империи – оскорблением, которое нельзя стерпеть. Трейдер закончил письмо вежливым вопросом о здоровье всех членов семьи и пожелал всего наилучшего всем Ломондам, включая Агнес.

Почему он написал это письмо? Ведь шансов, что он когда-либо попросит руки Агнес, почти не осталось. Так разве не было письмо пустой тратой времени? Самому себе он объяснил, что это дань вежливости. Нужно сохранить в британском сообществе репутацию человека безупречного воспитания. Но это не вся правда. Глубинный инстинкт выживания настойчиво рекомендовал никогда не сдаваться. Нельзя опускать руки. Даже когда кажется, что игра окончена.

В тот день, когда Джон отправил письма, Линь позволил слугам вернуться. Примерно в середине месяца нескольким морякам, оказавшимся в ловушке в осаде, разрешили уехать. Но торговцам предписано было остаться.

Что произойдет, когда им наконец позволят уехать? Прекратится ли торговля с Китаем? Действительно ли британское правительство компенсирует им убытки? Никто не мог точно сказать.

Однажды тихим днем Трейдер вошел в библиотеку Британской фактории. Талли пошел к себе, чтобы прикорнуть после ланча. Многие торговцы сделали то же самое, и библиотека опустела, если не считать одного весьма элегантного человека, заснувшего прямо в глубоком кресле.

Это был суперинтендант Эллиот собственной персоной.

Стараясь не беспокоить спящего, Трейдер устроился в кресле в другом конце комнаты и открыл «Записки Пиквикского клуба» Диккенса. Через несколько минут его так увлек забавный рассказ, что он даже забыл, что не один.

Джон дошел до знаменитого описания выборов в Итансвилле. Сначала он хихикал, затем захохотал, а через две минуты уже плакал от смеха.

Он смутился, обнаружив у кресла суперинтенданта Эллиота, который заглядывал через плечо, чтобы увидеть, что Трейдер читает.

– А-а, – дружелюбно произнес джентльмен. – «Записки Пиквикского клуба»! Превосходно.

– Прошу прощения, сэр, – пробормотал Трейдер. – Я не хотел вас будить.

– Все в порядке. Я уже проснулся. – Он по-свойски сел напротив Трейдера. – Рад, что вы находите, над чем посмеяться. Сейчас трудные времена, а вам еще тяжелее, чем джентльменам постарше, как мне кажется.

– Крупные торговцы типа Джардина и Мэтисона смогут пережить этот шторм, сэр. У них огромные ресурсы, которых нет у меня.

– Знаю, – закивал Эллиот. – Мне жаль.

Через пару минут Трейдер добавил:

– Я понимаю, что вам нужно вытащить нас из этой передряги, но смею спросить, если вы, конечно, сможете ответить: как вы считаете, я получу компенсацию?

– В итоге получите, но ждать придется очень долго.

– Я боялся, что вы так и скажете.

– Если это послужит вам утешением, – мягко произнес Эллиот, – то Джардин сейчас уже почти добрался до Лондона. И письмо от Мэтисона окажется в его руках одновременно с моим докладом британскому правительству. Джардин будет обрабатывать министров, включая самого Палмерстона. Опиумное лобби в парламенте сильное. И поскольку я забрал у вас опиум от имени правительства и передал Линю, это становится делом правительства. Им придется что-то делать. Вы понимаете?

– Думаю, да. – Все довольно логично, однако по какой-то неясной причине Трейдеру казалось, что в головоломке все еще не хватает какого-то элемента, и он нахмурился. – Могу я задать еще один вопрос?

– Безусловно.

– Просто я нечаянно слышал, как Рид сказал одну странную вещь, когда вы объявили, что сдадите весь опиум, а мы получим компенсацию.

– И что же он сказал?

– Я процитирую его слова, заранее прошу извинить меня. Он сказал, что вы хитрый сукин сын.

– Да неужели? – Эллиот выглядел довольным.

– Я спросил его, что это значит. Он ответил, что я сам все узнаю, но я не уверен.

Эллиот помолчал, задумчиво рассматривая Трейдера.

– Если я поделюсь с вами конфиденциальной информацией, Трейдер, вы дадите мне слово, что никому не передадите мои слова? Ни вашему партнеру Одстоку, ни Риду, ни одной живой душе?

– Обещаю!

– Во сколько вы оценили бы двадцать тысяч ящиков с опиумом?

– По меньшей мере в два миллиона фунтов стерлингов. Возможно, больше.

– И вы думаете, что у британского правительства есть столько наличных денег?

– Я не знаю.

– У правительства их нет. А если бы и были, то они не дали бы. Так откуда же деньги?

– Я не знаю.

– От самих китайцев. Мы должны заставить их заплатить.

– Вы говорите про войну?

– Война – громко сказано. Китай огромен, а тут тьма народу. О сухопутной войне не может быть и речи. Но береговая оборона устарела, военные джонки, которые мы видели, неуклюжи и плохо вооружены. Любой британский военный корабль разнесет их в щепки. Вот что мы должны делать. Проще говоря, мы должны сбить их с толку.

– А потом? – спросил Трейдер.

– Знатоки истории Китая говорят, что для китайцев обычная практика – откупиться от неприятностей, если есть такая возможность. Их империя древняя и закрытая. Пока все возвращается на круги своя, им все равно. Но они ненавидят терять лицо. Я считаю, что, вместо того чтобы потерять лицо и потопить еще больше своих кораблей и разбить береговые батареи, они согласятся на скорейшие условия перемирия. Естественно, туда включат торговые уступки и репарации, которые можно направить для возмещения наших военных расходов и компенсацию нашим торговцам за опиум. Мистер Рид проницателен, и он прав. – Эллиот улыбнулся. – Британской империей правит флот.

Итак, Эллиот замышлял войну между своей страной и Китаем.

Трейдер был под впечатлением. Он привык к высокомерным военным, опытным местным чиновникам и циничным торговцам Калькутты, но это было его первым настоящим знакомством с холодным, безжалостным дипломатическим интеллектом, который стоял за всем происходящим.

Но мне это мало чем поможет, подумал он. Моя единственная надежда даже не на британское правительство, а на будущую войну против огромной империи, которой может и не случиться и в исходе которой, что бы там себе ни считал Эллиот, нельзя быть уверенным.

– У меня последний вопрос, – сказал он. – Вы знаете, что эмиссар Линь написал письмо королеве. Оно написано на корявом английском, но его аргументы достаточно ясны. Что, если ее величество согласится и встанет на сторону Китая?

Эллиот пристально посмотрел на него и улыбнулся.

– Мой дорогой Трейдер, ради всего святого, что заставляет вас думать, что письмо ей покажут?! – мягко спросил он.

В начале мая войска и полиция покинули набережную. Но Мэтисон, Дент, Одсток и большинство английских торговцев все еще оставались заложниками до тех пор, пока весь обещанный опиум не сдали китайцам. Только на последней неделе мая пришло известие: «Линь получил свои двадцать тысяч ящиков».

Но все же эмиссар на этом не успокоился, у него появилось еще одно требование.

– Этот проклятый Линь хочет, чтобы мы подписали обязательство, что ни в одном грузе, который в будущем мы ввезем на территорию Китая, не будет опиума. Любой экипаж, у которого обнаружат опиум, арестуют, – сказал Талли.

– Это логично, – отозвался Трейдер, – после того, с каким трудом он уничтожил весь опиум в этом сезоне.

– Будь я проклят! – пробурчал Талли. – Насколько я знаю, он использовал бы это основание, чтобы арестовать меня. Осмелюсь предположить, что меня бы даже казнили. Он потребовал, чтобы Эллиот подписал обязательство, выступив таким образом гарантом всех требований Линя. А Эллиот отказывается даже смотреть на бумаги.

Настоящим сюрпризом стало то, что через два дня Мэтисон как бы невзначай сообщил, что он подписал обязательство.

– Какого черта?! – возмутился Талли.

– Чтобы выбраться отсюда, Одсток.

– И вы намерены сдержать слово?

– Определенно, нет, – улыбнулся Мэтисон. – Лично я подписал обязательство исключительно под принуждением, так что это не в счет.

– Черт возьми! – протянул Талли с невольным восхищением.

Еще несколько человек подписали обязательство. Однако Эллиот так и не подписал. Но больше никаких требований не выдвигалось. Возможно, Линя это не беспокоило, ведь в глазах императора, что немаловажно, Линь уже победил.

Британские купцы начали уезжать. Однажды Трейдер стал свидетелем того, как портрет бывшего короля упаковали и унесли на набережную. В другой день он видел, как один торговец погрузил свои запасы – сорок ящиков вина – в лодку и отправился в путь. Однако, когда Талли сказал, что они уезжают следующим утром, Трейдер сообщил, что присоединится к своему партнеру в Макао несколько позже.

– Рид и кое-кто из американцев задержатся тут еще на пару дней. Я приеду с ними.

Талли выглядел слегка удивленным, но не стал возражать.

По правде говоря, Джон не мог заставить себя уехать. Ему было где остановиться в Макао. Талли предложил Трейдеру комнату в своем доме. Это не проблема.

Джона Трейдера сдерживала смутно маячившая перспектива банкротства. Как он мог позволить себе даже самую скромную светскую жизнь в Макао? Что он мог сказать о себе женам и семьям торговцев, чтобы не соврать? Дело в том, что он предпочел бы прятаться от мира, чем вращаться в нем.

Если бы я мог, то лучше провел бы все лето в одиночестве в фактории, подумал он.

Поскольку это было невозможно, Трейдер начал предаваться другой мечте. Что, если он сбежит? Можно написать кредиторам, сказать, чтобы они потребовали вернуть долги из государственной компенсации, когда ее выдадут, а затем с чистой совестью он возьмет все наличные деньги, что у него были, и исчезнет.

Мир огромен. Письма, отправленные из Индии на самых быстрых судах, по-прежнему добирались до Англии несколько месяцев. Если бы его кто-нибудь и попытался искать, на это ушли бы годы.

Но куда податься? Скитаться по свету, как Рид? Можно было бы устраиваться на работу тут и там. Или даже отправиться в Америку. Кто знает, не исключено, что он сколотит там состояние.

Так странно! Еще совсем недавно Трейдер мечтал поселиться с Агнес в шотландском поместье. Теперь мысль о том, чтобы жить как перекати-поле, без корней, без связей, почти без идентичности, внезапно показалась привлекательной. Освободиться от обязательств. Делать то, что душе угодно. Свободно заводить женщин в любом уголке мира. Мечта многих молодых людей.

Рид, похоже, любил подобную жизнь. Возможно, они могли бы какое-то время путешествовать вместе.

Прошло несколько дней. Все британцы уехали. Миссионер доктор Паркер пока оставался в своей импровизированной больнице, но фактории закрывались. Наконец Рид сказал Трейдеру, что он тоже уезжает в Макао и Трейдеру стоит отправиться вместе с ним.

– Но для начала, мой юный друг, вы присоединитесь ко мне и еще нескольким друзьям в увеселительной поездке.

– Хорошо. А куда мы поедем?

– Сами все увидите.

* * *

Солнце сияло над водами залива, когда Шижун гордо стоял рядом с эмиссаром Линем, наблюдая за уничтожением опиума.

С каждым днем его восхищение эмиссаром росло. Дело было не только в его моральной силе, поскольку Линь определенно оправдал свою репутацию благопристойного конфуцианца. В одиночку, не пролив ни капли крови, он заставил варваров сдаться. Но не менее впечатляющей была и его скрупулезность. Манера его управления внушала трепет.

– Остановить торговцев наркотиками – только первый шаг, – объяснил он Шижуну. – Мы должны избавить наш народ от дурной привычки.

По всей провинции проводились облавы на опиумные притоны. В самом Гуанчжоу были конфискованы горы трубок с опиумом высотой более десяти футов.

– Даже этого недостаточно, – заявил Линь. – Мы должны найти способы помочь наркоманам избавиться от тяги к наркотику. Говорят, есть какие-то эффективные снадобья из слив или цветов ивы и персика. Поспрашивайте, – приказал он, – не сможете ли узнать, что они собой представляют. Если лекарства не помогут, наркоманов можно запереть за решеткой и запретить принимать наркотики до полного излечения.

Слухи о впечатляющих результатах Линя уже достигли ушей императора. Однажды на глазах Шижуна эмиссару доставили подарок из Пекина. Он прибыл в великолепном футляре, и Линь сначала девять раз исполнил коутоу перед этим футляром, поскольку его касалась рука Сына Неба, затем открыл и радостно ахнул.

– Это мясо! Оленина! – воскликнул он. – Вы же понимаете, что это означает?

Китайцы писали иероглифами, которые выражали идею, а не звучание, но в речи очень многие слова произносились похоже, что давало пищу для игры слов. На разговорном мандаринском слово «олень» звучало так же, как слово, обозначающее успешную карьеру.

– Поздравляю, господин эмиссар, – тихо произнес Шижун. – Повышение по службе вам обеспечено.

Линь кивнул. Он был слишком переполнен эмоциями, чтобы говорить.

План Линя по уничтожению двадцати тысяч ящиков с опиумом был настоящим шедевром. С этой целью он выбрал место, где небольшая река впадала в Жемчужную. Там уже был огромный склад, в котором ящики с опиумом стояли длинными рядами. Ближе к берегу Линь начал строить, вернее, копать.

Он распорядился вырыть огромную яму – двадцать пять ярдов на пятьдесят. Потом вторую и третью. Ямы были всего несколько футов глубиной. День за днем небольшая армия рабочих укладывала каменные плиты на дно каждой ямы. Затем они обшивали стены бревнами и устанавливали трубы для подачи пресной воды из речушки и шлюзы, чтобы содержимое каждой ямы вытекало в реку, откуда прилив уносил его ежедневно в море. Через каждую яму Линь распорядился перебросить широкие деревянные мостки.

В то же время на телегах доставили мешки с солью и известью и сложили под навесами. А еще Линь приказал соорудить небольшую приподнятую платформу, с которой можно было наблюдать за происходящим. К началу июня все было готово.

Но прежде чем приступить, нужно было выполнить одну важную обязанность, которая послужила для Шижуна еще одним доказательством благочестия его начальника. Вместе со своими подчиненными Линь отправился в местный храм, где молились рыбаки. Сделав подношения, он с глубокими извинениями предупредил морское божество, что вынужден сбросить большое количество опиумных отходов в океан, и умолял приказать всем рыбам уплыть подальше от опасного места.

В то утро они уже час как трудились, когда к ним явились американцы. Они попросили об аудиенции пару дней назад, и их просьбу удовлетворили.

– Американские варвары могут прийти, – заявил Линь. – За исключением некоторых, типа Делано, они, в отличие от английских варваров, почти не промышляют контрабандой опиума и представляют меньшее из зол.

Шижун привел с собой господина Сингапура на случай, если эмиссар пожелает поговорить с посетителями.

Они стояли на платформе с видом на выкопанные ямы. Линь был одет в простой халат, без знаков чиновничьего ранга, и в обычную коническую шляпу. Слуга держал высоко над его головой зонтик на длинном шесте.

На мостках рабочие растаптывали черные шарики опиума в порошок, чтобы затем сбросить получившуюся массу в воду. Они уже избавились от содержимого двадцати ящиков, а Линь намеревался уничтожить в восемь раз больше только за сегодня.

Пока американцы пробирались через обломки ящиков, которыми была завалена вся прилегающая территория, эмиссар Линь нахмурился.

– Я дал разрешение на трех посетителей. А пришли четверо, – резко сказал он.

Шижун посмотрел на варваров. Какое-то время их лица было трудно разглядеть из-за слишком яркого света, но потом он узнал Трейдера.

– Господин эмиссар, четвертый – английский ученый, о котором я вам говорил. Велите его отослать?

– Ученый? – задумчиво переспросил Линь. – Пусть подойдет.

Все четверо низко поклонились, им разрешили встать в нескольких футах от эмиссара, чтобы наблюдать за работой. Рабочие сбросили опиум в ближайшую огромную яму и добавили известь и соль. После этого другие рабочие спрыгнули в яму и начали перемешивать это месиво веслами. Вокруг распространился едкий запах. Шижун с удовольствием наблюдал, как посетители закрывали нос и морщились. Даже эмиссар позволил себе криво улыбнуться. Он и его люди привыкли к этой вони.

– Варвары пожалели, что пришли, – хмыкнул он, но, когда варвары более или менее пришли в себя, распорядился: – Приведите английского ученого.

Господин Сингапур перевел. Шижун наблюдал за происходящим. Эмиссар был очень добр.

– Эмиссар Линь слышал о вас. Хотя вы и торговец, но сдавали у себя в стране экзамены. Вы ученый. Даже слышали о Конфуции.

– Это правда, – ответил Трейдер с вежливым поклоном.

– Эмиссар верит, что вы не лишены моральных принципов. Как видите, мы уничтожаем наркотик, который ваши соотечественники привезли, чтобы отравить наш народ, и господин эмиссар надеется, что они усвоили урок. Эмиссар спрашивает, не стыдно ли вам того, что они сделали.

Трейдер ответил не сразу, он выглядел задумчивым.

– Стыдно, – наконец произнес он.

– Эмиссар рад слышать это. Ваш ответ доказывает, что у вас доброе сердце и высокие нравственные принципы. Он спрашивает, помните ли вы письмо, которое он написал вашей королеве.

– Да.

– Письмо стало даже лучше. Эмиссар отправил две копии, но не знает, передадут ли их вашей королеве. У него нет доверия.

– Я думаю, она их увидит, но откуда я могу знать.

– Эмиссар спрашивает, знакомы ли вам честные ученые в вашей стране.

– Определенно. Мои учителя в Оксфорде – честные люди.

– Эмиссар желает, чтобы вы взяли копию его письма и отправили своим знакомым честным ученым, чтобы передать королеве. Вы это сделаете?

И снова Трейдер замялся, а потом твердо ответил:

– Это большая честь, и я сделаю все возможное, чтобы письмо доставили королеве. – Он склонил голову. – Даю слово.

Эмиссар Линь выглядел очень довольным и велел Шижуну дать Трейдеру копию письма.

Через некоторое время варвары ушли.

– Как думаете, он действительно раскаялся? – спросил Линь Шижуна.

– Трудно сказать, господин эмиссар, но, кажется, да.

Линь кивнул. Шижун видел, что его начальник тронут, и это ему в нем нравилось.

– Похоже, – задумчиво сказал Линь, – что Владыка десяти тысяч лет[29] может научить добродетели даже варваров.

* * *

На следующий день, когда Трейдер и Рид отправились в Макао. Их лодка проплывала то место, где опиумные отходы смывали в залив. Рид повернулся к своему юному другу и тихо заметил:

– Вы понимаете, что дали Линю слово, что доставите письмо?

– Я перепугался, что он не выпустит меня из Кантона, пока я не соглашусь со всем, что он скажет, – признался Трейдер.

– Допустим. Но как бы то ни было, вы дали слово.

* * *

Через час ребенок появился на свет. Деревенская повитуха находилась в доме Лунов с прошлой ночи. Ива долго не могла разродиться. Мэйлин и Матушка помогали. Когда наконец все случилось, акушерка передала младенца Матушке. Ребенок плакал, но тихонько. Все молчали. Усталая Ива посмотрела на свекровь, а потом запрокинула голову; ее глаза ничего не выражали.

Она родила вторую девочку.

В тот день в доме было очень тихо. Никто даже мимо шмыгнуть не смел. Все в деревне, конечно, знали новости. Те, кто мог бы зайти по делам, боялись встретить гневное лицо хозяйки дома. Слуги с головой ушли в работу. Никто не обсуждал, удачный день или нет, и не делал предсказаний относительно характера новорожденной.

Мэйлин вымоталась и попросила Матушку отпустить ее отдохнуть ненадолго. Та ответила согласием. За последний месяц живот стал просто огромным, а Матушка была более заботливой, чем когда-либо, почти не позволяла ей работать и даже не ругала, если Мэйлин делала что-то не так.

Немного переведя дух, Мэйлин зашла к Иве. Та не спала, но выглядела бледной и подавленной. Малышка, завернутая по традиции в белую ткань, которую прислала мать Ивы, лежала в бамбуковой колыбельке рядом с кроватью матери. Мэйлин рассмотрела ребенка. У девочки на головке был небольшой пушок. Возможно, она похожа на Иву. Трудно судить.

– У тебя пара дней на отдых, сестрица, – улыбнулась Мэйлин.

После этого должна была приехать мать Ивы с одеждой для малышки и подарками.

Ива, казалось, даже не слышала.

– Теперь я знаю, каково это – быть тобой, – наконец сказала она.

– О чем ты?

– Когда я вышла за сына Лунов, со мной тут обращались со всеми почестями, поскольку мой отец богат, а с тобой не были так милы.

– Ничего другого я и не ожидала. Мне повезло выйти за Младшего Сына. Он ко мне очень хорошо относится.

– Я была добра к тебе?

– Очень.

– А я уверена, что не была достаточно добра. Прости, сестрица. – Ива вздохнула. – Ну а теперь я испытала то же самое на собственной шкуре. У меня нет сына, зато родились две девочки. Матушка недавно заходила и почти со мной не разговаривала. Она смотрела на меня как на грязь. Как только я приду в себя, то в следующий раз, когда сделаю что-то не так, она мне всыплет. Вот увидишь.

Через некоторое время Ива сказала, что устала, и Мэйлин ушла.

Но то, что Мэйлин увидела в тот вечер, заставило ее подумать, что Ива может ошибаться насчет Матушки. Солнце уже садилось, когда ребенок проснулся и начал попискивать. Мэйлин сидела в тени за невысоким апельсиновым деревом, когда свекровь вышла с младенцем. Она ходила взад-вперед по двору, нежно покачивая малышку, и Мэйлин слышала, как свекровь приговаривала:

– Вот, моя красавица. Спи, бедняжка.

Мэйлин показалось, что голос Матушки, обращенный к крошечной внучке, настолько полон нежности, что не пройдет много времени и она простит Иву за то, что родилась еще одна девочка. Младенец вскоре заснул, и свекровь вернулась в комнату Ивы. А затем и Мэйлин отправилась к себе, легла рядом с мужем и сама погрузилась в сон.

Утром она проснулась и с удивлением увидела, что Младший Сын стоит рядом с трагичным лицом.

– Девочка умерла ночью, – сообщил он.

– Умерла? Что ты имеешь в виду?

– Должно быть, перестала дышать. Такое иногда случается.

Мэйлин вскочила и побежала к Иве. Ребенка не было. По щекам Ивы струились слезы.

– Что случилось?! – воскликнула Мэйлин. – Как это произошло?

Взгляд, которым одарила ее Ива, был ужасен. В нем смешались гнев, горечь и беспомощность.

– Может, теперь Матушка простит меня, – глухо произнесла она, – раз ребенок умер.

В тот день Мэйлин изначально собиралась к родителям. Она засомневалась, стоит ли идти, но Матушка сказала:

– Если хочешь, иди!

Мэйлин пришла к родителям в полдень и пробыла у них пару часов, а когда вернулась, Матушка сидела в одиночестве посреди пустого двора под апельсиновым деревом. Она выглядела мрачной. Жестом велев Мэйлин сесть на скамеечку напротив, Матушка какое-то время молча смотрела на нее, а потом наконец попросила:

– Расскажи, какие слухи ходят в деревне. – Мэйлин замялась, но Матушка приказала: – Говори правду! Выкладывай все.

– Говорят, что мы убили ребенка.

– Мы?

– Наша семья.

До Мэйлин и раньше доходили истории про девочек, рожденных в бедных семьях, которые не могли их прокормить или у которых и так уже было слишком много девочек. О новорожденных, которые незаметно исчезли. Утонули они, задушены или просто умерли внезапно естественной смертью, как часто случается с младенцами? Кто знает. И она предположила, что те, кто знал, вероятно, не говорили. Она никогда не слышала, чтобы подобное происходило в их родной деревне. Такие вещи творятся в другой деревне или даже в провинции, а не в вашей собственной. Но люди все равно об этом судачат.

– То есть они говорят, что это я сделала, – категорично заявила Матушка.

Мэйлин не ответила. Этого и не требовалось. Матушка вздохнула:

– Они меня боятся. А ты думаешь, что это сделала я?

Мэйлин вспомнила выражение лица свекрови, когда та укачивала малышку.

– Нет, Матушка.

– Хорошо, – кивнула свекровь. – Я этого не делала.

Это должен был быть конец истории.

Однако на следующую ночь Мэйлин внезапно проснулась и так резко села в постели, что разбудила Младшего Сына.

– Что такое? – пробормотал он.

– Мне приснился кошмар. Просто ужас!

– Расскажи.

– У меня родился ребенок, но не мальчик, а девочка. – Она смотрела в отчаянии прямо перед собой. – А потом Матушка взяла его и… – Она прижала руки к животу, словно могла защитить ребенка в своем чреве. – Взяла и убила.

– Она ни за что бы так не сделала. Ты же знаешь.

– Да, знаю. – Мэйлин покачала головой.

Но на самом деле она не знала. В этом-то вся проблема.

– Людям снятся кошмары, – сказал Младший Сын. – Зачастую это просто самое ужасное, что они могут представить. Это естественно. Но кошмар не становится от этого реальностью.

– Все в деревне думают…

– Я знаю. Это глупо. Они просто боятся ее.

– И я тоже.

Младший Сын обнял ее за плечи:

– Я не позволю, чтобы с нашим ребенком что-нибудь случилось. Обещаю. А теперь ложись-ка спать.

Но ей было не уснуть.

Макао

Июнь 1839 года

У Рида в Макао была женщина. Иными словами, он снимал у нее комнату и был единственным квартирантом. Ее муж, голландский капитан, умер много лет назад.

Рид нашел жилье почти сразу же по прибытии. Через некоторое время съездил вверх по побережью с Макбрайдом и Трейдером, затем вернулся к вдове и снова уехал, чтобы отправиться в Кантон. Конечно, он не ожидал, что так долго будет заперт в Кантоне, но вдова не принимала других постояльцев, и комната ждала Рида, когда он вернулся.

Незадолго до отъезда Рида в Кантон благонамеренный, но излишне любопытный член здешней общины подошел к нему на улице и заявил, что неприлично открыто жить в грехе с местной жительницей. Мгновение спустя он пожалел о своих словах.

Рид повернулся к нему и достаточно громко, чтобы его могли услышать другие прохожие, заявил:

– Вы предлагаете, сэр, честную вдову, которая, чтобы сводить концы с концами, сдает комнату респектабельному человеку, обвинить в непристойности? Вы так говорите о каждой домовладелице, сдающей жилье?

– Нет, конечно, сэр, – возразил джентльмен, – но вы ее единственный постоялец, и вы должны согласиться…

– Я ничего вам не должен, сэр! Если бы у нее было шесть жильцов, вы бы ходили по городу и распускали слухи, что она блудит сразу с шестерыми?

– Ни в коем случае…

– Знаете ли вы о законах, карающих за клевету, сэр? Должен ли я обратиться в суд, дабы защитить имя невинной женщины? Или отхлестать вас прямо здесь?! – яростно крикнул Рид.

Добропорядочный джентльмен поспешил прочь, а весь Макао еще час смеялся. Больше Рида никто не беспокоил по поводу его квартирной хозяйки.

Трейдер услышал эту историю от Талли в тот самый день, когда они прибыли на остров.

– В Кантоне вы и словом не обмолвились, что у вас тут женщина, – сказал Трейдер на следующее утро Риду.

– Трейдер, приличный человек никому не рассказывает о своих женщинах. – Рид сурово посмотрел на него. – Женщина должна верить, что мужчина не станет болтать лишнего. – Затем он улыбнулся. – Найдите себе хорошую женщину. Это то, что вам нужно.

На португальском острове в Южно-Китайском море царила средиземноморская атмосфера: скромные холмы Макао усеивали крошечные старинные форты, скорее живописные, чем угрожающие.

Это место знало славные дни. Два с половиной века назад, в расцвет династии Мин, еще до того, как в Риме возвели великолепный собор Святого Петра, иезуиты построили прекрасный каменный храм Святого Павла на вершине холма в самом сердце Макао, чтобы провозгласить могущество католической веры даже в Азии. Его видно было с расстояния двадцати миль, как и иезуитский форт с пушкой, расположенный на холме.

Но слава Макао канула в Лету. Совсем недавно огромная церковь сгорела, уцелел лишь южный фасад, теперь одиноко стоящий на вершине холма, словно огромная театральная декорация, и сияющий на рассвете и в лучах заходящего солнца, но тем не менее он бездействовал.

Джону Трейдеру нравился Макао. Квартира, где он обосновался с Талли, находилась в переулке, сразу за авенидой де Прайя-Гранде, изгибавшейся вдоль широкой бухты. В первый день он гулял с Талли по набережной. Вереница прелестных домиков, в основном оштукатуренных в португальском стиле – одни белые, другие выкрашенные в яркие тона, в красный, зеленый или синий, – весело смотрела на вымощенную камнем улицу, волнорез, каменистый пляж, на джонки с квадратными парусами, бороздящие мелководье, и на мачты изящных европейских кораблей, стоящих на якоре, а вокруг пахло морской солью и водорослями.

– Я счастлив, что мы сняли квартиру здесь, – объяснил Талли. – Можно каждый день гулять по набережной без необходимости пыхтеть и карабкаться по холмам.

Над набережной, на склонах, португальские улицы уступили место оштукатуренным виллам и британским колониальным резиденциям.

Макао по-прежнему называли островом, хотя в наши дни узкая песчаная коса соединяла его с материком. Это был международный порт, но, поскольку гавани требовали углубления дна, здесь могли плавать только мелкие местные джонки, а европейские суда обычно ставили якорь в более глубоких водах – на рейде.

Но действительно важным было то, что, хотя португальские губернаторы веками управляли Макао, он по-прежнему принадлежал императору Китая.

– Вы должны понять, – сказал Трейдеру Талли, – что Макао – пример типично китайского компромисса. Если здесь и идет торговля опиумом, а она идет, просто в небольших количествах, португальский губернатор хранит это в тайне. Конечно, португальцы – католики. Но вы можете быть чертовски уверены, что губернатор велит миссионерам-иезуитам с осторожностью проповедовать среди местных. Китайские власти не любят, когда их сограждане переходят в другую веру, даже в Макао. Тем не менее, – подытожил он, – пока губернатор проявляет хотя бы капельку здравого смысла, китайцы особо не трогают Макао. До сих пор он был для нас довольно безопасным убежищем.

Официально начался сезон дождей, но погода все еще стояла прекрасная, как в лучшее английское лето. Трейдер был рад вдохнуть полной грудью соленый морской воздух и снова обрести свободу.

Его беспокоило только одно: привезенное из Кантона письмо Линя королеве Виктории.

Он задавался вопросом, что делать с письмом. Отдать Эллиоту? Это самое простое решение. Трейдер очень сомневался, что Эллиот отправит его, но зато тем самым Трейдер снимет с себя ответственность. Конечно, если он действительно намеревался выполнить обещание, данное эмиссару, то должен отправить письмо доверенному лицу в Англии. Кому-нибудь из профессоров в Оксфорде, кто вхож ко двору. Или можно сжечь письмо и забыть обо всем. Через неделю он решил просто положить его в сейф, который стоял под кроватью.

Англоязычное сообщество в основном составляли семьи торговцев, кроме того, здесь жили и миссионеры, учителя и ремесленники, хотя их было немного. Трейдера, как холостяка, приглашали повсюду, и никто не ожидал, что он ответит любезностью на любезность. Британские и американские семьи умели развлекаться: карты, музыка, любительские театральные представления и прогулки вверх по холмам, откуда открывался прекрасный вид, или вниз по равнине Кампу к северу от города. Трейдер прекрасно проводил время и почти не тратил деньги. Раз в неделю они с Ридом встречались, чтобы выпить в любимом баре Рида на набережной.

Несмотря на совет Рида, Трейдер с осторожностью подходил к поиску женщины. В некоторых англоязычных семьях были девушки на выданье. Однако Трейдер был осмотрителен. В конце концов, он сейчас и не имел возможности ухаживать за кем-либо из них. Дав понять, что его дама сердца осталась в Калькутте, он сделался респектабельным, безопасным и довольно интересным как для молодых леди, так и для их матерей, что его вполне устраивало.

Как и в любом порту, в Макао было несколько борделей. Но Трейдер всегда был несколько разборчивым, кроме того, боялся подцепить какую-нибудь нехорошую болезнь. Две замужние дамы, жены торговцев, прозрачно намекали, что не прочь узнать его получше. Но в небольшом сообществе такие связи сулили неприятности. Меньше всего ему было нужно, чтобы обозленные мужья усугубили уже имевшиеся проблемы. Так что пока он просто обходился без женщин.

В итоге Трейдера беспокоили только долги. В пылу светской жизни ему обычно удавалось не думать о них. Но полностью позабыть не выходило. Если Трейдер просыпался ночью, проблема настойчиво лезла в голову.

Лежа без сна, он, казалось, слышал, как в первый рабочий день каждого месяца медленно-медленно капают платежи с его банковского счета в далекой Калькутте, уничтожая его состояние. Заснуть уже не получалось.

И вот однажды ночью Трейдеру приснился сон. Он пересекал веревочный мост над какой-то бескрайней пропастью, оглянулся и, к своему ужасу, увидел, что деревянные доски, по которым он только что шел, отрываются и падают одна за другой. Поспешив вперед, он снова оглянулся и осознал, что падающие доски почти догнали его. А потом внезапно доски под ногами исчезли, и он полетел в бездонную пустоту.

Двумя днями позже кошмар вернулся, и, проснувшись с криком, он до рассвета пролежал в полном душевном раздрае. После этого чувство страха навещало его все чаще и чаще, и он ничего не мог с этим поделать. Его секрет намертво приклеился к нему и шагал рядом, близкий, как друг, и смертельный, как враг. Иногда Трейдер чувствовал себя настолько подавленным, что приходилось силой вытаскивать себя из постели. Но ему всегда удавалось сделать веселую мину, чтобы продемонстрировать ее миру. Он даже гордился, что мастерски скрывает страхи.

Так тянулись дни, и Джон Трейдер, постоянно размышлявший обо всем на свете, даже не осознавал, что он одинок.

Шла третья неделя июня, когда он побывал на старом кладбище. Влажная жара, свойственная сезону дождей, в этом году наступала медленно, но в тот день она дала о себе знать.

Они с Талли прогулялись по Прайя-Гранде, но Трейдер почувствовал потребность еще пройтись.

– Почему бы вам не подняться на холм? – предложил Талли. – Если захотите передохнуть, загляните на Старое протестантское кладбище. Довольно приятное местечко.

По пути наверх Трейдер вспотел. Он чувствовал себя подавленным. Макао выглядел красиво на расстоянии, но вблизи все было не так радужно. И сегодня недостатки бросились в глаза.

Покрашенные оштукатуренные стены домов потрескались. Карнизы над дверными проемами отсутствовали. Повсюду грязь. Уличная пыль липла к ботинкам. Казалось, в каждом переулке сидит нищий. Трейдер увидел в канаве дохлую кошку, которую разрывали на части вороны.

На полпути к холму он подошел к церкви Святого Доминика в стиле барокко. Кремово-желтые стены, белая отделка, высокие зеленые двери. Какая-то старуха подметала каменную террасу перед входом, но, кроме нее, на маленькой площади никого не было. Поблизости стояла уютная скамейка, но Трейдеру пока не требовалась передышка, и он продолжил свой путь. Наконец миновав огромный открытый фасад храма Святого Павла и обойдя позицию иезуитских орудий, он оказался на вершине холма и теперь наслаждался прекрасными видами и легким ветерком.

А сейчас пора немного отдохнуть, подумал он.

Протестанты получили разрешение построить скромную часовню всего двадцать лет назад. Это было небольшое простое белоснежное здание. Сюда заглядывали в основном британцы и американцы, хотя привечали протестантов любой национальности. И на ровной площадке чуть ниже часов с лужайкой, мягко затененной деревьями и огороженной толстыми каменными стенами, находилось Старое протестантское кладбище.

Здесь было прохладнее, чем на улице. Слабый морской ветерок касался верхушек деревьев, хотя листья почти не шуршали. Надгробия, видневшиеся из травы, и таблички на стенах были больше, чем он ожидал, некоторые аж шесть футов высотой. Надписи, очевидно высеченные местным каменщиком, казались немного грубоватыми, но все имели одну общую черту: это были последние свидетельства о тех, кто прибыл на далекий остров и ушел из жизни, не успев вернуться на родину.

Участники Ост-Индской компании, голландские морские капитаны, американские торговцы, их жены, иногда их дети – все они ушли вдали от дома.

Некоторое время Джон Трейдер сидел на камне, затем прошелся по траве, читая надписи на надгробиях. На одной из стен он заметил мемориальную плиту. Некий лейтенант Фредерик Вестбери, служивший в Британском военно-морском флоте, умер в ходе боевых действий, и о нем скорбела вся корабельная команда. Моложе, чем Трейдер сейчас. Плита была довольно большой, так что товарищам по команде лейтенант, должно быть, нравился.

Трейдер задавался вопросом: установили ли убитые горем родные этого юноши еще один памятник в какой-нибудь деревенской церкви в Англии? Он решил, что да. И тогда ему пришла в голову мысль: если бы он сегодня умер, появилась бы здесь мемориальная плита? Талли позаботится об этом? Бог его знает. Но совершенно ясно, что ни в одной деревенской церкви в Англии никаких памятников не предвидится.

Его никто не станет оплакивать. Да и помнить-то будет лишь жалкая горстка людей. Чарли Фарли загрустит и захочет написать соболезнования, но, увы, их на самом деле некому адресовать.

Внезапно тени деревьев, вместо того чтобы приносить долгожданное облегчение от жары, навеяли печаль. Трейдер почувствовал невыразимую грусть и медленно побрел к камню, на котором сидел раньше. Там он обессиленно сел и опустил голову. Хорошо, что рядом никого нет, так как, к своему удивлению, Трейдер обнаружил, что в глазах у него стоят слезы.

Он пробыл там двадцать минут, и, слава Богу, слезы окончательно высохли к тому моменту, как рядом раздался голос:

– Приветствую, мой юный друг! – (Трейдер поднял глаза и увидел Рида.) – Вы выглядите подавленным, – заметил Рид.

– Нет, не особо.

– Приятное место, не так ли? Я часто гуляю здесь. Как ни странно, я как раз думал о вас. О том, что вы мне сказали во время нашей первой встречи.

– И что же это было?

– Помнится, вы признались, что обременены долгами.

– Ох! Я так сказал?

– Полагаю, ситуация усугубилась с учетом, что торговля остановилась, а весь опиум уничтожен.

– Но нам сказали, мы получим компенсацию, как вы и сами знаете.

– Это будет чертовски долгое ожидание. Тем временем наверняка капают проценты.

– Все верно.

Рид посмотрел на него по-доброму:

– Я могу заплатить проценты за вас. Вы позволите?

Трейдер уставился на него в изумлении:

– Но… мой Бог! С чего вдруг? Вы даже не знаете размера моего долга.

– Я представляю себе масштаб вашей деятельности. У меня есть неплохая идея. – Перспектива, похоже, нисколько не смутила американца. – Вы не такой плохой парень. А я уже много лет не делал никому добра. Вернете позже. Когда сможете. Спешить некуда.

– Но, Рид, я занимаюсь торговлей опиумом! Вы же сами говорили, что это грязный бизнес.

– Знаете, Трейдер, как говорят: инвестируйте в человека. Возможно, вы начнете торговать чем-то другим. – Он усмехнулся. – По всей вероятности, придется.

– Вы невероятно добры, Рид, но я не могу позволить вам…

– У меня есть деньги, друг мой, – тихо произнес Рид и широко улыбнулся. – В достаточном количестве, чтобы моя жена захотела выйти за меня.

– А если не смогу расплатиться с вами?

– Тогда… – Рид одарил его очаровательной улыбкой, – жене достанется меньше после моей смерти.

– Я не знаю, что сказать.

– Еще кое-что, Трейдер. Как насчет обеда у меня завтра? Моя квартирная хозяйка великолепно готовит.

Миссис Виллемс, вдова, жила в домике, отделанном голубой штукатуркой, на тихой улочке примерно в пятидесяти ярдах от старой иезуитской артиллерийской установки. В саду позади дома был пруд с лилиями. Дом принадлежал миссис Виллемс, а сад – ее белому коту, у которого нужно было испрашивать разрешение, если вы хотели посетить пруд с лилиями.

Как и многие жители Макао, миссис Виллемс выглядела наполовину азиаткой, наполовину европейкой. С широко расставленными миндалевидными глазами и красивыми чертами лица она была привлекательной, но сколько ей лет? Трейдер так и не понял. Ей могло быть как тридцать пять, так и все пятьдесят. Хозяйка приветствовала его на плохом английском, но явно понимала все, о чем они говорили.

Дом был обставлен просто, интерьер представлял собой приятное смешение стилей: китайский стол, красивый старинный португальский шкаф, несколько голландских кожаных кресел. На стенах Трейдер заметил акварели из разных стран. На одной из них был изображен Лондонский порт.

– Какие прелестные картины, – вежливо сказал он хозяйке, которая, казалось, была польщена.

– Подарок мужа, – с довольным видом ответила она.

– Она просила мужа привезти картину всякий раз, когда он уезжал в путешествие, – объяснил Рид. – Я полагаю, так он доказывал, что думает о ней. – Он улыбнулся миссис Виллемс. – Как видите, у него был довольно хороший вкус.

Они уселись в кресла, и миссис Виллемс подала напитки, а потом исчезла в кухне.

– Вы ей понравились, – сказал Рид, который выглядел довольным. – Я это вижу.

– В ней преобладает китайская кровь? – спросил Трейдер.

– Зависит от того, что вы называете китайской кровью, – ответил Рид. – Ее мать азиатка с примесью японской крови. Отец был сыном португальского купца и местной танка.

– Танка?

– Это очень древняя народность, живущая вдоль побережья. Они родственники китайцев, как я полагаю. Но их язык, которому уже не одна тысяча лет, разительно отличается от китайского. Ханьцы презирают танка, поскольку считают, что танка – не китайцы. Они дурно с ними обращаются, поэтому танка стараются жить отдельно, на лодках. Кормятся в основном за счет рыбной ловли.

– Зачем же тогда португальский купец взял танка в жены?

– Все просто. Они живут в Макао, и им нужно на ком-то жениться. Ни одна приличная девушка из числа ханьцев ни за что не пойдет за них замуж. Не забывайте, мы все для них варвары. Поэтому португальцы женились на танка. Вы видите их потомков на улицах каждый день.

Еда была чудесной. В большинстве домов, где он успел побывать, предпринимали попытку приготовить что-нибудь английское с местными вариациями, а миссис Виллемс предложила местную кухню Макао – оригинальную смесь португальской и южнокитайской, сдобренную малайскими и индийскими специями. Такое можно встретить только на этом крошечном острове.

Они начали с ароматного супа с креветками под названием «лакасса»[30], к которому подавали белое вино, терпкое португальское «Винью верде». Затем последовали блюда на выбор. Среди прочих курица, запеченная по-европейски, с картофелем и кокосовым соусом карри. Трейдер закрыл глаза, чтобы насладиться насыщенным ароматом. Затем подали овощи, приготовленные с лапшой.

– Это блюдо называется «Восторг будды», – сообщил Рид с улыбкой.

А еще минчи с белым рисом, мясным фаршем и глазуньей сверху. Треска, гребешки и черный пудинг с апельсиновым джемом, салат из свиных ушей, картофель с трюфелями. Затем в изобилии последовали десерты: разумеется, миндальное печенье, португальские сыры, заварной крем из кокосового молока, манговый пудинг. Ну а закончилась трапеза кофе, а не китайским чаем.

Миссис Виллемс хотя и была внешне похожа на китаянку, но сидела за столом с мужчинами, как европейка. Блюда им подносила симпатичная девушка, которую Трейдер принял за прислугу. Всякий раз она подходила к столу потупившись, а потом быстро исчезала на кухне.

Хозяйка задала несколько вежливых вопросов о его семье и о том, как он попал в Кантон. Но Трейдер почувствовал, что ее не особенно интересуют ответы. На самом деле она хотела знать дату и время его рождения. Когда речь зашла о месте рождения, он просто указал на изображение Лондонского порта на стене.

На протяжении всей трапезы Рид направлял разговор, как капитан корабля, обеспечивающий легкий переход. Трейдер вежливо беседовал с миссис Виллемс. Он расспросил о путешествиях и узнал, что она жила в нескольких азиатских портах со своим мужем. Но Трейдеру показалось, что хозяйка, хотя и рассказывала о периодических поездках голландского морского капитана в Лондон, Нидерланды и даже в Португалию, имела весьма смутное представление об их точном местонахождении. И только в конце обеда разговор таки зашел в бурные воды.

Молодая служанка принесла кофе. На этот раз она немного задержалась, возможно прислушиваясь к разговору. Понимала ли она по-английски? Наблюдала ли она за ним? Она больше походила на португалку, чем миссис Виллемс. У нее были высокие азиатские скулы и миндалевидные глаза. Но ее черты были резче, а густые волосы имели темно-каштановый цвет, а не черный. У нее был большой рот с полными губами. Чувственное лицо, подумал Трейдер. И да, она наблюдала за ним.

Миссис Виллемс тоже это заметила, поскольку внезапно крикнула что-то на местном варианте португальского, и молодая женщина умчалась прочь.

Затем совершенно спокойно миссис Виллемс обратилась к Трейдеру:

– Вы посещаете здешние бордели?

Вопрос застал его врасплох, и в первое мгновение он даже решил, что ослышался. Он взглянул на Рида, но Рид, выглядевший удивленным, ничего не сказал.

– Нет, миссис Виллемс, – выдавил Трейдер, – не посещаю.

Она пристально смотрела на него, а он не понимал, о чем она думает. Вообще-то, он сказал правду, но поверила ли она?

– Вы бывали на «цветочных лодках» в Кантоне. – Это прозвучало даже не как вопрос, а как утверждение.

– Меня туда зазывали, – ответил Трейдер, вспомнив ту лодку, мимо которой они проплывали в день его приезда, – но я не пошел.

– А почему?

– Не хочу подцепить что-нибудь. – Раз она так грубовато откровенна, то и он тоже.

– Вы чистоплотный юноша?

– Да.

Казалось, хозяйка потеряла интерес к данной теме, потому что встала из-за стола и пошла на кухню принести что-нибудь или наказать девушку, он понятия не имел.

Рид подождал, пока она не уйдет, и только потом спросил:

– Вам понравилась та девушка, Трейдер?

– Возможно. Интересная внешность. А почему вы спрашиваете?

– Она от вас без ума.

– Девушка? С чего вы так решили?

– Я знаю. Эта юная особа – двоюродная сестра миссис Виллемс.

– Ого! – Трейдер задумался над ответами. – Но эти вопросы о публичных домах…

– Она проверяла вас. Я сказал, что с вами все в порядке, но она чувствует ответственность за девушку. Вот почему она спросила о вашем дне рождения. Чтобы составить ваш гороскоп.

– Понятно, – медленно проговорил Трейдер, а потом спросил: – И что они здесь предлагают?

Улыбка Рида стала шире.

– Все, что хотите.

Имя у нее было португальское – Марисса. В последующие недели Трейдер виделся с ней каждый день или раз в два дня. Он подходил не к парадной двери дома, где мог столкнуться с миссис Виллемс, а к боковой, ведущей в кухню, рядом с которой располагалась небольшая спаленка Мариссы. Иногда он уходил днем, иногда вечером, а если оставался на ночь и возвращался в свою квартиру утром, Талли Одсток никогда не спрашивал, где он был, но, без сомнения, знал. Британские и американские семьи, в домах которых Трейдер бывал, не упоминали Мариссу, хотя, вероятно, тоже знали о ней.

Что касается Рида, то они продолжали встречаться, вместе ходили выпить, порой сталкивались на различных светских мероприятиях, но когда Трейдер навещал Мариссу, то они не высовывали носа из ее комнаты.

Их роман быстро перерос в страсть. Ему достаточно было просто увидеть Мариссу на кухне или ощутить тонкий запах ее кожи, как им овладевало острое желание. У нее было крепкое крестьянское тело, хотя кожа оказалась бледнее, чем он ожидал вначале. Кроме того, Трейдер вскоре обнаружил, что Марисса была удивительно податливой. Он не мог насытиться ею, и, похоже, это было взаимно. Бо́льшую часть времени они проводили в ее спаленке.

Иногда они отправлялись на прогулку. Пушечная батарея с прекрасным видом на гавань, расположенная по соседству, была приятным местом для прогулок по вечерам. Или же он вел Мариссу на Старое протестантское кладбище и гулял с ней под сенью деревьев. Это не беспокоило девушку, хотя она была католичкой. Не единожды он целовал ее в этом тихом, обнесенном стеной месте. Иногда они уходили подальше, на север, на широкую открытую равнину Кампу, или спускались к берегу на южной оконечности острова, чтобы посетить прекрасный старый даосский храм А-Ма, где зажигали ароматические палочки для богини Мацзу, защищавшей рыбаков.

Трейдер учил ее английскому языку, и Марисса быстро делала успехи. Она любила расспрашивать о его жизни. Он рассказал, как осиротел и о детских годах в школе, в ярких подробностях описывал Лондон и Калькутту. Марисса сообщила, что ее собственные родители умерли, ее старшая сестра вышла замуж и жила на материке, как и сама Марисса до приезда в Макао к миссис Виллемс.

Через пару недель после начала отношений Трейдер начал понимать, что не все сказанное Мариссой – правда.

С самого начала их романа было ясно, что в плане плотских утех Марисса очень опытна. Она научила Трейдера тому, чего он никогда раньше не делал.

Это был их третий вечер вместе, когда Трейдер воскликнул:

– Где ты научилась этому?!

Она помедлила всего мгновение, прежде чем ответить:

– Я была замужем за моряком в течение года. Потом он сгинул в море.

Тем не менее, когда несколько дней спустя в разговоре с Ридом он заметил, что Мариссе, наверное, было грустно овдоветь, его друг весьма удивился, а потом расплывчато пробормотал:

– Ну да…

Неделю спустя Марисса вскользь упомянула о том, что ее мать болеет. Трейдер сказал, что считал, что ее родителей нет в живых.

– Я так сказала? – нахмурилась она, а затем тут же добавила: – Мой отец умер. А мать живет с сестрой.

Трейдер не стал развивать эту тему, но задумался: а знает ли он, что она за человек? С девушкой познакомили его Рид и миссис Виллемс. Они должны знать. Или они о чем-то договорились с ней, а ему ничего не сказали? О чем же?

Однажды он задал вопрос Риду:

– Мне нужно ей платить?

– Нет, просто время от времени дари подарки. Сходи с ней на рынок. Она тебе подскажет, что ей нравится.

Несколько дней спустя во время их прогулки Марисса показала на рулон шелка и сказала, что ткань красивая. Трейдер понял намек.

Погода стояла неплохая. Разумеется, жарко и влажно, но не невыносимо. Конечно, так не могло продолжаться долго, ведь это был сезон летних муссонов.

– Скоро должны начаться сильные дожди, – сказал Талли. – Иногда у нас бывают даже тайфуны.

Но все по-прежнему было тихо-мирно. За исключением одного небольшого происшествия. В начале июня Эллиот приказал всем британским торговым судам, желающим оставаться поблизости, отныне использовать безопасную якорную стоянку в Гонконге.

– Правильный ход, – заметил Талли. – Там, конечно, ничего нет, зато он через залив, суда защищены там от тайфуна.

Однако беда пришла именно из защищенного Гонконга, о чем Трейдер узнал, когда однажды вечером в начале июля вернулся в свое жилье.

– Глупость какая-то, – объяснил Талли. – Морякам стало скучно. Они отправились в китайскую деревню на материке. Напились там рисового вина и повздорили с местными. Боюсь, кто-то из деревенских жителей убит. – Талли покачал головой. – Эллиот собирается выплатить компенсацию семье.

– Китайским властям это не понравится, если они узнают.

– Не то слово, – буркнул Талли. – Но осмелюсь предположить, что все уляжется.

Три дня спустя, ближе к вечеру, жители Макао увидели, что на горизонте на юго-востоке скопилась целая орда темных облаков. Вскоре облака, как атакующая цепь застрельщиков, уже неслись к ним, взбивая по ходу воды залива.

Трейдер и Марисса, вышедшие на вечернюю прогулку, поспешили туда, где высокий фасад храма Святого Павла смотрел на город. Холм все еще был залит солнечным светом. По мере приближения облаков они почувствовали, как первые порывы ветра внезапно ударили их по лицу.

– Тебе лучше вернуться домой, пока не началось, – сказала Марисса.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет, но…

– Тогда я останусь.

Пока они спускались с вершины холма по широким каменным ступеням, над головой мелькнула серая тень. У подножия лестницы Трейдер и Марисса оглянулись и увидели, что высокий фасад старой церкви сияет неземным светом, оставаясь последним светлым мазком в небе, перед тем как его поглотит и поразит могучий шторм.

Трейдер и Марисса лежали в постели, а Макао сотрясался и содрогался от ударов молнии, грома и непрекращающегося грохота дождя, молотившего по крыше. Дребезжали ставни. Завывал ветер. Иногда наступало кратковременное затишье, слышно было, как потоки воды мчатся по узкой улице. Трейдер и Марисса прижимались друг к дружке всю ночь, как если бы были одним целым, и почти не спали, пока ветер не начал ослабевать, и Трейдер провалился в беспамятство.

Но перед этим ему в голову пришла мысль: что, если британское правительство не окажет помощь торговцам опиумом и, несмотря на любезную помощь Рида, он разорится? Что, если ему придется выбрать альтернативу, которую он нафантазировал раньше, – поменять образ жизни, странствовать по миру как искатель приключений или осесть в каком-нибудь далеком месте? Может, забрать с собой Мариссу? Ее, конечно, приличной девушкой не назовешь, но разве его теперь это волнует? Она была бы хорошей хозяйкой. А что до их ночей вместе, может ли что-нибудь быть лучше, чем то, чем он сейчас наслаждается? Вряд ли.

Они проснулись утром. За окном облака все так же неслись по небу, но за ними можно было различить солнце. Трейдер решил спуститься на авениду де Прайя-Гранде, чтобы посмотреть, как Талли пережил шторм.

На широкой набережной повсюду виднелись разрушения после урагана. Дорожка была усыпана сломанной черепицей, листьями пальм и разным мусором. Еще грустнее выглядела маленькая тележка, лежавшая на боку, постромки, все еще прикрепленные к ней, порваны. Было ли какое-то животное запряжено, когда постромки порвались? Пони или, что вероятнее, осел?

Трейдер посмотрел вниз, на волны, которые ударялись о волнорез, образуя шапку пены. Не барахтается ли там животное? Не видно ли туши, плавающей в заливе? Ничего подобного он не смог разглядеть.

Когда он пришел, Талли завтракал и приветствовал Трейдера коротким кивком.

– Надеюсь, вы не беспокоились обо мне, – весело сказал Джон.

– Я же знал, где вы.

– Что ж… – добавил Трейдер с некоторой гордостью. – Я пережил свой первый тайфун в Китае.

– Шторм, – хмыкнул Талли. – Тайфуны похуже. Кстати, – продолжил он, – тут вас искал какой-то парень. Нашел?

– Нет. А кто?

Талли пожал плечами:

– Не знаю. Никогда раньше его не видел.

Переодевшись, Трейдер отправился на эспланаду, чтобы рассмотреть последствия стихии. Серые облака все еще застилали небо, но в просветах он улавливал проблески синего. Резкий соленый ветер бодрил. Трейдер почувствовал приятный прилив энергии и даже не заметил, как ускорил шаг. Он успел отмахать полмили, когда услышал позади себя какой-то звук.

– Мистер Трейдер? – спросил по-английски чей-то слегка гнусавый голос, и Джон обернулся, раздраженный тем, что кто-то прервал его прогулку. – Мистер Джон Трейдер?

Молодой человек внешне был примерно одного с ним возраста, худощавый, не слишком высокий. На нем было плохо скроенное твидовое пальто, под которым Джону померещился белый воротничок священника. По каким-то причинам, известным только ему одному, незнакомец обмотал продолговатую голову коричневым шерстяным шарфом и завязал узлом под подбородком. Трейдеру этот тип не понравился с первого взгляда, хотя, естественно, он был вежливым.

– Вам нужна помощь?

– Я поспешил с вами познакомиться, как только узнал, кто вы, – сказал незнакомец, улыбаясь от уха до уха.

– Ох! И почему же?

– Я ваш кузен, мистер Трейдер! – воскликнул он. – Меня зовут Сесил Уайтпэриш. Уверен, мы подружимся!

Он выжидающе смотрел на Джона, а тот в ответ озадаченно уставился на него, а потом нахмурился.

Уайтпэриши. Это та дальняя родня отца. Так же их звали? Трейдер ничего особо не знал про них. Опекун упомянул об их существовании однажды, незадолго до того, как Джон отправился в Оксфорд. Якобы его отец и эти люди рассорились давным-давно. Причина неизвестна. Неосмотрительный брак или что-то в этом роде. «Я советую вам не искать их, – сказал тогда опекун. – Ваши родители никогда не искали». Это все, что известно Джону. После этого он забыл об Уайтпэришах.

И, судя по внешнему виду Сесила Уайтпэриша, заявившегося к нему сегодня утром, отец и его опекун были правы.

– Не думаю, что слышал о вас, – осторожно сказал он.

– Ах! Позвольте объяснить. Наши дедушки были двоюродными братьями…

– Очень дальнее родство, – мягко перебил его Джон.

Он не проявлял особого радушия, но на то была веская причина. В Сесиле Уайтпэрише все было неправильно: то, как он одевался, как говорил, как держался. Можно было сказать только одно: Сесил Уайтпэриш не был джентльменом. Джон Трейдер, возможно, не был джентльменом в глазах полковника Ломонда, потому что не происходил из дворянской семьи. Зато он умел себя вести.

Если бы Сесил Уайтпэриш учился в приличной школе, проходил подготовку в Судебных иннах или посещал занятия в университете, то знал бы, как себя вести. Таким вещам можно научиться. Но было очевидно, что он даже собственное имя произнес неправильно. Молодые люди в Оксфорде не произносили аристократическое имя Сесил так, как оно написано. Они сказали бы «Сиссель». Но Сесил Уайтпэриш этого не знал. Короче говоря, он не выдерживал критики.

Поэтому, когда Трейдер взглянул на своего незваного кузена, его поразила ужасная мысль: что, если каким-то чудом он выправит свои дела, разбогатеет и снова будет ухаживать за Агнес Ломонд и Ломонды обнаружат, что единственной родней Трейдера был Сесил Уайтпэриш? В каком свете это выставило бы его? Об этом невыносимо было думать.

– Что привело вас сюда? – сухо спросил Трейдер.

– Меня направило Британское и иностранное Библейское общество. Я миссионер. Надеюсь, вы поддержите нашу деятельность.

Трейдер задумался, что ответить, и тут ему в голову пришла прекрасная мысль.

– Я занимаюсь торговлей опиумом, – неожиданно бодро произнес Трейдер.

– Надеюсь, вы торгуете не только опиумом, – нахмурился Сесил Уайтпэриш.

– Исключительно опиумом! Там деньги.

– Похоже, больше нет, – холодно заметил Сесил Уайтпэриш.

– О, я уверен, что британское правительство поможет нам. – Трейдер широко улыбнулся.

Уайтпэриш молчал. Трейдер наблюдал за ним. Жизнь налаживается! Если бы он сумел шокировать кузена-миссионера достаточно, чтобы парень больше не захотел иметь с ним ничего общего, проблема была бы решена. Он снова перешел в наступление.

– Макао покажется вам вполне дружелюбным местом, – продолжил Трейдер ласковым тоном. – Тут много красоток, хотя не думаю, что вы… – Он осекся, словно засомневался, а потом опять просиял. – Если честно, я завел здесь очаровательную любовницу. Они с матерью живут в маленьком домике на холме. Очаровательное местечко. Мой друг Рид наслаждается ее матерью, а я – дочерью. Наполовину португалка, наполовину китаянка. Чудная комбинация. Такая красавица!

– Мать и дочь? И вы все вместе под одной крышей?

– Ну да. Я только что оттуда!

Забавно, что он назвал миссис Виллемс матерью Мариссы. Но если подумать, она вполне могла ею быть.

– Мне очень жаль слышать это, – серьезно сказал Сесил Уайтпэриш. – Я буду молиться, чтобы вы вернулись на путь добродетели.

– Возможно, однажды, – согласился Трейдер, – но пока не планирую.

– Истинная любовь, любовь к Богу, – сказал миссионер, стараясь, чтобы глаза лучились добротой, – приносит гораздо больше радости, чем похоть.

– Не спорю, – согласился Джон. – Вы пробовали плотские утехи, чисто ради интереса?

– Не надо издеваться надо мной, мистер Трейдер, – укоризненно посмотрел на него Уайтпэриш.

– Боюсь, в нашей семье дурная кровь, – признал Трейдер, а затем с беспощадной логикой добавил: – Возможно, в ваших жилах течет такая же.

Бедный Уайтпэриш замолчал. В социальном плане, как и в других вопросах, он был невинен. Но он отнюдь не дурак и понял, что по какой-то причине двоюродный брат не хочет с ним дружить.

– Думаю, я должен оставить вас, мистер Трейдер, – заявил он с достоинством. – Если вы когда-нибудь захотите меня найти, это не составит труда.

Трейдер смотрел ему вслед. Ему было жаль, что он так грубо себя повел – не то чтобы у него было что-то общее с этим непрошеным кузеном, – но он не сожалел, что Уайтпэриш решил стереть его из своей жизни.

Если ему выпадет когда-нибудь шанс возобновить ухаживания за Агнес Ломонд, Сесил Уайтпэриш не должен появиться на горизонте. Это точно. Так нужно. А потом он понял, что если откажется от амбиций и сбежит с Мариссой, то вряд ли когда-нибудь встретится с миссионером, и эта мысль не может не радовать.

* * *

Шижун был вне себя от радости. Он пока отлично справлялся. Но сегодняшняя миссия помогла установить совершенно новый уровень доверия с эмиссаром Линем. Когда его так неожиданно избрали личным секретарем великого человека, Шижун получил самый низкий из девяти чиновничьих рангов. Он занимал официальную должность, и ему разрешалось носить серебряный шарик на шляпе, а в особых случаях – большую квадратную нашивку из шелка с изображением райской мухоловки, которая выглядела красиво.

Поскольку он был личным секретарем эмиссара Линя, провинциальные чиновники старше его и намного выше по рангу относились к нему с осторожным уважением, поскольку все они понимали, что Шижун пользуется доверием комиссара, а тот подчиняется самому императору.

И в самом деле, Линь нагружал Шижуна работой так, что тот с позволения эмиссара нанял своего учителя кантонского языка Фонга в качестве помощника на полставки. В частности, Фонг часто помогал ему убедиться, что он верно понимает слова местных жителей, потому что деревенские порой говорили на диалектах, которые было трудно понять даже горожанам.

Шижун с гордостью написал отцу три письма, сообщая об очередном задании от Линя. Но нынешний вопрос был настолько личным и деликатным – доказательство того, что эмиссар делился с ним своими самыми сокровенными секретами, – что Шижун не стал бы писать о таком отцу, ведь письмо всегда могло попасть не в те руки.

Он повернул с улицы Тринадцати Факторий на Хог-лейн и оглянулся, чтобы удостовериться, что за ним никто не следит.

Все лавки были заколочены. Даже маленькая миссионерская больница доктора Паркера переехала на территорию одной из факторий. Он добрался до набережной, тоже заброшенной.

После отъезда британцев в Макао фактории использовала только горстка иностранцев, в основном американцев. Место напоминало город-призрак. Шижун шел вдоль молчаливых факторий, пока не добрался до скромного дверного проема.

Доктор Паркер только что закончил прием китайского пациента, и Шижун попросил разрешения поговорить наедине.

Китайцы никогда не доставляли Паркеру никаких хлопот. Во-первых, он был американцем, а не англичанином и не имел никакого отношения к торговле опиумом. Во-вторых, он лечил их от болезней, которые китайские врачи лечить не умели. В-третьих, он им нравился, так как был хорошим и честным человеком.

– Я пришел от имени эмиссара Линя, – объяснил Шижун. – Его превосходительство не желает, чтобы его видели приходящим сюда лично, и не желает приглашать вас к себе. Он предпочитает, чтобы о его болезни никто не знал. – Он сделал паузу и улыбнулся. – В этом нет ничего шокирующего. Он просто хочет держать это в секрете.

– Вы можете заверить его в моей осмотрительности. Могу я спросить, в чем заключается проблема?

– На самом деле, – сказал Шижун, – у эмиссара грыжа.

– Что ж, в таком случае я могу кое-что предпринять. Например, установить грыжевой бандаж. Но было бы намного лучше, если бы я сделал это лично, и для него так было бы удобнее…

– Я понимаю и передам ваши слова. Но он надеется, что вы сумеете прислать бандаж. Может ли он что-то исправить?

Паркер обдумал ситуацию:

– Я довольно хорошо представляю его рост и вес. Позвольте мне внести предложение. Подождите до завтрашнего вечера, и я пришлю более полудюжины бандажей. Он сможет примерить, выбрать тот, который лучше всего подходит, а остальные вернете через пару дней. Я упакую их и отправлю завтра после наступления темноты. У меня есть совершенно надежный посыльный. Он доставит посылку, но не будет знать, что внутри. – Доктор улыбнулся. – Но попробуйте убедить эмиссара позволить мне осмотреть себя.

Шижун поблагодарил и ушел. Эмиссара Линя, казалось, вполне удовлетворило предложение Паркера.

Затем Шижун отправился обедать с Фонгом.

* * *

Ночью Ньо проскользнул обратно в лагерь. Сгустилась тьма, но он так хорошо знал дорогу, что почти бежал, а когда прибыл, то все еще дрожал от волнения.

Лагерь находился всего в десяти милях от Гуанчжоу, но пока оставался надежным убежищем для Морского Дракона и его людей. Половина приехала из соседней деревни, поэтому никто из местных не собирался сдавать их властям. Благодаря тайным взяткам магистрат следил, чтобы деревню оставили в покое, и даже, когда в этом году меры контроля усилились, предупреждал о грядущих рейдах.

И все же это было депрессивное место. Потому что делать здесь было ровным счетом нечего. После того как Линь уничтожил опиум, торговля наркотиками в прямом смысле слова сошла на нет. До них долетали слухи о судах, заходящих в небольшие бухты с дюжиной ящиков, которые им удалось достать, но не в залив. Нет контрабанды – нет доходов. По крайней мере пока Линь победил. Как долго это могло продлиться?

– Всем нужен опиум, – заявил Морской Дракон. – Я мог бы доставлять полную лодку каждый день. Все деревни отчаянно в нем нуждаются. Будем надеяться, что император даст этому проклятому Линю повышение и отправит его в другое место.

– А если следующий эмиссар будет таким же ужасным? – спросил кто-то из его людей.

– Нет! – отрезал Морской Дракон. – Император может направить, кого ему вздумается. Но ни один другой чиновник не сможет сдерживать торговлю. Линь – единственный, кому это удалось. Вопрос заключается в том, сколько еще он планирует здесь оставаться? – заметил он мрачно.

Ньо всегда хотел убить эмиссара, но Морской Дракон только смеялся.

– Это не так-то просто, мой юный друг, – говорил он. – Мы можем застичь его врасплох в один прекрасный день прямо посреди улицы, но он будет не один. Сопровождающие лица, войска… Трудно будет скрыться.

В последнее время Морской Дракон несколько раз отправлял Ньо в город. Это имело смысл. Ньо не только умен, но и благодаря акценту и диалекту, которые сразу же подсказывали любому горожанину, что парень приехал с далекого побережья, никто не стал бы связывать Ньо с Морским Драконом и его людьми. Ньо был этому рад. По крайней мере, передышка от скуки в лагере. Задание заключалось в том, чтобы узнать все, что только можно, о следующих шагах эмиссара Линя и прислушиваться ко всем слухам об опиуме, который можно ввезти контрабандой.

Он знал, что Шижун вот уже несколько месяцев служил личным секретарем Линя. Торговец на рынке показал ему на молодого человека, и Ньо несколько раз следил за Шижуном, чтобы узнать о нем все. В прошлое посещение Ньо, увидев его с молодым Фонгом, выяснил, что тот работает на Шижуна, и подумал, не попробовать ли завести разговор с Фонгом.

Сегодня Ньо видел, как Шижун и Фонг вместе обедали. Затем он проследовал за Фонгом в чайную, где тот встречался со своими друзьями. Удача была на стороне Ньо. Он нашел место за соседним столиком, где мог подслушивать их разговор.

Еще не успев допить чай, Ньо уже знал, как можно было бы убить эмиссара Линя.

* * *

Шижун не сомкнул глаз. Он ворочался на кровати. Главное – не закричать в голос. Как можно было быть таким глупым?

Эмиссар Линь, которому он стольким обязан, просил его только об одном – о конфиденциальности. А он – что?

В момент глупости он рассказал Фонгу о бандаже. Конечно, тот поклялся хранить секрет. Но что в этом хорошего? «Если бы у меня была жена, – подумал Шижун, – я бы сказал ей». Но получилось иначе. Он открылся Фонгу, молодому холостяку, который каждую ночь встречался с друзьями. Так всегда и бывает. Вы открываете секрет другу, берете с него обещание никому не рассказывать, он делает то же самое, и через час все всё знают.

Как он мог быть таким глупым? И таким слабым? Если об этом узнает Линь, он, Шижун, навсегда утратит доверие своего начальника. Ему конец. Крест на карьере на всю оставшуюся жизнь. И он заслужил это. Шижун, закрыв лицо руками, мотал головой и сжимал кулаки в отчаянии.

На рассвете он вскочил. Нужно найти Фонга. Первым делом!

Но Фонга не оказалось в его квартире, и на улице тоже никаких следов. Через час Шижуну пришлось сдаться, поскольку его ожидал эмиссар Линь.

– Он в дурном расположении духа, – предупредил слуга, когда Шижун вошел в большой особняк.

Эмиссара беспокоила грыжа? Фонг уже проболтался? Линь знает? Внутренне содрогаясь, Шижун вошел в кабинет и испытал величайшее облегчение, когда начальник жестом велел ему сесть, а потом сказал:

– Сегодня, Цзян, британские варвары показали свое истинное лицо!

– Что случилось, господин эмиссар?

– Помните, перед тем как они покинули Гуанчжоу, я потребовал подписать обязательство, что они больше никогда не привезут опиум в Поднебесную?

– Разумеется, господин эмиссар. Некоторые подписали, насколько я помню, включая Мэтисона, но Эллиот отказался.

– Как считаете, они и правда собирались сдержать слово?

– Простите, господин эмиссар, но я думаю, нет.

– Человека нужно считать честным, пока он не проявит свою нечестность. Когда Эллиот отказался подписывать бумаги, я спросил себя: почему он отказывается? Мне пришло в голову, что он, возможно, понимает, что торговцы лгут, и не хочет быть частью постыдной торговли.

– Если позволите сказать, господин эмиссар, – отважился Шижун, – мне кажется, вы приписываете вашу собственную добродетель Эллиоту, хотя он, возможно, недостоин.

– В последнее время, как вы знаете, – продолжал Линь, – произошел позорный случай, когда британские моряки убили невинного крестьянина на нашей земле. Я справедливо потребовал передать виновного нам, чтобы свершить правосудие. Эллиот отказался. Он заявил, что сам будет судить своих людей, но я могу прислать наблюдателя.

– Это дерзость по отношению к Поднебесной, ваше превосходительство.

– Более того, Цзян. Я обнаружил, что в соответствии с их собственными законами эти варвары считают, что если подобное преступление совершено одним из их людей в другой стране, то виновный должен предстать перед судом в той стране, где совершено преступление. Но теперь в Поднебесной, которая намного больше, древнее и нравственнее, чем их родная страна, они отказываются подчиняться своему же собственному закону. Эти торговцы не лучше пиратов. Я понял, что их чиновник не уважает законы, даже собственные. Это недопустимо. Возможно, скоро у меня будет для вас новое задание.

– Я к вашим услугам, господин эмиссар.

Это был знак дальнейшего доверия.

Действительно хорошие новости. Шижун поклонился великому человеку и попятился назад, но тут эмиссар остановил его:

– Бандажи. Их доставят вечером?

– Да, господин эмиссар. – Он снова поклонился и принялся за работу.

На поиски Фонга он смог отправиться только под вечер.

Фонг был в своей квартире. Он выглядел не слишком хорошо. Шижун не стал терять время зря:

– Скажи, чем ты занимался после того, как мы расстались.

– Встречался с несколькими друзьями. Мы пошли пить байцзю[31], – робко признался Фонг.

– А потом?

– Мы пошли в чайную.

– Ты был пьян?

– Тогда нет. Позже. – Фонг с грустью покачал головой. – Я проспал полдня. Голова все еще болит.

– Идиот! А теперь подумай хорошенько: ты передал кому-нибудь то, что я рассказал тебе про эмиссара?

– Нет! Разумеется, нет! Никогда…

– Ты лжешь!

– Нет! – жалобно пискнул Фонг.

Он лгал.

– Если Линь узнает, что я открыл тебе его секрет, – сказал Шижун, – мне конец. И если это произойдет, Фонг, я прихвачу тебя с собой. Я уничтожу тебя. Ты понимаешь, о чем я.

Я могу убить тебя. Вот что он имел в виду. Фонг выглядел испуганным.

– Знаешь, что самое смешное? – продолжил Шижун. – Оказывается, у Линя вообще нет никакой грыжи. Вчера вечером китайский врач сделал ему иглоукалывание, и боль ушла. Не будет никаких бандажей. Если ты кому-нибудь проболтался, то убедись, что они узнают об этом прямо сейчас.

Конечно, это неправда, но если повезет, то она положит конец слухам.

Следующим шагом было добраться до доктора Паркера. Если Паркер не станет переправлять посылку с бандажами через посыльного, никто не увидит, как посылка покидает больницу или прибывает в штаб-квартиру Линя. Дополнительная гарантия. Шижун сам заберет бандажи, секретно доставит их и незаметно передаст начальнику.

Тьма сгущалась. Нужно торопиться. Он добрался до улицы Тринадцати Факторий и свернул на Хог-лейн.

В эти дни переулок обычно был безлюдным, а потому Шижун слегка удивился, увидев нескольких мужчин впереди. При его приближении они двинулись по переулку к главной улице, не переставая уважительно кланяться, когда он проходил мимо.

Паркер был в больнице. Когда Шижун спросил про бандажи, миссионер явно удивился:

– Мой человек ушел с бандажами пару минут назад. Полагаю, вы должны были встретиться.

– С ним был кто-нибудь еще?

– Нет. Один.

Шижун нахмурился и поспешно выскочил на улицу. Если повезет, он догонит посыльного. Шижун почти бежал по Хог-лейн.

На полпути перед ним возникло страшное видение. Из-за заколоченной лавочки показалась чья-то фигура. Старик был смертельно бледен. Из его головы хлестала кровь. Одной рукой несчастный уперся о стену лавки, а другую прижимал к животу, откуда текла кровь. Он получил ножевое ранение.

При виде Шижуна он издал каркающий звук:

– Помогите…

– Вы от доктора Паркера?! – воскликнул Шижун.

– Да. Прошу, помогите.

Но Шижун внезапно догадался обо всем с пугающей ясностью. Если он прав, нельзя терять время. Шижун повернулся и в панике побежал к главной улице.

* * *

Все пошло не так, как планировал Ньо. Первое разочарование ждало его накануне вечером.

– Может получиться, – согласился Морской Дракон, после того как Ньо рассказал ему о доставке бандажей. – Линь ожидает доставку. Посыльный скажет охранникам, что должен увидеться с эмиссаром наедине. Линь распорядится пропустить его. Посыльный вручит пакет. Линь возьмет его. Прежде чем он осознает, что происходит, посыльный зажмет эмиссару рот и вонзит нож ему в сердце. Никто даже не поймет, что произошло. Открыть дверь, поклониться, закрыть дверь, уйти. – Он кивнул. – Опасно, но стоит попробовать.

– Я могу взять это на себя! – взволнованно произнес Ньо. – Я тебя не подведу.

Морской Дракон с удивлением посмотрел на него, а потом покачал головой:

– Человек, который убьет Линя, будет героем на всем побережье. Да что уж, во всем Южном Китае. – Он улыбнулся. – Морской Дракон будет героем, а не ты.

– Но… – Лицо Ньо вытянулось. – Я собирался…

Взгляд пирата, однако, подсказывал, что спорить не стоит, если дорога жизнь.

– Ты же тут главный, – произнес Ньо с грустью.

– Для начала надо как-то забрать пакет у посыльного. На дело пойдут двое или трое. – Морской Дракон задумался. – Если нас заметят, все пропало.

– Я все обдумал, – сказал Ньо. – Он же пойдет по Хог-лейн. Линь распорядился заколотить лавки. Обычно там пусто.

– Хорошо. – Морской Дракон одобрительно кивнул ему. – Берешь на себя посыльного. Вырубаешь его. Затаскиваем его в лавку. Я занимаю его место и несу пакет для Линя.

– Мы с тобой?

– Нет. Они же ждут одного посыльного, – размышлял вслух Морской Дракон. – Вы следуете чуть позади, чтобы никто не заподозрил, что вы со мной. Рассредоточитесь у ворот. Все должно выглядеть естественно. И ждете, пока я выйду.

– А потом что?

– Если я выйду, то ничего. Как только я заверну за угол, разделимся. Все двинутся в разных направлениях, позже встретимся за городом.

– А если они погонятся за тобой?

– Бегите за мной. Притворитесь, что пытаетесь помочь охранникам схватить меня, а сами всячески путайтесь под ногами, чтобы я мог уйти. Затем все так же разделяемся и встречаемся за городом. По силам вам такое?

Утром они дважды отрепетировали все от и до в лагере.

– Если что-то пойдет не так, будьте готовы разбежаться по моей команде, – приказал Морской Дракон. – Но я думаю, все получится!

В тот же день они приехали в город и первым делом наметили пути к отступлению. Здесь им было на руку решение эмиссара о размещении штаб-квартиры на улице Тринадцати Факторий, поскольку улица лежала сразу за городскими стенами, а все восемь ворот запирали на ночь. Даже в кромешной тьме они не окажутся в ловушке в городе, а смогут по дюжине тропинок выскочить в трущобы и на пустырь, который тянулся вдоль реки.

Затем Ньо и Морской Дракон проинспектировали Хог-лейн. На полпути к фактории располагался небольшой проулок, где могли спрятаться три или четыре человека. Несколько минут незаметной работы по раскачиванию досок лавки, стоявшей рядом с проулком, и у них появилось место, где спрятать посыльного.

– Теперь нам остается только разместить тех, кто будет на подхвате, – сказал Морской Дракон.

Ньо нашел место на набережной, откуда просматривался вход в небольшую больницу доктора Паркера. Морской Дракон расположился в дверном проеме в конце Хог-лейн. Двое других их напарников будут ждать в проулке.

– Просигналь, когда посыльный выйдет из больницы, – велел пират Ньо. – И я проскользну к проулку.

Потом они разделились. Ньо отправился в чайную, а незадолго до сумерек вернулся на набережную.

Первые несколько минут все шло как по маслу. Вокруг не было ни души. На земле рядом с Ньо, который спрятался за большим швартовым кнехтом, лежала тяжелая дубинка длиной со скалку для теста. Когда начало смеркаться, он увидел посыльного. Ошибиться было невозможно. Это был довольно пожилой человек, хотя он все еще выглядел бодрым. Посыльный появился с Хог-лейн и стремительно направился мимо пустых факторий к двери Паркера.

Внутри старик пробыл всего несколько мгновений. После чего вышел, слегка наклонившись вперед под тяжестью свертка на спине, который скорее выглядел громоздким, чем тяжелым. Как только старик повернулся к нему спиной, Ньо одной рукой подхватил дубинку, вскочил на ноги, а другой махнул белой тряпицей в сторону того места, где прятался Морской Дракон. Ньо тут же увидел, как пират словно тень скользнул в проулок. Двигаясь бесшумно, Ньо последовал за ним. Когда старик свернул в проулок, Ньо крепко прижал дубинку к груди и побежал что есть мочи, чтобы догнать его. Все, он в проулке. Кроме старика, там никого не было. Ньо мчался за ним. Старик услышал его? Ньо заметил, что старик замешкался. Собирался повернуться? Нет. Ньо увидел, как Морской Дракон преградил посыльному путь. Пират вежливо поклонился. Умный парень. Их разделяло всего пятнадцать ярдов. Старик попытался обойти его. Тут Морской Дракон схватил старика за руки, и тот вскрикнул.

А вот и Ньо. Он с размаху ударил дубинкой посыльного по голове. Тук! Звук, казалось, заполнил весь проулок. Но он верно рассчитал удар. Старик распластался на земле без сознания. Двое их напарников уже вынырнули из проулка. Они сорвали сверток со спины старика и сунули его Морскому Дракону, затем подняли обмякшего старика и уже собирались запихать его в пустующую лавку, но Морской Дракон остановил их:

– Он видел мое лицо! – Морской Дракон обратился к Ньо: – Покажи свой нож! – (Тот послушно вытащил нож.) – Отлично! Убей его!

– Убить? – Ньо огляделся по сторонам.

Пусто. Никто ничего не увидит. И все же он колебался.

Если бы на них напал военный корабль, когда они везли контрабанду, он был бы не против убить. Это игра. Все это знали. Мысль об убийстве Линя его тоже никогда не беспокоила. Линь был чинушей с севера, не имеющим ничего общего ни с ним, ни с его народом. Линь пытался разрушить местную торговлю. Пусть он сдохнет! Кому до этого есть дело? Но сейчас перед ним безобидный старик. Просто старый кантонец, у которого, скорее всего, есть дети и внуки, бедолага, выполняющий поручение. Ньо не хотел его убивать.

– Он меня видел. Прикончи его! – Морской Дракон уставился на Ньо.

Это был приказ. Никто в команде не смел ослушаться. Да и команда не стала бы терпеть того, кто не выполняет приказы. Морской Дракон смотрел на него, и в его глазах светилась смерть.

Ньо повернулся и воткнул старику нож под ребра, а потом направил лезвие вверх, чтобы попасть в сердце. Один из подручных, который держал старика, кивнул Морскому Дракону. Они засунули тело в пустую лавку, после чего поправили доски.

И тут в проулке показался Шижун. Ньо и не знал, что умеет так быстро передвигаться. Молниеносным движением он схватил сверток с бандажами и швырнул в тень.

– Мандарин, – прошипел он. – Поклонитесь!

Затем он схватил Морского Дракона под руку, крикнул двоим остальным: «Доброй ночи, друзья!» – и степенно двинулся по направлению к Шижуну вместе с пиратом.

Шижун торопился. Он выглядел озабоченным. Ньо и Морской Дракон расступились, чтобы он мог пройти, но Шижун едва обратил на них внимание, а остальных, похоже, и вовсе не заметил. Когда Шижун убрался из проулка, Ньо сделал знак напарникам принести сверток и помог Морскому Дракону водрузить его на спину.

– Это был секретарь Линя, – пояснил он. – Наверное, хочет удостовериться, что посылку отправили.

– Хорошо! – Морской Дракон проворно зашагал прочь. – Паркер скажет, что посылка уже в пути. За дело!

Они без проблем добрались до штаб-квартиры Линя. Ньо с противоположной стороны улицы наблюдал, как Морской Дракон разговаривает с охранниками у ворот, один из которых ушел, чтобы получить распоряжения, и вскоре вернулся, и Ньо услышал его голос: «Подожди внутри!»

Пока все шло хорошо. В большой чайной неподалеку зажгли фонари. На улице было достаточное количество прохожих, чтобы Ньо и двое его напарников крутились у дома, не привлекая внимания.

Ньо беспокоило только одно. Вполне вероятно, что, после того как Шижун уточнит у Паркера, что посылку отправили, молодой мандарин закончит на сегодня работу. Скорее всего, он встретится с друзьями в чайной. Но что, если он вернется в особняк Линя? Паркер же сказал, что посыльный – старик. Если он увидит там Морского Дракона, то сразу заподозрит неладное. Игре конец. Ньо проклинал себя. Ну почему он не подумал об этом раньше!

Что делать, если Шижун появится? Подстеречь его на улице? Но как? Убить его? Нож все еще при нем, хотя Ньо внезапно понял, что так и не вытер лезвие. Непростая задача под носом у охранников. Тем самым он почти наверняка обречет себя на смерть.

Вернуться к Хог-лейн и попытаться там прикончить Шижуна? Но это означает необходимость покинуть пост, а Морской Дракон приказал ждать тут.

Ньо смотрел на ворота и молился: хоть бы все случилось побыстрее. Линю просто нужно позвать Морского Дракона в свои покои. Все случится за считаные минуты. Ну же, пусть пират появится. Безопасно минует ворота. Свернет за угол.

Давай, шептал Ньо про себя. Он мысленно молил ворота: откройтесь!

Взгляд Ньо был прикован к воротам, а потому он заметил Шижуна, когда было уже слишком поздно.

Шижун мчался что есть мочи и не обратил внимания на Ньо, когда пролетел буквально в нескольких шагах от него.

– Открыть ворота! Это господин Цзян! – заорал он.

Охранники узнали его, тут же открыли ворота, и он ворвался внутрь.

– Охрана, за мной! – выкрикнул он, но не обернулся, а потому не заметил, что они замешкались.

Шижун вбежал во внутренний двор и помчался к главному залу.

За дверью справа от главного зала находилась небольшая библиотека, где Линь любил работать. Шижун успел как раз вовремя, чтобы увидеть, как дверь отворилась, вышел слуга и пригласил внутрь посыльного со свертком. Они не заметили его.

Не говоря ни слова, Шижун как ветер рванул мимо изумленного слуги к двери, которая уже почти закрылась за посыльным, и всем телом навалился на нее. Дверь распахнулась, с силой ударив посыльного в спину, отчего он полетел вперед вместе со свертком.

– Вызовите стражу! – крикнул Шижун изумленному эмиссару, а сам кинулся на злоумышленника.

Пират распростерся на полу, но уже тянулся к ножу. Даже если бы у Шижуна был с собой нож, он понимал, что пират быстро расправился бы с ним и, скорее всего, успел бы убить эмиссара прежде, чем его кто-нибудь смог бы остановить. Поэтому он бросился к Морскому Дракону и обхватил его руками, изо всех сил прижимая руки убийцы к телу.

Если пират высвободит руку, ему конец. Шижун это понимал. Но пусть даже ценой собственной жизни он обязан спасти Линя. Морской Дракон яростно вырывался, пинался, пихался локтями и наносил удары затылком по лицу Шижуна, пока у того не пошла кровь из носа и разбитой губы, но Шижун вцепился в него как одержимый.

Через минуту с лишним четверо охранников и начальник охраны разоружили пирата и связали так, что он не мог двигаться. Только тогда Шижун, весь в синяках и истекающий кровью, разжал руки и, пошатываясь, встал.

Если даже Линя и застали врасплох, он быстро оправился и, указав на связанного бандита, распорядился:

– Заприте его и глаз не спускайте! – Затем он обратился к начальнику охраны: – Заприте внешние ворота и удвойте охрану. Но не поднимайте шумихи. Никто не должен узнать об этом происшествии. Если о покушении станет известно другим бандитам, то у них появится соблазн тоже попробовать.

Тем временем Шижун пытался остановить кровь и вытереть лицо какой-то тряпицей. Вскоре в библиотеке остались только они с эмиссаром. Линь повернулся к нему и торжественно произнес:

– Вы спасли мне жизнь! Вы ранены?

– Пустяки, господин эмиссар!

– Откуда вы узнали о покушении?

Шижун рассказал, как отправился удостовериться, отправлены ли бандажи, и столкнулся с настоящим посыльным.

– Бедняга, наверное, уже мертв, но я не мог с ним остаться. Это могло быть просто ограбление, но я испугался, что это что-то посерьезнее, и побежал что есть силы. Очевидно, успел как раз вовремя.

Линь задумчиво кивнул:

– Похоже, нападавший знал, что мы ждем посыльного. – Он пристально посмотрел на Шижуна. – Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

– Нет, господин эмиссар.

– Я был бы удивлен узнать, что доктор Паркер обманул наше доверие, но он мог случайно обронить неосторожное слово.

– Нападавший просто мог спросить посыльного, куда он направляется.

– Вполне возможно, но у меня такое чувство, что покушение было спланировано заранее. Были ли у него сообщники? Нужно допросить Паркера и посыльного, если тот жив. – Он кивнул. – Ну и самого нападавшего. Он нам все расскажет. – Он снова внимательно посмотрел на Шижуна. – Допросы – штука неприятная, но это необходимо. У губернатора есть человек, который знаком с процедурой. Он вас обучит.

– Меня, господин эмиссар?

– Да, Цзян. Вы будете проводить допрос нападавшего.

Применение пыток в Китайской империи строго регламентировалось. Разрешались только определенные процедуры. Чиновник, использовавший метод, который не был санкционирован, считался преступником, и его могли привлечь к ответственности. Многие люди освобождались от пыток, в том числе и те, кто прошел экзамены на чиновничью степень, пожилые люди и беременные женщины.

Только высокопоставленные чиновники, такие как Линь, могли отдавать приказ о более суровых формах пыток. Пытки с целью получения признательных показаний не одобрялись, поскольку хорошо известно, что люди признаются в чем угодно, лишь бы прекратить мучения.

Но дело Морского Дракона не допускало такого смягчения. Нет никаких сомнений в его вине: он пойман при попытке убить эмиссара императора. Теперь важно узнать, кто его сообщники и действовали ли они по приказу третьей стороны.

Камера пыток представляла собой пустую комнату с белыми стенами, высоким окошком и земляным полом. Посередине стоял вертикальный столб. К одной из стен жался голый деревянный стол, на котором Шижун заметил какой-то странный предмет из темного дерева.

Он состоял из рукоятки чуть более фута длиной и заканчивался вилкой с пятью зубцами, напоминавшими пальцы мужской руки. Концы зубцов были проткнуты, и в дырку продеты два куска жесткого шпагата, завязанные с каждого конца. На столе рядом с этим орудием пыток лежали два крепких маленьких колышка.

Приспособление выглядело довольно безобидно, подумал Шижун.

В комнату вошли старший офицер городской стражи и его помощник, в белых рубахах и штанах, закатанных до колен. Оба были босыми.

Старшему офицеру, круглолицему полному человеку, который по виду напоминал владельца преуспевающего чайного дома, было лет сорок пять. Его помощник, напротив, очень худой, совсем еще мальчик.

Двое охранников привели Морского Дракона. Он выглядел неплохо. Его заставили опуститься на колени на пол, а косичку привязали к столбу позади него. Затем старший офицер и его помощник встали по обе стороны от преступника. Офицер велел охранникам поднять руки заключенного над его головой. Затем он кивнул своему помощнику, и тот взял со стола орудие пыток. Вместе они просунули пальцы заключенного между зубцами вилки. Вставляя маленькие деревянные колышки в петли на каждом конце шпагата, офицер начал скручивать их, затягивая шпагат, который натягивал деревянные планки по бокам пальцев заключенного. Теперь пальцы были зажаты в тисках. Старший офицер городской стражи отошел, а его помощник держал приспособление за ручку.

– Задайте ему вопрос! – обратился офицер к Шижуну.

– Как тебя зовут?

Пленник уставился на белую стену перед собой, но не ответил. Старший офицер подошел и резко крутанул колышки. Шижун увидел, что пленник поморщился, и понял, что его пальцы, должно быть, сильно сдавлены.

– Еще что-нибудь спросите, – велел офицер, делая шаг назад.

– В этот раз ты должен назвать свое имя и причину, по которой ты покушался на эмиссара.

Морской Дракон, казалось, с любопытством изучал потолок.

Повисла долгая пауза.

Помощник вытянул руку. Глядя на пленника со странным ледяным любопытством, он полностью повернул еще один колышек. Шижун заметил, что пленник напрягся всем телом.

– Скажи, кто ты, и я остановлю его, – произнес Шижун, но пират не издал ни звука.

Прошла еще минута. Молодой помощник покрутил и потряс за ручку зажим для пальцев. Пленник скривился, а потом несколько раз судорожно вздохнул. Старший офицер еще сильнее зажал пальцы Морского Дракона, а затем резко ударил по орудию пытки. В этот раз Морской Дракон заорал от боли. Он ничего не мог с собой поделать. Шижун, которому до сих пор удавалось контролировать свои эмоции, почувствовал, что его кулаки сжимаются, все тело напрягается от душевной боли из-за происходящего. Он заметил пристальный взгляд офицера и быстро отошел в сторону, чтобы уйти из поля зрения пленника. Через мгновение Шижун сумел собраться и снова заговорил.

– Скажи хоть что-то, – мягко предложил он. – Все, что угодно.

Еще до того, как они начали, Шижун знал: если сообщники не будут найдены, заключенный останется единственным, кто сможет рассказать правду, с чего все началось. Старик-посыльный, которого он нашел на Хог-лейн, умер в считаные минуты. Доктор Паркер заявил, что, насколько он помнит, в начале дня он сказал старику, что тот снова понадобится ближе к вечеру, но не давал четких указаний, куда ему предстоит отправиться. Оставался ничтожный шанс, что память подвела доктора Паркера, но это маловероятно. Никто не думал, что он лжет. В результате оставался только заключенный. Что он на самом деле мог знать? Кто-то, должно быть, рассказал ему о посылке, которую Паркер частным образом собирался отправить Линю.

Шижун не мог вообразить, что Фонг сам рассказал что-то убийце, но слух распространился, пока не дошел до него. Догадывался ли заключенный, что утечку секретных данных через Фонга можно проследить до человека, допрашивающего его? Может, да, а может, и нет.

Ирония заключалась в том, что единственный способ узнать – допросить его.

Если удастся сломать его, подумал Шижун, я, возможно, подпишу себе смертный приговор.

Есть ли какой-то способ заставить его замолчать? Шижун не знал. Убить? Ужасный выбор. Но не такой плохой, как может показаться. В конце концов, убийцу, даже если он переживет пытки, наверняка казнят.

Шижун посмотрел на старшего офицера и его помощника. Такое впечатление, что они собираются тут торчать вечно. Без сомнения, они подадут Линю собственный отчет обо всем происходящем. Внезапно Шижуну пришло на ум, что в их обязанности входит не только пытать пленника, но и наблюдать за ним, Шижуном.

Ну разумеется! Осознание окатило его лютым холодом. Я подозреваемый, поскольку на меня в первую очередь могут подумать, если речь идет об утечке сведений. Линь может решить, что я участвую в заговоре. Тот факт, что я бросился спасать Линя, – это уловка, или, что более вероятно, это я замыслил убийство, но передумал, меня одолел страх либо чувство вины, и я поспешил остановить покушение в последнюю минуту. А иначе как я мог предположить даже после встречи со стариком, что убийца придет именно в тот момент?

Настоящая правда была буквально на волосок от этих подозрений. Шижун понимал: именно он виноват в том, что слухи расползлись по городу, и вина переполняла его настолько, что он был готов пожертвовать жизнью, лишь бы спасти начальника.

И теперь ничего не оставалось, кроме как допросить этого человека, который, если заговорит, может его уничтожить.

– Обычно они говорят, – сказал старший офицер городской стражи через пару часов.

Он осмотрел пальцы заключенного и продемонстрировал их Шижуну. Они превратились в кровавое месиво.

Плоть отделилась от суставов, и видны были голые кости.

– Он больше не сможет ими пользоваться, – сообщил офицер.

– И что дальше?

– Пресс для лодыжек. Увидите.

У них ушло какое-то время, чтобы принести этот самый пресс. Приспособление, также изготовленное из дерева, имело длину около шести футов. Они поставили его на пол.

– Ого, какой большой! – нервно произнес Шижун.

– Та же идея, но для ног. Этот может их сломать.

Шижун не знал, что имел в виду старший офицер – лодыжки или жертву. Наверное, и то и другое. Основание пресса для лодыжек было толстым, как дверь в тюремную камеру. На одном конце была доска с двумя отверстиями, чтобы удерживать запястья жертвы, как колодки. На другом конце вертикально к основанию крепились три доски, похожие на зубцы на предыдущем приспособлении, но во много раз больше и тяжелее. Вместо грубого шпагата их наверху стягивали веревки.

Морского Дракона уложили на скамью лицом вниз, засунули руки в колодки, а щиколотки закрепили в прорезях между тяжелыми вертикальными досками. Молодой помощник взял толстый колышек, скорее напоминавший длинную дубинку, и стал закручивать им веревку. Пресс издал скрипящий звук. Помощник остановился, обошел вокруг, наклонился к узнику, чтобы посмотреть, как у того дела, а потом вернулся к работе. Пресс снова заскрипел по мере того, как веревки все сильнее затягивались, а доски сжимали щиколотки дьявольской хваткой.

Шижун увидел, как пленник стиснул зубы. Морской Дракон смертельно побледнел.

– Разрушает кости лодыжки, – заметил офицер. – Превращает конечности в месиво, но на это требуется время. Теперь мы можем подождать, – добавил он.

Шижун не догадывался, но сейчас он был так же бледен, как и заключенный. Шижун никогда не видел такой мучительной агонии, и это было невыносимо. Минуты шли. Трижды в течение следующего часа они увеличивали давление, и он трижды обращался к заключенному:

– Говори, и боль ослабнет. Просто назови свое имя.

Тщетно. Наконец Шижун подошел к старшему офицеру городской стражи и шепотом спросил:

– Вы утверждаете, что они всегда начинают говорить? – (Тот кивнул.) – Сколько времени это займет?

– Может быть, часы.

– А что, если он и тогда не заговорит?

– Будем продолжать.

Время от времени мучения заключенного были настолько ужасными, что Шижуну почти хотелось, чтобы он заговорил. Что бы он ни сказал в итоге. Что угодно, только бы положить конец этому кошмару.

Помощник наблюдал за ним с тем же выражением холодного любопытства, которое он проявлял к пленнику. Что помощник знал? О чем он думал? Шижун решил, что ему все равно.

– Почему ты хотел убить эмиссара Линя? – спросил он.

Молчание. Затем, к своему удивлению, он услышал бормотание старшего офицера: «Глупый вопрос. Половина провинции хочет его прикончить». Это было правдой. Но тем самым старший офицер выказал неуважение к эмиссару. Шижун посмотрел на заключенного, чтобы понять, отреагирует ли он. Но тот не ответил. Разумеется, он близок к тому, чтобы сломаться.

Они пытали его всю ночь, но заключенный упорно молчал. К утру, когда он отправился с отчетом к эмиссару Линю, Шижун был полностью выжат.

Линь работал в библиотеке. Он коротко взглянул на него поверх бумаг. Шижун ждал, что эмиссар проявит хоть какую-то жалость к пленнику или как минимум даст им отдохнуть от допроса, однако эмиссар сказал лишь «продолжайте» и снова уткнулся в бумаги.

Вернувшись, Шижун обнаружил, что заключенному дали воды и немного риса, но его тут же вырвало. Глаза заключенного запали.

– Нужно двигаться дальше, – сообщил Шижун старшему офицеру городской стражи. – Он сказал хоть что-то?

Офицер покачал головой. Он устал и испытывал раздражение. Взглянув на человека на драконьем ложе с яростью, он буркнул:

– Пора говорить!

С этими словами он взял клин и тяжелый деревянный молоток. Вбив клин между планками, он со всей силы нанес внезапный жестокий удар, и этот удар отозвался в полуразрушенных костях лодыжки.

Заключенный издал такой душераздирающий крик, какого Шижун никогда раньше не слышал от человека. Один раз им пришлось разбить лагерь в лесу, и он слышал нечто подобное. Какой-то дикий зверь, когда на него напали, издал первобытный вопль, и этот вопль эхом отдавался среди деревьев в темноте. Все в лагере тогда содрогнулись.

И теперь крик заключенного поверг Шижуна в ужас. Даже старший офицер выглядел потрясенным, но, чтобы скрыть эмоции, сердито крикнул:

– Ну-ка, говори, сучий потрох!

Выхватив колышек у своего помощника, он провернул веревку на полный оборот, как будто так можно было навсегда с этим покончить. Мучительный вздох заключенного и последовавший за ним стон были настолько жалостливыми, что Шижун согнулся пополам. Когда он заставил себя выпрямиться, то весь дрожал. Он увидел, что помощник все еще наблюдает за происходящим все с тем же спокойным любопытством.

– Задайте ему вопрос! – велел офицер, но Шижун не смог. – Говори, или я сделаю это снова! – рявкнул он, но заключенный потерял сознание.

Шижуну оставалось только надеяться, что несчастный умер.

Но этого не произошло.

Два часа спустя старший офицер вышел куда-то и через несколько минут вернулся со стопкой свежих досок. Они с помощником вытащили из пазов три вертикальные доски и заменили на новые. Во время этих манипуляций Шижун увидел, что кости пирата раздроблены и из открытых переломов льется кровь.

– Зачем вы меняете доски? – спросил он.

– Эти вымочены в воде. Они тяжелее и плотнее прилегают. – Офицер мрачно посмотрел на Шижуна. – Чтобы довести дело до конца.

Они снова приступили к пытке. Помощник перекручивал веревку, а старший офицер городской стражи орудовал клином и молотком, время от времени оба поскальзывались на темной луже крови на полу. Снова и снова Шижун задавал вопросы:

– Как тебя зовут? Кто твои сообщники?

Он обещал смилостивиться, говорил, что боли больше не будет, но ничего не получил в ответ. Ближе к вечеру пленник периодически терял сознание. Сложно было сказать, что конкретно он слышал, а что нет. Комната пропахла потом и мочой. Шижун тихонько предложил старшему офицеру, что, может быть, более эффективно будет сделать паузу, дать пленнику отдохнуть, а потом начать по новой на следующий день. Но похоже, тот считал делом чести быстро ломать своих жертв. А потому не остановился.

Вечером, услышав, как старший офицер разочарованно ругнулся, Шижун понял, что пленник мертв.

– У меня не бывает неудач, – со злостью пробормотал офицер и с отвращением вышел из помещения, а за ним последовал помощник.

Шижун остался. Он не хотел идти с ними. Пусть старший офицер городской стражи сам доложит эмиссару, что они не сумели выбить признание. Он сел на скамейку и спрятал лицо в ладонях.

– Мне жаль, – наконец произнес он, обращаясь к покойнику. – Прости меня.

Хотел ли он, чтобы мертвец простил его? На это надежды, увы, не было.

– Ох! – простонал Шижун. – Это ужасно.

Молчание.

И тут мертвец вдруг заговорил:

– Тебе повезло. – Еле слышный хриплый шепот.

Шижун вздрогнул и уставился на мертвеца, который, казалось, вообще не шелохнулся. Ему все это почудилось? Должно быть. Более чем вероятно, учитывая состояние, в котором он находился. Он покачал головой, снова обхватил ее руками и с несчастным видом посмотрел на свои ноги.

– Помни… – Звук был такой тихий, что Шижун даже не был уверен, слышит ли он его. – Я им не сказал… ничего…

Затем последовал вздох.

Он все еще жив? Шижун вскочил на ноги и склонился над мертвецом, вглядываясь в его лицо. Никаких признаков жизни.

И не должно было быть. Дело нужно довести до конца. Заключенный не должен говорить. В отчаянии Шижун озирался по сторонам в поисках того, чем можно было бы задушить парня, но ничего не нашел. Тогда он закрыл ему рот одной рукой, а второй зажал нос и стоял так, пока тянулись долгие секунды. Шижун оглянулся на дверь в страхе, что кто-нибудь может войти.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем он отпустил руку. Теперь парень мертв. Он сразу был мертв. А шепот? Почудилось. Или же с ним общался призрак. Наверняка так и было.

И никто не слышал.

Когда Шижун вошел в библиотеку, эмиссар Линь уже знал о смерти пленника и спокойно обратился к нему:

– Вы выглядите уставшим.

– Это так, господин эмиссар.

– Допрос – штука неприятная. Но к сожалению, необходимая. Если бы этот человек рассказал нам о сообщниках, мы могли бы допросить их и узнать больше.

– Прошу прощения, ваше превосходительство. Я полагал, что мы должны позволить ему прийти в себя и попробовать еще раз завтра, но…

– Да, я понимаю. Но не думаю, что он заговорил бы. Он хотел умереть. Ради его чести, как он это видел.

– Вы считаете, что он входил в тайное общество, господин эмиссар, типа «Белого лотоса»?

– Скорее всего, он был просто пиратом. Эти контрабандисты зачастую выходцы из одной деревни и одного клана… Они скорее умрут, чем предадут своих товарищей. – Линь на мгновение замолчал и мрачно улыбнулся Шижуну. – Но если я прав, я не собираюсь оставлять его сообщников на свободе. Завтра же начну облавы на всех пиратов на побережье.

– На всех, господин эмиссар?

– На всех, кого сможем найти. Полагаю, их будет довольно много, – кивнул Линь. – А пока я этим занимаюсь, у меня для вас еще одно важное задание. Идите и отдохните, завтра утром отчитаетесь.

– Благодарю, господин эмиссар.

Шижун поклонился и уже собирался выйти за дверь, но Линь остановил его:

– Перед тем как вы уйдете, господин Цзян, хочу задать вам один вопрос. – Эмиссар пристально посмотрел на него. – Как вы думаете, почему я приказал вам провести допрос?

– Я не знаю, господин эмиссар.

– Те, кто служат императору, должны взять на себя серьезные обязательства. Генерал знает, что те, кто следует его приказам, могут погибнуть в битве. Губернатор назначает наказания, в том числе выносит смертные приговоры. И он должен организовывать допросы. К этим обязанностям нельзя относиться легкомысленно, они тяжелы. Важно, чтобы вы познали горький смысл ответственности, господин Цзян. Понимаете?

– Да, господин эмиссар.

– И вот еще что… – Линь смотрел на него ужасным взглядом. – Вы должны согласиться, господин Цзян, что еще предстоит объяснить один аспект этого дела: действительно ли убийца заранее знал, что доктор Паркер собирался прислать мне бандажи? Если да, то это Паркер выдал секрет? И если не Паркер, тогда кто? Мы не можем исключить факт, что это были вы. – Линь сделал паузу. – Так ведь?

Подобный вопрос мог бы быть частью экзаменационного сочинения: того самого, которое писали претенденты на государственную службу. Текст должен быть логичным, полным, аргументированным. И справедливым.

– Такую возможность нельзя исключать, – согласился Шижун.

– Я никогда не сомневался в вашей преданности, – продолжал Линь. – Но вы могли неосторожно обронить слово в разговоре с другом. Его повторили. Поползли слухи. Вот откуда может быть источник. – Линь по-прежнему не сводил глаз с Шижуна. – По счастливой случайности меня не убили. Если бы вы стали причиной моей смерти, я уверен, то испытали бы такое сильное раскаяние, которое тяжким грузом давило бы на вас, возможно, до самой смерти. – Линь сделал паузу. – Но вместо этого вы спасли мне жизнь.

Предлагал ли Линь ему возможность признаться? Шижун хотел этого. Он так хотел очистить совесть, молить о прощении человека, которого полюбил и которым восхищался. Но что, если это ловушка? Он не мог рисковать.

– Я понимаю, господин эмиссар. – Шижун склонил голову.

– Предполагая, что вы не были источником утечки, как я уже сказал, проведение допроса – опыт неприятный, но ценный. Если же по случайности источником все же были вы, какой лучший способ осознать всю серьезность содеянного? И наказание за вашу невнимательность было вполне уместно. Ужас допроса, в котором вы только что участвовали, был бы справедливым наказанием и хорошим способом напомнить вам, что в будущем нужно быть более ответственным. Согласны?

Линь догадался. Совершенно точно. Этот великий человек видел его насквозь.

– Да, господин эмиссар, – пробормотал Шижун, повесив голову.

– Отсыпайтесь, господин Цзян. Завтра вы отправитесь в путешествие.

– Путешествие? – не удержался Шижун. – Но куда?

Линь снова поднял голову, словно бы удивившись, что секретарь еще тут:

– В Макао.

* * *

Слухи начали расползаться в начале августа. Джон Трейдер услышал их от Талли Одстока. Не то чтобы он сильно обеспокоился.

Последние пару недель были довольно приятными. Для начала Сесил Уайтпэриш больше не объявлялся с той самой неловкой встречи. Слава Богу по крайней мере за это! Сесил, конечно, все еще торчал в Макао, но держался на расстоянии. Никто из знакомых не подошел к нему со словами: «Я слышал, в вашей семье есть миссионер». Так что, по-видимому, Уайтпэриш потерял желание водить дружбу с двоюродным братом. Трейдеру нравилась его обычная светская жизнь. Марисса была довольна. И хотя военные корабли встали на якорь у острова, Поднебесная, похоже, не проявляла особого интереса к жителям Макао.

Пока не поползли слухи.

– У Линя шпион на острове, – сообщил Талли. – Следите за тем, что говорите. – Он кивнул. – Молчок, Трейдер! Нужна неусыпная бдительность.

– И где он? Мы знаем, кто это?

– Нет, не знаем. Он действует с одной из тех военных джонок, стоящих у дальней оконечности острова.

– Но я не думаю, что он узнает что-нибудь интересное. Ничего же не происходит.

Талли Одсток странно посмотрел на него и тихо сказал:

– На вашем месте я бы не был так уверен.

– Да? Я ничего не слышал.

– Вы слишком заняты с вашей девушкой. – Слова прозвучали неодобрительно. – Только между нами. Торговля опиумом возобновилась.

– Уже? Но мы же ничего не продаем. Кто же торгует?

– Мэтисон. – Талли покачал головой. – Этот чертов Мэтисон настолько богат, что может делать то, что мы делать не в состоянии. С виду весь такой джентльмен, а на самом деле хитрый, как целая стая обезьян.

– И как ему это удается?

– Он управляет судами из Манилы, с другой стороны Южно-Китайского моря. Суда перевозят хлопок, трюмы забиты им доверху. Все совершенно законно. Но там же спрятаны и ящики с опиумом. Самое важное – никаких письменных свидетельств. Если шпионы перехватят переписку с капитанами, то найдут только инструкции касательно хлопка. Это шифровка, понимаете. Каждый сорт опиума обозначается определенным сортом хлопка. Например, «чинц» обозначает опиум «мальва», «уайтс» – опиум «патна» и так далее. Поскольку, после того как Линь конфисковал весь товар, опиум в дефиците, Мэтисон получает бешеные деньги за каждый ящик. – Он вздохнул с восхищением. – Разумеется, если Линь пронюхает об этом, нас ждет адская расплата.

Следующие два дня Трейдер ловил себя на мысли, что смотрит на окружающих новыми глазами. Использовал ли этот глава шпионской сети, кем бы он ни был, китайцев для выполнения своих поручений? Или подкупал местных? А может, он вербовал кого-нибудь типа миссис Виллемс, которая могла услышать что-нибудь полезное? Или Мариссу? Могла ли Марисса заниматься чем-то подобным? Он отогнал от себя эту мысль. Но в любом случае он не расскажет ни ей, ни кому-либо еще то, что узнал.

Два дня спустя, возвращаясь в полдень к себе домой, он встретил Талли. Его партнер стоял на углу вместе с Эллиотом. Они смотрели на большое объявление, наклеенное на стену. Талли подозвал его и жестом показал, что он должен прочесть.

Это было послание от эмиссара Линя. Оно было написано на английском языке, довольно внятное. И тревожное.

– Помните тех матросов, которые в прошлом месяце убили в Гонконге местного жителя? – спросил Талли.

– Да. Но я думал, что родным убитого выплатили компенсацию. Вы вроде как сказали, что все уляжется.

– Что ж, об этом стало известно Линю. Судя по объявлению, он не намерен это так оставить. Требует выдачи преступника.

– Пока никого не признали виновным! – резко сказал Эллиот.

– Я заметил одну вещь, – сообщил Трейдер. – Линь пишет, что, согласно нашим собственным законам, человек, который совершает преступление на территории другой страны, попадает под действие законов этой самой страны. С юридической точки зрения все ведь корректно?

– Вы что, хотите, чтобы наших матросов пытали и казнили?! – взорвался Талли.

– Нет.

– Тогда я бы сказал: к черту все прочие законы, кроме наших! Правильно, Эллиот?

– Мы не заключали такого рода договор с Китаем, – твердо сказал Эллиот.

– Судя по тону этого объявления, как мне кажется, Линь уверен, что мы ведем себя плохо.

– Мы установили, что в инциденте принимали участие шестеро, – сообщил Эллиот. – Я проведу разбирательство по букве закона через десять дней и уже пригласил эмиссара Линя присутствовать лично или прислать представителя.

– Думаете, его это удовлетворит? – поинтересовался Талли.

Но Эллиот, вежливо поклонившись, уже двинулся прочь.

Суд состоялся через десять дней. Эллиот провел его на борту корабля. Разбирательство растянулось на два дня. Эмиссар Линь не присутствовал и представителя не отправил. За ланчем Трейдер услышал новости от Талли:

– Пятеро моряков признаны виновными.

– В убийстве?

– Конечно нет. В массовой драке и умышленном нанесении телесных повреждений. Эллиот оштрафовал почти всех. Их отправят обратно в Англию, где они будут отбывать срок в тюрьме. Вот так-то.

Трейдер не был так уверен насчет тюрьмы. Но сейчас бесполезно об этом беспокоиться. Он должен был увидеться с Мариссой через несколько часов. После ланча с Талли он отправился на прогулку вдоль побережья, намереваясь затем немного вздремнуть.

Был ранний вечер. Трейдер поднялся на холм и оказался прямо под высоким фасадом собора Святого Павла. Было бы неплохо завернуть к старой иезуитской пушечной батарее на несколько минут и полюбоваться на море. И тут Трейдер заметил впереди себя двоих, движущихся в том же направлении, причем он готов был поклясться, что одного из них он даже знает.

Трейдер пошел следом, и, когда они остановились у первой пушки, тот, что помоложе, повернулся, чтобы обратиться к своему спутнику, и Трейдер удостоверился, что это и правда Шижун, секретарь эмиссара.

Насколько он мог судить по их прошлым встречам, ему молодой мандарин понравился, но какого черта он тут ошивается?! Стоит ли Трейдеру поговорить с ним?

И тут его внезапно осенило: возможно, Шижун и есть тот шпион, о котором говорил Талли.

Трейдер смутно предполагал, что это должен быть кто-нибудь постарше, но ведь Шижун – секретарь Линя. Если он доказал свою эффективность, эмиссар мог поручить ему такое задание. Значило ли это, что Трейдеру стоит избегать Шижуна? Напротив. Тем интереснее побеседовать с ним. Попробовать выяснить, что происходит. Он двинулся вперед. Шижун посмотрел в его сторону. Он узнал Трейдера.

И тут Джон вспомнил – письмо! Письмо Линя королеве Виктории. То самое, которое он обещал передать и о котором напрочь забыл. Оставалось только одно. Он поклонился с улыбкой и сказал:

– Давно не виделись. Я переслал письмо эмиссара в Оксфорд. Возможно, в один прекрасный день королева прочтет его.

Они поняли? Трейдер сомневался. Рядом с Шижуном был не господин Сингапур, а какой-то коротышка средних лет, по виду похожий на малайца, хотя его волосы и были заплетены в косичку. Возможно, он говорит по-английски. А может, и нет.

– Я очень сожалению о смерти вашего соотечественника в Гонконге, – вежливо продолжил Трейдер. – Виновных отправили в тюрьму. – Он ждал.

Шижун и его спутник переглянулись.

– Вы понимаете? – спросил Трейдер.

Оба китайца вежливо поклонились, но на их лицах не было и следа понимания, и ни один не удостоил его ответом.

Трейдер, без сомнения, оставил бы тщетные попытки завести беседу и покинул бы их, если бы все трое не увидели, к своему удивлению, что к ним торопится какой-то человек. Этот человек окликнул Джона.

Это был Сесил Уайтпэриш. Он был в ярости. Уайтпэриш грубо проигнорировал двоих китайцев и практически наскочил на Трейдера, словно собирался сбить его с ног.

– Какого черта вам нужно?! – воскликнул Джон с удивлением и некоторой тревогой.

– Я хочу поговорить с вами, сэр! – заорал его кузен.

– Не время и не место, – отрезал Джон.

– Разве, сэр? Позвольте мне судить! Я заходил к вам домой, но не застал. Тогда я догадался, что, возможно, найду вас тут. Без сомнения, вы собираетесь к своей шлюхе!

Изо всех сил стараясь сохранять самообладание, Джон произнес с ледяным спокойствием:

– Этот джентльмен… – он указал на Шижуна, – личный секретарь эмиссара Линя, с которым я имею честь быть знакомым. Я только что выражал ему свое сожаление по поводу убийства одного из его соотечественников и объяснял, что все, кто участвовал в драке, отправлены в тюрьму.

Что бы ни послужило причиной гневной тирады миссионера, слова Джона наверняка послужат предупреждением вести себя вежливо, пока они не останутся наедине. Трейдер взглянул на Шижуна и его товарища. Понимали ли они, что говорил Сесил? Джон надеялся, что нет. Но хотя лица китайцев оставались бесстрастными, они и не думали уходить.

– Может быть. Но я-то говорю о грязной торговле опиумом, в которую, несмотря на все свои обещания, вы и ваши дружки активно вовлечены прямо в этот самый момент.

– Нет, я не вовлечен! – воскликнул Трейдер.

Это было правдой. Он даже жалел, что не вовлечен, но увы. Трейдер мельком взглянул на Шижуна и его спутника. Полоумный кузен вообще отдает себе отчет, как опасно произносить такие слова перед ними? Трейдер проворчал:

– Наш друг – секретарь эмиссара. Не стоит разбрасываться подобными заявлениями в его присутствии, особенно если это неправда!

– То есть вы отрицаете, что вывозите корабли хлопка из Манилы, а на самом деле их трюмы забиты опиумом? – заверещал Уайтпэриш.

Как, черт побери, он до этого дознался?! И почему, ради всего святого, орет об этом на весь белый свет?

– Я категорически отрицаю это. Господом клянусь!

– Честно говоря, кузен Джон, я вам не верю. Я же знаю, что это так. – Уайтпэриш посмотрел на Шижуна. – Что же до наших китайских друзей… когда я размышляю про все то зло, которое мы причиняем их народу, про двуличность наших взаимоотношений, то предпочел бы, чтобы мы извинились, а не продолжали причинять им вред.

– Вы сошли с ума, – презрительно процедил Трейдер.

– Вы не считаете меня джентльменом, – с горечью продолжил Уайтпэриш.

– Я никогда не говорил ничего подобного.

– Но вы так думаете. Хотя в глазах Бога вы, джентльмены, ничем не лучше воров, позорное пятно на чести страны. Я не хотел бы быть одним из вас. А что касается этого человека… – Он указал на Шижуна. – Я хотел бы, чтобы он знал, что не все англичане такие же, как вы. В британском парламенте есть хорошие люди, честные, высоконравственные, которые очень скоро собираются положить конец вашей преступной деятельности…

Трейдер покосился на Шижуна и его товарища. Лица китайцев ничего не выражали.

– Тогда вам лучше научиться говорить по-китайски, – сухо заметил он, – поскольку они не понимают ни слова из того, что вы говорите.

– А им и не потребуется. Вы слышали о молодом господине Гладстоне? Он приобретает все больший вес. У меня есть достоверные сведения, что он будет противостоять вам и вашей грязной торговле в парламенте и привлечет на свою сторону многих членов парламента.

Трейдер пристально посмотрел на своего родственника.

В этом и проблема того, что он не от мира сего, подумал Джон. У него неполная информация.

– Вы считаете мистера Гладстона высоконравственным джентльменом? – спросил он.

– Да.

– Он играет важную роль в общественной жизни, что дает ему право произносить морализаторские речи, потому что его отец нажил огромное состояние. Вы знаете, откуда взялось это семейное состояние?

– Нет.

– Работорговля. Его отец сколотил состояние на работорговле. Сейчас она вне закона, разумеется, но всего несколько лет назад этот ваш молодой Гладстон защищал работорговлю в парламенте и выбил крупную денежную компенсацию для своего отца, когда торговлю наконец запретили. Так что я не хочу слушать, как Гладстон читает мне мораль.

Уайтпэриш на глазах сдулся. Ветер больше не раздувал его паруса.

– То, чем вы занимаетесь, все равно зло, – пробормотал он.

И тут Трейдер кое-что заметил. Какое-то выражение промелькнуло на лице спутника Шижуна. Что это было – удивление или мимолетная ирония? Через секунду его лицо снова стало бесстрастным. Но значило ли это, что китаец все-таки понимал то, что они говорили?

Трейдер не мог рисковать. Ради общего блага необходимо принести в жертву своего надоедливого кузена.

– А теперь, Уайтпэриш, позвольте мне сказать вам кое-что, – яростно начал он. – Вы уже приобрели известность здесь, в Макао. Ваши былые подвиги – не буду смущать вас, перечисляя их, – нечестность, чудовищные пороки известны всему британскому сообществу. И, понимая, что ваше прошлое раскрыто, вы стремитесь отомстить всем нам, распространяя позорную ложь. Да, сэр, ваш истинный характер известен. Вы законченный лжец, сэр, и все это знают!

Вначале Уайтпэриш выглядел ошеломленным, а затем его лицо покраснело от гнева.

– Вы еще и краснеете, сэр! – воскликнул Трейдер.

– Да я никогда в-в-в жизни… – заикался Уайтпэриш.

– Вы сбиты с толку. Вас разоблачили как злодея, коим вы и являетесь. Вы выдумали незаконную торговлю, чтобы отомстить остальным. Я могу даже доложить о вас Эллиоту. Я подам на вас в суд за клевету, как и любой другой, чью репутацию вы пытаетесь запятнать.

Он повернулся и пошел прочь. Как он и надеялся, Уайтпэриш крутился рядом, протестуя и оправдываясь всю дорогу. Трейдер не отпускал от себя Уайтпэриша, пока они не оказались на полпути вниз по склону, на безопасном расстоянии от секретаря эмиссара. Он надеялся, что уловка сработала.

Он был уже вне пределов слышимости, когда Шижун повернулся к своему переводчику и потребовал:

– Перескажи мне все, что они сказали!

* * *

– Наверное, родится мальчик, – напомнил Младший Сын Мэйлин.

Но она покачала головой:

– Я так боюсь, что это девочка.

Сколько раз они уже говорили об этом? Минимум сотню.

В деревне больше никто не считал, что Матушка задушила ребенка Ивы. Сама Ива ничего подобного не говорила. Младший Сын даже представить такого не мог. Мэйлин тоже так не думала и не хотела так думать. Матушка была так добра к ней всю беременность.

Разумеется, Мэйлин понимала, что свекровь перестанет оказывать ей знаки внимания, если у нее родится девочка. Она не станет винить Матушку. Такова жизнь. Мэйлин представляла, что будут говорить в деревне, если у Старшего Сына дважды не получилось произвести на свет наследника, а теперь еще и у Младшего Сына родится девчонка. Будут судачить, мол, не повезло Лунам. Может, у господина Луна денег куры не клюют, но семья определенно потеряла лицо.

Ах, если бы у Ивы вторым родился мальчик! Мэйлин очень этого хотелось не только ради бедняжки Ивы, но и потому, что у Матушки поднялось бы настроение и она не обратила бы особого внимания, мальчик у Младшего Сына или нет.

Тем временем свекровь стала относиться к ней лучше, чем когда-либо. Иногда, пока Ива работала по дому, старшая женщина сидела и разговаривала с Мэйлин, рассказывала ей об истории семьи, словно бы именно о такой невестке и мечтала.

– Теперь ты любимая дочь, – грустно заметила Ива, – та, у которой будет мальчик.

– А если нет? – спросила Мэйлин.

Ива промолчала.

Примерно за месяц до родов кошмары вернулись. Этот сон снился ей под утро. Тот же самый. Она рожает. Это девочка. Матушка хватает ребенка и выходит из комнаты, а потом Мэйлин внезапно оказывается во дворе, везде ищет младенца, но ребенка нигде нет.

Мэйлин резко просыпалась. Она понимала, что это всего лишь страшный сон, но не могла высвободиться из его пут, дрожала, тяжело дышала… Мэйлин делала несколько глубоких вдохов, успокаивалась и велела себе не глупить.

А потом она поворачивалась и смотрела на мужа. Она различала его черты в слабом свете фонаря, который они оставляли зажженным на случай, если Мэйлин нужно будет встать ночью. Младший Сын улыбался во сне. Ее добрейший муж видел во сне что-то хорошее или это его обычная улыбка? Мэйлин хотелось разбудить мужа, пересказать страшный сон, чтобы он ее крепко обнял и успокоил. Но муж сильно уставал после целого дня работы, и Мэйлин не могла его тревожить.

Поэтому она выждала подходящий момент и рассказала ему утром. Он снова заверил, что ничего подобного никогда не произойдет и в любом случае он будет рядом, чтобы защитить малыша.

Через неделю сон повторился, и Младший Сын вновь утешил ее.

Через пару дней кошмар вернулся в третий раз, но Мэйлин не стала рассказывать мужу. И правильно сделала, поскольку паника прошла, а Матушка была к ней так же добра, как и обычно.

Приближался срок родов. Живот рос, спина болела, и Мэйлин с нетерпением ждала родов. Но Матушка предупредила ее, что первый ребенок часто задерживается.

Господин Лун отправился в город по делам и взял с собой Младшего Сына. Они уехали в полдень и обещали вернуться до полудня следующего дня.

Посреди ночи у Мэйлин вдруг начались ужасные спазмы. Сначала она просто стонала, а потом начала кричать.

Дверь открылась, и на пороге появилась Матушка с зажженной свечой:

– Что случилось, девочка моя?

– У меня какие-то спазмы. Очень больно!

Старшая женщина подошла, поставила свечу на прикроватный столик, велела Мэйлин лежать спокойно и осмотрела ее, а потом молча направилась к двери и оттуда позвала Иву. Мэйлин услышала голос Матушки:

– Приведи повитуху. Живее!

Они были очень добры к ней. Повитуха дала отвар каких-то трав, чтобы облегчить боль, а свекровь не отходила ни на шаг, успокаивая ее. Мэйлин снова и снова спрашивала:

– Вы клянетесь, что Младший Сын вернется утром?

– Обещаю, малышка, – сказала Матушка, а ее суровое широкое лицо вдруг, на удивление, просветлело от нежности.

Если бы знать точно. Мэйлин хотела увидеть мужа больше всего на свете. Если бы Младший Сын был рядом, все было бы нормально. Мэйлин не сомневалась, что рожает девочку. Непонятно почему, но она была уверена.

Рассвело, а Мэйлин все еще рожала. Несмотря на боль, ею руководило одно желание – затянуть процесс. Сможет ли она продержаться до полудня? Каждые несколько минут она кричала повитухе:

– Муж приехал?

Озадаченной повитухе оставалось только говорить, что он скоро будет, а потом прибавлять:

– Не глупи, дитя мое. Ребеночек просится наружу. Дыши… Еще… Тужься!

– Нет!

– Девочка рехнулась, – сказала повитуха Матушке.

Интересно, Матушка догадалась, зачем она так отчаянно требует присутствия Младшего Сына? Но природа взяла свое. Как только солнце показалось над горизонтом, ребенок родился. Мэйлин увидела маленький комочек в руках повитухи, а затем, к ее ужасу, младенец оказался в руках Матушки.

Потом Мэйлин с удивлением увидела, как свекровь подошла к ней, ее лицо расплылось в улыбке.

– Как я и говорила, доченька. У нас тут маленький мальчик!

После рождения ребенка нужно было выполнить множество ритуалов. Мэйлин запрещалось покидать дом в течение месяца. Нельзя было мыть волосы, а также руки, ноги и лицо. Ей нечем было заняться. Свекровь взяла на себя все заботы, даже укачивала малыша, если тот просыпался ночью.

Единственной обязанностью Мэйлин, к которой следовало приступить через час после рождения сына, было кормить его грудью. С первого же раза Матушка находилась рядом. Мэйлин приложила ребенка к груди и удивилась, когда ничего не произошло.

– Я что-то не так делаю? – спросила Мэйлин.

– Нет. Прояви терпение! – улыбнулась Матушка. – У твоего мужа ушла пара минут, чтобы все получилось. Вот. Он взял грудь.

Около полудня пришла мать Мэйлин с одеждой для малыша и полотенцами. Это тоже традиция. Подарки были среднего качества, разумеется, но свекровь приняла их с таким почтением, будто их доставили из императорского дворца, за что Мэйлин была ей очень благодарна.

Только один момент омрачил день. После полудня к ней зашла Ива. Она не злилась, но была подавлена.

– Тебе повезло! У тебя мальчик!

– У тебя родится мальчик в следующий раз, – сказала Мэйлин.

– Наверное… – Ива помялась. – Я тебя не ненавижу. Правда. Я завидую тебе, но не ненавижу. – Она посмотрела на спящего ребенка. – Но я ненавижу твоего ребенка.

– Не надо ненавидеть моего ребенка, сестрица! – воскликнула Мэйлин. – Ненавидь меня, если тебе непременно нужно кого-нибудь ненавидеть, но не надо ненавидеть моего ребенка!

Ива сделала глубокий вдох, потом выдохнула и покачала головой:

– Но как?

Через час приехал Младший Сын. Матушка привела его в комнату. Он улыбался ей точно так, как улыбался тогда во сне. А когда он осмотрел ребенка, то его улыбка стала еще шире.

* * *

Иногда Джону Трейдеру казалось, что ему не суждено найти покой в этом мире. На короткое время он обрел покой в Макао благодаря Риду и Мариссе. Но если он надеялся украсть себе немного счастья у Китая, Поднебесная не соглашалась, чтобы ее обманули, и сейчас неумолимый эмиссар Линь собирался выгнать его взашей из Макао, а может быть, и из морских вод Китая.

Через два дня после встречи с Сесилом Уайтпэришем Трейдер услышал от Талли Одстока, что китайцы перекрыли все поставки продовольствия в Макао с материка.

– Какое-то время мы справимся, – заверил Талли.

Но несколько дней спустя пришли более зловещие новости.

– Линь направил в нашу сторону множество солдат по побережью, – сказал ему Талли. – Осмелюсь сказать, это просто демонстрация силы.

Было ли все это местью за отказ Эллиота передать матросов китайскому правосудию? Или он пронюхал о контрабанде опиума Мэтисоном, возможно благодаря скандалу, который Уайтпэриш закатил в присутствии Шижуна? Трейдер не знал. Но какой бы ни была причина, одно было ясно.

– Линь не доверяет нам и хочет взять верх, – сказал он. – Вопрос в том, как далеко он готов зайти?

В конце концов, в Макао все еще был португальский губернатор, который мог свободно управлять этим островом. У губернатора также имелись войска.

Но люди начали нервничать. Встретив Трейдера однажды утром на улице, Эллиот откровенно сказал:

– Наш друг, португальский губернатор, в ярости из-за перебоев с поставками продуктов и угроз. Его владения – португальская территория, и он готов защищать ее, если придется. У него все в порядке со смелостью. Но я должен позаботиться о безопасности наших соотечественников. Возможно, нам придется уехать.

– И куда мы отправимся?

– В Гонконг.

– Но там нет ничего, кроме якорной стоянки. Мы собираемся разбить лагерь на пляже?

– Нет. Мы можем жить на кораблях. Удовольствие ниже среднего, но мы будем в безопасности. Останемся там на несколько месяцев, посмотрим, что произойдет.

– Значит, надо готовиться к отъезду из Макао, – грустно сказал Трейдер.

Эллиот понимающе улыбнулся. Очевидно, он знал о Мариссе.

– Боюсь, что так. Всему хорошему приходит конец, – спокойно добавил он.

– Но жить запертыми на корабле звучит просто ужасно, – мрачно заметил Трейдер.

Эллиот не стал возражать.

В тот же день суперинтендант сделал официальное заявление, сообщив соотечественникам, что они должны подготовиться к отъезду. На следующий день он уехал, чтобы все организовать в огромной пустой гавани Гонконга.

Двадцать пятого августа эмиссар Линь передал португальскому губернатору Макао, что британцы, находящиеся на острове, должны покинуть его. Прибывающие китайские военные джонки не будут препятствовать их отъезду. Все остальные граждане, включая американцев, могут остаться, если они не занимаются торговлей опиумом.

Джон Трейдер покинул остров одним из последних. Днем накануне отъезда он отправился на прогулку с Ридом. Рид, как американец, мог остаться.

– Мне будет не хватать вашей компании, Рид, – сказал Джон.

– Мы снова встретимся.

– Разумеется. Я должен вам денег.

– Вернете, когда сможете.

– Как вы думаете, что произойдет дальше?

– Опиумная торговля возобновится. Должна возобновиться.

– Почему?

– Потому что в Индии вырос новый урожай. Некоторые суда уже в открытом море. Мне кажется, что уничтожение опиума – пустая трата времени. Линь только что подогрел спрос на следующую поставку. Так или иначе, но все уляжется. Остается только дождаться, как именно.

– Надеюсь, вы правы, ради нас обоих. – Трейдер помолчал. Они стояли у пушки, глядя на остров и море. – Должен признаться, – грустно заметил он, – я начинаю жалеть, что не торговал чем-то другим. Чем-то, что приносит людям пользу. Чем-то действительно необходимым. – Он вздохнул.

– Торговля чем-то полезным, безусловно, возможна. Большинство людей как раз этим и занимаются. Но торговать чем-то необходимым… – Рид ухмыльнулся. – Другое дело. Это сложно.

– Да?

– Конечно, Трейдер. Вы знаете, как мои предки заработали свои первые деньги? На реке Гудзон в старом Нью-Йорке. Знаете, что это была за торговля? Бобровые шкуры. Покупали у американских индейцев. Для изготовления фетровых шляп. С руками отрывали в Англии. Да и в других странах тоже. Были ли они полезны? Да. Были ли они необходимы? Не совсем. Просто фетр был в моде. Вот и все. Но именно так начинался великий город Нью-Йорк. То же самое с табаком. Разве табак необходим? Нет. Или торговля сахаром? Нужна? Частично. Бо́льшая часть урожая сахара идет на ром для моряков британского флота. Как это началось? Люди, владевшие сахарными плантациями, тоже производили ром. Цены падали. Таким образом, мощный интерес к сахару лоббировал британский парламент, чтобы давать порцию рома каждому британскому моряку. Британский флот пил ром и держал цены на сахар на высоком уровне.

– А теперь мы торгуем чаем.

– Точно. Китайским чаем. В чае нет никакого вреда. А потребление чая британцами – одно из чудес современного мира. Разве могут британцы обойтись без традиционной чашки чая? Конечно могут. Очень мало из того, что мы делаем, мой друг, действительно необходимо. – Он кивнул. – Это унизительная мысль.

– Но опиум – это плохо.

– Да.

– И все же вы мне помогаете.

– Вы мой друг, Трейдер. Никто не идеален, – улыбнулся он. – Значит, уезжаете.

– Я беспокоюсь за Мариссу, Рид. Мне жаль, что я бросаю ее.

– Конечно. Вы собирались жениться на ней?

– Нет.

– Подарили ей что-нибудь на прощание?

– Подарю утром в день отъезда.

– С ней все будет нормально.

– Вы и правда так думаете?

– Я знаю.

– Вы за ней присмотрите? Позаботитесь?

Рид посмотрел на него. Промелькнуло ли что-то странное в его лице, когда он улыбнулся?

– Хорошо, – пообещал Рид.

Миссис Виллемс приготовила в тот вечер ужин, а затем Джон Трейдер провел ночь с Мариссой, и они страстно занимались любовью. Он сказал, что не хочет уезжать, и Марисса ответила ему, что знает, но у него нет выбора, и ей грустно. Она выглядела печальной, но плакать не собиралась, а вместо этого храбро улыбалась, и они вновь предались любви. Трейдер восхищался Мариссой, хотя ему казалось, что он ее так и не узнал по-настоящему.

Подарки Мариссе понравились, а плакала ли она после его ухода, он не видел.

Рид проводил Трейдера до его жилья. Талли уехал накануне. Трейдер заранее упаковал все свои сундуки и чемоданы, и сейчас двое слуг погрузили их на тележку и покатили на пристань.

Трейдер сел в четырехвесельную шлюпку со всеми своими пожитками, пожал на прощание руку Риду, и его доставили к кораблю, стоявшему на рейде Макао.

Поднявшись с багажом на борт, Трейдер обнаружил, что был последним пассажиром, и вскоре после этого корабль был готов к отплытию.

Когда он стоял у борта корабля, к нему обратился дружелюбный моряк:

– Все на борту, сэр?

– Да, полагаю, что да. – Джон уставился через воду на далекую набережную.

– Бывали в Гонконге раньше, сэр?

– Не приходилось.

– Жаль, что с водой все так получилось.

– С водой? С какой водой?

– С питьевой водой в Гонконге, сэр. Вы не слышали?

– Я ничего не слышал. О чем вы?

– Скверное дело, сэр. Китайцы повесили таблички у всех колодцев в Гонконге и на берегу вокруг с сообщением, что их отравили. Я имею в виду колодцы. Не очень-то хороший поступок, да?

– Господи, и что мы будем пить?!

– Не знаю, сэр. Но пока рано беспокоиться!

Итак, Джон Трейдер покинул Макао. Он потерял свою женщину. Он все еще не знал, лишился ли он и своего состояния и сможет ли вообще торговать с Китаем. Может статься, что он вскоре и вовсе умрет в Гонконге из-за нехватки питьевой воды.

* * *

Ньо огляделся. В большой камере сидело не менее пятидесяти человек. Он был здесь неделю. Остальные дольше. Все контрабандисты и пираты, которых схватили и доставили туда.

Но дальше ничего не происходило. Будут ли их допрашивать, судить, казнить? Никто не знал. Единственное, что Ньо мог сказать точно, – там дико воняло.

Возможно, если бы с ними был Морской Дракон, их бы не поймали. После той ужасной ночи, когда Морской Дракон не смог уйти из штаб-квартиры Линя, Ньо и его товарищи вернулись в лагерь. Днем Ньо снова отправился в город, чтобы выяснить все, что только можно. Он проторчал там три дня, но ничего так и не услышал.

Но затем слух таки просочился. Старший офицер городской стражи рассказал своему приятелю, а тот дальше по цепочке. И вскоре, хотя никаких официальных данных так и не появилось, все триады, владельцы чайных и, конечно же, солдаты из городской стражи знали, что Морской Дракон пытался убить Линя, его поймали, пытали и он умер под пытками, не произнеся ни слова, не назвав даже своего имени. Морской Дракон стал героем на всем побережье. Без сомнения, со временем его имя будет греметь в легендах по всем морям.

Их команда не распалась. Отчасти из-за благоговения перед памятью Морского Дракона, отчасти потому, что им некуда было податься и нечего было делать. Они пообещали друг другу, что будут держаться вместе, а когда все наладится, снова выйдут в море, будут перевозить опиум и зарабатывать хорошие деньги, как они это делали под предводительством их героя Морского Дракона.

Затем, во время облавы на лагерь на рассвете, их схватили всех до единого и доставили сюда. Возможно, если бы Морской Дракон был с ними, они бы выставили лучшую охрану. Возможно, они бы перебили солдат, которые каким-то образом их нашли.

Это настоящая катастрофа. Видимо, ему конец.

Ньо по-настоящему жалел только об одном. О тайнике с деньгами для старшей сестры. Она думала о нем? Конечно думала. И он вспоминал о ней каждый день.

Деньги все еще лежали в тайнике. В тот день, когда нагрянули войска, он намеревался сказать товарищам, что должен навестить свою семью, а затем тайно отвезти сестре деньги. Ньо проклял себя за то, что не сделал этого. И каждый день он пытался придумать способы сбежать не ради собственной свободы, а для того, чтобы отдать деньги сестре и увидеть ее лицо.

Этим утром он как раз придумывал новый способ обмануть охранников и вырваться наружу и тут с удивлением увидел сквозь решетку камеры вдоль одной стены, что в их сторону движется небольшая группа людей. Четверо стражников и какой-то молодой мандарин.

Ньо слышал, как молодой чиновник велел охранникам открыть дверь, чтобы он мог попасть внутрь. Охранники попытались спорить. Им не понравилась эта идея. Но затем молодой человек упомянул имя Линя, и мгновение спустя Ньо услышал поворот ключа.

С того места, где он сидел, Ньо не мог видеть лица мандарина, но тот, казалось, очень быстро справлялся со своей задачей. Он отбирал заключенных одного за другим. Их выводили из камеры и выстраивали в линию.

Мандарин приближался. Ньо увидел его лицо и оцепенел.

Это был секретарь Линя. Ньо сразу узнал его. Он даже знал его имя. Казалось, совсем недавно они столкнулись нос к носу на Хог-лейн.

Сейчас его выведут на чистую воду. Ньо пытался спрятаться за спиной других заключенных.

Но Шижун заметил движение. В мгновение ока он оказался перед Ньо и заглянул ему в лицо.

– Этого, – велел он.

Ньо вывели из камеры и поставили в ряд вместе с другими заключенными, хотя он не знал зачем – на допрос или на казнь.

Гонконг

Октябрь 1839 года

Сомнения Ньо зародились теплым октябрьским днем.

В прибрежных районах у устья Жемчужной реки каждый октябрь спадает полутропическая жара, приходит конец повышенной влажности и долгим летним муссонам. Начинается восхитительный сезон. Небо чистое и синее, легкий ветерок дует над водой. Это похоже на идеальное английское лето, даже менее изменчивое.

Ньо стоял на мысе на оконечности Бога. Сразу за ним терпеливо ждали четверо носильщиков с паланкином с шелковыми занавесками, в котором привезли чиновника, а на небольшом расстоянии чуть дальше, вне пределов слышимости, эмиссар Линь и Шижун смотрели через воды залива туда, где совершали маневры двадцать боевых джонок.

Ньо, как и два чиновника, пристально следил за военными джонками, потому что учения гарантировали, что в бою с варварами доблестные моряки Поднебесной уничтожат британский флот.

Шижун был в восторге. Пусть он и подвел Линя во время допроса пирата, но оправдал доверие, собрав разведданные в Макао.

Сегодня, вернувшись на материк, Шижун приготовил для эмиссара небольшой сюрприз, который, как он надеялся, понравится великому человеку. Однако сначала нужно понаблюдать за учениями. В Макао он купил голландскую подзорную трубу – небольшую медную трубу капитана дальнего плавания, которой тот весьма гордился, – и теперь с ее помощью внимательно следил за происходящим с самого начала.

Но его мучил один вопрос.

– В заливе находятся британские торговцы, ваше превосходительство. Вы не возражаете, что они видят наши тактические учения?

– Я даже хочу, чтобы они увидели, – ответил Линь и пристально посмотрел на воду. – Это всегда хорошо, Цзян, напугать врага. Посеять сомнение и панику в его сознании. Разрушить его моральный дух. Именно поэтому я сказал варварам, что мы отравили колодцы в Гонконге. Мы дали им понять, что` мы можем сделать, если захотим. Сегодня мы покажем им, как легко сумеем сокрушить их в море. – Он указал на военные джонки. – Смотрите, они начинают.

Боевая тактика китайского флота была точной и совершенствовалась на протяжении многих поколений. Если противник владел многочисленным флотом, можно было послать брандеры, чтобы посеять панику. Но главный удар всегда был одним и тем же.

Военные джонки были маленькими, куда меньше крупных и неуклюжих торговых судов. В основном около ста футов от носа до кормы. Но они хорошо маневрировали в прибрежных водах, где патрулировали территорию против местных пиратов.

Военная джонка представляла собой небольшую плавучую крепость, полную солдат. На палубе имелось примерно шесть пушек, цель которых – повредить мачты и снасти противника и замедлить ход вражеских кораблей. На подходе к кораблю противника хорошо обученные лучники осыпали врага градом стрел, чтобы уничтожить строевую команду, а потом пойти на абордаж.

Сегодня пушка стреляла только ватой, а наконечники стрел были тупыми, но Шижун видел, что лучники целятся очень точно, поскольку стрелы с грохотом молотили по палубе условного противника.

– Адмирал Гуань[32] знает свое дело, – заметил Линь с довольным видом. – Все корабли выстроены точно в линию. Идеальная координация.

Теперь Шижун видел, как моряки зацепляют вражеские мачты с помощью крюков и тянут корабли в свою сторону. Затем одни перемещаются по абордажным доскам, другие раскачиваются на веревках – и с короткими мечами и ножами в руках они толпой нападают на вражеские корабли.

– Вот молодцы! – воскликнул Шижун. – Давайте поднимайтесь на борт. Они как белки-летяги. – Он засмеялся. – Это правда, ваше превосходительство, что моряки адмирала обучены боевым искусствам?

– Да, многие обучены, – ответил Линь и довольно покивал. – Разорвут варваров на кусочки.

Они наблюдали за происходящим в течение получаса. По окончании учений на палубе показалась крупная фигура самого адмирала Гуаня, когда его джонка салютовала комиссару фейерверком. Линь позволил себе улыбнуться.

И вот настал момент Шижуна.

– С вашего позволения, господин эмиссар, – сказал он, шагнув вперед и подняв медную трубу так, что она вспыхнула на солнце.

Как будто из ниоткуда появились три лодки-дракона, одна впереди, две сзади, гребцы энергично орудовали веслами, причем идеально синхронно. На кормах развевались красные флаги. Когда они поравнялись с эмиссаром, гребцы приветствовали его громкими возгласами.

– Это твои парни? – спросил Линь. – Те, кого ты вытащил из тюрьмы?

– Да, господин эмиссар. У нас уже есть десять команд, и одна на подходе. Я велел им патрулировать побережье, как вы приказали.

– Их действия эффективны?

– Без сомнения.

– Это доказывает два принципа, которые я часто провозглашал, – заявил Линь. – Во-первых, никогда не казни человека, который может тебе пригодиться. А второй?

– Пусть вор ловит вора, господин эмиссар.

– Именно так. Эти бандиты знают каждую бухту на побережье, каждую уловку контрабандистов. Кто бы лучше сгодился на роль береговой охраны?

– Точно!

– Кстати… – Линь покосился на Ньо. – А почему этот молодой бандит со шрамом не в лодке?

– Оказалось, он не местный, господин эмиссар. Никто не захотел брать его к себе в команду. Я привлек его для выполнения моих личных поручений, и он отлично справляется.

Ответ, казалось, удовлетворил эмиссара.

– Пора осмотреть форт, – сказал он.

Носильщики несли паланкин с эмиссаром вдоль берега реки, а Ньо и Шижун шагали следом.

Ньо шел, почтительно склонив голову. Все знали, что Шижун допрашивал Морского Дракона, а потому его все боялись. В первую минуту, когда молодой чиновник указал на него в тюрьме, Ньо решил, что Шижун его узнал. Но постепенно стало ясно, что этот занятой молодой человек благородных кровей понятия не имеет, кто это. Для Шижуна Ньо был всего лишь одним из безымянной толпы, и пусть даже у него шрам на лице, но у тысяч других тоже есть шрамы. Ньо надеялся, чтобы все и дальше так было.

Если Шижун отдавал ему приказ, Ньо тут же выполнял его. Если задавал вопрос, то отвечал так быстро, как только мог. Он подавал голос только тогда, когда к нему обращались, а это случалось не слишком часто.

Но после успеха своего небольшого представления Шижун пребывал в таком хорошем настроении, что даже соизволил заговорить с Ньо в дружеской манере.

– Итак, молодой человек, что ты делаешь с деньгами, которые получаешь? – любезно спросил он.

– Коплю, господин.

– А для чего?

– Для своей старшей сестры, господин. Ей нужны деньги.

– Очень похвально, – одобрительно кивнул Шижун. – Что ж, сейчас мы увидим одних из лучших солдат империи.

– Знаменных гвардейцев, господин?

– Да, маньчжурских воинов. Не то чтобы наши ханьские солдаты оставляли желать лучшего, но это элитные маньчжурские знаменные. Равных им нет.

– Говорят, хакка тоже отважные воины, – заметил Ньо.

– Правда? Но им не сравниться с маньчжурскими знаменными.

Ньо не ответил.

И действительно, когда они приблизились к форту, то увидели около сотни знаменных, выстроившихся в линию на смотр.

Здесь было две группы. Первые – лучники в кафтанах, затянутых поясами, с колчанами на боку, полными длинных стрел, и с громоздкими луками – все еще были в летних конических соломенных шляпах с шариком наверху. Стрелки в мягких кожаных сапогах и куртках по какой-то причине были одеты в бархатные зимние шляпы, расширяющиеся кверху, – чертовски умный ход, вынужден был признать Ньо, – у каждого из них был длинный тяжелый фитильный мушкет.

Линь выбрался из паланкина и подал знак Шижуну встать прямо за его плечом. Ньо встал рядом с хозяином. Затем капитан стражи выкрикнул приказ, и лучники выпустили стрелы – раз-два-три – на потрясающей скорости. Ньо был под впечатлением.

– Это самые мощные луки в мире, – сказал ему Шижун. – Стрелы настолько тяжелые, что могут пробить двух человек.

Теперь пришла очередь стрелков. Капитан проорал первый приказ:

– Засыпай!

Солдаты быстро достали маленькие пороховницы из рога и насыпали немного пороха на полку.

– Закрывай!

Солдаты быстро защелкнули крышку, встряхнули мушкет и благополучно сдули остатки пороха.

– Заряжай!

Они подняли дульный конец, взяли один из маленьких пакетиков с порохом, которые носили на куртках, и высыпали содержимое в ствол. Затем в него затолкали патрон, а следом небольшой ватный тампон.

– Забивай! – (С помощью шомпола они протолкнули пулю и заряд на место.) – Шомпол на место!

Шомпол был возвращен в специальное гнездо в цевье для будущего использования.

Ньо пристально наблюдал за сложными приготовлениями. Пираты Морского Дракона не пользовались огнестрельным оружием, и он раньше не видел такой подготовки. Шижун посмотрел на него и улыбнулся.

– Похоже на то, как заряжают пушку, – заметил он.

– Подготовить фитиль! – приказал капитан.

Стрелки взяли тлеющий фитиль, который держали в левой руке, и прикрепили его к серпентину над полкой. Затем подули на тлеющий конец, чтобы образовалось крошечное пламя.

– Прицелиться! – крикнул капитан, и они прицелились. – Открывай!

Большим и указательным пальцем правой руки каждый стрелок откинул крышку полки, чтобы обнажить порох.

– Пли! – приказал капитан.

Спусковые крючки были спущены, замок опустился на открытую полку, порох загорелся, раздался громкий хлопок, и из стволов каждого мушкета вырвались сначала узкие вспышки, а затем столп пламени, за которым потянулся шлейф темно-синего дыма. Только три мушкета не сработали.

– Отлично! – воскликнул Линь и повернулся к Шижуну.

– Великолепно, – поддакнул Шижун и обратился к Ньо: – Ну и что ты думаешь об этом?

Ньо нахмурился. Весь процесс от первого приказа до выстрела занял целую минуту.

– Кажется, это слишком долго, господин, – с сомнением пробормотал он и добавил, вспомнив, с какой скоростью перемещался Морской Дракон и его пираты: – Разве враги не нападут на них раньше, чем они подготовятся к выстрелу?

– Что он сказал? – спросил Линь.

Пока Шижун передавал его слова этому важному чиновнику, Ньо съежился. Как можно было быть таким идиотом? Всего-то нужно было восхищенно воскликнуть: «Чудесно, господин!» – или что-нибудь в этом роде. Эмиссар рассвирепеет и бросит его обратно в тюрьму?

Но он недооценил Линя. Тот гордился тем, что знал, как все работает.

– Вопрос правильный, – объявил он, а потом велел Шижуну: – Объясните ему, что порядок в нашей армии такой идеальный, потому что каждая часть поддерживает другую. Пока наши стрелки заряжают оружие, они защищены стеной пехотинцев, вооруженных пиками. А когда они стреляют, не только шум и дым пугают противника, но и свинцовые пули разлетаются при ударе и оставляют огромную рану. Я видел, как попали в плечо, а оторвало всю руку. Любой удар – и ты, вероятно, умрешь. – Он мрачно кивнул. – Более двухсот лет мир дрожал перед нашими армиями.

Они поднялись на огромные валы из обожженной глины перед фортом с гранитными стенами, и Шижун восхищенно огляделся. Каждая стена была укреплена. То же самое и в форте на противоположном берегу реки. Когда они добрались до береговой батареи, то, глядя на длинную линию больших пушек, установленных на позициях, Шижун пробормотал:

– Великолепно!

Здесь для эмиссара снова устроили демонстрацию. Во-первых, все орудия выстрелили с оглушительным ревом. И они наблюдали, как ядра подняли столп брызг далеко в воде. Мгновение спустя они увидели клубы дыма, за которым последовал рев из батареи почти в двух милях от противоположной стороны. После этого небольшого представления офицер провел Линя и Шижуна вдоль орудий, чтобы произвести смотр артиллерийских расчетов.

Ньо ждал. Но когда Лин миновал половину линии, Ньо бочком подошел к ближайшей пушке и с любопытством посмотрел на нее. Красивое чудище. На внешней поверхности мощного ствола остались глубокие вмятины.

– Выглядит старой, – сказал Ньо старшему канониру.

– Ей больше ста лет, но все как новенькая, – ответил коренастый канонир.

Ньо повнимательнее осмотрел огромную пушку – должно быть, она ужасно тяжелая, – но не увидел никакого механизма для направления огня.

– А как вы целитесь? – спросил он.

– Ствол закреплен. Нет необходимости наводить его. Мы ждем, пока корабль не окажется перед нами. Затем срабатывает вся батарея. И батарея напротив.

– Но до дальнего берега далеко. Достигнут ли пушечные ядра кораблей посередине?

– Выше по течению между двумя следующими фортами канал у´же. Мимо них никто не проскочит.

– А что, если лодка-дракон приблизится к берегу под линией огня?

– Войска позаботятся о ней, разве нет?

– Наверное, – размышлял вслух Ньо. – А если вражеский корабль выстрелит в вас из своей пушки?

– Корабельные пушки не такие уж большие. В любом случае им не пробить укрепление. Никаких шансов, – рассмеялся канонир. – Мы разнесем их на куски. Им никогда не прорваться вверх по течению.

– Понимаю, о чем вы, – вежливо произнес Ньо. – Благодарю!

Когда Линь и Шижун вернулись, оба выглядели очень довольными.

– Спросите, что он думает о батарее, – сказал Линь с улыбкой. – Достаточно ли она хороша для него?

Шижун задал вопрос. В этот раз Ньо не стал испытывать судьбу.

– Она просто чудесна, господин!

Линь снова сел в паланкин и обратился к Шижуну:

– Как поживает ваш почтенный отец? Когда вы в следующий раз будете ему писать?

– Сегодня вечером, господин эмиссар.

– Подойдите, когда закончите письмо, я хочу добавить пару слов.

Шижун подошел к библиотеке, где работал великий человек, уже поздно вечером. Но пробивавшийся из-под двери свет подсказал, что эмиссар Линь все еще там.

– Вы просили сообщить, когда я допишу письмо отцу, господин эмиссар.

– Да, могу я взглянуть?

Шижун положил письмо на стол. Это было хорошее письмо. Помимо обычных вопросов о здоровье отца и тети, он коротко рассказал о недавних обязанностях и живописал события прошедшего дня. Никаких слов лести, но было ясно, что он очень уважает господина Линя, и это правда.

Линь прочитал, одобрительно хмыкнул, положил письмо на стол и жестом велел Шижуну сесть.

– Я составлял личное письмо Эллиоту, – сообщил эмиссар и, после того как Шижун поклонился, продолжил: – Прежде чем отправлю, хочу узнать ваше мнение. На днях совершенно случайно утонул британский моряк, а его тело выкинуло на берег.

– Я слышал, господин эмиссар.

– Возможно, было бы удобно, если бы это был труп того самого человека, которого мы требовали выдать нам из-за убийства несчастного местного жителя. Тогда можно было бы закрыть дело без потери лица ни для нас, ни для британцев. Как считаете?

– Очень хитро придумано, – с улыбкой заметил Шижун.

– Император не требует, чтобы мы проявляли глупость.

– Эллиот был бы дураком, если бы не принял ваше предложение, – ответил Шижун. – Но могу я задать вопрос? – (Линь коротко кивнул.) – Наше могущество огромно, и варвары это знают. Теперь вы великодушно предлагаете им еще одну уступку. И все же я не могу не задаться вопросом: у вас никогда не возникает соблазна просто сокрушить британских варваров раз и навсегда?

– Лично у меня? – улыбнулся Линь. – Конечно. Но вы задали неправильный вопрос. Важно желание императора, а не мое. И что император велел мне сделать?

– Остановить контрабанду опиума.

– Верно. Но велел ли он мне развязать войну с варварами?

– Пока нет, господин эмиссар.

– Да, у нас оживленная торговля чаем. Наши крестьяне выращивают чай. Наши хонги продают его. Разве император велел нам разрушить торговлю чаем?

– Нет, господин эмиссар.

– Итак, все очень просто. Британцы могут торговать чаем, но не должны контрабандой провозить опиум, в отношении которого должны подписать обязательство, пообещав подчиниться нашим законам. Эллиот говорит, что их законы запрещают им подписывать. Тогда нужно изменить их законы. Я надеюсь, его королева уже прочитала мое письмо, и если она справедлива, то запретит торговлю опиумом и незамедлительно прикажет британским торговцам подчиниться. Тогда проблема решена, а моя работа выполнена. – Он помолчал. – Пока торговля чаем продолжается?

– Да, господин эмиссар. Сейчас чай перевозят американские корабли.

– Именно так. Американцы и другие варвары, которые подчиняются нашим законам, могут подняться вверх по реке и купить чай. А вот британских торговцев не пускают. Чай, конечно, попадает в Британию, но британские торговцы не могут везти его. Американцы и другие торговцы используют все доступные суда, отправляют чай и извлекают прибыль, оставляя британских торговцев в дураках. В этом им некого винить, кроме самих себя.

– Верно ли, ваше превосходительство, что американцам разрешили подписать менее строгие обязательства, которые не вынуждают их подчиняться нашим законам?

– Документы составлены на их родном языке, поэтому я не могу сказать. – Хитрый чиновник слабо улыбнулся. – За исключением негодяя Делано, американцы почти не занимаются контрабандой опиума, так что на самом деле не имеет значения, что они подписывают.

– Господин эмиссар, вы думаете, что британцы настолько жадны, что из-за этого нападут на нас?

– Кто знает… – ответил Линь, на этот раз с искренним недоумением. – Мне еще предстоит понять их моральные устои.

Он снова взял письмо Шижуна и, окунув кисть в чернила, выбрал подходящее место на листе, быстро написал несколько иероглифов и вернул письмо Шижуну, который прочитал приписку:

Удачлив начальник, секретарю которого доверяют. Счастлив отец, сына которого хвалят.

Совершенное китайское двустишие: одно предложение параллельно другому, каждое слово в идеальном балансе со своими собратьями. Что касается элегантной каллиграфии, каждый мазок кисти показывает чистоту души и чувство справедливости автора. Когда Шижун прочел послание и подумал, какую радость оно принесет отцу, у него на глаза навернулись слезы. Он поклонился в пояс, чтобы выразить уважение и скрыть слезы.

* * *

– Чертов Гонконг! – проворчал Талли, когда они с Джоном Трейдером стояли на палубе корабля, который уже несколько недель был их домом.

Талли повторял эту фразу каждое утро. Гавань Гонконга с крутым Пиком являла великолепную перспективу, но картина не доставляла Талли Одстоку никакого удовольствия.

– По крайней мере, мы получаем еду с материка, – сказал Трейдер. – И китайцы не отравили колодцы.

– Лучше бы отравили, – буркнул Талли и, выпучив глаза, пристально посмотрел на воду, где британские корабли стояли на якоре вот уже несколько недель. – Я бы лучше умер, чем и дальше тут торчать.

Трейдер не мог его винить. Всем было скучно.

– По крайней мере, мы в безопасности, – попытался успокоить он.

– Скорее, мы в безвыходном положении. Прикованы к скале! – Одсток кивнул в сторону Пика. – Смотрите! – Он с яростью простер короткие ручки в сторону якорной стоянки. – Семьдесят британских кораблей на якоре. И я, черт побери, не могу воспользоваться ни одним!

– Нам нужно терпение, – рискнул высказаться Трейдер.

– Нам нужен чай! – прорычал Талли, затем немого помолчал. – Вы видели, что сегодня утром мне пришло письмо? От отца из Лондона. – Он вынул письмо из кармана. – Вам стоит прочесть.

Почерк Эбенезера Одстока по-прежнему оставался отрывистым, но казалось, что возраст уже начал брать свое.

– Мне жаль, что у него такие плохие зубы, – сказал Трейдер, и Талли в ответ только фыркнул. – И его нога. Он пишет, что с трудом добирается до офиса, даже с палкой. – Талли снова фыркнул; Трейдер прочел вслух: – «И я боюсь, что мозги уже не так хорошо работают».

– Старый черт! – хмыкнул Талли.

– «Учитывая нестабильность торговли с Китаем в настоящее время, – продолжил читать Трейдер, – ожидается дефицит чая, цены могут взлететь до небес. Я буду благодарен, мой дорогой сын, если ты пришлешь весь чай, какой только сможешь, при первой же оказии».

– А я не смогу, – почти причитал Талли.

Трейдеру казалось странным, что грубоватый торговец средних лет все еще так боится отца.

– Пока мы разговариваем, в Кантон привозят весенний урожай из отдаленных районов, лучший чай. Джокер продаст мне столько, сколько я смогу купить. Я расплачусь серебром. У меня даже есть судно, которое можно использовать. Но я не могу подняться вверх по реке, потому что мне не разрешено подписывать обязательства перед Линем.

– А нельзя закупить чай через какого-нибудь американского купца?

– Я пытался. Все в деле. Загружены доверху хлопком на продажу, а обратно поплывут с чаем. Но, увы, не для меня.

– Я полагаю, что нам нельзя подписывать чертовы обязательства. Обещать не возить опиум? Ну то есть не только сейчас, разумеется.

Талли потряс головой:

– Мне не нравится Эллиот, но в одном он прав. Нам надо держаться вместе. Мы сказали Линю, что британские торговцы не могут подписывать никаких документов, которые переводили бы их под китайскую юрисдикцию. Нельзя такого делать! Сами себе отрубим ногу. Как только мы подчинимся китайскому закону, мы у них под колпаком навеки. Любой китайский судья сможет нас пытать и повесить по собственной прихоти. – Он мрачно покачал головой. – Ничего не поделаешь. Придется сказать старику, что я не смогу достать ему чай.

– Уверен, он поймет, – сказал Трейдер.

– Ты его не знаешь.

– Думаю, у меня есть одна идея, – заметил Трейдер после короткой паузы.

На следующее утро маленькое суденышко с пустыми трюмами, высоко сидящее на воде, вышло из тени возвышавшегося Пика Гонконга и направилось через залив.

На полпути Трейдер увидел вдали китайскую военную джонку, а через час появилась лодка-дракон. Но ни джонка, ни лодка не приблизились к его суденышку. Глядя через воды в сторону холмов Макао, Трейдер задавался вопросом: увидится ли он снова с Мариссой?

Трейдер вспомнил смутную неловкость, когда расставался с Мариссой, – любовник, который не обещал вернуться. Возможно, у нее уже появился другой. А если нет? На него нахлынули воспоминания: гладкая кожа, прикосновение ее волос к его рукам, ее запах. Что было бы, если бы они снова встретились? Что случилось бы?

Незадолго до полудня он увидел сияющий на солнце фасад собора на вершине холма. Ему все равно придется подняться туда, чтобы найти Рида, если американец все еще на острове, а это наверняка так. Его добрый друг не исчез бы за горизонтом, не сообщив Трейдеру об этом.

К тому времени, как они бросили якорь, к ним уже плыла четырехвесельная лодка. Менее чем через полчаса Трейдер был на набережной и собирался было подняться на холм, когда, к своему удивлению, увидел американца всего в каких-то пятидесяти ярдах.

– Никак молодой Трейдер пожаловал! – Американец подошел к нему и протянул руку. – Что привело вас сюда, мой друг?

– Хотел повидаться с вами. Как раз собирался к миссис Виллемс.

– Ох! – По лицу Рида скользнула легкая тень, или ему показалось? Если так, то она мгновенно исчезла, сменившись широкой ухмылкой. – Ну, меня вы уже нашли.

– Миссис Виллемс здорова?

– Да.

– А Марисса?

– Сейчас ее нет на острове. Уехала проведать родню.

Они уселись в португальской таверне, и Трейдер объяснил, что ему нужно.

– Итак, вы хотите, чтобы я выступил в роли американского торговца, заключил сделку с китайским торговцем, которого вы называете Джокером, и отправил чай из Вампу на этом судне в Гонконг? За что Одсток мне заплатит.

– Очень щедро.

– Вы даете мне корабль и оплачиваете товар.

– Именно.

Рид затянулся сигарой.

– Дело в том, что я мог бы немного поработать. – Он усмехнулся. – Макао – приятное место, но я заскучал.

– Тогда вам стоит принять мое предложение, – воодушевил его Трейдер.

– Я мог бы получить здесь бумаги от губернатора, в которых говорилось бы, что я добросовестный американский коммерсант. Это не проблема. На днях я оказал ему услугу. Нам, конечно же, придется поднять американский флаг. Может быть, изменить название. – Он задумался. – «Леди-янки». Как вам? У вас есть команда и капитан?

– Нормальная китайская команда. Помощник капитана сможет управиться с судном, и он знает здешние воды.

Рид покачал головой:

– Вам нужен капитан. Но не волнуйтесь. У меня есть кое-кто на примете.

– И где же он?

– Прямо здесь, смотрит на вас.

– Вы и правда были капитаном корабля?

– Много раз. Заплатите мне обычную ставку капитана вдобавок к остальному, и по рукам.

– Договорились!

– Тогда давайте получим бумаги от губернатора прямо сейчас.

Офис губернатора находился на авениде де Прайя-Гранде. Было приятно снова пройтись по красивому изгибу большой эспланады. Трейдер почти ожидал, что сейчас увидит Талли Одстока, совершающего дневную прогулку по набережной.

У губернатора Рид объяснил свою миссию помощнику, который провел их в приемную. Но ждать пришлось недолго. Через несколько минут помощник снова появился в дверях:

– Губернатор сейчас вас примет, господин Рид.

Четверть часа спустя Рид вышел, размахивая бумагами, и выглядел он счастливым.

– Все, что нам нужно. Пора идти! – бодро воскликнул он.

– Мы собираемся к вам? – спросил Трейдер, когда они вышли на Прайя-Гранде.

– Не мы, а я. Вы – нет, – твердо сказал Рид. – Вам лучше немедленно вернуться на судно. Пусть люди напишут новое название на носу, а я пока соберу вещи. Мы отплывем до вечера.

Пока один из членов экипажа выводил краской буквы названия «Леди-янки», которые он написал мелом, Трейдер смотрел через залив на Макао, где высоко на холме сиял в солнечном свете фасад собора, и думал о Мариссе.

– Мы готовы, – сообщил Трейдер, когда наконец приехал Рид. – А я сойду на берег. Будет несложно найти лодку, которая отвезет меня из Макао в Гонконг.

Рид взглянул на него с любопытством.

– Трейдер, вы нужны мне в Кантоне, – твердо сказал он. – Вы знаете этого китайского торговца Джокера. Скажете ему, что со мной можно иметь дело. Иначе я откажусь.

Трейдер был недоволен, но решил, что здесь особо не поспоришь.

Однако, когда они плыли той ночью по заливу, Джон осмелился спросить:

– Как там Марисса?

– Нормально.

– У нее новый возлюбленный?

– Не ваше дело! – отрезал Рид, а через минуту добавил: – Когда бросаете юную особу, Трейдер, то не возвращайтесь. Так им только больнее.

Утром в Боге Рид предъявил свои бумаги и подписал документ, гарантирующий, что он не везет опиум. Два чиновника быстро осмотрели трюм и дали Риду разрешение продолжить путь. Еще до полудня они с Трейдером сошли на берег в Вампу, а ближе к вечеру направлялись от кантонских факторий к дому старого Джокера.

Торговец был рад их приходу.

– Господин Трейдер! – просиял он. – Давно не виделись. Ваш друг хочет чай?

На следующее утро он настоял на том, чтобы отправиться с ними в Вампу и убедиться, что в трюм загрузили весь чай, который только может увезти их судно.

Талли, осмотрев груз, остался очень доволен. Он одобрительно хмыкнул, пожал руку Риду и похлопал Трейдера по спине.

– Вот уж не думал, что ты так быстро обернешься, – признался он.

– Мы покинули Макао в тот же день, – объяснил Трейдер. – И из Вампу поплыли прямо в Гонконг.

Талли полностью устроили условия, о которых договорились Рид и Трейдер, и он заплатил Риду на месте.

– Не хотите ли сплавать еще за одной партией? – спросил он американца.

– Как только вы пожелаете!

В тот вечер они все вместе обедали на борту корабля Талли. Затем Рид сказал, что хочет поговорить с Одстоком наедине, поэтому Трейдер, поднявшись на палубу, любовался закатом. С того места, где корабль стоял на якоре, он мог видеть море за россыпью островов. Высоко над ним темно-зеленые вершины Пика ловили красные лучи солнца, которые потом становились оранжево-зелеными, затем сгущались в индиго, и наконец, когда появился Рид, опустилась темнота.

– Вернусь на корабль, – сказал Рид. – Завтра мы перегружаем чай на судно побольше, а затем я поплыву в Вампу еще за одной партией.

– Я еду с вами?

– Нет, вы нужны Одстоку здесь. Доброй ночи!

После того как он ушел, Трейдер некоторое время оставался на палубе. Ночное небо ярко освещали звезды. Он снова подумал о Мариссе. Очень хотелось увидеть ее. Может быть, даже не поговорить с ней, а просто посмотреть. Трейдер сомневался, сможет ли он под каким-нибудь предлогом ускользнуть в Макао.

Наконец он спустился. Талли лежал в гамаке, но все еще не спал. В свете лампы Трейдеру показалось, что пожилой мужчина задумчиво посмотрел на него. Но Талли ничего не сказал, поэтому Трейдер закрыл глаза и заснул.

Следующие две недели прошли достаточно спокойно. Рид совершил еще два рейса в Вампу за чаем, а во время второго рейса он также смог привезти партию хлопка.

Рид был занят, Трейдер – нет. Трижды он спрашивал Талли, можно ли ему наведаться в Макао, и каждый раз получал отказ. В итоге, как и все остальные, Трейдер был вынужден проводить бо́льшую часть времени взаперти на борту, хотя они с Талли навещали своих знакомых на других кораблях в поисках сплетен, развлечений и, конечно же, новостей, но новости были в дефиците.

– Факт в том, что новостей не будет, – пробурчал Талли. – И скажу вам почему. Мы в безвыходном положении. Это просто дело принципа. Китайцы говорят: «Пока вы в Китае, подчиняйтесь нашим законам». Мы отвечаем «нет». Все остальное – обман. Линь заявляет: «Мы забудем о том деревенском жителе, которого вы убили, если вы просто согласитесь подчиняться нашим законам в будущем». Чушь! Эллиот только что сказал Линю: «Вы можете осмотреть наши корабли, убедиться, что на борту нет опиума, прежде чем разрешить нам подняться вверх по реке. Но мы не подчиняемся вашим законам. Не подпишем обязательства». Еще одна чушь!

– Я слышал, – сказал Трейдер, – что некоторые британские суда заходят в реку, и, если Линь согласится пропустить их после проверки, они помчатся в Вампу и первыми приобретут самый лучший чай.

– Знаю. Я называю их Оптимисты. Они могут торчать там, сколько им вздумается, но Линь не купится на это. Это дело принципа. Подпишите обязательство. Соблюдайте наши законы или убирайтесь к черту.

– Эллиот просто тянет время, не так ли?

– Полагаю, в ожидании военно-морского флота, – пожал плечами Талли, – если Лондон решит его отправить.

Но новостей из Лондона не было. Ни слова.

Был ясный солнечный день, когда дюжина молодых людей, которым надоело сидеть взаперти на кораблях, решили подняться на вершину Пика.

Джон Трейдер был одним из них.

Миновав россыпь рыбацких хижин у кромки воды, они вскоре оказались в густом лесу, покрывавшем холм. Сначала дорога не составляла труда, кроме того, большинство вооружилось какими-то тростями.

Еды и вина у них было ровно столько, чтобы устроить пикник на вершине.

Но постепенно тропа становилась все круче. Джон даже немного вспотел. Он улыбался, радуясь возможности размяться. Они двинулись по тропе, огибающей большой холм, и примерно через час, преодолев около двух третей пути, натолкнулись на большие скалы. Там Трейдер и его спутники остановились, чтобы посмотреть на воду, плескавшуюся в тысяче с лишним футах внизу, а их лица обдувал легкий ветерок.

На последнем участке пути растительность поредела, под ногами вместо тропы были сплошь камни и корни деревьев. Идти было нелегко, но они довольно быстро добрались до вершины и с благоговением смотрели с высоты тысячи восьмисот футов над водой на великолепную панораму Гонконга.

Наконец кто-то подал голос:

– Я знал, что это прекрасная гавань, но только отсюда действительно видна рука Создателя.

Это правда, подумал Трейдер. Даже сам по себе канал обеспечивал защиту высокому скалистому острову от материковой части Китая. Но когда муссонные штормы обрушивались на широкий вход в залив, канал превращался бы в адское место, если бы не благословенный защитный барьер на западе, всего в нескольких милях между Гонконгом и заливом. Это был вытянутый в длину остров, тоже с высокими горами, который зигзагообразно пересекал воду, как китайская ширма. Он носил название Лантау и образовывал западную стену охраняемой гавани Гонконга.

Но Создатель сделал больше. На полпути вдоль пролива огромный китайский материк высунул драконий язык – широкий низменный мыс, известный как Коулун, который разделял пролив пополам, оставляя узкий проход. Суда, направлявшиеся на восток через этот проход, заходили в другую, меньшую гавань, известную как залив Коулун, где могли переждать даже тайфун.

Неудивительно, что Джон Трейдер сказал:

– У португальцев есть Макао. Возможно, мы могли бы занять это место.

Пикник закончился, и они как раз собирались снова спуститься с холма, когда Трейдер заметил кое-что странное. Среди огромного скопления судов на огромной якорной стоянке в Гонконге было всего два корабля Королевского флота. Оба были небольшими. На «Волидже» было двадцать восемь орудий, по двенадцать с каждой стороны, плюс еще четыре на квартердеке, что позволяло называть его фрегатом. «Гиацинт» был всего лишь шлюпом, вооруженным шестнадцатью пушками и парой девятифунтовых пушек в носовой части.

Внимание Трейдера привлекла шлюпка, которая привезла кого-то к «Волиджу». Шлюпка подождала немного, чтобы пассажир поднялся на палубу корабля, а потом поплыла к «Гиацинту», где оставалась в течение нескольких минут. Трейдер увидел, как «Волидж» снимается с якоря. Вскоре его примеру последовал «Гиацинт», и оба корабля устремились к заливу.

Обращаясь к своим товарищам, Трейдер спросил:

– Какого черта два военных корабля уплывают в такой спешке?

Но никто не знал.

Спустя несколько часов Талли принес новости.

– Не знаю почему, – простонал он, – но если приходит беда, то всегда как гром среди ясного неба.

– Говорите, что какое-то британское торговое судно приплыло прямо из Лондона, проигнорировав инструкции Эллиота?

– Да. Через Бомбей. Заходит в Кантонский залив и, не останавливаясь, просто плывет к Богу. Когда китайцы говорят капитану, что он должен подписать обязательство Линя, он подписывает проклятую бумаженцию, словно это просто билет на спектакль, и плывет в Вампу.

– Возможно, капитан не понимал, что делал.

– Все-то он знал. Только плевать хотел. И вышиб почву у нас из-под ног. Всему британскому флоту, Эллиоту, британскому правительству и всем нам.

– Можно сказать Линю, что это ошибка.

– Ерунда! Линь ответит: «Вы заявили, что ни одно британское судно не может подписать этот документ. Вы солгали мне. И если капитан, прибывший прямо из Лондона, может подчиняться китайским законам, то вы тоже. Конец истории». На его месте я бы тоже так сделал.

– И что теперь?

– Эллиот направил «Волидж» и «Гиацинт» в залив. Якобы чтобы защитить Оптимистов, но на самом деле, чтобы удостовериться, что им в голову не взбрело то же самое и они не подписали эту бумагу.

– А Линь что будет делать?

– Кто знает? Скажет подписывать или убираться. Надеюсь, мы откажемся. Может перекрыть нам доставку продуктов. Ему такое по силам. Или отравит колодцы. Одному Господу известно.

– Грядет сражение?

Талли задумался.

– Если оставить в стороне тот факт, что у Эллиота всего два боевых корабля, у него нет полномочий развязывать войну. – Он помолчал. – Я не уверен, что такими полномочиями обладает Линь.

– Значит, пока боевые действия не предвидятся.

– Ох, я бы так не говорил. Войны как бунты. Могут начаться по ошибке.

* * *

Ньо стоял перед дверью Шижуна. Был вечер, и фонари горели. Три дня они провели с канонирами на позициях, чтобы быть под рукой. А теперь час уже почти пробил.

Увидев приближающегося эмиссара Линя, Ньо открыл дверь, чтобы сообщить о его приходе. Линь прошел внутрь, и Шижун почтительно поднялся из-за стола, за которым писал. Ньо закрыл дверь, но на этот раз остался в комнате, поскольку хотел подслушать их беседу, но, похоже, ни эмиссар, ни Шижун его не заметили.

– Завтра утром? Уверены? – резко спросил Линь.

– Уверен, господин эмиссар. Две мои лодки всю дорогу преследовали их. Встречный ветер все еще замедляет варварские военные корабли, но к рассвету мы увидим их с мыса. Командует капитан Смит, но мои люди считают, что Эллиот на борту.

– Хорошая работа. – Линь помолчал. – Я ошибался, предлагая Эллиоту компромисс по поводу убийства. Зря я вообще вел с ним переговоры. Его действия показали истинную природу. Он уверял, что британские капитаны не могут подписывать обязательство. И теперь мы знаем, что это ложь. Он презирает правду. Он презирает закон. Он всего лишь пират, и мы будем действовать соответственно. – Собираясь уходить, Линь взглянул на стол. – Что вы писали?

– Копировал поэму великого Юань Мэя[33], господин эмиссар.

– Хорошо, – кивнул Линь. – По возможности в спокойные моменты нужно заниматься каллиграфией. Именно так император восстанавливает свое равновесие и здравый смысл. – Он задумчиво посмотрел на Шижуна. – Когда все закончится, вам следует вернуться к учебе и снова сдавать экзамены. Однажды вы сможете занять высокую должность. Но экзаменационная система – совершенно справедливо – единственный путь, который ведет на вершину карьерной лестницы.

Эмиссар ушел. Ньо видел, что Шижуна его слова очень тронули.

Вскоре после рассвета Шижун стоял рядом с эмиссаром Линем на мысе и смотрел в медную трубу на неспокойные серые воды залива. Ветер с силой ударял ему в спину.

Слева, недалеко от того места, где был уничтожен опиум, находился готовый к бою флот адмирала Гуаня, чуть дальше – караван британских торговых судов, ожидающих, чтобы их допустили в Вампу, а вдали видны были «Волидж» и «Гиацинт», медленно движущиеся к ним по заливу.

Линь протянул руку к трубе, смотрел в нее в течение минуты, затем повернулся к Шижуну:

– Отправляйтесь к адмиралу Гуаню и передайте: если варвары хотят поговорить, скажите им, что мы не ведем переговоров с преступниками. Мое предложение отменяется. Варвары должны немедленно выдать настоящего убийцу. Ни одно британское судно не будет торговать, пока капитан не подпишет обязательство и не согласится подчиняться нашим законам. Возьмите с собой в качестве переводчика господина Сингапура. – Он сделал паузу. – Если варвары нападут, адмиралу разрешено уничтожить их. Это все.

– Господин эмиссар… – Шижун взглянул на него с надеждой. – Могу я остаться на борту корабля адмирала Гуаня? Вдруг он отправит меня с ответным сообщением.

– Вам хочется поучаствовать в боевых действиях. – Линь еле заметно улыбнулся. – Можете остаться, если не помешаете адмиралу.

Ньо ждал с маленькой лодкой-драконом. Чтобы добраться до военной джонки адмирала, не потребовалось много времени. Поднявшись на борт вместе с господином Сингапуром, Шижун передал сообщение. К его радости, адмирал разрешил ему остаться на борту.

– Подплыви к берегу и подожди! – крикнул Шижун Ньо. – Я подам сигнал, когда ты мне понадобишься. Если начнется битва, – добавил он, – тебе будет хорошо видно.

Адмирал Гуань, без сомнения, был очень видным мужчиной: настоящий китайский воин старой закалки. В свои шестьдесят Гуань все еще был красив и держался прямо, как шомпол. У него было большое сильное лицо, тонкие свисающие усы, а глаза казались мудрыми и бесстрашными. Гуань славился своей учтивостью и сейчас отнесся к юному мандарину как к равному.

– Надеетесь увидеть бой, господин Цзян?

– Если будет бой, то я не хотел бы пропустить его, – ответил Шижун.

– Не питайте особых надежд. У меня шестнадцать полностью вооруженных военных джонок и дюжина брандеров. Британцы были бы круглыми идиотами, если бы напали на нас.

В этот момент Шижун увидел господина Сингапура, печально стоящего чуть дальше на палубе. Он был похож на увядший цветок.

– Наш переводчик не рвется в бой, – сухо заметил адмирал Гуань.

Прошло несколько часов, прежде чем два британских военных корабля подошли достаточно близко, чтобы послать бот с тремя парами гребцов к военной джонке адмирала. На борт поднялся молодой британский офицер, который отдал честь, а за ним грузный человек, двигавшийся куда медленнее. Он на достаточно приличном китайском представился как Ван Бускерк, миссионер.

Адмирал кивнул, и господин Сингапур на своем лучшем английском передал официальное послание от Линя. Морской офицер слегка нахмурился и ответил, что будет трудно выдать властям какого-либо виновника убийства несчастного китайского крестьянина, поскольку их всех отправили в Англию.

– Тем не менее, – продолжил он, – я немедленно передам ваше послание и вернусь к вам снова с дальнейшими предложениями.

Он вежливо поклонился и удалился.

– Что думаете об этом? – спросил адмирал Гуань Шижуна, провожая взглядом бот. – Тут не о чем говорить.

– Интересно, не мог ли наш переводчик в надежде сохранить мир смягчить сообщение?

Адмирал Гуань мрачно посмотрел на господина Сингапура, но ничего не сказал.

Когда через час офицер и Ван Бускерк вернулись, адмирал приказал Шижуну:

– Озвучьте миссионеру, что именно сказал эмиссар Линь, слово в слово.

Когда Шижун сделал это, стало ясно, что Ван Бускерк прекрасно его понял, а господин Сингапур выглядел встревоженным. Затем миссионер передал сообщение офицеру на английском языке. Офицер слегка поморщился и охнул.

Теперь заговорил по-китайски Ван Бускерк:

– Вы позволите мне, адмирал, как наблюдателю, кое-что сказать? Суперинтендант Эллиот хочет добиться по возможности компромисса. Но два военных корабля, которые вы видите, находятся под прямым командованием капитана Смита, бесстрашного флотоводца, как и вы. И если Смит сочтет, что нашим судам угрожает опасность, то потребует, чтобы Эллиот разрешил ему вступить в бой.

– Он пират, как Эллиот? – коротко спросил адмирал.

– Эллиот не пират, сэр.

– Это вы так говорите, – заявил адмирал Гуань, давая понять, что дальше слушать не намерен.

После отбытия делегации остаток дня британские корабли не двигались.

В тот вечер господин Сингапур подошел к Шижуну.

– Адмирал мне не доверяет, – сказал он с грустью. – И варвар-миссионер все равно говорит по-китайски. Я должен подать заявление об отставке и попросить разрешения адмирала уехать.

Когда Шижун передал сообщение адмиралу, этот достойный человек только хмыкнул:

– Он боится сражения. Скажи, что покидать корабль запрещено. В прошении отказано.

Позже, когда они вместе ели в каюте адмирала, Шижун спросил старого командира, что, по его мнению, будет дальше.

– Если враг силен, – ответил Гуань, – он атакует. Если враг колеблется, значит он слаб. Каждый китайский командир знает это. Варвары колеблются, потому что понимают, что проиграют бой. – Он кивнул и добавил: – Но я скажу вам кое-что интересное: битву можно выиграть, не вступая в битву.

– Каким же образом, господин адмирал?

– Покажу вам утром.

Солнце уже поднялось, когда адмирал сделал свой ход. Шижун стоял рядом с ним и смотрел, как весь флот из двадцати восьми кораблей – военных джонок и брандеров – вошел в залив к британским торговым судам.

– Мы собираемся встать между торговцами и военными кораблями, – объяснил адмирал Гуань. – Оттуда мы можем послать наши брандеры, чтобы сжечь их в любое время, когда захотим.

– Но на самом деле вы ничего такого делать не будете.

– Верно. У британских военных кораблей остается только два варианта. Они должны либо напасть на нас, либо уплыть вместе с торговыми судами.

– То есть вы вынуждаете их сражаться или унижаться и можете выиграть битву, не сделав ни единого выстрела.

– Точно.

В течение следующих пятнадцати минут, пока китайский флот медленно двигался по заливу, все молчали. Глядя в подзорную трубу на юг, Шижун не обнаружил никакого движения со стороны британских кораблей. Он заметил, что в их направлении плывет какое-то судно, но с такого расстояния не было видно, под каким флагом.

Он был весьма удивлен, когда адмирал внезапно повернулся к нему и заметил:

– Император не посчитал бы, что мы действуем безответственно. Вы согласны?

Шижуну и в голову не приходило, что такого стойкого старого вояку могут мучить сомнения. Он, конечно, все понимал. В запутанной бюрократической системе Поднебесной ни один человек не смог бы подняться по карьерной лестнице до самого верха, если бы не овладел тонким искусством угадывать намерения императора и защищать его с тыла.

– Мы же не нападаем, господин, – сказал он.

– Но кто-то может решить, что мы провоцируем варваров на бой.

На мгновение Шижун задумался, а потом заговорил, тщательно подбирая слова:

– Эмиссар Линь ясно дал понять, что Эллиот доказал, что является пиратом, и поэтому с ним следует обращаться как с пиратом.

Адмирал кивнул, затем помолчал. Снова посмотрев в подзорную трубу, Шижун увидел, что над приближающимся кораблем развевается британский флаг, и продолжил следить за его продвижением.

– Это интересно, – пробормотал он и обратился к адмиралу: – Приближается британское торговое судно, господин адмирал. Но оно направляется не к другим торговым судам, а прямо в сторону Бога. – Шижун протянул адмиралу свою подзорную трубу.

Гуань некоторое время разглядывал судно.

– Вы правы. Итак, еще одно из Великобритании готово соблюдать закон и подписать обязательство.

Шижун собирался было согласиться, когда внезапно из «Волиджа» вырвался клуб дыма, а затем последовал отдаленный грохот.

– Вы это видели?! – воскликнул Шижун. – Эллиот только что выстрелил в нос торгового судна. – Он смотрел с удивлением. – Торговое судно поворачивает назад.

– Хорошо, – резко кивнул Гуань. – Если это не пиратство, то тогда я не знаю, что это.

Он посмотрел на Шижуна в поисках подтверждения.

– Эллиот – пират, господин адмирал. Он только что доказал это.

Они бросили якорь, тщательно выбрав место, и тут появился бот. Как и прежде, в нем прибыли молодой офицер и голландский миссионер. Шижун подошел вместе с господином Сингапуром к борту.

Посланники в лодке даже не просили разрешения подняться на борт и решительно проигнорировали господина Сингапура. Ван Бускерк запрокинул голову и крикнул Шижуну по-китайски:

– Капитан Смит требует, чтобы вы немедленно уплыли! Вы угрожаете британским торговым судам.

– Но мы ничего не сделали, – ответил Шижун.

– Так вы уплывете или нет?

– Нет.

Пару минут спустя гребцы уже орудовали веслами, и бот двигался обратно к «Волиджу».

Прошло полчаса. Ничего не происходило. Приближался полдень.

– Как я и думал, – сказал адмирал. – Они слабы. Слабы.

Но в полдень британские военные корабли перешли в наступление. Адмирал отдал распоряжение своим кораблям выдвинуться навстречу противнику.

Бояться особо было нечего. Когда «Волидж», а за ним «Гиацинт» двинулись в их сторону, Шижун и представить себе не мог, что они далеко заплывут: два варварских корабля против шестнадцати военных джонок, не считая брандеров.

Военная джонка адмирала размерами превосходила остальные. На широких палубах имелось по шесть пушек с каждого борта, там же в ожидании приказа находилось почти двести моряков, вооруженных до зубов. Над ними на верхней палубе, откуда открывался хороший обзор во всех направлениях, стояли Шижун с адмиралом.

Когда «Волидж» приблизился к первой военной джонке, его встретили пушечным огнем, китайцы стреляли очередью, целясь в паруса и такелаж. Затем на британские палубы обрушился дождь стрел, словно рой мух, налетевших с неба.

«Волидж» двигался быстрее, чем ожидал Шижун. Очевидно, пушечных ядер было недостаточно, чтобы замедлить его продвижение. Шижун попытался в подзорную трубу рассмотреть, какие потери понесли британцы. Хотя «Волидж» собирался вступить в бой, казалось, что на палубах почти нет солдат. Как они собирались брать их суда на абордаж?

Затем «Волидж» произвел бортовой залп.

Шижуну не доводилось видеть, как стреляет британский военный корабль. Совсем не похоже на стрельбу отдельной пушки с борта китайской военной джонки: сначала яркая вспышка, затем облако дыма и мощный рев, подобный удару грома. Когда дюжина пушек разом выстрелила, то они целились не в оснастку или палубу, а в корпус корабля и в уязвимую точку около ватерлинии.

Даже с того места, где он находился, Шижун мог слышать грохот, когда борта китайского корабля разлетелись, и крики людей, которых разнесло в клочья ураганом деревянных осколков. Шижун с ужасом смотрел, как из разбитой джонки поднимается дым.

«Волидж» двинулся дальше. Следующее судно, китайский брандер, «Волидж» оставил «Гиацинту», который подоспел, чтобы нанести не такой грандиозный, но точно направленный залп по ватерлинии брандера. На этот раз за громовым грохотом последовала странная тишина, во время которой брандер, казалось, содрогнулся. Затем накренился. Он шел ко дну.

– Утонет, – бесстрастно заметил адмирал.

Шижун проследил взглядом за «Волиджем». Он двигался в их сторону, но неподалеку от корабля, на котором находился адмирал, путь ему преградила еще одна военная джонка. Китайский корабль произвел три выстрела по такелажам «Волиджа» и повредил один из парусов. Корабль все равно плыл вперед. Фрегат находился почти напротив военной джонки. Успели ли британские артиллеристы перезарядить орудие? Ответ пришел спустя несколько мгновений, когда «Волидж» с громким ревом произвел еще один мощный залп.

Затем, всего на мгновение, Шижун подумал, что наступил конец света.

Вспышка была такой яркой, что ему показалось, будто все небо в огне. Грохот оглушал. Что-то, он даже толком не понял, что именно, ударило ему в грудь, словно огромная волна, и почти сбило ног. Люди на палубе под ним внезапно превратились в темные силуэты на фоне огненной завесы. На глазах Шижуна военная джонка впереди разлетелась на куски, как разорвавшаяся бочка. Поднялся дым. С неба на палубу дождем пролились обломки рангоутов, щепки, куски плоти.

В этом неестественном свете лицо адмирала выглядело как свирепая китайская маска.

– Порох! – прорычал он. – Они попали в пороховой погреб. – Он повернулся к Шижуну. – За мной!

Когда они спустились на главную палубу, Шижун увидел, что моряки потрясены взрывом. Одно дело увидеть трупы товарищей, погибших в бою, и совсем другое – когда весь корабль вместе с командой взрывается на твоих глазах, превращаясь в ничто.

– Варварам один раз повезло! – заорал адмирал. – Теперь мы преподадим им урок. – Он крикнул канонирам: – Не цельтесь в такелаж! Цельтесь в корпус корабля! Нужно вывести из строя их пушки. – Он остановился перед главной мачтой в центре палубы, чтобы воодушевить своих людей, а Шижуну велел: – Идите к первой пушке и убедитесь, что они целятся в борт. Если первая пушка попадет в цель, остальные последуют ее примеру.

Флагман был оснащен дюжиной пушек, больше, чем на любой другой военной джонке. Но их все равно было по шесть с каждой стороны, что составляло половину огневой мощи фрегата. Каждый выстрел на счету.

Канониры, похоже, не обижались на Шижуна. Они старались изо всех сил.

– Мы всегда целимся в такелаж, – извиняющимся тоном пояснил один из них.

У них действительно возникли некоторые трудности с установкой пушки для стрельбы по более низкой траектории. Но когда нос «Волиджа» оказался на нужном уровне, они выстрелили и сбили носовое украшение. Канониры радостно закричали. Шижун взглянул на адмирала, надеясь, что тот видел. Следующая китайская пушка не смогла поразить борт фрегата. Третья тоже не выполнила приказ и выстрелила слишком высоко. Куда попали следующие три выстрела, Шижун даже не понял.

И вот британский фрегат поравнялся с ними, причем его длина совпадала с длиной флагмана, и вошел в плавный восходящий крен, как будто переводя дыхание, а потом линия орудий опустилась, и пушки взревели.

Адмиральская джонка была весьма крепкой, но ее борта не были предназначены для таких ударов. Шижун почувствовал, как она содрогнулась, когда двенадцать пушечных ядер ударили в корпус прямо над ватерлинией. Мимо промелькнул квартердек британского корабля. Двойной выстрел из двух установленных там орудий меньшего размера стал причиной огромной трещины, когда одно из пушечных ядер попало в главную мачту, прямо над адмиралом. Шижун метнулся туда, желая убедиться, что великий полководец в безопасности, и обнаружил адмирала Гуаня с осколочной раной в руке, которую он проигнорировал, хладнокровно оценивая повреждения корабля.

– Мачта немного повреждена, – сообщил он, – но выдержит. Я видел, как вы нанесли удар по британскому кораблю. – Он одобрительно кивнул Шижуну. – Главный вопрос в том, – тихо добавил он, – какова размера пробоины и сколько воды туда заливается.

Словно в ответ, джонка сделала небольшой, но заметный крен в сторону того места, где была пробоина. Адмирал поджал губы.

Он мог бы сам осмотреть повреждения, если бы не появился «Гиацинт».

Шижун понимал, что для британского корабля открытая палуба, полная людей, представляет соблазнительную цель. Канониры флагмана только-только начали перезаряжать пушки. Адмиралу и его команде оставалось лишь беспомощно ждать. «Гиацинт» приближался. Шижун, к своему ужасу, увидел, что пушки направлены не в корпус корабля, а в палубу. А одно из орудий – прямо на него. Он заметил вспышку и упал на палубу, когда раздался грохот, похожий на раскат грома. Мгновение спустя послышались крики. «Гиацинт» не стрелял ядрами. Он стрелял картечью.

Это был брезентовый мешок, плотно набитый свинцовыми или железными шариками, каждый размером с виноградину. Корабли стреляли картечью с близкого расстояния. Шарики разлетались веером. Любой парус, рангоут или такелаж на пути картечи разрывало в клочья.

Как и людей.

Шижун остался лежать, но приподнял голову.

Зрелище было ужасающим. Люди, разрезанные пополам. Около тридцати человек корчились в агонии на палубе. Счастливчики уже отправились на тот свет.

Шижун увидел господина Сингапура. Переводчик, шатаясь, стоял у края палубы, держась одной рукой за такелаж. Другая рука была почти полностью оторвана и болталась, а из раны фонтаном хлестала кровь. Он уставился на Шижуна с открытым ртом, и на его лице отразилась странная печаль, после чего господин Сингапур свалился за борт в море.

Адмирал Гуань неподвижно, словно статуя, по-прежнему стоял возле мачты.

А потом Шижуну стало стыдно. Он не собирался бросаться на палубу. Это произошло как-то само собой. Сработал инстинкт выживания. Но адмирал вообще не сдвинулся с места и теперь взирал на ужасную сцену со стоическим лицом.

Видел ли его адмирал? Счел ли его трусом? Он навлек бесчестье на себя и свою семью и опозорил отца? Лучше бы он умер. В мучительных раздумьях Шижун вскочил на ноги и обнаружил, что адмирал спокойно наблюдает за ним.

– Мне очень жаль, господин адмирал… – начал он, но Гуань перебил его:

– Вы ранены?

– Нет, господин.

– Хорошо. Держитесь рядом.

И это все, что сказал ему адмирал. Пока два британских корабля продолжали движение, их тактика оставалась прежней, и китайцы ничего не могли с этим поделать. Вся надежда на сближение и абордаж испарилась. Британский фрегат – это не крепость, полная людей, а плавучая артиллерийская батарея, и артиллеристы британского флота были лучшими в своем деле. Когда первый шок после взрыва прошел, моряки на военных джонках поняли, что они легкопоражаемая цель. Они выпускали стрелы и стреляли из немногочисленных пушек, но всегда по такелажу, потому что именно так их обучали. Многие ныряли в воду, чтобы спастись, и их было трудно винить.

Но затем, достигнув конца линии военных джонок, «Волидж» и «Гиацинт» развернулись и дали возможность артиллеристам с другого борта взяться за дело. «Гиацинт» был меньше и проворнее, он поплыл в обратном направлении, расстреливая китайские корабли в упор, и потопил несколько из них.

Дважды флагман адмирала подвергался обстрелу, один раз по ватерлинии, второй раз выстрелом в палубу. Каждый раз Шижун стискивал зубы, собирался с силами и, хотя кровь отхлынула от его лица, твердо стоял рядом с адмиралом. По крайней мере, рассуждал он, если я умру они скажут отцу, что я был рядом с самим адмиралом Гуанем. И единственное опасение заключалось в том, что адмирала тоже могут убить и в живых не останется свидетелей, чтобы поведать его историю.

Проплыв второй раз вдоль линии китайских джонок, британские корабли не вернулись, а уплыли в сторону Макао. Адмирал на своем тонущем флагмане повел оставшиеся корабли к прежней стоянке.

Ближе к вечеру Ньо и его гребцы переправили Шижуна с запиской от адмирала вверх по реке к эмиссару Линю.

– Вопрос в том, – сказал Линь той ночью, сидя за письменным столом, – что именно можно передать императору? – Он осторожно взглянул на Шижуна. – Сообщение адмирала очень краткое, но он упомянул, что вы сможете предоставить мне полный и точный отчет.

– Да, господин эмиссар, – ответил Шижун. – Могу.

У него ушло какое-то время, чтобы сообщить обо всем увиденном. Он тщательно выбирал самые важные сведения, но не сказал ни слова неправды.

– Подводя итог, – начал Линь, просматривая свои записи, – Эллиот снова отказался подписать обязательство. Мало того, он выстрелил в сторону приближающегося британского судна, которое намеревалось законным образом подписать документы и отправиться в Вампу.

– Что доказывает, что он пират.

– Это так. Адмирал не стал бы нападать на пиратов, если бы они его не спровоцировали. Но они атаковали его. Их артиллерийские корабли огромны – это следует признать, – и англичане повредили несколько наших военных джонок. Одну взорвали.

– Пиратам просто повезло, ваше превосходительство. Они случайно попали в пороховой погреб. Раздался мощный взрыв, но адмирал и его команда не дрогнули и продолжили обстреливать врага.

– Можно сказать, что на протяжении всего боя наши моряки сражались храбро, а адмирал вел себя с величайшим мастерством и хладнокровием.

– Нет никаких сомнений, ваше превосходительство. Я все это видел. Я был рядом с адмиралом.

– Не только это. Наши джонки успешно вели ответный огонь и даже сбили носовое украшение с одного из пиратских кораблей.

– Верно. – Шижун хотел добавить, что он лично принял в этом участие, но потом решил, что было бы еще лучше, если бы эмиссар узнал это от самого адмирала.

– А затем варвары отступили в залив.

– Да, господин эмиссар. Такое чувство, что они направились сначала в Макао.

– Думаю, этого достаточно. – Линь с одобрением посмотрел на него. – Кстати, адмирал говорит, что вы ему очень помогли и заслуживаете похвалы.

– Благодарю, ваше превосходительство. – Шижун отвесил глубокий поклон.

Возможно ли, что его имя упомянут в отчете самому императору? Возможно.

Но спрашивать нельзя.

– Думаю, это означает начало войны. – Линь нахмурился. – Варварские корабли устрашают.

– Они сражаются иначе, чем мы, ваше превосходительство. Они полагаются на свои пушки, и на их кораблях много пушек.

Линь помолчал немного, а потом наконец сказал:

– Но им не пройти мимо наших фортов.

Шижун хорошо спал в ту ночь. Несмотря на ужасы прошедшего дня и слабость китайского флота, он выжил. И все это определенно пойдет на пользу его карьере.

На следующее утро Линь велел ему доставить сообщение адмиралу. Шижун хотел попросить Ньо подготовить лодку, но не смог найти парня. Он обыскал весь форт – никаких следов.

Каким-то образом ночью Ньо исчез.

* * *

Рид прибыл в гавань Гонконга на следующий день после Эллиота.

– Полагаю, что вы, британцы, здесь в безопасности, – сказал он Талли и Трейдеру. – Линь не станет рисковать и сражаться с вами в море, но не думаю, что он когда-нибудь снова пустит вас в Кантон. Джокер и другие китайские торговцы считают, что это должно закончиться войной. – Он также принес хорошие новости. – Клипер «Балтимор» отправляется из Макао прямо в Лондон через три дня. Капитан обещал мне забрать весь наш чай.

– Отлично! – Талли поблагодарил его. – Отправлю с клипером письмо отцу.

После этого Рид коротко переговорил с Талли с глазу на глаз, но не остался на обед на корабле, поскольку хотел сразу же вернуться в Макао. Перед отъездом он пожал руку Трейдеру:

– Будем на связи, мой друг. Желаю вам всего хорошего.

Это показалось странным, и Трейдер подумал, уж не собрался ли американец снова в путешествие. Но поскольку Рид очень спешил, Трейдер ограничился тем, что передал привет миссис Виллемс.

– И конечно же, Мариссе.

– Я отправлю вас на некоторое время в Калькутту, – объявил Талли на следующий день. – Здесь особо ничего не происходит. Нет смысла сидеть взаперти на борту сутками напролет. Разомнетесь немного. Поработаете с моим братом. Узнаете больше о его делах. Корабль отправляется отсюда через два дня.

Перспектива нормальной жизни на суше, конечно, казалась заманчивой, но Трейдер чувствовал себя виноватым из-за старшего товарища.

– Может, и вам стоит поехать, – предложил Трейдер.

– Не люблю Калькутту, – ответил Талли.

Это могло быть правдой.

Окно

Апрель 1840 года

Они мчались по подъездной дорожке к коттеджу на двухколесном кабриолете – тумтуме, как его называли в Индии. Чарли держал поводья, а Джон опасливо сидел рядом с ним.

– Вы идиоты! – вскричала тетушка Харриет. – Вам повезло, что вы не перевернулись!

Трейдер засмеялся:

– Особенно учитывая, что тумтумом управлял Чарли.

– Лучше бы вам зайти на чай! – заявила тетушка.

После чаепития Трейдер остался поболтать с мужем тети Харриет, а Чарли с тетушкой прошли в гостиную.

– Я очень симпатизирую молодому Трейдеру, – заметила тетя Харриет. – Он выглядит немного бледным и худым. Уставшим!

– Это все опиумный бизнес.

– Он не разорился?

– Я так не думаю. Но дела плохи. Даже если правительство выплатит компенсацию торговцам опиумом, ждать придется долго.

– Он все еще интересуется той девушкой, дочкой Ломонда? Она не занята!

– Ему сначала надо сколотить состояние, а потом уже ухаживать за девушками.

– Этот юноша кажется мне немного одиноким. Он эгоистичен?

– Он верный друг. Это я точно могу сказать.

– Амбициозный.

– Конечно. Но я думаю, что он мечтатель.

– Амбициозный мечтатель. Довольно часто это наилучший вариант. Или наихудший, если они не добиваются успеха. – Тетя Харриет задумалась. – Лично я считаю, что у Трейдера все будет хорошо. Что ему нужно, – решительно продолжила она, – так это милая девушка. Одна из наших. Кто-то, кто нам всем нравится, чтобы поддержать его и помочь ему приспособиться.

– А деньги?

– Обычно девиц сюда привозят, чтобы найти богатеньких мужей, разумеется. Но я знаю парочку девушек, которые… не испытывают недостатка в благах этого мира, как говорится. Возможно, ему стоит обратить внимание на одну из них. Я могла бы представить его. Он очень красив. И в нем есть что-то… от немного задумчивого романтика, этакий байроновский типаж… ну, ты понимаешь.

– Жениться на богачке… Проблема в том, что я не уверен, что Трейдер пойдет на такое. Он слишком гордый и счел бы это бесчестным. – Чарли сделал паузу. – Он не лишен тщеславия и не хотел бы, чтобы его считали авантюристом.

– Знаешь, – заметила мудрая тетушка Харриет, – зачем ему нужна эта девица Ломонд? Потому что он не может ее получить.

– Наверное.

– Что ж, – вздохнула тетя Харриет, – остается только молиться Всевышнему, чтобы ситуация с торговлей опиумом выправилась.

Бенджамин Одсток, казалось, всегда относился к жизни легко. После полуденного приема пищи у него была сиеста. Вечером он обычно заглядывал в один из клубов для торговцев Калькутты. Он никогда не пропускал скачек на ипподроме, и его частенько приглашали на званые вечера. Благодаря общественной жизни и обширной переписке, которую он вел со своими контрагентами в таких далеких местах, как Сингапур и Лондон, Бенджамин Одсток был чрезвычайно хорошо информирован.

Поэтому для Джона Трейдера стало настоящим шоком, когда на следующее утро он вошел в контору, а этот джентльмен оторвался от стопки только что полученных писем и мрачно сообщил ему:

– Британское правительство не собирается платить нам.

– Компенсацию? За опиум? – Сердце Трейдера упало. – Ты уверен?

– Нет. Но это единственное объяснение.

– Расскажи, – тихо попросил Трейдер, присаживаясь напротив Одстока.

– Все началось, когда Джардин приехал в Лондон прошлой осенью. Он разжег интерес к опиуму, который и так довольно велик, и эту идею начали лоббировать в парламенте, среди торговцев – везде. Вскоре весь Лондон услышал, как нас ограбили, как британский флаг попран, а китайцы зверствовали против невинных британских торговцев в Кантоне.

– На самом деле они ведь не совершали никаких зверств, – вмешался Трейдер.

– Но могли бы. Это то же самое. Нужна тебе компенсация или нет?!

– Нужна, – сказал Трейдер.

– Короче, Джардин беседует с министром иностранных дел, с самим Палмерстоном. Рассказывает ему всю историю, как нам нужен флот, дает ему карты, все. Палмерстон слушает. Затем тишина. Почему?

– Возможно, он хочет проверить подлинность истории.

– Вздор! – возразил Бенджамин. – Правительства работают не так. И уж точно не так думает Палмерстон.

– Значит, в Лондоне есть оппозиция.

– Есть. Наши чуткие друзья-миссионеры. Этот обманщик Гладстон. Даже газета «Таймс» не одобряет торговлю опиумом. – Он покачал головой. – Но дело не в этом, а в том, что правительство слабое. У них может даже не набраться большинства в парламенте. Проблемы в сельской местности. Плохие урожаи. А в городах чартисты и им подобные, которые ратуют за право голосовать для каждого. Боже, помоги нам! К тому же у нас проблемы по всей империи, от Ямайки до Канады. А еще угроза военных действий в Сирии. Палмерстону есть о чем подумать. А что хуже всего?

– Наверное, деньги.

– Ну разумеется. В конце концов все сводится к деньгам. А там все очень просто. Их нет. Так говорит министр финансов. Бэринг[34] ходит по Лондону, рассказывая всем, кто слушает, что денег нет ни на что. И хотя он высокопоставленный член правительства, я думаю, что он, возможно, говорит правду.

– Значит, флот все-таки не придет к нам на выручку?

– Я этого не говорил, – сказал Бенджамин Одсток. – Что-то назревает. Недавно кораблю Британского ВМФ было приказано покинуть Бомбей для сбора в определенном месте. Я слышал, что другие военные корабли собираются на Цейлоне и в Сингапуре. А теперь наш генерал-губернатор здесь, в Индии, незаметно формирует полки для какой-то экспедиции. Официально никаких объяснений.

– Это не доказывает…

– Погоди. Это еще не все. Ты знаешь, что Эллиот и многие из наших, включая моего дорогого брата, вернулись в Макао. Линь угрожал выгнать их снова, но пока ничего не сделал. Между прочим, император назначил Линя губернатором. Но дело в том, что Эллиот получил частным образом письмо от Палмерстона. Мне рассказал Талли. Содержание секретно. Но Эллиот вне себя от радости. И что он делает после этого? Начинает искать быстрый клипер, чтобы доставить его к побережью Китая. К портам, которые снабжают Пекин. Так почему же он – опытный морской офицер, помнишь? – хотел это сделать? Скажи мне.

– Разведка.

– Точно. Корабли собираются. Войска. Эллиот лично хочет осмотреть побережье, не объясняя почему. – Одсток пристально посмотрел на него. – Что означает…

– Боже мой! – уставился на него Трейдер. – Мы собираемся блокировать все китайское побережье. Это намного превосходит то, что изначально планировал Эллиот.

– Планировал?

– Однажды он сказал мне об этом по секрету. Пожалуйста, продолжай.

– Ну это типично для Палмерстона. Ты должен понять, как работает его ум. Этот человек – империалист. Думаешь, он готов стерпеть требование императора Китая, чтобы наш посол кланялся ему в пол? Или что нам запрещено торговать в любом порту, кроме Кантона? Или – если он видел то проклятое письмо – что Линь читает британской королеве нотации, как быть паинькой?!

– Это сработает?

– Думаю, да. Китаю нужна торговля. Им нужны всевозможные материалы, продукты питания, конечно же, медь и серебро – китайцы отчаянно нуждаются в серебре, бо́льшая часть которого поступает из других стран через многочисленные порты на побережье, куда нас не пускают. Блокада всей торговли действительно сильно ударит по ним. Если в чем-то британцы и хороши, так это в организации блокады.

– Но объявление войны всей Китайской империи… Я удивлен, что Палмерстон смог добиться согласия парламента.

Бенджамин Одсток нюхнул табак, а потом сказал:

– А он и не добился. – Грузный торговец заметил удивленный взгляд Трейдера. – Члены парламента все время спрашивают, что он задумал, а он им не говорит.

– А это вообще законно?

– Бог знает. Но он все равно это устроил. Корабли и войска уже в пути. К тому времени, когда парламент наконец узнает об этом и пожалуется, будет уже слишком поздно.

– Я в шоке.

– Хочешь вернуть деньги?

– Да.

– Палмерстон ничем не намекнул Джардину или кому-либо еще, что рассмотрит возможность какой-то компенсации. И если он не желает выкладывать деньги сейчас, то тем более не сделает этого, после того как понесет огромные расходы на экспедицию и блокаду. Но в конце концов мы все-таки получим наши деньги.

– От самого Китая, – кивнул Трейдер. – Первоначальный план Эллиота, но только масштабнее.

– Вот-вот. От китайского императора, но после того, как он оплатит все наши военные расходы. – Бенджамин удовлетворенно кивнул. – Палмерстон хочет защитить честь Британской империи. Но если он вкладывает деньги в войну с Китаем, то ожидает финансовой отдачи, – улыбнулся он. – В конце концов, если Британская империя не прибыльна, то в ней нет особого смысла, не так ли?

– Так что все мои надежды зависят от китайского императора, – тихо произнес Трейдер.

– Они зависят от британского флота, – поправил его Одсток. – Ставка гораздо выше.

– На это могут уйти годы, – заметил Трейдер.

– Верно. Но тем временем, – продолжил Бенджамин Одсток, – мы все еще можем зарабатывать деньги на торговле опиумом.

– Можем ли?

– Опиум все еще выращивают здесь, в Индии?

– Да.

– Опиум похож на реку, мой мальчик. Река черного золота. Ничто не может преградить ей путь. Спрос огромен. Можно заблокировать один канал, но найдется другой.

– О том же толковал мой друг Рид. О каких каналах мы говорим?

– Талли уже осуществляет поставки напрямую на лодки-драконы.

– Я думал, Линь переманил их. Превратил контрабандистов в береговую охрану.

– И они так же быстро за правильные деньги превращаются обратно в контрабандистов. Некоторые из них, вероятно, работают на обе стороны. Это не имеет значения – ну… не для нас, – пока опиум пропускают.

– Значит, мы и впрямь пираты, да? – немного грустно заметил Трейдер.

– Старые добрые морские волки во времена Шекспира – типа сэра Фрэнсиса Дрейка и ему подобных – были пиратами. Так все и началось. Кроме того, ты забываешь одну вещь. – Он улыбнулся. – Мы британские пираты. Это совсем другое. – Он похлопал себя по животу, усмехнулся и взял еще одну понюшку табака. Затем внезапно выражение лица Бенджамина изменилось, и он впился взглядом в Трейдера, а потом со злобой поинтересовался: – Ты же не метишь в миссионеры?

Джон Трейдер подумал о кузене Сесиле.

– Категорически нет! – с жаром заверил он.

Тетя Харриет должна была отправиться с ними, но, поскольку ее муж в тот день занемог, решила остаться дома. Так что на танцы поехали только Чарли и Джон Трейдер.

В конце апреля в Калькутте еще продолжалась светская жизнь, а к концу мая станет жарко, и бо́льшая часть британцев уедет на лето в живописные местечки в предгорьях Гималаев.

Бал проходил в одном из клубов. Естественно, все женщины блистали в бальных туалетах, а мужчины щеголяли во фраках или в парадной форме, но вечер был дружеским, и сюда стеклись все: военные, чиновники и лучшие из представителей торговцев.

Не успели они приехать, как Чарли заметил миссис Ломонд и Агнес, которые сидели на одном из множества диванов, расставленных вдоль стен бального зала. Полковник Ломонд стоял позади них. Чарли не знал, что они будут там, и, конечно, не собирался проявлять излишнюю напористость, решив ограничиться просто приветствием, но миссис Ломонд, увидев не одного, а двоих молодых людей, которые могут танцевать с ее дочерью, подала знак, что Чарли должен незамедлительно подойти. Полковник, увидев Чарли, дружески кивнул ему. Что касается Трейдера, то было непонятно, удостоил ли он его кивком.

Они танцевали. Чарли и Трейдер по очереди приглашали Агнес. Сначала кадриль, затем котильон. Когда начался вальс, полковник Ломонд заметил, что в молодости ни один порядочный мужчина не пригласил бы приличную даму на такой танец.

– Даже свою жену? – спросила миссис Ломонд, легонько шлепнув его по руке веером.

Полковник уловил намек и пригласил ее на вальс. Трейдер с удивлением отметил, что полковник на самом деле довольно неплохо вальсировал.

Но больше всего Трейдера восхищал Чарли. Его друг знал этикет и был неутомим. Он постоянно приводил новых молодых людей поздороваться с Ломондами, так что Агнес почти каждый танец танцевала с новым партнером.

Когда все они отправились на обед в отличном настроении, он услышал, как полковник Ломонд пробормотал:

– Спасибо, Чарли. Молодец!

В середине обеда Чарли решил, что, несмотря на все прелести вечера, он расстроен и виноват в этом полковник Ломонд. Полковник не делал ничего плохого, но Чарли раздражало, что Ломонд кое-чего не делал.

Он не сказал ни слова Джону Трейдеру.

Это не бросалось в глаза. Если Трейдер что-то говорил, полковник Ломонд вежливо слушал. Если Ломонд обращался ко всем, кто сидел за столом, то можно было предположить, что в этот круг включен и Джон Трейдер. Какие-то реплики полковник адресовал своей жене, Агнес и самому Чарли. Но ни разу Джону. По отношению к Джону Трейдеру полковник Ломонд сохранял холодность, соблюдая при этом хорошие манеры.

Конечно, отчасти это вина самого Трейдера. Он умышленно вывел из себя полковника, когда они впервые встретились в Бенгальском военном клубе, но Ломонду тогда хватило любезности угостить его ланчем. Но Чарли казалось, что настало время хоть какой-то оттепели в их отношениях. Он был обязан своему другу. Поэтому он обратился к миссис Ломонд так, чтобы слышали Агнес и полковник:

– Я когда-нибудь рассказывал вам, как Трейдер спас мне жизнь?

– В самом деле? – улыбнулась миссис Ломонд обоим молодым людям. – Нет, но вы должны немедленно мне поведать!

Трейдер смутился, а Агнес выглядела заинтригованной. Полковника это явно не интересовало, но ему пришлось слушать.

– Ну… – начал Чарли, – вот как мы познакомились. В Лондоне. Я обедал с отцом в его клубе и задержался допоздна. Чтобы добраться до своей квартиры, мне пришлось пересечь Сохо. Вместо того чтобы нанять извозчика, я как последний дурак решил прогуляться. Я шел по улице совсем один, как вдруг из тени вынырнули двое головорезов, один с дубинкой, другой с ножом. Потребовали отдать деньги. Денег у меня при себе было немного, но зато имелись карманные часы, которые отец подарил мне на двадцать первый день рождения. И мне не хотелось с ними расставаться…

– И что вы сделали? – спросила Агнес.

– Заорал что есть мочи, позвал на помощь, – ответил Чарли. – Я думал, что задержу их на минутку, а тем временем подоспеет помощь и у меня появится шанс на спасение. Глупая идея. Но в ту ночь мне повезло. За углом в сотне ярдов от места происшествия появился наш герой! – Он рассмеялся. – Чтобы быть точным, юный денди во фраке и цилиндре, который свалился, пока он бежал к нам. С прогулочной тростью из черного дерева наперевес… – продолжил Чарли с видимым удовольствием. – Наш герой не сомневался ни минуты при виде двоих вооруженных громил. Я бы даже сказал, что это его раззадорило. – Он повернулся к Трейдеру. – Внутри тебя прячется свирепый воин. Не думай, что я не замечал.

– А дальше? – поторопила Агнес.

– Хулиганы развернулись, чтобы отразить нападение. Я схватил парня с дубинкой. А тот, что с ножом, надвигался на нашего героя. – Чарли улыбнулся всем присутствующим. – Вот только злодей не знал, что Трейдер превосходно владеет шпагой. Прошло всего мгновение, прежде чем громила, которого я пытался удержать, отбросил меня. Но к тому времени нож уже взлетел в воздух, а его владелец пятился назад. Однако, увидев, что его сообщник стряхнул меня, он совершил роковую ошибку – бросился на Трейдера.

– Мистер Трейдер ударил его по голове тростью? – спросила Агнес.

– Нет, он сделал кое-что поумнее, хотя и посложнее, – ответил Чарли. – Он совершил идеальный выпад. Он был настолько быстрым, что я даже не понял, что случилось. Кончик трости попал злодею точно между глазами. Затем раздался треск, похожий на выстрел из ружья. В следующее мгновение злодей упал. Повезло, что не замертво. Второй, с дубинкой, бросил еще один взгляд на Трейдера и убежал. Между прочим, – добавил он, – оказалось, что эта же парочка ограбила и убила другого парня, вроде меня, всего месяц назад. Так что мне очень повезло, что Трейдер откликнулся на мой крик о помощи. – Он остановился и широко улыбнулся. – Вот так мы и познакомились.

– Ох, очень захватывающе, должна признаться! – произнесла миссис Ломонд.

– Мистер Трейдер, вы когда-нибудь дрались на дуэли? – с надеждой поинтересовалась Агнес.

– Нет, мисс Ломонд, – ответил Трейдер. – Чарли сказал, что я владею шпагой, но на самом деле я всего лишь немного занимался фехтованием в Лондоне. В качестве физических упражнений… ну, вы понимаете.

– Пора вернуться к танцам, – объявил полковник Ломонд.

– Мы еще едим, папа! – возмутилась Агнес.

– Ну да. – Полковник развернулся и наконец обратился к Трейдеру: – То есть вы не из тех, кто постоянно носит при себе трость с клинком?

– Нет, сэр. У меня никогда такой не было.

– Всегда придерживался мнения, – продолжил полковник, – что скрывать оружие – одна из самых мерзких выходок, на которые способен человек. Ни один джентльмен никогда не станет ходить по улицам с тростью с клинком.

– У него не было трости с клинком, – сказала миссис Ломонд с легким раздражением.

– Рад это слышать, – проворчал полковник.

Агнес начала вальсировать с Трейдером, но почти сразу внезапно сослалась на усталость и спросила, нельзя ли присесть. Поскольку все остальные танцевали, в их распоряжении был целый диван.

– Вы когда-нибудь были в Шотландии, мистер Трейдер? – спросила она.

– Только однажды летом, когда учился в Оксфорде. Мне очень понравилось.

– Я люблю Шотландию, мистер Трейдер. Для меня райским местом стало бы семейное поместье в Шотландии. Такое есть у моего дяди.

– Это понятно, – сказал Трейдер. – Некоторые из тех, кто торговал в Китае, приобрели поместья в Шотландии. Например, Джардин и Мэтисон.

– Мистер Трейдер, а вы хотели бы иметь там поместье?

– Да. На самом деле я очень на это надеюсь. – Он улыбнулся. – Но я должен предостеречь вас. Возможно, я и обдумываю такую перспективу, но не смогу воплотить задуманное в обозримом будущем. Пока мне остается только мечтать.

– Но вы хотели бы этого.

– Больше всего на свете! – честно признался он. – Могу я спросить вас как человека, который по-настоящему хорошо знает Шотландию, что вам в ней нравится?

– Ох… наверное, вереск. Дома, а я считаю Шотландию домом, когда я иду по диким болотам и оглядываюсь на старый замок, стоящий среди деревьев… Там течет речка, или ручей, как мы говорим в Шотландии, вода в нем бурая, ну, вы понимаете, из-за торфа, и у нее мягкий терпкий вкус, который так хорошо сочетается со сладким ароматом вереска… – К его величайшему удивлению, мисс Ломонд живописала красоты Шотландии в том же духе еще почти пять минут без остановки. Трейдер словно бы почувствовал легкий ветерок, увидел красновато-коричневый камень старого замка в Галлоуэе, овечек и мохнатых низкорослых коров, пасущихся на возвышенности. Он ловил рыбу в водах Ломонда, как они называли речку, и тихо разговаривал со старым гилли[35], как предки Агнес веками разговаривали с его предками… И когда она закончила, он был влюблен не только в Агнес Ломонд, но и в ее дом, в ее родину и в то ощущение устоявшейся безопасности, которую она воплощала, – во все, чего Трейдеру не хватало и чего он так желал.

Думая о своем плачевном финансовом положении, он погрустнел:

– Даже в торговле с Китаем, мисс Ломонд, чтобы заработать такое состояние, уходит много лет. Тем временем приходится мыкаться по таким местах, как Макао. Вы понимаете.

– Да, я понимаю. – Ее чудные карие глаза с глубоким смыслом смотрели на веер. – Никто не может получить все и сразу.

– Я полагаю, да, – произнес он рассеянно.

– Никогда нельзя терять надежду, мистер Трейдер. Теперь, когда я знаю, что вы такой доблестный человек, мне не нужно вам напоминать об этом.

– Вы думаете, мне не стоит сдаваться? – Он взглянул на Агнес со всей серьезностью.

– Нет, мистер Трейдер. – Она проникновенно посмотрела на него. – Пожалуйста, не оставляйте надежду.

Хотела ли она дать ему сигнал, просто решила приободрить или, возможно, испытывала, какое влияние она может оказывать на молодого человека, было совершенно непонятно. Возможно, Агнес и сама точно не знала. Но Трейдер воспринял это как сигнал.

– Ах вот вы где! – воскликнула миссис Ломонд с улыбкой, когда вернулась.

Чарли и Джон вместе возвращались в экипаже.

– О чем вы беседовали с мисс Ломонд? – полюбопытствовал Чарли.

– О Шотландии.

– О, она обожает разговоры о Шотландии! – хмыкнул Чарли. – Единственное, чего хочет Агнес Ломонд, – найти человека, похожего на ее отца. С поместьем в придачу, разумеется.

– Из-за этого она до сих пор не помолвлена? – спросил Трейдер.

– Не уверен, что кто-то предлагал ей руку и сердце, – ответил Чарли. – Здешние парни, как ты знаешь, не особо хотят иметь женушку, которая считает себя выше их. Потенциальная жена должна быть приспособлена к колониальной жизни. Разделять радости и горести. Противостоять ударам судьбы и все такое. – Он открыл глаза. – Да, молодой человек может влюбиться, но в конце тяжелого дня, если он размышляет о женитьбе, ему в первую очередь нужна подруга жизни.

– Я понимаю, о чем ты, – сказал Трейдер.

– Ты знаешь, почему говорят, что Агнес Ломонд похожа на шотландскую вересковую пустошь? – спросил Чарли.

– Нет, – сказал Джон.

– Потому что она холодная и пустая.

– О! – Трейдер засмеялся. – Я должным образом предупрежден.

Но он считал, что знает лучше.

* * *

Шижун не сводил глаз с одной точки. Это произошло так неожиданно, что он даже не понял, что увидел. Когда они только-только начали погоню, он потянулся к подзорной трубе и несколько секунд вглядывался в нее, а потом закричал в голос:

– Гребите быстрее! Как можно быстрее!

Круглые глаза, нарисованные на военном корабле, мрачно следили за ним, словно говоря: «Ты их никогда не поймаешь».

Губернатор Линь был так горд, когда сказал Шижуну:

– Я купил британский военный корабль. Теперь, когда у нас есть варварский корабль, мы можем его тщательно осмотреть, чтобы узнать, как все устроено.

Идея была достаточно здравой, но результаты оказались неутешительными, потому что, списав корабль, англичане поступили хитро.

– Похоже, Эллиот снял все пушки, – грустно сообщил Линь.

А через месяц он признался:

– Наши моряки не могут понять, как работает оснастка. Это не похоже ни на одну из наших джонок. Я дико злюсь, но до сих пор они не в состоянии управлять варварским кораблем.

Однако списанному британскому кораблю все же нашлось применение. Оснастив его собственной пушкой и нарисовав огромные глаза на носу в стиле военных джонок, губернатор Линь пришвартовал его у песчаной косы в Жемчужной реке, чуть ниже по течению от Вампу.

– При наличии батарей по обе стороны и с этим кораблем посередине, – заявил он, – варварские военные корабли не смогут угрожать Гуанчжоу.

Тем не менее в заливе не все было спокойно.

– Несмотря на ваши патрульные лодки, я слышал, что опиум снова ввозят контрабандой на небольших судах и даже на лодках-драконах, – сказал Линь Шижуну. – Вы должны положить этому конец. Я рассчитываю на вас!

– Я удвою усилия, ваше превосходительство, – пообещал Шижун.

Его лодки патрулировали воды каждый день. Часто он и сам выходил в море. У него были шпионы на побережье. Шижун делал все, что только мог придумать. Он также поймал нескольких контрабандистов. Но его и это не удовлетворило.

А теперь эта незнакомая лодка-дракон, появившаяся в полумиле от него. Было ли это судно контрабандистов? Быть может. Когда гребцы заметили, что Шижун преследует их, то начали орудовать веслами как сумасшедшие, что лишь укрепило его подозрения.

Но именно то, что он увидел в медную подзорную трубу, по-настоящему потрясло Шижуна. Лодкой-драконом, по-видимому, командовал Ньо. Шижун не сомневался. Он разглядел лицо, характерный шрам на щеке… Даже то, как тот сидел и как командовал своими гребцами, подтверждало: это был Ньо.

Ньо, его слуга. Которого он выбрал, спас из тюрьмы, приблизил. Которому доверился. И даже проникся симпатией. Ньо, который так внезапно и бесследно исчез, что Шижун даже засомневался, уж не попал ли парень в беду, а то и что похуже – погиб.

Но вот он живой и здоровый. И это еще не все. В ответ на его доброту и доверие Ньо предал его. Переметнулся к врагу.

Однако в душе Шижуну даже хотелось приветствовать молодого человека, радуясь тому, что тот жив. Но затем его посетила другая мысль. Как бы это выглядело, если он доставит к губернатору клетку со связанными контрабандистами, а Линь узнает в одном из них слугу своего секретаря, который много времени проводил в их обществе.

Как это характеризует мою прозорливость, подумал Шижун, или мои способности управлять своим народом? Катастрофа. Этого не должно произойти. Но Шижун не хотел оставлять Ньо на свободе, чтобы его не узнал и не поймал кто-нибудь другой. Когда Шижун догонит контрабандистов и они окажут сопротивление, а они наверняка это сделают, Ньо должен умереть.

Если потребуется, подумал Шижун, придется убить его собственноручно.

* * *

Шла вторая неделя мая. Скоро в Калькутте наступит сезон летних муссонов, и все уже начали выезжать в горы.

Джон Трейдер вошел в офис Одстока, и на него сразу навалилась усталость от перспективы скучного дня.

Поэтому он был удивлен, услышав странные булькающие звуки, доносившиеся из кабинета Бенджамина Одстока. Казалось, у дородного торговца случился припадок. Трейдер с тревогой бросился в тихую небольшую комнату.

Бенджамин Одсток сидел за столом, держа в руках письмо. Странное бульканье, которое услышал Трейдер, оказалось хихиканьем. Некоторое время Одсток смотрел на Трейдера, словно не видел своего младшего партнера, а потом вскричал:

– Старый черт! Вот же старый черт!

– Что случилось? – спросил Джон.

– Эбенезер! Мой отец. Вот что случилось! Старый черт! Взгляни! – Он сунул Трейдеру письмо.

Когда Трейдер начал читать, Бенджамин Одсток, несмотря на то что был дородным джентльменом, с пятнами табака на сюртуке, сложил свои толстые ручки вместе, как будто в молитве, сунул их между толстыми ляжками и так радостно ухмыльнулся, что стал похож на школьника.

Письмо было кратким и конкретным. В нем подтверждалось, что британское правительство отправляет экспедицию в Китай, но Палмерстон по-прежнему отказывался предоставить парламенту какие-либо сведения. Затем последовали осторожные слова о глупости тех, кто возражал. Как обычно, старший Одсток перечислил все, что у него болело, отчего даже простые дела становились тяжелым бременем, а в конце добавил еще кое-что важное:

При всей нестабильности торговли с Китаем цена на чай в последние месяцы сильно колебалась. В один день она составляла шиллинг за фунт, в другой – три шиллинга. Чай, который вы отправили в ноябре, я полностью продал почти по самой высокой цене. Кроме того, действуя в интересах партнерства, я совершил множество покупок и продаж чайных контрактов, которые принесли дополнительную прибыль. Прилагаю аккредитив, который вы можете разделить между вами и младшим партнером, если считаете это целесообразным.

– Он отправил нам деньги, – сказал Трейдер, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Верно. – Бенджамин снова стал степенным джентльменом и снисходительно посмотрел на Трейдера. – Семьдесят пять тысяч, если быть точным.

– Семьдесят пять тысяч! – заорал Трейдер.

– Мы не зря называем отца старым чертом, – заметил торговец.

– Я получу что-нибудь из этого?

– Думаю, да. Вообще-то, ты получишь столько же, сколько и мы с Талли. Двадцать пять тысяч.

– Но моя доля в партнерстве всего десять процентов. Определенно…

– Талли очень тобой доволен. Вся эта заваруха в Кантоне стала хорошим испытанием. Показала нам, из какого ты теста. Ты прошел через испытание с достоинством. Не сгибался под огнем. Сохранял хладнокровие. Затем ты привел этого американца, чтобы привезти чай, помнишь? Когда ты вернулся из Гонконга в Калькутту, Талли прислал мне в частном порядке письмо, в котором предлагал сделать тебя равноправным партнером при условии моего согласия. Время принятия решения на мое усмотрение. И я согласен. Мне кажется, сейчас прекрасный момент!

– Я не знаю, что сказать… – Трейдер был ошеломлен. – Это так щедро с вашей стороны. Я не ожидал…

– Хорошо. – Бенджамин Одсток пару минут смотрел на него. – Тебе хватит, чтобы расплатиться с долгами? – мягко спросил он.

– С долгами? – Трейдер побледнел, а затем, к своему стыду, зарделся. Неужели Рид рассказал Талли? – Как ты понял, что у меня есть долги?

– Это было очевидно с самого начала. Мы с Талли оба догадались. На самом деле, – весело добавил Бенджамин, – было забавно смотреть, как ты потеешь. – Он взял понюшку табака. – Иногда полезно чуток пострадать. Ты проявил себя смелым человеком. А еще показал, насколько предан нашему делу.

– О-о-о, – протянул Трейдер.

– Достаточно ли двадцати пяти тысяч, чтобы погасить твой долг?

– Да.

– В таком случае ты снова на плаву. С этого момента ты на равных с нами в нашей компании. Что касается потерянного опиума… если мы когда-нибудь получим компенсацию – это будет дополнительной неожиданной удачей. – Он улыбнулся. – Чтобы было чего ждать.

– Я не могу в это поверить, – удивленно покачал головой Трейдер.

– Что ж, я бы сказал, что твоим проблемам конец. Что касается будущих заработков, то поживем – увидим. Если экспедиция против китайцев не сработает и торговля опиумом станет невозможной, я полагаю, мы с Талли заберем то, что уже заработали, и отправимся домой. Тебе придется работать как можно лучше. – Он дружески кивнул ему. – Лично я делаю ставку на британцев.

– И я! – пылко произнес Трейдер.

В течение следующих нескольких часов Джон Трейдер отвечал на деловые письма, проверял бухгалтерские книги и старался не думать о будущем. Однако вскоре после полудня он почувствовал необходимость размять ноги и медленно направился к парку, который раскинулся вдоль берега священной реки Хугли.

В парке деревья защитили его от полуденного солнца. Через несколько минут он оказался в тенистом месте с видом на воду, где кто-то услужливо поставил каменную скамейку. Джон присел, глядя на поток, и позволил себе подумать.

Что на самом деле означала внезапная перемена в его материальном положении? Долга больше нет. Он мог рассчитаться с Ридом. Наследство осталось нетронутым. Фактически Джон стал даже на несколько тысяч богаче. А еще он теперь равноправный партнер в небольшом, но респектабельном торговом доме. Большинству молодых людей его возраста приходится ждать много лет, прежде чем этого достичь. Он всех опередил.

– Думаю, я мог бы жениться, – сказал Трейдер, обращаясь к реке; многие в Калькутте сочли бы его завидным женихом. – Если бы я был Чарли, то женился бы на хорошей девушке и был бы счастлив.

Но в этом вся проблема. Он не Чарли. Что-то еще подгоняло его, но Джон даже не знал, что именно. Поиски неизвестного? Возможно, погоня за мечтой. Он продолжал сидеть на скамейке, глядя на воду.

– Почему мне всегда нужно больше? – спросил он у реки и, не получив ответа, покачал головой.

Затем перед его мысленным взором возникли шотландские болота, бурые воды ручья и силуэт стройной женщины, лик которой был слегка размыт, но это могла быть только Агнес, а позади нее вдали виднелась какая-то громада. Шотландский замок.

Агнес. Она не похожа на других девушек. Остальные обычные, а Агнес была словно не от мира сего. Она принадлежала той мистической стране, где время измеряется веками и люди знают, кто они такие, а семьи были стары, как гулкие холмы. И если бы он мог добиться этого для Агнес, а она готова вложить свою руку в его, привести его туда и отдаться ему, почему же тогда ему казалось, что он получил бы сам Святой Грааль.

Вчера это было лишь мечтой. А сегодня?

Его беспокоили две вещи. В меньшей степени недовольство полковника Ломонда. Агнес сможет защитить свои интересы. Она определенно подала сигнал, что рада его вниманию. Да, возможно, его ждет тяжелая борьба с полковником, но Джон готов.

Второе препятствие более серьезное. Как заметил бы полковник, состояние Джона все еще зависело от предположения, что так или иначе торговля опиумом возобновится. Если этого не произойдет, Трейдер непременно изыщет способ зарабатывать на жизнь, но не сумеет сколотить состояние, чтобы обеспечить Агнес ту жизнь, о которой она мечтала. Прежде всего он хотел сделать ее счастливой. Я знаю широту ее души, подумал он. Если Агнес поклянется у алтаря любить и уважать меня, то никогда не подведет. Но если я подведу ее, смогу ли я когда-нибудь простить себя?

Справедливо ли настаивать на своем, когда дела с Китаем все еще были такими неопределенными? С другой стороны, если он будет ждать слишком долго, не потеряет ли он Агнес?

– Мне нужно еще немного подумать, – пробормотал он, поднялся и пошел прочь из парка.

Он оказался в районе, известном как Далхаузи-сквер. Это не просто площадь, а целый административный квартал, где величественные здания британского правительства располагались чуть поодаль от широких улиц и открытых пространств. Полуденное солнце щедро лило свет с ясного голубого неба на купола, башни и храмы. Казалось, ничто не могло нарушить покой этого места, словно могущественное сердце Британской Индии прикорнуло после обеда.

Трейдер был так занят этими мыслями, что даже не заметил, пока не взглянул вверх, что стоит у англиканского собора Святого Иоанна. Ему нравился этот собор. Его простой классический дизайн напоминал знаменитую лондонскую церковь Сент-Мартин-ин-зе-Филдс. Красивый, но не слишком большой. Ничего лишнего. Весь такой англиканский.

Трейдер давно уже не был в церкви и сейчас решил войти, движимый то ли попыткой скрыться от обжигающего солнца, то ли доселе неизведанным духовным импульсом. Внутри было почти прохладно. Он заметил старую женщину, вытирающую пыль с мест для певчих. Кроме них, никого не было. Джон сел на скамью.

Пару минут он просто сидел, наслаждаясь покоем. Сегодняшние размышления над сложившейся ситуацией не привели к каким-либо выводам. Джон подумал, что, возможно, он пришел в церковь не просто так и ему следует помолиться. Но чего бы он просил в своей молитве? Этого Трейдер тоже не знал.

Затем он вспомнил слова капеллана, которые тот произнес, когда Трейдер был мальчиком: «Не стоит просить Бога о том, чего вы хотите. Потому что это почти наверняка будет чем-то весьма эгоистичным и нужным только вам. Итак, когда вы в затруднительном положении, не указывайте Богу, что Ему следует сделать. Просто постарайтесь очистить разум от всех желаний и попросите Его направить вас. Если вам повезет, если вы заслуживаете, Он и правда направит вас. В итоге дело может повернуться самым неожиданным для вас образом».

Джон Трейдер закрыл глаза и попытался выполнить наказ капеллана. В конце концов, рассуждал он, Бог до сих пор был добр к нему. Разрешил проблему с долгами. Потому Джон полностью вверил будущее в руки Господа и просил об одном: «Пошли мне знамение, Господи, чтобы я понял, как поступить».

Он прочел молитву или две, а потом вышел на яркий солнечный свет на Далхаузи-сквер с приятным чувством, что у него все замечательно. «Пойду поделюсь с Чарли хорошими новостями», – подумал он.

Они стояли в просторной комнате в «Рэттрейсе». Большие подъемные окна были открыты так, чтобы впускать легкий ветерок, но не давать ему сдувать бумаги со столов. В углу слуга-индиец терпеливо ковырялся с потолочным вентилятором. Двое коллег Чарли были заняты своей работой и делали вид, что не прислушиваются к каждому слову.

Чарли ужасно обрадовался за Трейдера, но вдобавок выдал кое-что неожиданное.

– Значит, тетушка была права! – воскликнул он.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Трейдер.

– Буквально на днях у нее появилось чувство, можно даже сказать – предчувствие, что у тебя все будет хорошо! – Чарли с удивлением покачал головой. – Чудно́! Женская интуиция и все такое.

– Да благословит ее Бог! – воскликнул Трейдер. – У тебя есть что выпить?

Чарли усмехнулся и подошел к шкафу в глубине комнаты.

– У нас тут живая вода, скотч «Гленливет», – объявил он, доставая бутылку и четыре стакана, после чего повернулся к коллегам. – Джентльмены, вы не присоединитесь к нам?

Двое молодых торговцев поднялись из-за столов и, прекратив притворяться, что не слышали все до последнего слова, тепло поздравили Трейдера, пока Чарли разливал скотч.

Все с радостью произносили тост за героя, когда на улице заиграл оркестр. Чарли подошел к ближайшему окну и выглянул наружу.

– У нас тут даже военный оркестр, чтобы отметить это событие! – объявил он; и действительно, по мере приближения небольшой процессии звук становился все громче. – Я думаю, это последний марш музыкантов в нынешнем сезоне, – заметил Чарли. – Во время летних муссонов их не проводят.

– Принимайте приветствие, Трейдер! – воскликнули двое молодых торговцев.

Трейдер подошел к окну и выглянул наружу. Это был небольшой отряд индийцев. Пара взводов и оркестр. Одеты с иголочки, отлично играют, вызывая гордость за то, что они британцы. За ними следом терпеливо ехали несколько экипажей. Сегодня никто не торопился.

Чарли взял бутылку и наполнил бокалы. Трейдер наблюдал за оркестром.

И тут он увидел ее.

Агнес с матерью ехали в открытом экипаже, третьем в веренице позади марширующего оркестра. Они были вдвоем, без полковника, в сопровождении кучера и грума. Дамы раскрыли зонтики, но Трейдер четко видел их лица. Они о чем-то переговаривались и улыбались. Взгляд Трейдера остановился на Агнес, и его сердце замерло.

Внезапно он понял. Это было похоже на ослепительную вспышку света. Трейдер просил знамения. Наверно, это оно и есть. Через час после молитвы перед ним неожиданно возникла Агнес. Значит, она и есть его судьба и им суждено пожениться.

Он просил знак. Но решил попросить еще одно крошечное подтверждение. Большое подъемное окно было лишь слегка приоткрыто. Трейдер попытался поднять раму выше, чтобы высунуться наружу и окликнуть обеих дам, когда они будут проезжать мимо. Несмотря на музыку, они должны его услышать.

Он помашет ей. Агнес должна помахать в ответ. Это все, чего он просил. Если она помашет, Трейдер женится на ней. Он не сомневался, что она помашет.

Джон схватился за нижнюю часть рамы и дернул. За спиной Чарли спросил, не нужна ли помощь. Рама оказалась чертовски тяжелой. Но Трейдер хотел открыть окно сам. Ему казалось, это часть сделки. Нужно поднять раму. Но она застряла. Трейдер подергал нижнюю часть в стороны. Рама поддалась. Он потянул сильнее. Рама сдвинулась с места. Их экипаж почти поравнялся с ним. Наконец тяжелое окно взмыло вверх с ужасным треском, на который Трейдер не обратил внимания.

Затем во второй раз что-то треснуло, и рама полетела вниз. Огромная восьмифутовая застекленная рама вырвалась на свободу, как решетка крепостных ворот, веревки которой перерезали, и ударила его по рукам, прежде чем Трейдер понял, что происходит. Рама припечатала кисти к подоконнику с таким грохотом, что он даже не услышал, как ломаются кости.

Сила тяжести заставила его дернуться вперед и удариться лбом о разбившееся стекло, в итоге осколки и щепки впились в его красивое лицо.

У Чарли, двоих его компаньонов и нескольких слуг ушло пять минут, чтобы поднять раму на достаточную высоту и высвободить сломанные руки и окровавленную голову. Джон Трейдер потерял сознание задолго до этого.

А на улице оркестр давно уже прошел мимо, и экипаж с матерью и дочерью Ломонд тоже проехал. Агнес услышала грохот, но ничего не увидела, кроме того, что подъемное окно в здании позади них упало.

Тетя Харриет очень ждала отъезда в горы, но не могла же она оставить Трейдера в коттедже. Чарльз перевез его туда, конечно, совершенно правильно. Для этого и нужны друзья. Да Джон Трейдер все еще был очень плох.

Хирург отлично потрудился, но результат можно будет оценить после снятия повязок.

– Конечно, будет больно, – предупредил доктор. – Если боль станет нестерпимой, дайте ему немного лауданума. Прежде всего ему нужен отдых.

– Он поправится? – допытывалась тетя Харриет.

– Если повезет, он сможет пользоваться руками. Лицо пострадало не так сильно, как мы боялись, останется лишь пара небольших шрамов. Но он потерял один глаз… – Доктор покачал головой.

– Он ослепнет?

– Только на один глаз. Сможет носить повязку, как адмирал Нельсон.

– Интересно, понравится ли ему это? – сказала Харриет.

– Ему лучше, – отрезал доктор. – Хирург сделал все, что мог, но, боюсь, зрелище не из приятных. И никогда уже не будет. – Сильнее всего врача тревожило общее состояние Трейдера. – Больше всего в таких случаях я боюсь инфекций. В обычной ситуации я бы рекомендовал вам вывести его во время сезона дождей в горы как можно быстрее. Но пока я хочу приглядеть за ним, да и он не готов к переезду. Я знаю, что могу положиться на вас.

Когда тетя Харриет извинилась перед мужем за задержку с отъездом, тот в ответ лишь отмахнулся.

– Трейдер спас Чарли жизнь, – весело сказал он. – Считай, родственник!

Джона только-только перевезли в коттедж, как на пороге появился Бенджамин Одсток. Торговец был очень благодарен, умолял сообщить ему, если что-нибудь понадобится, а на следующий день вернулся с подарками для них обоих и каждый день приходил навестить пациента.

Но что еще удивительнее, на следующее утро после приезда Трейдера к коттеджу подъехал экипаж с миссис Ломонд и ее дочерью.

– Чарли рассказал нам о несчастном случае, – объяснила миссис Ломонд, – поэтому мы решили проведать Трейдера, прежде чем уехать в горы.

Когда они вошли в комнату, пациент спал.

– Лица почти не видно, – заметила миссис Ломонд.

– Руки тоже перевязаны, – добавила Агнес.

– Он поправится? – спросила миссис Ломонд.

Тетя Харриет пересказала слова доктора, однако слегка приукрасила подробности относительно глаза Трейдера.

– Вы чудесные люди, – тепло сказала миссис Ломонд. – Друзья познаются в беде. – Казалось, она колеблется. – Я тут подумала… пока мы в Калькутте, мы с Агнес могли бы навещать вас каждый день, чтобы дать вам немного передохнуть.

Полковника эта новость не особо обрадовала.

– Не понимаю, как это нас касается, – проворчал он. – И я запрещаю Агнес оставаться тет-а-тет с этим парнем без присмотра.

– Разумеется, такого не случится, – заверила жена. – Я буду рядом с Агнес. Знаешь, Харриет ведь тоже не обязана заботиться о Трейдере. Она делает это, потому что Чарли – ее племянник, а Трейдер – его друг. Все в Калькутте говорят, что она просто ангел. Так вот я думаю, раз все знают, что ты с отцом Чарли ходил в одну школу и нам очень нравится Чарли, если мы не сплотимся и не поможем Харриет до отъезда в горы… – Она не закончила предложение. – Мне бы хотелось, чтобы и про нас все говорили, что Ломонды – ангелы во плоти.

– Ты совершенно права, дорогая, – вынужден был признать полковник. – Только не оставляй Агнес наедине с Трейдером, вот и все.

С первого дня стало ясно, что они поступили правильно.

– Тебе не кажется, Агнес, что это наш христианский долг? – сказала мать. Так оно и было. – Нужно заботиться о других, даже если тебе скучно. Это очень хорошая тренировка для дальнейшей жизни.

Но Агнес вовсе не было скучно.

На самом деле им не пришлось ухаживать за пациентом. У тети Харриет были двое особо надежных слуг, которые брали на себя все заботы о больном, когда она сама этим не занималась. Мать и дочь Ломонд приезжали, чтобы составить Трейдеру компанию, а заодно поболтать с Харриет и оказать ей моральную поддержку.

Иногда Харриет могла немного вздремнуть или погулять в саду. Пару раз она вызывала экипаж и отправлялась в город по делам. Тем временем Ломонды болтали с Джоном, если он не спал, или играли в карты, если муж тети Харриет присоединялся к ним.

Во время игры Агнес отводилась особая роль. Трейдер отлично видел здоровым глазом, но забинтованные пальцы слушались плохо. Задача Агнес заключалась в том, чтобы держать перед ним карты и вести игру по его указаниям. И все сошлись во мнении, что Агнес справлялась отлично.

У Трейдера бывали и другие посетители: Чарли, Бенджамин Одсток, другие молодые люди, знакомые Чарли Фарли и Трейдера. Все это было довольно весело.

Но Агнес заметила еще кое-что. Все эти люди приходили подбодрить пациента и, как обычно, подшучивали, но в этой веселой болтовне она уловила намек на уважение. Агнес спросила мнения матери, и миссис Ломонд согласилась.

– Многообещающий молодой человек, – сказала она. – Я говорила о нем с мистером Одстоком, и тот сказал, что Трейдер – лучший из всех, кого ему доводилось видеть.

Тем же вечером мать спросила у Агнес:

– А ты сама что думаешь о Джоне Трейдере?

– Он очень хорош собой.

– Он в тебе заинтересован, как считаешь?

– А еще он говорит, что любит Шотландию. – Лицо девушки просветлело.

Когда Агнес заговаривала с молодыми людьми о Шотландии, ей казалось, что она излишне прагматична. Она просто хотела дать им понять, что Шотландия – единственное место, куда она стремилась. Молодой человек мог спокойно справиться со строгостью полковника Ломонда, который был не настолько глуп, чтобы отпугнуть возможных женихов, если они ему нравились, но не мог сбросить со счетов Шотландию. Не все хотели осесть в имении на севере, даже если могли себе это позволить. Как заметил один юноша, «я не намерен участвовать в этом беге с препятствиями. Приходится слишком высоко подпрыгивать». Агнес понимала это. Но хотела в Шотландию.

– На Шотландии свет клином не сошелся, – тихо сказала мать, но не стала спорить.

Через неделю доктор снял повязку с лица Трейдера.

– Несколько небольших порезов, – сказал он, – но через месяц вы и не вспомните, где они были.

Он заявил, что доволен поврежденной областью вокруг потерянного глаза, и перевязал ее заново, как и руки Трейдера, пообещав повторно осмотреть их через несколько дней.

В тот день тетя Харриет ушла по делам, оставив Трейдера на попечение матери и дочери Ломонд. Трейдер, откинувшись на подушки, немного побеседовал с ними, но потом его потянуло в сон, и он решил вздремнуть. Миссис Ломонд вышла погулять в сад, строго-настрого наказав дочери позвать ее при первой же необходимости.

Пока Трейдер спал, Агнес сидела в большом кресле у окна и читала книгу. Через некоторое время она и сама уснула и даже не поняла, сколько проспала. Она проснулась с виноватым видом, подошла к кровати и посмотрела на спящего Трейдера.

Его лицо было спокойным, темные волосы падали на повязку, закрывавшую глаз, рот приоткрыт. Он был похож на поэта, подумала она, созерцая в уме какой-то далекий пейзаж. Шотландию, наверное. Она подошла немного ближе.

Ворот белой рубашки слегка приоткрылся. И Агнес разглядела тонкие темные волоски на груди Трейдера и почувствовала запах его кожи. Она знала, что его тело было стройным и сильным, но сейчас, лежа вот так, с перевязанными руками, Трейдер казался странным образом уязвимым. Он был пациентом, а она, можно сказать, медсестрой. Эта мысль внушала странное ощущение власти. Агнес не знала почему.

Через несколько минут вернулась ее мать.

Появление миссис и мисс Ломонд стало для Джона полной неожиданностью. О, как приятно было находиться в компании Агнес после полудня! Он с трудом мог поверить, что это происходит на самом деле. С каждым днем девушка нравилась ему все больше.

Трейдер подмечал мельчайшие детали: как изящно она двигалась или даже просто сидела, как произносила определенные слова. Иногда он притворялся спящим, а сам через полуприкрытые ресницы разглядывал чудесные волосы Агнес и ее силуэт на фоне ярко освещенного окна. Больше всего Трейдера поразили ее терпение и доброта. Она была настоящим ангелом.

Но зачем она приходила? Разумеется, Агнес приводила миссис Ломонд. Но было ли что-то еще? Хотя Трейдер влюбился в Агнес с первого взгляда, она достаточно поощрила его, чтобы молодой человек решил, что у него, возможно, есть шанс. А теперь, когда он так сильно пострадал и лишился глаза, Агнес приходила каждый день и заботилась о нем. Это просто акт милосердия, как поход в местную больницу, всего лишь дружеское участие? Или же Агнес сознательно встала рядом, причем с разрешения матери? Были ли эти посещения способом дать их дружбе шанс перерасти в нечто большее? Может, он и правда ей не безразличен?

Правда, сама Агнес свою привязанность особо не выказывала. Но ведь приличные девушки и не бросаются на шею мужчинам. Они ждут от них первого шага.

Джон готов был сделать первый шаг, если бы не одно «но». Это несправедливо по отношению к ней, решил он. Нужно сначала поправиться и убедиться, что обе руки работают. Чтобы, когда снимут все бинты, Агнес точно знала, кто ей достался.

– Вы так добры ко мне, – сказал он ей в тот вечер на прощание. – Дорогая Агнес, я должен поправиться ради вас.

Это было почти признанием.

Должно быть, Агнес понимала, что ему нужно выздороветь.

Когда пришло известие, что приближается муссон, полковник Ломонд объявил, что им следует незамедлительно уехать в горы.

– Мне нужно два дня, чтобы подготовиться и собрать вещи, – сообщила ему миссис Ломонд.

Тем временем по личной просьбе тети Харриет, которая искала себе замену, Агнес осталась в коттедже помочь. В полдень она приехала, чтобы заступить на пост. Вскоре после этого тетя Харриет удалилась побеседовать с двумя сестрами, которые могли бы занять ее место.

Агнес читала Джону около получаса, но он неважно себя чувствовал и прикрыл глаза. Агнес нечего было делать, и она просто села на веранде с книгой.

Днем стало жарче, воздух налился тяжестью и влагой.

Дважды Агнес заглянула к Джону и посидела с ним некоторое время. Во второй раз девушке показалось, что его что-то беспокоит во сне, отчего он ерзает и теребит простыни, но она списала все на погоду.

Ближе к вечеру поднялся ветер. Он сотрясал листву, но в саду не было прохлады. Агнес посмотрела на небо, которое оставалось голубым. Над головой со свистом проносились белые облака.

Вернулась тетя Харриет. Они как раз сели пить чай, когда приехал доктор. В ответ на приглашение составить им за столом компанию он заявил, что хотел бы сначала проверить пациента, и исчез в спальне. Через некоторое время он попросил тетю Харриет помочь ему сменить повязки на руках и переодеть Трейдера.

Когда доктор и тетя Харриет спустились к чаю, у обоих был серьезный вид.

– Боюсь, инфекция. – Доктор надул губы. – По возможности не давайте ему перегреваться. Может начаться лихорадка. В случае жара наложите холодный компресс. Это все, что нам по силам. Я вернусь завтра утром.

В тот вечер с ревом пошел муссонный дождь. На землю обрушился такой ливень, что за считаные минуты сад превратился в пруд. Дождь с яростью барабанил по крыше, как будто хотел пробиться сквозь землю и утопить все и всех.

Агнес села в кресло, ссутулившись. Тетя Харриет сказала:

– То, что нам нужно. Все хоть остынет.

Затем они обе встали и пошли в спальню, где лежал Джон.

Трейдер дремал, хотя Агнес и не понимала, как ему это удается под такой громкий стук дождя. Они договорились, что Агнес присмотрит за Джоном ночью, а тетя Харриет сменит ее утром.

Дождь продолжался до рассвета, когда тетя Харриет пришла ее сменить. Агнес еще не спала, когда доктор пришел перевязать раны Джона и принес с собой какую-то мазь.

– Это средство от инфекции, – пояснил доктор. – Йод и калий. Я сам его изобрел. Почти всегда помогает. – Он улыбнулся. – Как только температура нормализуется, наш больной пойдет на поправку.

В то утро Агнес спала беспокойно. Когда она наконец поднялась с постели, ветер утих, но стало еще жарче. Казалось, дом окутала какая-то нездоровая влажная апатия. Тетя Харриет поставила слугу, чтобы тот обмахивал опахалом больного.

Агнес проснулась ближе к вечеру, доктор уже приходил и снова ушел. Поднялся легкий ветерок, поэтому тетя Харриет дала слуге отдохнуть и открыла окна, чтобы обеспечить в спальне больного циркуляцию воздуха.

Джон лежал совершенно неподвижно. Он не спал, но, похоже, не хотел разговаривать. Наступил вечер, и Агнес зажгла небольшую лампу на столике в углу, лицо Трейдера в ее мягком свете выглядело изможденным. Стоя у окна, Агнес вдыхала запах цветущего в саду жасмина.

– Вы чувствуете аромат жасмина? – спросила она, но Трейдер не ответил.

Спустя полчаса он слегка задрожал. Агнес подошла к кровати и пощупала его лоб. Обжигающе горячий.

Первой ее мыслью было позвать тетю Харриет, но она остановилась. Тетя Харриет выглядела такой усталой, когда они сменялись. В углу стоял кувшин с водой из колодца, еще холодной. Агнес налила воду в таз и намочила два полотенца. Приподняв голову Джона, она положила одно полотенце под шею, а второе расправила так, чтобы оно закрывало лоб. Через четверть часа процедуру пришлось повторить.

Еще через полчаса Агнес на цыпочках спустилась в кладовую, чтобы наполнить кувшин и взять свежее полотенце.

Следующие несколько часов она дежурила у постели больного в одиночку. Всякий раз, когда ей удавалось немного сбить температуру, та вскоре повышалась еще больше. Это пугало Агнес, и она жалела, что рядом никого нет.

Была почти полночь, когда Трейдер начал бредить. Он бормотал что-то бессвязное, слова, насколько могла судить Агнес, не имели никакого смысла. Она задавалась вопросом, стоит ли все-таки разбудить тетю Харриет.

Агнес уже было собралась за ней, как вдруг Трейдер внезапно выкрикнул:

– Я убил его!

– Джон? Что случилось?

– Убил… убил его… Это убийство… Нужно спрятаться.

– Кого убили, Джон?

– Бежать… бежать… прятаться…

– Джон?

– Меня повесят… Прятаться…

Агнес уставилась на него. Что он имел в виду? Она почти забыла про тетю Харриет. Это всего лишь ночной кошмар? Должно быть.

Ей снова удалось сбить температуру. Агнес сдернула простыню, открывая его грудь и живот. Ей хотелось, чтобы пошел дождь.

Трейдер весь горел. Теперь даже нет смысла звать тетю Харриет. Чем она сможет помочь? Агнес знала, что жа`ра бояться не стоит, главное, чтобы температура не поднималась слишком высоко, но подозревала, что до критической точки уже рукой подать. Она протерла грудь и лоб Джона прохладной водой. Он замолчал. Хороший это знак или дурной?

Затем он снова заговорил. Очень тихо в этот раз.

– Агнес…

– Да, Джон, что такое?

– Агнес! – В этот раз это был внезапный крик. – Агнес! Ох, Агнес!

– Да, Джон. Это я, Агнес.

– Ох… – Он широко распахнул глаза и уставился на нее невидящим взором. – Ох, Агнес, дайте мне руку.

Она дала ему руку:

– Все хорошо. Я тут.

– Ах! – Его лицо озарилось улыбкой, словно он увидел ангела. – Тогда все хорошо…

Через несколько минут Агнес поняла, что лихорадка спала.

На следующий день, сидя с матерью в экипаже, который вез их в горы, Агнес клевала носом. Ей хотелось с кем-нибудь поговорить, но с отцом она не стала бы поднимать эту тему.

Только после завтрака, оставшись с матерью наедине, она поведала ей о странном поведении Трейдера.

– Как думаешь, он и правда кого-то убил? – спросила она.

– Очень сомневаюсь, – ответила миссис Ломонд. – Просто кошмар, и все. Когда людей мучают кошмары, они редко говорят о реальных событиях. Я бы на твоем месте выкинула это из головы. – Она с любопытством посмотрела на дочь. – Что с тобой такое, Агнес?

Агнес не ответила. Она не рассказала матери о том, каким тоном Трейдер выкрикнул ее имя. Почему-то не захотелось рассказывать. В конце концов, он ведь практически признался ей в любви. Она была почти уверена, что это правда, а не фантазия, подобная кошмару. И Агнес не знала, что думает по этому поводу.

* * *

Это было самое начало июля. Полковник Ломонд с нетерпением ждал тихого и безмятежного дня. Неделю назад он приехал к жене и дочери, так что у него было несколько дней, чтобы расслабиться. Погода стала прохладнее, воздух был чистым, а ветер разносил смесь сладких и пряных ароматов.

Ломонд любил этот коттедж – так англичане называли свои загородные имения в горах. Простая колониальная архитектура в георгианском стиле без всяких изысков. Если бы стены были обшиты деревянными панелями, а не оштукатурены и выкрашены кремовой краской, такой домик можно было бы найти в любой деревне Новой Англии, если не считать крыши, которой полковник очень гордился. Крышу изготовили из гофрированного железа – полковник называл его жестянкой, – уже активно использовавшегося в Австралии и Новой Зеландии и только-только появившегося в Индии. Ломонд лично руководил работами и распорядился выкрасить крышу в зеленый цвет. Оттенок приятно сочетался с зеленью травы на газоне и рододендронами, которые обрамляли сад на склоне холма.

Его жена и Агнес возились в саду. Полковник Ломонд удалился в маленькую комнату, которую называл библиотекой, но которая, по сути, служила личным кабинетом, сел в большое кресло, вытянул длинные ноги и зажег лампу, и тут, к его раздражению, слуга объявил, что у них гость. Однако хмурый взгляд сменился улыбкой, когда слуга сообщил имя посетителя – Чарли Фарли. Через несколько минут полковник, с трубкой в левой руке, вышел из дому и протянул правую в знак приветствия.

– Надеюсь, сэр, вы не против, что я нанес визит без предупреждения, – сказал Чарли.

– Разумеется, нет, мой дорогой мальчик. Рад видеть!

– Два дня назад я приехал к тете Харриет и, поскольку вы всего в паре часов от нее, решил заглянуть к вам. Тетушка передает вам наилучшие пожелания!

– Очень любезно с ее стороны. Надеюсь, она здорова?

– Совершенно! – Чарли посмотрел вниз по склону. – У вас великолепный вид со всеми этими озерами в долине.

– Жена говорит, что ей это место напоминает Лейк-Дистрикт.

Чарли кивнул, затем взглянул в сторону далеких Гималаев:

– Хотя горы побольше.

– Что правда, то правда, – удовлетворенно улыбнулся Ломонд.

В этот момент внизу на лужайке показались миссис Ломонд и Агнес. Они были не одни. И теперь лицо Ломонда помрачнело.

– Я взял с собой Трейдера, – объяснил Чарли. – Он восстанавливается после несчастного случая у тети Харриет. Надеюсь, вы не в обиде.

Полковник Ломонд не ответил, уставившись на Трейдера.

Джон был одет в короткое твидовое пальто. Его правая рука, очевидно, уже пришла в норму, потому что он сжимал ею трость. Но левая рука была все еще забинтована, и Джон носил ее на перевязи. Пустую глазницу закрывала большая черная повязка.

И в итоге он казался ужасно романтичным.

Если бы Трейдер был офицером, Ломонд признал бы, что тот выглядел весьма франтовато. Но Трейдер не служил в армии, так что будь Ломонд проклят, если бы ему вообще пришлось признаться в чем-то подобном. Хотя дамы, похоже, находили Трейдера чертовски привлекательным. Полковник зажмурился, словно таким способом можно было заставить молодого торговца исчезнуть, и хотел уже было ретироваться в свое логово с Чарли покурить. Когда он открыл глаза, то с ужасом увидел, что Трейдер отделился от дам и целенаправленно направляется прямо к нему.

– Полковник Ломонд, – начал он, – могу ли я поговорить с вами наедине, сэр?

Пять минут спустя полковник Ломонд мрачно смотрел на незваного гостя. Самым большим желанием было если не дотянуться до ближайшего оружия и застрелить Трейдера, то хотя бы вышвырнуть его из дому. Но черт возьми, он ведь не мог так поступить, и этот омерзительный мальчишка знал это!

Если предположить, что Трейдер говорит правду, а полковник Ломонд наверняка убедится в этом, у молодого человека сейчас больше денег, чем у него самого, но об этом обстоятельстве Трейдеру знать не положено.

Так что партия была неплохая. Тем более других женихов поблизости не наблюдалось.

– Вы уже говорили с моей дочерью об этом? – наконец выдавил Ломонд.

– Никак нет, сэр. Сначала я хотел спросить у вас разрешения ухаживать за ней.

– Ясно. – Ну хотя бы соблюдает приличия, если это правда. – У вас есть какие-то основания думать, что она примет ваши ухаживания?

– Не могу сказать. Вы должны понимать, сэр, что мое финансовое положение, как я уже объяснял, изменилось совсем недавно, а до той поры я не чувствовал себя вправе жениться и не оказывал знаков внимания ни вашей дочери, ни кому бы то ни было. Однако между нами оказалось немало общего, и, полагаю, она могла бы подумать о моей кандидатуре.

– Я поговорю с ней сам. Ее мать тоже. Вы понимаете, нам необходимо будет подробно изучить ваше положение. И понять, что вы за человек, – твердо добавил он.

– Разумеется. Надеюсь, вы будете удовлетворены. Никто никогда не ставил под сомнения мои личные качества, сэр, и я вынужден буду защищать свою честь, если это произойдет.

В нем заговорил искусный фехтовальщик. Они оба поняли это. Конечно, все могло быть блефом. Но по крайней мере, это слова настоящего мужчины.

Осталась одна неприятная проблема. Ломонд мысленно сказал себе, что это будет испытанием на искренность чувств Трейдера.

– Однажды Агнес станет моей наследницей. А пока… ее приданое не будет внушительным, – пришлось признаться Ломонду.

– Каким бы ни было ее приданое, я приму его с благодарностью, – вежливо ответил Трейдер.

Полковник Ломонд изучил поле битвы и обдумал предстоящую кампанию.

– Однако меня беспокоит еще кое-что, – продолжил он. – Хотя вы и стали равноправным партнером и расплатились со всеми долгами, однако торговля с Китаем все еще в шатком положении. Я говорю не только о компенсации за конфискованный опиум, но и о продолжении торговли с Китаем в принципе. Все будет зависеть от исхода военных действий, которые явно надвигаются. Я хотел бы, чтобы этот вопрос решился до свадьбы. Даже если все остальное в вашу пользу, вам, возможно, придется согласиться на длительную помолвку.

Будем тянуть время. Как отреагирует противник?

– Ради Агнес, сэр, я буду ждать столько, сколько придется, – заявил Трейдер с удивительной пылкостью.

Полковник пристально посмотрел на него: то ли парень чертовски хороший актер, то ли действительно влюблен. А вот об этом Ломонд не подумал.

Полковник строго-настрого наказал Трейдеру не раскрывать пока свои намерения. Ему разрешили присоединиться к дамам, а Ломонд дал понять Чарли, что хочет с ним поговорить. Оставшись наедине с Чарли в библиотеке, полковник сообщил:

– Ваш друг хочет жениться на моей дочери. Вы знали?

– Он особо не распространялся, сэр, даже по дороге сюда, но я подозревал. Когда он сказал, что хочет поговорить с вами тет-а-тет, я все понял.

– Я ценю, что он спас вам жизнь и все такое, но он мне не нравится.

– Я знаю, сэр. Вы ему тоже.

Полковник Ломонд долго молчал, а потом выдохнул:

– Ну почему это не вы!

– Я думаю, вы мечтали о ком-то получше, – любезно ответил Чарли.

– Вы очень даже ничего, – с симпатией произнес Ломонд. – Я просто очень хотел, чтобы у меня был зять, который мне действительно нравится! – воскликнул он с грустью.

– Джон – странный парень, – ответил Чарли. – Пусть он вам и не нравится, но вы еще будете им восхищаться. Я думаю, он добьется успеха куда большего, чем я мог бы даже надеяться.

– Мне не нравится торговля опиумом.

– Правительство ее величества твердо решило, что мы и впредь будем продолжать торговлю опиумом, сэр. Мы собираемся сражаться за это. – Чарли сделал паузу. – Самое важное в торговле опиумом – потенциальные заработки. Не секрет, что Агнес любит Шотландию. Крупные опиумные торговцы уже скупают шотландские земли. Так и вижу, как через десять лет Трейдер обоснуется в обширном шотландском поместье.

– Я все это знаю, – тихо сказал Ломонд.

– Могу я поинтересоваться, что Агнес чувствует к моему другу? – отважился спросить Чарли.

– Пока не знаю. – Ломонд взглянул на него с серьезным видом. – Мне, как ее отцу, нужно знать еще что-то об этом человеке?

Чарли задумался.

– Нет, – наконец ответил он. – Ничего важного.

Они все вместе прогулялись, правда без полковника, который удалился к себе. Миссис Ломонд показала самые живописные уголки. Трейдер мог назвать некоторые горы вдалеке. Откуда, черт возьми, он это узнал?!

Когда они вернулись, слуги накрыли на лужайке стол под большим зонтом от солнца, подготовив все для чаепития.

Миссис Ломонд известила мужа, что чай готов, но слуга вернулся с сообщением, что полковник присоединится к ним позже.

За чаем они разговаривали о том о сем, пока миссис Ломонд не повернулась к Трейдеру и самым любезным образом не поинтересовалась:

– Насколько я знаю, вы в раннем возрасте остались без родителей и у вас был опекун. Так каким было ваше детство?

Джон Трейдер позволил себе немного откинуться на спинку стула и слегка улыбнуться, словно бы вспоминая приятные деньки.

– Я потерял родителей так рано, что не ощущал особой остроты. Это не очень интересно. Боюсь, мне посчастливилось жить спокойно и радостно.

Трейдер сказал несколько добрых слов о своем опекуне, о замечательных школах и тому подобном. Чарли слушал все это молча.

* * *

Джона Трейдера отправили в школу-пансион в семь лет. Никто не знал, что он убийца. Разумеется, кроме его двоюродного дедушки Адальберта.

Это была хорошая деревенская школа для маленьких мальчиков, но всего через месяц Джон ввязался в драку.

В этом не было ничего плохого: мальчики должны время от времени драться. Один из старших товарищей толкнул его, потому что он был новеньким, но Джон ударился головой о дерево, причем очень больно. Драться со старшими, возможно, было нарушением субординации, но все сошлись на том, что он проявил недюжинную смелость.

Когда маленький Джон Трейдер приготовился к драке с мальчиком старше себя, то почти не замечал боли и не боялся. Внутри плескалась одна только темная ярость.

Должно быть, это было весьма впечатляюще. Противник, увидев выражение его глаз, отпрянул и чуть было не сбежал, но не мог позволить себе потерять лицо.

Началась драка. Джона сбили с ног, причем не единожды. Каждый раз он поднимался и снова бросался на противника. Кто знает, сколько это могло бы продолжаться, но тут внезапно появился директор школы, схватил Джона за ухо и потащил к себе в кабинет.

На столе у директора лежала тонкая темная трость с витым набалдашником. Когда Джон ее увидел, то вздрогнул, потому что так его никогда раньше не наказывали. Он решил, что, как бы больно ни было, не заплачет, и, когда ему велено было сесть, лишь стиснул зубы, приготовившись к худшему.

Директор школы был спокойный человек за пятьдесят. Он дослужился до майора в Ост-Индской компании и повидал мир, перед тем как вернуться в Англию, обзавестись семьей и открыть школу-пансион.

– Решил драться с парнем постарше, а, Трейдер? – вполне миролюбиво спросил директор, глядя на мальчика. – Ты уже остыл в достаточной мере, чтобы выслушать меня как разумный человек?

– Да, сэр.

– У тебя ужасный характер. Я это вижу. Ты себя не сдерживаешь, и однажды это тебя погубит. Я видел многих хороших людей, которые разрушали свою карьеру и теряли все, что у них было, только потому, что не умели контролировать свой гнев. Он толкает тебя на поступки, о которых ты будешь потом жалеть, но может быть уже слишком поздно. Ты понимаешь это?

– Думаю, да, сэр.

– Потерять родителей нелегко. Я потерял своих много лет назад. Но этого мы изменить не в состоянии. – Директор замолчал и увидел, как мальчик склонил голову. – Ладно. Ради твоих родителей, юный Трейдер, я хочу, чтобы ты добился в жизни успеха. Поэтому ты должен пообещать мне: отныне и до конца жизни, что бы ни случилось, ты никогда больше не потеряешь головы. Обещаешь? – Он снова помолчал. – Ну?

– Да, сэр.

– Пожмем друг другу руки. Мы заключили пакт, Трейдер, который нельзя нарушать. – Он протянул руку, и Трейдер пожал ее.

Джону Трейдеру было пять лет, когда его родители утонули, возвращаясь из поездки во Францию. У отца не было родни, кроме потомков тети, которая вступила в неудачный брак и с которой он никогда не встречался и даже не переписывался. Со стороны матери тоже никто не готов был принять маленького мальчика, кроме овдовевшего дяди его матери.

Двоюродный дедушка Адальберт до пенсии был юристом и не имел своих детей. Он никогда особо не любил Арчи Трейдера, биржевого маклера, за которого вышла замуж его племянница.

Каменный дом с остроконечной крышей в западной части Англии, где жил в уединении дедушка Адальберт, расположился у голого мелового хребта, подпиравшего его с северной стороны, тогда как на западе тянулись мили и мили темных лесов, куда он не ходил. Если пройти по узкой тропке на восток, то можно было попасть в небольшую деревушку, где он тоже редко бывал.

Дядя Адальберт сделал все, что в его силах: он нанял гувернантку, чтобы научить маленького мальчика читать и писать, а также ухаживать за ним. Это была веселая рыжеволосая юная шотландка мисс Грант, хотя дедушка Адальберт иногда забывал, как ее звали. Он старался не показывать, что присутствие Джона в доме доставляет ему серьезные неудобства. Очевидно, ребенок был слишком мал, чтобы есть с ним в столовой, но Адальберт брал его на короткие прогулки и беседовал с ним, пусть и натянуто, а заодно наводил справки, есть ли в окрестностях другие дети такого же возраста, с которыми, как он полагал, внучатому племяннику будет интересно проводить время.

Иногда, проходя по коридору мимо спальни мальчика, он слышал, как ребенок тихонько плачет, но не решался утешить его, не мужское это дело – утешать. Немудрено, что он плачет, ведь мальчик остался круглым сиротой. Но через некоторое время – Адальберт ничего не мог с собой поделать – его стал возмущать тот факт, что мальчик выглядит несчастным.

Раз в неделю мисс Грант приводила Джона в небольшую библиотеку дяди Адальберта, где он мог показать старику, чему научился. В целом мальчик демонстрировал неплохие успехи, и хотя баловать его похвалой было неуместно, Адальберт одобрительно кивал и благодарил мисс Грант за хорошую работу. Иногда Джон спотыкался на каком-нибудь слове или неправильно отвечал на простые вопросы двоюродного дедушки, и опекуну приходилось делать ему замечание. Порой Адальберт замечал в ребенке угрюмость и враждебность, что можно было принять за жестокость, если бы не юный возраст и не статус сироты. Мисс Грант умела уговорами добиться желаемого от Джона, и Адальберт держал свои мысли при себе, чтобы, не дай Бог, не спугнуть такую отличную гувернантку и не пришлось искать замену. Однажды старик спросил мисс Грант, не кажется ли ей, что Джон немного капризный, но она заверила, что Джон совсем не доставляет хлопот.

– Вы можете быть с ним построже, если это необходимо, – ласково сказал он гувернантке и передал ей бразды правления.

Адальберт гордился собой, когда со временем нашлись другие дети, с которыми Джон мог играть под присмотром мисс Грант. Но вскоре он обнаружил, что эти посещения совпадали с его длительными прогулками или отъездами.

Одна из обязанностей опекуна заключалась в сохранении наследства мальчика до момента его совершеннолетия. Он делал это усердно, приезжая в Лондон каждые несколько месяцев, чтобы побеседовать с бизнесменами, вложившими капитал родителей Джона, и проверить, все ли хорошо в двух домах, сданных в аренду. Когда он впервые принял управление наследством, то обнаружил, что покойный Арчи Трейдер успел удвоить приданое племянницы и очень успешно вложил средства, так что по прошествии еще двадцати лет мог бы сколотить довольно приличное состояние для своей семьи. Это обстоятельство лишь подтвердило нелестное мнение старого адвоката о биржевом маклере, который рискнул всем этим ради ненужной поездки во Францию.

Именно после одного из таких визитов в Лондон, когда арендатор, задержавший оплату, довел Адальберта до ручки, по возвращении домой его встретила у ворот добросердечная мисс Грант, которая извиняющимся тоном сообщила: «Мальчики, они и есть мальчики».

Если она считала, что это хорошее начало разговора, то плохо знала своего работодателя.

– В чем дело, мисс Грант? – коротко спросил он.

– В крикете, я боюсь. Другие дети учили Джона играть, а я наблюдала за ними. Мы были на приличном расстоянии от дома. Оказалось, у него чудесный глазомер и он очень силен для своего возраста. В самый первый раз, когда ему предстояло ударить по мячу битой, он отбил легкий мяч и сделал это великолепно… – Она посмотрела на старика с надеждой, что рассказ о доблести Джона смягчит последующие новости.

– И что случилось дальше, мисс Грант?! – нетерпеливо воскликнул Адальберт.

– Я никогда не думала, что он может запустить мяч так далеко, но, боюсь, мяч разбил окно на втором этаже… Конечно, это полностью моя вина, – твердо сказала она.

– И где эти дети? – спросил он.

– Они все разошлись по домам. Остались только мы с Джоном.

Возможно, если бы Джон выглядел раскаявшимся, возможно, если бы он улыбнулся, подбежал к двоюродному дедушке и попросил прощения, Адальберт отреагировал бы иначе. Но когда адвокат подошел к лужайке, где стоял мальчик с крикетным мячом в руках, то обратил внимание на угрюмый взгляд ребенка.

И тут адвокату пришло в голову, что этот мальчишка его обременяет. Его жизнь в полном беспорядке, он вынужден проводить драгоценные дни в Лондоне, ругаясь с нечестными квартиросъемщиками, а теперь этот пацан, не проявивший благодарности или родственной привязанности, смотрел на своего многострадального благодетеля с нахальной угрюмостью и с удовольствием бил окна в доме двоюродного деда, как какой-то мятежник или революционер.

– Сожалеешь о содеянном? – угрожающе спросил он.

– Да, дядя. – Он, конечно же, солгал и даже не потрудился притвориться, что ему жаль.

– Если ты с друзьями так себя ведешь, то больше им сюда приходить не стоит. – Адальберт говорил это не всерьез, но хотел шокировать мальчика.

Старик не понимал, что для ребенка это означает, что друзья навсегда от него отвернутся.

Никаких оправданий. Только лишь угрюмый взгляд. Адвокат решил пристыдить внучатого племянника:

– Что бы твоя дорогая матушка подумала, будь она жива?!

Казалось, подействовало. Он увидел, как лицо мальчика сморщилось, как будто он собирался заплакать. Но Адальберту этого было мало.

– Но ты унаследовал свой угрюмый вид и манеры не от матушки, – заметил он. – Без сомнения, это от отца, чье легкомыслие убило твою мать и оставило тебя сиротой на моем попечении.

– О сэр! – раздался испуганный крик мисс Грант.

Адвокат быстро обернулся, но было слишком поздно.

Дальше все случилось так быстро, что всех троих застало врасплох. Личико мальчика исказилось от боли, затем от гнева, после чего Джон запустил мячиком в своего двоюродного дедушку. То ли Джон так метко прицелился, то ли все произошло по чистой случайности, но мяч попал старику прямо промеж глаз. Пошатнувшись от удара, он повалился навзничь, не успев даже согнуть ноги в коленях, и теперь лежал с открытым ртом в траве, глядя в небо неподвижными глазами.

Мисс Грант, поняв, что хозяин без сознания, помчалась в дом, требуя принести воды, и оставила Джона без присмотра.

Мальчик подошел к дедушке, чье лицо казалось серым. Никаких признаков жизни. Он убил его.

А потом пришло ужасное осознание. Каждый ребенок знал, что бывает с убийцами. Меня повесят, подумал Джон. Он не дождался даже милой мисс Грант, повернулся и бросился наутек.

Когда мисс Грант вернулась с кувшином воды и начала вытирать лоб Адальберта, то заметила отсутствие ребенка, но предположила, что тот убежал в дом. К тому времени, как конюх оседлал лошадь и поехал за доктором, Адальберт уже начал приходить в себя.

Мисс Грант и повар помогли старику пройти в спальню, где он лег с холодным компрессом на голове.

Только тогда гувернантка обнаружила, что ее подопечный исчез.

Она обыскала дом и всю прилегающую территорию, прошлась по дороге, ведущей к деревне, и зашла в дома товарищей Джона по играм. Никто его не видел. Вернулся конюх с доктором, который объявил, что у Адальберта останется большой синяк довольно надолго, но череп цел.

– Ему нужен полный покой. Если что-то изменится, немедленно пошлите за мной, а так я заеду утром.

Когда мисс Грант рассказала доктору об исчезновении мальчика, тот посоветовал пока не волновать Адальберта этой новостью.

– Он ничем не сможет помочь в нынешнем состоянии, – сказал доктор. – Мальчик проголодается и скоро объявится.

Она послала конюха на хребет и велела дежурить до заката, а сама пошла в лес и искала, сколько могла. Но наступила темнота, а Джон так и не появился.

В ту ночь мисс Грант снова отправилась в лес с фонарем и, должно быть, прошла две мили, а то и больше, выкрикивая имя мальчика. Мисс Грант не могла уснуть и еще до рассвета принялась бродить среди деревьев, а после завтрака отправилась в деревню, чтобы собрать поисковый отряд.

Только в полдень, сказав, что пациент явно идет на поправку, доктор разрешил в своем присутствии рассказать об исчезновении Джона.

Адальберт холодно воспринял новость.

– Этот ребенок – воплощение зла, – заметил он таким тоном, который предполагал, что, даже если Джон сгинет навсегда, это будет неплохо, а затем, фыркнув, добавил: – Однако ответ простой.

Когда гувернантка услышала его план, то вскрикнула от ужаса, потому что это прозвучало варварски. Но доктор согласился.

– Я знаю, где их можно достать, – сказал он, – но не раньше чем завтра.

Доброй мисс Грант оставалось только молиться, чтобы воплощать план не пришлось.

Сначала ему было очень страшно. Джон слышал, как его зовет мисс Грант, даже заметил ее из укрытия. Он так хотел броситься в ее объятия, ведь эта добрая шотландка была ему почти как мать. Но он понимал, что показываться ей на глаза нельзя, потому что она отведет его домой и его повесят за убийство. После ее ухода Джон пошел дальше, пока не добрался до ручейка, журчащего среди папоротника, где напился воды.

Июльская ночь была теплой, но очень темной. Он прислушивался к звукам вокруг. Неподалеку раздавались чьи-то тихие шаги, наверное лиса. Но через некоторое время Джон так устал, что свернулся калачиком и уснул мертвецким сном.

На рассвете он понял, что очень голоден. Если он пойдет дальше и доберется до человеческого жилья, можно ли будет попросить немного еды? Нет, бесполезно. Хозяева наверняка станут расспрашивать, кто он. Возможно, им даже поручили искать его. Придется украсть еду?

Мало шансов. Большинство местных жителей держат собаку. Если дойти до города, где на него никто не обратит внимания, то при наличии денег можно было бы купить себе поесть. Но у Джона, увы, денег не было.

Логика подсказывала, что нужно идти домой. Но затем внезапно полный решимости мальчик принял решение не по годам: лучше умереть здесь, в лесу, на свободе, на своих условиях, чем попасть в тюрьму и быть повешенным теми, кто возьмет над ним верх.

Так в возрасте шести лет из-за недопонимания Джон Трейдер стал тем человеком, каким останется на всю жизнь.

Но он был очень голоден. Надеясь на счастливый случай, он брел по лесу все дальше и дальше от мисс Грант и дома с остроконечной крышей. На следующий день он попал в сад, где росли яблоки, некоторые даже оказались довольно спелыми. По крайней мере что-то попало в желудок. Чуть позже Джон нашел дикую ежевику и съел ее. Следующим вечером он засыпал уже в семи милях от дома своего двоюродного деда.

Они нашли его в десять часов следующего утра. Они – это собаки-ищейки. Джон брел по большому пшеничному полю и уже падал с ног от усталости. Лай приближающихся собак напугал мальчика, а потом его сбили с ног две дружелюбные собаки с открытой пастью, которые, казалось, были так же рады видеть Джона, как и их хозяин, дородный парень с густыми темными бакенбардами, без устали повторявший своим псам, что они молодцы.

Всего через несколько минут мисс Грант заключила беглеца в объятия и стиснула так крепко, словно была его матерью.

Его не наказали. В течение нескольких недель жизнь текла как обычно, вот только дедушка Адальберт часто отсутствовал и почти не общался с Джоном, когда бывал дома, а мисс Грант иногда выглядела грустной.

В сентябре Джон со слезами на глазах расстался с мисс Грант, и его отправили в школу-пансион.

Дедушка Адальберт ни разу не навещал его там, но остальные родители тоже не навещали своих отпрысков, так что Джон не особо переживал. Не виделся он со старым адвокатом и на каникулах, потому что Адальберт нашел семью, жившую в большом доме недалеко от Блэкхита, у которой Джон мог остановиться. По крайней мере, он всегда полагал, что их нашел именно Адальберт, но не знал, в курсе ли здешний доктор и присылали ли мисс Грант изучить обстановку. Это была веселая семья с большим количеством детей, и Джон с удовольствием проводил там школьные каникулы. Когда ему исполнилось двенадцать и он пошел в школу для мальчиков в Рагби, то уже считал эту семью в Блэкхите своей.

Джон хотел бы снова увидеть мисс Грант, но так и не увидел, хотя воспоминания о ней остались достаточно яркими. Не забыл он и происшествия с дедушкой Адальбертом, но с каждым годом все меньше думал об этом. Что касается родителей, то их образы в памяти поблекли, став воспоминаниями о воспоминаниях. И если порой, лежа ночью в постели, ему хотелось поплакать, он никогда не позволял себе такой роскоши, пусть даже тихо, но разрешал разуму погрузиться в темный подземный мир, который подпитывал слезы.

Он сдержал обещание, данное первому директору школы, и никогда больше не выходил из себя. Иногда Джона охватывало мрачное настроение и ему было трудно работать, но он держал свое состояние под контролем.

Дедушка Адальберт мог бы и дальше считать, что сын его племянницы – потенциальный убийца, но он умер незадолго до того, как Джон окончил школу, так что когда юный Трейдер вступил во взрослую жизнь, то считал себя вполне приличным парнем, и его мнение разделяли все окружающие.

Он также достиг совершеннолетия с неплохим состоянием. Дядя Адальберт скрупулезно заботился о его наследстве, и хотя оно могло считаться лишь приличным доходом для холостяка, это было лучше, чем то, чего удостоилось большинство его сверстников. От двоюродного дедушки он не унаследовал ни гроша. Адальберт все завещал Оксфорду с предписанием, чтобы от его имени учредили стипендию для изучения права. Вместе с распоряжениями касательно наследства дедушка оставил записку, в которой сообщал Джону, что у его отца имеются дальние родственники по фамилии Уайтпэриш, появившиеся в результате неудачного брака, однако его родители не хотели иметь с ними никаких контактов. Он посоветовал Джону последовать их примеру. И это все.

* * *

Агнес Ломонд провела июль и август в горах и в итоге пришла к выводу, что она взволнована.

Хотя семейные адвокаты находились в Эдинбурге, в Калькутте была очень респектабельная адвокатская контора, куда отец время от времени обращался для решения вопросов. Они получили четкие инструкции и дотошно навели справки о Трейдере. И пока, по крайней мере, результаты были многообещающими.

– Его банковские счета весьма солидные. Одстоки дали ему великолепные рекомендации, – сообщил ей отец. – Все, что он рассказал мне о своем финансовом положении, оказалось правдой. Вот что действительно важно.

– Так теперь он тебе больше нравится, папа?

– Это тебе он должен нравиться, – ответил он полушутливым тоном, который давал понять Агнес, что он не совсем против этого брака.

Нравился ли он ей? Отец разрешил Трейдеру навещать их раз в неделю. Трейдер воспользовался приглашением и обычно приезжал с Чарли.

Это были счастливые дни. Трейдер был красивым молодым человеком. А с темной повязкой на глазу он напоминал пирата и выглядел очаровательно. Полковник изо всех сил старался быть вежливым. Разумеется, присутствие весельчака Чарли всегда разряжало обстановку, но даже без Чарли Трейдер был приятным и интересным собеседником.

Однажды они говорили о Кантоне и об опасностях осады.

– Я бы сказал, что опасности сильно преувеличены, – заметил Трейдер, – главным образом для того, чтобы заручиться поддержкой парламента. Если вы хотите узнать, могли ли китайцы перебить нас всех, то я отвечу «да». Их количество огромно. Но тот факт, что мы все живы, означает, что они этого все-таки не хотели. Опасность была в том, что толпа вышла из-под контроля. Конечно, это могло бы стать концом для нас.

В тот же день после чаепития отец пригласил Трейдера в библиотеку переговорить тет-а-тет о военной ситуации. Агнес была довольна, что после ухода Трейдера ее отец заметил:

– Ну он не дурак. Отдаю ему должное.

Однажды за чаем с Агнес и ее матерью Трейдер рассказал о Макао и тамошнем образе жизни:

– Это красивое место с приятным климатом. Но остров очень маленький. Ни тебе клубов, ни ипподромов, как в Калькутте. Это нужно понимать.

Агнес знала, что он осторожно предупреждает, чтобы она не ожидала слишком многого.

– Я прекрасно это понимаю, – твердо заявила миссис Ломонд. – Там приятное английское сообщество?

– Да, – ответил Трейдер. – Там довольно разношерстное общество: британцы, американцы, португальцы и многие другие. Светская жизнь не грандиозная, но очень приятная. – Он рассказал несколько историй, не скандальных, но забавных, о том, что там происходит.

– У меня есть одна знакомая в Макао, – внезапно заметила миссис Ломонд. – Миссис Барфорд. Иногда мы переписываемся. – Она наблюдала за Трейдером.

– Миссис Барфорд? – Он широко улыбнулся. – Я хорошо ее знаю. Она была ко мне очень добра, когда я только приехал. Передавайте привет от меня в следующем письме. – Трейдер смотрел ей прямо в глаза. – Она вам расскажет обо мне и хорошее, и плохое.

– Ты ей напишешь? – спросила Агнес мать после ухода Трейдера.

– Уже написала, – ответила миссис Ломонд с улыбкой. – Несколько месяцев назад, когда Трейдер только-только вернулся.

– А зачем?

– Долг жены и матери – разузнать все, что только возможно, о потенциальных родственниках. Ты бы и сама так поступила, будь ты мудрее.

– Она ответила? Что написала?

– Что у Трейдера репутация красивого и очаровательного молодого человека, что он слегка угрюм, но умен. У него была любовница в Макао. Наполовину португалка, наполовину китаянка, или что-то типа того. Довольно красивая.

– И как я должна отреагировать на эту новость?

– Если тебе хватит здравомыслия, то ты должна быть довольна, – ответила мать. – Я бы сказала, что господин Трейдер – опытный любовник, совсем как мой дорогой супруг, твой отец, когда мы поженились.

– Ты никогда ничего такого не рассказывала.

– Сейчас рассказываю.

– Та женщина все еще там?

– Деликатный вопрос. Она уехала с острова и вряд ли вернется.

В беседах с матерью Агнес волновало только одно.

– Меня не устраивает его происхождение. В конце концов, я Ломонд. Твой род тоже очень древний. А так я выйду замуж за кого-то ниже себя по статусу.

– Трейдер – джентльмен, – возразила мать.

– Не такой, как отец.

– Ну, милая моя, все невозможно получить. Многие девушки на твоем месте были бы счастливы получить господина Трейдера. Если ты рассчитываешь на обширное поместье в Шотландии, то он, вероятно, лучший вариант. – Мать вздохнула. – Возможно, тебе просто придется подождать.

– И что я буду делать, пока жду?

– Рожать детей, – твердо сказала мать. – Если повезет, то ты обзаведешься домом в Шотландии еще до того, как они окончат школу.

– Домом, купленным на доходы от торговли.

– Верно.

– От торговли опиумом.

– Ты хочешь дом в Шотландии или нет? – резко спросила миссис Ломонд.

– О да… – пробормотала Агнес. – Хочу!

Конечно, Агнес никогда не оставалась с Трейдером наедине, но, если они всей компанией шли гулять, ее мать и Чарли иногда чуть обгоняли их и не оглядывались. Агнес с Джоном Трейдером тихонько говорили о Шотландии и поместье, которым с Божьей помощью они в один прекрасный день обзаведутся. Она чувствовала в нем нежность и любовь к стране, которая ей очень нравилась, и представляла его деревенским джентльменом, в которого она превратит Трейдера, когда он перестанет заниматься неприятным, но необходимым делом – торговлей с Китаем.

Был конец лета, и Трейдер в последний раз заехал к ним перед возвращением в Калькутту. Ломонды тоже должны были вернуться, но через десять дней. На этот раз Трейдер был один. Он сидел и беседовал с миссис Ломонд в саду, когда Агнес вышла его поприветствовать.

Подойдя поближе, она заметила в нем что-то новое. Поддерживающей повязки не было, как и бинтов на левой руке.

Мать бросила на Агнес взгляд, который, казалось, говорил: «Все в порядке».

Трейдер вежливо поднялся. Миссис Ломонд воскликнула:

– Вторая рука Джона в порядке, слава Богу!

И это правда. Всего-то осталась пара шрамов, и все.

– Я очень рада, – прощебетала Агнес, присаживаясь.

– Остался только глаз, – сказал Трейдер. – Там, боюсь, все плохо, но я ношу повязку. – Он виновато улыбнулся.

Агнес обратила внимание, что Трейдер побледнел.

И тут он снял повязку.

Врачи постарались на славу. Возможно, лондонский хирург смог бы сделать все поаккуратнее. Но осколки стекла нанесли ужасный ущерб, вонзившись в глаз. От брови к щеке тянулся огромный рубец, который пересекали под разными углами еще два рубца. Поперек глазницы, где когда-то был глаз, лоскуты кожи сшили вместе, отчего они напоминали безумное мощение улицы.

Трейдер вернул повязку на место. Агнес вытаращилась на него. До этого она не видела последствий травмы. Мать одарила ее таким выразительным взглядом, от которого даже разогнавшаяся лошадь остановилась бы как вкопанная.

– Конечно, – сказала миссис Ломонд, сидевшая с прямой спиной совершенно спокойно, – когда проводишь бо́льшую часть жизни в армии и видишь столько ужасных травм, то понимаешь, что стоит быть благодарным, если у тебя есть хотя бы один глаз. У вас крепкое здоровье, руки-ноги целы, все остальное на месте. – Она улыбнулась. – А повязка на глазу выглядит довольно интригующе, знаете ли. Полагаю, для женщины это знак, что перед ней не мальчик, а мужчина. – Она повернулась к Агнес. – Ты согласна?

Агнес склонила голову. Понятно, что имела в виду мать, ошибки быть не может. Миссис Ломонд учила дочь быть леди. От герцогини в большом поместье в Англии до жены полковника в горах в Индии – леди одинаковы. Сохраняй достоинство даже в сложной ситуации. Щади чувства других. Хорошая осанка всегда будет большим подспорьем. Именно поэтому девочек учили не сутулиться.

– Да, – произнесла Агнес, изо всех сил собираясь с духом.

– Джон говорил мне, что Чарли хочет, чтобы он принял участие в пьесе, которую ставят они с друзьями, – спокойно продолжила мать. – Спрашивал моего мнения.

– Мы с Чарли играем двух офицеров, один всегда пьян, а другой всегда трезв, – объяснил Трейдер. – Проблема в том, что мы оба хотим напиться.

– Я правда не знаю. – Агнес выдавила из себя улыбку.

– Вы злоупотребляете спиртным? – спросила миссис Ломонд.

– У Чарли куда больше практики, – тут же ответил Трейдер.

– Может быть, вам пить по очереди? – предложила миссис Ломонд. – Вы могли бы выпить в один вечер, а он на следующий. Или это будет разовое представление?

– Отличная идея! – воскликнул Трейдер. – Почему мы сами об этом не подумали. Как раз планируется два спектакля.

Они продолжали беседовать за чаем, а Агнес притворялась, что слушает.

Она обо всем догадалась. Он понял, что должен показать ей свой глаз. Нельзя было прятать увечье до свадьбы. Но зачем было тянуть так долго?

Потому что он надеялся, что, если еще подождет, она сначала узнает его, полюбит его самого и не будет обращать внимание на глаз. Он ждал в надежде, что Агнес полюбит его. Будь он проклят! Если бы она полюбила его, все было бы хорошо.

Когда к ним присоединился полковник Ломонд, Трейдер извиняющимся тоном сообщил, что показал дамам свой глаз.

– Страшное зрелище, сэр.

– Давайте посмотрим, – сказал полковник, как будто ему собирались показать укус пчелы; Трейдер снова снял повязку. – Ясно, – заметил Ломонд. – Теперь он не доставит никаких проблем. Я бы на вашем месте вообще не беспокоился.

После ухода Трейдера Агнес осталась наедине с матерью, и миссис Ломонд одобрительно кивнула:

– Ты отлично справилась, Агнес. Я горжусь тобой.

– Мамочка, я не могу! – внезапно воскликнула дочь. – Ужасная дыра на месте глаза. Я понятия не имела! Это отвратительно!

Миссис Ломонд немного помолчала и твердо сказала:

– Это не так важно. А через некоторое время после свадьбы ты и думать забудешь про его глаз.

– Как ты можешь так говорить?! – взвизгнула Агнес.

– Дитя мое, мне жаль тебе такое говорить, но пора повзрослеть. Когда выходишь замуж за кого-то, то обязуешься любить, уважать и заботиться. Мы любим наших мужей за их характер, в том числе за их недостатки. Я имею в виду не великие прегрешения, а мелкие недостатки, которые есть у всех нас. Мы любим друг друга не только душой, но и телом. Тело тоже не идеальное, но мы любим его, потому что любим человека. Тебе действительно повезло. Джон Трейдер – очень красивый мужчина. У него один недостаток. Причем не слишком существенный. – Она помолчала. – Значит, тебе нужно полюбить и этот изъян. Ради него. Это твой подарок Джону. Так ты заслужишь его любовь и благодарность. На самом деле это будет гарантией. Если не сможешь себя пересилить, у тебя будет несчастный муж. И ты тоже будешь несчастна. По моему мнению, в таком случае ты и не заслуживаешь счастья.

Повисло молчание.

– Мам, я не думаю, что мне это по силам… – наконец процедила Агнес, задумалась и медленно покачала головой. – Это так… – Она запнулась, а потом выпалила: – Я не хочу, чтобы он до меня дотрагивался!

– У тебя шок, – спокойно произнесла миссис Ломонд. – Подожди несколько дней, потихоньку перевари эту идею, и, обещаю, через некоторое время она не покажется тебе такой уж ужасной. Если ты и правда не сможешь себя пересилить, то не стоит выходить за него. Это несправедливо по отношению к Джону, если опустить все остальное. Но я советую тебе хорошенько подумать. Может, тебе и не сделают предложения лучше. Или вообще не сделают…

– Я не знаю, как мне поступить.

– Для начала, – честно сказала мать, – стоит подумать о нем, а не о себе.

– Легко говорить!

– Дитя мое, тебя воспитали христианкой. Если бы ты посоветовалась с викарием, я уверена, он порекомендовал бы молиться и был бы прав. Поэтому я предлагаю тебе подумать о том, какой женой ты хочешь стать, а затем помолиться. – Она бросила на дочь предостерегающий взгляд. – Я не хочу больше ничего слышать об этом сегодня.

Агнес вошла в дом в полном унынии и направилась в свою спальню, однако задержалась у двери библиотеки, где отец писал письмо. Девушка решила, что может получить у него поддержку. Она вошла и позвала его:

– Папа?

– Да? – Он поднял глаза.

– Я знаю, что ты всегда сомневался в Трейдере.

– Я уже привык к нему. – Он проницательно посмотрел на дочь. – Почему ты так говоришь?

– Я не уверена, что хочу выйти за него замуж.

– Понятно. – Он отложил ручку. – Он что-то натворил.

– Нет, папа.

– Это как-то связано с его глазом?

– Да. Я не могу…

– Не можешь – что?

– Я не могу этого вынести, как он выглядит… Я не могу… О папа… – Она умоляюще посмотрела на отца.

Но отец не собирался слушать дальше.

– Должен ли я понять, – тихо начал он, – что моя дочь… – полковник постепенно повышал голос, – хочет отклонить достойное предложение руки и сердца… – он перевел дух, прежде чем продолжить крещендо, – только потому, что будущий муж потерял глаз?! Как ты думаешь… – он почти перешел на крик, – если бы я был ранен в бою, когда ты была маленькой, то твоя матушка посмотрела бы на меня, а потом собрала вещи и сбежала? А? – проревел он. – А?! – Полковник так сильно стукнул кулаком по столу, что ручка подпрыгнула, встав, словно по стойке смирно. Голосом, который можно было услышать в далеких Гималаях, он закричал: – Да как ты посмела, мисс?! Кем ты себя, черт побери, возомнила?!

Напуганная Агнес выбежала из библиотеки. В своей комнате она бросилась на кровать и зарыдала, а потом по совету матери попыталась молиться. И все следующие ночи тоже.

«Немезида»

Июнь 1840 года

Шижун перечитал письмо тетушки. В содержании невозможно было ошибиться.

Твой отец велел передать, что он здоров. Поскольку в настоящее время у него недомогание, он попросил меня написать за него это письмо. Конечно, никто из нас не молодеет. Пожалуйста, приезжай к нам, когда эмиссар Линь сможет тебя отпустить. Я должна сказать, что именно твоя доблестная служба императору и князю Линю – главный повод для радости и гордости.

Отец угасает. Возможно, не быстро, но, очевидно, он слишком слаб, чтобы писать самому. Тетя хотела, чтобы Шижун приехал домой попрощаться со стариком. Его отец и слышать об этом не хотел. Послание не для того, чтобы напомнить ему о долге. Это было оправдание. Чтобы Шижун не корил себя, если не может приехать, потому что отец, как он всегда наказывал, предпочел бы, чтобы Шижун остался и служил императору.

Это было правильно. Но это было еще и проявлением доброты.

Он был вдвойне рад, что всего неделю назад отправил отцу письмо, полное хороших новостей.

Линь был доволен им больше, чем когда-либо. Его лодки-драконы действовали особенно успешно. Совсем недавно они перехватили несколько британских баркасов, совершавших незаконное патрулирование в заливе. Варваров разгромили, а их предводителя, офицера Черчилля, представителя одной из знатных варварских семей, убили.

Может он поехать сейчас к отцу? Ему очень хотелось бы. Как Линь воспримет его просьбу? Он как раз размышлял над этим вопросом, когда прибыл гонец.

Парень дрожал. Он сунул отчет в руки Шижуна. А через минуту тот уже спешил в покои князя Линя.

Его начальник воспринял рапорт совершенно спокойно:

– Вы говорите, что в Макао прибыли двадцать семь британских военных кораблей? Считаете, что они намерены осадить нас или напасть на Гуанчжоу?

– Да, ваше превосходительство.

– Эти пиратские корабли сильны в открытом море, – заметил Линь, – но они не могут подняться по реке. Между песчаными отмелями и береговыми фортами их разобьют. А осаждать нас какой смысл? Варвары приплыли по одной-единственной причине – продать проклятый опиум. Мы это знаем. Вам не приходило в голову, что эти корабли с пушками тоже могут перевозить опиум?

– Я полагаю, такое возможно.

– Да, возможно, – невозмутимо продолжал эмиссар, – они попытаются переправить опиум на баркасах со своих кораблей. Но ваши лодки-драконы, мой дорогой Цзян, показали, насколько легко мы можем справляться с подобными ситуациями.

Тем не менее испытавший на себе мощь британской морской артиллерии Шижун не был столь уверен в положительном исходе. Он видел, на что способны два британских военных корабля. Какой хаос посеют двадцать семь?

– Что же нам тогда делать, ваше превосходительство? – спросил он.

– Ничего, – ответил Линь. – Ждать.

На следующий день оказалось, что великий человек прав.

Во второй половине дня, в час Обезьяны[36], появился парень из Макао. Он был одним из самых надежных из той небольшой сети шпионов, которую Шижун все еще имел на острове. Расспросив парня, Шижун направился прямо к Линю:

– Вы были правы, ваше превосходительство. Похоже, Эллиот намеревается плыть на север с военными кораблями, вдоль побережья к острову Чжоушань. Затем они хотят заблокировать передвижения кораблей до устья реки Янцзы. Они могут даже прервать поставки зерна по Великому каналу[37] в столицу.

– Я сомневаюсь, что это их цель. Британцами руководит жадность, их единственная цель – продажа опиума. – Линь спокойно посмотрел на Шижуна. – Как вы думаете, Цзян, почему богатый остров Чжоушань знаменит своими прекрасными домами и красивыми храмами? Потому что там чиновники-взяточники никогда не отказывались получить на лапу от контрабандистов. Вот откуда их деньги.

– Тем не менее, поскольку у британских кораблей так много орудий, ваше превосходительство, император может приказать Чжоушаню подготовиться, – предположил Шижун.

– Возможно, он захочет прислать подкрепление, – размышлял вслух Линь. – Сомневаюсь, что у меня будет время, – пробормотал он, – но я напишу императору сегодня вечером и покажу вам письмо.

Был час Крысы, последний час перед полуночью, когда Линь наконец послал за ним.

– Пожалуйста, прочтите то, что я написал императору.

Естественно, письмо соответствовало всем формальностям. Линь именовал себя «Вашим рабом», «почтительно умоляя» своего правителя уделить внимание. Однако за этими словесными поклонами Шижун не мог не заметить, что тон письма был почти самодовольным. Поскольку варвары знали, что у них нет никакой надежды пробиться в Гуанчжоу, объяснил он, и что любые попытки контрабанды будут пресечены, они, похоже, направлялись на север в сторону Чжоушаня – вероятно, в надежде продать опиум. Если бы власти на побережье проявили такую же бдительность, предположил Линь с ноткой иронии, варварам-контрабандистам не повезло бы и там.

– А если варварам все-таки удастся продать опиум на Чжоушане? – спросил Шижун.

– Возможно, император направит меня расследовать действия чиновников на Чжоушане. Там есть один честный и достойный человек – мой друг, префект Чжэньхая. Это небольшой порт на побережье недалеко от Чжоушаня. Но остальные там преступники.

– Меня все же беспокоят британские военные корабли, ваше превосходительство, – настаивал Шижун. – Они могут легко уничтожить любой флот военных джонок, с которыми столкнутся, и даже войти в порты. Не следует ли нам более решительно предупредить об этом императора?

– Если защита Чжоушаня недостаточна, – мрачно сказал Линь, – если им устроят взбучку, это их проблемы. Пусть потом они сами объясняются с императором.

– Я позабочусь о том, чтобы ваше письмо было доставлено самым быстрым курьером, ваше превосходительство, – заверил Шижун.

– Нет нужды. Пусть отвезет обычный гонец. – Линь мягко улыбнулся. – Главное, что мы известили императора.

Утром, однако, Линь дал еще одно указание:

– Напишите неофициально моему другу, префекту Чжэньхая. Предупредите его о военных кораблях и попросите сообщить, что там происходит. Осведомленность – это всегда хорошо.

Тем же утром Шижун отправил письмо с посыльным, надеясь, что оно быстро достигнет места назначения.

Больше месяца прошло без новостей. Шижун хотел было отпроситься у Линя навестить отца, но потом передумал.

Новостей по-прежнему не было. Наконец в августе пришло письмо от префекта Чжэньхая. Новости были хуже, чем Шижун мог представить. Он побежал к Линю:

– Британцы не продавали опиум. Они обстреляли Чжоушань, прорвали оборону менее чем за час и заняли весь остров.

– Быть того не может! На Чжоушане сотни тысяч человек!

– Все они бежали. Но это еще не все, господин эмиссар. Эллиот привез письмо от их министра Палмерстона самому императору.

– Какая дерзость! Что в этом письме?

– Возмутительные требования, ваше превосходительство. Британцы хотят свободно торговать с шестью портами. С их послами следует обращаться так, как если бы их королева была ровней императору. Еще требуют, чтобы остров Гонконг стал их собственностью. Заявляют, что вы обращались с ними дурно и потому им должны выплатить компенсацию за весь опиум, который, по их словам, вы конфисковали и уничтожили. Префект Чжэньхая пишет, что они отказываются вернуть остров Чжоушань, пока все их требования не будут выполнены.

– Не могу в это поверить! Неужели эти пираты вообразили, что могут перевернуть весь мир с ног на голову?!

– Префект Чжэньхая пишет, что ему доставили это письмо, но оно было настолько возмутительным, что префект отказался переслать его императору и вернул варварам.

– И правильно сделал. Что дальше произошло?

– Эллиот продолжает двигаться на север. В Пекин.

Услышав эту ужасающую новость, эмиссар Линь какое-то время молчал, а потом произнес:

– Я раздавлен. Пожалуйста, господин Цзян, оставьте меня одного.

Шижун увидел своего начальника только следующим вечером, когда его пригласили присоединиться к великому человеку за ужином.

– Вы недоумеваете, почему я вчера так сказал, – начал Линь. – Вы, несомненно, думаете, что император осудит меня за то, что я не отправил с самым быстрым посыльным предупреждение о силе варваров, и будет винить меня за поражение на Чжоушане.

– Боюсь, что да, ваше превосходительство.

Линь мрачно улыбнулся:

– На самом деле вы ошибаетесь. Императору плевать на Чжоушань.

– Плевать?! – переспросил Шижун в изумлении.

– Не забывайте про то, какими огромными территориями управляет император, – объяснил Линь. – Даже если бы он каждый год отправлялся в поездку, чтобы лично инспектировать территории, то жизни не хватило бы. Если в далекой провинции возникнут проблемы, империя выдержит удар. С этим можно разобраться на досуге. Иногда проблема просто рассасывается сама.

– И что же Чжоушань?

– Случившееся на Чжоушане шокирует. Но Чжоушань в тысячах миль от Пекина. Тамошних чиновников снимут. Возможно, казнят. Потом кого-нибудь отправят разбираться. Империя продолжит свое существование.

– Но если проблемы доберутся и до Пекина…

– Тогда совсем другое дело. Император потеряет лицо. Такое нельзя терпеть. Варваров необходимо уничтожить любой ценой. И ради этого император при необходимости принесет меня в жертву.

– Но в Гуанчжоу вы выполнили все распоряжения императора.

– Именно так. Но в письме варваров говорится, что они приплыли, потому что я дурно с ними обращался. Если моя жертва заставит их уйти, значит император должен принести меня в жертву. Я это принимаю как данность. Это необходимо.

– Не могу поверить, что император способен проявить такую несправедливость.

– Есть еще кое-что против меня. Если император и получит письмо Эллиота, то из рук губернатора столичного района, которому Эллиот обязательно его передаст. Вы слышали что-нибудь про этого губернатора?

– То, что он принадлежит к маньчжурской знати.

– Если быть точным, он носит титул бэйлэ. Его предки были монголами, якобы потомками самого Чингисхана, и они получили свой титул несколько столетий назад, когда присоединились к маньчжурам. Бэйлэ, как и многие представители маньчжурской знати, легче сдавали экзамены, а потом быстрее продвигались по службе. Боюсь, малообразованные и достигшие чего-то только благодаря протекции. Несколько лет назад, проводя расследование, я был вынужден осудить его перед императором, и он не забыл этого факта.

– И теперь попытается отомстить.

– Боюсь, у него все получится. Он, может быть, и несведущ, зато хитер.

– Мы что-нибудь можем предпринять, ваше превосходительство?

– Не многое, – ответил Линь и грустно улыбнулся. – Я постараюсь спасти вас, Цзян, если смогу.

* * *

Красное декабрьское солнце зависло над вечерней водой, когда Ньо, стоя на корме лодки-дракона, греб к большому британскому военному кораблю, вставшему на якорь на рейде Макао. На нем была шляпа китайского лучника с павлиньим пером, благодаря которой британские торговцы легко его узнавали. Контрабандист Ньо был им весьма полезен, но сегодня он не занимался контрабандой.

Прошло почти шесть месяцев с тех пор, как в июне Британский военно-морской флот вышел к Чжоушаню. Теперь британские военные корабли снова вернулись. Это на руку Ньо!

По мнению Ньо, заработать сейчас можно только одним способом – возобновить торговлю опиумом. Другие лодочники иногда могли день работать на Шижуна, а другой – на британского торговца опиумом. Но с тех пор как Ньо сбежал от Шижуна и особенно с того дня, когда Шижун преследовал его и едва не поймал, Ньо не питал иллюзий относительно своего выбора. У него остался только один путь – работать на британцев.

И сегодня Ньо планировал сделать для британцев больше, чем когда-либо прежде. Его пригласили лично пообщаться с самим Эллиотом.

Когда они подошли к британскому кораблю, лодка Ньо встала вдоль борта, сверху скинули веревочный трап, и Ньо вскарабкался наверх. Его немедленно провели в большую каюту, обшитую деревянными панелями, где с одной стороны длинного стола сидели несколько человек, в основном в морской форме. Он узнал высоченного Эллиота, занявшего место в центре. У одного конца стола сидел молодой человек в узком темном сюртуке с белым воротничком. Это был миссионер, который наверняка выполнял функции переводчика. Ньо, конечно, научился общаться на ломаном английском, но сегодняшняя встреча была слишком важной и официальной, чтобы говорить без переводчика.

Ему предложили присесть. Эллиот улыбнулся ободряюще, затем повернулся к молодому миссионеру:

– Уайтпэриш, будьте любезны.

– Мы знаем тебя как надежного человека, – начал Уайтпэриш. – Мы понимаем, что в прошлом году ты работал на эмиссара Линя и что у тебя могут быть сведения, которые могут нас заинтересовать. – Его кантонский диалект был далек от совершенства, но Ньо все понимал. – Если твои ответы нас устроят, мы выплатим тебе двадцать серебряных долларов. Договорились?

– Да.

Когда он работал на Шижуна, Ньо платили, как работникам патрульных лодок, шесть серебряных долларов в месяц. Двадцать долларов – огромные деньги за один рабочий день.

– Во-первых, насколько мы поняли, император сместил эмиссара Линя и его место займет тот бэйлэ, с которым мы вели переговоры на севере. Бэйлэ прибыл сюда десять дней назад. Тем не менее, по слухам, Линь все еще находится в Гуанчжоу. Ты знаешь, правда ли это?

– Конечно. – На этот вопрос мог ответить любой в Гуанчжоу. – Линь получил известие об отставке в середине октября. Он собрал вещи и покинул свой особняк. Но затем ему сообщили, что он должен остаться на службе у бэйлэ, который занял его место. Линь поселился в здании гильдии торговцев солью. Он все еще там. Бэйлэ заглядывал к нему, но в остальном Линь ни с кем не общается.

– Что тебе известно о патрульных лодках?

– Я работал на господина Цзяна, который все это устроил.

– Бэйлэ сказал нам, что в знак доброй воли распускает патрули. Их и правда распустили?

– Да, – твердо произнес Ньо.

Эллиот что-то сказал миссионеру, и Уайтпэриш снова повернулся к Ньо:

– Что ты знаешь о береговых фортах и их защитниках?

– Я присутствовал, когда господин Цзян и эмиссар Линь осматривали их. Я все видел.

Когда Уайтпэриш перевел это, все офицеры за столом напряженно подались вперед.

– Расскажи нам о защитниках.

– Это отборные войска императора. Очень опытные маньчжурские знаменные солдаты. Половина из них – лучники. Остальные – стрелки.

– Ты видел учения стрелков? Что ты можешь рассказать?

– Они хорошо обучены. – Ньо замялся. – Но весь процесс довольно затянутый…

– Опиши учения как можно точнее.

Это было достаточно просто. Ньо ярко помнил тот день. Он подробно описал учения. Когда Уайтпэриш перевел, Ньо услышал, как один из военно-морских офицеров воскликнул:

– Боже правый! Фитильные мушкеты! Даже лучшие маньчжурские знаменные до сих пор используют фитильные мушкеты!

Они засыпали Ньо вопросами: были ли у гранитных фортов крыши? Можно ли подойти к ним со стороны суши? Офицеры попросили сообщить другие подробности, и Ньо ответил на все вопросы. Англичане казались довольными, даже обрадованными. Затем последовали вопросы об оружии. Сколько их было в батарее, которую он видел? Оружие было старым или новым? Пушки в рабочем состоянии? Видел ли Ньо, как они стреляют?

На все вопросы Ньо смог дать точные ответы. Наконец вопросы исчерпались. По кивку Эллиота один из офицеров вручил Ньо серебряные доллары. Уайтпэриш выразил благодарность. Ньо встал, поклонился, а потом снова сел.

– Я могу рассказать вам еще кое-что, – спокойно сказал он.

– И что же это?

– Если сведения окажутся полезными, дадите мне еще двадцать серебряных долларов?

– Вот наглец! – воскликнул один из офицеров.

Но Эллиот жестом приказал ему замолчать и кивнул Уайтпэришу.

– Да, если сведения нам пригодятся, – сказал миссионер.

– Я заметил одну особенность пушки. Спросил у канониров, и они сказали, что это не важно. Но я-то контрабандист и представлял, как пройду мимо батареи, если она будет стрелять по мне. Думаю, мне это удастся с легкостью.

– И как?

– Потому что все пушки закреплены. Их нельзя направлять вверх, вниз или в сторону. Они могут стрелять только по прямой.

Эллиот недоверчиво уставился на него, как и все офицеры.

– Уверен? – спросил Уайтпэриш.

– Клянусь!

Ненадолго повисло молчание.

– Мы могли бы проверить.

– Если ты солгал, – сказал Уайтпэриш, – то мы это выясним и тебе мало не покажется.

– Если соберетесь напасть на форт, – спокойно ответил Ньо, – возьмите меня с собой. Если я солгал – пристрелите меня. Если сказал правду, то дадите еще двадцать долларов.

Даже тот офицер, который только что злился, в этот раз рассмеялся.

– Хорошо, мы так и сделаем, – перевел Уайтпэриш.

Ему выдали еще двадцать серебряных долларов.

* * *

Шижун восхищался своим начальником, когда эмиссар был в фаворе, но его восхищение лишь усилилось, когда Линь впал в немилость. Эмиссар великолепно проявил себя на посту, но ничто так не передает благородство человека, чем манера, в которой он этот пост оставляет. Линь переехал в красивое здание гильдии торговцев, и Шижуну выпала честь присоединиться к нему. Линь спокойно занимался каллиграфией, вел переписку с местными учеными и писал друзьям в Пекин и другие города.

Шижун с радостью присоединялся к своему начальнику, упражняясь в литературных сочинениях, пока они ждали прибытия бэйлэ.

– Я бы отпустил вас навестить отца, – сказал ему Линь, – но вам стоит остаться. Я уже сообщил своим друзьям в Пекине, как отлично вы потрудились под моим началом. Не могу ничего обещать, но, если появятся предложения о работе, лучше быть здесь.

Так они провели остаток октября и бо́льшую часть ноября.

– Бэйлэ что-то не торопится, – заметил как-то раз Шижун.

– Возможно, это повод для радости, – ответил Линь.

Когда в конце ноября наконец прибыл бэйлэ, то поселился в особняке губернатора. Хотя на аудиенцию вызвали множество людей, Линя бэйлэ не приглашал и не делал никаких попыток увидеться.

Линь сразу понял:

– Он расследует мои действия. Опрашивает свидетелей и собирает доказательства. После этого допросит меня. Стандартная процедура. Затем он напишет рапорт и отправит его императору.

– А что будет дальше?

– Ну… потом бэйлэ будет очень занят. Ему придется иметь дело с британцами. А я буду ждать здесь и оказывать бэйлэ любую помощь, которая ему может потребоваться, как распорядился император. Со временем император решит отозвать меня в Пекин или отправить в ссылку. Или казнит.

Шижун задавался вопросом: а что в таком случае будет с ним?

Бэйлэ явился однажды днем без предупреждения. Он и Линь заперлись в кабинете и провели там вместе больше часа. Затем, к удивлению Шижуна, послали за ним.

– А это молодой господин Цзян, – представил Линь, и Шижун низко поклонился. – Он изучил местность, освоил кантонский диалект, да и вообще лучший секретарь, который у меня когда-либо был. – Он обратился к Шижуну: – Бэйлэ нужен секретарь, который знает тут все. Вы – очевидный выбор. Будете служить, как служили мне, и выполнять свой долг перед императором.

Бэйлэ, у которого были высокие монгольские скулы, без сомнения, как у Чингисхана, и хитрые глаза, внимательно наблюдал за Шижуном. Но на этом, как догадывался Шижун, сходство с великим предком, одержавшим множество побед, заканчивалось. Лицо бэйлэ было мягким. Он был склонен к полноте и выглядел как человек, который жил в достатке и хотел бы и дальше жить точно так же.

– Я представляю здесь императора. Вы обязаны служить мне без всяких вопросов. – Говорил он ласково, но Шижуну не хотелось даже думать, что бы случилось, ослушайся он. – Обо всем доложите мне сегодня вечером.

Шижун поклонился, а бэйлэ удалился.

Когда Шижун готовился к переезду в дом губернатора, Линь сказал:

– Оставьте кое-какие вещи тут. Это будет хорошим поводом прийти повидаться.

Час спустя Шижун зашел, чтобы временно проститься со своим начальником, и Линь дал ему несколько последних наставлений:

– Вы должны стать полезным, даже незаменимым. Делайте все, что он просит. Прежде чем предпринимать какие-либо действия, убедитесь, что он осведомлен о том, как тут все устроено. Вы даже можете дать ему честный совет, если он попросит об этом. Но будьте осторожны. Если меня отправят в ссылку или того хуже, бэйлэ поможет вам выжить и даже построить карьеру. Это мой подарок вам.

– Я обязан вам жизнью, ваше превосходительство.

– Похоже, мой дорогой Цзян, я проиграл битву с бэйлэ. Но игра, возможно, пока не окончена. Поэтому я прошу сделать для меня еще кое-что.

– Все, что угодно, ваше превосходительство. Считайте, что я уже все сделал.

– Сообщайте мне о ситуации по возможности каждый день. Рассказывайте все, что делает бэйлэ.

На следующее утро бэйлэ первым делом распустил патрули Шижуна, причем руками самого Шижуна. На это потребовалось два дня. Команды лодок-драконов остались недовольны. Каждый терял по шесть серебряных долларов в месяц. Сам Шижун и вовсе был в ужасе.

Но когда он пришел к Линю, чтобы сообщить новости, его бывший начальник пришел в восторг:

– Великолепно, мой дорогой Цзян! Он ослабляет нашу защиту. Я использую это знание с пользой.

На следующий день ситуация ухудшилась.

– Я закончил свой отчет о бывшем губернаторе Лине, – бодрым голосом объявил бэйлэ, как только утром увиделся с Шижуном. – Но нужно переписать все более изящным слогом. Времени вам до вечера. Затем отчет нужно с самым быстрым посыльным направить императору.

Весь день Шижун занимался этим неприятным делом. Он помогал сочинить смертный приговор своему наставнику? Осмелится ли он что-либо изменить, смягчить хотя бы слово, чтобы стало ясно, что Линь в действительности следовал указаниям императора? А что, если его дерзость откроется? Он слышал ужасные истории об императорах, казнивших чиновников, подавших отчеты, которые им не понравились. За такое один из императоров династии Мин разрубил человека пополам[38].

Хорошо, что он все-таки не исправил текст, потому что в конце дня бэйлэ настоял на том, чтобы зачитать весь отчет. Видимо, результат его удовлетворил, и он отпустил молодого человека на вечер.

Но как сообщить Линю? Бывший начальник наверняка захочет знать, какие конкретно обвинения ему предъявлены. Шижун раздумывал, не пойти ли к Линю под покровом ночи, но в гильдии торговцев солью всегда было много людей, и его кто-нибудь увидел бы.

Даже если бэйлэ и не приставил за ним слежку, то наверняка узнал бы о визите к Линю и обо всем бы догадался. Нужно дождаться другой возможности.

Поэтому на следующее утро он очень удивился, когда новый начальник любезно принял его, пригласил присесть и сообщил:

– Должно быть, Цзян, это были неприятные задачи для вас.

Шижун замялся, но, глядя в проницательные глаза монгола, решил, что разумнее сказать правду:

– Да, ваше превосходительство.

– Вы передали Линю содержание отчета?

– Нет, ваше превосходительство, не передавал.

– Еще нет. Но передадите. Однако вы знаете, что, помимо обвинения в неправильном общении с британцами, которое стало причиной всех неприятностей, я не обвинял его ни в чем другом, а об этом обвинении он и сам знает. Его честность и отдача не подвергаются сомнению.

– Я заметил и рад этому, ваше превосходительство.

– Перепишите отчет и передайте копию Линю, когда в следующий раз увидитесь с ним. С моим почтением.

– Ваше превосходительство! – Изумленный Шижун вскочил с места и низко поклонился.

– Вы, должно быть, в ярости из-за патрулей, – весело заметил бэйлэ.

– Вы же знаете, что это я все устроил, ваше превосходительство. Было бы глупо отрицать, что мне было неприятно распускать их.

– Честный ответ, – кивнул бэйлэ. – Вы, наверное, думаете, что это плохая идея.

– Я уверен, что у вашего превосходительства есть причины.

– Да. Присядьте. – Монгол задумчиво посмотрел на Шижуна. – Император хотел изгнать британских варваров из окрестностей Пекина. После этого мы должны убедить их вернуть остров Чжоушань. – Он немного помолчал. – Итак, спросите себя: как это сделать? Я уверен, что вы знакомы с древней тактикой, известной как ослабление поводьев.

– Если уничтожить противника сложно, то нужно усыпить его бдительность.

– Мы прибегаем к этой тактике уже две тысячи лет, со времен династии Хань. Такой же метод используется для приручения диких животных. Нужно управлять варварами, но ласково. Идти на некоторые уступки, чтоб они захотели стать нашими друзьями. Это не слабость. Для этого нужны лишь два качества, которыми варвары редко обладают: терпение и ум.

– Ваша стратегия – уговорить их делать то, что нужно нам.

– Линь оскорбил британцев. Мы это исправим. Мы уже уговорили их отправить бо́льшую часть своих кораблей обратно в залив. Ваши лодки-драконы изводили их, поэтому мы отказались от этих лодок. Вскоре мы предложим им новые уступки в обмен на то, что они покинут Чжоушань. Конечно, они не получат всего, что хотят, но им нужно торговать, а военная операция стоит денег. – Бэйлэ улыбнулся. – Соглашение будет достигнуто.

Днем позже бэйлэ предложил британцам пять миллионов долларов за конфискованный опиум. Через неделю после этого он сказал Эллиоту:

– Вашу королеву признáют равной по статусу с императором и так же будут относиться к ее представителям.

Когда Эллиот потребовал, чтобы англичанам отдали Гонконг, бэйлэ мягко возразил:

– Пока я не могу такого обещать. Но раз наши страны станут лучшими друзьями, не исключаю, что император отдаст вам Гонконг в будущем, однако этого не произойдет, пока вы оккупируете Чжоушань. Согласитесь, это было бы неразумно.

Обо всем этом Шижун тайно сообщил Линю. Но кое-что его озадачило, и в итоге он осмелился все-таки спросить бэйлэ:

– Вы уверены, ваше превосходительство, что император пойдет на такие уступки?

– Искусство ведения переговоров не только в том, чтобы убедить противника согласиться с точкой зрения вашего правителя, – пояснил бэйлэ, – но и в том, чтобы убедить правителя проявить благоразумие. Если я смогу показать обеим сторонам, что дело сдвинулось с мертвой точки, то смогу заключить и соглашение.

– А если не получится?

– Тактика ослабления поводьев может привести к двум результатам. Либо вам удастся урезонить противника, либо, если не получится, вы убаюкаете его чувством безопасности, и, когда он ослабит бдительность, мы нанесем удар.

– То есть император ожидает, что вы заставите британцев измениться в нужную нам сторону или…

– Мы уничтожим их.

– Получится ли, ваше превосходительство?

– Терпение, Цзян. Терпение.

На следующее утро они подготовили докладную записку императору, чтобы ознакомить его с ходом переговоров.

«Им действительно некуда деться, – весело писал его начальник императору. – Еще пара уступок от нас, и мы их дожмем».

На следующий день от Эллиота пришла короткая записка. Он ждал достаточно долго. Нужно немедленно возобновить торговлю, и он хотел, чтобы китайцы открыли несколько портов на побережье.

– И как нам поступить? – спросил Шижун.

Бэйлэ улыбнулся:

– Ничто так не повышает настроение, как пир. Отправьте ему сообщение, что я хотел бы обсудить его требования и готовлю банкет, которым мы сможем сообща насладиться.

Но шли дни, а Эллиот не отвечал.

Сначала они не заметили «Немезиду». Она спряталась за парусными судами. Шижун стоял рядом со старым адмиралом Гуанем на небольшом холме чуть выше по реке, откуда открывался отличный вид на первые два форта, между которыми должны были проходить британские корабли.

Шижун бросил взгляд на лицо адмирала. До чего же великий человек! Шижун слышал, что даже британские моряки восхищались отвагой Гуаня.

– Некоторые из местных крестьян считают, что адмирал – потомок китайского бога войны, – сказал он.

– Да, он и выглядит так, – согласился бэйлэ.

Через неделю, в январе 1841 года по варварскому календарю, бэйлэ был застигнут врасплох. Эллиот, потеряв терпение, внезапно со своим флотом направился прямо к устью Жемчужной реки.

Но когда Шижун попросил разрешения присоединиться к адмиралу, чтобы наблюдать бой, новый губернатор уже полностью пришел в себя.

– Пираты ничего не могут сделать против фортов, – заверил он. – Адмирал разработал превосходный план сражения. К завтрашнему дню британцы будут молить нас заключить договор.

Теперь, глядя в подзорную трубу на приближающиеся британские корабли, Шижун сказал адмиралу:

– Вы приготовили для них ловушку.

– Стараюсь учиться на своих ошибках, – ответил Гуань. – И что же я, по-вашему, сделал?

– Во-первых, вы проложили большую цепь под водой перед фортами. Британцы ее не увидят, но она их задержит, а наша батарея разнесет их вдребезги.

– Хорошо. Что еще?

– Вы разместили флот военных джонок. Но я полагаю, они вне досягаемости британских орудий.

– Очень заманчивая цель, если бы британцы смогли подойти на достаточно близкое расстояние, но у них ничего не получится.

– Почему?

– Мелководье. Даже если британцы наконец преодолеют цепь и направятся к нашим кораблям, то сядут на мелководье.

– Умно!

Шижун успел подумать, что ему повезло присутствовать при разгроме британского флота, и тут увидел что-то странное. Два ведущих британских корабля расступились, за ними плыло судно, не похожее ни на какое другое. Там, где должна была быть центральная мачта, высилась какая-то труба, извергающая дым. По бокам корабля виднелись огромные колеса. Самое странное – весь корабль был сделан из железа.

– Это что вообще такое?! – воскликнул он и протянул адмиралу подзорную трубу.

Гуань молча смотрел в подзорную трубу.

– Не знаю, – наконец выдохнул он.

А это была «Немезида».

Железный корабль не двигался, зато поплыл один из двух военных кораблей перед ним. Войдя в реку, он прошел перед пушками ближайшего форта. Тут же грохнула пушка. Второй залп, третий. Первые два ядра не долетели, третье задело оснастку. Кораблю хоть бы хны. Китайская пушка продолжала истерично палить.

Большинство ядер теперь пролетало над британским судном. Прямо перед тем местом, где была спрятана цепь, корабль аккуратно развернулся, словно бы говоря: «Большое спасибо!»

– Думаю, британцы знают про цепь, – сказал Шижун.

Это даже неудивительно. Как минимум сотня гребцов, оставшихся без работы, с радостью выложила бы все секреты за серебряный доллар.

Теперь другой, деревянный военный корабль занял безопасную позицию ниже по течению и произвел пробный выстрел.

– По форту стреляют! – удивленно воскликнул адмирал.

Первый корабль также произвел пробный выстрел. Оба с разных ракурсов целились в один из углов гранитной стены батареи. Со второй попытки артиллеристы обоих кораблей попали в цель. Гранитную стену они не пробили, но Шижун видел, что она повреждена.

А потом началась бомбардировка. Постепенно, не торопясь, с хорошо обученной меткостью англичане разбивали орудийные амбразуры одну за другой. К ним присоединились и другие корабли, в том числе железная «Немезида». Не один раз – Шижун даже не понимал, с какого конкретно корабля стреляли, – снаряды пробивали стены и взрывались с разрушительным эффектом.

– Я не знал, что они это сделают, – пробормотал адмирал Гуань.

Шижун видел, что в глазах старика стояли слезы. Но адмирал ничего не мог сделать. По крайней мере, не сейчас.

Гуань ничего не мог сделать и тогда, когда лодки с британскими моряками стремительно причалили к берегу, варвары обогнули форты и напали на их защитников. Началась настоящая резня.

Таким же образом они разрушили форт на противоположной стороне широкой реки. Затем они разрушили сваи, удерживавшие цепь через реку, и поплыли вверх по течению к военным джонкам.

– Варвары не смогут добраться до них! – воскликнул адмирал. – Не смогут!

И он был бы прав. Варвары действительно не добрались бы до джонок, будь все их корабли деревянными. Но теперь Шижун с ужасом наблюдал, как за дело взялась «Немезида». Подобно металлическому чудищу из другого мира – мира железных богов, где ветры, раздувающие паруса, ничего не значили, – «Немезида» плевать хотела и на русло реки. Осадка у железного корабля была настолько мала, что он легко пересек песчаные отмели, направляясь прямо к беспомощно пришвартованным впереди военным джонкам.

А затем из корабля, как пламя из пасти дракона, вырвалась молния.

Ни Шижун, ни адмирал раньше даже не видели ракету Конгрива.

Они понятия не имели, что такое существует: ракета с пороховым зарядом. Когда ракета попала в цель, раздался взрыв, на фоне которого даже самый мощный минометный снаряд выглядел как петарда. Судьба распорядилась так, что первая ракета, выпущенная «Немезидой» в тот день, попала в пороховой склад военной джонки.

Взрывная волна была такой сильной, что чуть не сбила с ног даже Шижуна и адмирала, выбравших выгодную позицию для наблюдения. Когда дым рассеялся, то военная джонка вместе с командой исчезла бесследно. На том месте, где только что стояла джонка, зияла брешь.

Шижун, разинув рот, смотрел на этого монстра из нового мира, и тут на холм бегом примчались двое посыльных.

– Господин Цзян! – окликнул один из них. – Вы должны немедленно поехать с нами в Пекин.

– В Пекин? О чем вы? Кто так распорядился?

– Император.

– Император? Почему? Вы уверены? Мне нужно собраться.

– Вы не понимаете! – закричал посыльный. – Император требует от вас приехать немедленно. Вы должны поехать с нами прямо сейчас!

Когда Чингисхан задумал имперскую почтовую службу, которую его наследники внедрили в Китае, то его указы монгольские посланники доставляли по бескрайним пустым равнинам Евразии. Самые выносливые всадники ехали день и ночь без остановки, привязанные друг к другу, пересаживаясь на новую лошадь на каждой почтовой станции, часто несколько дней без сна, прежде чем передать письмо следующему гонцу в длительной эстафете.

В южных частях Китая процесс видоизменился с учетом местности. Через рисовые поля и горные перевалы императорские депеши доставляли пешком самые проворные гонцы, но принцип был тот же.

А с Шижуном сейчас обращались как с самым срочным письмом.

Сначала, когда он покинул Гуанчжоу, быстроногие посыльные несли его в бамбуковых носилках. Не так уж плохо, – правда, на каждом перевалочном пункте, где посыльные менялись, носилки ставили на землю на такой короткий срок, что Шижун не успевал даже сходить по нужде. Если ему давали немного еды, съесть ее нужно было на ходу. Днем и ночью его несли дальше, он спал прямо в трясущихся носилках. Все тело затекло, и Шижун мучился от недосыпа.

К этому добавился холод. Мягкая январская погода в южной части Кантонского залива кардинально отличалась от лютых холодов северных равнин, куда они направлялись. Через три дня на одном из перевалочных пунктов для Шижуна нашли зимнюю одежду. С облегчением он надел мягкие кожаные сапоги, отороченные мехом, длинный стеганый халат и толстую фетровую маньчжурскую шапку, которые сначала защищали от холода. Но когда они шли через горные перевалы, падал влажный снег, и снег, казалось, облеплял Шижуна, чтобы при первой же возможности просочиться в любую крошечную щель.

Однако настоящие пытки начались, когда они достигли северных равнин Китая. Здесь Шижуну уже нужно было ехать верхом, а температура упала ниже нуля. Ветер ножом полосовал лицо. Земля была жесткой, как железо. Горизонт казался бесконечно далеким.

Монгольские всадники считали, что Шижун не должен отстать от них. Вообще-то, он ездил верхом с детства, но не на такие расстояния. Монгольские всадники преодолевали за день сто пятьдесят миль. Всадники ворчали, что он их задерживает. К концу первого дня у Шижуна появились ссадины от седла.

На следующий день боль стала мучительной, Шижун истекал кровью и так устал, что дважды падал с лошади. Когда на ближайшем перевалочном пункте он пожаловался, ответственный чиновник буркнул:

– Нам приказали доставить вас как можно быстрее.

– А уточнили, что меня нужно доставить живым? – съязвил Шижун.

Ему разрешили поспать три часа, и когда он проснулся, то увидел, что между двумя вьючными лошадьми подвесили что-то наподобие гамака, к которому Шижуна привязали и накрыли одеялом. Таким образом, гонцы смогли продолжать путешествие днем и ночью, привязывая гамак на новую пару лошадей на перевалочных пунктах, а Шижун мог спать и бодрствовать по своему желанию.

Наконец, после тринадцати дней пути, Шижун, уставший, весь в синяках, с болью во всех суставах и дикой сыпью, из-за которой он морщился, когда сидел, увидел впереди могучие стены и башни Пекина и понял, что тяжелое испытание подходит к концу.

Но какое новое испытание ждало впереди? Вот в чем вопрос. Потому что Шижун все еще не понимал, зачем его привезли.

Шижуна доставили в официальный гостевой дом недалеко от Запретного города. Разрешили помыться, дали чистую одежду и накормили. Чиновник, ответственный за него, говорил с ним вежливо, но Шижун заметил охранника у ворот. Он не стал выяснять, остановят ли его, вздумай он прогуляться. Ему сообщили, что утром к нему придут, чтобы подготовить к аудиенции, а пока лучше выспаться.

Шижун собирался ложиться, когда дверь открылась и, к его великому удивлению, вошел старый господин Вэнь, его бывший наставник.

– Господин Вэнь! Учитель! – Шижун низко поклонился старому ученому. – Какая честь! Как вы узнали, что я здесь? И что я приезжаю?

– Мы все вас ждали, – ответил господин Вэнь.

– Мы?

– У господина Линя в Пекине много друзей и почитателей. Я горд быть в их числе. Вы не знаете, почему вы здесь?

– Знаю только, что император за мной послал, господин учитель. Но я не знаю почему.

– Тогда позвольте мне объяснить. После отставки господин Линь писал всем своим друзьям, особенно мне. Мы занялись его просьбой. Мы знаем, что вы работали на бэйлэ и отчитывались перед Линем, а бэйлэ свел на нет все труды господина Линя и ваши. А еще что бэйлэ самовольно раздавал обещания британцам. Откровенно говоря, некоторые здесь даже задаются вопросом, не подкупили ли его варвары.

– Не думаю, уважаемый учитель.

– Как бы то ни было, – продолжил господин Вэнь, – но князю Линю на руку, если пойдут такие пересуды.

Шижун нахмурился. Он очень удивился тому, что старый ученый может опуститься до такого рода хитростей. Господин Вэнь заметил это, но не смутился:

– Наши слова достигли ушей императора. Ему нравится бэйлэ, но император боится, что тот вводит его в заблуждение. Император хочет узнать, как на самом деле обстоят дела в Гуанчжоу. Князь Линь написал, что вы идеально подойдете, чтобы дать суду честный отчет о происходящем, и мы позаботились, чтобы это предложение передали императору.

– Понятно.

– Вы, должно быть, рады возможности отблагодарить князя Линя за его доброту.

– Господин Вэнь, вы считаете, что князя могут восстановить в должности?

– Нет. Император потеряет лицо. Но его можно спасти от наказания.

– И что мне делать?

– Сказать правду. Это просто. Бэйлэ ослушался императора, и он подорвал нашу оборону. – Господин Вэнь замолчал. – По дороге сюда, – продолжил он, – до меня дошел слух, что мы потерпели сокрушительное поражение в Гуанчжоу. Вы что-нибудь об этом знаете?

– Наслышан.

– Ага! И это вина бэйлэ.

– Все гораздо сложнее, – устало произнес Шижун.

– Просто не забывайте про то, в чем заключается преданность, – сказал господин Вэнь и ушел.

Утром за ним явился дворцовый евнух примерно его возраста. Он поохал, ужаснувшись состоянию Шижуна, смазал язвы от седла мазью и помог облачиться в подходящую для аудиенции одежду, соответствующую его скромному рангу.

– Слушайте очень внимательно, – велел евнух, – потому что этикет – это самое важное. Он обеспечит вам или успех, или провал. И даже может стать вопросом жизни и смерти. Я расскажу вам все, что вам нужно знать: как именно войти в зал, где ждет император, как правильно сделать коутоу и как говорить с императором.

Шижун изо всех сил старался сосредоточиться, пока евнух давал наставления, но правда заключалась в том, что половина сказанного пролетела мимо его ушей.

Затем евнух провел его через огромные красные ворота с золотым орнаментом в Запретный город, через огромные просторы во дворец с золотой крышей, где обитал сам Сын Неба.

Зал для частных аудиенций оказался не таким большим, как Шижун себе представлял, чуть больше центрального зала в доме отца. В нем стоял трон, на котором восседал император. Шижун заметил нескольких чиновников по обе стороны от трона, но не понял, сколько их точно, поскольку потупил взор.

Он опустился на колени, как того требовал протокол, и поклонился, трижды коснувшись пола лбом. Медленно поднявшись, он снова опустился на колени и поклонился. Снова поднялся, и в третий раз преклонил колени, и еще трижды ударился лбом. Эта церемония называлась «три коленопреклонения и девять челобитий» – наивысшее проявление уважения.

Но потом Шижун внезапно понял, что не может вспомнить, что делать дальше. Ему следует встать? А если нет, то нужно поднять глаза на императора, отвечая на вопросы, или смотреть в пол? Он помнил, что, когда император проезжал в желтом экипаже, никому не разрешалось под страхом смерти смотреть на него. Поэтому Шижун решил перестраховаться и оставаться лежать ниц, пока его не попросят подняться.

Но никто его не попросил.

– Правда ли, что бэйлэ пообещал варварам заплатить им пять миллионов долларов за опиум, конфискованный эмиссаром Линем? – обратился к нему один из чиновников.

– Ваш раб нижайше подтверждает, что это правда, – уважительно ответил он.

– Почему вы распустили патрульные лодки? – спросил тот же чиновник.

– Ваш раб организовал патрульные лодки для губернатора Линя. Затем бэйлэ приказал мне распустить их.

– Он объяснил почему?

– Он сказал вашему рабу, что тем самым мы покажем варварам, что можем дружить, а не враждовать.

– Говорил ли бэйлэ варварам, что они получат доступ к другим портам, кроме Гуанчжоу?

– Он намекнул, что это обсуждаемо.

– Говорил ли он, что они могут получить остров Гонконг?

– Ваш раб слышал, как он сказал, что подобное даже не обсуждается.

– Ты уверен? – раздался чей-то голос, звучавший тише.

Это был император, Шижун не сомневался. Он замялся:

– Ваш раб слышал из уст бэйлэ слова, что о таком требовании не может быть и речи, оно противоречит здравому смыслу, особенно пока варвары не снимут оккупацию острова Чжоушань. – Он был настолько уверен, что это истинная правда, что невольно еле заметно кивнул.

– Но это не совсем одно и то же, не так ли? – спросил император.

Шижун снова замялся. Он приехал защитить Линя, которому был всем обязан. Но какими бы недостатками ни обладал бэйлэ, он относился к Шижуну хорошо. Шижуну даже стало его немного жаль. Казалось, император почувствовал, что у него на уме.

– Ты должен говорить то, что думаешь, – продолжил он.

– Ваш раб думает, что бэйлэ намеревается продолжить переговоры. Он хотел либо измотать их, чтобы вынудить прийти к соглашению, либо нанести удар, когда они этого не ждут. – Он снова кивнул.

– Это прекрасно, – сказал император, – но разве варвары не продолжали настаивать на своих требованиях?

– Это правда, ваше величество.

– И что бэйлэ планировал делать дальше?

– Он сказал вашему рабу, что пригласит их на пир.

Повисло молчание. Затем, предположительно по знаку императора, к нему обратился другой чиновник:

– Ходят слухи, что варвары предприняли новую атаку. Это правда?

– Да.

– Похоже, они не захотели прийти на пир, так ведь? – Голос императора, по-прежнему мягкий, но сдержанный.

– Вы можете рассказать нам, что случилось? – спросил чиновник.

– Да. Ваш раб присутствовал при этом. Варвары обстреляли два форта в устье реки, а затем атаковали их. Форты пали. После этого странный железный корабль поднялся по реке, где стояли наши военные джонки, защищенные отмелями. Однако железный корабль пересек отмели и уничтожил большинство военных джонок, обстреляв их.

– Возможно, у того корабля какая-то броня по бокам. Если бы он был сделан целиком из железа, то не мог бы плыть, – раздался голос императора. – Я удивлен, что адмирал Гуань так легко сдался.

– Ваш раб просит разрешения высказать свое нижайшее мнение.

– Хорошо.

– Адмирал вел себя очень отважно, ваше величество. Я был рядом с ним под обстрелом. Адмирал не виноват. Для него случившееся стало потрясением.

Пару минут никто ничего не говорил, затем раздался чей-то еще голос:

– Могу я высказать предположение, ваше величество? Адмирал Гуань тщательно готовился. Его храбрость не вызывает сомнений. Но похоже, желая умаслить варваров, бэйлэ сознательно ослабил нашу оборону. Ясно, что у адмирала Гуаня не было поддержки. Я со всем почтением заявляю, что настало время для человека с более сильным духом и высокими моральными принципами поддержать адмирала и преподать пиратам урок раз и навсегда.

Кем бы ни был этот человек, подумал Шижун, совершенно ясно, что он привык высказывать свое мнение в присутствии императора. Как хорошо занимать такую должность! Этот человек даже осмелился выступить в защиту Линя, потому что хотя он не упомянул бывшего эмиссара по имени, но явно имел его в виду, говоря о человеке с высокими моральными принципами.

Но была одна проблема. Этот высокопоставленный человек ошибался. Шижун в этом не сомневался.

Ни адмирал Гуань, ни князь Линь не могли бы остановить варваров, не говоря уже о железном корабле. Все, кто стал свидетелем нападения на форты, разделяли это мнение. У англичан было лучшее оружие, и они великолепно обучены. Они разрушили форты без всякого труда и могли бы повторить то же самое со всеми фортами вверх по реке вплоть до Гуанчжоу.

– Сперва Линь говорит мне, что пираты ничего не могут сделать, и тут они захватывают Чжоушань. Затем бэйлэ говорит мне, что сможет сдерживать варваров в Гуанчжоу, и тут они разбивают его оборону в пух и прах. – Мягкий голос императора звучал печально. – Кто-нибудь вообще говорит императору правду? – (Все молчали.) – Вот ты сказал мне правду?

У Шижуна ушла пара секунд, чтобы понять, что вопрос обращен к нему. Он поднял было глаза, но тут же опустил их.

– Ваш раб рассказал все, что лично видел и слышал, – ответил Шижун, глядя в пол.

– Что ж, полагаю, это так, – с горечью произнес император. – Что еще мне нужно знать?

Было ли что-то еще? Разве тот факт, что ни император, ни советники рядом с ним не понимали ситуации. Британские военные корабли нельзя сбрасывать со счетов. На всем побережье империи силы противника превосходят его собственные. Но осмелится ли Шижун озвучить это? Он подумал о Лине, которого любил и которого приехал защитить. Мог ли он сказать императору, что моральные принципы Линя тут ни при чем? Шижун подумал о старом адмирале, которого уважал. Мог ли он сказать императору, что старый доблестный воин ни в чем не виноват? Мог ли Шижун заявить в лицо императору, что он и все его советники пребывают в заблуждении?

– Ваш покорный раб утверждает, что вашему величеству известно все.

По-своему это было правдой.

Легкое прикосновение к плечу подсказало Шижуну, что ему следует уйти.

Не прошло и часа, как к нему пришел господин Вэнь. Очевидно, друзья князя Линя, присутствовавшие на встрече, уже переговорили с ним. Он казался очень довольным.

– Вы произвели отличное впечатление! – воскликнул он. – Теперь обвинения против Линя не кажутся такими уж незыблемыми. И ветер задул в сторону бэйлэ.

– А что по поводу адмирала?

– Ему велят искупить вину, временно понизив в должности. Всем понравилось, что вы вступились за него. Это сочли смелым высказыванием. Молодец!

– А я? – спросил Шижун. – Что будет со мной? Я работаю на бэйлэ, к которому должен вернуться. Но он мне не обрадуется, так ведь? – Он сделал паузу. – Как вы думаете, Линь все это спланировал – устроил меня на службу к бэйлэ и велел пересказывать все, чем он занимается, а затем написал вам, чтобы предложить вызвать меня к императору для дачи показаний?

– Если и так, то это правильный поступок. Вы обязаны служить ему верой и правдой.

– Я и не жалуюсь, – сказал Шижун, – но что мне делать?

– Для начала останетесь у меня как минимум на две недели, поскольку путешествие в Пекин пагубно сказалось на вашем здоровье.

– Да?

– Я всем именно так и сказал. Потом вы вернетесь в Гуанчжоу. На этот раз очень медленно. На дорогу у вас уйдет минимум два месяца. К моменту, как вы доберетесь до места, подозреваю, бэйлэ уже отправят в отставку. Если так, Линь и все остальные найдут, куда вас пристроить. – Он улыбнулся. – А пока вы приходите в себя в моем доме, я буду готовить вас к экзаменам. Мой слуга Вон будет счастлив снова прислуживать вам. Все как в старые добрые времена.

В тот вечер господин Вэнь дал Шижуну травяную настойку, чтобы он уснул, и в итоге Шижун проспал до утра.

Около полудня пошел снег, и снегопад продолжался несколько часов. Вон занимался домашним хозяйством, а господин Вэнь и Шижун сели играть в сянци[39]. Старик ловко передвигал колесницы. Шижун, возможно, поступил умнее со своей пушкой. Хотя он рано потерял слона, но смог продержаться до конца снегопада, когда господин Вэнь одержал окончательную победу. Вскоре после этого небо прояснилось, и они вышли в небольшой дворик.

С этим двориком у Шижуна было связано много приятных воспоминаний. Как часто летом они сидели здесь, обсуждали творчество великих поэтов и упражнялись в каллиграфии! После его отъезда изменилось только одно. В северном углу теперь стоял странный светлый камень выше человеческого роста. Это был известняк, его разновидность, известная как карст. В искривленном камне сама природа проделала отверстия, некоторые проходили насквозь, другие напоминали вход в пещеры, за которым скрывались неизвестные миры.

– Это так называемый камень ученого[40], – гордо сказал старый господин Вэнь.

– Замечательный образчик, – заметил Шижун. – Должно быть, стоил целое состояние.

– Мне его подарили. – Господин Вэнь улыбнулся. – Один ученик, которого я обучал много лет назад. Он поднялся высоко по карьерной лестнице и разбогател. Он привез этот камень мне в качестве подарка за то, что я помог в самом начале его пути. Сказал, что камень вручил ему зажиточный торговец. Взятка, как я полагаю.

– Хорошо, что он проявил благодарность.

– Если подумать, то он и вас может устроить на работу.

Солнце еще не село. Небо было кристально голубым. Они надели теплые сапоги и пошли гулять до ворот Тяньаньмэнь. Солнце сияло на высоких черепичных крышах, огромное заснеженное пространство ослепляло белизной. Красные ворота выглядели такими яркими, недаром их называли Вратами Небесного Спокойствия.

– Сегодня будет полнолуние, – сообщил господин Вэнь.

Шижун удалился в свою комнату до того, как луна показалась из-за стены. Несмотря на холод, он открыл дверь и некоторое время стоял, пока луна всходила в чистом ночном небе. Во дворе светился камень ученого, казавшийся белоснежным в лунном свете, отверстия в нем напоминали глазницы в черепе. Дружелюбен камень или нет, Шижун не мог решить, но, по крайней мере, тишина была умиротворяющей. От холода захотелось спать, Шижун прикрыл дверь и улегся в постель.

Сон приснился ему около полуночи. Он стоял перед дверью комнаты, затем открыл ее и выглянул во дворик. Вроде бы ничего не изменилось. Но Шижуну показалось, что он уловил еле слышный шорох, похожий на эхо какого-то другого звука, который он точно не мог определить.

Шижун взглянул на камень ученого и увидел вместо камня своего отца.

Отец был бледен, лицо казалось худым и изможденным, словно бы плоть уже начала отходить от костей. Но ужаснее всего были глаза, которые глядели на него с таким гневом, какого Шижун не припоминал.

– Что ты натворил?!

– Отец… – Он низко поклонился, как положено почтительному сыну.

Стоило бы сделать шаг вперед, чтобы получить отцовское благословение, но Шижун боялся.

– Что ты натворил?! Разве я не велел тебе служить императору верой и правдой?

– Я так и делал, отец.

– Нет! Ты солгал ему насчет варваров. Не предупредил об опасности! Ты как разведчик, который намеренно ведет своего генерала в засаду. Это государственная измена!

– Я рассказал ему все, что мог.

– Ты солгал Сыну Неба!

– Все лгут императору! – воскликнул Шижун.

– Даже если так, это не оправдание!

– Все не так просто!

– Разумеется! Добродетель – это не просто! Честное поведение – это не просто. Это наша традиция, то, к чему нас готовит наше образование, – преодолевать сложности. Ты отвернулся от всех заповедей Конфуция.

– Не думаю.

– Значит, ты чего-то не понял. Когда Конфуция спросили, как вылечить недуги продажного правительства, что он сказал? Правильно приносите жертвы. Что это значило? Если ты неправильно ведешь себя в мелочах, то будешь ошибаться и в великих делах. Честность и правильное поведение должны начинаться с собственного дома, распространяться на всю деревню, на город, провинцию и на всю империю. Поведение императора, который ежегодно приносит великие жертвы богам, также должно быть добродетельным. Иначе вся империя сгниет. Все должно быть на своих местах. Одно слабое звено разрывает всю цепь. Вот как это понимал Конфуций. А ты отворачиваешься от всего, что я тебе передал. Ты опозорил меня и всех своих предков.

В отчаянии Шижун упал в ноги отцу:

– Прости меня, отец. Я все исправлю.

Но отец только покачал головой.

– Слишком поздно, – произнес он грустным голосом. – Слишком поздно…

– Мой дорогой Цзян, – сказал старый учитель, когда увидел лицо Шижуна с утра, – у вас такой вид, будто вы встретились с призраком.

– Я плохо спал, – ответил Шижун.

– Сходите прогуляйтесь, – предложил господин Вэнь, после того как Вон подал им завтрак. – День холодный, но красивый.

После завтрака Шижун воспользовался советом господина Вэня. Около часа он бродил по улицам Старого города. По дороге ему попался маленький храм Конфуция, и Шижун зашел туда, чтобы немного помедитировать. Он вернулся ближе к полудню.

На подходе к дому господина Вэня его перехватил Вон, который сообщил:

– Господин Вэнь получил письмо, господин Цзян. Он хочет вас видеть.

Шижун застал учителя в маленьком кабинете, где тот хранил книги. Лицо старика было серьезным.

– Какие-то новости от князя Линя? – спросил Шижун.

– Нет, – покачал Вэнь головой. – От вашей тетушки. Она прислала письмо в Гуанчжоу, но вы уже уехали.

Теперь с пугающей ясностью Шижун понял, что за новость его ждала.

– Мой отец…

– Он умер. Почти месяц назад. Упокоился с миром. Перед смертью он говорил, как сильно вас любит. Вы были ему хорошим сыном. Он вами очень гордился.

– Нет. Он мной не гордился. Больше не гордится…

– Я не понимаю…

– Прошлой ночью мне явился его призрак. Я думал, что это всего лишь сон, но это не сон. Он зол на меня. Я опозорил его и своих предков. Это он мне сказал.

– Не говорите так!

– Но это правда, учитель. Правда! И он был прав. – Шижун рухнул на колени и спрятал лицо в ладонях.

Господин Вэнь долго молчал.

– Придется ехать домой. Это ваш долг. Вы не можете служить бэйлэ или кому-то еще, пока не закончится траур[41].

– Я понимаю, – сказал Шижун.

– Возможно, это и к лучшему, – сказал господин Вэнь. – Это убережет вас от проблем.

* * *

В тихий мартовский день 1841 года от Рождества Христова Сесил Уайтпэриш стоял на набережной в Макао, глядя на корабли на рейде, и тут к нему стремительно подошел не кто иной, как капитан Эллиот, и, к его удивлению, приветствовал:

– Мой дорогой мистер Уайтпэриш, вас-то я и ищу. Мне снова нужны ваши услуги переводчика. – Эллиот сделал паузу. – Не хотите ли посетить Кантон?

– Там безопасно?

– Мы очистили реку от китайцев в Кантоне почти до самых факторий, надеюсь, скоро британская торговля возобновится.

С того январского дня, когда эскадра Эллиота во главе с железной «Немезидой» разгромила китайские форты, британцы и дальше продвигались вверх по Жемчужной реке. Бэйлэ призвал к перемирию, но вскоре стало очевидно, что он просто тянет время, и Эллиот продолжил действовать. День за днем, милю за милей, британцы уничтожали все батареи и гарнизоны. Китайцы несли огромные потери, а потери британцев были минимальными.

– Мы, миссионеры, выступаем в роли ваших переводчиков, капитан Эллиот, потому что преданы своей родине. Но поскольку весь этот процесс направлен на поддержку торговли опиумом, я, как человек Божий, не могу притворяться, что мне это нравится.

– И вы прекрасно знаете, – заверил его Эллиот, – что я тоже это ненавижу. Но помните, настоящая миссия правительства этим не ограничивается. Мы намерены заставить китайцев вести себя как цивилизованная страна – открыть по крайней мере пять портов, включая Кантон, для торговли, чтобы в каждом порту были британские консулы и, возможно, посол при дворе. Англичане смогут свободно жить в этих местах. И там построят христианские церкви, в том числе для китайцев. Ваши желания и мои совпадают.

– Это конечная цель, но средство ее достижения – торговля опиумом.

– Боюсь, что так.

– Думаю, я должен служить правительству, – сказал Уайтпэриш, – но надеюсь, что меня более не попросят об этом. – Он вздохнул. – Я сожалею, когда кого-то лишают жизни, – произнес он с грустью.

– И я, – кивнул Эллиот. – Мне было особенно грустно, когда доблестного старого адмирала Гуаня убили во время штурма одного из фортов. Но такова война. – Он сделал паузу. – Есть еще одна жертва. Бэйлэ потерял доверие императора.

– Понижен в должности?

– Два дня назад его увезли в Пекин в кандалах, приговорив к смертной казни. Видимо, Линь провожал его. Вот такая ирония.

– И как это повлияет на переговоры?

– Очевидно, бэйлэ пообещал нам Гонконг без согласования с императором или властями. Но мы оккупировали остров и, разумеется, не вернем. А еще он пообещал шесть миллионов долларов за конфискованный опиум, тоже, вероятно, не имея на то полномочий. Но можете быть уверены, мы заставим китайцев выплатить нам эти деньги.

– Значит, конфликт еще не исчерпан.

– Не совсем. И здесь, мой дорогой мистер Уайтпэриш, вы нужны правительству ее величества. Я отправляюсь в секретную экспедицию. У меня есть хороший штурман. Вы с ним уже знакомы. Это парень по имени Ньо. Тот, что предоставил нам сведения об артиллерийских батареях, точные сведения, прошу заметить. Теперь мне нужен переводчик.

– Понятно.

– Может быть, придется вступить в бой, но беспокоиться не о чем. – Он улыбнулся. – Мы поплывем на «Немезиде».

Они вошли в огромную сеть каналов, лежащих к западу от залива, в край илистых равнин, который простирался, на сколько хватало глаз. «Немезида», перевозившая, кроме собственной команды, еще и целый отряд морских пехотинцев и буксирующая пару баркасов, с пыхтением продвигалась на север по водной глади. Время от времени канал начинал разветвляться, но их штурман не колебался.

– Возможно, Ньо и мошенник, – заметил Эллиот, – но он знает эти водные пути как свои пять пальцев.

– Такое впечатление, что это пустошь, – сказал Уайтпэриш.

– Если верить Ньо, то это никакая не пустошь. Впереди город и множество мелких фортов. Думаю, лучше разгромить их прямо сейчас. Как только мы получим контроль над всей рекой, мы же не захотим проблем в тылу.

Когда они добрались до городка, заверения Эллиота о том, что им нечего опасаться, подтвердились. Да, больше обычной деревни. Уайтпэриш предположил, что в городке обитают примерно тридцать тысяч душ. Лучники осыпали их стрелами, бо́льшая часть которых просто отскакивала, ударяясь о железные борта корабля. Потом путь им преградили две военные джонки. Однако стоило «Немезиде» открыть огонь из своих орудий, как оба корабля ретировались.

– Никогда не видели железных кораблей, – заметил Эллиот со смешком.

– Железный дракон, – сказал Ньо.

– Городок не представляет для нас интереса, – объяснил Эллиот. – Он открыт со всех сторон, можем разбить его, когда захотим. Меня беспокоят форты.

Форты стали попадаться им во второй половине дня. Они были небольшого размера, в основном с глиняными стенами и батареей пушек. Каждый раз орудия железного корабля вскоре разрушали укрепления, не оставляя камня на камне, а пехотинцы высаживались на берег и умудрялись заклепать вражеские орудия без ощутимых потерь со своей стороны.

В паре мест появлялись группы китайских солдат, которые размахивали старинными копьями, выкрикивая оскорбления, но благоразумно держались подальше от мушкетов морской пехоты.

В конце дня они наткнулись на маленький форт, командир которого попросил о переговорах. Он оказался довольно молодым человеком с умным лицом. Поднявшись на борт «Немезиды», он объяснил, что его отцу принадлежит бо́льшая часть местных земель. Молодой человек с огромным интересом посмотрел на вооружение корабля.

– Я слышал об этом железном корабле, – объяснил он, – но не был уверен, что это правда.

– Переведите, что ему лучше сдаться, – попросил Эллиот.

– Он говорит, что полностью согласен, – перевел ответ Уайтпэриш. – Было бы глупо делать что-нибудь еще. Но он просит вас оказать ему услугу, чтобы он и его люди могли спасти лицо. Его пушка сделает несколько выстрелов в нас, но холостыми. Не могли бы мы сделать то же самое? Тогда он сдастся.

– У нас нет времени на всякую ерунду. Пусть сдается немедленно.

Вздохнув, молодой человек подчинился, хотя тихо бросил какую-то фразу, которую Уайтпэриш не собирался переводить, пока Эллиот не настоял.

– Он говорит, что у вас лучше пушки, но меньше мозгов.

– Вероятно, он прав, – весело отозвался Эллиот. – Заклепать орудия!

Когда ночью корабль встал на якорь в нескольких милях вверх по течению, Эллиот поставил караул, но их никто не потревожил.

В середине утра они наткнулись на расположенный на естественной возвышенности в изгибе канала крупный форт. По размерам он вдвое превышал форты, которые они видели накануне, и имел мощные стены из прессованной глины.

– По моей оценке, там двадцать пушек, – сказал Эллиот, – и двести человек. Может, больше. – Его глаза сузились. – Если я не ошибаюсь, мы можем расположиться ниже по течению на расстоянии четверти мили, тогда их снаряды не долетят до нас.

Эллиот оказался прав. В течение следующего часа орудия «Немезиды» методично обстреливали форт. В стене образовалась брешь. Туда запустили ракету Конгрива. Она взорвалась, и раздались крики. Затем «Немезида» осторожно продолжила движение вверх по течению, пока не оказалась прямо напротив форта. Три китайские пушки выстрелили, но снаряды пролетели слишком высоко. Артиллеристы «Немезиды» открыли ответный огонь с высокой точностью, и китайские пушки замолчали. Британцы запустили еще одну ракету, и снова слышались ужасные крики.

– Бедные китаезы! – вздохнул Эллиот. Он позвал лейтенанта морской пехоты, бойкого блондина лет тридцати. – Возьмите с собой сержанта. – Он указал на усатого ветерана. – Штурмуйте форт. Обещайте пощадить их и, как только сдадутся, заклепайте орудия. – Он повернулся к Уайтпэришу. – Можете научить, как это сказать?

Уайтпэриш сказал лейтенанту, как произнести на кантонском диалекте «сдавайтесь!» и как пообещать пощаду, после чего заставил его повторить все фразы дважды.

«Немезида» подошла так близко к берегу, что баркасы не понадобились. Пехотинцы во главе с молодым офицером и усатым сержантом сошли на берег по перекинутым доскам и поднялись по холмистому травяному склону к дымящемуся форту.

Защитники не собирались сдаваться. Из бреши и из-за поврежденных стен в британцев летел град стрел, даже несколько раз выстрелили из фитильных мушкетов. К счастью, неровности рельефа обеспечивали британским солдатам укрытие для ответного огня.

Пушка «Немезиды» снова взревела, но китайцы по-прежнему сопротивлялись.

– Отважные парни! – одобрительно кивнул Эллиот.

Некоторые из морских пехотинцев теперь отошли в сторону, незаметно прокладывая путь к прорыву. В то же время лейтенант выкрикивал фразы, которым обучил его Уайтпэриш. Он повторил их дважды, вряд ли китайцы их не услышали. Но надо признать, кантонский из его уст звучал ужасно коряво.

Уайтпэриш взглянул на Эллиота, а потом на Ньо:

– Они поймут?

Ньо покачал головой.

– Черт! – выругался Эллиот. – Боюсь, прольется кровь. Но мне нужен этот форт!

Лейтенант вскарабкался на холм, еще раз прокричал искаженное послание, за что был вознагражден выстрелом со стены наверху, который едва не попал в него.

– Готовьтесь к обстрелу, – приказал Эллиот. – Разрывными снарядами. И приготовьте еще одну ракету. – Он взглянул на Уайтпэриша. – Не могу рисковать морскими пехотинцами. Там слишком много защитников.

– Что вы будете делать?

– Боюсь, придется разнести китаез на клочки! – Он повернулся и крикнул: – Готовы, мастер-наводчик?

Эллиот уже собирался отдать приказ «пли!», и тут Сесил Уайтпэриш совершил ужасную глупость.

Он даже не успел подумать, что делает, пулей перебежал по доске и промчался вверх по склону. Он догнал лейтенанта и заорал на кантонском диалекте:

– Сдавайтесь немедленно! Наш генерал обещает, что вы не пострадаете! Спасайтесь!

Он бы сказал больше, но что-то со страшной силой ударило его в спину и повалило на землю, а над головой пролетела выпущенная из мушкета пуля.

Затем чей-то голос буркнул в ухо:

– Простите, сэр. Не мог позволить застрелить вас. – Это был крепкий усатый сержант. – Пригните голову, сэр!

Над ними просвистел еще один снаряд.

Уайпэриш позволил оттащить себя обратно в относительно безопасное место и поблагодарил своего спасителя.

– Извините, я не слишком четко передал ваше сообщение, – весело сказал лейтенант. – Но вас-то они отлично слышали, громко и ясно. Может, это сработает.

Но увы! Возможно, китайские защитники были слишком гордыми. Возможно, они не поверили словам варвара. Как бы то ни было, они продолжали обстреливать британцев, осыпать их стрелами и даже выстрелили из пушки.

Уайтпэриш увидел, как лейтенант морской пехоты снова взглянул на корабль. Очевидно, Эллиот подал ему сигнал.

– Пожалуйста, сейчас не дергайтесь, – попросил лейтенант. – Будет много взрывов внутри форта. А потом мы нападем на них.

Все случилось именно так, как сказал лейтенант. После ужасающего грохота лейтенант и его люди оставили Уайтпэриша лежать на траве. Где-то впереди раздались крики, выстрелы и вопли. Потом стало тише.

Никто не обратил внимания, как Уайтпэриш карабкался в форт. Сначала миссионер лез по обломкам, затем по мертвым телам, которые лежали кучами, скользкими от крови. Все защитники погибли? Уайтпэриш не знал. Внутри его ждало душераздирающее зрелище. В одном углу жались друг к другу пленники, человек двенадцать. По крайней мере, они будут жить. Но все остальное пространство было усеяно чем-то гораздо хуже трупов.

Пушечные ядра и разрывные снаряды сделали свое дело. Равно как и рукопашный бой. Он видел вокруг части тела – здесь кисть, там плечо или нога – разорванных на куски людей. На земле корчились еще живые китайцы с зияющими ранами, у некоторых внутренности торчали наружу, кто-то еще кричал, другие уже погружались в безмолвие. Большинство из них были полуобнаженными, а среди скрюченных фигур спокойно расхаживали лейтенант с пистолетом и грузный усатый сержант с абордажной саблей. Некоторые из раненых, по их мнению, могли еще выжить; тех, чье состояние выглядело безнадежным и чья агония была невыносима, они убивали на месте, руководствуясь обычной порядочностью. Уайтпэриш умом понимал это, но никогда не видел подобных ужасов. Ясно, что скоро к этой страшной картине добавится отвратительный запах, и Уайтпэриш не стал этого дожидаться.

Однажды, когда Сесил был мальчиком, ему повстречался участник великой битвы при Ватерлоо. В ответ на вопрос, что он чувствовал, когда битва закончилась, тот человек только покачал головой. А потом добавил, что не может говорить об этом. Теперь Уайтпэриш понимал почему.

У него возникла мысль: не пойти ли ему утешить умирающих? Но какое утешение он мог дать тем, кто даже не знал истинного и христианского Бога?

Вместо этого он, пошатываясь, снова выбрался из форта. Оказавшись снаружи, он согнулся пополам, и его вырвало.

Там на него натолкнулся лейтенант:

– Простите, что вам пришлось это лицезреть, сэр. Мы не хотим оставлять их в таком состоянии, ну, вы понимаете.

– Да, понимаю.

– Они всего лишь язычники, не так ли, сэр? Полагаю, это послужит вам утешением.

Вернувшись на «Немезиду», Сесил Уайтпэриш стоял, склонив голову.

– Это моя вина, – сказал он Эллиоту.

– Я бы не позволил вам идти туда, – твердо возразил Эллиот. – Кроме того, когда они в итоге получили сообщение, то все равно его проигнорировали.

– Господи, прости меня! – произнес бедный Уайтпэриш.

Час спустя, когда «Немезида» продолжила свой путь на север через болота, Уайтпэриш, все еще погруженный в мрачные размышления, с удивлением услышал, как к нему обратился их китайский штурман, внимательно наблюдавший за ним.

– Вы святой человек, – сказал Ньо.

– Наверное, – промямлил Уайтпэриш без особой уверенности.

– Я знаю, что британцы поклоняются Богу, но на этом все. Какой он, ваш Бог?

Пару минут Уайтпэриш молчал. На самом деле ему не хотелось говорить. Он не чувствовал себя достойным отвечать на такой вопрос, но это было его долгом. В конце концов, как миссионер, он должен был это сделать. И тогда Уайтпэриш поведал молодому китайскому контрабандисту об основах христианской веры и благодаря этому почувствовал себя чуть лучше. Ньо, казалось, проявил интерес и стал расспрашивать дальше, тогда Уайтпэриш углубился в подробности. Возможно, благодарный за то, что может избавиться от ощущения провала, он поймал себя на мысли, что рассказывает Ньо все, что знает, о своем любящем Господе.

Когда Уайтпэриш наконец завершил рассказ, Ньо на какое-то время задумался, а потом спросил:

– А у этого вашего Иисуса были братья-сестры?

– Некоторые считают, что были, другие говорят, что нет.

– Иисус был Сыном Неба? Как император?

– Его отец – Царь Небесный. Даже лучше.

– Надеюсь, – произнес Ньо и снова задумался на мгновение. – Это он убил всех тех людей в форте?

– Нет, – твердо сказал Уайтпэриш. – Он бы не стал!

Через несколько минут Ньо снова заговорил:

– Вы хороший человек!

– Хотелось бы.

– Я думаю, так и есть.

Сесил Уайтпэриш не ответил, но задался вопросом: был ли рассказ о вере хоть сколько-нибудь адекватным? Неужели какие-то семена упали на благодатную почву? Смогут ли они однажды принести плоды?

Он не знал.

* * *

Поначалу Ньо казалось, что он доволен сложившейся ситуацией. Если что-то в глубине души его и беспокоило, он не обращал внимания.

Он сам по себе, его отношение к маньчжурам не изменилось.

Ньо не хотел возвращаться к неопределенности пиратской жизни. Британцы, похоже, ему доверяли и по-прежнему готовы щедро оплачивать его услуги. А дел было превеликое множество.

К концу марта торговля опиумом снова была в полном разгаре.

Британцы вернулись в свою прибрежную факторию в Кантоне, хотя город, обнесенный стеной, оставался в руках китайцев.

Но ни британцы, ни император не собирались оставлять все как есть, а это означало, что британцам нужны были шпионы. Ньо идеально подходил на эту роль. Он не просто подслушивал, что говорят на улицах, но и подкупил двух разных слуг в ямыне[42] губернатора. Эллиот был хорошо осведомлен обо всем с учетом тех новостей, которые торговцы типа Талли Одстока получали от своих партнеров в хонгах.

Каждую неделю Ньо ходил в миссионерскую больницу рядом с факториями якобы для того, чтобы избавиться от боли в локте, с которой не удавалось справиться средствами китайской медицины, и подробно отчитывался Сесилу Уайтпэришу, а тот затем передавал сведения Эллиоту.

Закончив отчет, Ньо обычно оставался, чтобы поговорить с миссионером, которого считал хорошим человеком. Сесил рассказывал ему чудесные истории о речах Христа и явленных Им чудесах. Ньо был особенно впечатлен тем, что Сын Божий ходил по воде. Хотя в глазах закона он был просто предателем, сливающим ценные сведения иностранцу за деньги, Ньо черпал духовную пищу и утешение в этих разговорах.

– Неприятности усугубятся, – сообщил Ньо Уайтпэришу в первый же день. – Император в ярости из-за потери Гонконга. Что касается компенсации, он попросту отказывается платить. Он хочет, чтобы британцы оказались в ловушке в Кантонском заливе. И там их уничтожат.

– И как он намерен это сделать?

– Подтянуть дополнительные войска. Сразу из нескольких провинций. Они уже в пути. И командовать будет не кто-нибудь, а сам генерал Ян.

– А это еще кто?

– Герой былых войн против степных кочевников. А провинцией будет управлять один из двоюродных братьев императора.

Это означало, что императорский двор сосредоточил все свое внимание на этом регионе.

В город начали стягиваться новые войска, и вскоре Ньо доложил:

– Они выглядят полуголодными. Некоторые одеты в лохмотья. Они из далеких провинций и не знают ни слова на кантонском диалекте. Большинство даже не понимают, где они.

– А их офицеры?

– Пьют и таскаются по борделям. Появляются лишь по тем дням, когда выдают жалованье. Генералу Яну далеко за семьдесят, и он глухой как пробка.

– Еще что-нибудь?

– Ага. Он считает, что британцы используют черную магию. Раз кучка варваров смогла победить толпу китайцев, то другого объяснения быть не может.

В течение всего апреля Ньо доставлял сообщения о прибытии новых войск и пушек. Однажды в начале мая в уединенной бухте недалеко от города он увидел небольшую группу брандеров. Предположительно, их планировали использовать против британской флотилии.

К третьей неделе мая в Кантоне установилась невыносимая жара.

Торговцы в факториях, наверстывая упущенное весной время, продолжали продавать опиум и скупать чай, словно бы торговля никогда не прекратится. Но Ньо заметил, что простые жители Кантона, те, кто мог себе это позволить, спокойно уезжали из города.

Его информаторы в губернаторском ямыне сказали, что назревает что-то важное. А потом однажды днем Ньо заметил пушку, спрятанную во дворе заброшенного склада возле факторий, и понял, что ее легко выкатить на набережную, чтобы обстреливать британские корабли.

На следующий день он наведался к Уайтпэришу:

– Где Эллиот? И где железный корабль?

– Железный корабль в Боге. Эллиот на нем.

– Им лучше вернуться побыстрее и забрать всех своих граждан из факторий. Я думаю, генерал Ян собирается атаковать, он планирует захватить набережную.

Двумя днями позже «Немезида» и флотилия британских военных кораблей подошли к факториям по Жемчужной реке, и недовольные торговцы позволили себя эвакуировать.

К ночи флотилия вышла в воды под городскими стенами.

Большинство жителей спали, когда в два часа ночи во время отлива на Жемчужной реке начался настоящий ад.

Пушка, вытащенная на набережную, вдруг взревела.

Брандеры, сцепленные попарно, подплыли к стоявшим на якоре британским кораблям. Атака была масштабной и хорошо организованной. Китайский флот всегда умело использовал преимущества брандеров.

Ньо довольно быстро подкупил одного из стражников, чтобы тот разрешил ему подняться на городскую стену. Картина ночной баталии была весьма впечатляющей. Орудия ревели с разных сторон, сбивая с толку, но Ньо видел замысел брандеров. Британские корабли, высокие, призрачные силуэты, были застигнуты врасплох. Большинство все еще стояли на якоре или пытались отплыть, пока на них обрушивались пылающие громады, и только «Немезида» двигалась и стреляла из своих орудий.

Внезапно появились военные джонки. Некоторые из них палили по британцам. Ньо даже показалось, что удар получила и несокрушимая «Немезида». Неужели британцы хоть единожды потерпят поражение?

– Мы их сделали! – взволнованно воскликнул Ньо, даже не успев сообразить, что он такое говорит, но его никто и не слышал.

Прошло несколько минут, и тут он заметил нечто странное. Возможно, подумал Ньо, все дело в темноте. Брандеры все еще продвигались вперед, но темп замедлился. Пара британских кораблей снялась с якоря, один из них зацепил абордажным крюком брандер и уводил его с курса. Ньо уставился в темноту. А потом, будучи опытным моряком, он внезапно понял… и застонал.

– Идиоты!.. – жалобно взвыл Ньо.

Отлив, который должен был подтолкнуть брандеры к британцам, почти закончился. Они слишком поздно отправили брандеры.

Так оно и оказалось. Всю оставшуюся часть ночи, до первых намеков на восход, Ньо наблюдал, как огневая атака медленно сходит на нет. Со сменой течения некоторые джонки даже отнесло обратно к окраинам города, где среди деревянных домов вспыхнуло пламя. Ньо спустился со стены.

Его охватило отвращение. Раньше, когда британцы атаковали форты, китайское оружие уступало британскому, артиллерийские батареи были бесполезны. Они были обречены на поражение. Но прошлой ночью китайцы могли выиграть. Почему же этого не случилось? Потому что они сглупили. Потеряли лицо. И хотя собственные интересы Ньо теперь были связаны с британцами, он ощутил жгучий стыд и даже обрадовался, когда через пару часов в губернаторском ямыне один из его осведомителей сообщил:

– Это не генерал Ян послал вчера брандеры. Он даже не знал. Это его начальник, двоюродный брат императора. Это он отдал приказ и послал их в неподходящее время.

Маньчжур. Это все объясняет, подумал Ньо. Ни один ханец не сотворил бы такой несусветной глупости.

По чистой случайности Сесил Уайтпэриш был первым, кто узнал Ньо в гребце на приближающемся к ним маленьком сампане. На набережной все еще царила неразбериха, так что одним суденышком больше, одним меньше, никто и не заметил. Но, увидев Ньо, Уайтпэриш тут же улыбнулся и помахал рукой, и к тому времени, когда Ньо добрался до «Немезиды», рядом уже стоял Эллиот, готовый услышать новости.

Отчет Ньо был четким и по существу. Интересным показался тот факт, что генерал Ян даже не знал о плане нападения.

– Похоже, их командование в раздрае, – заметил Эллиот Уайтпэришу. – Я считаю, что мы сможем завершить начатое в кратчайшие сроки. Я призову Кантон сдаться.

Уайтпэриш посмотрел на массивные стены города:

– Ну конечно, это не похоже на форт. Мы не можем сносить и штурмовать эти стены. Кроме того, там может оказаться миллион человек. Если дело дойдет до битвы за каждый дом, то нас просто проглотят.

– Я же не говорил, что хочу взять штурмом город. И определенно не стал бы его разрушать, даже если бы мог. Мы пришли сюда торговать с Кантоном, а не стирать его с лица земли. Я просто хочу, чтобы кантонцы сдались.

– И как вы это сделаете?

– А посмотрите во-о-о-он туда. – Эллиот ткнул пальцем. – Видите маленький холм в нескольких милях, с пагодой на вершине? Это как раз над северной стеной города. Если я смогу закатить туда пушки, то мы возьмем под контроль весь город. Например, можем с легкостью нанести удар по губернаторскому ямыню. А еще нужен внушительный отряд войск. Достаточно, чтобы напугать китайцев. Если мы будем бомбить отсюда, с юга, и они увидят, что мы собираемся обстреливать их с севера и напасть оттуда же первоклассным полком, то очень быстро пойдут на уступки.

– Но как вы откатите пушки на подконтрольную им точку? Вы ведь не можете тащить их несколько миль по болотам?

– Нет. Мне нужно перебросить на корабле орудие и войска поближе к тому холму. – Он посмотрел на Ньо. – Спроси его, можно ли это устроить. Есть водные пути, которыми мы могли бы воспользоваться? Держу пари, он знает.

Итак, Уайтпэриш перевел вопрос Ньо, тот какое-то время молчал, по-видимому размышляя, затем покачал головой.

– Пообещайте большое вознаграждение, – сказал Эллиот.

Но Ньо все равно грустно покачал головой.

– Я не знаю таких водных путей, – ответил он.

– Полагаю, он врет, – проворчал Эллиот. – Раньше он всегда нам помогал. А сейчас что же замолчал? Думаю, я мог бы высечь его при необходимости.

Уайтпэриш посмотрел на Ньо, а потом попросил разрешения переговорить с ним один на один и отвел в сторону.

– Ты считаешь, мы собираемся убить много людей, да? Как в тот раз. Простых китайцев. Твоих собратьев.

Ньо молчал.

Уайтпэриш объяснил, что Эллиот не собирается убивать людей или разрушать город.

– Это просто блокада. Ну, может, пальнем в губернаторский ямынь. Что-то в этом роде. Но когда защитники увидят орудия и войска, то сдадутся. Мы уже много раз так делали. Вот в чем план Эллиота. И больше ничего.

Наконец Ньо сказал:

– Я знаю, вы хороший человек. Вы обещаете мне, что это правда?

Уайтпэриш замолчал всего на мгновение. В конце концов, он не сказал ни слова лжи. План Эллиота был именно таков.

– Да! – с жаром заверил миссионер. – Обещаю!

– Тогда я проведу вас, – сказал Ньо, – покажу путь до пагоды.

Он выглядел грустным. И не спросил цену.

Уайтпэришу оставалось лишь благодарить Господа, что осада Кантона завершилась всего за несколько дней. Конечно, кое-кто погиб, но обошлось без серьезной резни. Как только пушка начала стрелять по губернаторскому ямыню с вершины холма, губернатор тут же сдался. Слава Богу, что таким образом были спасены многие жизни невинных китайцев. Это главное. Но было еще кое-что. Он дал слово Ньо, что его народ не уничтожат.

Ньо доверился ему.

А что же сам Ньо? Бедный паренек-хакка. Продажный шпион. Контрабандист. Возможно, пират. Но он не лишен чести. Сначала он отказался показать им дорогу на холм, чтобы спасти свой народ. Если бы я предал его доверие, размышлял миссионер, то никогда не простил бы себя.

До него внезапно дошло, что его скорее заботит мнение Ньо, чем мнение кузена Джона Трейдера.

Сделка, которую Эллиот заключил с губернатором, была очень простой.

– Я прекратил бомбардировку, – сообщил он Сесилу, – и согласился вывести все наши военные корабли и войска из Кантона. Взамен Кантон заплатит нам шесть миллионов долларов серебром. Немедленно.

– Значит, Кантон выплачивает компенсацию за конфискованный опиум?

– Конечно нет. Император же запретил это. Город выплачивает деньги за то, что мы прекратим военные действия и выведем наши войска. Старинная китайская практика – платить надоедливым варварам, чтобы они ушли.

– Но это та же сумма, которую британцы потребовали за опиум.

– Просто совпадение.

– Но деньги получат британские торговцы.

– Да, я полагаю. Но дело в том, что с китайской точки зрения приказы императора соблюдены и он не потерял лицо.

– Значит, наши военные корабли и войска вернутся домой?

– Ну уж нет. У меня все еще осталось много требований, которые не были выполнены. Я рассчитываю снова атаковать побережье в ближайшее время. Но это не касается Кантона.

– А что насчет торговли опиумом?

– О ней мы вообще не говорили.

– Она продолжится?

– Никто не утверждал обратного.

Уайтпэриш задумался на несколько мгновений.

– И с чем мы остались?

– Кантон возвращается в ту точку, где был до того, как Линь явился конфисковать опиум. – Эллиот улыбнулся ему ангельской улыбкой. – С чем остался Китай в целом – совсем другое дело. Между прочим, у меня есть кое-что для вас. Для Ньо. – Он протянул Сесилу мешочек, набитый монетами. – Передайте, что я благодарен ему за то, что он показал нам путь к холму с пагодой.

Пустота. Теперь Ньо чувствовал только пустоту. Когда он впервые сбежал из дому, все происходящее казалось веселым приключением, жизнью на свободе с контрабандистами в заливе, возможностью неплохо заработать. А теперь у него есть деньги, намного больше ста серебряных долларов. Так почему он в таком унынии?

Ньо стал старше и мудрее. Возможно, причина в этом. Одно дело в детстве обижаться на далеких маньчжурских правителей в Пекине, и совсем другое – обнаружить, что могущественную китайскую империю может уничтожить жалкая горстка иностранцев. Теперь он презирал маньчжурского императора, да и ханьцы и мандарины, подобные Шижуну, ничем не лучше.

Ньо казалось, что самым достойным человеком из всех его знакомых был Морской Дракон. Да, он был готов убить Ньо. Но пират не выдал членов своей банды. Умер под пытками. Сохранил свою честь. По-своему настоящий герой. Один из тысячи.

А что насчет британских варваров? Миссионер – вот хороший человек. Но британцы не были его народом и никогда им не станут. Так что же осталось? Кто он? С кем ему жить? Я хакка, напомнил он себе. Я принадлежу к хакка. Но почему-то даже этого показалось недостаточно.

Однажды вечером, через пару дней после того, как согласовали условия перемирия, Ньо услышал шум возле своего жилья неподалеку от факторий. Начался летний сезон дождей, но сегодня дождь лишь слегка накрапывал. Ньо поспешил на улицу, где обнаружил толпу людей. Некоторые из них сердито кричали, но он не мог разобрать слов.

– Что случилось? – спросил он у какого-то старика.

– Варвары бесчинствуют в деревнях, – пояснил тот. – Они изнасиловали нескольких женщин, – добавил он с отвращением.

– Это ужасно, – сказал Ньо.

– Что хуже, – вздохнул собеседник, – они нападают на мертвых.

– Вперед! На кладбища! – крикнул кто-то. – Защитим предков!

Они почти наверняка помчались бы туда, если бы ветер не поменял направление и не полило как из ведра, отчего экспедиция стала невозможна.

Шторм продолжался двое суток. За это время Ньо узнал, что конкретно произошло. Небольшая группа британских солдат в легком подпитии отправилась на прогулку и наткнулась на одно из многочисленных деревенских кладбищ. Почему-то им стало любопытно посмотреть, как китайцы хоронят своих умерших. Они раскопали сначала одну могилу, потом вторую.

Подобное сочли бы святотатством и в самой Британии, но в стране, где все население каждый год после весеннего равноденствия посещало могилы предков на Цинмин[43], часто добираясь до них издалека, это было неслыханным кошмаром.

Местные жители застали их на месте преступления и вмешались, применив силу. Началась драка. После этого было совершено нападение на деревню. В течение часа вооружился уже весь район, и только сильный дождь спас жизни пьяных солдат.

В первое ясное утро после непогоды Ньо услышал, что к северной стене города приближается армия, и вместе с несколькими сотнями других жителей подошел посмотреть, что случилось.

Армия – иначе и не назовешь – была огромной, более десяти тысяч человек. Судя по одежде и лошадям, на которых ехали командиры, они были по большей части представителями местной знати, а их сопровождал простой люд с копьями и луками. Должно быть, местное ополчение. К ним примкнули огромные толпы крестьян с более примитивным оружием – дубинками и серпами или вообще с пустыми руками.

Армия демонстрировала единство двумя способами. Над ней реяли импровизированные черные флаги, производящие устрашающий эффект. Но более важными Ньо показались знамена, которые нес каждый отряд ополченцев. На знаменах крупными иероглифами было начертано: «Праведный народ».

Сельские жители восстали. Они объявили жителям Гуанчжоу, что пришли освободить город от варваров, осквернявших их предков и святыни. Прибыв на место, они приготовились к битве, но не знали, что делать дальше.

Прошло какое-то время. Парень примерно одного с ним возраста повернулся к Ньо:

– Нельзя было допускать такое!

– А что надо было делать?

– Конечно, убивать варваров.

– У них оружие лучше, – заметил Ньо.

– Это понятно, но посмотри, сколько нас. Нужно было пустить их в город, приветствовать их, а затем убить. Под покровом ночи, пока спят. Нас миллион, а их сотни.

– А их корабли?

– То же самое. Подплыть к ним на сотне сампанов. Роем подняться на борт. Все дело в численном перевесе.

В этот момент из северных городских ворот выехали четыре всадника. Трое были местными префектами. Четвертый – британский офицер. Они въехали в гущу ополченцев. Некоторые командиры двинулись им навстречу. Началось какое-то обсуждение.

– Как думаешь, о чем они там судачат? – спросил собеседник Ньо.

– Мне кажется, префекты говорят, что варварские войска уже уходят. Еще несколько дней, и варваров не останется, и их кораблей тоже. Приказывают собравшимся разойтись.

– Почему там варварский офицер?

– Думаю, чтобы подтвердить, что это правда.

– Или проследить, что префекты делают то, что им сказано. Предатели!

– Вряд ли.

– То есть ты на стороне варваров. Тоже предатель!

– Нет. – Ньо обвел глазами крестьянское ополчение. – Я крестьянин из деревни дальше по побережью. – Он помолчал и кивнул, скорее даже себе, а не собеседнику. – Я один из праведных.

– Что-то сомневаюсь.

Но это так, подумал Ньо. Теперь он понимал. Он причислял себя к Праведному народу. По крайней мере, хотел бы стать одним из них, какую бы форму это ни приняло.

* * *

Назначили свадьбу. Обо всем договорились прямо в коттедже в горах. После падения Кантона и выплаты шести миллионов долларов стало ясно, что состояние Джона Трейдера и торговля опиумом в целом настолько стабильны, насколько это вообще возможно. А может, полковнику Ломонду просто наскучила эта долгая помолвка. Как бы то ни было, свадьбу запланировали на октябрь.

– У меня нет родных, боюсь, почти все гости будут с вашей стороны, – сказал Трейдер миссис Ломонд.

Разумеется, шафером был Чарли Фарли. Тетя Харриет и ее супруг тоже собирались прийти да несколько бывших коллег и друзей из «Рэттрейса». В Макао осталось знакомые, которых он мог пригласить, другой вопрос, сможет ли кто-нибудь из них проделать неблизкий путь до Калькутты. На свадьбу придут братья Одсток. Это хорошо. А еще Рид. Он отправил приглашение для Рида Талли Одстоку с просьбой передать его американцу.

В середине сентября, вернувшись в Калькутту, он получил письмо от Талли, в котором говорилось, что приглашение Риду доставить не представляется возможным.

Наш друг Рид снова отправился в путешествие. Я полагаю, что он планирует со временем вернуться в Америку. Но его отъезд в одном отношении был несколько странным. Не знаю, в курсе ли Вы – я вот не знал, – но на прощание Рид сообщил, что в начале мая получил известие о кончине супруги в Америке, то есть стал вдовцом или, точнее сказать, обрел свободу.

Он женился во второй раз. Мне неизвестно, где прошла церемония, но точно не в Макао. Похоже, он женился на племяннице миссис Виллемс, девушке по имени Марисса. Так что Рида не будет на Вашей свадьбе.

Зато я с нетерпением жду это торжество.

Значит, не зря он задавался вопросами о Риде и своей бывшей девушке, но Трейдер вынужден был признать: раз он собирается жить с Агнес Ломонд в небольшом Макао, вероятно, даже хорошо, что если Марисса и вернется когда-нибудь, то в статусе жены Рида.

В солнечный октябрьский день Трейдер прогуливался по эспланаде.

До свадьбы оставалась всего неделя, он был влюблен. Казалось, что Бог благословил его с Небес и все в мире в порядке. Он прошел через величественный портал Бенгальского военного клуба, и даже это суровое здание, похоже, сегодня смотрело на него дружелюбно.

Накануне Агнес рассказала о благотворительном обществе помощи детям, которому они с матушкой покровительствовали, и Трейдер решил, что сделает пожертвование от своего имени и имени Агнес как сюрприз для нее на свадьбу. Что-то поразительно щедрое. Он мог себе это позволить, Господь свидетель. Трейдер был так занят этой мыслью, что не заметил человека, который двигался в его сторону и был в равной степени занят своими размышлениями. В итоге они опомнились, когда столкнулись нос к носу и уже было слишком поздно.

Сесил Уайтпэриш помялся, потом пораскинул мозгами и справедливо пришел к выводу, что у него один вариант, как повести себя прилично и по-христиански.

– Доброе утро, кузен Джон, – сказал он вежливо, дружелюбно, но осторожно.

– Доброе утро. – Трейдер натянуто улыбнулся. – Что привело вас в Калькутту?

– Я провожу месяц в Лондонском миссионерском обществе. У них здесь есть отделение.

– Ясно. Потом обратно в Макао?

Трейдер понимал, что, когда они с Агнес поселятся в Макао, в один прекрасный день супруга узнает о существовании Сесила Уайтпэриша, но решил разбираться с проблемами по мере поступления. Есть ли шанс, подумал он, что визит в Калькутту означает, что Уайтпэриша отправляют куда-то еще?

– Да, в Макао. По крайней мере, на какое-то время.

– А-а-а…

– Слышал, вас можно поздравить с предстоящей свадьбой.

– Ох! Спасибо! – Трейдер помолчал, но больше ничего не добавил.

Сесил Уайтпэриш наблюдал за ним. Выражение его лица было совершенно незлобивым и даже немного веселым.

– Не волнуйтесь, – тихо произнес он. – Я не напрашивался на приглашение. Такие мероприятия не для меня. – Он улыбнулся. – Я желаю вам всяческих радостей в семейной жизни. – Он говорил от чистого сердца, и Трейдер это видел. – До свидания, – простился его двоюродный брат и продолжил свой путь.

Тем же днем Трейдер сидел с миссис Ломонд в ее гостиной.

– Я в затруднительном положении, – признался он, – и не знаю, что делать.

– И пришли ко мне за советом? – улыбнулась миссис Ломонд. – Я так рада! Теперь мы семья, понимаете? Родные поддерживают друг друга. Расскажите мне все!

Поэтому он поведал будущей теще просто и без прикрас, как в его жизни появился Сесил Уайтпэриш.

– До этого я единственный раз видел его фамилию в записке, которую оставил мне мой опекун, и я на самом деле забыл ее.

– Вы ненавидели его?

– Нет. Но у нас нет ничего общего, и я определенно не хотел бы дружить с ним.

– Он не нашего круга?

– Боюсь, нет.

– Вам было бы неловко, если бы он присутствовал на свадьбе?

– Как единственный мой кровный родственник? – Он сделал паузу. – Мне кажется, вашему мужу это не понравится.

– Как ни странно, вы ошибаетесь. Он бы прорычал, что кровь не водица. Порой он ведет себя как первобытный человек. – Миссис Ломонд улыбнулась. – Но у меня такое чувство, что совесть велит вам пригласить его, это так?

– Иначе будет подло с моей стороны. Готов признать.

– Вы слишком строги к себе. Кстати, вы не назвали мне профессию этого молодого человека. У него она есть?

– Он миссионер, – сказал Трейдер.

– Миссионер? – Она запрокинула голову и засмеялась. – Мой дорогой Джон, вашим проблемам конец. Вы непременно должны пригласить его!

– Правда?

– Ну разумеется. Во-первых, никто не захочет показаться невежливым по отношению к миссионеру. Это моветон. Тот факт, что у вас в семье есть миссионер, уже делает вам честь. Во-вторых, люди ожидают, что миссионеры будут немного своеобразными, понимаете? Помнится, один из сыновей старого лорда Драмосси стал миссионером. Очень необычный человек, совсем не похожий на остальных членов семьи. – Она кивнула самой себе. – Отличная новость!

– Он не одобряет торговлю с Китаем. Я просто надеюсь, что он не начнет про это разглагольствовать.

– Не волнуйтесь. Я прослежу, чтобы его держали на коротком поводке.

– Но как?

– Мой друг-викарий. Я попрошу его быть начеку. Он очень мудр. – Ее лицо внезапно озарилось. – Джон, дорогой, я только что вспомнила: у него есть молодой священник. Мы пригласим и его тоже. Ему дадут строгие инструкции присмотреть за миссионером и не покидать его. А мы их тепло примем. Даже если он и выскажет кому-нибудь из гостей, что не одобряет торговлю с Китаем, вряд ли они удивятся. Все останутся довольны, – беспечно заключила миссис Ломонд.

– Кроме, возможно, священника.

– Он будет делать что-то полезное и хорошее. Для этого священники и нужны, – твердо заявила миссис Ломонд.

Джон Трейдер и Агнес Ломонд поженились, и все прошло замечательно. Жених с пиратской повязкой на глазу выглядел весьма интригующе. Невеста была очаровательной. Позже в том же году они поехали в Макао, где сняли красивый дом над портом.

– Мы не пробудем здесь долго, – сказал жене Трейдер. – Я предполагаю, что через пару лет бо́льшая часть британской колонии поселится в Гонконге. Мы уже начинаем там строиться.

Однако на время Агнес оказалась в приятном обществе, где люди жили так же, как и в Калькутте, но формальностей здесь было меньше, а развлечений больше. Окружающие находили ее несколько сдержанной, но ничего не имели против, так как понимали, что со временем, когда Джон разбогатеет, она будет именно такой женой, какая ему нужна.

Они жили на очаровательной маленькой вилле на вершине холма с прекрасным видом на море. Агнес так удачно подобрала всю мебель и украшения для дома, что, как она правильно сказала: «Это почти как коттедж в горах, если не считать моря…»

От тех, кто имел доступ в ее будуар, не ускользнуло, что на туалетном столике, рядом с черепаховыми гребнями для волос, которые мать подарила ей на свадьбу, стояла красивая миниатюра любимого мужа, подаренная ему друзьями перед первым приездом в Китай. Так мило! Именно на эту миниатюру Агнес смотрела каждый вечер, засыпая.

Разумеется, иногда Джон и Талли Одсток по нескольку месяцев проводили в Кантоне, потому что торговля кипела, зато привозили с собой обилие новостей.

И хотя британцы оставили Кантон в покое, это не означало, что они покончили с Китаем. Без сомнения доказав, что британское оружие может получить все, что ему нужно, лондонское правительство отозвало Эллиота и послало более сурового командира для завершения операции.

Весной 1842 года он наступал вдоль побережья из порта в порт, сметая все оборонительные заграждения. Некоторые бои были тяжелыми, особенно летом, когда Джон вернулся в Макао. Во время одного из случайных визитов вежливости Сесил Уайтпэриш принес особенно важную новость:

– Мы заняли место под названием Чжапу. Насколько я понимаю, очень симпатичный прибрежный городок с фортом, где расквартированы маньчжурские знаменные, причем представители старинных кланов маньчжурских воинов, которые изначально завоевали Китай. Они сражались до последнего человека. Поистине героически. Теперь путь свободен. Нам не нужно брать другие форты штурмом, пока мы не доберемся до фортов на побережье ниже самого Пекина.

Когда Уайтпэриш уже уходил, Трейдер тихонько сказал ему:

– Похоже, в Чжапу устроили настоящую бойню.

– Да. Не щадили даже женщин и детей, я просто не хотел говорить при твоей жене.

– Нам повезло, что мы не были свидетелями таких битв, – заметил Трейдер.

На мгновение ему показалось, что Сесил Уайтпэриш хотел сказать что-то еще, но промолчал.

Через несколько недель Агнес Трейдер родила здорового мальчика.

Трейдер пригласил Сесила Уайтпэриша в гости, и они открыли бутылку шампанского. Это казалось правильным решением.

Еще через три дня Трейдер смог сообщить жене радостные новости:

– Пекин капитулировал. Подписан мирный договор. Мы получили все, что хотели. Для нас открыты пять портов… четыре, если быть точным. Китайцы бросили нам как кость еще мелкий городишко под названием Шанхай для ровного счета. Но и этого достаточно. По британскому консулу в каждом порту. Формально Гонконг, конечно, отдали. А еще компенсация! Ты не поверишь! Двадцать один миллион серебряных долларов!

– Кажется, это много, – заметила Агнес.

– Знаю, – криво улыбнулся Джон. – И почти чувствую себя виноватым.

Чжапу

1853 год

Гуаньцзи было пять лет, когда мать показала, как убить себя. Накануне целый день на берегу шла битва между маньчжурскими знаменными и британскими и индийскими войсками.

Лишь к вечеру варвары вытеснили храбрых знаменных из буддийского храма у набережной. Но к следующему утру заморские дьяволы наступали на сам гарнизон Чжапу, и отец Гуаньцзи вместе с товарищами отправился защищать его восточные ворота.

Обнесенный стеной город Чжапу представлял собой квадрат, разделенный на четыре части двумя пересекающимися улицами, идущими с севера на юг и с востока на запад. В северо-восточном квадранте находился гарнизонный барак, в котором жил Гуаньцзи. Если варвары ворвутся через восточные ворота города, то все в гарнизоне окажутся в ловушке без возможности спастись.

– Принеси мне те два ножа со стола, – велела мать.

Она заставила его прижать один из ножей к шее, положила свою руку поверх его ручонки и осторожно обвела лезвие вокруг его горла.

– Просто веди ножом вот так и дави посильнее, – объяснила она. – Больно не будет.

– Да, мама.

– Ты же знаешь, где находится дом твоего дяди из Ханчжоу. Попытайся добраться туда, если сможешь. Может быть, там ты будешь в безопасности. Но не показывайся на глаза варварам. Если они поймают тебя, немедленно достань нож и убей себя. Обещаешь?

– Обещаю!

Мать говорила про старшего брата отца, которого, вообще-то, звали Салантай, но это не важно, поскольку Гуаньцзи привык звать его Дядя из Ханчжоу, поскольку тот вел дела в Ханчжоу. Дом, где жил дядя, находился неподалеку от Чжапу.

– А папа вернется?

– Если вернется, то отыщет тебя у дяди.

– Я хочу остаться с тобой!

Какой бледной казалась мама. Когда взорвался снаряд, крыша рухнула, и упавшая балка придавила и раздробила ей ногу. Мальчик видел зазубренную кость, торчащую из плоти, и лужицу крови рядом.

– Нет! – закричала она; Гуаньцзи понял, что кричит она из последних сил. – Уходи, Гуаньцзи! Пока варвары не пришли!

– Ты убьешь себя?

– Не задавай вопросы. Делай, что велит мама. Уходи! Быстро!

Он развернулся и побежал.

Воспоминания Гуаньцзи о том дне похожи на сон. От восточных ворот, словно эхо, доносились крики и грохот. А улица была странно пустой, пока он убегал от своего дома. Стену соседского дома частично разрушили, и он заглянул внутрь через пробоину. У соседей посреди двора был выкопан колодец.

Главой этой семьи был старик. Гуаньцзи не знал его имени, но в юности старик перебрался в Чжапу из Пекина, поэтому все называли его Пекинцем. Его сыновья ушли сражаться, а он остался с невесткой и тремя маленькими внуками. Старик заметил Гуаньцзи и тупо уставился на него. У Пекинца было скуластое монгольское лицо, лоб и щеки изрезали такие глубокие морщины, что казалось, будто кожу сжали в тисках.

Похоже, старик тоже решил, что гарнизон вот-вот падет, поскольку с грустью поднял первого из своих внуков, мальчика примерно возраста Гуаньцзи, и бросил в колодец, а потом проделал то же самое с его сестренкой. Их мать, симпатичная молодая женщина, держала на руках младенца. Свекор кивнул, она вместе с ребенком сиганула через край колодца. Гуаньцзи наблюдал за происходящим. Пекинец уставился на него. Гуаньцзи внезапно подумал, что, возможно, старик сейчас придет за ним, и приготовился спасаться бегством. Но вместо этого Пекинец медленно сел, вынул нож и спокойно, почти рассеянно полоснул себя по горлу. Гуаньцзи смотрел, как из образовавшейся красной полоски начала хлестать кровь. Пекинец снова перевел взгляд на Гуаньцзи. В его глазах застыла грусть. Затем Гуаньцзи услышал крики в конце улицы и пустился наутек.

Путь к дому дяди вел через ряд знакомых переулков к маленьким воротам в стене гарнизона, которые охраняли полдюжины человек.

– Мы закроем ворота через минуту, – предупредил один из охранников. – Ты не сможешь вернуться.

– Мама послала меня в дом дяди! – на бегу крикнул Гуаньцзи, и никто не попытался его остановить.

Он мчался на запад и вскоре добрался до широкой улицы, тянувшейся с севера на юг, откуда увидел, что северные ворота все еще открыты. Гуаньцзи выскочил наружу, прежде чем стража даже успела допросить его, и свернул на небольшую дорожку, ведущую через пригороды. Дом его дяди находился всего в миле. К счастью, он не встретил варваров на своем пути.

Много лет назад, когда его дядя получил разрешение жить за пределами гарнизона, он построил комплекс из нескольких двухэтажных домов. Самым важным сооружением, которое считалось храмом, хотя больше походило на небольшой амбар, был Зал гармонии; в нем хранились мемориальные дощечки с именами предков. В скромном дворике сбоку стояли странные маленькие киоты. Местные шаманы использовали их лишь изредка, когда кто-нибудь умирал или женился. Эти киоты напоминали маньчжурским кланам об их древних обычаях, дошедших с тех времен, когда они жили в северных лесах и равнинах за Великой Китайской стеной.

Его дяди не было дома, зато он застал тетю с детьми. Ее дочери было четырнадцать лет, старшему сыну – двенадцать. Третьим ребенком была девочка примерно его возраста, а самым младшим – мальчик трех лет. При виде Гуаньцзи тетя скривилась, но, когда он объяснил, что произошло, мрачно кивнула, а затем заметила, что у него с собой нож.

– Отдай мне нож, маленький Гуаньцзи! – велела тетка, но он покачал головой и попятился.

Если придут варвары и им всем придется убить себя, Гуаньцзи воспользуется ножом, как показала мать. Когда Пекинец перерезал себе горло, это выглядело не страшно. Он не знал, планирует ли тетя утопить своих детей, но точно знал, что ни в какой колодец прыгать не собирается, поэтому крепко сжимал нож и держался подальше от нее. Тетя выглядела сердитой, но была слишком занята, чтобы настаивать на своем.

Прошел час. Они увидели, что над гарнизоном поднимается дым. Но никто из гарнизона не пришел к ним, как не пришли и британские варвары. В конце концов тетя велела всем уйти в дом, а сама осталась стеречь ворота, пока ближе к вечеру не приехал муж, который примчался из Ханчжоу так быстро, как только сумел.

Той ночью боев в Чжапу больше не было. Утром дядя ушел на разведку. Вернулся в полдень.

– Британцы заняли гарнизон, но оставят небольшой отряд, чтобы удержать. Их больше ничего не интересует. Их цель – Пекин. Им нужен договор от императора.

– А защитники?.. – начала было жена, но осеклась, когда он подал знак не спрашивать.

Дядя обратился к Гуаньцзи:

– Мой мальчик, ты можешь очень собой гордиться. Твой отец защищал ворота до последнего. Он умер как герой. Маньчжурский герой! – воскликнул он, обращаясь ко всей семье. – Это честь для нашего благородного клана!

– А мама? – спросил Гуаньцзи.

– Наверное, ей было очень больно. Ее нога…

– Да, дядя, я видел.

– Думаю, она покончила с собой вскоре после твоего ухода. Ей не было больно. – Он покосился на жену. – Это случилось до прихода варварских войск. – Затем дядя снова посмотрел на Гуаньцзи. – Британский офицер позволил мне забрать тела твоих родителей, чтобы похоронить как положено. Мы соблюдем все наши традиции.

Так и случилось. Гуаньцзи успокоился: мама не страдала, а папа был героем.

Не каждого мальчика учили быть героем, а вот Гуаньцзи учили. Он не возражал, потому что ради этого ему подарили малорослую лошадку. Поскольку он потерял обоих родителей, дядя забрал мальчика к себе в семью, проявлял доброту или прилагал все усилия, чтобы воспитать его в лучших маньчжурских традициях, как не всякий отец смог бы. Гуаньцзи не исполнилось еще и шести лет, как он уже бойко отвечал на дядины вопросы:

– Как называется наш клан?

Для ханьцев важна семья, ханец чтил родителей, бабушек и дедушек, а в ответ на вопрос, кто он такой, сперва называл фамилию, а затем уже личное имя. Но для маньчжурцев куда бо́льшую роль играл клан, его племя. У настоящего маньчжура не было фамилии, он гордо носил только личное имя в своем клане.

– Сувань Гувалгия[44], – отвечал Гуаньцзи. – Мы можем проследить нашу родословную на семь столетий.

– А где Полюс Духа[45] нашего клана?

– В Пекине!

– А кто основал нашу ветвь клана?

– Фионгдон, знаменитый лучник и командир, верный соратник хана Нурхаци из Золотого клана, который собрал вместе племена чжурчжэней и основал маньчжурскую династию!

– А как Нурхаци проявил свою любовь к Фионгдону?

– Выдал за него родную внучку.

– Что случилось, когда Фионгдон умер?

– Солнце изменило ход, гром и молнии заполнили небо, а сам хан Нурхаци оплакивал его на похоронах.

– Сколько сыновей было у Фионгдона?

– Двенадцать. Седьмым был Тулай, великий кавалерийский командир.

– Что они сделали?

– Они свергли династию Мин.

– Сколько поколений отделяют вас от Фионгдона?

– Девять.

– Какие звания имел Фионгдон?

– Перед смертью он был князем Желтого Знамени и одним из пяти советников Нурхаци. После смерти ему даровали титул герцога Непоколебимой Праведности. По прошествии нескольких поколений его ранг повышался дважды. Спустя сто пятьдесят лет после смерти он получил высшее звание из всех возможных.

– Это какое?

– Потомственный герцог первого класса.

– Иногда, Гуаньцзи, – объяснил дядя, – человек может высоко подняться в течение своей жизни, но после смерти его репутация может упасть. Он даже может быть опозорен. Но имя и статус Фионгдона со временем только выросли. Это доказательство его достоинств. – Он улыбнулся. – Однажды, маленький Гуаньцзи, ты сможешь также прославить наш клан!

Лошадка была крепкой, косматой маньчжурской чалой, с большой головой и белым пятном на морде. Кличка у нее была Ветер-над-Травами, но маленький Гуаньцзи называл ее просто Ветер и очень любил. Один из старых маньчжурских воинов в гарнизоне начал обучать его верховой езде на лугу неподалеку от дома.

Через шесть месяцев старый воин дал ему игрушечный лук и научил натягивать тетиву и стрелять прямо на ходу, и вскоре Гуаньцзи всякий раз на скаку поражал мишень. Старый воин хвалил мальчика. Иногда приходил посмотреть и дядя. Гуаньцзи был очень горд и счастлив. Через год ему вручили настоящий большой лук, но мальчик очень быстро научился метко стрелять и из него.

Иногда, после уроков верховой езды и стрельбы из лука, старик брал Гуаньцзи в чайную, где встречался с друзьями-маньчжурами, и они рассказывали маленькому мальчику маньчжурские сказки, исполняли под аккомпанемент барабана цзыдишу, песенные сказы о славном маньчжурском прошлом.

Они приглашали Гуаньцзи петь вместе с ними, и он выучил наизусть дюжину ритмичных песен, а старые воины называли его Маленьким Воином, потому что в гарнизоне Чжапу не было другого маленького мальчика, который бы так много знал.

– Как говорится, – заявлял старик, кивая, – мальчик, сильный телом, будет силен и умом.

Когда Гуаньцзи исполнилось семь лет, дядя отправил его в младшую школу гарнизона.

– Ты научишься читать и писать китайские иероглифы, – сказал дядя, – а еще говорить и писать по-маньчжурски. Даже многие знаменные больше не говорят на родном языке, но при дворе в Пекине по-прежнему все официальные документы составляют на маньчжурском. Если взлетишь высоко, значит тебе пригодится и точно понравится императору!

Дядя был единственным человеком из знакомых Гуаньцзи, кто бывал в столице.

– Вы отвезете меня в Пекин? – спросил Гуаньцзи.

– Возможно, – ответил дядя. – Когда-нибудь.

Между тем сам Чжапу казался раем в миниатюре. Их семья жила неплохо. Как и все знаменные, дядя получал от императора небольшой оклад серебром, зерно и некоторые льготы, например по обучению сыновей. Дополнительно он имел доход от типографии, которой владел в Ханчжоу.

– Знаменные вроде нас не должны становиться торговцами и ремесленниками, – пояснил он Гуаньцзи. – Это унизительно. Но печать превосходных книг считается подходящим для благородного маньчжура, и поэтому я получил разрешение. – Он улыбнулся. – Иначе мы не смогли бы жить так хорошо, как сейчас.

Сыновья и дочери дяди приняли Гуаньцзи так тепло, что через пару лет мальчик почти забыл, что они не родные, а двоюродные.

Больше всего Гуаньцзи нравилась Илха, старшая девочка. Он всем сердцем восхищался ею. Илха была воплощением идеала маньчжурской девушки.

Маньчжурские женщины не ковыляли на бинтованных ногах, как китаянки. Их ноги были такими, как их задумала природа. В туфлях на платформе, в простом свободном ципао[46] с длинными разрезами по бокам, они, высокие и прямые, шагали свободно. Илха умела быть и забавной. Ее светлое лицо могло быть сдержанным и женственным, но в карих глазах часто плясали веселые чертенята. Илха стала ему второй матерью.

Гуаньцзи нравилось гулять по улицам Чжапу. Хотя нападение британцев оставило тяжелый след, приморский городок по-прежнему был очаровательным местечком с извилистым центральным каналом, через который было перекинуто девять горбатых декоративных мостов. Канал обрамляли дома, храмы и беседки с изящно изогнутыми крышами, местами над водой свисали плакучие ивы.

Но больше всего Гуаньцзи любил кататься на Ветре. Часто они объезжали городские окраины и выбирали тропу, которая вела к концу длинной косы, уходившей в море, где на невысоком холме расположилась небольшая батарея. Море, отгороженное мысами, было настолько тихим, что Гуаньцзи фантазировал, будто это обширная равнина с пастбищами, похожая на северную степь, откуда родом его народ. В такие моменты мальчику нравилось думать, что дух покойного отца, лицо которого он едва мог вспомнить, ехал рядом. Это придавало Гуаньцзи ощущение внутреннего покоя и силы.

Все хорошее когда-нибудь заканчивается, и Гуаньцзи слишком вырос, чтобы ездить на лошадке; дядя купил ему небольшого коня, такого же крепыша, как и Ветер, но более проворного, а Ветра отдали другому мальчику.

Перед тем как Ветра отправили новому хозяину, Гуаньцзи решил в последний раз проехаться на нем вдоль моря, чтобы дух отца тоже смог проститься с его лошадкой. Он уже возвращался в Чжапу, когда увидел бредущего по улице мальчика по имени Елу, который учился вместе с ним в школе. Он жил в маленьком домишке на территории гарнизона, и его родители были очень бедны. Елу с ним не дружил, но и врагами они, насколько было известно Гуаньцзи, тоже не были. Иногда Елу сердился и тогда, как казалось Гуаньцзи, становился похожим на поросенка, но вслух он этого никогда не говорил. Он вежливо кивнул Елу, но тот вдруг преградил ему путь:

– Говорят, дядя купил тебе новую лошадь.

– Это правда. Сегодня моя последняя поездка на Ветре, отчего мне немного грустно.

– У тебя есть все, что ты только пожелаешь. Старики зовут тебя Маленьким Воином.

– Думаю, все потому, что я знаю много цзыдишу.

– И твоего отца считают героем.

– Он погиб, защищая Чжапу, – скромно ответил Гуаньцзи, – как и многие другие воины.

– Это ты так думаешь. А я вот слышал, что он позорно сбежал и позднее его убили. Он прятался в колодце. Как тебе такое, Маленький Воин?

Гуаньцзи был настолько шокирован и удивлен, что утратил дар речи. Елу успел убежать раньше, чем он выкрикнул, что все это неправда.

Вернувшись домой, Гуаньцзи спросил Илху, что она думает о случившемся.

– Разумеется, он врет, глупенький. Разве не очевидно? Он тебе завидует. Кроме того, его отцу удалось как-то спастись в тот день, и некоторые утверждают, что он трус, хотя доказательств нет.

– Я и не знал.

– Про это особо не распространяются.

– Но как он мог сочинить такие небылицы о моем отце?

– Люди зачастую врут, так как боятся, что подобные слова прозвучат в их адрес. Как будто избавляешься от проклятия. Берешь упавшего на тебя уродливого паука и перекидываешь на кого-нибудь другого.

На следующий день, когда Гуаньцзи сказал Елу, чтобы тот приготовился драться с ним после школы, Елу извинился и признался, что выдумал эту историю и знал, что это неправда. Они не подрались, но Гуаньцзи не мог отогнать мысль, уж не попросил ли Елу прощения только из-за боязни быть побитым. Так что лучше ему не стало. И хотя он никогда бы не разуверился в дяде, это небольшое происшествие породило в его душе крошечное сомнение.

Через несколько дней он ехал верхом на новой лошади к длинной косе у моря. И как обычно, он воображал, что тихая вода – это огромная степь. Гуаньцзи очень ждал, но дух отца так и не присоединился к нему, и весь путь Гуаньцзи проделал в одиночестве.

Через год после этого Илху выдали замуж.

– Поскольку никому не разрешается выходить замуж за парня из своего клана, – подтрунивала она над отцом, – не знаю, как тебе может понравиться хоть какой-то жених, если только он не принадлежит к императорскому клану.

Но в конце концов они нашли молодого человека, чьи предки вполне всех устроили и у которого были хорошие перспективы. Он жил в большом городе Нанкине на реке Янцзы, в ста пятидесяти милях к северу.

Из того дня Гуаньцзи запомнились две вещи. Во-первых, сама невеста. Илха надела свадебное ципао с красивой вышивкой, достойное даже принцессы. В туфлях на платформе она была почти одного роста с женихом. Но больше всего Гуаньцзи поразили ее волосы. Обычно в официальных случаях Илха расчесывала их на прямой пробор и делала два пучка, по одному над каждым ухом. Однако, как полагалось невесте, она зачесала волосы на большой гребень, приподняв их и украсив цветами, отчего казалось, что на ней высокая корона.

– Ты выглядишь такой высокой, – изумленно пробормотал Гуаньцзи.

– Бойся меня, – рассмеялась Илха.

Во-вторых, шаманы. Ее отец настоял на их присутствии. Двое стариков поставили маленький киот и провели древние ритуалы родом из маньчжурских лесов, с горловым пением, которого никто не понимал, кроме дяди, хотя Гуаньцзи сомневался и в том, что дядя понимает. Это придало церемонии странную торжественность.

Гуаньцзи расстроился, что Илха живет так далеко, но она обещала при первой же возможности приехать к нему.

В любом случае вскоре сам Гуаньцзи уехал по крайней мере на бо́льшую часть года. Пришло время поступать в маньчжурское военное училище в Ханчжоу. У его дяди имелся домик рядом с типографией. Гуаньцзи поселился там и только на праздники возвращался в Чжапу.

Ханчжоу находился в восьмидесяти милях вниз по побережью от Чжапу, в устье реки. До этого времени Гуаньцзи никогда здесь не бывал, и поначалу новое место его пугало. Ханчжоу был столицей провинции, одним из старейших городов Китая, с могучими тысячелетними стенами и обширными пригородами. На холме над рекой возвышалась огромная пагода, поднимавшаяся к самому небу.

– В старину наверху ставили большой фонарь, – рассказывал дядя, – чтобы морякам было легче управлять кораблями.

В Ханчжоу брал свое начало Великий канал, по которому всевозможные товары доставляли на север.

– Тысяча сто миль в длину, – объяснил дядя. – Если плыть вверх по каналу, то пересечешь сначала долину могущественной Янцзы, а затем, дальше на север, долину Желтой реки, а потом доберешься до Пекина. После Великой стены это второе величайшее чудо строительства во всем Китае.

На широких улицах Ханчжоу располагались знаменитые магазины, аптеки и чайные, которыми на протяжении веков владели одни и те же семьи. Что касается обширной территории, отданной маньчжурским знаменным, то она занимала не менее двухсот сорока акров.

Гуаньцзи поступил в военное училище, где почти все мальчики были старше и уже привыкли к этому огромному городу. Мальчик предполагал, что соученики будут намного более продвинутыми, чем он. В математике ему определенно было чему поучиться, да и знания по истории, культуре и литературе стоило бы подтянуть, а вот маньчжурский он знал куда лучше их. Еще больше Гуаньцзи удивил тот факт, что во всей школе не нашлось ни одного мальчика, который мог бы сравниться с ним в традиционных боевых искусствах. Многие ученики вообще не умели ездить верхом.

– Император выдает им пособие на покупку лошадей, – грустно сказал дядя, – а они просто тратят деньги на себя.

Именно за годы, проведенные в Ханчжоу, Гуаньцзи стал лучше понимать своего дядю. Поскольку его растили как знаменного солдата, он никогда не проявлял особого интереса к типографии дяди и был весьма удивлен, обнаружив, как много тот работает и сколько в дяде от презираемых ими торговцев.

Гуаньцзи нравилась типография. Помимо больших деревянных прессов и бумаги на полке, там стоял длинный стол, за которым сидели мастера-резчики. Книги печатались не металлическими шрифтами, а с помощью маленьких деревянных блочков, причем на каждом был один иероглиф.

Его дядя занимался всевозможными книгами, и не только книгами.

– Вот прекрасный сборник стихов. Мы копируем символы из старинной рукописи эпохи Мин. А это мандарин, мой хороший друг, хочет напечатать свои сочинения. А это… – он указал на стопку плотных листов, исписанных неряшливым почерком, – родословная одного благородного мужа аж за три тысячелетия. Частично, конечно, выдумка, но он щедро платит. – Дядя улыбнулся. – Может, я и не ученый, но знаю, как написать вступление, чтобы изысканно польстить, ну, ты понимаешь.

Гуаньцзи понял: если бы у дяди не было обширной сети знакомых, то ничего бы не вышло. Он знал всех образованных людей в провинции. Это были его покровители и его же заказчики.

Некоторые его знакомые жили в городе. Но излюбленным местом встреч было озеро Сиху, куда императоры приезжали расслабиться, писатели и художники – любоваться природой, а чиновники – отдыхать. Время от времени дядя возил Гуаньцзи к каким-то богатеям в дома на берегу озера или в пристанище какого-нибудь ученого в горах… Гуаньцзи такие визиты очень радовали.

И хотя он восхищался дядей, но не мечтал о такой жизни. Энергия Гуаньцзи била через край. Ему не хотелось торчать весь день взаперти в библиотеке или типографии.

За годы учебы в военном училище Гуаньцзи преуспел. Он на лету все схватывал, и у него была отличная память. Что касается физических навыков, в Ханчжоу почти не было больших открытых пространств для верховой езды, поэтому его навыки не улучшились. Другое дело – стрельба из лука. Когда Гуаньцзи вступил в подростковый возраст, то стал очень крепким и мускулистым парнем. Ему еще не исполнилось и пятнадцати, а он уже мог натягивать более мощный лук и стрелять дальше со смертоносной точностью и лучше, чем любой из соучеников. Его лицо тоже начало меняться. Стало более округлым, скуластым, в нем сильнее проступили монгольские черты, а над губой пробивались тонкие темные усики. Однажды дядя, просматривая какие-то рисунки, вытащил старинное изображение князя-воина.

– Ты вырастешь вот таким, – заметил он с улыбкой.

И хотя это было легкое преувеличение, но определенное сходство просматривалось. Когда в школе ставили какую-нибудь из любимых маньчжурами пьес, Гуаньцзи всегда выбирали на роль князя-воина.

Только два раза небольшие тучи омрачили горизонт его жизни в те годы. Во-первых, смерть императора. Трон унаследовал его сын, совсем молодой человек. Но смена правителя почти не повлияла на повседневную жизнь Гуаньцзи, разве что пришлось соблюдать официальный траур.

Во-вторых, восстание, вспыхнувшее в одной из южных провинций.

– Это обычная история, – утверждал дядя. – Империя настолько огромна, что где-то всегда бушует очередное восстание. Секта «Белый лотос» хочет восстановить династию Мин, мусульмане бузят на западной границе, триады пытаются захватить порты, мелкие племена доставляют неприятности во внешних провинциях. Мы все это уже видели.

– И кто стоит за этим конкретным восстанием?

– Какой-то хакка по фамилии Хун[47].

– Чего они хотят?

– Свергнуть маньчжуров. Как только мы уйдем, очевидно, все мировые проблемы останутся позади. – Дядя вздохнул. – Они даже обещают собственное Небесное царство великого благоденствия – Тайпин, как они его называют. Что ж, удачи!

– Говорят, хакка – хорошие воины. Не случится ли так, что восстание наберет силу?

– Сомневаюсь, – покачал головой дядя. – Они уже совершили одну огромную ошибку. Их лидер следует за христианским богом варваров. Жителям нашей страны это не понравится.

– Я не знаю, кто такие христиане, – признался Гуаньцзи.

– У них один главный бог и два бога поменьше. Одного из этих двоих зовут Иисус.

– Это имя я слышал.

– Тот хакка, лидер тайпинов, заявил, что он младший брат Иисуса. – Дядя засмеялся. – Ничего у них не получится.

Позднее в том же году Илха приехала в Чжапу вместе с мужем и маленьким сыном. Они прибыли по важному случаю – отпраздновать семейный триумф.

Раньше карьера отца представляла собой серию скромных успехов: издал престижную книгу, выбил дополнительное жалованье для члена семьи. Он всячески пытался улучшить положение своей семьи, но на этот раз превзошел себя.

– Сам император отметил нашу семью, – сообщил он. – И не просто памятной запиской. Нам разрешили возвести церемониальную арку, – торжествующе объявил он, – у ворот гарнизона в Чжапу.

Все случилось благодаря одной добродетельной женщине, верной вдовы, – такими китайцы больше всего восхищаются.

– У моего отца было несколько детей, – рассказал дядя, – но все они умерли, до взрослого возраста дожил только один сын. Он женился, но не успел произвести на свет наследника и умер. Его вдова была молодой и красивой. Многие мужчины не прочь были бы жениться на ней. Ее обязанностью было присматривать за свекром, который становился стариком. Но она пошла дальше. Она не хотела, чтобы род мужа прервался, поэтому нашла своему свекру молодую жену и убедила его жениться. Благодаря этому, Гуаньцзи, родились мы с твоим отцом. Когда старик умер, нас воспитывали две вдовы. Затем наша молодая мать заболела и умерла, и осталась только преданная невестка, которую мы всегда звали бабушкой. Она заботилась о нас, фактически посвятила нам себя. Она стала краеугольным камнем нашей семьи. Она умерла в год твоего рождения. Самая добродетельная женщина из всех, кого я когда-либо знал. А теперь император тоже хочет почтить ее память.

На открытии арки присутствовали местный магистрат, многочисленные официальные лица и вся семья. Вечером даже устроили фейерверк. Затем семья вернулась в свой дом.

Гуаньцзи понял, что Илха собирается подразнить отца, заметив озорной блеск в глазах сестры, но, разумеется, подразнить с любовью. Когда они уселись за стол, Илха спросила:

– Ну что, ты доволен?

Отец бросил на нее удивленный взгляд:

– А ты разве нет?

– Да, но я еще и озадачена. – Она улыбнулась. – Вот и все.

– Почему? – с подозрением спросил отец.

– Из-за добродетельной вдовы и сохранения семьи, так чтобы остались потомки, которые помнили бы о предках. Это так по-конфуциански. Ханьская традиция.

– Правда.

– Но ты всегда напоминал нам, что мы-то маньчжуры. Мы не должны беспокоиться про наши малые семьи, главное – клан. А клан у нас о-го-го! В Пекине хорошо заботятся о Полюсе Духа. У благородного Фионгдона осталось много потомков.

Дядя пристально посмотрел на Илху. Он понимал, что она его дразнит, но не собирался этого так оставлять, а потому твердо заявил:

– Тебе нужно с бо́льшим уважением относиться к отцу и своей семье.

Илху это совсем не напугало.

– Я маньчжурка, папа, а не ханька. Маньчжурские девочки ходят с высоко поднятой головой. Мы не бинтуем ноги. И говорим то, что думаем. Даже великие ханы прошлого советовались с женами и матерями. Это есть в летописях.

– Сомневаюсь, что они прислушивались к дочерям, – буркнул отец. – В любом случае в китайских традициях много благородного. В частности, конфуцианская верность и правильное поведение. Мы, маньчжуры, служим стражами Китая, поэтому император поощряет нас увековечивать память добродетельных женщин. – Он посмотрел на Илху с предостережением. – Если за это ратует император, то и ты должна.

– Да, отец, – послушно согласилась она.

Но на этом все не закончилось. Может, Илха выпила немного больше рисового вина, чем следовало. Обычно выпивали мужчины, но сегодня вечером праздновали всей семьей. Как бы то ни было, в самом конце застолья Илха повернулась к семье с широкой улыбкой и обратилась ко всем.

– Скажите отцу спасибо! – воскликнула она. – За все, что он сделал. Он поднял семью на новую высоту. Каждый богатый человек и чиновник в Ханчжоу ему благодарен. Каждый ученый на озере Сиху – его друг. Сам император почтил нас аркой в Чжапу. И знаете что? Это только начало. У него есть планы на всех нас. У меня была самая легкая задача. Мне-то нужно было выйти замуж за достойного человека. – Она лучезарно улыбнулась мужу. – Но я не жалуюсь. Спасибо, отец! – Она повернулась к братьям. – Но у него есть планы на каждого из вас. Вы станете богатыми и могущественными. А Гуаньцзи станет генералом. Не так ли, Гуаньцзи? – Она засмеялась. – Он пока не в курсе, но папа все организует, я не сомневаюсь. Мы все – часть его плана, чудесного плана по прославлению семьи.

– Тихо, Илха! – цыкнула мать. – Пора бы тебе спать.

На том вечер и закончился. Только Гуаньцзи чуть нахмурился.

Когда Гуаньцзи проснулся с рассветом, то решил прокатиться верхом. Остальные еще спали. Он хотел подумать в одиночестве, но стоило оседлать коня, как невесть откуда появился дядя с вопросом:

– Могу я присоединиться к тебе?

На самом деле Гуаньцзи не хотел компании, но вряд ли мог отказаться.

Небо на востоке было залито светом достаточно, чтобы освещать дорогу, пока они ехали вместе, наслаждаясь утренней прохладой и слабым влажным ветерком, который дул с моря. Они обогнули крепостные стены Чжапу и выехали на длинную косу. Здесь было совершенно пусто. Солнце еще не встало из серо-голубого моря.

– Тебе всегда нравилось кататься здесь, с детства, – нарушил наконец молчание дядя.

– Да… – рассеянно сказал Гуаньцзи. – На Ветре.

Еще какое-то время они ехали молча, прежде чем дядя заговорил снова:

– Илха ошибается. Она считает, что я пытаюсь решить судьбу всех детей. Это неправильно. Я пытаюсь понять, что им суждено… Это другое.

Гуаньцзи не стал отвечать сразу. Наблюдательный дядя правильно догадался: слова Илхи крутились у племянника в голове, когда тот отправился в поездку.

Поджидал ли дядя его специально в то утро, чтобы поговорить? Не исключено.

Гуаньцзи не сомневался, что должен служить клану и слушаться дядю. Это не проблема. Но слова Илхи посеяли сомнения. Возможно ли, что его вера в свое предназначение, которой он придерживался с самого раннего детства, была какой-то иллюзией – ложью, созданной его дядей с каким-либо благим намерением?

– И как ты понял, что уготовано мне судьбой? – наконец спросил Гуаньцзи.

– Я изучил твой гороскоп, – ответил дядя. – Важно и то, что твой отец был героем, а он действительно им был. Но на самом деле твой путь мне указало кое-то другое, точнее, кое-кто.

– Кто же?

– Старый маньчжур, который научил тебя ездить верхом и стрелять из лука.

– Я знаю, что я ему нравился… – начал Гуаньцзи.

– О, не просто нравился! – улыбнулся его дядя. – Я знал, что мой долг – посадить тебя в седло. Твой отец хотел этого. Но я не знал, согласишься ли ты на это. Я и своих сыновей посадил на лошадь. И они тоже полюбили кататься. Но не более. Старик не интересовался ими.

– А мной интересовался?

– После третьего занятия я спросил, как дела. Но он не ответил. Велел спросить через месяц. Я подождал месяц и спросил его снова. И вот что он сказал: «Я многих мальчиков учил ездить верхом, но ни одного такого не было. Такими рождаются, а не становятся. Он истинный маньчжурский воин. Это не просто талант. Это дух. Отдайте мне мальчика». Я так и сделал. Но я никогда не заставлял тебя, Гуаньцзи. Тебе это нравилось. Вот почему старик и его друзья взяли тебя под свое крыло и научили всем своим песням. Они знали, что ты один из них. – Он помолчал и кивнул. – Так я и понял, что это твоя судьба.

– Я очень рад, – сказал Гуаньцзи.

– Илха меня разозлила. Глупая девчонка! Шутит над святыми вещами! Если хочешь узнать правду о том, кто ты такой, я могу посоветовать тебе слушать свое сердце. Другого способа нет.

Они добрались до батареи на холме. Линия золотого света заблестела на горизонте. Они ждали и молча смотрели, как солнце медленно выходит из-за моря. Затем они развернули лошадей и двинулись в обратный путь.

– Я думаю, что я маньчжур, – сказал Гуаньцзи. – Нутром чувствую.

– Очень хорошо! – Дядя выглядел довольным.

Они проехали еще немного, а потом дядя придержал коня, и Гуаньцзи тоже остановился.

– А теперь, Гуаньцзи, у меня есть еще кое-какие новости для тебя.

– Хорошие или плохие?

– Плохие. – Дядя вздохнул. – Но время пришло. – Он пару минут подумал. – Пока у тебя в жизни было всего два места – Чжапу и Ханчжоу. В обоих городах гарнизоны маньчжурских знаменных. И хотя большинство знаменных не практикуют верховую езду, здесь уважают наши маньчжурские традиции.

– Конечно.

– Но ты не знаешь, что на самом деле за пределами Пекина традиции чтут только в этих двух местах, и нигде более. – Он печально улыбнулся. – Я тебе не рассказывал.

– Не понимаю, о чем ты.

– Маньчжурские знаменные сломлены, Гуаньцзи. В большей части Китая мы посмешище. Даже император почти разочаровался в нас.

– Но император – маньчжур. Маньчжуры правят Китаем!

– Двести лет назад, – сказал дядя, – когда мы свергли династию Мин, маньчжурский знаменный гордо заявлял, что он раб императора. Почему он гордился? Потому что быть рабом императора означало быть выше всех людей. – Он кивнул. – Наши гарнизоны по всему Китаю должны были напоминать ханьцам, что мы главные. Знаменным хорошо платили, им полагалось жалованье серебром, денежное довольствие на рис и всевозможные другие льготы. Нам не разрешали заниматься всякими низкими ремеслами, недостойными маньчжуров. Мы жили с высоко поднятой головой, а потом кое-что случилось.

– Что?

– Марш поколений. На это, конечно, ушло время, но численность маньчжуров росла. Восстания, неурожаи, пиратство, не говоря уже о недавней войне с варварами и их проклятым опиумом, – это огромная нагрузка на казну. Император не в состоянии платить такому количеству знаменных. Выплаты урезали, но знаменным по-прежнему нельзя заниматься другой работой. Знаешь, что бывает, если платить воинам только за то, что они просто существуют? Они деморализованы. Многие разучились воевать. Но они все еще ждут денежного и продовольственного довольствия. Некоторые даже бунтовали, когда им не хватало на пропитание. Есть города, где половина знаменных сейчас нищие. Они, конечно, по-прежнему гордятся тем, что маньчжуры, потому что больше гордиться попросту нечем. Если в какой-то провинции вспыхивают беспорядки, то император часто отправляет войска ханьцев или даже отряды народного ополчения, но не нас.

– Поэтому ты захотел, чтобы я стал маньчжурским воином?

– Хороший вопрос. Потому что это твоя единственная надежда. – Дядя замолчал. – В Китае можно преуспеть четырьмя способами. Если ты ханец, можно стать торговцем. Торговцев презирают до тех пор, пока они не разбогатеют настолько, чтобы купить место среди благородных мужей. На самом деле я мелкий торговец, пусть я так себя и не называю. Но ни я, ни мои сыновья никогда не разбогатеем с помощью нашей маленькой типографии. Второй способ – стать чиновником. Экзамены очень тяжелые, но награда может быть высокой. Для ханьца есть еще третий путь. Подвергнуться оскоплению и стать евнухом при императорском дворе, где можно отменно поживиться.

– Я рад, что я не ханец. – Гуаньцзи позволил себе улыбнуться.

– Ну и четвертый способ – быть маньчжуром.

– Из того, что ты говорил раньше, так сразу и не скажешь…

– Погоди. Это еще не все. Помни: Небесный Мандат дарован маньчжурской династии. А теперь поставь себя на место императора. Что значит быть императором Китая? Что нужно делать?

– Император должен совершать древние жертвоприношения богам, чтобы просить хороших урожаев.

– Определенно. Он ведь Сын Неба. А еще он должен олицетворять культуру народа, которым правит, – ханьцев. Наша маньчжурская династия на протяжении поколений делала это. Последний император умел писать вполне сносные китайские стихи и гордился своей каллиграфией. Я слышал, что ему даже нравилось исправлять китайскую грамматику в полученных им меморандумах, конечно красными чернилами! Прежде всего, чтобы показать, что его династия не утратила право на Небесный Мандат, а потому он не может позволить маньчжурским кланам потерять лицо.

– И как это мне поможет?

– Поскольку знаменные так ослабели, он отчаянно нуждается в достойных маньчжурах. В людях, которые могут доказать, что они образованные китайцы и обладают кое-чем большим – древними маньчжурскими добродетелями, которые отличают нас от тех, кем мы правим.

– И этим человеком буду я?

– Я не мог дать тебе большого богатства или высокого положения, Гуаньцзи, но благодаря твоим врожденным способностям ты получил маньчжурское воспитание, что является редкостью. Твой отец – герой. Сам император почтил нас мемориальной аркой. А у меня есть друзья среди чиновников и ученых, которые выступят в твою поддержку. Император будет сам тебя продвигать.

– Дядя, ты и так много сделал.

– Но ты сможешь сделать гораздо больше. Как сын знаменного, обучающийся в военном училище, ты уже в очереди на офицерство. Даже сегодня офицер получает приличное жалованье. Кроме того, Гуаньцзи, тебе следует сдать провинциальные экзамены.

– Я не ученый.

– А тебе и не надо быть ученым. Помни, тебе не придется соревноваться с кандидатами-ханьцами. Для маньчжурских знаменных предусмотрена отдельная квота со своим проходным баллом. Конечно, тебе придется много работать. Но я найму наставников, и тебе нужно будет добиться достаточно скромных успехов. Как только ты получишь степень цзюйжэнь, перед тобой распахнутся двери администрации и ты сможешь занять любой пост.

– Значит, мне все-таки повезло быть маньчжуром.

– В этой жизни, Гуаньцзи, ты должен использовать все свои преимущества. В другом поколении таких привилегий может даже не быть. Кто знает? Но теперь нужно выбирать. Хочешь ли ты закончить нищим маньчжуром или же готов воевать.

– Я готов к бою, – ответил Гуаньцзи.

В последующие месяцы он удвоил усилия в учебе. Ему пришелся по душе вызов. Гуаньцзи осознал, что до сих пор руководствовался только тем, что хотел пойти по стопам отца, героя, которого почти не помнил. Эта идея воодушевляла его, утешала и приносила радость. Но теперь он увидел, что будущее больше не является правом по рождению, естественным развитием, и придется бороться за выживание.

Будущее он выкует сам – с помощью дяди, разумеется, – но и проигрыш, если что, тоже на его совести.

К пятнадцати годам Гуаньцзи понял, что значит полагаться на себя.

И все же именно в это время в жизнь Гуаньцзи вошло новое странное чувство. Оно нахлынуло внезапно, без всякой причины: ощущение, что чего-то не хватает, хотя он не мог сказать, чего именно.

Он пытался избавиться от этого чувства, говоря себе, что это глупо. Слова дяди были разумными и мудрыми. Новые реалии жизни вполне понятны. Почему же тогда этот капризный внутренний голос терзает его вопросами: «Ты действительно этого хочешь?» – «Конечно», – отвечал он.

Но голос не отставал: «Для чего твоя жизнь? Неужели дело только в степном ветре, шепоте предков и улыбке императора? Или есть что-то еще?» И на этот вопрос Гуаньцзи не мог ответить.

Ему хотелось поговорить об этом с Илхой. Но сестра была далеко, в Нанкине.

Учителя пришли в восторг, когда Гуаньцзи и его лучшие друзья собрались вместе исполнять старинные песенные сказы цзыдишу и тренироваться в стрельбе. Все это чисто ради развлечения, но они занимались усердно. Гуаньцзи и так был лучшим лучником в школе. Однако благодаря совместным тренировкам в свободное время они все добились незаурядных успехов. Что касается песенных сказов, то друзей скоро начали приглашать на званые вечера в Ханчжоу, и они значительно пополнили свой репертуар. Когда кто-то со смехом назвал их «Пятеро героев», они сразу же взяли себе это название.

Но за этим маленьким предприятием стояло более серьезное намерение. Они действительно хотели стать героями. Маньчжурскими героями. Учителя в школе понимали это очень хорошо и именно поэтому были в таком восторге. Набор Гуаньцзи оказался, как говорят в школах, очень хорошим годом. Слухи об этих молодых идеалистах дошли даже до двора.

Но героям нужны приключения, воинам нужны враги. С кем сражаться «Пятерым героям»? Кого побеждать?

Варвары с Запада больше не воевали с Китаем. Они обескровили их своими репарациями, но ни одна из сторон не могла позволить себе нового конфликта с другой. Во всяком случае, пока.

Единственным серьезным восстанием было восстание тайпинов на юге, но это были лишь случайные вспышки.

Характер этих повстанцев-хакка – Почитателей Бога, как теперь они называли себя, – был весьма поразителен. Даже шокировал. Они заявляли, что буддисты и конфуцианцы – идолопоклонники. Они врывались в буддийские храмы и крушили все статуи подряд, какими бы прекрасными эти статуи ни были.

– Эти преступники не только не уважают религию и традиции, – заявил однажды учитель классу Гуаньцзи, – но и бросают вызов самому императору. Они перестали брить голову и носить маньчжурские косички. Они отращивают волосы, даже не причесываются[48], поэтому выглядят как дикие животные, кем они и являются на самом деле!

– Мы победим их, – сказал Гуаньцзи.

Учитель ответил с одобрением:

– Боюсь, у вас не будет шанса. Мы блокировали их в городке к северо-западу от Гуанчжоу. Я полагаю, они все перемрут через месяц.

Тем летом пришло известие, что тайпины скрылись в холмах и направляются на север. Их было сорок тысяч. Они приходили в очередной город и убивали жителей. В июле его учитель с гордостью объявил классу, что маньчжурские силы полностью заманили мятежников в засаду на реке. Десять тысяч из них были убиты или утонули. Однако через месяц пришло известие, что тайпины все еще действуют и к ним примыкают местные крестьяне.

– Они обещают отнимать у богатых и раздавать бедным, – пояснил учитель. – Говорят крестьянам, что создадут христианское царство, в котором все люди будут свободны и счастливы, за исключением, конечно, маньчжуров. Их перебьют всех до единого. Они начнут с императора, которого называют мерзким псом, на его место поставят своего вождя-хакка, утверждающего, что он брат Иисуса, и называющего себя Истинным Повелителем Китая.

Похоже, этот враг достоин сражения. «Пятеро героев» обратились к руководству школы и попросили разрешения вступить в армию. Им отказали, а потом, как узнал Гуаньцзи, дядю вызвали в школу, где он и директор сообщили «Пятерым героям», что сам император приказал им оставаться в школе.

К концу лета тайпины достигли укрепленного города на великой реке Янцзы. Но правительственные войска были готовы. Прошел месяц, два, потом три. Тайпины не могли занять крепость. Ближе к концу года в гарнизон Ханчжоу пришло известие: «Повстанцы сдались».

Новости просачивались медленно, потому что этот участок реки Янцзы находился на расстоянии почти тысячи миль. Гуаньцзи слышал лишь туманные сообщения об отрядах повстанцев, которые в поисках еды рыскали по Янцзы, волоча за собой лодки и баржи.

Наступил новый год.

Гуаньцзи удивился, узнав, что тайпинам удалось захватить скромный провинциальный городок на берегу Янцзы. На этот раз повстанцам повезло: в городе находилась правительственная казна с большим количеством серебра. Но они по-прежнему особо не высовывались. Ближайшим крупным городом был Нанкин в шестистах милях вниз по реке. Через месяц пришло сообщение, что тайпины решили остаться на месте.

Утром в конце марта Гуаньцзи с дядей снова отправились верхом к морю. Они прибыли в Чжапу десять дней назад, но скоро нужно было возвращаться в Ханчжоу. Воздух казался влажным, по небу проплывали редкие облака. Как и раньше, они молча доехали до мыса и ждали восхода солнца.

– Я так гордился тобой и твоими друзьями за желание сражаться, – мягко сообщил дядя через некоторое время. – Император сказал, что ты гордость клана Сувань Гувалгия.

Гуаньцзи улыбнулся:

– Дорогой дядя, жаль, что Илха тебя не слышит.

– Хочешь сказать, что она подняла бы меня на смех? Да, мне тоже жаль, что ее нет рядом.

Гуаньцзи с дядей неторопливо возвращались домой, пока солнце золотым светом освещало жухлую траву. Они проехали под нависающими стенами небольшого гарнизона.

Затем, когда они миновали южные ворота Чжапу, к ним выбежал человек.

– Слышали новости?! – воскликнул он. – Только что прибыл посыльный из Ханчжоу. Ехал всю ночь. Нанкин пал!

– О чем вы?

– Тайпины! Взяли его!

– Они в шестистах милях от Нанкина.

– Уже нет. Они вырезали всех маньчжуров в городе. Мужчин, женщин и детей… Превеликое множество.

Дядя заговорил первым:

– Может, это сообщение не соответствует действительности.

– Наверное, Илхе удалось сбежать, – сказал Гуаньцзи.

* * *

Сесил Уайтпэриш был всего в десяти милях от Нанкина, когда его нашли тайпины. Они явно подумали, что он шпион, поэтому провели его через контрольно-пропускные пункты к городским воротам. Через несколько минут эти ворота откроются. Выйдет ли он оттуда снова, еще неизвестно.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как огромная орда тайпинов заняла Нанкин. Они плыли по Янцзы, их войска двигались по берегу, пушки и припасы они перевозили на баржах, подобранных по пути.

Они были куда более организованными, чем кто-либо ожидал, и преодолели огромное расстояние в шестьсот миль всего за тридцать дней, застигнув врасплох великий город Нанкин. Возможно, поскольку повстанцы наступали так стремительно, подумал Сесил, сельская местность не выглядела опустошенной. Рядом с городом, конечно, кое-где виднелись каменные валы, и кое-где расчистили участки земли, чтобы легче было стрелять из пушек, но не более. Справа в небо вздымалась бледная фарфоровая пагода[49]. Выглядело так, будто тайпины выпотрошили ее внутренности, но внешняя оболочка все еще оставалась нетронутой.

Длинноволосые тайпины подгоняли его копьями. Он медленно ехал вперед. Тайпины думали, что он подчиняется им, и в некотором роде так оно и было. Но на самом деле он подчинялся воле Господа. По крайней мере, он на это надеялся.

Все его отговаривали от этой поездки. «Даже если доберетесь до места, то не сможете выбраться живым». Так говорили все, кроме одного человека.

– Уповайте на Господа, – сказала она ему. – Я буду вас ждать.

Минни Росс обучал ее отец, который был священником в Данди. Она приехала в Гонконг гувернанткой. Девушка была миниатюрной, ростом ниже пяти футов. За душой у нее не было ни гроша, но зато в ее взоре ярко горела искра Божья. А еще она собиралась выйти замуж за Сесила Уайтпэриша.

До начала ухаживания они знали друг друга год.

Все произошло по инициативе Минни. И ухаживания длились недолго.

Уайтпэриш из вежливости провожал девушку со встречи в часовне Лондонского миссионерского общества в районе Нижнего базара. Часовню построили почти сразу после победы в Опиумной войне и передачи Гонконга в руки британцев. Скромное колониальное здание с простым портиком поначалу выглядело довольно неуместно в неухоженной китайской рыбацкой деревушке, обращенной к Коулуну. Но недавно пожар уничтожил бо́льшую часть китайской деревни, и теперь британцы приводили ее в порядок. Оккупация набирала обороты и привела на крутые склоны Гонконга не только британцев и их семьи. Сюда же для обслуживания новой колонии переселилось множество китайцев из Коулуна и Кантона.

В британском Гонконге миссионеры наконец смогли обратить некоторых китайцев в свою веру. Лондонская миссия уже открыла больницу и пользовавшуюся популярностью маленькую школу у часовни Нижнего базара.

– Скажите, мистер Уайтпэриш, – допрашивала его Минни Росс, – вы все еще надеетесь обратить в христианство жителей материка?

– Да, – ответил Сесил.

– Но пока у вас ничего не вышло.

– Не только у меня. – Он вздохнул. – После Опиумной войны, когда китайцы гарантировали британцам доступ в пять портов, мы думали, что сможем свободно проповедовать Слово Божие. Но местные губернаторы по-прежнему ставят нам палки в колеса, делая торговлю в этих портах невозможной, не говоря уже о консулах и британской общине. Кантон хоть как-то открыт. Единственный порт, который еще открыт, – Шанхай, он намного дальше по побережью, и это действительно любопытно. В свое время Шанхай был маленьким городком, а сейчас быстро растет.

– Но вы все еще верите в успех своей миссии?

– Скажем так, я стал на десять лет старше и чуточку мудрее. – Сесил Уайтпэриш улыбнулся. – Жизнь миссионера в Китае удручает, мисс Росс. Многие из моих знакомых миссионеров сдались и разъехались по домам. Один из них даже утратил веру. Полагаю, я все еще здесь, потому что приложил столько усилий, чтобы выучить китайский язык, поэтому у меня больше шансов быть полезным в Китае, чем где-либо еще. Но я не питаю иллюзий. Я христианин-одиночка. Если бы за свою жизнь я смог обратить в христианство хотя бы пару человек, особенно если бы у них были семьи, то это уже было бы прогрессом.

– Уверена, вы рассчитываете на большее. Правда ли, что вы намерены поехать на материк незаконным образом?

Он посмотрел на нее и нахмурился:

– Вообще-то, это был секрет.

– Ох, не думаю, что в Гонконге можно сохранить что-то в секрете, мистер Уайтпэриш. По слухам, вы собираетесь в Нанкин.

– Эта повстанческая армия, тайпины, или как бы мы их ни назвали, говорят, что они христиане. Никто точно не знает, что они собой представляют, но их уже десятки тысяч, и вскоре они могут взять под контроль целую провинцию. Если они истинные христиане или могут стать таковыми, это может иметь огромное значение. Кто-то должен поехать и выяснить.

– Опасная задача.

– Я миссионер. И уже кое-что знаю о китайцах. Если я смогу ускользнуть от маньчжурских властей по пути и добраться до повстанцев, то сомневаюсь, что они причинят мне вред.

– Доверьтесь Господу.

– Обычно я так и делаю.

– Нужно поехать, – сказала Минни так, словно бы все решила.

Он уставился на нее. Странная она все-таки. Если не считать маленького роста, в Минни не было ничего особенного. Волосы мышиного цвета, тонкий и заостренный нос, маленькие глаза кобальтово-голубого цвета – вот необычная черта. Со своими задачами Минни разбиралась спокойно, но решительно. Сесил заметил это и предположил, что она очень уверена в себе. Неудивительно, правда, для дочери пастора. Ее приходилось уважать. И если иногда ему хотелось смеяться в ее присутствии, хотя он себе и не позволял ничего подобного, то это было проявлением симпатии.

Однако к тому, что случилось дальше, он был не готов.

– Не пора ли вам жениться, мистер Уайтпэриш?

– Даже не знаю, – ответил он. – Не многие женщины готовы разделить жизнь с миссионером, в моем случае очень скромную. Я никогда не думал, что могу себе позволить обзавестись семьей.

– Я бы вышла за вас, – коротко сказала Минни.

– Боже праведный! – Он не знал, что и ответить. – Но почему?!

– Потому что вы хороший человек. Разве есть другие причины, чтобы выйти замуж?

Он посмотрел на Минни сверху вниз и понял, что она говорит совершенно серьезно. Именно так она и думала. И тогда Сесил не смог сдержаться и расхохотался.

– Мистер Уайтпэриш, почему вы смеетесь? Издеваетесь? – надулась Минни.

– Нет, мисс Росс. Я смеялся от удовольствия. Вы слишком добры. Так вы выйдете за меня?

– Да. Я же вам сказала.

Он посмотрел на Минни, потом на воду, потом снова на Минни:

– Что ж, похоже, вы все решили, мисс Росс. Предлагаю пожениться, когда я вернусь из Нанкина.

– Не раньше?

– Лучше стать женой, – мягко сказал он, – чем вдовой.

Однако теперь, когда перед ним маячили ворота Нанкина и он готов был встретить свою судьбу, Сесила Уайтпэриша больше поражала вовсе не потенциальная опасность. На самом деле он почти перестал бояться. К его удивлению, главным ощущением, которое он испытал, было удивление. Он был поражен красотой этого места.

Большинство великих городов Китая были древними. Возраст Нанкина насчитывал более двух тысяч лет. Сесил не знал точно, но был уверен, что крепостные стены в длину больше двадцати миль и настолько толстые, что по ним могла бы маршировать целая армия. Город располагался в самом сердце Китая, в долине реки Янцзы. За триста лет до вторжения маньчжуров династия Мин сделала его столицей.

Но у каждого большого города имелась своя особенность, которая сразу приходила на ум, когда упоминали его название. И сейчас Сесил смотрел на такую достопримечательность.

Пурпурная гора.

Пурпурную гору невозможно было не заметить. Она вырастала за стенами северо-восточного квартала города, где находился императорский дворец. Гора тянулась на север на несколько миль, и ее высшая точка, казалось, касалась неба. По какой-то причине – то ли из-за окружающей атмосферы, то ли из-за угла, под которым свет пробивался сквозь сизые облака, то ли по другим естественным причинам, какими бы они ни были, – большой зеленый холм купался в магическом сиянии, из-за чего казался не зеленым, а пурпурным.

Пурпурная гора была священным местом. Именно там располагались гробницы императоров династии Мин.

Тем не менее, когда Сесил Уайтпэриш смотрел на гору, ему казалось, что, хотя вокруг полно буддийских и даосских монастырей, конфуцианских храмов и языческих капищ, в такой красоте было трудно не увидеть руку Создателя. Неужели эти тайпины действительно поклонялись истинному Богу? Это было бы чудесно!

Он собирался выяснить это, если его не убьют, конечно.

Как только те, кто взял его в плен, сообщили об этом у ворот, Сесила тут же доставили к старшему. И тот со взводом солдат провел его по главной центральной улице примерно тысячу ярдов, а затем они повернули на восток, в сторону старого дворца Мин, но не прошли и четверти мили, как попали в большой комплекс зданий, что-то типа казарм.

Через пять минут выяснилось, что это тюрьма, и Сесила заперли в камере.

Камера оказалась отнюдь не отвратительной клетушкой. Это была довольно просторная комната, и он стал единственным ее обитателем. Здесь поставили стул и стол. Но окна, выходившие в небольшой пустой двор, были зарешечены. В течение следующих нескольких часов к нему приходили какие-то люди. Один из них, тюремщик, принес воды и немного риса, а потом молча удалился и запер дверь. Трое других посетителей заглянули через определенные промежутки времени. Все с длинными волосами. Сесилу они казались дикарями, но наверняка это были какие-то высокопоставленные чины. Они задавали Сесилу одни и те же вопросы: кто он такой и почему приехал сюда? Прошло несколько часов. Он сел и открыл Библию. Наступил вечер. Он подумал, не дадут ли ему лампу. Но лампу не дали. Сгущалась темнота. Сесил почувствовал голод и нашел три рисинки в той миске, что ему принесли. Он на ощупь собрал их пальцами и съел.

Сесил не мог различить циферблат массивных часов, которые были у него при себе, поэтому не знал, в котором часу дверь камеры открылась и вошли двое. Один из них, очевидно, был тюремщиком, несшим фонарь на длинном шесте. Второй – офицер, и Сесил нутром чувствовал, что это какая-то важная шишка. Он что-то пробормотал тюремщику, и тот поднес фонарь к лицу Сесила, чтобы офицер мог его рассмотреть. Последовал еще один приказ, и фонарь подняли повыше, чтобы свет падал на всех троих.

У офицера были длинные волосы, но аккуратно расчесанные. Одет он был в простой, но безупречно чистый халат, перехваченный поясом. На вид лет тридцать, но морщинки на лице выдавали опыт человека на десяток лет старше. На щеке у него виднелся шрам.

– Вы меня знаете, – сказал он на кантонском. Это был Ньо. – Когда мне описали странного шпиона, я решил, что это можете быть вы, и пришел проверить.

– Не шпион, Ньо, а британский миссионер, как и раньше. Я приехал, потому что услышал, что тайпины – христиане. Хотел узнать, правда ли это.

– Мы верим в Единого Истинного Бога.

– И ты сам?

– Конечно.

– Я тут подумал… – рискнул Сесил. – Помнишь, как я говорил с тобой о нашем Господе и нашей вере?

– Отлично помню. Вам интересно, повлияли ли на меня ваши слова.

– Я был бы рад, если бы…

– Нет, ваши слова не повлияли на меня.

– Ох!

– Но я считал вас хорошим человеком, и, возможно, это спасет вам жизнь, потому что никто не знает, что с вами делать.

– Ясно. – Сесил нахмурился. – Слушай, люди говорят разное, объясни, пожалуйста, что подтолкнуло тайпинов к христианству.

– Много лет назад нашему лидеру, Единственному Истинному царю, вручили христианские трактаты. Возможно, они попали к нему от американского миссионера, приплывшего на одном из судов, перевозящих опиум. Я не знаю. Как бы то ни было, наш лидер убрал их в дальний угол и забыл. Однако через некоторое время случайно прочитал их, и на него тут же снизошло Божественное откровение. Он начал проповедовать. Вокруг него стали собираться последователи, и так зародилось наше движение.

– Небесное царство великого благоденствия.

– Нанкин скоро станет Небесной столицей.

– Ваш Единственный Истинный царь заявляет, что он младший брат Иисуса?

– Это так. Мы называем Иисуса Старшим Небесным Братом.

– Но Иисус жил очень давно.

– Для Господа нет ничего невозможного.

– Может, мы обсудим это позже. И вы верите в братскую любовь, нравственную чистоту и доброту ко всему человечеству?

– Конечно.

– Я слышал, что здесь убили много маньчжуров.

– Это правда. Они жили в квартале вокруг старого дворца Мин. Маньчжуры не настоящие китайцы. Они попрали наш народ. А еще они идолопоклонники. Они вступили с нами в бой, и мы перебили всех до единого.

– Включая женщин и детей?

– Господь наказал Своему народу истреблять идолопоклонников.

– Лучше бы любить и обращать их.

– А они не хотели. – Ньо помолчал немного. – Вы, миссионеры, несли Слово Божие через торговлю опиумом. А мы убили нескольких маньчжуров, чтобы построить на земле Небесное царство. Вот и все.

– А каким будет ваше Небесное царство?

– А оно уже тут. Я покажу вам завтра.

На следующее утро Сесилу принесли плотный завтрак, после чего за ним пришел Ньо и вывел на улицу, где ярко светило солнце. Они двинулись на запад.

Кругом толпы народу. Лавки открыты. Все казалось совершенно нормальным. Но при этом Сесил поймал себя на мысли, что у него странное ощущение, словно он не в Китае, а в какой-то другой стране.

Потом он понял почему. Ни у кого из мужчин не было косички – свидетельства подчинения маньчжурам. Китайские мужчины носили эту прическу столько поколений, что иностранцы считали, будто китайцы так и должны выглядеть, однако ни один китаец не заплетал косичку во времена династий Мин, Тан, Хань или предшествующих эпох. Сесил видел длинноволосых тайпинов еще по пути в Нанкин, но теперь перед ним было население целого города в естественном своем состоянии. Неудивительно, что это казалось странным.

Они прошли мимо небольшого буддийского храма. Статуи во дворе были разбиты. Сесил нахмурился. Почему это оскорбляло его чувство? Может, потому, что это были произведения искусства? Или же от этого деяния веяло деструктивной агрессией?

– Скоро здесь будет церковь Единого Бога, – пояснил Ньо.

Они прошли мимо ткацкого цеха, потом на пути попался большой склад.

– Что это? – спросил Сесил.

– Главное зернохранилище, – ответил Ньо. – Теперь оно общее. Больше нет торговцев, наживающихся на продовольствии. Это рай на земле. Все равны. Никакой частной собственности. Все общее. Никто не голодает. Каждому по потребностям. – Он вопросительно взглянул на Уайтпэриша. – Разве не так жили последователи Иисуса, после того как Он вознесся на Небеса?

– Все не так просто, – сказал Сесил, но не стал спорить.

Затем они подошли к зданию, похожему на солдатские бараки, правда Сесил не увидел ни одного солдата.

– Здесь живут женщины, – пояснил Ньо. – Одиноким парням и девушкам запрещено проводить время вместе. Никакого блуда!

– А если кто-то сбился с пути целомудрия?

– Их казнят, – твердо ответил Ньо и указал на улицу. – Это дворец Восточного царя[50]. Думаю, раньше здесь был дворец принца.

– Расскажи о Восточном царе.

– Небесным царством будет править Небесный царь, которого мы называем Владыкой десяти тысяч лет. Но будут еще и четыре царя помельче.

– Так поступали раньше во многих империях. Например, в империи Чингисхана. И в древней Ирландии.

– Мне про это ничего не ведомо.

– Расскажи побольше о Небесном царе. Я знаю, что он хакка, но какова его история?

– Он был бедным студентом, много работал и первым сдал местные экзамены. Потом пытался четыре раза, но не смог сдать провинциальный экзамен в Кантоне. Говорят, многие кандидаты подкупают экзаменаторов, но он этого не сделал. Бог послал ему видение и сказал, что он Его младший сын. Однако долгое время он не понимал суть видения. Наконец он прочитал трактаты и осознал свою миссию. Начал проповедовать. К нему примкнули последователи. Так и появилось Небесное царство.

– И он правда верит, что является младшим сыном Господа?

– Да.

Они пошли по широкой улице, пока не увидели большой дворец за высокой стеной.

– Здесь живет Небесный царь, – пояснил Ньо.

– Я хотел бы с ним встретиться.

– Это невозможно.

– Он знает, что я здесь?

– Разумеется.

Они двинулись к воротам дворца и почти уже добрались до них, когда появилась небольшая процессия – вереница ярко раскрашенных паланкинов, в которых сидели богато одетые придворные дамы.

– Это царь выезжает?

– Нет.

– А кто тогда?

– Его жены.

– А сколько их у него?

– Семнадцать. – Ньо увидел изумление на лице миссионера и пояснил: – Небесному царю нужно иметь много жен, как императору, иначе его никто не будет считать правителем.

– Я с трудом допускаю… – начал было Сесил.

– У ваших правителей нет жен и наложниц?

– Что ж… – Сесил хотел было опровергнуть, но ему помешала природная честность.

Разве можно отрицать, что начиная с царя Соломона в Иерусалиме и заканчивая монархами даже его времени у западных правителей обычно много женщин? Только в Соединенных Штатах в наше время было иначе, да и то Сесил не уверен. Он решил сменить тему:

– Скажи, а что лично ты хочешь обрести в Небесном царстве?

– Конец угнетению. Конец коррупции. Справедливость. Правду. Хороших людей у власти.

– Ты всегда этого жаждал?

– С самого детства. Но по пути я натворил много всяких глупостей и гнусностей.

– Многие люди, которых оскорбляет или расстраивает несовершенство мира, ищут чистоты. Так что желание вполне обычно.

– Да, именно ее мы и ищем.

– Но вы ищете ее здесь, на земле. Христиане понимают, что идеальный мир на земле построить невозможно. Мы потеряли его, когда Адама и Еву изгнали из Эдемского сада. Чистота, которой ты жаждешь, возможна только на Небесах.

– Мы построим Небеса здесь.

– Нельзя построить их на земле.

– Почему?

– Такова человеческая природа.

– Тогда мы изменим человеческую природу.

– Благой порыв, Ньо, но история показывает, что это путь к тирании.

– Вы вроде как миссионер.

– Да, но это урок, который извлекает миссионер.

Ньо помолчал, а потом сказал:

– Вам нельзя тут оставаться.

– Почему?

– Вы слишком много спорите. Но я раздобуду вам охранную грамоту.

– И когда мне нужно уехать? – спросил Сесил.

– Сегодня же.

– А можно мне подняться на Пурпурную гору? Она выглядит очень красивой.

– Нет. – Ньо прошел несколько шагов в молчании. – У меня послание для вас от Небесного царя.

– Слушаю.

– Скажите своим правителям, что мы поклоняемся Единому Богу, маньчжуры – идолопоклонники и они никогда не дадут вам того, что вы хотите. Вы должны помочь нам уничтожить их. Вот и все.

Сесил Уайтпэриш уехал в тот же день под охраной шести всадников. Он вежливо простился с Ньо. Наверное, каждому хотелось проявить чуть больше теплоты. По крайней мере про себя Сесил мог сказать это точно, про Ньо догадывался, но не мог утверждать с уверенностью.

* * *

Джон Трейдер добрался до Гонконга второго декабря. Он не планировал задерживаться здесь надолго, но, разумеется, хотел бы повидаться перед отъездом с Сесилом Уайтпэришем. На самом деле он уже подготовил короткую записку, чтобы сообщить миссионеру о своем приезде, но, поскольку наткнулся на него на причале, пока слуги выгружали его дорожные чемоданы, необходимость в записке отпала.

– Кузен Джон! – воскликнул Уайтпэриш. – Добро пожаловать! Я не знал, что ты приехал.

– Я написал тебе записку, но, видишь, мы встретились лично, так даже лучше.

– Прошло больше года. Вы нашли себе поместье в Шотландии?

– Да. Всего в двадцати милях от поместья Ломондов, где генерал и моя свекровь арендуют вдовий дом. Моя жена счастлива. И детям нравится это место.

– Тебе тоже?

– Всегда мечтал!

– Осядешь в Шотландии?

– Да! – Трейдер кивнул. – Как ты, возможно, знаешь, я выкупил у Одстоков их доли некоторое время назад. Сейчас я продал две трети фирмы и продолжу с новыми партнерами. Себе оставляю треть, но делами буду управлять из Британии.

– Полагаю, тебе все равно придется наведываться в Лондон.

– Время от времени. Но с новой железной дорогой весь путь от Глазго до Лондона можно преодолеть всего за двенадцать с половиной часов. А это, на минуточку, четыреста миль. Тридцать две мили в час!

– Поразительно. Мы в детстве себе такое и помыслить не могли. – Уайтпэриш изумленно покачал головой. – Итак, ты приехал продавать свой дом в Гонконге.

– Да.

– Остановишься там?

– Нет. Слишком много мороки. Снял себе жилье внизу. – Трейдер взглянул на Пик наверху. – Моей жене там никогда не нравилось.

– Она не одинока, – согласился Уайтпэриш. – Почти у всех крупных торговцев, которые выстроили дома на Пике, одни и те же проблемы: трещины на стенах, течь в крыше… Все время что-то идет не так.

– Она совершенно правильно поступила, увезя детей в Макао. Они пока еще малы.

– Но сама всегда составляла тебе компанию.

– Одну неделю в месяц, без пропусков. Нужно отдать ей должное в этом отношении.

– Мы тоже были рады видеть ее. Она очень интересовалась делами миссии. Впрочем, как и ты, разумеется, – быстро добавил Сесил.

Трейдер криво ухмыльнулся. Энтузиазм моей супруги, мои деньги. Вслух он этого, конечно же, не сказал.

У Сесила Уайтпэриша имелось свое мнение относительно Агнес Трейдер. В самом начале их брака, когда Агнес с Джоном поселились в очаровательной вилле на склоне холма в Макао, оба были заняты. Джон заколачивал деньги. Агнес родила одного за другим четверых детей. А сам он был достаточно занят своей миссионерской деятельностью, однако пару раз в год родственники приглашали его на виллу отобедать, и это всегда были приятные встречи.

Однако постепенно все британское сообщество переместилось в Гонконг, где условия жизни были более спартанскими. Гонконгу недоставало средиземноморского шарма Макао. Сесил организовал здесь работу миссии. Через некоторое время Трейдеры тоже перебрались в Гонконг. Агнес тут не понравилось. Сесил ее понимал, однако считал, что ради интересов Джона ей стоило скрывать это лучше. Когда Агнес забрала детей в Макао, он и вовсе в ней разочаровался. Конечно, Агнес проводила каждый месяц одну неделю с мужем в Гонконге, но, учитывая, что Джон часто уезжал в фактории в Кантон, Сесилу казалось, что его кузен заключил несправедливую сделку.

Всякий раз, приезжая в Гонконг, Агнес обязательно заглядывала в миссию, иногда вела с ним довольно пространные беседы и всегда следила, чтобы Джон ежегодно делал щедрое пожертвование на нужды миссии. Все это просто замечательно, и Сесил был, разумеется, благодарен за деньги, но в глубине души все равно считал, что она могла бы вести себя лучше.

В любом случае Агнес получила то, что хотела. Поместье в Шотландии.

– Агнес в последнее время стала очень религиозной, – внезапно сказал Трейдер.

– Правда? – Сесил не знал, что ответить. – Кстати, – заметил он, – я и сам планирую жениться. Свадьба, вообще-то, на следующей неделе. Ты придешь?

– Мой дорогой! – Трейдер пожал ему руку. – Какая чудесная новость! А я и понятия не имел!

– Все случилось довольно внезапно.

– Ты был столь любезен, чтобы прийти ко мне на свадьбу. Разумеется, я не пропущу твою.

Уайтпэриш посмотрел в сторону корабля и увидел, что двое слуг несут багаж Трейдера.

– Пообедаешь со мной завтра? – спросил он. – Скромная трапеза, без изысков, но я представлю тебя своей невесте.

– С превеликим удовольствием, – заверил Джон Трейдер.

Он вынужден был признаться, что ему очень любопытно будет взглянуть на эту даму.

Минни ему сразу же понравилась. А как могло быть иначе? В конце концов, подумал он, если перед тобой человек очень хороший, в то же время простой и дружелюбный, странно будет его невзлюбить. Еще он не без удивления отметил, что эта маленькая шотландка уже внесла изменения в спартанское жилище Сесила неподалеку от часовни. Ваза с цветами, идеально накрытый стол: приметы присутствия женской руки, о которых его кузен-холостяк, вероятно, никогда бы не подумал. Однако Джон задавался вопросом: насколько подробно Сесил рассказал ей о нем? Вряд ли Минни одобряет его бизнес больше, чем Сесил. С другой стороны, бо́льшая часть маленького британского сообщества в Гонконге так или иначе связана с торговлей опиумом, так что она наверняка считает, что разумнее держать мысли при себе. Что касается его прошлой любовной жизни, то это дела давно минувших дней, и его похождения даже пуританам вряд ли могли показаться скандальными.

Она спросила Джона о детях.

– У нас четверо, мисс Росс. Джеймс – самый старший. Он, как и его брат Мурдо, учится в школе-пансионе, а через пару лет отправится в Итон. Дочери Эмили и Констанс находятся дома с гувернанткой. – Он заметил, что Уайтпэриш бросил на невесту взгляд, красноречиво говоривший, что, хотя ему и не нравятся источники обогащения Трейдеров, кузен-миссионер все же рад иметь такие, почти аристократические связи. – Так что, как и моя жена, мисс Росс, вы шотландка, но, думаю, с восточного побережья, а не с западного?

– Это так, сэр. Мой отец – священник в Монтрозе.

– А что привело вас в Гонконг?

– Семья, в которой я работала в Эдинбурге, попросила меня сопровождать их сюда. Я посоветовалась с отцом, он сказал, что я могу посмотреть мир, если сама того желаю.

– Какая вы отважная, мисс Росс, и какой у вас мудрый отец. – Трейдер улыбнулся.

Казалось, похвала пришлась ей по душе. Но она хотела обратить внимание гостя на кое-что еще.

– Ваш кузен поведал о своем недавнем приключении на материке? – поинтересовалась она.

Трейдер выглядел растерянным, и Минни Росс повернулась к жениху.

– Ах! – спохватился Сесил. – Ведь тебя и правда это может заинтересовать. Я тут побывал в Нанкине у тайпинов.

– Ого! Опасное предприятие. – Трейдер взглянул на Уайтпэриша по-новому, а затем посмотрел на Минни Росс. – А вы не волновались?

– Нет, – просто ответила девушка. – На все воля Божья.

Трейдер охнул.

– Расскажу тебе за обедом, – сказал Сесил с улыбкой.

Они успели расправиться с основным блюдом, когда его рассказ подошел к концу. Трейдера услышанное привело в восторг, и он тепло поблагодарил кузена.

– Как тебе кажется, они христиане? – спросил он миссионера.

– Я хотел бы на это надеяться, разумеется. Возможно, из них могли бы получиться христиане. Но меня беспокоят многие моменты. Их лидер, утверждая, что он брат Иисуса, пытается создать собственный культ. А это всегда плохо.

– Ну не думаю, что он говорит так в прямом смысле. Мы ведь тоже именуем друг друга «братья и сестры во Христе».

– А мне кажется, он это серьезно. А что касается семнадцати жен…

Трейдер покосился на Минни Росс.

– Эти тайпины разглагольствуют о своем Небесном царстве, – заметила Минни, – а сами перебили всех маньчжуров в Нанкине, даже женщин и детей не пощадили.

– Это правда, – сказал Сесил. – Я уточнял.

– Меня не особо волнует их идея об отмене частной собственности, – заметил Трейдер. – Однако есть еще одно соображение. А именно: может не иметь большого значения, насколько честны эти люди. По крайней мере, для британского правительства.

Минни Росс выглядела озадаченной, но Уайтпэриш кивнул.

– Я боялся, что ты так скажешь, – грустно пробормотал он.

– Британское правительство недовольно, мисс Росс, – пояснил Трейдер. – Договор тысяча восемьсот сорок второго года гарантировал нашим торговцам доступ к пяти портам, а также открытие там наших консульств – все то, что мы, как и представители прочих национальностей, ожидаем в других странах. В Кантоне и Шанхае мы получили обещанное, но и там со скрипом.

– Китайцы считают, что уступки были сделаны под принуждением, – добавил Сесил. – И репарации, которые мы потребовали, нанесли казне сокрушительный удар.

– Все договоры после поражения заключаются под принуждением. В истории полно таких примеров, – возразил Трейдер. – Хотя по поводу репараций я согласен. Но факт остается фактом: мы, французы, даже американцы теряем терпение в отношении режима, который считаем коррумпированным и деструктивным.

– А тайпины видятся как возможная альтернатива?

– Ну… для Лондона христианское правительство в Китае выглядит привлекательным.

– Кузен Джон, помнишь, как в школе мы изучали древнее учение о том, что враг моего врага – мой друг. На протяжении столетий Британия спасалась, натравливая великие континентальные державы Европы друг на друга, и это отлично сработало. Но я считаю, что в этой доктрине есть два потенциальных заблуждения.

– Ну-ка, разъясни.

– Первая ошибка проста. Враг твоего врага может показаться другом сегодня, но завтра перестанет им быть. Допустим, что ты поможешь ему одержать победу, а затем, став более могущественным, он обратит свою силу против тебя. Мы можем помочь тайпинам обрести власть, но как только они ее получат, они могут вести себя с нами хуже, чем маньчжуры.

– Идея заключалась в том, чтобы и дальше соблюдать баланс сил. Но я согласен, есть опасность в смене любого режима. Лучшее – враг хорошего. А какое второе заблуждение?

– Тут все хитрее, – сказал Уайтпэриш. – Это моральное заблуждение. Представь: твой враг – плохой человек. Ты уверен, что он злой. Следовательно, человек, который противостоит ему, человек, который может сразить его, обязан быть хорошим. Но это не так. Нет никаких оснований полагать, что он хороший. Скорее всего, он просто еще один плохой человек. – Он сделал паузу. – Итак, ты пытаешься выяснить, хороший или плохой враг твоего врага, и он втирает тебе, что он хороший. Потому что так ты будешь плясать под его дудку. А тебя это радует. – Он снова замолчал, затем покачал головой. – Но он лжет. Он просто очередной плохой человек, возможно хуже первого.

– И что же тайпины?

– Они говорят, что они христиане. И мы считаем, что они должны быть хорошими. Нам хочется так про них думать. Мы даже готовы закрыть глаза на их злодеяния, потому что не хотим этого видеть. Если кто-то надевает такое же облачение, как я, то я думаю, что он на меня похож, а он другой.

– Волк в овечьей шкуре.

– Именно. И, как верно подметила моя дорогая Минни, тайпины утверждают, что они христиане, а потому вроде как должны построить Царствие всеобщей любви, а вместо этого первым делом вырезают население целого города, включая невинных женщин и детей. Я готов потрудиться, чтобы превратить их в более праведных христиан, но вот ружья им определенно давать не стоит.

– А я думал, миссионеры должны быть идеалистами, – хмыкнул Трейдер с улыбкой.

– Они идеалисты, пока не оказались в реальных условиях, а потом они видят настоящую жизнь, и она оставляет желать лучшего.

– Но они продолжают свое дело.

– Это проверка на крепость веры.

– Ты хороший человек, кузен Сесил, – тепло заметил Трейдер. – Когда я вернусь в Лондон, то перескажу твои слова. Остается только надеяться, – продолжил он негромко, – что ко мне прислушаются.

Обед подошел к концу. Они вдвоем проводили Минни Росс в дом, где она служила гувернанткой.

– Еще несколько дней, и вам не придется этого делать, – заметила она с улыбкой, и Сесил поцеловал ее в щеку у дверей, после чего Трейдер и Сесил неспешно побрели в сторону жилища Трейдера.

– Скажи, ты оставил себе треть в компании, чтобы в один прекрасный день передать бразды правления своему сыну? – отважился наконец спросить Уайтпэриш.

– Одному из сыновей, если хоть кто-то вообще заинтересуется, – улыбнулся Трейдер. – До этого еще очень далеко. Я просто хочу держать руку на пульсе. Я слишком молод, чтобы удалиться на покой, хотя и могу себе это позволить.

– Ты найдешь, чем занять себя в Шотландии. Уверен, из тебя выйдет образцовый землевладелец. – Сесил замолчал. – И тогда в следующем поколении…

– Мы будем держаться подальше от старой грязной торговли опиумом. Можешь сказать это вслух. – Трейдер прошел несколько шагов. – Через десять-пятнадцать лет торговля опиумом может даже не иметь большого значения. Как это ни парадоксально, но я подозреваю, если Китай перестанет отгораживаться от всех и вся и откроет порты для более широкой торговли, другими словами, если мы сможем продавать ему больше, проблема исчезнет сама собой. Страна такая огромная и богатая. Не только я так думаю. Сотрудники торгового дома «Джардин и Мэтисон», объем сделок которого затмевает всех нас, ожидают в будущем торговли куда более прозаичными вещами.

– Надеюсь, ты прав.

Они подошли к дому Трейдера.

– Я хотел бы спросить тебя еще кое о чем. Вопрос конфиденциальный.

– Я никому не расскажу.

– Спасибо. – Трейдер медленно кивнул. – Это касается Агнес. Она всегда проявляла должное уважение к Церкви. Но в последние годы стала верить более… – он запнулся, – рьяно. Ты замечал?

– Довольно сложно сказать. Она прониклась работой нашей миссии.

– Она когда-нибудь обсуждала с тобой вопросы веры?

– Время от времени, насколько я помню.

– Касались ли ваши беседы супружеской жизни и деторождения?

– Дай-ка подумать. – Сесил на мгновение погрузился в размышления. – Кажется, припоминаю один такой разговор. Знаешь, это было довольно давно. Мы говорили в общем, а не о чем-то конкретном.

– Могу я спросить, она обсуждала святого Павла или святого Августина?

Уайтпэриш снова задумался.

– Мне кажется, – произнес он медленно, – она спрашивала меня об апостоле Павле и о браке. Сам святой, конечно, хранил целомудрие, что было необычно для евреев. Наряду с критикой похоти он рекомендовал безбрачие, если возможно. Следует помнить, что в ранние годы христианская община ожидала, что конец света наступит еще при их жизни.

– А после Павла?

– После Павла, спустя более чем три столетия, появился святой Августин. Люди все еще ждали конца света, но его дата не была определена. Августин считал, что набожные христиане могут вступать в брак, но соитие возможно лишь с целью завести детей. В противном случае, как он утверждал, это становилось похотью и, следовательно, было греховным. Такова вообще доктрина ранней Церкви.

– Заводи детей или воздерживайся.

– Да. – Миссионер улыбнулся. – Я же не говорю, что этого строго придерживались.

– А в наши дни?

– Во время венчания, как ты знаешь, говорят только о регулировании естественных привязанностей. Не многие священнослужители рискнут пойти дальше.

– Ты говорил это моей жене?

– И это тоже. Как часть истории доктрины.

– То есть не рекомендовал?

Сесил удивленно уставился на кузена:

– Нет, я не стал бы. – Он нахмурился, затем с любопытством посмотрел на своего родственника. – Я с радостью напишу твоей жене, если нужно, чтобы четче объяснить позицию Церкви.

– Нет. Я просто спросил. Не нужно писать. Доброй ночи.

В конце концов, подумал Трейдер, если жена выбрала для себя воздержание, он не станет требовать от нее чего-то, что ей так противно.

* * *

Шижун впервые увидел Мэйлин осенью того года. В качестве магистрата он объезжал округу с инспекцией и заехал в ее деревню. Местные жители заметили процессию и столпились в переулке поглазеть. Староста приветствовал его и предложил подкрепиться, но было только утро, останавливаться повода не нашлось, поэтому Шижун поблагодарил и продолжил свой путь.

Уже на выезде из деревни он заметил Мэйлин. Она стояла чуть поодаль с каким-то добродушным крестьянином, похоже с мужем, и еще с тремя односельчанами. Все явно крестьяне. Ни у кого из женщин не было ножек-лотосов, но одеты они были лучше большинства жителей.

Шижун повернулся к своему секретарю Суню, ехавшему рядом:

– Видели ту красавицу? Наверное, богатая крестьянка.

– Да, господин.

Сунь служил у него уже пять лет, а Шижун до сих пор не знал точно, сколько Суню лет. Возможно, около сорока пяти, но это не важно. Высокий, мертвенно-бледный, молчаливый, надежный, Сунь не проявлял никаких амбиций. Его присутствие действовало успокаивающе.

– Может, родственница старосты.

– Вы заметили цвет ее лица?

Хоть в большом городе, хоть в глубинке почти у всех были физические недостатки. У большинства взрослых, достигших определенного возраста, конечно же, отсутствовали зубы. К этому могло добавиться косоглазие, родинка на лице, покалеченная конечность. Несчастные случаи и болезни, как казалось Шижуну, – обычный удел людей во всех странах. И все же, насколько он видел, эта крестьянка идеальна во всех отношениях. Красива. Безупречна. Он едва не остановил процессию, так хотелось задержаться, по крайней мере убедиться, действительно ли эта женщина так совершенна, как кажется.

– У нас дела в другом месте, господин, – напомнил Сунь.

– Знаю, – вздохнул Шижун. – Я слишком долго пробыл в разлуке с женой. Понимаете, – продолжил он, – если бы мне не говорили, что это лишь временное назначение и скоро меня отправят куда-нибудь еще, я давно бы перевез сюда семью. Я думал, лучше оставить их дома, пока не обзаведусь более сносным жильем, чтобы их принять.

– Я понимаю, господин.

– И тем не менее… Может быть, стоит отправить за ними… – Он помолчал, а потом пробормотал: – Я-то надеялся, что добьюсь чего-то большего…

После смерти отца Шижун отлично распорядился временем. Во время траура он усердно учился в семейном поместье, а потом вернулся в Пекин к старому господину Вэню. Затем сдал экзамены, особо отмечен не был, но показал достаточно хороший результат, чтобы начать успешную карьеру. После этого он женился. На дочери префекта провинции. Это была подходящая партия, да они и поладили.

– Жаль, что эмиссар Линь умер, – сказал Сунь.

– Это он пристроил меня на должность магистрата, – признался Шижун, – но сомневаюсь, что он смог бы сделать больше, будь он жив.

Линь восстановил свое доброе имя. Для некоторых он был героем. Его даже снова назначили губернатором провинции, правда уже не такой важной. Выше Линь так и не продвинулся.

– Дело в том, что любой, кто связан с Опиумной войной, в немилости при дворе, – заметил Шижун. – Император был обо мне высокого мнения, но он тоже умер, а новый император меня совсем не знает.

– По крайней мере, господин, у вас есть прекрасное родовое поместье на Хуанхэ, куда можно вернуться. Не многим магистратам так повезло.

– Поэтому они берут взятки. А я никогда не брал!

– Полагаю, господин, вы достойны самой высокой похвалы.

– Богатство может быть благословением, а может быть проклятием. Не исключаю, что, будь я беднее, я бы прилагал больше усилий. Не знаю… А вы как считаете?

– Мне трудно судить, господин. Но я рад, что не амбициозен. Кажется, амбиции никогда никого не делают счастливым.

– Скажите-ка, Сунь, я вот знаю, что вы буддист, а кем вы хотите стать в следующем перерождении?

– Надеюсь, я стану кем-то, кто живет тихо-мирно, господин.

– Что ж, вы этого заслуживаете. – Шижун закивал. – Думаю, стоит вернуться к той красавице, которую мы только что видели. – Он посмотрел на своего секретаря, заметил беспокойство на его лице и засмеялся. – Не бойтесь, я не стану так делать.

Не стал Шижун и проезжать через эту деревню позже в том же году и в следующем тоже.

* * *

Мэйлин запомнился тот день, но не из-за Шижуна. Она и лица-то его толком не рассмотрела. Просто накануне вечером у ее невестки в восьмой раз начались роды, а к утру бедняжка Ива испустила дух. У нее осталось четверо детей, самый младший – мальчик.

Жизнь Ивы сложилась не особо счастливо и была бы еще хуже, если бы не Мэйлин. Даже не потому, что Мэйлин пыталась проявлять доброту. Просто, когда у бедной Ивы родилась еще одна дочь, Мэйлин произвела на свет очередного сына, и это событие, казалось, отражало гнев, который в противном случае Матушка обрушила бы на старшую невестку. В семье Иву стали считать безнадежным случаем, этаким прискорбным явлением природы, вроде плохой погоды. Когда Ива все-таки родила сына, с ней все равно обращались так же, как с бесполезной служащей, которая наконец хоть что-то сделала правильно, но на нее все равно нельзя полагаться. А теперь она умерла. Что бы это означало?

Как оказалось, это был переломный момент.

Старый господин Лун страшно гордился своими небольшими церемониями курения опиума и пришел в ярость, когда из-за деятельности эмиссара Линя поставки прекратились. Со временем опиум снова стал доступным, и господин Лун сделал изрядные запасы. Старик мог себе это позволить. Он приглашал гостей на склад, где хранились ящики с опиумом, что производило на них большое впечатление.

– Если какой-нибудь надоедливый мандарин снова начнет швырять опиум в море, меня это не потревожит, – заявлял старик.

– Конечно нет, господин Лун, – с почтением соглашался его гость.

Но британская торговля опиумом продолжалась, так что в доме опиума было в избытке. Господин Лун курил все чаще и чаще. Он меньше занимался делами, а опиума закупал больше, чем прежде. Иногда к нему присоединялся Старший Сын. Младший Сын никогда не курил. Ему предлагали, но он всегда улыбался и говорил, что счастлив без этого. Младший Сын просто выполнял свои обязанности в полях, как обычно, а отец и старший брат занимались ростовщичеством, сбором ренты и прочим.

Поэтому, когда однажды ночью старый господин Лун впал в беспамятство после обычного вечернего ритуала и так и не проснулся, для всех стало шоком, что денег кот наплакал. Да, оставались всевозможные ссуды и другие сложные договоренности, которые, по словам Старшего Сына, были в безопасности, но почему-то деньги никто не возвращал, хотя мать требовала доложить, кто сколько должен, чтобы пойти и забрать деньги. Старший Сын оказался на удивление упорным и ничего не говорил.

– Теперь я глава семьи, – напомнил он, как будто это что-то решило.

Младший Сын пытался добиться от него хоть какого-то вразумительного ответа, хотя искренне признался жене:

– Если он матери ничего не рассказал, то мне уж тем более.

Они пытались заручиться помощью Ивы, но она ссылалась на авторитет мужа, так что все разговоры оказались бесполезными.

Таким образом, арендная плата выплачивалась с большой задержкой, если вообще выплачивалась. Некоторые жители деревни выкупили у Старшего Сына арендованные поля по сниженным ценам. Даже семейный дом начал приходить в упадок, хотя Младший Сын своими руками все ремонтировал.

Ночью, после того как через их деревню проехал магистрат, Ива умерла.

Старший Сын, казалось, вообще утратил желание что бы то ни было делать. Он начал больше курить опиум. Его и без того костлявое тело стало совсем истощенным. У него почти не было сил заниматься какими-либо делами. И если ему удавалось взбодриться, чтобы собрать часть оставшейся арендной платы, арендаторы обращались с ним так, как если бы он был бродяга-побирушка, а не землевладелец. Матушке удавалось худо-бедно управлять семейными делами, но и она начала сдавать, несмотря на всю неутомимость.

Как-то раз Мэйлин пошла к тайнику, где закопала серебро, привезенное ей Ньо. Она забрала оттуда немного и отдала Матушке:

– Это на домашние нужды, а не на опиум.

Через пару месяцев пришлось снова заглянуть в тайник. Еще пара таких визитов, и серебро закончилось.

Дом семьи Лун охватило забвение. Сюда больше никто не заглядывал.

А через два с половиной года после смерти Ивы внезапно нагрянули американцы.

Неделю назад троица приехала из Кантона. Сейчас они сидели вместе и пили после еды на единственном постоялом дворе в небольшом поселении. Рид курил сигару. Он выглядел таким же крупным, крепким и дородным, как и двадцать лет назад. Прибавилось седых волос, чуть резче обозначились морщины. В остальном никаких изменений. С ним был его сын Франклин, темноволосый красивый молодой человек, лет восемнадцати. Третьим был Сесил Уайтпэриш.

Когда Рид объявился в Гонконге и стал расспрашивать про торговца по фамилии Трейдер, его, естественно, направили в миссию к Сесилу Уайтпэришу.

– Мистер Трейдер – мой родственник, – пояснил Сесил. – Но боюсь, теперь он живет с семьей в Шотландии. Я могу дать вам его адрес, если захотите написать. – Он улыбнулся. – Сейчас я довольно занят, но, если пожелаете, можете зайти вечером, моя жена накормит нас, а я расскажу новости о своем кузене Джоне.

Это был очень приятный вечер. Рид обрадовался, узнав об успехах Трейдера и о пополнении в его семействе. Чета Уайтпэриш рассказала о деятельности миссии и новообращенных. А затем Минни поинтересовалась:

– Мистер Рид, а что привело вас в Гонконг?

– Железные дороги, мэм. Или, если быть точным, потенциальные строители железных дорог. Я хочу найти желающих в деревнях на побережье от Кантона и отвезти в Америку.

– Захотят ли они отправиться в такую даль? – спросила Минни.

– Многие уже захотели. – Увидев, что ответ ее удивил, Рид добавил: – Во время Калифорнийской золотой лихорадки, еще в сорок восьмом и в последующие годы, немало смельчаков с кантонского побережья, прослышав о происходящем от западных моряков, решили попытать счастья. Я лично переправил некоторых из них через Тихий океан. Это были матросы. Контрабандисты, полагаю. Такая братия.

– Как думаете, что их побудило? – спросил Уайтпэриш.

– Я бы, наверное, на их месте поступил точно так же, – ответил Рид. – Вы помните, каково здесь было после Опиумной войны. Правительство развалилось. Китайцы услышали про Гам Саан[51] в Америке и отправились на Клондайк, как и все остальные, однако большинство вернулось с пустыми руками. Многие из них так и осели в Калифорнии – управляют небольшими ресторанчиками, прачечными и тому подобным. Но теперь мы ищем кое-что другое. Поэтому едем вглубь страны.

– Рабочих для строительства железных дорог?

– Да. Сначала в Калифорнии. Но скоро железная дорога будет проложена через всю Америку, от Калифорнии до Новой Англии. Это неминуемо произойдет. Потребуется много рабочих рук.

– Разве на заработки не приезжают ирландцы? – спросил Сесил.

– Приезжают. Но я предполагаю, что железнодорожники хотят, чтобы у ирландцев появились конкуренты. Чтобы держать их в узде, знаете ли.

– Почему китайцы?

– Они не такие сильные, как ирландцы, но очень выносливые. Пьют чай вместо спиртного. Не доставляют хлопот. Я не ищу золотоискателей. Мне нужны честные крестьяне, для которых настали тяжелые времена. Мужчины, которые будут усердно работать и отправлять деньги семьям. Я верю, что мы найдем таких в деревнях.

– Когда вы выезжаете? – поинтересовался Сесил.

– Когда угодно. Мне нужно найти пару носильщиков, провожатого и переводчика. Я говорю немного по-кантонски, но этого мало. – Тут его озарила одна идея. – Среди ваших прихожан не найдется кого-нибудь, кто мог бы переводить беседы с местными жителями. Есть такие?

Сесил задумался.

– Дайте мне время. Приходите завтра днем в миссию, и я скажу, есть ли у меня кто-то на примете.

Юный Франклин посмотрел на своего отца и миссионера, а затем перевел взгляд туда, где двое местных, выполнявших обязанности носильщиков и проводников, сидели поодаль вместе с хозяином постоялого двора и тихо переговаривались на местном диалекте.

Приключение в этой глубинке вместе с отцом обещало быть захватывающим, и Франклин задавался вопросом, что принесет им следующий день.

Для них стало полной неожиданностью, когда Уайтпэриш вызвался ехать сам в качестве переводчика. Сначала Франклин подумал, что миссионер попросту не справится с физическими тяготами, но, несмотря на намечавшуюся лысину, Уайтпэриш казался крепким и жилистым человеком, поэтому Франклин решил, что он все-таки справится.

Отца заинтересовал другой вопрос.

– А как ваша супруга отнесется к тому, что вы собираетесь в путешествие с нами?

– Она говорит, что мужчине время от времени нужны приключения. – Сесил улыбнулся. – На самом деле будет рада выставить меня на пару недель из дому.

– А как же миссия?

– В том-то и дело! Помимо Гонконга, у нас появилась небольшая вспомогательная миссия за пределами Кантона. Китайцам это не очень нравится, хотя они и закрывают глаза. В любом случае я должен был вскоре посетить эту миссию. Но заодно планировал отправиться в отдаленные районы, поговорить с местными и все такое. А в одиночку такое сложно организовать. Так что, когда вы явились со своим планом экспедиции, я подумал, что это прекрасная возможность.

– Вы собираетесь взять с собой какие-то брошюры религиозного толка? – хотел знать Рид.

– Нет. Если местные власти остановятся и обыщут нас, всем придется несладко. – Он криво улыбнулся. – Со временем учишься быть более осторожным. Я предпочитаю говорить с людьми, рассказывая им, во что верю и почему. Никогда не знаешь, к чему это может привести. – Он кивнул. – Есть еще один фактор.

– Тайпины?

– Именно! Я побывал в Нанкине. Тайпины на самом деле не христиане. Я уверен. Они впитали парочку христианских идей. До того как они двинулись на север, в этом регионе было довольно много тайпинов, и мне интересно, не посеяли ли они среди местных какие-то мысли, которые мы могли бы развить в правильном направлении. Наша небольшая экспедиция позволит мне это выяснить.

– То есть вы шпион, получается! – воскликнул юный Франклин, а отец смерил его красноречивым взглядом, который говорил: «Опять ты за свое, сынок!»

– Шпионю для Господа, – ответил Сесил. – Хотя Господь Всемогущий и так все знает, – добавил он весело.

– Воистину! – поддакнул Франклин.

Однако, перед тем как отправиться с ними, Уайтпэриш настоял на том, чтобы в последний раз все проговорить. Он обратился к Риду:

– Вы отвезете этих добровольцев из Кантона в Америку. Им не придется оплачивать проезд, расходы берет на себя начальство железной дороги.

– Верно. Я беру с них до ста долларов за каждого доставленного рабочего. Заодно везу другие грузы, чтобы поездка окупилась.

– Фактически эти китайцы будут работать по контракту, пока не возместят стоимость путешествия. Как мы знаем из истории, на практике человек, работая по контракту, может стать рабом.

– Это правда. – Рид затянулся сигарой. – И я знаю китайских слуг в Калифорнии, которые занимают именно такое положение.

– Не уверен, что мне это нравится, Рид.

– Мне тоже. Поэтому я заключил сделку с железнодорожниками. Я заберу любого из моих китайцев, которые по каким-то причинам их не устроят, через месяц. Если кто-нибудь из китайцев захочет уехать, я отвезу их обратно и возмещу оплату проезда.

– Это может дорого обойтись вам.

– Сомневаюсь. Китайцы собираются неплохо зарабатывать. Они живут вместе, сбиваясь в небольшие команды и банды. Для них это естественно. По моим прикидкам, как только железная дорога начнет строиться, я буду каждый сезон вывозить полные трюмы китайцев, и железнодорожники охотно их примут. Половина из них, вероятно, так и останется в Америке.

– Что ж, надеюсь, вы правы.

– А я надеюсь, вы мне доверяете!

– О да! – улыбнулся миссионер. – Я вам доверяю!

Когда на следующий день они приехали в маленькую деревушку, то спросили, где можно найти старосту, и Уайтпэриш объяснил цель визита. Староста замялся:

– Я слышал о жителях больших городов, которые едут в эту страну через океан на работу, но не знаю, что с ними происходит по приезде и вернутся ли они когда-нибудь.

– Им хорошо платят, – заверил Уайтпэриш. – Некоторые остаются там, кто-то возвращается.

– Что это за железная дорога, о которой вы говорите? И что это за механизм, похожий на дракона, который мчится по ней? У нас такое в Китае есть?

– Нет.

– И эта штуковина работает?

– Да.

– А император или губернатор не будут возражать против того, чтобы китайцы вот так уехали?

– Мы не станем их спрашивать.

– У нас тут есть люди, которым нужны деньги, – признался староста. – Я созову деревенских.

Сесил Уайтпэриш объяснил жителям деревни, в чем заключается предложение Рида, и после этого в течение часа он переводил град их вопросов и ответы Рида. Когда они закончили около полудня, то он и Риды направились к следующей деревушке, пообещав вернуться на следующий день, чтобы забрать всех, кто пожелает поехать в Америку.

Ночь была теплой. Луна висела высоко в чистом небе над деревней. Мэйлин и Младший Сын прогулялись от дома к пруду, где немного постояли рядышком на мостике, тихонько беседуя.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал, – призналась Мэйлин.

– Я тут подумал, что если возьму с собой одного из наших мальчиков, то через пару лет мы вернемся с кучей денег.

– Ты хочешь еще и одного из сыновей увезти?

– Два человека – два жалованья. Сначала я хотел взять Кафая, самого старшего, но, думаю, ему надо остаться тут и занять мое место. Возьму второго по старшинству. Ему уже шестнадцать, и он сильный. Он и сам хочет поехать. Ему эта поездка кажется большим приключением.

– Ты с ним уже говорил?

– Да, сегодня днем.

– А я и не знала.

– Мы беднеем с каждым годом. В прошлый раз, когда брат ездил в город, он просадил там огромную сумму. Даже мать не может его обуздать. Нужно что-то делать.

– Это ты должен быть главой семьи.

– Увы!

– Я бы хотела, чтобы он умер! – воскликнула она в отчаянии.

– Не говори так! – Младший Сын помолчал. – Все будет нормально. Вы с мамой сможете вести хозяйство.

Мэйлин разрыдалась:

– Мне будет так одиноко!

– Мне тоже.

– Луна почти полная, – произнесла она бесцветным голосом.

– Еще две ночи я дома, – ответил Младший Сын.

Она посмотрела на отражение луны в пруду. Вода была гладкой как стекло, но очертания луны были размыты ее слезами.

– Нужно вернуться, – сказал ее муж. – Все спят.

Она взяла его за руку в темноте:

– Пойдем.

На следующий день Сесил Уайтпэриш пребывал в довольно хорошем расположении духа. Накануне вечером ему удалось долго поговорить со старостой второй деревушки, добрым стариком. Он знал о боге тайпинов, но думал, что мятежники скорее стремились уничтожить маньчжуров, чем вершить добрые дела. Сесил смог многое объяснить ему об истинном Боге, и старик, казалось, был весьма впечатлен. Крошечный первый шаг, но он зародил надежду в сердце миссионера.

Рид завербовал там пятерых добровольцев, которые вместе с ними отправились в первую деревню, где их ждали еще пятеро. Один был коренастым мужчиной в сопровождении сына. Риду понравилась его внешность.

– Именно такого честного крестьянина мы и ищем, – заметил он.

Однако было грустно смотреть на его жену. Это была самая красивая женщина, которую он когда-либо встречал в этом регионе. Китайцы не любили демонстрировать свои эмоции прилюдно. Когда женщина прощалась со своим мужем, они почти не касались друг друга, но слезы ручьем струились по ее щекам. Она стояла в переулке в конце деревни, наблюдая за ними, пока они не скрылись из виду.

Обычно Шижун не принял бы во внимание такие запутанные отчеты. Якобы видели каких-то непонятных людей, которые направлялись вглубь материка. В одном отчете говорилось, что это были варвары, в другом – тайпины. Несомненно, содержание исказили при передаче. Они приходили из деревенек на побережье, где обычно было тихо. Он даже не инспектировал их пару лет.

Однако два соображения побудили Шижуна отправиться в путь с группой вооруженных всадников. Во-первых, больше делать все равно нечего. Во-вторых, если он хотел повышения, нужны были публичные проявления бдительности, какие-то деяния, которые губернатор мог упомянуть в своих депешах ко двору, чтобы привлечь внимание императора.

Там и правда могло быть что-то нечисто. Он сомневался, что в этом замешаны тайпины. Сейчас тайпины действовали далеко на севере, вокруг Нанкина. Местная триада? За последние годы недалеко от Гуанчжоу триады несколько раз нападали на маньчжурских чиновников, которые не пользовались популярностью у местных. Обычно триады не продвигались далеко вглубь страны, но Шижун предполагал, что это возможно. Или это как-то связано с хакка? Жители деревень хакка, с их большими круглыми домами, всегда недолюбливали соседних крестьян-ханьцев, а эта вражда могла вылиться в любые неприятности.

Одно было ясно: если возникнут проблемы, а он не проведет должным образом расследование и впоследствии будет обвинен, то можно проститься с мыслями о дальнейшей карьере.

Дело в том, что он никуда так и не двигался. Шижун оставался всего лишь окружным магистратом на уровне скромного седьмого ранга, ниже даже помощника заместителя префекта провинции. Его трижды переводили, но он так и не получил повышения. Да и губернатор провинции не проявлял к нему особого интереса. Даже верный слуга Сунь недавно покинул его, чтобы жить в покое, как истинный буддист.

А обязанностей у Шижуна было превеликое множество. Он не только председательствовал в суде, но и отвечал за управление всем округом.

Шижун ездил с инспекцией по городам и деревням. Он должен был знакомиться с местными торговцами и старостами деревень.

– Помните, что вы отец народа, – сказал Шижуну губернатор при первой встрече.

Другими словами, если что-то пойдет не так, виноват окажется именно он.

Шижун-то надеялся, что к этому времени уже станет заместителем префекта в пятом ранге. Но его кандидатура даже не рассматривалась. Он чувствовал себя одиноким. Нет, он не впал в немилость, его просто забыли.

Он знал это. И его жена тоже знала. Год назад Шижун попробовал перевезти сюда семью. Затея не увенчалась успехом. Жене не нравился влажный климат, она презирала кантонский диалект, который отказалась учить, настаивала, чтобы ей подавали лапшу вместо риса, и в целом давала понять ему и детям, что им тут не место.

– Я не понимаю, почему тебя не назначат на должность повыше. Уверена, когда мой отец был в твоем возрасте, у него как минимум был шестой ранг, – однажды заметила она.

Месяц назад Шижун предложил семье вернуться в его родовое гнездо:

– Тетушка слабеет. Она не справляется. Да и для детей там климат полезнее.

Маленький сын и дочь не хотели уезжать, а жена умело притворялась, что не хочет. Он пообещал, что скоро приедет навестить их. Он и правда собирался так поступить.

Сложившаяся ситуация нравилась Шижуну не больше, чем жене. У него был выход. Вряд ли жена обрадуется, если он вообще откажется от карьеры, но Шижуну очень хотелось отойти от дел и осесть в родовом поместье. Он мог бы посвятить себя облагораживанию территории и обучению сынишки. В последний месяц эта мысль приходила все чаще.

Сегодня, однако, он был полностью поглощен работой. Он и сопровождавшие его всадники быстро двигались вперед и уже проехали полдюжины деревень, однако никто ничего не сообщил о незнакомцах, но оставалось объехать еще много поселений, и Шижун вспомнил, как в одной деревеньке пару лет назад ему повстречалась очень красивая женщина.

В ту ночь Мэйлин плохо спала. Дом без мужа и сына казался до странного пустым. От Старшего Сына толку не было. Когда американцы уехали, он заперся у себя, вцепился в трубку для курения опиума и скоро провалился в забвение. Матушка ходила с мрачным видом и почти ни с кем не общалась. Мэйлин стало ее жаль, и днем она подошла к ней и тихонько сказала:

– Не вините себя, Матушка. Здесь нет вашей вины. Только благодаря вам семья держится вместе.

Свекровь дотронулась до руки Мэйлин, словно бы в знак благодарности, но покачала головой и вышла на улицу, а Мэйлин решила, что сейчас лучше оставить ее в покое.

Кафай, старший сын Мэйлин, очень напоминал отца, почти такой же улыбчивый. Характером он тоже пошел в него – обстоятельный, трудолюбивый, добрый. Мэйлин надеялась, что это может утешить ее в грядущие месяцы, как будто его отец все еще рядом. Что касается детей Ивы, две из ее дочерей уже вышли замуж, а третья все еще жила под одной с ними крышей, довольно грустная, худенькая девочка, словно ива без листьев, думала Мэйлин, как и мальчик, ее единственный успех.

Много лет назад у них было несколько слуг. Сейчас осталась одна старуха, прожившая с семьей всю жизнь. Помощи от нее было мало, но ее присутствие воспринималось как талисман, напоминание об их доме в те лучшие дни, которые могут когда-нибудь вернуться, кто знает. Эта старая служанка тоже являлась своего рода утешением.

Но в ту ночь Мэйлин испытывала только одиночество.

Она не переставала думать о любимом муже и сыне. Где они сейчас? В какой-то другой деревне? В лагере, разбитом на склоне холма? Она пыталась мысленно отправить мужу любовные послания, этакие тщательно упакованные маленькие подарки. В воображении она видела их летящими по ночному небу под бдительной полной луной, волшебным образом плывущими по морю, пока муж не откроет их. Он чувствовал ее послания? Не спал ли он? Получал ли он их во сне?

Пару раз ее сковывал ледяной ужас. Муж в опасности. С ним случилось что-то плохое. Но она использовала всю силу воли и гнала плохие мысли, чтобы не накликать на Младшего Сына беду.

Должно быть, она спала беспокойно. Проснувшись, Мэйлин решила, что уже рассвело, но не была уверена. Она вышла во двор и обнаружила, что почти ничего не видит. Стены стали невидимыми. Даже маленькое деревце в центре, окутанное туманом, имело нечеткую форму. Где-то над туманом пробивался свет, иначе она не разглядела бы даже то немногое, что ей удалось увидеть. Но Мэйлин не понимала, то ли это зарождающийся рассвет, то ли отблески почти уже полной луны.

В тусклом свете Мэйлин прошла к воротам и открыла их, а потом посмотрела вниз, на пруд, но в густой влажной белизне ничего не смогла разглядеть даже в пяти шагах. Мир потерял свою форму. Вся жизнь, все мысли растворились в белом ничто.

Тогда она решила выйти за ворота. По крайней мере, земля под ногами не утратила твердости. Однако Мэйлин сдерживало странное чувство страха, как будто это белое ничто похоже на смерть. Если она вслепую спустится к пруду и оступится на мосту, то может соскользнуть в воду и утонуть, поэтому она стояла у ворот, держась одной рукой за столб, как за опору.

И тут совсем близко раздалось фырканье лошади. Мэйлин нахмурилась. Этого не может быть. Должно быть, это одна из уток, живущих на берегу пруда.

А потом до нее донесся чей-то шепот. Кто-то совсем рядом позвал ее по имени:

– Мэйлин!

Это голос какого-то духа?

Она повернулась и уставилась в белизну, секунду ничего не могла различать, а потом в слабом неземном свете тумана вдруг сгустилась тень и появилась чья-то фигура.

– Ньо! Братишка!

Теперь он стоял рядом с ней. Мэйлин могла разглядеть шрам на лице. Его длинные волосы удерживал желтый шелковый шарф, повязанный вокруг головы. На нем был свободный халат, перевязанный красным поясом, и мягкие кожаные ботинки. Ньо вел красивого коня с развевающейся гривой. И еще кое-что было очевидно.

Это был уже не ее младший братишка, каким она его знала.

Когда они виделись в последний раз? Лет шесть назад. Он проездом был в их деревне, сказал, что присоединился к тайпинам, а сейчас тайпины перемещаются в другие места. Они провели множество битв и теперь контролировали большую территорию вокруг Нанкина, но Мэйлин не получала ни одной весточки от Ньо и боялась, что он погиб.

И вот он, живой и невредимый. Ему сейчас, наверное, около тридцати пяти. Судя по длинным волосам, он все еще в рядах тайпинов. Дослужился до офицера. Мэйлин так решила не только из-за одежды и коня, но и сама его манера держаться, каждая морщинка на лице явственно говорили, что Ньо теперь у власти.

– Ты один? – спросила она, и Ньо кивнул. – На сколько сможешь остаться?

– До вечера. Днем мне нужно передохнуть. Безопаснее перемещаться по ночам.

Пришлось сказать Матушке. К ее облегчению, свекровь восприняла известие спокойно, однако проявила твердость:

– В дом не пущу. У нас и так полно проблем, не хватало еще, чтобы нас обвинили в укрывательстве тайпина. Отведи его и лошадь в дальний сарай.

Сарай находился недалеко от дома и состоял из кладовой, под крышей, и открытой бамбуковой площадки внизу, где было достаточно места для лошади Ньо; там же хранили плуг и другие сельскохозяйственные приспособления. Сарай был огорожен, и у него имелся собственный маленький дворик.

– Парни сегодня весь день проведут в бамбуковой роще, – сказала свекровь. – Никто не пойдет в кладовую. Если что, скажем, что он, должно быть, спрятался там без нашего ведома.

Ньо сразу согласился с планом и задолго до того, как туман рассеялся, уже крепко спал.

В полдень Мэйлин принесла ему поесть. И пока Ньо ел, они разговаривали. Она так много хотела узнать о его жизни. Ньо объяснил, что он действительно офицер и под его командованием много людей. Мэйлин поинтересовалась, есть ли у него жена.

– У меня есть женщины. – В его голосе не было чувств. – Я женюсь, когда закончится война.

– Ты все еще веришь, что маньчжуров свергнут? – спросила она. – В точности как братишка, которого я помню.

– Это не изменилось.

– Думаешь, армия тайпинов одержит над ними верх?

– Мы сражаемся уже много лет. Иногда надвигаемся на Пекин, иногда нас оттесняют. Погибла целая куча народу. Сейчас в Нанкине сосредоточено больше наших войск, чем армия императора, которая нам противостоит. И наши солдаты лучше обучены.

– Стоили они того? Все эти убийства?

– Ради построения Небесного царства – да. – Он помолчал, видя сомнение на лице Мэйлин. – Когда убиваешь стольких людей, сестрица, это должно быть ради чего-то. Нельзя такое делать просто так.

– А что ваш Небесный царь? Они все еще в него верят?

Ньо помолчал немного.

– Восточный царь некоторое время назад восстал против него. Теперь все кончено, – добавил он, несколько мгновений молчал, а потом внезапно спросил: – Где твой муж?

Настала очередь Мэйлин молчать. Она не хотела рассказывать Ньо, что случилось, насколько плохи дела.

– Неужели погиб? – потребовал он ответа, и она покачала головой. – Тогда я спрошу твою свекровь.

Ничего не оставалось, кроме как сказать ему правду. Когда Мэйлин закончила, Ньо не выглядел шокированным, только печальным.

– Это все опиум, – вздохнул он, – разрушает любого, кто до него дотрагивается.

– Это все британские варвары… – начала Мэйлин, но Ньо ее перебил:

– Да, они продают опиум. Без сомнения, нужно винить их. Но мы-то покупаем. Я лично перевозил его контрабандой. – Он мрачно кивнул. – Черное золото. Но сам цветок белый, и это цвет смерти[52].

– А тайпины курят опиум?

– Некоторые. Он везде. – Ньо пристально посмотрел на нее. – Не сомневаюсь, ты истратила все деньги, которые я тебе дал.

– Мне очень стыдно, но пришлось это сделать.

– Я понимаю. Я дам тебе еще перед отъездом, но ты должна их спрятать. Брат мужа никогда не перестанет курить. Не дай ему найти твои деньги, иначе ничего не останется, вообще ничего.

– Я не могу снова брать у тебя деньги.

– У меня они есть.

На деревню спустилась ночь. Мэйлин и Матушка спрятали деньги в безопасном месте, где глава семьи никогда не найдет их. В небе светила полная луна, когда Ньо вывел своего коня из сарая. Мэйлин шагала рядом.

Она гадала, увидит ли его когда-нибудь снова, но вслух этот вопрос не задала. Прежде чем Ньо сел на лошадь, Мэйлин посмотрела на гладь пруда и увидела отражение луны в воде.

– Давай постоим на мостике и полюбуемся луной, пока ты не уехал, – предложила она.

– Как в старые добрые времена, когда ты была юной девушкой, а я твоим братишкой.

– Типа того.

Она думает, что никогда не увидит меня снова, понял Ньо, и хочет запомнить меня таким, каким я был раньше.

– Почему бы и нет? – Он улыбнулся и кивнул.

Рядом никого не было, их никто не увидит.

Шижун и его люди добрались до деревни уже в сумерках. Хотя они нагрянули стремительно, староста успел выйти на улицу и ждал их. Жители деревни посматривали на них с опаской, но это совершенно нормально. Однако, глядя на сморщенного старика, Шижун подумал, что даже в полумраке он заметил что-то странное в его поведении, а потому не стал терять время зря.

– Я ищу тайпинов. Они здесь проезжали?

– Тайпинов? – Хотя староста был никудышным актером, на его лице читалось подлинное изумление. – Нет.

– Какие-то другие повстанцы? Триады? Хакка? Какие-то нарушители спокойствия?

– Нет, господин. Никого такого. Мы не видели таких людей в здешних местах уже много лет.

Староста говорил правду. Шижун не сомневался в этом. Но при этом казалось, что старик испытывает облегчение. То есть он боялся, что магистрат задаст какой-то другой вопрос?

– А вообще каких-то чужаков видели?

Старик нахмурился, будто припоминая. Это абсурд! Он наверняка что-то скрывает. Остальные жители собрались вокруг и слушали их разговор.

Шижун клял себя последними словами за глупость. Он слишком рьяно взялся за дело. Надо было допросить его наедине, а потом по одному устроить перекрестный допрос односельчанам. А теперь они вслед за старостой выдадут ему одну и ту же версию.

– А каких чужаков, господин?

– Миссионеров! – взревел Шижун в гневе, бросая взгляды на остальных, чтобы проследить за их реакцией, но ее не было.

– Не было миссионеров, господин.

– Британские солдаты? – (Снова староста покачал головой.) – Торговцы опиумом?

В конце концов, эти-то повсюду.

– В последнее время – нет. В прошедшем месяце их не было.

На самом деле список тех, кто мог заинтересовать власти, был исчерпан, и Шижун сдался:

– Мы остановимся здесь на ночлег. Нам понадобится еда, корм для лошадей…

– Все, что вам будет угодно, господин, – улыбнулся староста.

Когда Шижун ужинал в доме старосты, то решил расспросить о красивой женщине, которую видел во время предыдущего визита. По крайней мере тут ему удалось услышать какие-то ответы. Красавица жила в большом доме со своей многочисленной семьей на окраине деревни у пруда. Есть ли у нее муж? Есть, и у них несколько детей. А сейчас муж там?

Староста замялся. Почему?

– Полагаю, да, господин. Иногда он или его брат едут в соседний город. Но обычно возвращаются к ночи.

Почему Шижуну показалось, что это не совсем правда? Возможно, женщина по какой-то причине осталась без мужа и староста пытался защитить ее от магистрата и солдат, которые, насколько он знал, могли попытаться увести женщину силой.

Закончив трапезу, он вышел на улицу и пошел прогуляться по переулку. В небе висела полная луна. Он изо всех сил старался вспомнить внешность женщины. Неужели она действительно была такой красивой? Образ в его памяти был неполным, несовершенным, словно поношенное шелковое одеяние.

Ему захотелось удостовериться.

У входа в деревню возле небольшого храма он заметил слева тропу, которая вела через лесной массив. Это дорога к дому той женщины? Он свернул туда.

Лунного света сквозь деревья хватало, чтобы пробираться по неровной дороге, хотя Шижун пару раз и спотыкался о корни деревьев. Тропа петляла через бамбуковую рощу, а затем снова возвращалась в лес, и Шижун уже было решил, что идет не туда, и хотел повернуть назад, когда ему показалось, что впереди чуть наискосок проблескивает вода. Поэтому он продолжал идти вперед, пока не добрался до места, где между двумя деревьями увидел залитый лунным светом пруд.

Крестьянская усадьба находилась на противоположной стороне пруда. От нее протянулся узкий деревянный мост, который, очевидно, вел к той самой тропе, по которой он шел. Он увидел лошадь, привязанную к концу моста. Ближе к середине моста в лунном свете стояли двое. Все замерло. Ни звука. Как во сне.

Эти двое явно не подозревали, что Шижун прячется за деревьями. Даже если бы они посмотрели в ту сторону, то, вероятно, не увидели бы его в тени листвы. Их лица были обращены вниз, к пруду под ними. Шижун понял, что они любовались отражением луны в воде. Кто это? Та красавица? Если да, то был ли мужчина ее мужем, только что вернувшимся из города? Он стоял немного позади женщины, так что его было не разглядеть, но вот лошадь слишком уж хороша для крестьянина.

Женщина повернулась, чтобы взглянуть на небо, и ее лицо осветила луна. Шижун ясно разглядел ее черты, и у него почти перехватило дыхание. Да, это та самая женщина, которую он видел раньше. Никаких сомнений. Но она даже красивее, чем он запомнил.

Она, наверное, примерно того же возраста, что и его собственная жена. Однако его жена, происходившая из благородного рода, с ее ножками-лотосами и красивыми одеяниями, выглядела знатной, но обычной, эта простая крестьянка напоминала принцессу из древних легенд, небожительницу. Должно быть, лунный свет, сказал себе Шижун, породил это ощущение красоты, исходящее от нее, красоты вне возраста и вне времени.

Раздался тихий звук, что-то среднее между шепотом и бормотанием. Она, должно быть, заговорила с мужчиной, который слегка отодвинулся, выпрямился и смело взглянул на луну.

Шижун уставился на него. Теперь он мог рассмотреть каждую деталь: длинные волосы тайпинов, лицо, испещренное властными морщинами, шрам на щеке. Это лицо ему было знакомо. Да, человек стал старше, но Шижун узнал его безошибочно. Это был Ньо. Сам того не желая, Шижун ахнул от удивления.

Ньо услышал его. Видимо, у него чувства обострены, как у дикого зверя. Взгляд Ньо скользнул по деревьям у кромки воды. Заметит ли он Шижуна в тени?

Шижун увидел, как Ньо посмотрел на конец моста. Должно быть, туда и выходила тропа. Затем Ньо сказал:

– Кто бы ты ни был, выходи на мост, чтобы я тебя видел. – Его голос был очень спокойным, говорил он тоном командира, привыкшего к тому, что ему подчиняются. Он вытащил длинный нож. – Если ты не сделаешь этого, я пойду в лес. Найду тебя и прикончу.

Шижун не взял с собой меч на прогулку. Но даже будь у него меч, ему не тягаться с бывшим бандитом. Ему не хотелось позорно умирать на какой-то безвестной тропинке в безвестном лесу. Лучше уж встретиться с Ньо лицом к лицу.

– Погоди! – сказал Шижун, надеясь, что слова прозвучали так же властно.

У него заняло несколько минут преодолеть по тропке расстояние до моста, на который он ступил, опустив голову, а когда их с Ньо разделяло около десяти шагов, Шижун остановился и вскинул голову:

– Добрый вечер, Ньо! Помнишь меня?

Изумление на лице Ньо его порадовало.

– Господин Цзян!

– В прошлый раз мы встречались, когда ты удирал от меня на лодке-драконе. Хочу спросить: что, ради всего святого, ты тут делаешь? Как я погляжу, ты теперь бандит-тайпин, но вроде как они не промышляют в этом районе.

– Нет. Я приехал домой проведать семью по дороге обратно.

– А я местный магистрат. Мы ищем повстанцев. Придется арестовать тебя.

– Я вам этого не позволю. – Рука Ньо снова легла на рукоять ножа. – Мне не хочется убивать вас, господин Цзян, но придется, если вы попытаетесь задержать меня.

– Нет, братишка! – в ужасе закричала женщина. – Не навлекай на нас беду!

– Она права, – произнес Шижун, а затем обратился к красавице: – Вы укрываете этого человека? Почему вы называете его братом?

Женщина растерялась, и Ньо вмешался:

– Когда я был маленьким, господин Цзян, то сбежал из дома. Ее семья приняла меня, спасла мне жизнь. Она была мне как сестра. И когда я еду в эти края, то заезжаю проведать, все ли с ней хорошо. – Он указал на лошадь. – Я приехал пару минут назад, как видите. – Он улыбнулся. – Мы стояли на мосту, поскольку ее родные не желают пускать меня в дом.

Шижун наблюдал за женщиной. Она любила Ньо, это он видел. А еще он не сомневался, что Ньо сейчас говорит правду.

– Похоже, с ней все хорошо, – сухо заметил Шижун и показал на угодья. – Вон какой большой дом.

– Только он разваливается, – возразил Ньо. – Семья пришла в упадок. – Он уныло взглянул на Шижуна. – Обычная история. Опиум.

– Поставки которого я пытался остановить, – напомнил ему Шижун.

И который я помогал провозить контрабандой, с грустью подумал Ньо. Пару минут они молча смотрели друг на друга, а потом Ньо заговорил:

– Эта женщина и ее семья ни при чем, клянусь вам!

– Они нас и не интересуют, – кивнул Шижун.

– Я собираюсь ускакать прочь.

– Мы поскачем следом.

Ньо позволил себе еле заметную улыбку:

– В прошлый раз вы меня не поймали.

– А в этот поймаю.

– Тогда один из нас умрет. – Ньо скривился. – Возможно, оба. – Он повернулся к женщине. – До свидания, сестрица. Береги себя!

Затем, не сказав больше ни слова, Ньо зашагал к своей лошади, сел и направился в сторону переулка.

Шижун смотрел ему вслед.

– Этот переулок ведет в деревню? – спросил он женщину.

Она кивнула. Тогда можно вернуться этим путем, подумал он. Нет смысла снова пробираться по темной тропе через лес.

Но он не двигался.

Следует ли ему немедленно отправиться за Ньо? Шижун прикинул мысленно. Его всадники, вероятно, уже спали. Придется их разбудить. Вряд ли их это порадует. Да и лошадям в любом случае нужен отдых. Наверное, стоит разбудить их на рассвете, сказать, что ночью здесь заметили тайпина, и выехать со свежими силами.

Без сомнения, Ньо начнет петлять, чтобы сбить их со следа, но в Нанкин в любом случае можно добраться только по определенным дорогам.

Честно говоря, Шижун бы не расстроился, если бы задача поимки Ньо легла на плечи кого-нибудь другого.

Но женщина, стоявшая перед ним, ничего этого не знала.

– Он не хотел убивать вас, господин, – тихо сказала она. – Вы были друзьями?

– Знакомыми.

– Вы хотите его убить?

– Он предатель. А я служу императору.

– Хотите денег, господин?

Она пыталась подкупить его. А что еще ей оставалось делать? Многие чиновники, без сомнения, взяли бы деньги.

– Я думал, у вас нет денег.

– Он мне дал, – ответила она бесцветным голосом.

Шижун медленно кивнул. Ну конечно, Ньо дал ей денег. Эти деньги нужны семье, но она готова отдать их, лишь бы спасти его жизнь.

– Мне не нужны деньги! – отрезал он.

На ее лице отразилось отчаяние.

– Что с ним сделают? – спросила она шепотом.

Шижун не ответил. Для начала закуют в цепи, а потом будут задавать вопросы. Захотят узнать все о тайпинах, о том, что творится в Нанкине, о грядущих планах Небесного царя. Если попадется кто поумнее, то попытается уговорить Ньо стать осведомителем, вернуться в Нанкин в качестве правительственного агента. Обычное развитие событий в случае с пиратами и контрабандистами. Они работают на какую-то сторону, пока им платят.

Другой вопрос: будет ли Ньо сотрудничать? Заговорит ли в принципе?

Шижуна мучило предчувствие, что Ньо не станет сотрудничать, иначе он уже пошел бы на сделку за все эти годы. В нем теперь чувствовалась какая-то зрелость, крепость характера. Он словно бы нашел цель своей жизни. Если даже он сломается, то вряд ли расскажет что-нибудь полезное.

А для этого его определенно будут пытать. С Ньо будут делать то же самое, что сам Шижун творил с пиратом, покушавшимся на жизнь эмиссара Линя много лет назад в Гуанчжоу.

Эта женщина, наверное, имеет какое-то представление о пытках, но он не будет ей рассказывать подробности.

И когда ужас пыток и смерти внезапно обрушился на Шижуна с пугающей яркостью, он понял, что не хочет такой участи для Ньо. Я не послал бы его на смерть, подумал он, даже ради императора.

Его отец наверняка сказал бы ему, что это его долг, но Шижун решил не делать этого.

Какая же красивая женщина! Совершенная. Безупречная. Как необычно найти такую красоту в скромной деревне! Драгоценная жемчужина в глуши.

– У вас есть вино? – спросил Шижун, и она кивнула. – Принесите. Буду любоваться луной.

Пока она ходила за вином, Шижун стоял на мостике через пруд и смотрел на отражение луны в воде. Когда она вернулась, он сказал ей:

– Я не отправлюсь в погоню за Ньо при одном условии. Вы никогда никому не расскажете, что я встретил его и отпустил. В противном случае меня арестуют. Вы понимаете?

Женщина поклонилась:

– Клянусь, господин!

Она собиралась уже было удалиться в дом, когда он жестом попросил сесть на берегу в нескольких шагах от него. Шижун заметил ее встревоженный взгляд.

Негоже замужней женщине оставаться наедине с ним. А что, если кто-нибудь увидит? Она определенно в его власти. И некоторые, например военачальники, вполне могли бы воспользоваться преимуществом.

Шижун посмотрел на нее. Я не трону ее, подумал он. Но я могу любоваться ее красотой в лунном свете.

– Я останусь здесь до рассвета, – сообщил он. – А вы будете развлекать меня. Вам придется рассказать мне длинную-предлинную историю.

– Историю, господин? Есть много известных сказаний.

– Нет. Хочу что-нибудь другое. Расскажите историю своей жизни, только правдивую. Ничего не пропускайте.

– Не очень-то она интересная.

– Тогда я усну, – улыбнулся Шижун.

Но он не уснул, а крестьянка рассказывала свою историю до рассвета.

Утро прошло тихо. Мэйлин помогла свекрови, как будто ничего и не произошло. Днем они обе немного отдохнули.

В тот вечер небо было ясным, когда сгустилась темнота. Но никто не стал засиживаться допоздна. Матушка готовилась лечь в постель. Кафай, старший сын Мэйлин, устал после трудового дня. Даже Старший Сын провел весь день в поле и уже отправился на боковую.

Только Мэйлин все еще не спала. Со двора она видела почти полную луну, поднимающуюся над стеной, но ей не хотелось выходить на улицу и смотреть на мерцающий пруд. Она не стала открывать ворота, а осталась сидеть под деревом. Глаза слипались, и Мэйлин собиралась пойти лечь, как вдруг звук у ворот заставил ее вздрогнуть и нахмуриться.

Кто-то пытался проникнуть через ворота. Кто это мог быть в такой час?

Несомненно, Ньо уже ускакал далеко. Мэйлин с замиранием сердца подумала о магистрате. Неужели он передумал? Может, он поймал Ньо и вернулся, чтобы арестовать семью за укрывательство? Или это какие-то злоумышленники? Ворота плотно закрыты на прочный деревянный засов. Одному человеку сломать их не по силам. Подожди, сказала она себе, и злоумышленник уйдет. Но он и не подумал.

Рядом возникла разбуженная шумом Матушка.

Женщины неуверенно переглянулись.

И тут раздался до боли знакомый голос, просивший пустить его внутрь. Голос, который они ни с каким другим не перепутали бы.

– Пришлось вернуться, – объяснил Младший Сын, когда они сидели все вместе. – У меня появилось ощущение, будто что-то не так и вы во мне нуждаетесь.

– А что сказал американец?

– Он воспринял нормально. – Муж улыбнулся. – Сказал: «Вы лучше знаете, что нужно делать». – Поэтому они с сыном торопливо двинулись в обратный путь и шли целый день, выйдя еще затемно. – Но у вас все хорошо, – продолжил он. – Может, стоит попробовать присоединиться к американцу. Уверен, мы могли бы их догнать. Деньги-то все еще нужны.

– В этом нет необходимости, – возразила мать, – я сегодня нашла деньги, которые припрятал ваш отец. – Она многозначительно посмотрела на Мэйлин, и та закивала, сказав, что им ужасно повезло. – Протянем на них достаточно долго.

– Правда? – удивился Младший Сын. – Значит, меня воротила сама судьба.

– Именно так, – ответила Мэйлин.

И несмотря на всю усталость, в ту ночь они предались любви.

Всего через несколько дней у Мэйлин появилось странное чувство, она даже толком не понимала, с чего вдруг. Инстинкт? Память о прошлом опыте? Или воображение разыгралось? Как бы то ни было, подозрение, появившись, никуда не исчезало. Подозрение, что внутри ее зародилась новая жизнь.

Через три недели Мэйлин укрепилась в своих подозрениях, а еще через месяц была почти уверена. Мэйлин рассказала свекрови, и та покивала, но никак не прокомментировала.

В тот же вечер, когда вернулся Младший Сын, мать заявила:

– Хорошие новости. Ты снова будешь отцом!

Младший Сын пришел в восторг.

– Наверное, все случилось ночью накануне моего отъезда, – сказал он жене, когда они остались наедине.

– Или же ночью, когда ты вернулся.

– Не думаю. Разве ты не понимаешь? Вот почему я получил послание, велевшее мне вернуться. – Он просиял. – Все встало на свои места. Это предки присматривают за нами.

– Я про такое даже не подумала, – призналась Мэйлин.

Может, и так.

Хотя она была довольна поворотом событий, для полного счастья не хватало еще кое-чего.

Несколько дней спустя, не сказав об этом свекрови, она отправилась в небольшой буддийский храм в нескольких милях от деревни. Очень осторожно перешагнув правой ногой через порог и не делая ничего, что могло бы оскорбить духов этого места, Мэйлин поставила перед изображением Будды две зажженные палочки благовоний, а затем, преклонив перед ним колени и трижды прижавшись лбом к земле, горячо молилась о том, чтобы родить девочку.

По дороге домой она почувствовала, как теплый свет полуденного солнца ласково касается лица, и приняла это за благословение.

Когда семь месяцев спустя родился ребенок, Младший Сын очень обрадовался.

– Наша первая дочь! – воскликнул он в восторге. – Ты же всегда хотела дочку! Вылитая ты!

Это правда: малышка была крошечной, с изящными чертами и как две капли воды напоминала Мэйлин.

Даже Матушка осталась довольна.

– Ты умница, – сказала она Мэйлин с улыбкой. – Если у девочки твой характер и твоя внешность, нам действительно повезло.

Все астрологические знаки тоже сулили счастье.

Но как назвать новорожденную? Имя придумал Младший Сын.

– Наверное, она зачата в полнолуние или около того, – сказал он. – Давай назовем ее Яркой Луной. Если ты не возражаешь, – взглянув на жену, добавил он, но та улыбнулась и согласилась.

Дворец

Все называют меня Лаковый Ноготь. Еще с молодости. Но чтобы получить такое имя, мне пришлось попасть во дворец императора. Так что я лучше объясню, как все произошло. Это довольно странная история. Я не знаю никого со столь же интересной биографией, как моя.

Деревня, в которой я родился, находится примерно в пятнадцати милях к югу от Пекина. У моих родителей было девять детей, но только трое из нас пережили младенчество – две сестры и я. Так что я должен был продолжать род.

Мой отец был плотником, но, полагаю, не слишком хорошим, потому что иногда вообще сидел без работы. На самом деле он был немного мечтателем.

– Мой дед был сыном зажиточного торговца, – бывало, говорил он, – но для меня деньги не важны.

На этом месте мать обычно огрызалась:

– Только потому, что у тебя их нет!

Иногда она относилась к нему нетерпимо, хотя, я думаю, родители любили друг друга.

На моей памяти отец пытался раздобыть деньги лишь однажды, когда мне было семь лет. Он тогда отвез меня в Пекин.

Брат моего деда перебрался в Пекин задолго до рождения отца, но наведывался в нашу деревню каждую весну на Цинмин – День поминовения предков, чтобы отдать дань уважения на семейных могилах, и перестал это делать за пару лет до моего появления на свет в силу почтенного возраста, поэтому я никогда его не видел. Ему было почти восемьдесят, когда мы отправились в Пекин.

Конечно, как самый старший из ныне живущих членов семьи моего отца, он был влиятельным человеком. Я помню наставления отца о том, как следует обращаться к нему, поскольку не знал, как правильно называть старшего брата деда по отцовской линии. Дедушка по материнской линии, разумеется, назывался совершенно иначе. Даже маленькие дети должны быть точны в таких тонкостях.

– Если бы он был младшим братом моего отца, ты называл бы его шугун, – говорил мне отец. – Но он старший, поэтому называй его богун.

Как только я выучил нужное слово, мать сказала:

– Через некоторое время можешь попробовать называть его просто дедушкой, как если бы он был твоим родным дедом. Может быть, это порадует его и он тебя полюбит.

Мне нравилось представлять, что меня полюбил столь уважаемый член семьи. Однако в ту ночь я услышал, как мать сказала отцу:

– Если у старика есть деньги, он действительно должен отписать их нам, когда увидит, что у нас есть здоровый сын, чтобы продолжать его дело. У него же нет собственных детей. Кому еще он все завещает?!

Какими бы ни были мотивы нашего визита, я был взволнован перед посещением Пекина. Стояла осень, в тот год сезон выдался очень засушливым, и я помню, что листья, падающие с деревьев у дороги, были коричневыми и хрустящими, как будто их засушили в печи.

Весь путь мы проделали пешком. Время от времени отец сажал меня себе на плечи, но я, должно быть, самостоятельно прошел около половины расстояния. В полдень мы остановились и съели то, что мама дала нам в дорогу. А вечером уже были в Пекине.

Старик владел лапшичной. Отец знал, где она находится, но, когда мы добрались до нее, уже стемнело и зажглись фонари.

Брата дедушки не оказалось на месте. Новые хозяева лапшичной пояснили, что старик отошел от дел, но все еще живет на соседней улице. Мы отправились туда и с легкостью нашли нужный дом, который вовсе не показался большим. На самом деле он был крошечным. Отец тихонько постучался, и прошло довольно много времени, прежде чем дверь осторожно отворилась.

Люди усыхают с возрастом, а брат дедушки стал совсем крохотным и казался чуть выше меня. Но он все равно выглядел довольно бодрым. Старик держал в руке лампу, чтобы рассмотреть нас, и я, помнится, подумал, что он похож на любопытную птицу. Я сразу понял, что это брат дедушки, потому что у него было лицо как у отца. Я предполагал, что оно будет морщинистым, как у стариков в нашей деревне, но его кожа оказалась довольно гладкой. Он мог бы сойти за монаха.

– Племянник, ты выглядишь старше, чем в прошлый раз, когда мы виделись, – сказал он отцу. – А что это за мальчик с тобой?

– Мой сын, – ответил отец.

– Богун, – пробормотал я и отвесил низкий поклон.

Старик посмотрел на меня. В свете лампы я заметил, что его глаза все еще довольно ясные и проницательные.

– Симпатичный, – произнес он.

Затем он провел нас в свой дом. На самом деле это была всего одна комната с крошечной кухней позади. В комнате имелся широкий кан, на котором можно было сидеть и который соединялся с кухонной печью, его отапливавшей, а также небольшой деревянный стол, деревянная скамейка и сундук, в котором, я полагаю, старик хранил одежду и другие свои пожитки.

Он спросил отца, есть ли где нам остановиться, и отец покачал головой.

– Ну тогда можете переночевать тут. – Казалось, его это не смутило. – Нам с мальчиком хватит места на кане, а ты можешь лечь на полу рядом с каном, там тоже будет тепло. – Он оценивающе посмотрел на отца. – Надеюсь, вы поели, потому что у меня нет никакой еды.

– Мы принесли подарок, – сказал отец и протянул ему.

Мать очень сильно беспокоилась из-за этого подарка. Это были восемь небольших лепешек из золотистой фасоли, которые она испекла сама. Мама, отличная повариха, могла приготовить еду практически из чего угодно. Каждую лепешку она красиво завернула в красную бумагу и аккуратно уложила в маленькую бамбуковую коробочку.

Старший Брат Дедушки поставил коробочку на стол и изучил при свете лампы:

– Красиво выглядит. Это твоя жена сделала? Тебе повезло с женой. А что в коробочке, могу я поинтересоваться?

– Лепешки из золотистой фасоли, – ответил отец.

– Что ж… Обычно в присутствии дарителя подарок не открывают, но раз там лепешки, то давайте откроем прямо сейчас. – Он обратился ко мне: – Хочешь лепешку?

Я не ел с середины дня и очень проголодался, поэтому поблагодарил и ответил, что не отказался бы.

– Тогда давайте съедим по лепешке, – предложил дедушка.

Пока мы ели, старик заварил чайник чая и поставил на стол три чашки. Мы особо не разговаривали, потому что очень устали.

– Если тебе нужно, – сказал Старший Брат Дедушки отцу, – то дальше по улице есть общественная уборная.

Отец вышел, а я не захотел. Старик сказал:

– Если приспичит ночью, то вон там под тряпкой стоит ночной горшок. Можешь воспользоваться им. Он достаточно чистый.

Горшок стоял в углу. Даже при свете лампы видно было пыльную ткань. Поэтому я поблагодарил старика, улегся на теплый кан и заснул еще до возвращения отца.

Утром я пошел в общественную уборную вместе с отцом. Я никогда раньше не бывал в таком месте. В нашей деревне у более зажиточных крестьян имелись собственные туалеты, которые можно было опорожнить с переулка снаружи, они обычно располагались с южной стороны двора. В некоторых крестьянских хозяйствах туалетами служили небольшие крытые сараи, и продукты жизнедеятельности падали в открытую яму, откуда их можно было вывозить на удобрение или скармливать свиньям. Но общественных уборных у нас в деревне не было. Здесь в земле были дыры, и нужду приходилось справлять на открытом воздухе, поэтому туда старались не ходить во время дождя. Но все же открытые уборные мне нравились больше, потому что ветром уносит неприятные запахи, а когда мне доводилось бывать в пекинских общественных уборных, расположенных в закрытом помещении, я едва не падал в обморок от страшной вонищи.

После этого мы помылись и отправились вместе со стариком в лапшичную, которая некогда ему принадлежала, и ели лапшу на завтрак.

– Я все еще прихожу сюда поработать на пару часов, – объяснил старик. – За это мне дают бесплатную лапшу. Пока я с этим справляюсь, я никогда не буду голодать.

Отца его слова не слишком-то порадовали, но я отметил, как тепло к старику относятся новые хозяева лапшичной, и почувствовал, что он уважаемый человек.

Затем он отвел нас в небольшой даосский храм и там зажег три палочки благовоний. Один из служителей в темно-синем облачении подошел поздороваться. Старик объяснил, кто мы такие, и служитель с улыбкой сказал отцу, что его дядя очень сильно продвинулся на духовном пути. На следующий день, когда мы возвращались домой, отец сказал, что дядя, наверное, пожертвовал деньги храму, чтобы о нем так хорошо думали. Помнится, я тогда расстроился. На самом деле даже сейчас, когда я уже сам старик, я все равно думаю, что служитель говорил тогда искренне. Некоторые люди не кривят душой.

Но главный момент этого визита – маленькое событие, открывшее мне глаза на мир, – не имело никакого отношения к моей семье.

Утром мы пошли гулять. Старший Брат Дедушки сказал, что собирается показать мне великие Врата Небесного Спокойствия, Тяньаньмэнь. Мы шли бок о бок, и старик рассказывал отцу о прошлом нашей семьи, когда мы внезапно услышали звук барабанов и гонгов, который двигался нам навстречу.

– Кого-то важного везут, – сказал отец, и мы тут же отошли в сторонку, уступая дорогу процессии.

– Мы увидим императора? – спросил я.

Старший Брат Дедушки рассмеялся:

– Он почти не выходит из дворца, но даже если вдруг куда-нибудь отправится, ты его определенно не увидишь, если не хочешь, чтобы тебе отрубили голову. Его пронесут мимо в паланкине, а нам нельзя на него смотреть. Так что опусти глаза.

– Я слышал, – заметил отец, – что в некоторых варварских странах людям позволено смотреть на своих правителей.

– Это лишний раз доказывает, какие низкопробные у них правители, – мгновенно нашелся старик.

Помню, я испытал гордость при мысли, что император нашей страны настолько похож на бога, что нам запрещено смотреть на него.

В любом случае это был не император, а какой-то придворный чиновник, достаточно важный, чтобы ему предшествовала целая свита слуг; некоторые из них были в конических шляпах и вышитых шелковых халатах. Если бы сегодня вы показали мне эти вышитые шелка, я тут же сказал бы, кто это вышивал и пропустили ли они хотя бы один стежок. Но тогда я впервые видел столь красивые вещи. Я понял, что они должны быть тяжелыми. Уж не потому ли эти люди шли медленно и величественно?

Но самое главное – в тот момент, когда я увидел эти шелка, то понял свое предназначение. Как перелетная птица узнает, куда лететь? Скажите мне. Она просто летит. Я полагаю, руководствуясь внутренним чувством. То же самое случилось со мной в Пекине. Я впервые увидел красивые вещи и понял, где мое место. Все просто.

– Кто эти люди? – спросил я.

– Мы называем их дворцовыми служителями, – ответил Старший Брат Дедушки.

– Вот кем я хочу быть! – заявил я.

Старик засмеялся, отец покачал головой, но почему они так отреагировали, я узнал только пару минут спустя, когда мы зашли в чайную.

– Ты заметил, какая у тех мужчин мягкая кожа? – спросил старик; вообще-то, я не заметил. – А еще у них высокие голоса. Потому что они евнухи. Знаешь, кто такие евнухи? – (Пришлось покачать головой.) – Евнух – это мужчина, которому отрезают пенис и яички, чтобы он не мог иметь детей. Такая процедура называется кастрацией. Евнухов нанимают на работу во дворец, потому что они не могут вступать в связь с императорскими женами и наложницами.

– А я думал, – перебил отец, – что иногда им отрезают только яички, а пенис оставляют, чтобы они могли нормально мочиться.

– Раньше так и было, – ответил Старший Брат Дедушки, – но потом оказалось, что некоторые евнухи все равно пользуются своим органом по назначению, хотя у них и нет яичек. Представляешь, какие там закручивались отношения между ними и скучающими женщинами во дворце, которым нечем заняться.

Отец охнул и засмеялся:

– Вот уж никогда не думал!

– Так что отрезают все под корень, – продолжил старик. – Обычно в юном возрасте. Тогда это не опасно.

– Получается, они мочатся, как женщины?

– Более или менее. Они не могут особо контролировать процесс, поэтому приходится часто мыться. – Старик обратился ко мне: – Это правда, что некоторые из них становятся очень богатыми, пока служат при дворе. Но многие умирают в бедности. Ты же хочешь обзавестись женой и детьми?

– Хочет, – ответил за меня отец.

– Хочу, – поддакнул я.

– Тогда придется найти другой способ разбогатеть, – сказал Старший Брат Дедушки, – хотя мне на ум ничего не идет.

С того дня я поставил перед собой такую задачу – разбогатеть, имея при этом семью.

Когда мы вернулись в крошечный домик, старик захотел отдохнуть, и мы тоже очень устали. Думаю, я проспал час или два, а проснувшись, обнаружил, что старик задумчиво смотрит на меня. Отец тоже открыл глаза, но Старший Брат Дедушки обратился ко мне, а не к отцу:

– Ты ошибаешься, если думаешь, что богатство делает человека счастливым. Зачастую наоборот. Чем больше у тебя всякого имущества, тем сильнее ты о нем беспокоишься. Это не более чем обуза на твоих плечах. Мудрый человек заботится только о самом необходимом. Ничего лишнего. Тогда твоя жизнь будет простой и ты будешь свободен. Я научился так жить. – Он улыбнулся и сделал широкий жест рукой. – Оглянись! Что ты видишь тут самого важного?

Я посмотрел на скамейку, стол, сундук и ночной горшок под чистой тряпицей.

– Ночной горшок! – выпалил я, вспомнив ужасную вонь в общественной уборной.

– Почти верно, – сказал он, – но не совсем. Это кан, на котором вы сидите. Подумай, насколько проста наша традиционная подогреваемая лежанка. Вместо того чтобы тратить тепло от кухонного очага, позволяя дыму подниматься в трубу, мы пропускаем его сбоку через кан, чтобы он нагревал кирпичи, перед тем как выйти через вентиляционное отверстие на другом конце. Даже после того, как огонь погаснет, кирпичи останутся теплыми всю ночь. Мы можем сидеть на кане днем и спать на нем ночью. Что может быть более действенным? Даже императорская семья сидит на канах во дворце. – Он безмятежно улыбнулся. – И все же на юге, в таких местах, как Гуанчжоу, нет канов. Почему так?

– Не знаю, – ответил я.

– Потому что там жарко. Они им не нужны. Обстоятельства другие. Так что потребности другие.

– Я слышал, – начал отец, – что у русских есть что-то подобное в их краю, где очень холодно.

– Они, должно быть, переняли это от нас, – сказал старик.

– Или мы от них, – предположил я, возомнив себя очень умным.

– Это маловероятно, – покачал головой старик.

– Почему?

– Потому что китайцы умнее, – ответил он так, будто это очевидно.

Я всегда помнил его слова. Он был, конечно, прав. И я должен сказать, что его мудрость произвела на меня огромное впечатление. Было ясно, что он действительно в мире с самим собой. Дети чувствуют такие вещи, даже если не в состоянии полностью понять.

– Я вижу, у вас есть все, что вам нужно, и ничего лишнего, – сказал я.

– Но даже в этом случае мы всегда можем добиться большего. В начале каждого нового года я стараюсь придумать еще одну вещь, без которой могу обойтись. Это не всегда легко, но в конце концов я всегда нахожу то, что мне действительно не нужно, и избавляюсь от этого.

– Дедушка, а от чего вы избавитесь в этом году? – спросил я, использовав неформальную форму обращения, как посоветовала мама.

Он посмотрел на меня. Непонятно, порадовало ли его такое проявление привязанности, но мне показалось, что порадовало. Затем старик улыбнулся:

– Да ведь вы принесли мне именно такую вещь. Красивую упаковку, в которую твоя мать завернула присланные в подарок лепешки. Многие люди были бы счастливы получить такую упаковку и нашли бы ей достойное применение. Я сохраню ее и буду радоваться, вспоминая добрыми словами твою маму до самого нового года, а потом откажусь от нее. Это сильно облегчило мою задачу, так как, честно говоря, я действительно не знаю, что у меня осталось ненужного.

– То есть мы не зря приехали! – весело воскликнул я.

– Да! А теперь я кое-что подарю тебе в ответ.

Встав с кана, он подошел к сундуку, открыл его, достал маленький кожаный кошелек и вытащил медную монету. Это была обычная маленькая монета с квадратным отверстием в ней. Уже тогда я знал, что один серебряный доллар равен тысяче таких монет.

– Вот, – сказал он. – Это тебе. Я хочу, чтобы ты сохранил ее, помнил о своем визите сюда и время от времени молился обо мне.

– Хорошо! – пообещал я, вне себя от счастья.

– Дядюшка, если вы решите вернуться и жить в деревне, то всегда можете поселиться у нас, – сказал отец, но в его голосе не было особой радости, зато я был в восторге, потому что мне и правда понравился старик.

– О да! Это было бы чудесно! – воскликнул я.

Старший Брат Дедушки сидел на кане и улыбался нам. Он выглядел таким безмятежным.

– Это очень любезно с вашей стороны, – ответил он. – Но вам нужно ухаживать за предками. Это важно. Думаю, я останусь в Пекине и в скором времени тихо умру здесь, не беспокоя никого. Даосские священники в храме будут знать, что делать, когда придет время. Никто не знает, когда оно придет, – добавил он весело, – завтра или через много лет.

– А хватит ли вам денег на жизнь? – спросил отец.

– Я справляюсь. Мои потребности невелики, – ответил старик. – Но если я решу, что пора по какой-то причине уйти из жизни, то это легко будет сделать.

– А как вы это сделаете? – поинтересовался я.

– Перестану есть и пить. Это даже не больно. Просто становишься слабым и сонным. Пить нельзя. Это сложно, но важно. И тогда ты умрешь.

– Вы рассказываете моему семилетнему сыну, как убить себя?! – взорвался отец.

– Но он же сам спросил, – ответил старик.

Я не возражал. Мне тогда показалось, что это интересно.

Отец пошел прогуляться, а мы со Старшим Братом Дедушки сели в его домике и съели еще по одной маминой лепешке. Старик рассказал мне, как они с моим дедушкой жили в деревне, когда были мальчишками. Оказывается, их отец и правда был зажиточным торговцем, но потерял все свои деньги.

– Он очень расстроился по этому поводу, – сказал старик, – и это научило меня не привязываться к вещам.

– А почему вы переехали в Пекин? – спросил я.

– Я заскучал.

Рано утром следующего дня мы уехали. Отец вежливо простился со стариком, но, когда я снова отвесил глубокий поклон, старик очень тепло улыбнулся мне. Я показал ему подаренную монетку, которую сжимал в ладошке.

Отец был разочарован, что его дядя дал мне только медяк.

– Одна-единственная медная монета. Ты же понимаешь, что на нее особо ничего и не купишь?

На самом деле это был очень мудрый поступок. Если бы он дал мне серебряную монету, то я бы наверняка ее потратил, а в случае с медной даже соблазна такого не возникало. Наверное, поэтому я и помню тот визит в деталях.

Остаток детства был очень скучным. В моей жизни не происходило ничего примечательного. Не то чтобы наша деревня была отрезана от мира. Всего в четырех милях по прямой через поля протекал Великий канал, который соединял побережье и столицу, и я часто ходил гулять на его берег посмотреть на суда.

Севернее порта участком Великого канала на самом деле была река Пэйхо[53], хотя в некоторых местах ее грязные берега были настолько плотно загорожены глиняными стенами, что больше походили на канал, чем на реку. Однако путь в Пекин был рукотворным, и он проходит через несколько шлюзов. Возле первого шлюза был небольшой постоялый двор, где лодочники часто останавливались, чтобы подкрепиться и посплетничать с хозяином.

Я любил ходить к этому шлюзу. Почему-то меня туда прямо-таки тянуло. Говорят, что мы, китайцы, овладели искусством прокладки каналов тысячу лет назад. А может, и раньше, так как самые старые каналы восходят к династии Хань, двадцать веков назад.

Основным грузом было зерно, но везли и другие товары. И хотя они обычно были в ящиках, я иногда мельком видел тюк шелка или большую вазу из расписного фарфора. Можете не сомневаться, я мечтал и самому проплыть на таких вот судах.

Как-то раз, стоя возле этого шлюза, я услышал разговор, который произвел на меня сильное впечатление.

На берег вышли размяться, пока их лодка проходила через шлюз, торговец и его сын, мальчик примерно моих лет.

– Тебе может не нравиться, – говорил торговец сыну, – но все равно нужно учиться. Ты ничего не добьешься в жизни, если не научишься читать и писать. Это ключ ко всему.

Я никогда раньше не слышал, что это так важно. В нашей деревне лишь несколько человек умели читать и писать, но все бедняки типа моего отца были неграмотными. Я быстро сделал соответствующие выводы. Если я хочу иметь в жизни красивые вещи, то должен научиться читать.

С того дня я упрашивал отца найти мне учителя.

По соседству жил один старик, который давал уроки полудюжине сыновей более зажиточных крестьян и ремесленников, но учителям нужно платить, так что из этого ничего не вышло. Если хочешь зарабатывать, подумал я, нужен учитель, но, чтобы нанять учителя, нужны деньги. Замкнутый круг.

Тогда моему отцу пришла в голову хорошая идея. Он пошел к старому учителю и спросил, примет ли тот оплату натурой за уроки. Старик определенно не хотел никаких столярных работ моего отца.

– Что мне действительно нужно, так это пара кожаных сапог, как у маньчжуров, на зиму. Как думаешь, сможешь сшить их для меня?

– Конечно, – заверил отец, – я сошью тебе лучшие кожаные сапоги, какие ты только видел.

На том и порешили. Добравшись домой, он спросил у матери, сможет ли она сшить пару кожаных сапог, поскольку изготовление обуви считалось женским занятием.

– Я понятия не имею, как шить сапоги, – ответила она.

– Тогда придется мне самому, – весело сказал отец.

Итак, начались уроки.

Большинство мальчиков пошли учиться, потому что их заставили, а мне понравились уроки. Вскоре я смог распознать около двухсот иероглифов. Что касается письма, я быстро освоил базовые движения кистью, которыми требуется владеть для написания иероглифов. Старик не позволял ученикам проявлять небрежность и торопиться, рисуя черты, как хотели большинство мальчиков, потому что они были легкомысленны и нетерпеливы. Мне же черты казались прекрасными. Каждая такая черта была приметой лучшей жизни. Я жаждал задержаться на каждой из них. Думаю, старик заметил это, так как иногда заговаривал со мной. У него не было зубов, а потому манера речи была довольно забавной, однако когда к этому привыкаешь, то ее довольно легко понять.

– Письмо сродни игре на музыкальном инструменте, – говорил он. – Нужно много практиковаться и уделять внимание правилам. На плохой почерк без боли не взглянешь. Он выдает тупость и вульгарность пишущего. А на хороший почерк смотреть одно удовольствие. Ученые могут распознать великих мастеров каллиграфии по почерку, на который мы не просто смотрим, но и учимся, поскольку каллиграфия – воплощение души пишущего.

– То есть ученые так усердно корпят, чтобы выразить свою душу, – предположил я.

– О нет! На самом деле совсем наоборот. Они изучают иероглиф так, словно это пейзаж, прописывают бесконечное количество раз, пытаясь выразить то, что они видят перед собой. Постепенно они полностью утрачивают ощущения себя. Это Дао. Их душа, как мы любим говорить, – то, чего они вообще не осознают. Своего рода ничто. Каждая попытка описать, как ни странно, разрушает ее. – Он улыбнулся. – Даже я, бедный старик в деревне с несколькими глупыми учениками, и то понимаю это, по крайней мере немного.

– А я ничего не понимаю из того, что вы сейчас говорите, – признался я.

Это не было грубостью. Я просто не понимал, что он имеет в виду. Это не казалось мне чем-то красивым.

– Я знаю, – ответил учитель. – Возможно, в один прекрасный день все-таки поймешь.

– Правда?

– Нет, не правда, но никто не знает заранее.

Похоже, он находил наш разговор забавным, но, как бы то ни было, мне действительно нравились иероглифы, и через несколько недель я мог многие из них написать в манере, которая, казалось, удовлетворяла старика.

Проблема была в сапогах. Отец раздобыл кожу в мастерской, где работал в то время. А мать нашла ткань и все остальное. Но конечно, он никогда в жизни не шил сапоги.

– Оказывается, – сказал он матери, – это довольно сложно.

– Тебе лучше обратиться за помощью, – заметила мама.

В соседней деревне одна женщина шила сапоги, мама знала ее и пошла спросить. Увы, ничего не вышло. Мастерица сказала, что мой отец – плотник, а не сапожник, и отказалась помогать.

– Не волнуйся, – успокоил маму отец. – Я справлюсь.

И наконец он подарил старику сапоги, которые, казалось, подошли. Случилось это ранней осенью, поэтому мои уроки продолжались. Но затем наступила зима. Одним холодным влажным утром старик явился к нам на порог, злой как черт, и заорал так, чтобы слышали соседи:

– Только глянь на эти сапоги! Они пропускают воду, и у меня мерзнут ноги!

– Я все исправлю, – сказал отец.

– Нет, не исправишь! – крикнул старик. – Если бы ты знал, что делаешь, они бы вообще не протекали! Я не собираюсь обучать твоего сына грамоте в обмен на обморожение!

Так и закончились мои уроки. Я попытался сам заработать денег на оплату обучения, но, когда мне это удавалось, мать говорила, что семье нужны деньги. Отец казался подавленным, и мама запретила мне говорить с ним об уроках, потому что это его расстраивало.

Но я не сдавался. Если я видел где-нибудь иероглиф, например в храме, то копировал его на любом доступном обрывке бумаги и пытался разобраться, что он значит. Как вы знаете, большинство китайских иероглифов – это сочетания небольших изображений: человек, лошадь, солнце, вода и так далее, – которые вместе образуют смысл. С течением времени я расшифровал довольно много, а если не получалось, то шел к старому учителю с вопросом. Первый раз он ужасно рассердился, но, когда я поделился своими соображениями относительно значения определенного иероглифа и причиной, почему я так решил, он расхохотался и объяснил настоящее значение. После этого, видя меня на деревенской улице, учитель всегда кричал: «Есть для меня новый иероглиф?» Иногда я правильно расшифровывал даже сложные значения. Как-то раз он посмотрел на мою писанину и заметил:

– Ты пишешь неплохо, учитывая, что понятия не имеешь, что делаешь.

Я так гордился, услышав его слова. Но он отказывался учить меня, поскольку я не мог заплатить.

Когда мне было четырнадцать лет, из даосского монастыря пришло сообщение, что Старший Брат Дедушки умирает, поэтому мы с отцом снова отправились в Пекин. Старик был у себя дома под присмотром монаха, и я сразу понял, что конец близок. Монахи, как положено, принесли в дом умирающего гроб. Я огляделся, чтобы убедиться, что ни на одной стене нет зеркала, ведь если увидеть отражение гроба в зеркале, то кто-нибудь из членов семьи умрет, а я не хотел бы стать следующим. На самом деле, я думаю, у старика вообще не было зеркала, уж без него-то точно можно обойтись, но если и было, то монахи его сняли.

Старик выглядел таким хрупким и маленьким. Я вспомнил, что он рассказывал про смерть от голода, но монах заверил, что старик все еще принимает пищу и жидкость.

– Он просто очень стар, – сказал монах.

Когда Старший Брат Дедушки увидел меня, то сумел слабо улыбнуться и попытался поднять руку. Я взял его ладонь и почувствовал, как он слегка сжал мою руку. Затем он увидел моего отца.

– Ничего не осталось, – прошептал он. – Не осталось…

Говорил он о своей жизни или о потраченных деньгах, я не был уверен. После этого он ничего не сказал. Старик, казалось, дремал. Ночью он вдруг беспокойно заворочался, потом замер и незадолго до рассвета испустил дух.

У него, конечно, не было детей, чтобы организовать похороны. К счастью, монахи сказали, что старик дал им достаточно денег, чтобы позаботиться о похоронах, и они все устроили. Это очень кстати, потому что от нас с отцом было бы мало пользы. Монахи устроили бдения у гроба, как для бедняков, – всего три дня вместо семи. Но, честно говоря, этого было достаточно.

Все как положено. Слева от дверного проема поставили маленький гонг и повесили на перемычку белую ткань. Тело старика завернули в синюю простыню, лицо накрыли желтой салфеткой и положили в гроб, в ногах установили маленький жертвенник. Отец зажег белую свечу, а монахи поставили туда курильницу для благовоний. Мы все были в белом. Приходившие проститься со стариком могли оставлять пожертвования на погребение в коробке у двери.

Я поразился, сколько друзей было у Старшего Брата Дедушки. Казалось, все жители близлежащих улиц знают его. Пока монахи читали молитвы, все его друзья подходили проститься. На похоронах положено шуметь, чтобы выразить горе, но он был таким старым и ушел так мирно, что это почему-то казалось неподобающим. Люди просто рассказывали хорошие истории о нем, говорили, какой у него добрый и простой характер, и тому подобное. Всем хватало еды, об этом позаботились монахи.

Ночью некоторые из местных пришли играть с отцом в маджонг, чтобы он не заснул во время бдения. Если бы они этого не сделали, я уверен, отец опозорил бы нас, заснув прямо у гроба. Мне было жалко отца, поскольку ему пришлось тащиться в Пекин, несмотря на отсутствие наследства.

Мне же самому разрешили несколько часов поспать.

Второй день прошел нормально, если не считать двух происшествий. Во-первых, во двор как-то просочился маленький мальчик в красной рубашке, а как все знают, красный – это цвет для свадьбы, на похоронах же появление человека в красном сулит ужасные несчастья. Мальчик не успел пройти через дверь, и монахи сказали, что это не в счет. Я надеялся, что они правы. Иногда, когда я думаю о том, как дальше развивались события, то задаюсь вопросом: навлек ли на нас тот мальчик несчастья? Но ведь никто не знает наверняка, правда?

Днем отец и священнослужитель перебрали сундук Старшего Брата Дедушки. У него было совсем мало вещей. Знаете, существует обычай сжигать одежду покойных, и монахи уже сожгли те обноски, в которых он был, когда умер. Теперь они взяли и остальную одежду, чтобы сжечь. Но отец продолжал рыться в сундуке в поисках денег, а когда не нашел их, то очень расстроился. Мне показалось это довольно бесчувственным с его стороны, но я забыл, что на похоронах принято давать немного денег, завернутых в бумагу, каждому гостю. Мой бедный отец расстраивался, так как ему было стыдно, что он ничего не может дать. Когда священнослужитель понял это, то сказал, что старик заранее обо всем позаботился, и, конечно же, дары появились в нужное время. Действительно ли Старший Брат Дедушки сделал все эти приготовления, я не знаю. Может, и так. Он был очень предусмотрительным.

Отец потерял самообладание только один раз: когда гроб закрывали крышкой. По традиции старший член семьи должен взять молоток и вбить гвоздь в крышку. Но мой отец все испортил: гвоздь погнулся, и даже даосский священнослужитель выглядел рассерженным. Отец просто бросил молоток и закричал:

– У меня ничего толком не получается! – Затем он поднял молоток и отдал мне со словами: – Лучше ты сделай это. Ты ему нравился больше, чем я.

Затем он заплакал, и это было плохо.

Но в остальном все прошло хорошо. Когда мы понесли гроб на склон холма, где должны были похоронить старика, мне разрешили нести вместе с другими, и я ужасно обрадовался, поскольку такая честь сулила везение. По пути, там, где мы пересекали ручьи, пришлось переходить два небольших мостика, и каждый раз отец не забывал сообщить трупу в гробу, что мы идем через ручей, чтобы его дух все правильно запомнил. После похорон и молитв мы все вернулись в дом старика. На следующий день монахи повесят маленькую табличку у входа в дом с красными надписями, чтобы призрак старика узнал свое жилище. Интересно, а почему мы думаем, что духи заблудятся по дороге домой? Идея состоит в том, что призрак отыщет путь домой к седьмому дню, и родные часто высыпают порошок на порог в надежде, что призрак смахнет его, дав тем самым знать, что добрался благополучно. Но если он потерялся, то тут особо ничего и не сделать. Я не знаю, посыпали ли монахи порошком порог. Мы отправились домой прямо в день похорон.

Помнится, я размышлял: на самом ли деле кого-то волнует, сможет ли призрак бедного человека вернуться домой?

Отец всю дорогу домой был очень подавлен, а я нет. Чтобы приободрить отца, я сказал:

– Старик всю жизнь жил так, как хотел. Даже умер, когда сам решил.

– Думаю, ты прав, – ответил отец. – Мало про кого можно такое сказать.

Но радостнее после моих слов он, увы, не стал.

Вообще-то, Старший Брат Дедушки выбрал подходящее время, чтобы умереть, так как всего через пару месяцев после похорон на горизонте появились тайпины.

Преимущество местоположения нашей деревни – мы всегда получали все новости. На задворках империи, в горных деревнях могли в течение нескольких лет не знать, что в Запретном городе умер император. Но мы-то всего лишь в дне пути от Пекина. А поскольку деревня стояла почти на берегу Великого канала, из порта постоянно приходили новости. Смотрители шлюзов всегда все знали.

Тайпины пришли с далекого юго-запада. Когда они проносились по реке Янцзы, то уже походили на вторгшуюся монгольскую орду. Они осаждали города и сражались с войсками императора в кровопролитных битвах. Никто не знает, сколько людей тогда погибло.

Удивительно, как люди могут просто исчезнуть и быть преданными забвению через одно поколение.

В любом случае тайпины продолжали продвигаться по Янцзы, и все больше и больше людей присоединялись к ним по мере их продвижения. Конечно, они все еще находились в тысячах миль от нас. Холмистая местность вдоль Янцзы всегда казалась другим миром для жителей великих северных равнин, поэтому мы просто велели себе не волноваться.

Пока тайпины не взяли Нанкин.

Это случилось очень внезапно. Месяц назад они еще были где-то далеко в долине Янцзы и вдруг стремительно преодолели сотни миль на север, почти до дельты Янцзы, и подошли к стенам Нанкина.

Нанкин расположен в 600 милях от нас, но связан водным путем через Великий канал, который тянется до самого Пекина. Мы часто видели грузовые суда, которые начинали свой путь в Нанкине. Возникло чувство, будто повстанцы уже почти у нас на пороге.

Никто не верил, что тайпины смогут взять Нанкин, огромный город, защищенный крепкими стенами. Однако он пал почти сразу, и тайпины перебили там почти всех маньчжуров.

И теперь старая столица империи Мин, священный город Пурпурной горы, контролировавший всю долину Янцзы и половину речной торговли Китая, оказалась в руках лохматых бродяг, которые рассказали миру, что это столица их Небесного царства, и император ничего не мог с этим поделать.

Интересно, как бы отнесся к этому Старший Брат Дедушки при всей его безмятежности? Сохранил бы свой философский подход? Вот что я имею в виду, когда говорю, что он умер в нужное время.

Итак, устроив свое Небесное царство, тайпины задержались на какое-то время, а я продолжал жить своей жизнью.

Мне было пятнадцать, поэтому, естественно, я очень хотел найти постоянную работу. Я с радостью научился бы какому-нибудь ремеслу, но в нашей деревне было всего несколько мастеров, и у них были собственные сыновья. Кроме того, они не хотели нанимать меня, потому что не очень уважали моего отца.

На помощь пришла мать. Она дружила с одной женщиной в деревне, где жила та сапожница, ее приятельница была замужем за довольно важным человеком, который изготавливал лаковые изделия. Они продавались в самом Пекине и иностранным торговцам дальше на побережье. Мать велела мне пойти к этой женщине и ее мужу, возможно, из этого что-нибудь выйдет.

Я не захотел. По крайней мере, сначала.

Такое случалось на каждом шагу: знакомых просят нанять молодого работника, в котором они на самом деле не нуждаются или не хотят его брать. Им нужно придумать тактичный способ отказать, никого не обижая. Поэтому я выбрал другой план.

Сначала я сказал маме, что мне это неинтересно. Она очень расстроилась, но тут ничего не поделаешь. Затем через несколько дней я отправился в соседнюю деревню, чтобы взглянуть на лаковую мастерскую.

Территория мастерской состояла из широкого двора с открытыми навесами с одной стороны и закрытыми сараями – с другой. Открытые навесы были оснащены бамбуковыми жалюзи, которые можно было опустить, если ветер приносил слишком много пыли. Но в тот день не было ветра, и мужчины сидели за длинным столом под навесом, так как большинство мастеров предпочитают работать при естественном освещении. Во двор можно было пройти беспрепятственно, поэтому я вошел, выбрал место напротив худого грустного человека с редеющими волосами, который, казалось, был занят простейшей задачей – наносил слой лака на деревянный поднос. Я стал наблюдать.

Я не просто праздно пялился, а подмечал мелочи. Я сразу заметил, что поднос сделан из двух кусков дерева, склеенных друг с другом. Я предположил, что это нужно, чтобы поднос получился более жестким и не деформировался. С помощью небольшой кисти мастер покрыл поднос красным лаком. Я обращал внимание на мельчайшие детали: как он держит кисть, как двигает ею. Я наблюдал за работой в течение получаса, когда из одного закрытого сарая вышел крупный мужчина средних лет и подошел ко мне. У него была широкая голова с глубоко посаженными глазами и выступающий лоб, отчего он напоминал каменного истукана. Наверняка это был владелец.

– Что это ты тут делаешь? – спросил он.

– Наблюдаю за работой мастера, господин, – ответил я с низким поклоном. – Просто смотрю, как это делается.

Хозяин с подозрением окинул меня взглядом. Наверное, он решил, что я хочу что-то украсть. Он обратился к мастеру:

– Мальчишка тебе досаждает? – (Тощий мастер покачал головой.) – Если он станет тебе доставлять неприятности, просто выстави его. – С этими словами хозяин вышел на улицу.

Закончив наносить слой лака, мастер отнес поднос в другой сарай, тоже закрытый. Но когда он входил в двери, я увидел, что там над лампой висит горшок и из него поднимается пар. Так как стоял теплый день, а на улице было довольно сухо, я предположил, что это приспособление увеличивает влажность. Я принял это к сведению, но не стал задавать вопросов.

Затем худой взялся за другое изделие. На него уже был нанесен лак. Но мастер начал наносить на него новый слой точно таким же образом, и я понял, что каждое изделие покрывали лаком в несколько слоев.

Я все еще торчал там два часа спустя, когда вернулся хозяин. Он выглядел очень удивленным, на что я и рассчитывал. На мгновение я подумал, что он может вышвырнуть меня вон, но он решил сделать вид, что не заметил меня, и снова исчез в закрытом сарае. Я пробыл во дворе мастерской еще час, а затем ушел.

К этому времени я запомнил каждое движение руки мастера. Вернувшись домой, я вынул тушь, кисти и несколько сохраненных обрывков бумаги и стал повторять его движения, снова и снова, пока мне не стало казаться, что я прочувствовал каждый мазок.

На следующий день я взял с собой письменные принадлежности и на этот раз расположился напротив другого мастера, спокойного толстяка, немного моложе первого.

Он делал кое-что другое. На лаковой шкатулке, над которой он работал, были изображены две фигурки в бамбуковой рощице, а лак нанесен настолько густо, что я интуитивно понял, что на шкатулке, должно быть, несколько десятков слоев лака, возможно больше ста. С бесконечной осторожностью он вырезал прямо по лаковому покрытию, используя несколько инструментов: острые как бритва ножи, тонкое как игла сверло и другие любопытные инструменты, каких я никогда раньше не видел. Это была такая филигранная работа, что на ее выполнение могли уйти недели. Зрелище настолько меня заворожило, что я почти забыл о цели своего визита.

В конце утра я сел на землю и, вынув кисти, тушь и крошечную бутылку воды, начал воспроизводить рисунок, который только что видел, на одном из клочков бумаги. Затем я попытался проделать тот же процесс, но в обратную сторону: сначала нанес слой туши, подождал, пока она высохнет, что происходит довольно быстро, а затем добавил еще один слой. Получилось довольно неуклюже, конечно, но это помогло мне прочувствовать процесс. Я продолжал в том же духе, изредка поднимаясь, чтобы взглянуть на работу толстого мастера, а затем снова садился и весь день забавлялся с кистью и тушью. В тот день хозяин мастерской не появился. Но в конце дня толстый мастер жестом подозвал меня к себе. Он вложил мне кисть в руку и показал, как держать ее для работы с лаком; несмотря на мои наблюдения, я все еще не совсем правильно уловил. Я очень низко поклонился, поблагодарил его и отправился домой.

На следующий день я снова пришел. Я боялся, что меня, наверное, прогонят, как только увидят, потому что ремесленники не любят, когда вокруг толкутся подростки. Но мастера ничего не сказали. И я стал наблюдать за мастером, который занимался резьбой. Смотреть было интересно, но я не мог это скопировать, а потому днем решил скопировать еще несколько работ толстяка. Через некоторое время вышел хозяин. На этот раз он ринулся ко мне и сердито спросил:

– Почему ты все еще здесь глаза мозолишь? Что это ты удумал?

– Если позволите, господин, – со всем уважением произнес я, – кажется, мне могла бы понравиться работа в лаковой мастерской. Я подумал, что, прежде чем учиться, нужно разобраться, что это за ремесло, понять, есть ли у меня талант.

– Это мастер говорит, есть ли у ученика способности, – резко сказал он.

– Я не хотел тратить время никого из мастеров, пока не выясню это сам, – ответил я. – И мне нужно было решить, могу ли я посвятить этому ремеслу всю оставшуюся жизнь.

– Зачем тебе тушь и кисти? Ты молодой ученый?

– О нет, господин. Взял всего лишь несколько уроков. Но я беден, поэтому мне пришлось самому учиться.

– Разве твой отец не может тебя обучать?

– Отец, к сожалению, неграмотный.

– Напиши что-нибудь, – велел хозяин.

Я старательно вывел несколько иероглифов. Он взглянул на них и сказал:

– Неплохо!

– Я думал, господин, – осмелился я, – что раз я выучился писать кистью, то, возможно, смог бы научиться наносить кистью лак.

Он взглянул на толстого мастера, а затем снова повернулся ко мне:

– У меня для тебя ничего нет. С учетом, как эти тайпинские дьяволы губят все наше производство, еще повезет, если мы сохраним имеющихся мастеров, а о том, чтобы взять подмастерье, не может быть и речи. – Он нахмурился. – Кто ты вообще такой и как сюда попал?

Я пытался не врать, но не хотелось рассказывать ему про отца, поэтому назвался вымышленным именем, сказал, что приехал из Пекина и собираюсь месяц провести у родственников. Вид у хозяина был несколько циничный.

– Ладно, никого не беспокой, – хмыкнул он.

Хозяин ушел, но на следующий день, когда я снова явился в мастерскую, худой мастер поманил меня к себе, велел сесть рядом, дал кисточку и показал, как ею пользоваться. Затем он выдал мне несколько деревянных щепок и крошечный горшочек с лаком и велел попробовать. Это было довольно сложно, потому что лак липкий и совсем не похож на тушь, но я начал привыкать и потратил остаток дня на это занятие.

На второй день все повторилось, и на третий день. Мне бы очень хотелось поработать с толстяком, поскольку то, что он делал, было намного интереснее. Но это было бы грубо по отношению к худому, и я выглядел бы невоспитанным. К тому же я уже понимал, что это своего рода испытание, мастера хотят проверить, насколько я трудолюбив и послушен.

Прошло еще три дня. Время от времени худой мастер показывал, что я делаю неправильно, поэтому я радовался, что все-таки проявил терпение. Я пробыл в мастерской десять дней, когда хозяин появился около полудня и строго сказал:

– Я позволю тебе учиться у моих людей. Но я совершенно уверен, что ты солгал мне о том, кто ты. Лучше скажи правду сейчас или проваливай и не возвращайся.

Я был очень рад, что он дал мне такой шанс, и во всем признался. Я рассказал ему, кто моя семья, как я хотел научиться читать, как отец изготовил сапоги для моего учителя и меня выгнали с уроков, как я продолжал учиться самостоятельно и приставал к учителю с вопросами так часто, как только осмеливался.

– Погоди-ка, – сказал хозяин, – ты тот самый парень, мать которого знакома с моей женой. Ты же должен был ко мне прийти.

– Да, господин, но разве вы бы заинтересовались, если бы ничего не говорило в мою пользу?

– Да, репутация твоего отца не в твою пользу, это точно. Он плохой работник. Все делает тяп-ляп.

– Я уважаю своего отца, – тихо произнес я с низким поклоном.

– И это правильно. Но ты же полон решимости не становиться таким, как он. Ты хочешь быть настоящим мастером. Так ведь? – (Я кивнул.) – Ну тогда можешь начинать прямо завтра, – внезапно сказал он. – Но ученику платят гроши, ты же понимаешь.

Меня это не заботило, по крайней мере тогда. Я был очень взволнован.

Я усердно трудился и быстро учился. Меньше чем за два года я стал почти так же хорош, как худой мастер, но и с толстяком я тоже работал. Однако я по-прежнему считался подмастерьем и был по положению ниже всех. Каждый сверчок знай свой шесток.

А еще я понял, как же мне повезло. По легенде, искусство изготовления лаковых изделий восходит к эпохе династии Хань. Долгое время лаковые изделия привозили в основном из южных провинций, где имелись ингредиенты для лака и климат достаточно влажный. Но постепенно мастера приехали и на север, и при правлении великого маньчжурского императора Цяньлуна[54] в Пекине действовала большая мастерская под эгидой двора. Но из-за варваров и тайпинов, а также из-за нехватки денег у двора искусство и промышленность приходили в упадок. Мой хозяин владел одним из немногих мелких предприятий, которые все еще работали. Он поставлял кое-какие изделия ко двору и всем желающим богатым людям, потому что на изготовление лакового изделия уходит так много времени, что его невозможно продать по цене, которую может себе позволить скромный человек. Мой хозяин мог бы нанять в столице любое количество безработных мастеров. Но вряд ли кто-нибудь из молодых людей захотел бы заниматься этим ремеслом. Вот почему я заинтриговал его. Это и еще моя настойчивость.

Мне нравилась работа с лаком. Готовые изделия хранились на стеллажах в одном из закрытых сараев. Я заходил туда и смотрел на ряды шкатулок, тарелок и ваз. Иногда мы даже производили мебель. Некоторые изделия покрывали черным лаком, но в основном красным. А еще мы изготовили красивые веера из лакированного бамбука и большую черную ширму с нарисованными на ней летящим аистом и далекой горой, которые предполагалось отвезти в порт для продажи богатому варвару. Для росписи хозяин нанимал художников.

Я мог смотреть на них часами. Иногда я позволял себе аккуратно дотронуться кончиками пальцев до изящной резьбы на шкатулках. Бороздки были такими глубокими, а узоры такими плотными, что казалось, будто у тебя под рукой целый маленький мир.

Однажды – это было в начале моей второй зимы в мастерской – хозяин нашел меня в кладовке. Я все еще немного его боялся. Он почти никогда не улыбался, и выражение его лица было довольно устрашающим.

– Тебе нравятся изделия, которые мы продаем? – спросил он.

– Да, господин, – ответил я. – Мне всегда нравились красивые вещи.

– Ну, ты никогда не станешь достаточно богатым, чтобы позволить себе иметь такие вещи, но радость мастера больше, чем удовольствие владельца.

Должен сказать, его слова меня очень впечатлили.

Затем он улыбнулся, вручил мне конверт с зарплатой и велел проверить его.

– Я думаю, это ошибка, хозяин, – сказал я. – Здесь слишком много.

– Две последние маленькие шкатулочки, которые ты покрывал лаком, получились простыми, но безупречными, – сказал он. – Так что я плачу тебе за них по полной ставке младшего мастера, конечно же.

Я очень низко поклонился. По правде говоря, на какое-то время я утратил дар речи.

Месяц спустя мы решили, что нам конец.

Мы привыкли к правлению тайпинов в Нанкине. Но однажды утром я пришел на работу и обнаружил всех мастеров с вытянутыми лицами.

– Эти дьяволы снова сорвались с места, – сообщил хозяин. – Отправили огромную орду на север, чтобы взять Пекин. – (И мы, конечно же, прямо у них на пути.) – Если бы главный тайпин, брат Иисуса, был настоящим царем, все могло бы быть не так уж плохо. Настоящие цари не убивают мастеров. Мы слишком ценные. Но что на уме у этого сброда, кто ж его знает?

В ту ночь в нашей деревне все обсуждали: стоит ли нам оставаться на месте и надеяться на лучшее? Или нужно срочно погрузить все пожитки на подводы и спрятаться за великие стены Пекина? Разумеется, тайпины не смогут попасть в Пекин, говорили окружающие. Но я не был так уверен. Никто не думал, что они смогут взять Нанкин.

Затем до нас дошли слухи, что вся эта орда встала лагерем в устье реки Пэйхо, примерно в шестидесяти милях ниже по каналу на юг. По моим прикидкам, до нас они могли добраться за три дня.

Если бы я увидел облака на горизонте на юге, то решил бы, что тайпины скачут под этими облаками прямо сейчас. Помнится, однажды ясной зимней ночью я смотрел вниз на канал, пытаясь разглядеть какое-нибудь слабое свечение от костров орды вдалеке, но видел лишь отражение звезд в холодной воде.

Мы, конечно, наблюдали, как войска императора направлялись на юг – маньчжурские знаменные, китайские войска, кавалерия; их было много, но, честно говоря, уверенности нам это не придавало.

Можете себе представить, что я был несколько удивлен, когда посреди этих тревог и неопределенности отец как-то вечером объявил, что нашел мне жену.

– О чем ты? – Я повернулся к матери. – Ты знала?

– Это девушка из деревни, где ты работаешь, – сказала она.

– Только не говори, что ты знакома с ее матерью.

Но похоже, мать все-таки семью невесты не знала.

– Это я нашел ее. Она само совершенство! – воскликнул отец с широкой улыбкой.

– Это почему еще? Она богата?

– Нет. – Отец посмотрел на меня так, словно я тупой. – У нее такая же уважаемая семья, как наша.

– Понятно. Она хорошенькая? – допытывался я.

– От красавиц одни неприятности. Но она не дурнушка.

– Спасибо большое! А почему сейчас? Я слишком молод, чтобы жениться.

– Дело в том, что у ее отца еще три дочери. Сваха выяснила, что он готов с ней расстаться, если она переедет в наш дом прямо сейчас на правах нашей дочери, пока вы оба не подрастете. Тогда нам не придется платить выкуп за невесту.

Разумеется, никакого выкупа отец себе позволить попросту не мог.

– Возможно, – начал я, – через несколько лет я заработаю достаточно денег, чтобы самому заплатить выкуп. Мы могли бы позволить себе кого-нибудь получше. Есть еще причины для такой спешки?

– Девочка могла бы помогать твоей матери, – ответил отец. Он казался задумчивым. – А со всеми этими встрясками она может пригодиться.

Я все еще не понимал, что он имеет в виду.

– Хочу на нее посмотреть.

Это было нетрудно сделать. Как только я узнал, кто эта девушка и где живет ее семья, то нашел подходящее место, откуда мог незаметно понаблюдать за ней, и торчал там после работы. Оказалось, она на год или два моложе меня. Я бы предпочел разницу в возрасте побольше, но нельзя же получить все сразу.

– Я подчинюсь твоей воле, отец, – сказал я, – но давай пока подождем и посмотрим, что будут делать тайпины.

Оказалось, что армия императора сильнее, чем мы думали. Хотя они не могли победить тайпинов, им удалось отбросить их обратно через равнину в Нанкин, что, безусловно, придало нам силы.

Однако, на мой взгляд, нас спасла старая добрая Желтая река.

Дело в том, что в 1855 году, когда Хуанхэ вышла из берегов прямо над этой равниной, вода спустилась вниз, как большая приливная волна. Вам даже на ум не пришло бы, что во`ды пусть даже такой большой реки могут нанести столь значительный ущерб, но она разрушила целые участки Великого канала между Нанкином и рекой Пэйхо. Южный участок стал непригодным для использования. Потребовалось целое поколение, чтобы устранить последствия удара стихии.

Но если это было катастрофой для людей, живущих в том районе, для тайпинов случившееся послужило предупреждением. Вот как я это видел – предупреждение от древних богов. Если они когда-нибудь вернутся на эту равнину, старый желтый змей поразит их очередным наводнением и утопит их всех.

Испугались они реки или армии императора, я не знаю, но тайпины больше никогда не приближались к нам.

В следующем году эти негодяи рассорились между собой. Один из их генералов, казалось, стал пользоваться излишней популярностью среди войск тайпинов, и их Небесному царю это не понравилось. Поэтому он убил генерала, всю его семью и двадцать тысяч его солдат в придачу. Вот такие дела. Странно, что люди сегодня проповедуют братскую любовь, а завтра разрывают друг друга на мелкие клочки.

Вот так я и женился. Моей невесте родители дали имя Роза, поскольку этот цветок – символ Пекина, хотя, на мой вкус, она слишком уж бледная. Должен признать, Роза не доставляла никаких неприятностей. Она помогала матери и очень уважительно относилась к отцу, что, по моему мнению, было хорошим знаком. И хотя свекровям положено третировать невесток, подобно драконам, мать всегда была очень добра к ней.

По вечерам мы с Розой перебрасывались парой фраз. Я спрашивал ее, как она провела день, а она спрашивала, понравилась ли мне еда. Если я отвечал, например, что мне пришлась по вкусу лапша, мама всегда говорила, улыбаясь девушке: «Это Роза приготовила». Что, похоже, очень радовало Розу. Она жила в нашем доме всего год или около того, когда мы поженились. Должен сказать, мы были очень счастливы. Вскоре после этого хозяин начал платить мне полную ставку мастера.

В то время в нашей жизни особо ничего не происходило. Тайпины благополучно осели на юге, в Нанкине. Мы слышали, что в дальних западных провинциях вспыхнуло мусульманское восстание, но, честно говоря, простые крестьяне, подобные нам, почти ничего не знали об этих далеких краях, за исключением того, что империя то и дело присоединяла к себе самые разные племена и некоторые из них были мусульманами. Отец очень сердился.

– От этих варварских религий одни неприятности! – восклицал он. – Христиане-тайпины, теперь мусульмане. Все они одинаковые. Император должен запретить всех их!

Но поскольку мусульмане не собирались нагрянуть к нам, они нас не особо волновали.

Другое дело британцы.

Сначала, как мы слышали, начались беспорядки в Гуанчжоу.

Варвары продолжали жаловаться, что не получили всего, что написано в позорном договоре, который пираты навязали нам после Опиумной войны. Консульств в наших портах им было недостаточно. Британцам нужно было посадить в Пекине посла, который мог бы ворваться к императору, даже не совершив коутоу, как если бы он был равным Сыну Неба. Не думаю, что такое случалось за тысячу лет, а то и за две.

И варвары еще удивляются, почему мы говорим, что они невоспитанные.

Зимой после нашей с Розой свадьбы британцы вступили в сражение с губернатором Гуанчжоу, который не пустил их в город. Внезапно мы узнали, что они схватили его и взяли город. На самом деле некоторых жителей Пекина это очень позабавило, потому что многие недолюбливали губернатора Гуанчжоу. Затем лодочники, плывущие по каналу, сообщили, что британцы наступают. Они подошли к побережью. И тогда мы услышали: «Они взяли форты в устье реки Пэйхо. Они контролируют канал». Но по-настоящему нас напугало, когда зазвучали другие предупреждения: «Они присоединятся к тайпинам и захватят Пекин». Сможет ли кто-нибудь их остановить? Вряд ли. Свергнут ли они императора? Что это могло означать?

Мой отец впал в уныние:

– Небесный Мандат перейдет в другие руки. Начнется хаос. Так всегда бывает, когда у правящей династии изымают Небесный Мандат. Нас всех перебьют. А потом будет править британский император или тайпин и всех нас обратят в христиан, что бы это ни значило.

– Этого не произойдет, – заверил я.

Не знаю, почему я был так уверен, но почему-то был.

Я верил в это тогда и, несмотря на все, что мне довелось повидать в жизни, верю и сейчас. Наша империя вечна. Только подумайте о тысячелетиях нашей истории, мудрости, которую мы познали, о нашем искусстве и изобретениях… Не забывайте про то, что наше письмо – настоящее чудо: каждый иероглиф подобен маленькому миру. Когда речь заходит о прекрасных вещах, то они сделаны на века. Эти лаковые шкатулки, которые мне так нравится держать в руках, они прослужат столько же, сколько Великий канал или Великая стена, ведь на них нанесено столько слоев лака, что они стали твердыми словно камень. Иногда, когда я смотрю на эти шкатулки, то думаю, что так с Небес выглядит великий город. Стены внутри других стен, улицы и проспекты, дворцы и храмы, дома и дворы – все так плотно прилегает друг к другу, как геометрический узор на шкатулке.

Династии приходят и уходят, заканчиваются войны и болезни, голод и наводнения. Но Нанкин и Пекин все еще стоят, и даже если бы их не было, память о них сохранилась бы в каждой лаковой шкатулке.

Невозможно разрушить отличную идею. Вот во что я верю.

Терпение – вот ключ ко всему. Именно терпение продемонстрировали сейчас слуги императора. Как и раньше, они вступили в переговоры с британцами, пообещали достаточно, чтобы удовлетворить их, уговорили отступить в Гуанчжоу. Они также получили одну новую концессию.

Казалось, британцы оскорбились, что во всех наших официальных документах их именовали варварами, пришлось пообещать, что больше мы их так называть не будем.

Но они же варвары и есть. А потому мы продолжали так называть их между собой. А поскольку они не умели говорить по-китайски, то не знали об этом, что еще раз показывает, насколько глупой была их просьба!

Той осенью у меня родился сын. Думаю, это был лучший день в моей жизни. Можно сказать, это изменило все. Помню, в первый раз, когда я держал ребенка на руках, то начал пересчитывать пальчики на ручках и ножках. Роза посмотрела на меня и спросила, что я делаю. Я ответил:

– Я просто убеждаюсь, что у него нужное количество пальцев.

– Что ты будешь делать, если окажется неправильное количество?

– Не знаю, – ответил я.

– Ну и как? Нужное?

– Да, – с гордостью заявил я, словно это уже само по себе было большим достижением. – Он идеален!

Затем я посмотрел на крошечное личико. Сын как две капли воды был похож на моего отца. Я вышел с сыном на улицу, туда, где меня не могли подслушать, и прошептал ему:

– Может, ты похож на деда, но ты будешь усердно трудиться и добьешься успеха!

Это были мои первые слова, обращенные к ребенку. Возможно, он и не понял, но мне показалось важным произнести их.

Мы назвали его Цзыхао, Героический Сын.

Мне нравилось быть отцом. Иногда ребенок плакал по ночам, потому что его мучила отрыжка, и если я просыпался, а Роза спала, то брал его на руки и качал, пока он не успокаивался. Несколько раз появлялась мать и говорила мне: «Не нужно тебе этого делать. Это женская работа». Она отправляла меня спать, а сама качала ребенка. Но я совсем не возражал. Думаю, это были одни из самых счастливых моментов, какие я только переживал.

Однажды я как раз отнес готовое изделие в кладовую, когда появился хозяин. Он расспросил о семье, а затем сообщил, что дает мне небольшую прибавку.

– Я буду платить тебе по высшему разряду, – сказал он. – Ты заслужил. Со временем, когда ты освоишь еще более сложную технику, оплата снова вырастет.

Разумеется, я низко поклонился и поблагодарил.

– Ребенок дает тебе поспать? – поинтересовался он с улыбкой.

– Да, я высыпаюсь, господин. – И я рассказал, как мать следит за тем, чтобы я нормально спал, как мне нравится держать на руках сына, даже посреди ночи. – Вы знаете, как я люблю красивые вещи типа этих, – я указал на лаковые изделия, окружавшие нас, – но я никогда не думал, что полюблю ребенка даже сильнее.

– Со мной было то же самое, – кивнув, ответил он, а потом как-то странно посмотрел на меня. – Но ты должен проявлять осмотрительность. Как бы ты ни был привязан к детям, некоторых из них ты теряешь. Всегда так. Просто цени их больше сейчас, пока они рядом.

Я, разумеется, понял, что он говорил, но не стал прислушиваться. Ну то есть вы бы ведь тоже не стали?

Еще одним положительным моментом в рождении Цзыхао были изменения во внешности жены. Она немного прибавила в весе, и это ее красило. Нет, она не стала толстушкой, но из юной девочки превратилась в идеально сложенную молодую женщину. Я был этому несказанно рад. Через год после рождения Цзыхао Роза снова забеременела.

Тем летом были и другие хорошие новости. Британские варвары снова вернулись и штурмовали форты в устье Пэйхо. Но на этот раз мы были лучше подготовлены, и наши войска оттеснили их обратно в Гуанчжоу. Даже отец торжествовал.

– Я же говорил, что однажды император преподаст варварам урок! – воскликнул он.

Конечно, то было неправдой, тем не менее это действительно был хороший знак.

Мой маленький сынок учился ходить. Я ставил его между ног и держал за крошечные ручки, помогая передвигать одну ногу за другой. К концу лета он мог сам пройти несколько шагов и даже говорил некоторые слова. Мне казалось, что с миром все в порядке.

Для меня стало шоком, когда он заболел. Случилось это в начале осени. Как-то раз его вдруг вырвало, но мы не придали произошедшему особого значения, такое ведь случается с малышами сплошь и рядом. Но на следующий день все повторилось, и после этого сын казался очень вялым, что было совсем не похоже на него. На следующий день он просто лежал на кане, накрытый шалью, и не хотел двигаться. Мы не понимали, что случилось с нашим мальчиком. Он выглядел ужасно бледным.

Моя мать, наша местная повитуха и женщина из соседней деревни, которая знала много снадобий, старались помочь малышу, но ничего не изменилось. Я так заволновался, что с трудом мог работать.

Тут с предложением подошел хозяин мастерской:

– Я знаю одного врача в Пекине, уж если кто и может вылечить твоего сына, так это он. Отвези ребенка в Пекин и возвращайся как можно скорее.

Это было проявлением великой доброты с его стороны. Мало кто из хозяев мастерских пошел бы на это. Я чуть не расплакался, когда поблагодарил его, а потом повез Розу и ребенка в Пекин. Мой отец тоже настоял на том, чтобы ехать с нами, мол, он нам пригодится в дороге. И действительно, так оно и вышло, потому что отец убедил капитана одного судна, идущего по Великому каналу, подвезти нас туда бесплатно.

Аптека, где работал доктор, оказалась просто огромной. Главный зал походил скорее на храм. За прилавками из темного дерева высились бесчисленные ряды стеклянных банок и корзин с травами. Сам доктор, крохотный старик, сидел на стуле в углу, и только пальцы его ног касались пола. Доктор с любопытством посмотрел на меня. Когда я сказал, кто меня послал, он был очень учтив, задал кучу вопросов и осмотрел малыша.

Я слышал о том, как лучшие врачи смотрят у пациента язык и щупают пульс. Пульс измеряют в трех точках, двигаясь вверх от большого пальца. Есть всевозможные описания того, что нащупывают врачи: плавающий пульс, пульсирующий, твердый, мягкий, полый, нерегулярный, и так много комбинаций, что голова идет кругом. Я не мог поверить, что старик сумеет все это проделать на таком крошечном ребенке, и не знаю, сколько он там чего проверил, но осмотр занял много времени. Наконец он вынес свой вердикт:

– Ваш сын очень болен. Он может умереть. Но я думаю, что смогу его вылечить. Однако лекарства будут дорогими, – предупредил он меня.

Я готов был отдать все, что у меня есть.

Мы терпеливо ждали у прилавка, пока помощники собирали все нужные ингредиенты в деревянную ступку, после чего истолкли содержимое в порошок. Это заняло какое-то время.

Роза выглядела уставшей. Я держал малыша на руках и нашептывал, что лекарство скоро облегчит его страдания. Хотя он и не понимал, что я говорю, но звук моего голоса, похоже, успокаивал его. В итоге я даже не заметил, что отец куда-то делся.

Когда я понял это, то начал озираться по сторонам и наконец увидел, что отец увлеченно беседует о чем-то с крошечным доктором, вернее, он говорит, а старичок время от времени вставляет словцо и кивает, хотя я не понимал, интересно ли ему то, что рассказывает отец.

Лекарство было готово. Мне выдали клочок бумаги, чтобы отнести в кассу. Я даже не взглянул, что там написано, поскольку приготовил деньги заранее. Сунув бумажку парню за прилавком, я увидел, что на лице его отразилось некоторое удивление.

Сначала я даже не понял, что он говорит, а просто положил серебро на прилавок, но парень покачал головой и ткнул в бумажку. Только тогда я прочел, что там. Я все еще держал сына на руках. Должно быть, я пошатнулся и едва не выронил его, поскольку Роза внезапно подскочила и забрала малыша. Я стоял и тупо пялился на кассира, как человек, которого только что поразили насмерть, но он еще не осознает этого. Дело в том, что цена лекарства превышала сумму, которую я взял с собой в Пекин. На самом деле она превышала сумму, которой я вообще владел. Я не мог расплатиться.

Но что станет с моим маленьким сыночком?

Тут я увидел, что в мою сторону идет отец, страшно довольный собой.

– Ты знаешь, кто этот старый доктор? – спросил он с восторгом.

– Нет, – промямлил я.

Я был настолько раздавлен, что почти не слушал его.

– Он владеет всей аптекой. Ты никогда не угадаешь! Его отец родом из нашей деревни. Он знал моего деда, того зажиточного торговца.

– Что ж, можешь сказать ему, что нам это не по карману. – Я не был уверен, что он меня понял. – Лекарство слишком дорогое! – заорал я. – Твой внук умрет!

Отец очень даже понял. Он моргнул, глядя на меня:

– Я поговорю с ним.

Я смотрел, как отец разговаривает со стариком, а затем старик покачал головой.

– Он сказал, что ему очень жаль. Он же предупреждал, что это дорого. Травы крайне редкие. Он не может их отдать просто так. Сказал, что неподалеку есть еще одна аптека.

Итак, мы вышли на улицу и через полчаса были в другой аптеке, намного меньше. Доктор, владевший ею, был куда моложе.

Выслушав наш случай, он предложил:

– Я могу приготовить вам другое лекарство, которое оказывает почти такой же эффект.

И он назвал цену, которая составляла треть от той, что просил старик.

Когда мы обо всем договорились, он сам выполнил заказ, велев помощникам принести все необходимые ингредиенты.

– Хоть бы помогло, – сказал я, – потому что это все деньги, которые у нас есть.

– Поможет, – заверил меня отец.

Всего через два дня после нашего возвращения домой у сына наступило улучшение. На работе каждый раз, видя хозяина, я снова и снова благодарил его за то, что он отправил нас в Пекин. И хотя он ничем этого не выказывал, уверен, он радовался.

На десятый день в мастерскую пришел мой отец. Это случилось около полудня, когда мы обедали и отдыхали.

– У меня были дела в деревне, поэтому я решил заглянуть, – сказал он мне весело.

Он вежливо раскланялся и поздоровался с другими мастерами, а потом спросил меня, над чем я работаю. Изделие на моем столе было не слишком интересным, хотя он осмотрел его с восхищением.

– А можно взглянуть на твои готовые работы? – спросил он.

– Думаю, да, – ответил я и отвел его на склад.

Мне всегда нравилось показывать людям полки с готовыми изделиями. Находясь в таком месте, очень гордишься тем, что ты делаешь. Разумеется, когда отец увидел многочисленные ряды прекрасных сокровищ, то пришел в восторг. Я показал ему несколько вещиц собственного производства, которые считал неплохими.

– Ты настоящий мастер, – сказал он и выглядел при этом довольным и гордым.

Затем он задал несколько вопросов, причем достаточно глубоких, о более сложных и дорогих изделиях и о том, сколько труда в них вложено. Я уже было обрадовался тому, что он заглянул ко мне, и вдруг отец посерьезнел.

– Я пришел сюда не для того, чтобы любоваться лаковыми изделиями, – заявил он; я уставился на него, а он продолжил: – Я хотел, чтобы мы остались наедине.

– Что все это значит? – спросил я.

– Я не хотел, чтобы нас слышали. Не хотел, чтобы твои товарищи знали, особенно после того, как хозяин дал тебе отгул для поездки в Пекин.

– Да о чем ты тут толкуешь?

– Ты должен попросить своего начальника о большой любезности. – Он кивнул мне с мудрым видом и добавил: – Никогда не проси человека оказать тебе любезность в присутствии других, потому что, если он это сделает, все остальные захотят того же самого от него. Так что, если тебе требуется что-то попросить, всегда делай это наедине, сынок.

– Что еще за любезность? – поинтересовался я.

Мне не нравилось само это слово.

– Он должен одолжить тебе денег, – сказал отец и с грустью посмотрел на меня. – Это из-за Цзыхао. Нашего маленького мальчика.

– О чем ты? – У меня упало сердце.

– Это случилось утром вскоре после твоего ухода. Ему снова стало плохо, как раньше. И теперь он просто лежит. Не двигается все утро. Бледный, как привидение. – Отец выглядел очень несчастным. – Похоже, лекарство перестало помогать.

– И что же нам делать?! – воскликнул я.

– Именно поэтому я и пришел! – с жаром затараторил отец. – Твоему хозяину нужно всего лишь одолжить тебе денег на лекарство от того старика, которое мы не можем себе позволить. Иди к нему прямо сейчас. Расскажи, что случилось, попроси ссуду. Он тебе доверяет. Ты хороший работник и со временем расплатишься.

– Ему это не понравится. Не думаю, что я рискну это сделать.

– У тебя нет выбора, если ты хочешь спасти сына. – (Хоть раз он был прав.) – Иди к нему прямо сейчас, а я подожду тебя тут.

Я сделал так, как посоветовал отец. Мастер оказался дома. Когда я подошел к двери и спросил, нельзя ли с ним поговорить, он тут же вышел ко мне, доброжелательно приветствовал, хотя я заметил в глазах настороженность.

Я никогда не рассказывал, что мы купили дешевое лекарство у другого доктора, но теперь пришлось рассказать об этом и о том, что происходит с сыном.

– У вас есть какие-то идеи, что мне делать, господин? – спросил я, решив, что он, возможно, сам что-нибудь предложит и это будет лучше, чем просить ссуду.

Может, это было ошибочным решением, я не знаю.

Ответ не заставил себя долго ждать:

– Нужно пойти в храм и сделать подношения богам. Иногда это работает.

– Я подумал, – сказал я в отчаянии, – что, если бы мы дали мальчику то дорогое лекарство, оно помогло бы. Не могли бы вы одолжить мне денег? Я все отработаю, буду брать дополнительные смены. Все, что пожелаете.

Хозяин молча смотрел на меня несколько минут.

– Помнишь, что я говорил тебе про детей? Будь готов потерять нескольких. Так всегда бывает. Это очень печально, – вздохнул он, – но такова природа вещей.

– Я должен попытаться его спасти.

– Иногда нужно просто отпустить, – ответил он.

Я понял, что денег он мне не даст.

– Ничего не вышло, – сказал я отцу, когда вернулся.

Он выглядел очень подавленным. Затем отец пошел домой, а я снова принялся за работу.

Я не знал, чего и ждать, когда вернулся домой в тот вечер.

Сынок лежал без движения. Он съел меньше половины плошечки лапши, которой жена пыталась накормить его. Она дала сыну и немного лекарств, но не было никаких признаков, что оно ему помогает. Я не знаю, что сказать. Но важнее то, что я не знал, что делать.

– Я завтра поеду в Пекин, – внезапно заявил отец.

– Зачем? – спросил я. – У нас все равно нет денег.

– Поговорю со стариком в той большой аптеке.

– Но он уже отказал, когда у нас не хватило денег. А теперь у нас и той суммы нет.

– Я расскажу ему, что случилось. Его отец знал моего деда. Все люди могут быть добрыми, никогда не скажешь заранее. А у тебя есть план получше?

Так что вы можете себе представить мое изумление, когда четыре дня спустя отец вернулся с лекарством. Если бы он пришел на следующий день, могло быть уже поздно. Сынок все слабел и слабел. Накануне вечером я заглянул в его глаза и понял, что он сдается. Я часто замечал, что у детей жизненная сила появляется только лет в пять или шесть. Помнится, я схватил его, прижал к себе и прошептал: «Ты должен бороться, малыш, ты должен бороться». Думаю, он чувствовал, что я ему говорю, пусть даже не понимал слов. Может, он и попытался еще немного потрепыхаться, но я не уверен, что он протянул бы еще день.

– Как ты уговорил старика отдать тебе лекарство? – спросил я отца.

– Я напомнил ему, что он отсюда родом. Сказал, что жизнь моего внука в его руках. Возможно, он устыдился или же доброта взяла верх. Кто знает? – Отец улыбнулся. – Не важно на самом деле, почему люди совершают те или иные поступки, если они их совершают, да?

Мы дали мальчику лекарство, и со следующего дня он пошел на поправку. Рад сообщить, что он жив и поныне.

Через несколько дней хозяин мастерской сказал, что услышал новости о выздоровлении моего сына и очень рад.

– Как это произошло? – спросил он.

Я рассказал про отца, старика-аптекаря и лекарство. Выслушав мой рассказ, он слегка задумался. Я решил, что он, возможно, стыдится того, что старый доктор проявил больше доброты, чем он сам. В любом случае он ничего не сказал, а через несколько дней ему пришлось уехать в Пекин. На следующее утро после возвращения он позвал меня к себе:

– Ты знал, что отец расплатился за лекарство?

Я был поражен.

– Но это невозможно, хозяин! – воскликнул я. – У нас нет таких денег.

– Заверяю тебя, это так. Я лично поговорил с доктором.

– Не может ли так быть, что он не хочет признаваться в собственной доброте? – предположил я. – Возможно, он боится, что если люди узнают о его щедрости, то все потянутся на поклон.

– Не думаю, – ответил хозяин и внимательно посмотрел на меня. – Со склада исчезло одно готовое изделие. Маленькое, но ценное.

Я уставился на него, и до меня дошло только через минуту.

– О господин! – вскричал я. – Вы же не думаете, что я украл у вас?!

– Кто знает, на что мы способны ради спасения ребенка, – ответил он.

Думаю, это правда. На его месте я тоже так бы подумал. Но я-то знал, что ничего не крал. И тут я понял, что произошло.

– Я не брал ничего, господин. – Я покачал головой, не в силах придумать, что еще сказать.

– Знаю, – тихо ответил хозяин. – Это твой отец совершил кражу, когда ты оставил его на складе, а сам пошел поговорить со мной.

– Я поверить не могу… – Я запнулся.

– Это очевидно. Но он тебе не сказал.

– Я бы не разрешил ему этого сделать!

– Это я тоже знаю. – Он замолчал. – Я не собираюсь ничего предпринимать в отношении украденной вещи, но, боюсь, тебе придется уйти. Я не могу позволить тебе остаться.

– Господин, – взмолился я, – вы же знаете, что я хороший работник, мне у вас нравится, я сделаю все, что угодно…

Он отмахнулся:

– В Пекине я переговорил со знакомым владельцем одной маленькой мастерской. Раньше он поставлял лаковые изделия ко двору. Сказал ему, что у меня есть отличный мастер, молодой талантливый парень, который по семейным обстоятельствам вынужден переехать в столицу. По моей рекомендации он возьмет тебя сначала на сдельную работу, но со временем ты сможешь получить и постоянную. Просто не подходи больше к моей мастерской и отцу не позволяй этого делать, иначе вы меня опозорите. – Он кивнул. – О краже знаю только я, и пусть оно так и останется, но ты должен уехать в Пекин. Больше мне добавить нечего.

Когда в тот вечер я пришел домой и обвинил отца, тот признался в краже, но даже не извинился.

– Я делал то, что должен. Спасал жизнь твоего сына.

– Но ты опозорил нашу семью! – заорал я.

– Нет, если никто не знает. – Судя по голосу, он не был расстроен.

– Я потерял работу, – напомнил я ему. – Как это поможет семье?

– Отлично! Попросись обратно, а я признаю вину. Пусть магистрат меня накажет. По крайней мере, я сделаю что-то для своей семьи.

– Он не возьмет меня обратно, даже если тебе всыплют сто ударов толстой бамбуковой палкой. В любом случае он не хочет разбирательств.

– Потому что он чувствует себя виноватым, вот почему! – с победоносным видом заявил отец.

Мы всей семьей поехали в Пекин: родители, беременная жена и маленький сын, который после начала приема нормального лекарства почти пришел в норму. Владелец мастерской взял меня на сдельную работу, но пока денег не хватало, чтобы полноценно содержать семью, и я не был уверен, что когда-нибудь у меня это получится. Мать устроилась на поденную работу служанкой в дом купца. Единственным, кого порадовал переезд, был мой отец.

Город, казалось, ему подходит. Нет, он не нашел постоянной работы, но обрастал друзьями и знакомыми с потрясающей скоростью, просто таскаясь по улицам. Возможно, все дело в том, что он постоянно заговаривал с окружающими и расспрашивал о том, чем они занимаются. В мгновение ока он со всеми перезнакомился в том районе, где мы жили, и его начали нанимать для выполнения всяких поручений. За потраченное время и усилия ему всегда что-нибудь давали, не очень много, но достаточно, чтобы платить за еду и частично за жилье. Я впервые понял, что мой отец вовсе не лентяй, просто ему не нравится монотонная работа. В деревне такому человеку особо не развернуться, а вот в городе он вполне мог выжить.

Второй сын родился здоровым. Вы могли бы подумать, что это меня порадовало. В определенном смысле так и было. Но еще я забеспокоился.

Семья росла, я изыскивал возможности зарабатывать больше для жены и детей. Да, сейчас моей матери платили как служанке, а отец добывал что-то на жизнь, бегая по городу, но в один прекрасный день этому придет конец, и нужно будет заботиться еще и о них. Все свалилось на меня. Да, хорошо, что мне платят за сдельную работу, но мне нужно что-то постоянное, и не только ради денег, а для того, чтобы поработать с более выдающимися мастерами, отточить свои умения и в будущем зарабатывать больше.

Я уже обнаружил, что хозяин мастерской нанял очень мало мастеров на постоянную работу. В основном он передавал заказы мастерам вроде меня. В столице, конечно, были и другие лаковые мастерские, хотя там у меня не было протекции. Я все же посетил несколько, поспрашивал, нет для меня какой-нибудь сдельной работы, но, увы, мне не повезло, да и постоянную тоже никто не предлагал.

Можете себе представить, что каждый день меня подтачивал страх. А что, если мой старший сын снова заболеет или младший? Что я тогда буду делать? Мой отец выручил тогда большую сумму за украденную вещь, и у него все еще оставались кое-какие деньги. Но это был наш запас на случай непредвиденных обстоятельств. А потом все.

За месяц до нового года я принес законченную работу в мастерскую. Это была более вычурная шкатулка, чем все, что я делал раньше. Пришлось тщательно вырезать узор на крышке, и я гордился тем, что получилось. Когда хозяин мастерской осмотрел вещицу, то закивал в знак одобрения:

– Прекрасная работа! Я заплачу тебе в два раза больше, чем мы договаривались. – Я был приятно удивлен, но только на какой-то миг, поскольку хозяин продолжил: – Боюсь, ты мне больше не понадобишься. Если что, я дам знать, но особо не надейся…

– Но мои работы…

– Твои работы великолепны. Проблема в том, что парень, который снабжал меня долгие годы, хочет больше заказов. Поэтому я отдам ему работу, которую сейчас делаешь ты. Мне жаль, но он появился раньше тебя. – Он по-доброму посмотрел на меня. – Отчасти поэтому я плачу тебе сейчас двойную цену, чтобы помочь выстоять.

Спорить не имело смысла. Я поблагодарил и ушел.

Было раннее утро. Домой я не пошел, просто несколько часов слонялся по улицам, словно в тумане. В голову лезли ужасные мысли: отец снова что-нибудь украдет, его поймают, мои сыновья умрут без нужного лекарства… Я почти не отдавал себе отчета в своих действиях, пока вдруг не очнулся возле большой чайной неподалеку от ворот Тяньаньмэнь. Хватит уже! Нужно перестать представлять всякие ужасы, выпить чая, успокоиться и подумать, чем зарабатывать на жизнь. Итак, я вошел в чайную, выпил чая и попытался рассуждать логически.

Нравится мне это или нет, но большой надежды найти работу, занимаясь моим ремеслом, нет. И я не мог позволить себе начать все заново в качестве подмастерья в новой профессии. Возможно, я мог бы наняться слугой в дом торговца. Но плата невелика. Я начал перебирать подряд профессии и занятия, которые только мог придумать, но вскоре услышал бой барабанов.

Это была небольшая процессия, похожая на ту, которую я видел, когда мальчиком приехал навестить Старшего Брата Дедушки. Группа пышно одетых дворцовых евнухов торжественно двигалась вперед в сопровождении барабанщиков и музыкантов, бьющих в гонги. В этот момент я испытал трепет удовольствия. Шелка, которые носили евнухи, были так богато расшиты, так великолепны, что даже просто смотреть на них было все равно что видеть отблеск неба. На мгновение я почти забыл о своих бедах.

За ними носильщики несли паланкин, в котором, несомненно, находился какой-то важный дворцовый чиновник. Они миновали чайную и подошли к большому особняку, куда занесли паланкин. Некоторые евнухи нырнули во двор, откуда принесли стулья и сели у ворот. Трое решили пойти прогуляться. А один, к моему удивлению, зашел в чайную.

Управляющий чуть не споткнулся, бросившись вперед, чтобы низко поклониться евнуху. Надо сказать, в великолепном шелковом халате и конической шляпе он выглядел весьма представительно. Евнух любезно улыбался, а когда спросил, где бы ему сесть, то легко кивнул на свободный соседний столик. Я слышал, как он тихо сказал, что зашел только выпить чая и есть не будет.

– У вас есть сорт чая «Облачный туман с горы Лушань»?[55]

– Разумеется, разумеется, – затараторил управляющий и убежал за чаем.

С того момента, как евнух уселся, я не переставал любоваться его элегантностью. Мне подумалось, что это человек, который умеет красиво жить. Нет лучше сорта горного зеленого чая, чем «Лушань». Но дело даже не в выборе чая. По моим прикидкам, ему было чуть за сорок, но то, как он сидел, очень прямо и неподвижно, напомнило скорее пожилого человека. В каждом его движении чувствовалась изысканность. С тем же успехом он мог бы быть священнослужителем. Я всегда слышал, что большинство евнухов – выходцы из самых низов, неясно, была ли эта изысканность врожденным качеством или выработалась за годы, проведенные в императорском дворце, но в нем не осталось ничего от грубости простого народа.

Я понял, что пялюсь на него, и, стыдясь своего дурного воспитания, заставил себя отвести взгляд. Я уставился в окно и говорил себе: думай, что делать дальше, дворцовый евнух ничем тебе не поможет.

Однако я заметил: когда девушка, разносившая чай, поставила перед ним блюдечко с легкими закусками, он к ним не притронулся.

Я все еще смотрел в окно и размышлял о своих печалях, когда меня отвлек тихий голос:

– Вы выглядите грустным, молодой человек.

Я повернулся и с удивлением понял, что евнух обращается ко мне. Его кожа была нежной, рот выдавал человека доброго, но не слабого, а в лице читалось неподдельное беспокойство.

– У всех бывают проблемы, господин, – вежливо ответил я. – Я не думаю, что мои мелкие беды интересны такому утонченному человеку, как вы.

– Может, и нет, – любезно сказал он, – но поскольку мне предстоит прождать час и мне очень скучно, то я предпочел бы послушать историю вашей жизни, если вы, конечно, согласитесь ее мне поведать.

Он предложил мне закуски со своего стола.

Я попросил его остановить меня, если ему наскучит, и вкратце рассказал историю своей жизни.

Казалось, все время, пока я говорил, он внимательно наблюдал за мной, а в конце покивал:

– Вовсе даже не скучно. И что же вы намерены делать?

– Я не знаю, господин.

– Я не мог не заметить, что вы все время смотрели на мой халат. Могу я поинтересоваться, что вас так заинтересовало?

– Будучи ремесленником, я замечаю любую прекрасную работу. Но на самом деле с самого детства меня привлекали красивые вещи, пусть даже я не могу себе такое позволить, – добавил я с улыбкой.

К моему удивлению, он вытянул руку:

– Хотите дотронуться до этого шелка?

Разумеется. Вышитый шелк оказался жестче, чем я ожидал, почти как парча, и был украшен великолепным узором из крошечных птиц, отчего ткань казалась даже шершавой на ощупь. Я не удержался, наклонился и посмотрел на вышивку – стежки были сделаны так кучно, что я с трудом верил своим глазам.

– Этот халат прослужит тысячу лет!

– Может быть! – Он засмеялся, а потом убрал руку и задумчиво посмотрел на меня, после чего тихо заметил: – Возможно, есть один способ получить то, чего вы так желаете, только он рискованный, кроме того, придется принести важную жертву.

– Прошу вас, расскажите, господин.

– Вы могли бы стать одним из дворцовых служителей, как нас называют. То есть евнухом.

– Евнухом? – переспросил я, глядя на него с изумлением. – Но я женат! Надо было становиться евнухом, когда я был мальчиком.

– Большинство людей так думают, но они не правы. – Он объяснил: – Да, большинство евнухов кастрируют еще в детстве. Но во дворце довольно многие были кастрированы уже после того, как стали мужчинами и обзавелись семьями. На деньги, которые они зарабатывают во дворце, они содержат жен и детей.

– Никогда о таком не слышал! – воскликнул я.

– Уверяю, так и есть. Я ведь живу во дворце и лично знаю таких людей.

– А как же их жены?

– Они живут лучше, чем могли бы себе позволить, если бы мужья работали где-нибудь в другом месте. Дети сыты и ни в чем не нуждаются. Евнухов отпускают на ночь из дворца, и некоторые из таких мужчин идут домой, чтобы провести время с семьями.

– Но ведь они не могут…

Он поднял руку:

– Эта операция не означает, что женщина не сможет получать удовольствие вообще. Нельзя забывать обо всех возможностях. – Он кивнул. – На самом деле я бы сказал, что многие жены простых пекинцев с радостью бы поменялись местами с женами этих евнухов.

– Не знаю, что и сказать, господин, – промямлил я, пораженный услышанным.

– Всем евнухам платят довольно скромно, – продолжил он. – Но если повезет, есть множество способов, как подзаработать на стороне. Некоторые евнухи даже становятся богатыми. – Он помолчал. – Мне кажется, вы из тех людей, кто легко обзаводится новыми друзьями. Ну и конечно, – он улыбнулся, – вы будете окружены самыми красивыми вещами.

Я молчал. Он выглянул в окно и внезапно сказал:

– Мне пора. Если вы когда-нибудь решитесь на этот шаг, но только если будете твердо уверенным, что готовы на такую радикальную меру, рекомендую пойти к одному торговцу, причем тайно, под покровом ночи, никому не рассказывая о подлинной цели своего визита. Но, оставшись с ним наедине, скажете, зачем вы пришли, и он вам поможет: организует операцию и устроит во дворец, а без этого операция будет самой неудачной тратой времени и денег. Вот название улицы, на которой он живет во Внутреннем городе. Спросите господина Чэня, торговца. – Он поднялся. – Удачи!

– Спасибо, господин!

Вернувшись домой, я и словом не обмолвился об этом разговоре, но, разумеется, мне пришлось признаться, что я потерял работу. Я увидел, что мать просто перекосило от шока, хотя она и попыталась быстро скрыть свое состояние. Роза заявила с напускной храбростью:

– Уверена, что я найду какую-нибудь работу. И ты тоже скоро что-то подыщешь.

Отцу и вовсе не показалось это проблемой.

– Я что-нибудь придумаю! – беззаботно сказал он.

– Это меня и беспокоит.

Казалось бы, в таком огромном городе, как Пекин, должна быть масса возможностей устроиться на работу, но после десяти дней поисков я открыл для себя простой факт: город на самом деле был скоплением множества деревень. Как и в деревне, ремесленники нанимали своих родственников или сыновей друзей. Богатые не хотели брать в услужение незнакомого человека, который мог их ограбить. Скорее они попросили бы доверенного слугу порекомендовать кого-нибудь, а у того наверняка нашелся бы двоюродный брат или друг.

Короче говоря, все хорошие места уже разобраны по знакомству, чужаки могли перебиваться только простой работой, как, например, мой отец, и без всяких перспектив.

Еще я обнаружил, что тут полно бедняков. Они были везде на улицах. Я подмечал их с того самого дня, когда приехал навестить Старшего Брата Дедушки, будучи совсем мальчишкой. Тогда я не особо всматривался. Они просто маячили где-то на фоне и не имели ко мне никакого отношения.

Голодающие нищие в лохмотьях, босые даже зимой. Больные с умирающими детьми. Если приглядеться, то они везде, прислоняются к стенам или выглядывают из узких дверных проходов. Они напоминали тощих ощипанных птиц. А их дети – птенцов, выпавших из гнезда. Если они еще не умерли, то это случится вот-вот.

И к концу десятого дня я подумал: так ли велико расстояние между мной и ними? Отнюдь. Деньги, оставшиеся от кражи моего отца. Любая работа, какую мы могли бы найти всей семьей, пока здоровье позволяет. Но еще одна болезнь, да даже просто несчастный случай с отцом, – и мы отправимся просить милостыню на улицах, как эти бедолаги, и я бы стоял там, держа за руку своего малыша, и смотрел, как он тает буквально на глазах…

Такое чувство, будто я шел по краю огромной черной пропасти, в которую может рухнуть вся семья. Один раз оступишься – и все.

Иногда я наблюдал, как отец носится по улицам с веселым видом. Разве он не осознавал ужаса того положения, в котором мы оказались? Или просто бодрился, чтобы мы не унывали? Или, может быть, он вообще не мог смотреть правде в глаза. Я не знал наверняка.

На десятый день я сказал ему:

– Дело плохо, мне ничего не найти.

Я думал, он сейчас посоветует запастись терпением и тогда что-нибудь подвернется, но он ничего такого не сказал, а вместо этого помолчал минуту, словно бы обдумывал какое-то решение.

– Знаешь, – наконец произнес он с таким видом, будто делился секретом, – лучшее, что можно сделать, – спасти жизнь какому-нибудь богачу.

– Прости, что это значит?

– Ну, если ты увидишь, что какой-то богач в беде, особенно если тебе выпадет шанс спасти ему жизнь, то он будет тебе так благодарен, что сделает для тебя все, что угодно. Многие прославились и разбогатели именно таким способом.

– Ты совсем рехнулся! – заорал я, хотя так с отцом разговаривать недопустимо.

– Нет. – Судя по виду, он обиделся. – Такое иногда случается. То и дело слышишь всякие истории.

– Хорошо. Буду смотреть в оба, – заверил я.

На следующий вечер я под покровом сумерек добрался до той улицы, которую назвал евнух, и спросил, где мне найти господина Чэня. Этот хутун[56] располагался на западном краю Внутреннего города. Это был очень респектабельный район, где жил в основном торговый люд.

Дом Чэня выглядел как типичный дом торговца, с воротами, к которым вели несколько каменных ступеней у юго-восточного угла стены.

Я уже научился определять социальное положение пекинцев по воротам их домов. У членов императорской семьи и знати были ворота, по бокам которых стояли каменные львы, и вы могли довольно точно определить их ранг по размеру ворот, которые они имели право установить.

Как у простолюдина, у господина Чэня ворота были куда более скромными. Вместо львов по обе стороны темно-красных двухстворчатых ворот лежали толстые диски, похожие на жернова. Тяжелая перемычка над ними, однако, предполагала, что состояние Чэня было довольно солидным.

Ко мне вышел слуга. Я назвал имя и сообщил, что пришел к его хозяину по частному вопросу. Он скрылся во дворе на несколько минут, а потом вернулся и проводил меня внутрь.

Я осторожно шагнул через порог в открытую галерею, тянувшуюся вдоль дома справа налево. Во многих домах глухой стенки перед входом было бы достаточно, чтобы помешать злым духам проникнуть в жилище, ведь всем известно, что духи передвигаются только по прямой. У некоторых людей на дверях также нарисованы свирепые божества, чтобы отпугивать злых духов. Но, входя к господину Чэню, нужно было пройти между двумя статуями богов во всеоружии, выглядевших так, словно они собираются уничтожить любого, будь то человек или дух, кто осмелился проникнуть сюда без разрешения. Статуи были такие огромные, что почти наверняка стояли раньше в большом особняке. Я полагаю, господин Чэнь совершил хорошую сделку.

Но посыл был ясен. Господин Чэнь являет миру свой скромный лик, однако убьет вас, если вы попытаетесь навредить его семье. Я следовал за слугой сначала налево по галерее, потом направо во двор.

Первым делом мне бросился в глаза камень под ногами. Ни пылинки. Его, должно быть, подметали раз десять на дню. Деревянные столбы и панели на стенах блестели в мягком свете развешенных вокруг красных фонарей с кисточками. В дальнем конце стояла пара прекрасных ваз эпохи Мин с растительным орнаментом. Огромная ценность. Затем меня провели в кабинет, где ждал торговец.

Господин Чэнь, в длинном сером шелковом халате, очень простом, но отменного качества, и в черной шапочке, сидел в деревянном кресле с квадратной спинкой за резным столом из розового дерева. Я низко поклонился. Он жестом велел взять стул и сесть напротив. Я сел и удивленно уставился на него. Господин Чэнь был тем самым евнухом, которого я встретил.

– Вы господин Чэнь? – задал я дурацкий вопрос.

– Да, – ответил он. – А вы не догадались? – (Я покачал головой.) – Что ж, скажу вам кое-что, – продолжил он. – Никто из моих соседей тоже не догадался. Я для них господин Чэнь, торговец с женой и детьми.

– Они не знают, что вы дворцовый служитель?

– Даже не догадываются. Они видят меня исключительно в обличье торговца, но не понимают, чем я конкретно занимаюсь. Я переодеваюсь во дворце. Только одной нашей служанке известна правда, но она знает меня всю жизнь и не проболтается.

Он поднялся из-за стола, жестом пригласил следовать за ним и проводил в очень красивую комнату, где на широком диване сидела какая-то дама, а рядом девушка лет семнадцати читала ей вслух, но остановилась при нашем появлении. На другом конце комнаты за письменным столом молодой человек лет двадцати делал заметки.

– Это мои жена и дети, – сказал господин Чэнь, и я низко поклонился. – Что ты читаешь, дитя мое? – обратился он к девушке.

– «Путешествие на Запад»[57], – ответила она.

– Моя дочь отлично читает, – сказал господин Чэнь с гордостью. – Жена читать не умеет, но ей нравится слушать. «Путешествие на Запад» – очень увлекательный роман, но ужасно длинный, а дочка выходит замуж через несколько месяцев, так что, наверное, не успеет закончить до того, как покинет нас. Вы знаете эту книгу? Умеете читать?

Это был знаменитый роман, и я слышал о нем. Очень длинная история о том, как монах решил отправиться за буддийскими сутрами, а ему по дороге чинят препоны всякие демоны, да еще и грозят опасности. С такой толстой книгой можно управиться только за несколько месяцев.

– Я умею немного читать, господин Чэнь, – честно ответил я, – но даже близко не на таком уровне.

– Я тоже не смог бы прочесть ее, – признался господин Чэнь. – А мой сын слишком занят, работая на одного известного торговца, чтобы тратить время на чтение. – Он по-доброму улыбнулся жене. – Когда дочка переедет к мужу, думаю, придется нанять какого-нибудь бедного студента, чтобы он дочитал до конца.

После этого короткого диалога он сообщил родным, что мы должны еще закончить одно дело, и мы вернулись в его кабинет.

– Вы видели мою семью и как я живу. Я еще и отвечаю за закупку всего продовольствия для дворца. Мне разрешено брать небольшую долю с каждой покупки, так что вы можете себе представить, сколько я зарабатываю денег на своей должности. Мне потребовалось более пятнадцати лет, чтобы накопить на этот дом. Но иногда можно работать во дворце тридцать лет и ничего не иметь. Ничего нельзя знать наверняка. Некоторым людям везет. Это их судьба. А некоторым не везет.

– Я кажусь вам удачливым, господин Чэнь?

– Это чувство не покидает меня с момента нашей первой встречи. Карма, если хотите. Иначе я бы не предложил прийти сюда. А еще, – он улыбнулся, – вы довольно привлекательны. Во дворце не привечают некрасивых.

Я сам не поверил, когда дал ответ. Но я вспомнил только что увиденную сцену, его детей и понял: у этого человека есть все, что я так страстно хотел получить в этом мире. Я не был уверен, что я такой уж везунчик. Вряд ли потерю работы можно считать большой удачей, но, с другой стороны, может быть, так судьба забрала меня из скромной деревушки в императорский дворец в Пекине. Кто ж его знает.

Но одно я знал. Настолько четко, что даже подумал, что я, наверное, в прошлой жизни был богачом. Прекрасный дом, красивые вещи – вот мир, к которому я принадлежу.

– Я готов, – сказал я.

– Придется подождать три дня. За это время я сделаю необходимые приготовления. Строго говоря, чтобы получить работу дворцового служителя, нужно подать прошение от семьи, родственников, а еще от старосты деревни, причем заверенную местными властями. Однако тут я имею некоторое влияние и обо всем позабочусь. Сама операция не опасна, особенно для взрослого. Хирурги в учреждении, которым управляет господин Би, лучшие, и господин Би поставляет во дворец больше евнухов, чем кто-либо. Вы останетесь у него на некоторое время после операции, чтобы убедиться, что все благополучно заживает. Плата за операцию велика, но я с радостью дам вам взаймы под небольшой процент, который вы сможете вернуть, когда получится, ибо ваша верность и дружба, уверяю вас, для меня дороже, чем погашение займа. – Я уже начал было благодарить его, но он поднял руку, останавливая меня. – Вы должны знать еще две вещи. Евнухов нельзя хоронить вместе с родственниками на святой кладбищенской земле, поскольку членовредительство считается грехом. Вас похоронят на специальном кладбище для евнухов за стенами города. Однако есть способ обойти подобный запрет. Хирург в клинике господина Би сохранит все удаленные органы в запаянном сосуде. Эти сосуды хорошо охраняются. Если у вас появятся деньги, то ваш сын сможет выкупить их, тогда ваше тело будет считаться снова целым и вас разрешат похоронить вместе с семьей. У большинства евнухов, разумеется, нет сыновей, и для этих целей они даже берут приемных. Но у вас-то есть родной сын, так что такой проблемы не возникнет.

Должен сказать, это меня утешило.

Его последние слова были очень четкими.

– В ближайшие дни вы должны обсудить это с семьей. Вы можете передумать. На самом деле если к концу отведенного срока у вас останутся хоть какие-то сомнения, то мой совет: не продолжайте. Помните: как только вы отправитесь к господину Би, обратного пути не будет.

Вечером я все рассказал родным. Мать села и расплакалась.

– Почему такое произошло с моим единственным сыном? – причитала она.

– У тебя уже есть внуки, – напомнил я. – Только это сейчас имеет значение.

Но она была безутешна.

Отец молчал примерно минуту, а потом поднял голову и с грустью взглянул на меня:

– Мне очень жаль, что тогда затея с сапогами провалилась. – Он покачал головой.

– О чем ты? – спросил я.

– О тех сапогах, которые я сшил для твоего учителя. Если бы ему понравились сапоги, то ты бы и дальше учился и теперь был бы учителем. Или даже чиновником. Это все моя вина.

Я не ответил. А что тут скажешь?

Ну а моей жене, бедной Розе, эта идея вообще не понравилась.

– Мне вряд ли это доставит удовольствие, да? – сказала она.

– Мне это тоже не доставит удовольствия! – огрызнулся я в ответ. – Мы должны подумать о детях, Роза. Хотел бы я, чтобы ты взглянула на дом господина Чэня, на ту жизнь, которая будет у наших детей… О таком мы даже мечтать не могли. – Я пытался ее успокоить. – Если бы я мог сделать что-то такое для всех вас… – Но не уверен, что жена вообще меня слышала.

– Даже если тебе плевать на меня, неужели тебе не стыдно? – рявкнула Роза.

– Я буду стыдиться куда сильнее, если мы все умрем от голода! – воскликнул я.

Я впал в отчаяние. Похоже, родные не намерены меня поддерживать, хотя жертву приносил я.

– А сколько это стоит? – внезапно заинтересовался отец.

– Не волнуйся, те деньги, что мы приберегли, покроют все расходы.

Я специально так сказал, чтобы сделать ему побольнее. Я не стал рассказывать, что господин Чэнь намерен одолжить мне деньги, хотелось, чтобы отец тоже страдал.

Что ж, после этого никто мне ничего не сказал. Ни тем вечером, ни следующим утром. Ни слова. Это было даже хуже, чем если бы они со мной спорили. Возможно, они просто понимали, что я прав, но никто не хотел поблагодарить меня.

На второй вечер мать присела рядом и умоляла подумать хорошенько:

– Может, подвернется какая-нибудь работа. Я сегодня ходила в буддийский храм, а завтра пойду еще и в даосский. – Она снова заплакала.

Роза не разговаривала со мной весь день и ночью тоже была холодна.

– Ты могла бы воспользоваться моментом, пока все еще при мне, – сказал я, когда мы легли в постель, но жена повернулась ко мне спиной.

На следующий день в полдень отец явился домой с очень довольным видом.

– Отличные новости! – сообщил он. – Не надо тратить наши сбережения.

– О чем ты?

– Я тут переговорил с одним человеком, у которого племянника кастрировали в детстве. Оказывается, это не так уж и сложно. Они сами сделали ему операцию. Надо только подготовить острое лезвие, много бумаги, кунжутное масло и сычуаньский соус. Он рассказал все подробности. Заживет за пару месяцев, но я буду рядом все это время, а если нет, то Роза тебя перевяжет.

– Забудь! – отрезал я. – Я пойду к профессионалам.

– Ты мог бы сэкономить! – Это прозвучало почти как упрек.

Дом господина Би был построен из кирпича и располагался на углу одной из улиц в Татарском[58] городе, как иногда называют Внутренний город. Чэнь, казалось, пребывал в веселом настроении. Он дал мне цыпленка и бутылку рисового вина в подарок хирургу и всю дорогу не переставал болтать.

– Будучи поставщиком евнухов к императорскому двору, – объяснял он, – род Би пользуется довольно высоким положением среди маньчжурских знаменных. Даже их хирурги – чиновники седьмого ранга, выше, чем местный уездный магистрат. – (Это впечатляло.) – После выздоровления приступите к работе. Вы будете получать ежемесячное жалованье, довольно неплохое, даже в самом начале. Вам назначат наставника, который будет вас всему обучать, начиная с дворцового этикета и заканчивая навыками, которые могут пригодиться во дворе. Через шесть лет, если вы будете хорошо справляться, вам может особенно повезти и вас изберут в услужение одному из членов императорской семьи. Возможно, вы даже сможете каждый день проводить в компании императора.

Он отвлекал меня этими разговорами про прекрасные перспективы, и у меня не было времени подумать о том, что вот-вот со мной должно было произойти.

Два дня пришлось поститься. Мне давали пить, но никакой еды.

На третий день меня всего помыли и дали отвар конопли. Хирург зашел ко мне и спросил, как я себя чувствую.

– Хорошо, – сказал я. – Я чувствую себя хорошо.

Он улыбнулся. Это было действительно странно. Я помню, что чувствовал себя совершенно расслабленным и спокойным. Я словно бы растаял. Даже лучше, чем это. Я, можно сказать, испытывал ощущение умиротворения и точно знал, что поступаю правильно.

– А я думал, вы дадите мне опиум, чтобы заглушить боль.

– Простите, опиума не будет. – Он покачал головой. – Опиум – это зло. Каннабис не заглушит боль, но не даст развиться воспалению. И тошнить вас так сильно не будет. – Врач был лишь чуть старше меня, но говорил со спокойной уверенностью человека, который знает свое дело. – Пройдемте сюда.

Он проводил меня в помещение, где я не был раньше. В середине комнаты была приподнятая скамья из черного дерева, рядом с которой стоял ассистент врача, старик в сером хлопковом фартуке, делавшем его похожим на мясника. Им пришлось помочь мне взобраться на скамейку. Я понял, что двигаюсь немного медленнее обычного.

– Сейчас мы привяжем вас ремнями, чтобы вы не двигались, – объяснил хирург. – Так все пройдет более гладко.

– Рад это слышать, – произнес я с напускным весельем.

Тут уж поневоле испугаешься.

Они привязали мои руки и тело к скамье, раздвинули ноги пошире и привязали их по обе стороны от нее, так что я был полностью обездвижен. Потом хирург закрыл мне глаза черной повязкой и туго завязал. Я не знал, что он собирается это сделать, и запротестовал, но он велел не волноваться, они всегда так делали. Сначала, когда он сделал надрезы по обе стороны живота, я ничего особо не чувствовал, но потом начал кричать.

– Глубоко вдохните, потом закройте рот и тужьтесь, как будто хотите по-большому, – велел он. – Хорошо. Еще. Еще. Откройте рот. – (Помощник сунул мне в рот что-то напоминавшее сваренное вкрутую яйцо; на самом деле это оно и было.) – А теперь закройте рот. Вот так. Не двигайтесь. Сейчас будет больно.

Больно? Да мне казалось, что между ног внезапно вспыхнул огонь. Я пытался заорать, но помощник закрыл мне рот рукой, к тому же рот был занят яйцом, так что я мог издавать только негромкий звук, похожий на конское ржание. Потом между ног снова все заполыхало огнем, а затем я провалился в темноту.

Для остановки кровотечения использовали свиную желчь. Не знаю почему, но так мне сказали.

На самом деле хуже всего была не сама операция, а период восстановления. Целый месяц я провел, привязанный к деревянной скамье. Все чесалось и болело, день за днем. Три дня я продолжал пить отвар из конопли, который немного облегчал состояние, а еще они заставляли меня пить рисовый суп через соломинку. Три раза в день помощник помогал мне двигать ногами, сам я, разумеется, все еще был привязан к скамье, потому что иначе ты не сможешь ходить, даже когда встанешь. Лежать привязанным к твердой скамье ужасно неудобно. По правде говоря, это настоящая пытка.

И к тому же очень скучно. Просто лежишь, уставившись на потолок, целых тридцать дней. До того момента я даже не подозревал, что значит настоящая скука.

Единственное, что мне запомнилось: на следующий день хирург принес мне какой-то сосуд и позволил заглянуть внутрь. Там лежали все жизненно важные органы, которые он отрезал, замаринованные, если так можно сказать, в извести. Наверное, я был рад видеть свои детородные органы и знать, что они в безопасности. Но, честно говоря, они выглядели такими сморщенными и совершенно отдельными от меня, что я готов был заплакать.

Меня навестил отец.

– Роза не знала, стоит ли ей приходить, – сообщил он, и я велел ему не брать ее с собой. Не хотел, чтобы жена видела меня привязанным к скамье. – Возможно, нам придется залезть в мои сбережения, – робко сказал отец, – пока ты не начал зарабатывать.

– Ничего, – ответил я, – вся сумма мне точно не потребуется.

Я так и не рассказал ему о ссуде от господина Чэня, да и не собирался этого делать.

Месяц спустя, когда смог ходить сам, я попросил родных приехать навестить меня, но все прошло не слишком приятным образом. Роза спросила, все ли со мной в порядке, а когда я ответил «да», то добавила: «Вот и хорошо». Но я не уверен, что она говорила искренне. Мать расплакалась, поэтому отец сказал, что лучше отвезти ее домой, и Роза ушла с ними.

Они повеселеют, когда я подкину им немного денег, подумал я.

Господин Чэнь несколько раз заглядывал, чтобы проверить, как у меня дела, но, кроме этого, других посетителей у меня не было.

Я был не единственным, кому делали операцию в доме господина Би. Там было с полдюжины других пациентов, но все сплошь мальчики. Я был единственным взрослым. Обычно пациент мог отправиться во дворец только спустя три месяца после операции, но я демонстрировал необычайный прогресс, и мне позволили отправиться во дворец через два. Мне сказали, что я поеду с тремя мальчиками, которые готовились к выписке. Они были достаточно милы, и я старался быть с ними дружелюбным. Мы сидели и разговаривали, они засы`пали меня всевозможными вопросами, полагая, что раз я старше, то должен все знать. Это были простые деревенские мальчишки, и никто из них не умел ни читать, ни писать, поэтому я смог рассказать им много такого, чего они не знали о дворце и Пекине. У меня было ощущение, что им уготована довольно скромная карьера, и уж точно никто из них не имеет тяги к красивым вещам.

В тот день, когда нас должны были забрать от господина Би, нам сказали, что придется подождать из-за желтого ветра. Единственное, что я ненавижу в нашей северной весне, – она всегда заканчивается желтым ветром. Четыре дня желтая пыль заполняет небо, и если я и отваживался выйти на улицу, то ничего не видел на расстоянии вытянутой руки. Я закрывал нос и рот повязкой из шелка или хлопка, но пыль пробивалась даже сквозь ткань, налипала на губы, а еще в ноздри до такой степени, что я едва дышал.

Но потом наконец ветер стих. Дворцовый евнух прибыл, чтобы сопроводить нас. Господин Чэнь тоже решил составить нам компанию, что было очень любезно с его стороны.

В то утро небо над головой было чистым, бледно-голубым, но над горизонтом висела дымка песочного цвета, и солнце пробивалось через нее странным резким светом. Это было почти похоже на сон. Улица все еще была покрыта пылью, на которой мы оставляли свои следы.

– Ненавижу эту пыль, – сказал я господину Чэню.

Тот в ответ лишь рассмеялся:

– Зря! Эта пыль превращает воды Желтой реки в золото.

– Я все еще ощущаю ее в носу.

– И обогащает великую северную равнину, – продолжил он, – где растет наша пшеница. Скажите, черепица на крышах Запретного города отличается от черепицы в остальной части Пекина?

– Да, – сказал я. – Она желтая.

– Какой цвет носит только император? – продолжал он.

– Желтый, – ответил я.

– Тогда научитесь любить желтый, – посоветовал он. – Желтая река, желтая земля, желтые крыши, желтые шелка…

– Понял, – произнес я.

Когда мы приблизились к красным стенам Императорского города в ярком солнечном свете и увидели отблески огромных крыш ворот Тяньаньмэнь, я заметил, что трое мальчиков нервно поеживаются. Я не виню их. Чем ближе подходишь, тем выше кажутся эти большие красные стены и башни. Не забывайте, длина этих стен по периметру составляет больше шести миль. Целых шесть миль! Неудивительно, что мальчики напуганы. Но сам я не боялся.

Потому что у стен есть два предназначения: они, конечно, не пускают незнакомцев, но еще защищают тех, кому повезло оказаться внутри. Вот о чем я думал, когда мы вошли в ворота поменьше. Это самое безопасное место в мире. Я буду под защитой. Мне будут хорошо платить. Большинство людей снаружи неудачники, но я теперь был победителем. Правда, пришлось дорого заплатить, чтобы попасть туда. Но ведь всегда приходится за что-то расплачиваться, не так ли?

И вот он раскинулся перед нами – Запретный город, дворец Сына Неба, центр мира. Я был так взволнован, ведь никогда не видел его раньше.

Дворец окружал широкий ров. Стены были пурпурные. Мы пересекли ров по красивому мосту и вошли через скромные ворота в западной стене, где евнух показал наши пропуска маньчжурской страже. Затем, миновав небольшой парк, мы по короткой аллее добрались до какого-то невысокого здания.

– Теперь я вас оставлю, – сказал мистер Чэнь. – Просто делайте все, что вам говорят. Вас будут обучать всевозможным дворцовым правилам, и я знаю, что вы легко усвоите их. Я навещу вас через десять дней узнать, как у вас дела.

Разумеется, я не знал, чего ожидать, но нужно сказать, что день прошел вполне сносно.

Сначала провели полный медицинский осмотр. Наверное, это было бы несколько унизительно, если бы и мы, и люди, которые нас осматривали, не были кастратами. Нам выдали униформу – простую хлопковую рубаху и штаны, синее белье, широкий черный пояс и короткие сапоги. Так ты выглядишь, когда только-только начинаешь. Прекрасные шелка, которые я видел, положены только евнухам высокого ранга.

Затем мы встретились с нашими наставниками. Это были евнухи, уже некоторое время находившиеся на службе, и они должны были обучать нас основам. Мой наставник был старше остальных, но, очевидно, не получил пока никакого продвижения по службе. Он был похож на суровую сторожевую собаку, двигался медленно и говорил тихим, скорбным голосом, но был вполне дружелюбен.

– Знаешь ли ты, что я должен ударить тебя бамбуковой тростью, если ты не усвоишь уроки? – с грустью спросил он меня. – Некоторым евнухам нравится бить новеньких. Но я ненавижу это.

– Я постараюсь не давать повода, – заверил я, и это его вроде бы повеселило.

– Кстати, поскольку я твой наставник, то ты должен обращаться ко мне «господин».

– Да, господин. – Я поклонился.

– Это не обязательно, когда мы наедине, – продолжил он, – но, думаю, лучше все-таки обращаться так и наедине, иначе ты забудешься в присутствии какого-нибудь чиновника и у меня будут неприятности из-за того, что я не научил тебя манерам.

– Да, господин. Это очень мудро.

Для начала он научил меня, как отличить старших евнухов.

– В общей сложности во дворце живет две тысячи евнухов, но бывало и больше. Двести из них – чиновники с восьмого по третий ранг. Выше дворцовому служителю обычно не подняться.

– У каждого ранга свой отличительный знак и облачение? – предположил я.

– Именно. Сейчас я тебе расскажу.

– У меня есть одно предложение, – сказал я. – Имеется ли здесь гардеробная, где можно взглянуть вживую на все эти облачения? Я бы куда легче запомнил, если бы увидел их.

– Ну… – Он слегка замялся. – Думаю, это можно устроить.

Гардеробная располагалась рядом с прачечной для евнухов. Настоящая сокровищница для меня: ряды шелковых халатов – синие, красные, пурпурные и других цветов. Одни просто из шелка с большой квадратной нашивкой на груди – вышитой птицей, соответствующей их рангу, другие все покрыты вышивкой, и на нашивках птицы изображены куда более вычурно. У третьего ранга великолепный павлин, затем дикий гусь, серебряный фазан, белая цапля, а у седьмого ранга – мандаринка. Скромнейший служащий девятого ранга имел нашивку с маленькой птичкой под названием райская мухоловка. Тут же лежали шапки с перьями в нефритовых держателях и с кисточками разных форм.

Какое-то время мы изучали одеяния, а потом я попросил:

– Проэкзаменуйте меня, господин.

Разумеется, я справился. Евнух остался очень доволен. Он не догадывался, что для меня это раз плюнуть. В тот момент, как я видел красивый орнамент, он врезáлся мне в память, ведь это были красивые вещи, которые я так обожал. Я мог бы проторчать тут целый день, и мне хотелось вернуться сюда.

– Думаю, я забуду кое-какие детали до завтра, господин, – соврал я, – но если бы мы могли заглядывать сюда на пару минут каждый день, то, уверен, я бы все хорошенько запомнил, чтобы не подвести вас.

На следующее утро он рассказывал мне про формы крыш. Как и все в Запретном городе, каждое здание относилось к определенному рангу.

– Запомни, что в каждом правительственном здании на каждом углу крыши располагаются минимум три фигурки, – начал мой наставник, – на внешней стороне крошечный человечек верхом на курице. Это слуга императора, выполняющий его поручения. Позади него по крайней мере еще одно животное, наблюдающее за ним, а за ними обоими императорский дракон – он немного больше, – который сожрет их, если они не справятся.

– Минимум три фигурки.

– Правильно. На более важных зданиях добавляют еще две, их становится пять. На еще более важных – семь, на самых важных – девять. Всегда нечетное число. Маленькая процессия, которая спускается по коньку. Это дракон, феникс, лев, морской конек, небесный конь, полудракон-полулев Cуаньни, рыба Яюй, единорог Сечжи, морской бык и Синши, существо с внешностью обезьяны, но с птичьими лапами и крыльями на спине, дух верхом на курице и еще третий сын дракона Чаофэн, помесь дракона и козы. Ты должен всех их выучить, что значит каждая фигура и что говорят их сочетания о каком-то здании или воротах. Здесь, в Запретном городе, встретятся примеры любого рода.

– Хорошо.

– Но есть еще одна фигурка, и стоит она на одной-единственной крыше во всей империи. Знаешь, о чем я? – (Я не знал.) – Это изображение идущего человека. Он опирается на меч, как на клюку. Он стоит позади остальных, прямо перед драконом, и найдешь ты его только на крыше Зала Высшей Гармонии в Запретном городе, поскольку там стоит императорский трон.

– Я когда-нибудь попаду туда?

– Сомневаюсь, но ты можешь увидеть крышу.

На следующий день он вытащил свиток и развернул его на столе. Это оказалась карта Запретного города, красиво иллюстрированная маленькими изображениями всех зданий с написанными рядом с ними названиями, а также с указанием числа фигурок на каждой крыше. Мы внимательно изучали карту в течение нескольких часов, и я добился хороших результатов. Когда в середине дня мы сделали перерыв, наставник спросил, остались ли у меня вопросы.

– Я заметил одну вещь, которую мы еще не обсуждали.

– Что же?

– Названия зданий. У каждого дворца и зала свое прекрасное название. Если двигаться на север от Зала Высшей Гармонии, например, то я увижу Зал Сохранения Гармонии, Ворота и Дворец Небесной Чистоты, Дворец Земного Спокойствия, Зал Императорского Покоя. На востоке есть Ворота Безмятежного Долголетия, а на западе Дворец Вечной Весны. Список можно продолжать. Во всех названиях встречаются слова «спокойствие», «гармония» и так далее.

Мой наставник очень обрадовался:

– Ты абсолютно прав. А как может быть иначе, если правление императора нацелено исключительно на поддержание гармонии, справедливости и мира в Поднебесной.

– Неужели император и правда всегда так мудр? – В тот момент, когда я это ляпнул, я проклял себя за глупость. Ну все, я навлек на себя неприятности, подумал я.

Но наставник только улыбнулся:

– Так все и думали много веков. За всеми обитателями дворца, включая самого императора, постоянно наблюдают. Все его меморандумы и все действия, какими бы мелкими они ни были, фиксируются. У него есть не только советники, но и чиновники, которые сообщат, есть ли примеры таких же действий, восходящие к предыдущим династиям. Он должен руководствоваться исключительно законом и обычаем. Мало того, всегда под рукой есть хотя бы один философ-конфуцианец, называемый цензором, который играет роль наставника и должен предупредить императора, если какое-либо действие, которое он задумал, будет несправедливым. Цензор может говорить свободно, без всякого страха, а император обязан слушать. Как видишь, – заключил наставник, – все это внимание к порядку является частью более масштабной темы. Если во дворце нет совершенного порядка, когда все находится на своих местах и правильно с моральной точки зрения, как мы можем ожидать, что порядок воцарится в империи?

– Я понял, господин, – сказал я. – И мне кажется, это чудесная задумка.

Мне до сих пор, кстати, так кажется.

Обучение манерам поведения заняло гораздо больше времени: как двигаться, как кланяться, как уважительно обращаться к окружающим… Целая куча мелочей, и если ошибиться, то даже ничтожный промах мог навлечь на тебя большие неприятности.

– Скажи спасибо, что с нами не так строго обращаются, как со служанками, – сообщил мне наставник.

Таких было множество, от самой скромной уборщицы, которая полировала пол на четвереньках, до женщин, лично прислуживавших императрице. Последние обычно происходили из высокопоставленных маньчжурских семей, и это считалось большой честью.

– Не могу себе представить, чтобы маньчжурские девушки, прислуживающие императрице, плохо проводили время, – сказал я.

– На самом деле все наоборот, – ответил наставник. – Они постоянно начеку. Если член императорской семьи требует к себе одну из них, всем плевать, спит ли она после долгого дня. Она должна без промедления вскочить и бежать. Чем ближе ты к императорской семье, тем опаснее работа. По слухам, как-то раз одна бедная девушка уронила горящий пепел на платье императрицы, случайно конечно, и ткань загорелась. Пламя тут же погасили, но не важно… Это грубейшая ошибка. Как ты думаешь, что случилось с девушкой?

– Я не знаю.

– Обезглавили. Прямо сразу же. А заодно и бо́льшую часть ее семьи, хотя они вряд ли были виновны в случившемся.

– А если такое сделает евнух?

– Его накажут, понизят в должности, но голова с плеч не полетит, если, конечно, он не сделал это умышленно. Нам больше доверяют. Мы всего лишь бедные парни, которые всем обязаны двору и ничего не сделают против своих хозяев.

Вы можете быть уверены, что я посвятил себя изучению всего, что только мог, и наставнику ни разу не пришлось меня ударить, хотя я часто слышал, как другим новеньким доставалось. На самом деле к тому времени, как господин Чэнь наведался ко мне через десять дней, до него уже дошли слухи, что я лучший ученик, который у них был за год, и образец добродетели.

Я только что получил первый конверт с жалованьем, но, когда предложил сделать платеж в счет долга, господин Чэнь и слышать об этом не захотел.

– Пока даже не думайте, – сказал он. – Деньги нужны вашей семье. – Он улыбнулся. – Вы сделали для меня намного больше, произведя столь хорошее впечатление. Мне только и оставалось напоминать, что вы появились здесь по моей протекции. – Он попросил рассказать все, чем я занимался, и с одобрением покивал. – Когда закончите обучение и получите должность, попробуем устроить вас еще на небольшую работенку за дополнительную плату.

– И что же это?

– Носить паланкин членов императорской семьи. Вы станете одним из целой команды носильщиков, и часто ваши услуги не потребуются, зато вы будете получать второе жалованье. Это честь, уготованная для пожилых евнухов, которые долго служат во дворце, но, после того как они несколько раз чуть не уронили одного из принцев, решили брать более молодых, таких как вы.

Когда я вернулся домой, отдал деньги и выдал все хорошие новости, моя семья очень обрадовалась. Я поиграл с детьми, а в ту ночь лег с женой и доставил ей удовольствие, но иным способом. Так что можете себе представить, в каком хорошем настроении я вернулся во дворец рано утром.

Мой наставник ждал, но, вместо того чтобы пойти со мной в классную комнату, которую мы часто использовали для наших уроков, он велел мне идти одному и прошептал:

– Тебя хочет видеть господин Лю. Он главный евнух. Не забудь поклониться пониже.

В комнате на стуле сидел человек. По павлину на шелковом халате я сразу догадался, что он, должно быть, из тех немногих евнухов третьего ранга. Длинные белые рукава свисали до колен, и я понял, что он лично прислуживает императору. Я поклонился очень низко. Когда я распрямился и почтительно замер, то увидел какие-то бумаги на маленьком столике рядом с ним. Лицо евнуха было гладким и неподвижным, как у статуи.

– Знаешь ли ты, что твои бумаги не в порядке? – спросил он.

– Ваш недостойный слуга не знал, господин, – ответил я.

– Готов поспорить, их вам справил господин Чэнь.

Я кивнул, поскольку это действительно так.

– Господин Чэнь – важная шишка, – продолжал господин Лю. – Если он скажет служащим моего отдела, ведь я полностью отвечаю за всех дворцовых евнухов, что документы кандидата подходят, чтобы поставить печать, они послушаются. Я имею право отменить его распоряжение, разумеется. – Я вздрогнул. Господин Лю пристально наблюдал за мной. – Однако я не стану отменять его приказ. Ты останешься тут, по крайней мере пока. – Он сделал паузу. – Почему, как думаешь, я делаю это? Потому что ты примерный ученик, который проявляет выдающийся талант к такого рода работе.

– Смею надеяться, господин, – неуверенно промямлил я.

– Если бы ты оказался полным болваном, я бы немедленно тебя вышвырнул, выразив удивление, как это Чэнь порекомендовал такого недостойного человека. Я мог бы даже усомниться в его суждениях. Но конечно, это не так. Господин Чэнь отлично разбирается в людях. Судя по отчетам твоего наставника и тех, кто за тобой наблюдает, а во дворце все всегда под наблюдением, ты и правда выдающийся. Все говорят, что ты подаешь большие надежды.

– Я благодарен, господин, и жажду их оправдать, – пробормотал я.

– Но я оставляю тебя не поэтому. – Он уставился на меня. – Можешь разгадать эту загадку?

– Ваш глупый слуга не может, – ответил я.

– Обычно после базовой подготовки мы делим новеньких на две категории. Те, у кого мало талантов, отправляются служить в дома знати и высокопоставленных чиновников в городе. Подающие надежды проходят дальнейшее обучение для выполнения специальных задач, начиная с ведения бухгалтерии и до работы музыкантами. Они могут служить в любом из нескольких десятков отделов. Господин Чэнь, например, сделал свою карьеру в сфере закупок продуктов питания. После распределения результаты оцениваются через три года, а потом еще раз через шесть. Через шесть лет кого-то могут отобрать, чтобы прислуживать в доме члена императорской семьи. Большинство евнухов остаются на довольно скромных должностях. Примерно каждый десятый получает чиновничий ранг, как господин Чэнь. Долгая служба и возраст тоже играют значение. Если евнух не совершит какого-либо гнусного злодеяния, то остается евнухом до конца своих дней. – Господин Лю помолчал. – Полагаю, ты надеешься на безбедное существование и получение официального звания. Это так?

– Если я буду признан достойным, – тихо произнес я и низко поклонился.

– Но причина, по которой я оставлю тебя здесь, состоит в том, чтобы лишить тебя всякой надежды. Ты будешь под моим личным присмотром, чтобы гарантированно не получить ни повышения, ни наград. Тебе будут поручать грязную работу в темных уголках Запретного города, откуда ты даже мельком не увидишь семью императора. Тебе придется оставаться здесь рабом, пока ты жив, а когда умрешь, тебя похоронят на бедном кладбище евнухов, потому что ты никогда не заработаешь достаточно, чтобы выкупить свои половые органы. Как тебе такое?

Я в ужасе уставился на него, не веря своим ушам.

– Но почему?! – воскликнул я.

– А сам не догадаешься? – Он вкрадчиво улыбнулся.

И тут до меня стало доходить.

– Раз мои успехи всех устраивают, господин, – медленно начал я, – значит это как-то связано с господином Чэнем.

– Правильно. Быстро соображаешь. – Он кивнул. – При других обстоятельствах ты бы далеко пошел, но, к сожалению, все будет так, как я сказал.

– Господин, если вы намерены разрушить жизнь вашего слуги, не соблаговолите ли объяснить, почему вы это делаете? – отважился я задать вопрос.

– Я презираю господина Чэня и таких, как он.

– Потому что нас кастрировали уже после того, как мы обзавелись семьями?

– Точно. Вы думаете, что у вас может быть и то и другое. Остальным из нас было отказано во всем, чем вы наслаждались. В качестве компенсации мы получаем защиту и возможность служить во дворце. Но потом являются незваные гости, такие как ты и господин Чэнь, которые ничем не пожертвовали, и отнимаете у нас наши заслуженные награды.

– К нам так относится большинство дворцовых служителей?

– Наверное. Но важно, что я так считаю. Хотя я и выше по рангу, чем господин Чэнь, я не могу его тронуть. Но благодаря тебе я унижу его. Он порекомендовал талантливого юношу. Хвастается направо и налево. Отлично! Я просто наблюдаю в сторонке. Я прослежу за тем, чтобы ты не получил никакой милости или продвижения по службе. Он ничего не сможет с этим поделать. Потому что не имеет права голоса ни в каком ведомстве, кроме своего. Ты полностью в моей власти.

– Вы принесете меня в жертву.

– Да! Но тем самым я покажу, что его замысел привести во дворец еще больше себе подобных провалился. Все узнают. Я прослежу. Господин Чэнь потеряет лицо. А мне это доставит удовольствие. Что еще важнее, женатые мужчины вряд ли будут обращаться в будущем, как только узнают, что с тобой случилось.

Это имело смысл, я не мог отрицать.

Значит, все, через что я прошел, было впустую. Я и моя семья раздавлены. Я посмотрел на него с ненавистью, которую не смог скрыть.

– Не смотри на меня так! – рявкнул он.

– Почему бы и нет? Вы все равно собираетесь меня уничтожить. – Мне было нечего терять. – Знаете, почему я здесь оказался? Мой ребенок тяжело заболел, мы думали, он умрет. Мы его спасли, но на лекарство ушли все деньги, что у нас были. И я спросил себя: а что я буду делать, если он снова заболеет? И тут я встретил господина Чэня. А что бы вы сделали на моем месте?

– Ничего хорошего из этого все равно не получится, – буркнул он.

Я заметил, что господин Лю смотрит на меня, но не мог понять, о чем он думает. Мелькнул ли намек на сочувствие в его взгляде, когда я рассказал о сыне? Уважение за то, что я постоял за себя? Или же он просто смотрел на меня, как кот, играющий с мышью? Я не мог определить. Оглядываясь назад, осмелюсь предположить, что это было все, вместе взятое.

– Ты проживешь очень несчастливую жизнь, – процедил господин Лю. – А теперь выметайся!

Я тогда подумал: что же мне теперь делать?

Тайпины

1858 год

Весной 1858 года Сесил Уайтпэриш решил рискнуть. Конечно, он не мог быть ни в чем уверен. Это был выстрел вслепую.

– Раньше никогда не выгорало, – сказал он жене, – но сейчас может. Время подходящее.

После экспедиции с Ридом жизнь Сесила в Гонконге наладилась. Его брак с Минни был счастливым. Сейчас у них было уже трое детей.

Все гонконгские миссии процветали. Помимо брошюр и Библий, печатные станки выпускали всевозможные христианские труды. Особенной популярностью пользовалось «Путешествие пилигрима» Джона Баньяна. А ученые-миссионеры переводили китайскую классику на английский язык.

– Мы должны помочь нашим соотечественникам лучше понимать эту страну, – любил говорить Сесил, – это тоже часть нашей задачи.

Мистер Легг[59], шотландский священник-конгрегационалист, открыл семинарию, в которой новообращенные китайцы готовились сами стать миссионерами. И некоторые из этих новообращенных подавали большие надежды. Возможно, лучшим из них был Хун[60]. Хун был хакка. Его, как молодого деревенского школьного учителя, привлекали тайпины, но он отказался от их идеологии и сотрудничал с несколькими миссиями, прежде чем нашел Легга.

– Я хорошо его обучил, – заметил шотландец. – С богословской точки зрения он мыслит верно. Еще несколько лет, и он сам начнет обращать других.

Хун посещал библейские уроки, которые Сесил давал прямо у себя дома, и семья Уайтпэриш вскоре приняла его как родного. В свои тридцать с небольшим, крепкого телосложения, дружелюбный, всегда готовый поиграть с детьми, он стал их любимым дядей. Уайтпэриши в семейном кругу даже называли его Даниилом – в честь пророка Ветхого Завета. Все очень радовались, когда Хун женился на одной из новообращенных китаянок, красивой молодой женщине, и у них родился сын.

– Думаю, наш Даниил получит все, что только может пожелать, – заметил Сесил в разговоре с женой.

Но Минни не была так уверена.

– Меня терзает смутное чувство, – ответила она, – что мы чего-то не знаем о нем. Это что-то из его прошлого.

– Не сомневаюсь, что он не скрывает ничего ужасного, – сказал Сесил.

Другим удовольствием в жизни Сесила было развитие отношений со своим двоюродным братом Трейдером. Естественно, путем переписки. Им было настолько интересно переписываться друг с другом, что со временем социальные различия, разделившие их в прошлом, практически позабылись.

Сесил не раз говорил Минни: «Мы не виделись с Джоном с тех пор, как он побывал на нашей свадьбе. Я был бы так рад, если бы он снова приехал повидать нас».

Больше всего Джона Трейдера поражало то, насколько хорошо его двоюродный брат-миссионер осведомлен обо всех вопросах, касающихся торговли, но на самом деле в этом не было ничего удивительного, поскольку по мере роста колонии и улучшения здешних условий жизни в Гонконге селились не только западные торговцы, но и крупные китайские дельцы из Кантона. Миссионеры, торговцы и ремесленники из разных стран жили бок о бок, и такой умный человек, как Уайтпэриш, просто не мог не быть хорошо информированным о большинстве событий в их маленьком мире.

Особенно Сесилу польстило письмо от Джона, в котором кузен спрашивал его мнения. Он писал:

Два моих партнера предлагают, что нам стоит взять четвертого, младшего партнера, который со временем обоснуется в порту Шанхая, что думаешь?

Сесил немедленно ответил:

Так случилось, что я недавно побывал в Шанхае. Во время Опиумной войны это была всего лишь рыбацкая деревушка, обнесенная стеной, недалеко от устья реки Янцзы, с небольшим фортом для защиты от пиратов. Но сейчас поселение быстро растет. Триады на какое-то время оккупировали это место, но их выгнали. Местные китайские мандарины и британцы довольно хорошо ладят. Мы помогаем китайцам поддерживать порядок и собирать налоги. За пределами старого города-крепости быстро строятся новые, французские и британские кварталы. Очень красивые!

Тайпины опустошили долину Янцзы. Однако, после того как наступление тайпинов на Пекин потерпело неудачу, императорская армия задержала их в районе Нанкина. Но они все еще мешают речной торговле. Тайпины хотели бы вырваться из Нанкина, а армия императора хотела бы ворваться туда. Но это положение вещей не продлится вечно. Как только Китай установит мир и откроется для торговли, я предсказываю, что огромные богатства Янцзы потекут через Шанхай.

Таким образом, торговля с Южным Китаем будет вестись из Гонконга, торговля по Янцзы – из Шанхая, и в каждом из этих городов тебе понадобится свой человек.

Огромный прогресс был уже очевиден в Гонконге, на еще больший в отношении будущего Китая можно было надеяться, так почему Уайтпэриша, вдумчивого миссионера, беспокоило дурное предчувствие?

Он не хотел говорить этого, но правда заключалась в том, что он ждал подвоха от своих же соотечественников и их друзей. Запад проявлял нетерпение в отношении Востока, и письма Трейдера подтверждали сей факт. Договоры, заключенные после окончания Опиумной войны не только с Англией, но и с Францией и Америкой, не были бессрочными, они подлежали обновлению по истечении десяти лет, и эти обновления уже давно назрели.

– Политики говорят, что они хотят свободную торговлю и христианство, – говорил Сесил жене.

– А подразумевают под этим только свободную торговлю, – отвечала Минни.

Британские торговцы все еще верили, но, возможно, они заблуждались, что могут продать массу изделий из хлопка огромному населению Китая, которое могло составлять четыреста миллионов человек, хотя никто не знал точной цифры.

Но на самом деле жителей Запада раздражала более глубокая проблема. Они настаивали, что пришло время Китаю стать частью современного мира. Пора перестать относиться к другим странам как к невежественным варварам и вассалам и начать жить в мире свободных людей, равных им. Они хотели перемен, причем прямо сейчас. История на их стороне. У китайцев было целое десятилетие, чтобы все хорошенько обдумать. Что с ними не так?

Новые договоры положат конец всей этой ерунде. Английские, французские и американские представители были готовы. Для сопровождения дипломатов выделили британские войска. Не обязательно их пускать в ход, но зато сразу видно, что посланники настроены серьезно. Британскую делегацию возглавлял лорд Элгин, опытный дипломат.

Им пришлось дважды откладывать визит, прежде чем они смогли отправиться в Пекин. Во-первых, в 1857 году, когда в Индии внезапно вспыхнул мятеж против жестокого британского господства, известный как Восстание сипаев. Мятеж угрожал самой Калькутте, и войскам, которые должны были направиться в Китай, пришлось разобраться с этими беспорядками в первую очередь.

«Единственным благотворным результатом этого кровопролития, – писал Сесил Трейдеру, – явилось то, что Британская империя поняла, что нужно стремиться лучше понять обычаи и религии местного населения. Полезный урок смирения».

Во второй раз пришлось отложить визит из-за местного конфликта в Кантоне по поводу незаконной перевозки грузов между британцами и неуступчивым губернатором Гуанчжоу. В результате китайского губернатора выгнали, и теперь городом управляли британцы, французы и американцы. Смирения в этом деле никто не выказал. Напряженность никуда не делась.

Но после этих отсрочек Запад был в полной готовности, войска собраны, и послы собирались проплыть вдоль побережья от Гонконга до устья реки Пэйхо, откуда можно было добраться до Пекина.

За десять дней до предполагаемого отбытия лорда Элгина из Гонконга Сесил, улучив возможность остаться наедине с посланником за обедом, высказал свои опасения:

– Лорд Элгин, могу ли я поговорить с вами откровенно?

– Определенно! – Лысеющий пожилой дипломат благородных кровей, с широко расставленными умными глазами, был известен как хороший слушатель.

– Вы видели, как процветают наши миссии здесь, на острове, и как мы с китайцами ладим друг с другом. Я надеюсь, что при наличии терпения такое сотрудничество сможет распространиться по всей Китайской империи.

– Лондону недостает терпения.

– Я в курсе. Но вот в чем дело. Если мы снова навяжем свою волю силой оружия, то не просто посеем вражду. Китайцы увидят только, что наше оружие лучше, поэтому они приобретут аналогичное, что, безусловно, не является нашей целью.

– Я надеюсь, что использовать оружие не придется. – Элгин сделал паузу. – У меня может быть еще одна козырная карта в рукаве. Скажите, что вы думаете о тайпинах и их так называемом Небесном царе? Они христиане?

– Они могли бы стать христианами в будущем, но в настоящее время это просто культ. Ими правит человек, который утверждает, что он брат Иисуса. И человек этот капризный и, возможно, сумасшедший.

– Китайцы, однако, могут предположить, что мы и тайпины поклоняемся одному и тому же Богу.

– Не должны, но могут.

– Если я намекну, что мы подумываем об объединении сил с тайпинами, это напугает императора и сделает его более сговорчивым.

– А вы хитры!

– Это моя работа.

– Вы потребуете, чтобы наш посол вручил верительные грамоты императору без необходимости биться лбом о землю, выполняя коутоу?

– Конечно. Никакого поклона. Неуместно в наше время.

– У меня есть предложение. Пусть посол встретится с министром или принцем. Оба будут представителями своего монарха, но никаких коутоу не потребуется.

– Разумно. Но ничего не получится. Лондон даже слушать не станет. Вопрос принципа.

– К черту принципы!

– Я не думал, что миссионеры употребляют такие выражения. – Элгин улыбнулся.

– Я – да.

Элгин вздохнул и тихо сказал:

– Не уверен, что смогу это сделать.

Прошла неделя после отъезда лорда Элгина и сопровождающих его лиц. Рано утром Сесил и Минни услышали, как кто-то барабанит в дверь, и с удивлением увидели, что на пороге стоит Даниил, очевидно не в себе.

– Вы должны мне помочь! – закричал он, как только его впустили.

– В чем дело? – спросила Минни.

– Я должен поехать в Нанкин и увидеться с Небесным царем.

– Нанкин оцеплен императорскими войсками, – сказал Сесил. – Ты туда не прорвешься. Но даже если и прорвешься, с чего ты взял, что Небесный царь тебя примет?

Даниил глянул на него безумным взглядом и затряс головой:

– Вы просто не понимаете, мой дорогой друг. Дело в том, что Небесный царь… – Он втянул в себя воздух и выпалил: – Мой двоюродный брат!

На то, чтобы рассказать свою историю, ему не потребовалось много времени. Он не видел Небесного царя вот уже много лет, но когда-то они вместе изучали Библию и были близки. Легг знал об их родстве, но решил, что Хуну лучше держать это в секрете. И вот Хуну-Даниилу приснился сон. Очень яркий сон, в котором ему приказали отправиться к Небесному царю, исправить ошибки в толковании Писания, которые допускает брат, и вернуть тайпинов в лоно истинного христианства.

– Это мое предназначение! – воскликнул он. – Внезапно вся моя жизнь обретает смысл. – Он с чувством посмотрел на Минни. – Я должен это сделать. Должен!

К полудню Сесил успел переговорить с Леггом, который подтвердил историю Хуна. Но шотландский миссионер был категоричен:

– Если его не убьет императорская армия, то это сделает двоюродный брат. Небесный царь построил правление на основе извращенных представлений о христианстве. Думаете, ему понравится, если вдруг нагрянет давно потерянный родственник и скажет, что все это неправильно? Он убьет его.

– Хун все понимает, – ответил Сесил. – Но он считает, что это его миссия, и готов рисковать жизнью. Что, если именно он должен привести этих людей к истинной христианской вере? Это же возможно. Кто мы такие, чтобы говорить, что он ошибается?

– Я в этом принимать участия не буду! – сообщил Легг. – Я бы силой его удерживал, если бы закон позволял. – Он мрачно кивнул. – Ему потребуются деньги на поездку, и я их ему не дам. Ни пенни.

И тогда Сесил Уайтпэриш воспользовался своим шансом. Он знал, что это выстрел вслепую. Разумеется, затея может провалиться. Тут нельзя быть уверенным.

– Раньше никто не находил нужный ключик к тайпинам. Но, будучи миссионером, я не могу утверждать, что это категорически невозможно. Не исключаю, что Даниил именно тот, у кого все получится.

Сесилу понадобилась неделя, чтобы собрать деньги. Многие члены общины поддержали Легга. Даже те, кто вносил пожертвования, в основном просили Сесила не раскрывать их участие в сборе средств. А что насчет жены и маленького сына Даниила? Он не мог взять их с собой в такое опасное путешествие.

– Моя жена заявляет, что присмотрит за ней и ребенком, – объявил Легг, – но не забывайте, Уайтпэриш, вы отправляете парня на верную смерть.

После отъезда Даниила прошли месяцы. Никто не знал, добрался ли он до Нанкина и жив ли вообще.

Тем летом лорд Элгин проделал хорошую работу: его канонерские лодки разнесли вдребезги береговые форты, охранявшие Великий канал, и после жестких переговоров он добился всего, чего хотел.

Британский посол встречался с императором без поклонов. Торговлю опиумом легализовали. Объявили о начале свободной торговли. Христианские миссионеры могли ездить с проповедями по всему Китаю, они были под защитой императора. Других иностранцев запретили называть варварами – по крайней мере, официально!

Лорд Элгин, заслуживший похвалы соотечественников, отправился в свой дом в Шотландии.

Оставалось лишь официально ратифицировать договор, когда следующим летом в китайскую столицу прибыли послы Великобритании, Франции и Америки.

И так все могло бы произойти без проволочек, если бы не младший брат лорда Элгина, который, прибыв в качестве посла на следующий год, решил действовать силой, а не тактом, ввязался в спор по поводу фортов, решил ворваться в форт, как какой-то хулиган, коим он, по сути, и являлся. Но тут выяснилось, что китайцы отремонтировали форты, научились лучше их защищать и в итоге влепили лорду заслуженную пощечину и отправили восвояси. Так что все усилия его старшего брата были сведены на нет.

Можешь ли ты поверить в случившееся, мой дорогой кузен? Бедный Элгин гостил у королевской семьи в Балморале, когда пришло известие о катастрофе. Он очень огорчился. Какие слова Элгин скажет младшему брату, когда они в следующий раз встретятся, лучше даже не представлять. Его просят вернуться и разобраться в беспорядке. Не сомневайся, он ехать не хочет, но чувствует себя обязанным. Я полагаю, что он отправится в путь в новом году. Возможно, я встречу его до того, как он уедет. Если да, то я напишу о нашей встрече.

Любящий кузен Джон Трейдер

* * *

Февральским утром 1860 года от Рождества Христова можно было наблюдать, как одинокий худощавый китаец средних лет в длинном одеянии быстро идет по переулку от набережной к дому Сесила Уайтпэриша. В его внешности не было ничего примечательного.

Никто бы не заподозрил, что коса, свисающая из-под шляпы вдоль позвоночника, липовая и еще несколько месяцев назад он носил волосы, хотя и седые, распущенными. Словом, никто бы не принял его за воина-тайпина.

Ньо поспешил по переулку. Гонконг оказался больше, чем он ожидал, со строительными площадками повсюду. Внизу на пристани ему объяснили, как пройти к дому миссионера, но дважды пришлось остановиться, чтобы спросить дорогу.

Он даже сам не верил, что добрался до британского острова живым. Труднее всего было пробираться мимо маньчжурских лагерей и патрулей между Нанкином и побережьем. Его с десяток раз могли убить или взять в плен. Но похоже, Небесный царь был прав, когда заверил: «Мой Старший Брат Иисус обещал: ты под Божественной защитой». И поэтому Небесный царь мог оказаться прав и в другом случае: «Нужно заручиться поддержкой Сесила Уайтпэриша. Он ключ ко всему. Возможно, именно от него зависит все наше будущее».

Иногда Ньо казалось, что Небесный царь, со своими странностями, когда он несколько дней подряд почти не говорил, и со своими религиозными видениями, возможно, немного сошел с ума. Но в этом плане не было ничего безумного. План мог сработать.

Ньо многое повидал. Некоторые воспоминания преследовали его, кое-что он хотел бы забыть. Но если план сработает, все содеянное, возможно, стоило того.

Перед уходом Сесил Уайтпэриш зашел поцеловать жену. Минни была снова беременна, и до родов оставалось всего два месяца. Это будет их четвертый ребенок.

Сесил подошел к входной двери и открыл ее. Какое яркое утро! Белые облачка неслись по бледно-голубому небу. Он закрыл дверь и уже собирался выйти в переулок, когда увидел приближающуюся к нему одинокую фигуру.

– Боже мой! – ахнул Сесил.

Это совершенно точно был Ньо. Ему даже не нужно было смотреть на шрам на щеке.

Сначала они заперлись на полчаса в столовой, а потом уже там появилась Минни Уайтпэриш.

– Присядь, моя дорогая. Позволь мне поделиться потрясающими новостями, которые привез мой друг. Ты помнишь, как в прошлом году Даниил покинул нас в надежде добраться до Нанкина?

– Как такое забудешь.

– Он не просто добрался-таки до Нанкина! Похоже, теперь тайпинский Небесный царь доверяет только своей родне, так что, когда к нему явился двоюродный брат и друг детства, он возликовал и сделал нашего друга Хуна ближайшим советником.

– Надеюсь, Даниил окажет на него положительное влияние, – спокойно произнесла Минни.

– В том-то и дело! – ответил Уайтпэриш. – Кажется, он претворил свой план в жизнь с успехом. Он шлет нам заверения в том, что община в Нанкине если и не совершенна во всех аспектах учения и поведения, то настолько сильно реформирована, что мы без колебаний объявляем ее христианской.

– Небесный царь все еще верит, что он брат Христа?

– Хун особенно подчеркивает, что сам царь и тайпины теперь считают себя братьями и сестрами во Христе, как и все добрые христиане.

– Будем надеяться, – сказала Минни.

– Я не думаю, что нам нужно слишком придираться по каждому пункту.

– Наш гость был у бедной жены и ребенка Даниила? Они ждут здесь, в миссии, уже год, а от него ни весточки. Родные даже не знают, жив он или мертв.

– Он отправится туда прямо сейчас, как только мы закончим, – заверил ее Сесил.

– Тогда я вас оставлю, чтобы вы могли завершить свои дела побыстрее. – Минни кивнула Ньо и удалилась, после чего мужчины возобновили свою беседу на кантонском.

– Когда ты только появился, то сказал, что пришел за помощью, – напомнил Уайтпэриш. – Что я могу сделать для тебя?

– У меня сообщение для самого главного представителя британского правительства. Величайшей важности!

– Понятно. – Уайтпэриш задумался. – Сейчас в Гонконге нет представителя как такового, но кто-то наверняка уже едет.

– Как думаете, кого отправят?

– Ну… – Уайтпэриш помялся лишь мгновение. – По слухам, лорда Элгина.

– Да, совершенно точно, лорда Элгина, – ответил Ньо с уверенностью, хотя Сесил понятия не имел, откуда он это мог знать.

– Так что лучше тебе подождать и самому доставить сообщение.

Но Ньо покачал головой:

– Небесный царь хочет, чтобы не я доставил это сообщение, а вы.

– Я? – Уайтпэриш уставился на него с удивлением.

– Да. Небесный царь не может приехать сам. Ему нужно быть в Нанкине. Он не может отпустить от себя и своего брата, которого вы называете Даниилом. Но Даниил сказал Небесному царю, что всецело вам доверяет. В ваших словах никто не усомнится. И вы лично знакомы с лордом. Вы идеальный кандидат на то, чтобы объяснить лорду Элгину, чего мы просим и что можем предложить взамен. Единственная причина, почему Небесный царь отправил именно меня, – то, что мы с вами знакомы. Я должен вам все рассказать и уехать. Все наши жизни зависят от вас.

– Ох!

– Я открою вам стратегию и план сражения тайпинов.

– Разве это не секретная информация?

– Мы вам доверяем.

– Но ты же понимаешь, что я не смогу ничего скрыть от лорда Элгина?

– Понимаю.

– Ну тогда рассказывай, – сказал Уайтпэриш.

– Императорская армия практически окружила Нанкин. Она надеется выкурить нас.

– А смогут?

– Может быть. Если не сдадутся. И пока им поставляют продовольствие.

– А откуда идут поставки?

– Через Ханчжоу, из Чжапу на побережье.

– У вас есть снаружи силы, которые могли бы вас освободить?

– В этом нет необходимости. У нас есть генерал Ли. – Ньо улыбнулся. – Единственный лидер тайпинов, который носит очки. Выглядит как школьный учитель. Но наши его боготворят. Он очень хитрый.

– И в чем заключается его план?

– Вырваться из окружения. Несколько тысяч человек, очень быстро. Напасть на Ханчжоу, может быть, на Чжапу. Армия императора погонится за нами, оставив вокруг Нанкина не так много войск. Мы вернемся назад и обрушим всю мощь на армию императора, оставшуюся в Нанкине.

– Разделить врага, а затем разбивать по частям. Думаешь, это сработает?

– Да. – Ньо кивнул. – Генерал Ли очень хорош в этом.

– А потом?

– Очередной прорыв. Наносим удар на севере, вверх по Великому каналу. Но недалеко. Достаточно, чтобы защитить наш фланг. Затем движемся по побережью в Шанхай. Два дня пути.

– Хотите захватить Шанхай?

– Нам нужна гавань. Китайская оборона в Шанхае – ничто. Легче легкого!

– Ты ничего не забыл? Шанхай больше не старый форт и рыбацкая деревня. Это единственный договорный порт, который действительно открыт, и он вырос. Теперь за пределами форта есть иностранные концессии, не только фактории, но и целые общины – британцы, французы, американцы. Что вы собираетесь с ними делать?

– Нам нужен только форт. Не концессии. Это послание для лорда Элгина: скажите западным общинам вывесить желтый флаг над каждым зданием – домом, церковью, магазином. Наши войска будут знать: тронь любого иностранца под желтым флагом – и будешь казнен. Скажите своим людям: просто оставайтесь в помещении, пока боевые действия не закончатся. Это не займет много времени.

– А потом?

– Все будет как обычно.

Уайтпэриш задумался: неужели это все?

– Чего еще хотят от нас тайпины? – спросил он.

– Только это.

– То есть не вмешиваться в разборки между тайпинами и императором. Соблюдать нейтралитет, как мы это называем.

– Конечно.

На первый взгляд сообщение имело смысл. Когда придет лорд Элгин, ему нужно будет уладить отношения с императором Китая и открыть торговлю. Сесил не предполагал, что Элгин захочет вовлечь свои войска во второстепенную битву между императором и тайпинами.

– А как насчет оружия?

Раз или два до него доходили слухи о том, что британские торговцы тайно свозят оружие в Нанкин.

– Всегда можно купить оружие, – ответил Ньо и улыбнулся. – Когда дело доходит до продажи оружия, в открытом море нет наций.

– Так это все?

– Нет. Вы заметили, что, когда говорили о лорде Элгине, я уже знал, что прибудет именно он?

– Да. И это странно.

– Я расскажу вам почему. Некоторое время назад Небесному царю было видение, в котором ему было сказано, что Бог посылает на помощь великого человека. После дальнейших молитв Небесный царь удостоверился, что речь идет о лорде Элгине.

– Ясно! Как любопытно. – Сесил нахмурился. – Поживем – увидим.

– Итак, это дальнейшее сообщение от Небесного царя лорду Элгину. Тайпины – друзья англичан. Мы разделяем одну и ту же религию. Старая маньчжурская династия коррумпирована и рушится. Божья воля состоит в том, чтобы мы заменили империю христианским царством, куда британцы и другие христиане будут с радостью присылать миссионеров, ведь мы знаем, какие вы хорошие люди, а также свободно торговать. Мы распахнем вам врата этого нового царства.

– Мощное послание.

– Даниил велел передать вам, что вы можете доверять этому сообщению.

– У нас могут быть консулы в портах? Посол в Пекине?

– Почему нет?

– И торговля будет свободной? Наши торговцы смогут плавать вверх по реке Янцзы и продавать хлопок?

– Конечно. Единственно, Небесный царь не одобряет алкоголь и табак. Он считает, что это плохо.

– Не думаю, что это будет проблемой.

– И опиум, конечно. Но все христианские миссионеры против нечестивой торговли опиумом. Даниил смог заверить в этом Небесного царя.

– Ах… – произнес Уайтпэриш и замолчал. – Нужно двигаться поэтапно, – наконец сказал он.

– Вот и все мое сообщение. Вы доставите его?

– Обещаю, – ответил Сесил. – На сколько ты останешься?

– Проведу день в миссии с семьей Даниила. И у меня есть еще одно обязательство.

– Что за обязательство?

– Поеду к своей старшей сестре.

Только уложив детей, когда они с Минни тихо ужинали вместе, Сесил смог поделиться своими мыслями.

– Знаешь, дорогая, – начал он, пересказав жене все, что передал ему Ньо, – Ньо может обманываться. Царь тайпинов может цинично его использовать. Но если сообщение подлинное, последствия всего этого могут быть очень серьезные. Перспектива получить свободный доступ ко всему Китаю… это то, о чем мы всегда мечтали.

Минни немного устала. У нее болела спина.

– Если на то будет Божья воля, – тихо произнесла она.

– Некоторые верят, – размышлял он вслух, – что христианский Китай предсказан в Книге Исаии. Пророк говорит о большом скоплении верующих в Господа Бога с севера и запада и из «земли Синим». Может быть, Синим – это Китай. Год назад я слышал прекрасную проповедь на эту тему. – Он сделал паузу. – Должен признаться, ответственность за передачу послания лорду Элгину, если предположить, что это он едет к нам, тяжким бременем лежит на мне.

– Если боишься что-то забыть, милый, то запиши все, пока слова свежи в памяти.

– Нет, я не про это. На меня давит важность послания.

Она нежно улыбнулась:

– К счастью, об этом должен беспокоиться лорд Элгин, Сесил, а не ты.

– Он может спросить, как я оцениваю это послание, что оно значит. Он может спросить моего совета.

– А может и не спросить.

– И что тогда мне сказать? Вот что меня беспокоит.

– Бог подскажет тебе нужные слова, – ответила Минни, надеясь, что беседа закончена.

* * *

День ничем не отличался от других. Как она часто делала ранним утром, Мэйлин, перейдя небольшой мостик, шла по тропинке, которая петляла между деревьями у края пруда, и тут ей показалось, что она услышала слабый шорох слева. Она остановилась, и звук тоже стих, – без сомнения, какой-то маленький зверек крался среди листвы. Но она сделала всего несколько шагов, как за спиной раздался треск ломающейся ветки. Мэйлин обернулась.

– Братишка! – воскликнула она, а потом, заметив, что Ньо озирается, добавила: – Поблизости никого нет. Как ты сюда попал?

– Привязал коня в лесу еще утром. Наблюдал, как просыпается деревня, как твой муж вышел из дому. Видимо, вернулся из Америки.

– Ты был осторожен.

– Зато в прошлый раз я был недостаточно осторожен. Помнишь?

Она смотрела на него. Ее братишка стал старше, поседел, подумала она.

– Мой муж никогда не ездил в Америку. Он вернулся сразу.

Поодаль от тропы они нашли бревно, на которое можно было присесть.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она. – Я так часто думала о тебе, как ты и что ты. Хочу все знать.

– Я все расскажу. Но сначала ты должна ответить: как твоя семья? Все наладилось?

– Ничего не изменилось. – Она грустно улыбнулась. – Мой муж здоров, но его брат совершенно бесполезен. Наши сыновья отлично работают, но мы мало что можем сделать. Брат мужа продал бо́льшую часть земли. Дом разваливается. Говорят, американцы снова ищут рабочих и платят хорошо. Может быть, мой муж и один из мальчиков все-таки уедут. Но это пока не точно. Но мы выживем, братишка. Мы не голодаем.

– Я привез тебе деньги.

– В этом нет необходимости. У меня еще есть деньги с прошлого раза. Оставь себе.

– Я их специально для тебя привез. У меня достаточно денег. Спрячем перед моим уходом.

Она вздохнула. Наверное, Ньо может себе это позволить. Он рассказал ей о своей миссии так же, как рассказал Уайтпэришу.

– Но кое о чем я британцам не сказал, – добавил он.

– О чем же?

– У нас много серебра из захваченных нами городов. Не просто много, а очень много. И еще больше хранится в форте в Шанхае.

– И что будешь с ним делать? – Она улыбнулась. – Уйдешь на покой богачом?

– Нет. Как только мы возьмем под контроль порт в Шанхае, то купим железные военные корабли, пароходы, как у британцев. Может, десяток, может, больше. Затем мы поплывем вверх по реке в Нанкин, взорвем лагеря императора за пределами города и полностью перекроем их поставки. Вся река Янцзы будет нашей.

– Ты действительно думаешь, что вы свергнете императора?

– И изгоним маньчжуров? Да, думаю. Особенно если британцы будут с нами сотрудничать. Это в их интересах.

Мэйлин на мгновение задумалась.

– Я знаю, ты всегда этого хотел, – тихо сказала она, потом подумала немного и добавила: – Можно вопрос?

– Конечно.

– Небесный царь безумен?

Она заметила, что Ньо колеблется.

– Не знаю, – медленно произнес он. – Может быть, великие люди часто кажутся немного сумасшедшими. Они видят то, чего не видим мы. Но взгляни, чего он добился. У него есть царство. Он еще может захватить всю империю. Она вот-вот падет.

– Ты так говоришь, потому что хочешь, чтобы это было правдой.

– Знаю.

– Он мог побеждать и все равно оставаться безумцем.

Ньо обдумывал ее слова и тут, взглянув на воду, слегка вздрогнул и ткнул пальцем:

– Это что за ребенок?

На другом берегу пруда из ворот дома вышла свекровь Мэйлин, ведя за руку маленькую девочку.

– Это наша дочь, – сказала Мэйлин. – Появилась меньше чем через год после твоего последнего визита. – Она улыбнулась. – Я всегда хотела девочку.

– Наверное, ты счастлива.

– Да.

– А муж не расстроился, что родилась девочка?

– Да он на нее не надышится.

Старуха и девочка ступили на мостик.

– Вылитая ты! – воскликнул Ньо.

– Все так считают. Матушка говорит, что, когда она чуть подрастет, мы должны бинтовать ей ножки, тогда выгодно выйдет замуж.

– Девочкам-хакка не бинтуют ноги, – нахмурился Ньо.

– Маньчжуркам тоже, но это единственный способ дать ей жизнь лучше, чем у нас.

Казалось, ответ не устроил Ньо.

– Когда мы придем к власти, все изменится.

Взгляд Мэйлин был прикован к дочери, но думала она о другом.

– Братишка, ты собираешься жениться? – внезапно спросила она.

– Несколько лет назад у меня появилась жена. Мне ее даровал Небесный царь.

– Отлично. Дети есть?

– Был ребенок, но умер при рождении. И жена тоже.

– Мне жаль. Ты ее любил?

– Мы мало времени были вместе. – Он грустно улыбнулся. – Не так, как я люблю тебя, сестрица.

– Это другое.

Она покачала головой. Ее братишка был мужчиной средних лет, но на мгновение он заговорил почти как ребенок:

– Когда это закончится, я уйду на покой и остепенюсь. Женюсь. Заведу семью. Небесный царь обещал мне.

– Хорошо. Надеюсь, уже скоро. – Она все еще смотрела на воду, но теперь повернулась к нему. – Тебя преследуют воспоминания? Все, что ты повидал? Люди, которых ты убил?

– Я солдат.

Мэйлин медленно кивнула. Ньо не мог говорить об этом. Она поняла. Затем они закопали серебро, которое он принес, а потом пошли туда, где была привязана его лошадь, он попрощался и ускакал. А Мэйлин смотрела вслед Ньо, чувствуя себя беспомощной, как мать, разлученная с ребенком.

* * *

К тому времени, когда письмо дойдет до тебя, любезный кузен Сесил, лорд Элгин будет уже на подходе. Всего несколько часов назад у меня была возможность побеседовать с ним, и я спешу поделиться тем, что узнал, пока это еще свежо в моей памяти.

Он выполняет свой долг, но надеется, что не задержится в Китае надолго. Его цель, как он подтвердил мне, состоит в том, чтобы просто ратифицировать уже заключенный договор любыми средствами. Окажется задача легкой или сложной, еще предстоит увидеть. Его будет сопровождать французский посланник барон Гро. Эти двое будут поддерживать друг друга.

Но именно тогда, когда мы коснулись более глобальных вопросов, разговор принял действительно интересный оборот. Обрадуемся ли мы, спросил я его, если дадим старой маньчжурской династии рухнуть? А что насчет тайпинов, пусть они и номинально христиане? Хотел бы он, чтобы иностранные державы захватили власть, как мы недавно сделали в Кантоне? Он старался не говорить ничего конкретного, но высказал одно замечание, которым я с тобой поделюсь.

Нам нужно китайское правительство, сказал он, достаточно сильное, чтобы заключать договоры и поддерживать порядок. Но не более того. Возможно, правительство, которое сможет править, но только с нашей помощью. Это было бы идеально. Но мы ни в коем случае не хотим, чтобы Китай стал достаточно могущественным, чтобы причинять нам неудобства. Помните, что сказал Наполеон: Китай – это спящий гигант. Когда он проснется, мир содрогнется.

Интересно, что ты думаешь?

Момент истины

Март 1860 года

Гуаньцзи было уже около тридцати, и впервые он не произвел впечатления на кого-то. К сожалению, этот кто-то был ключевой фигурой для его будущей карьеры.

В этом не было никаких сомнений: монгольский бригадный генерал, прибывший командовать гарнизоном Чжапу, не оценил ни самого Гуаньцзи, ни его достижения. Он сам сказал ему об этом.

Когда он увидел, как Гуаньцзи держится в седле, он хмыкнул:

– Любой семилетний пацан в степи тебя обскачет.

Когда он увидел, как Гуаньцзи стреляет из лука, то отделался односложным:

– Нормально.

Когда он узнал, что Гуаньцзи усердно учился и добился статуса цзюйжэня на имперских экзаменах, узкие глаза сузились, превратившись в щелочки, тонкие, как лезвие, которым перерезают горло, а изо рта вырвалось презрительное фырканье.

– Он вульгарный болван, – заметил дядя. – Ты же знаешь его прозвище, не так ли? Чингис. Потому что он, кажется, возомнил себя Чингисханом. Тем не менее, – предупредил дядя Гуаньцзи, – он твой командир и принадлежит к монгольскому Белому Знамени, что очень престижно, у него есть влияние, поэтому тебе надо ему понравиться.

– Но что мне делать? – спросил Гуаньцзи.

– Не поднимай головы и выполняй свой долг. Не пытайся заискивать. Он будет презирать тебя за это. Но все делай на совесть.

Монгол был коренаст и крепко сложен, со скуластым умным лицом. От него всегда разило нюхательным табаком, который он зачерпывал из маленькой цилиндрической табакерки ложечкой из слоновой кости. Он никогда не тратил зря слов, приказы всегда отдавал четкие, и в течение трех месяцев Гуаньцзи выполнял их быстро и четко. По истечении этого срока Чингис наградил его одним замечанием:

– Знаешь, в чем твоя проблема? Ты никогда не встречался со смертью. Ты глядишь на человека напротив себя, который тоже смотрит тебе прямо в глаза, и понимаешь, что живым уйдет только один из вас. Это момент истины.

Гуаньцзи ушел, но слова генерала прочно засели у него в голове, и он постоянно размышлял, что ему следует делать.

Возможно, он вырос любимцем старых воинов в гарнизоне и ему привили мысль, что развитие маньчжурской идентичности – единственный шанс на успех в жизни, но окончательно судьбу Гуаньцзи решила новость, что его старшая сестра Илха убита вместе со всей семьей в Нанкине еще в 1853 году.

Это был шок. Это была ярость. Это было чувство утраты, которое невозможно было унять. Это было воспоминание, которое обрушивалось на него посреди ночи, когда его плечи горбились от ненависти и он смотрел вперед, в темноту, мечтая о грядущей мести.

Мрачная решимость собралась, застыла и затвердела внутри, словно магнитный железняк. Гуаньцзи полностью сосредоточился на том, что делал, преследуя две цели: достичь высокого поста при маньчжурском императоре и уничтожить повстанцев.

Время от времени в школьные годы Гуаньцзи казалось, что ему недостает чего-то духовного, и стремления эти полностью не угасли. Во время подготовки к императорским экзаменам, в чем ему помогал дядя и его друзья-ученые, Гуаньцзи смог ненадолго припасть к великому источнику китайской культуры. Действительно, после того как он сдал экзамены, экзаменаторы наедине сообщили, что если бы он проучился еще несколько лет, то вполне мог бы заслужить ту степень, на которую имел право как маньчжурский знаменный и которую они с удовольствием ему присудили.

К двадцати пяти годам в родном гарнизоне Чжапу к нему относились очень серьезно, как к начинающему молодому маньчжурскому офицеру Желтого Знамени.

– Через некоторое время нужно будет подыскать тебе жену, но сначала дождемся повышения, – сказал дядя.

Гуаньцзи согласился.

Пока армия императора медленно сжимала кольцо вокруг Небесного царства тайпинов, ему нужен был лишь шанс присоединиться к отрядам за пределами Нанкина и отличиться. Гуаньцзи подавал прошения, но пока ему отказывали, объясняя, что нет задачи важнее, чем обеспечивать поставки продовольствия через Чжапу в Ханчжоу. Гуаньцзи и сам понимал, что это правда.

Когда немногословный монгольский бригадный генерал прибыл, чтобы взять на себя командование, Гуаньцзи надеялся, что это может стать прелюдией к настоящим боевым действиям. Он подчинялся непосредственно Чингису, так что получил великолепную возможность, если бы только мог произвести на командира впечатление.

Если бы он только мог встретить свой момент истины.

Приказы поступали без предупреждения. Однажды утром Гуаньцзи разговаривал со старыми друзьями-знаменными в гарнизоне Чжапу, когда внезапно появился бригадный генерал и подозвал его:

– Тайпины только что прорвали окружение Нанкина. Направляются в Ханчжоу. Семь тысяч человек под командованием генерала Ли. Мы должны усилить гарнизон, который обороняет Ханчжоу. Мне нужны четыреста стрелков, полностью экипированных, готовых выдвинуться через два часа.

– Немедленно все организую, господин… – Гуаньцзи замялся; на языке вертелся вопрос.

– Ты тоже едешь.

Они следовали вдоль канала, соединявшего Чжапу и северную окраину Ханчжоу. Воины в парадной форме и с косичками всем своим видом выказывали нетерпение. Все они были отлично подготовлены. Гуаньцзи ехал рядом с монголом.

– Я думал, – рискнул заговорить он, – что тайпинов будет больше.

– Семь тысяч хороших солдат могут взять Ханчжоу, – проворчал Чингис.

– Говорят, их генерал Ли носит очки.

– Не стоит недооценивать Ли. Он знает свое дело.

После этого Гуаньцзи не прерывал мыслей бригадного генерала, пока они не разбили лагерь в первую ночь восьмидесятимильного марш-броска.

Вечером четвертого дня они прибыли в великий город Ханчжоу. Офицер с шестью всадниками встретил их на дороге и подвел к первым из двух ворот в северной стене города. Ворота открылись впустить их и тут же снова закрылись. Справа от себя они увидели внутреннюю стену гарнизона. Гуаньцзи улыбнулся. Чингис заметил это:

– Чего улыбаешься?

– Это моя бывшая школа, господин.

Монгол промолчал.

В самом гарнизоне, к удовольствию Гуаньцзи, их разместили в школьном зале, накормили, и вскоре его товарищи уснули. Гуаньцзи уже собирался лечь, но тут Чингис потребовал:

– Отведи меня на городскую стену.

Территорию гарнизона от остальной части города с северной, южной и восточной стороны отделяла высокая мощная стена с небольшими воротами, дающими доступ к городским улицам, а западной границей служила сама городская стена. На этом участке стены имели единственные крепкие ворота, выходившие на широкий участок открытой местности, густо поросший деревьями, а за ним виднелись спокойные воды великого озера Сиху. Рядом с воротами располагалась лестница, ведущая на крепостной вал.

Они поднялись в темноте и осмотрелись. Все пространство от ворот до берега озера было занято. Там горели сотни костров. В отблесках огня можно было даже разглядеть призрачные фигуры.

– Тайпины, – сказал монгол. – Во всяком случае, их отряд.

– Похоже, они собираются штурмовать эти ворота и захватить гарнизон.

– Могут попытаться, – согласился Чингис, а потом добавил: – Тогда для начала им придется убить нас с тобой.

Гуаньцзи проснулся на рассвете от звуков выстрелов. Стреляли сразу из множества орудий, хотя казалось, что звук идет снизу, с южной окраины города. Не успел он вскочить, как появился бригадный генерал:

– Началось. Проводим военный совет. Собери людей и жди, пока я не вернусь.

Прошел час. Когда бригадный генерал наконец вернулся, вид у него был мрачный. Он велел Гуаньцзи остановить своих людей и следовать за ним. Через несколько минут они снова оказались на стене, где были прошлой ночью.

Тайпины, чьи костры они видели в темноте, выстроились строем в двухстах ярдах от них. Их было около тысячи. С длинными волосами до плеч, с ножами и ружьями наготове, они выглядели устрашающе. Их желтые с красной каймой боевые знамена развевались на ветру.

Чингис смотрел на них без особого выражения. Он положил немного табака на тыльную сторону ладони и вдохнул.

– Командиры – дураки, – заметил он, но не объяснил почему, затем повернулся, чтобы изучить вид слева от него.

Ниже гарнизонного квартала шла широкая улица, ведущая к следующим западным воротам. По другую сторону проезжей части находился ямынь городского префекта, комплекс зданий и дворов, которые были окружены забором из кирпича и штукатурки, построенным для уединения, а не для защиты, перед ямынем была небольшая площадь, а сразу за ним начинался лабиринт улиц, где беспорядочно теснились особняки торговцев, мастерские ремесленников, дворы храмов и рой бедняцких лачуг, образуя типичный для древнего китайского города хаос. Этот квартал тянулся около мили до южного вала.

– Тайпины разрушили стену в юго-западном углу. – Он ткнул пальцем.

Гуаньцзи видел войска и знамена тайпинов на берегу Сиху у городской стены.

– Они пробиваются внутрь. Конечно, им противостоит местная городская стража. Как ты думаешь, что случилось?

– Я думаю, завязался суровый бой.

– Большинство стражников начали убегать. – Бригадный генерал задумчиво кивнул. – Возможно, они запаниковали. Возможно, тайпины уже внутри. Хочешь угадать следующий ход?

– Думаю, тайпины прокладывают себе путь к гарнизону.

– Горожане в ярости. Они заполонили улицы. Сказали стражникам, что, если те не будут сражаться, они их вздернут. И сами начали нападать на тайпинов, даже голыми руками. В этом городе довольно много маньчжуров.

– Маньчжуры будут биться! – гордо воскликнул Гуаньцзи.

– Кажется, самые звери – это маньчжурские женщины. Стражников уже с десяток повесили, а тайпинов рубят ножами. – Он кивнул с удовлетворением, затем повернулся к Гуаньцзи. – Почему маньчжурские женщины лучше проявляют себя в уличных боях, чем ханьки?

– Да они же впитали воинский дух с молоком матери, он у них в крови!

– Ты слишком образованный. Мысли проще!

– Тогда не знаю, господин.

– Ноги! В любом городе у половины ханьских женщин ножки-лотосы. Могут только ковылять. Маньчжуркам ноги не бинтуют, поэтому они двигаются в десять раз быстрее.

– Вы правы, господин! Вот я дурак!

– Но они не смогут остановить тайпинов, ты же понимаешь. Там внизу кровавая бойня. Для начала тайпины убьют всех гражданских, кого найдут, без разбору – мужчин, женщин и детей. Посеять ужас. А потом они скажут остальным: «Присоединяйтесь к нам, или мы вас уничтожим!» Видел когда-нибудь такое?

– Один раз в детстве, в Чжапу. Боюсь, погибнут тысячи людей.

– Бери выше! Не тысячи, а десятки тысяч! Сам подумай. В этом городе наверняка больше полумиллиона жителей. Скажем, убьют каждого десятого. Это уже пятьдесят тысяч. И это не бои на открытой местности, а город.

– Мы собираемся им помочь?

– Дураки на военном совете хотели, чтобы я им помогал. Мне удалось их отговорить.

– То есть вы не думаете, что мы должны это сделать?

– У меня четыреста стрелков. Какая для них лучшая местность?

– Открытая. Если возможно, стрелять из-за укрытия.

– И что ты видишь там внизу? Муравейник. Уличный бой. Это самое неприятное из всего возможного. Я могу потерять половину своих людей за утро. Местным легче подкрасться к тайпинам, потому что они знают каждый закоулок. – Он мрачно улыбнулся. – Надо, чтобы ночью маньчжурки перерезали тайпинам горло.

Гуаньцзи задумался.

– Если бы мы сделали вылазку из ворот гарнизона, то могли бы перебить тех тайпинов на открытой местности, а затем отступить обратно внутрь гарнизона.

– Могли бы. Но в этом нет особого смысла.

– Вы не думаете, что они собираются атаковать гарнизон, господин?

– Генерал Ли показывает нам своих людей не просто так. Нужно спросить, почему он это делает? Что он хочет, чтобы я подумал? Что он хочет, чтобы я сделал? Вчера он показал нам своих людей, угрожающих гарнизону. Затем он атаковал другой конец города. Его люди все еще вне гарнизона. И это наводит на мысль: он хочет, чтобы мы решили, что они нападут на гарнизон.

– А вы догадываетесь, что он на самом деле задумал, господин?

Монгол хмыкнул, вдохнул еще понюшку табака, но не ответил.

Но даже Чингис не смог удержать своих людей от уличного боя в тот день. В полдень они перестали его слушаться. К тому времени южная часть Ханчжоу находилась под контролем тайпинов, и повстанцы пробивались на север.

– Что скажет император, если мы ничего не предпримем? – спрашивали собравшиеся командиры.

Требовалась демонстрация силы. По крайней мере, мятежников нужно остановить до того, как они доберутся до ямыня префекта и маньчжурского гарнизона. Около тысячи маньчжурских знаменных из гарнизона Ханчжоу и четыреста стрелков из Чжапу получили приказ идти вперед. Монгол выстроил своих людей в длинную линию на площади перед ямынем, где приказал сложить прочную баррикаду, но ему пришлось пожертвовать ротой из пятидесяти человек, чтобы сформировать одну из колонн, которая должна была двинуться в наступление по узким улочкам города и вступить в бой с врагом.

– Будешь командовать ими, – приказал он Гуаньцзи.

– Слушаюсь, господин, – ответил Гуаньцзи.

Ведя своих людей на юг по длинной улице, Гуаньцзи предполагал, что, вероятно, погибнет. Монгол наверняка это тоже понимал. Гуаньцзи не чувствовал обиды. Чингис делал свою работу.

К собственному удивлению, Гуаньцзи обнаружил, что в этот момент им овладело лишь одно желание. Сделать то же самое. Свою работу. Он сосредоточился на насущной задаче, и детские мечты о прославлении клана великой карьерой отошли на второй план. Хотелось бы, подумал он, совершить хотя бы одно правильное действие, прежде чем умру. Этого будет достаточно. Один раз хорошо проявить себя.

С этой мыслью Гуаньцзи вел своих людей вперед.

На улицах почти никого не было. Гуаньцзи расспрашивал всех, кого они встречали на пути. Какие-нибудь признаки тайпинов? Пока нет. Его спрашивали, собирается ли он вступить с тайпинами в бой, и встречали утвердительный ответ улыбками и возгласами одобрения.

Через четверть мили улица повернула налево перед маленьким храмом, а затем снова пошла на юг. Людей стало еще меньше. Затем улица вывела их на небольшую открытую площадь, от которой расходились еще три улицы, все в южном направлении. Гуаньцзи поднял руку, приказывая своему отряду остановиться.

На площади было тихо и пусто. Если не считать одной фигуры. На противоположной стороне с деревянного балкона одного из домов свисала веревка, на которой болтался мертвый стражник. Тело медленно покачивалось на ветру. Его палачи спрятались в домах на площади? Неизвестно.

Гуаньцзи внимательно прислушивался. С улицы в дальнем углу площади донеслись крики, затем барабанный бой, отдаленный, но постепенно приближающийся. Он повернулся к сержанту:

– Возьми дюжину человек. Вломись с ними в дома и бери все, что под руку подвернется, чтобы построить баррикаду. Отправь разведчика через площадь посмотреть, кто там идет.

Позиция была отменная. Если разместить баррикаду в створе улицы, то просматривалась бы вся площадь. Они также могли отступить вверх по улице тем же путем, которым пришли.

Вскоре баррикада была сооружена. В ход пошли столы, стулья, скамьи, сундуки, деревянные ширмы – хорошее укрытие для его людей, через которое нападающим так просто не перелезть.

– Я нашел одну старуху, – отрапортовал сержант. – Тайпины были здесь. Убили по пути нескольких человек. Но они сказали, что займут это место, и велели жителям убираться вон. Но старуха заявила, что никуда не уйдет. И еще кое-что.

– Что?

– Она требует отдать ей мебель.

Почти сразу же прибежал их разведчик:

– Тайпины. Не меньше сотни, может, больше. Будут через несколько минут.

Гуаньцзи думал быстро:

– Разделите людей, сержант. Подготовиться к стрельбе. Отправьте десятерых назад по улице, чтобы они были за нами шагах в ста. Сформируйте линию через улицу. Если нам придется отступить, они прикроют нас и перестреляют врагов, когда те взберутся на баррикаду. Остальные сорок выстраиваются в четыре ряда по десять человек. Первая линия у баррикады. Еще три за ними. Даем первый залп, передняя линия уходит в тыл и перезаряжает ружья. Повторяем по очереди, пока я не прикажу отступать.

Его люди были хорошо подготовлены, и в считаные секунды все было готово. Гуаньцзи расположился на одном конце баррикады, откуда хорошо просматривалась улица в дальнем углу площади. Он велел бойцам держать голову опущенной, чтобы они оставались невидимы для врага, пока не услышат приказ.

Прошла минута. Другая. Затем он увидел, как на площади показались трое мужчин. Могучие парни с распущенными волосами до лопаток. Тайпины, кто же еще. Они огляделись. Один из них заметил баррикаду и указал на нее своим товарищам. Гуаньцзи хранил молчание. Они его не видели. Если повезет, они решат, что место заброшено. Тайпины двинулись вперед, явно намереваясь осмотреть его. Гуаньцзи про себя выругался. Он хотел расстрелять больше трех человек. Но не успела эта троица пройти и нескольких шагов, как позади них с улицы высыпала на площадь целая толпа повстанцев. Один нес желтое знамя тайпинов. Потом показались еще тайпины, в том числе два барабанщика, которые громко били в барабан. Теперь вся колонна выстроилась за ними. На линии огня оказалась плотная толпа, должно быть человек пятьдесят. Идеальная мишень.

– А теперь, – скомандовал он своим людям, – пли!

Раздался грохот. Первые три тайпина рухнули наземь. За ними еще с полдюжины. Легкая мишень, меткая стрельба. Он услышал, как сержант, стоявший за ним, крикнул:

– Первый ряд назад! Перезарядить! Следующий ряд вперед!

Тайпины, застигнутые врасплох, остановились как вкопанные. Те, кто не видел баррикады, заметили дым, но понятия не имели, с какими силами противника столкнулись.

– Видите цель? – крикнул Гуаньцзи; несколько человек в ответ кивнули. – Огонь!

Новый залп попал в цель. Теперь со всей площади доносились крики агонии. Из-за дыма Гуаньцзи видел картинку лишь в общих чертах. Казалось, под таким быстрым прицельным огнем тайпины должны были попытаться отступить с площади. Но отступать было некуда, колонна тайпинов все еще продвигалась вперед с улицы за их спинами.

Третий ряд стрелков занял места. Гуаньцзи указал, куда им следует целиться сквозь дым:

– Огонь!

Еще крики. Скольких они уже убили? Двадцать? Может быть, больше? У него осталось два ряда стрелков. Те, что прикрывали их с тыла, и десять человек, занимающих позицию у баррикады. Он оглянулся проверить, перезарядила ли ружья первая группа. Почти.

– Не стрелять! – приказал он бойцам на баррикаде. – Пусть рассеется дым.

Но прежде чем он снова смог хорошо рассмотреть площадь, группа из дюжины тайпинов бросилась сквозь дым к баррикаде. Уж кем-кем, а трусами воины-тайпины не были. Они были вооружены ружьями и длинными ножами. С распущенными волосами мятежники напоминали демонов.

– Выберите свою мишень и стреляйте! – крикнул Гуаньцзи, обнажая меч.

Раздались выстрелы. Пять или шесть тайпинов попадали. Остальные добрались до баррикады. Один вскарабкался прямо перед ним. Гуаньцзи резко ударил парня по шее, и тот упал, все еще сжимая ножку деревянного стула. Еще двое были при последнем издыхании, но он увидел, что на площадь выбежали новые мятежники.

– Отступить! – крикнул он своим воинам.

Увы, слишком поздно! На него чуть было не напрыгнули двое тайпинов, но Гуаньцзи бросился на них первым. Одного он ударил мечом в область почек. А тем временем на него налетел второй. Какое-то странное ощущение возникло в левой руке, но ничего особенного. Гуаньцзи полоснул мечом и увидел красную полосу зияющей раны на шее тайпина. Тот пошатнулся. Гуаньцзи не стал ждать, а схватил своего стрелка за пояс и рывком поднял его.

– Пошли! – скомандовал он, и они вместе, спотыкаясь, побежали обратно по улице.

Он оглянулся. Остался ли там кто-то из своих? Не похоже. Но тайпины по-прежнему карабкались через баррикаду. Он услышал крик своего сержанта: «В сторону!» – и понял. Ну конечно! Пятый ряд бойцов, готовый к огню. Он оттащил стрелка к стене дома. Раздался грохот. С баррикады доносились крики. Гуаньцзи даже не оглянулся, рванул вперед и через несколько мгновений пересек линию стрелков.

– Не останавливайтесь, господин! – крикнул сержант. – Быстрее!

В пятидесяти ярдах впереди сержант уже велел выстроиться очередному ряду воинов, готовых стрелять. Хорошая работа, подумал Гуаньцзи. Он и сам бы посоветовал так сделать. К тому времени, когда его люди собрались за спинами стрелков, казалось, что тайпины не собираются следовать за ними через баррикаду. Но все-таки лучше перестраховаться.

– Перезаряжайте! – крикнул Гуаньцзи. – Каждый!

Как только это было сделано, Гуаньцзи приказал сержанту распорядиться всем встать в строй.

– Потери? – спросил он.

– Никого, господин.

– Кто-нибудь ранен?

– Только вы, господин.

– Я? – переспросил Гуаньцзи.

Он уже забыл о том странном ощущении в левой руке.

– Такое часто бывает в пылу сражения. Воины получают ранения, но не чувствуют. – Сержант улыбнулся. – Вы позволите, господин?

Он вытащил один из нескольких отрезков белой хлопчатобумажной ткани, обернутых вокруг пояса.

– Я всегда ношу с собой несколько таких. – Он взял Гуаньцзи за раненую руку, из которой текла ручьем кровь. – Я просто перебинтую, – весело сказал он. – Думаю, вы хотите отвести людей назад, господин, – предположил он, как только закончил.

Когда они подошли к бригадному генералу, Гуаньцзи отчитался. Кратко, но четко, не забыв поблагодарить сержанта за надлежащий порядок и проявленную инициативу.

– Мы нанесли урон врагу, – подытожил он. – Я вполне уверен в двадцати. Никто из нас не пострадал, если не считать нескольких синяков и этого пореза на руке.

– Ты не удержался на позиции.

– Нет, господин. У меня не было подкрепления, зато были все основания полагать, что на нас движется большое количество тайпинов. Я мог бы убить еще двадцать человек, но потерял бы всех своих людей.

– Хорошо. Правильное решение. – На лице монгола промелькнул намек на улыбку. – Некоторые из других отрядов сильно пострадали. – Он повернулся и подозвал сержанта. – Потери врага составили двадцать человек?

– Может быть, больше, господин. Они были очень плотно сгруппированы. А мы заняли выгодную позицию.

– Как солдаты?

– В отличном настроении, господин. Они всегда доверяют хорошему офицеру.

– Я осмотрю его рану. Принеси ведро воды. И нагретый нож. – Он повернулся к Гуаньцзи и указал на ящик с боеприпасами. – Садись на это.

Прошло несколько минут, прежде чем сержант вернулся. Поставив ведро с водой на землю, он снял повязку с руки Гуаньцзи. Монгол полил немного воды на рану, внимательно осмотрел ее, потом полил еще.

– Чистая, – сообщил он, кивнул и повернулся к сержанту. – Нож!

Это был короткий кинжал. Гуаньцзи взглянул на него. Лезвие, казалось, светилось. Он почувствовал, как рука сержанта легла ему на грудь.

– Я просто подержу вас, господин, – спокойно сказал сержант.

Гуаньцзи увидел, как бригадный генерал окунул кинжал в воду. Раздалось громкое шипение. Затем Гуаньцзи услышал голос монгола, очень тихий, прямо над ухом:

– Я собираюсь прижечь рану. Стисни зубы, упри язык в нёбо и не открывай рот. Если пикнешь, я отправлю тебя в Чжапу с плохим отзывом.

Затем он прижал лезвие к ране. Боль не имела ничего общего с тем, что Гуаньцзи чувствовал раньше.

Пылающий, жгучий толчок, который подбросил бы все его тело вверх, если бы рука сержанта не удерживала его на месте, обвившись железным обручем вокруг груди. Он мог бы упасть в обморок, но боялся разозлить монгола. Звук он все-таки издал. Причем звук исходил не изо рта, а из какой-то точки между грудью и горлом и был таким внезапным и сильным, что Гуаньцзи ничего не смог с ним поделать. Затем наступила тишина.

– Вы слышали какой-то звук, сержант? – спросил монгол.

– Это в городе.

– Наверное, – хмыкнул Чингис.

Внезапно Гуаньцзи понял, что его бьет сильная дрожь.

– Я дам вам воды, господин, – сказал сержант.

В тот день тайпины не пытались атаковать массивную баррикаду. До ямыня префекта они так не добрались. В сумерках, оставив для охраны баррикады сорок человек, остальные маньчжурские войска ретировались за стены гарнизона. Гуаньцзи пошел с ними.

Там он и остался. Шли дни. Стрелки из гарнизона Чжапу продолжали охранять баррикаду, но их больше не отправляли на улицы города. Вместо этого командование Ханчжоу выбрало другую стратегию, послав отряды с порохом и боеприпасами для маньчжурских партизан, которые везде, где только могли, досаждали тайпинам. Маньчжурские женщины проявили талант к изготовлению небольших бомб и умело их закладывали. Каждый час Гуаньцзи слышал грохот мушкетов или звук взрыва, доносившийся откуда-то из города.

Даже потеряв десятки человек, тайпины продолжали продвигаться вперед, каждый день занимая по нескольку новых кварталов в день и жестоко мстя по пути. Через три дня они были почти у ямыня. К тому времени военный совет Ханчжоу уже направил имперским войскам, осаждающим Нанкин, срочную просьбу о подкреплении.

Гуаньцзи был настроен оптимистично:

– Если нам пришлют достаточное количество людей, то генерал Ли окажется в ловушке и можно будет вытеснить его войска из города.

– Наверное, – ответил Чингис.

Но пока это был тупик.

Каждую ночь Гуаньцзи поднимался на стену. Там было тихо, и он любил побыть один. Несмотря на костры тайпинов, он мог ясно видеть великое озеро Сиху и плавные изгибы холмов вокруг него, залитые лунным светом.

За несколько дней до внезапного отъезда из Чжапу дядя отправился навестить старого друга, ученого, который жил в доме на одном из холмов у озера. Его дядя сейчас там? Он в безопасности? Гуаньцзи подумал о типографии дяди и понадеялся, что старик туда не заглядывал. Неужели тайпины ее разграбили? На данный момент узнать это было невозможно. Когда все закончится, он попробует проверить лично.

Странно было думать, что два столь разных мира соседствуют друг с другом – тихий поэтический мир ученых и гневные знамена мятежников-тайпинов – и делят берег озера в лунном свете. Но луна убывала. Еще несколько дней, и он вообще не сможет увидеть воду, если только звезды не будут очень яркими.

Тайпины нанесли удар внезапно, через несколько часов после того, как Гуаньцзи спустился со стены, под убывающей луной. Тысяча человек, вооруженных ножами, бесшумно передвигаясь, бросились к баррикаде перед ямынем и одолели стражу. Сорок сонных маньчжурских стрелков перебили в темноте менее чем за минуту, а их тела побросали в кучу на восточной стороне площади перед ямынем, чтобы сослуживцы из гарнизона могли при желании забрать их. Затем, до рассвета, баррикаду разобрали и снова возвели так, чтобы она тянулась от ямыня через улицу к стене гарнизона, загораживая городские ворота. Словно бы провозглашая свое господство, тайпины вывесили собственные знамена вокруг стен захваченных кварталов, включая ямынь префекта и примыкающие к нему западные ворота, как бы говоря: «Все это – наша территория, наша крепость». В результате в руках империи остались только гарнизон и самая северная часть города.

План действий тайпинов стал ясен еще до рассвета. Об этом возвестил стук кирок и лопат о землю. Гуаньцзи и бригадный генерал смотрели вниз со стены гарнизона. Повстанцы соорудили защитную крышу, чтобы прикрыть их, пока они работали, но в том, что они делали, не осталось никаких сомнений.

– Они делают подкоп под стеной гарнизона, господин, – сказал Гуаньцзи. – А потом что они собираются делать?

– Скорее всего, наполнят порохом и взорвут. Тогда в стене образуется брешь, через которую можно попасть внутрь.

– А мы что предпримем?

– Попробуем расстроить их план. Будем копать ниже и взорвем под их туннелем. Обычная тактика. Разумеется, они могут начать делать новый подкоп под нашим подкопом и так далее. – Чингис покивал. – Утомительное занятие.

К следующему дню тайпины рыли уже четыре туннеля, и было трудно понять, куда ведут эти подкопы. Кроме того, не стоило забывать о большом отряде тайпинов у западных ворот гарнизона. Начнут ли тайпины две атаки одновременно, одну с юга, а другую из-за западных ворот? Гуаньцзи предполагал, что случится именно так.

В тот день ходили разговоры о том, чтобы массированно напасть на ямынь, но там было так много хорошо вооруженных тайпинов, что командование Ханчжоу побоялось потерять слишком много людей.

– Давайте дождемся подкрепления из Нанкина, – решили они.

Итак, тайпины продолжили свои приготовления, а императорские войска ждали помощи.

И помощь подоспела. В день новолуния. Огромный отряд императорского Южного гранд-батальона прорвал осаду тайпинов, чтобы освободить Ханчжоу. У северных ворот сосредоточились многотысячные отряды. Гуаньцзи ожидал, что они тут же войдут в Ханчжоу, но бригадный генерал объяснил, что в городе для них сейчас недостаточно места, а потому войска императора разобьют на ночь лагерь снаружи. Это имело смысл. Но позже, оставшись наедине, когда их никто не мог слышать, командир тихо сказал ему:

– Там может быть полно тайпинских шпионов. Лучше не пускать их в город до момента сражения.

– Хоть кому-то я могу доверять, господин? – грустно спросил Гуаньцзи.

– Нет. Кроме меня. Знаешь почему?

– Потому что вы мой командир?

– Потому что я монгол. Мы единственный благонадежный народ. – Это, казалось, Чингиса позабавило, поскольку он рассмеялся в голос. – Любой монгол тебе это подтвердит!

В ту ночь Гуаньцзи не стал подниматься на стену. Первым делом утром бригадный генерал отправился на военный совет. Гуаньцзи удостоверился, что все стрелки из гарнизона Чжапу готовы к решительным действиям, и с нетерпением ждал возвращения командира. Однако часы шли, но Чингис не объявлялся.

Было позднее утро, когда сержант привел к нему женщину. Она подошла к небольшим боковым воротам гарнизона и попросила поговорить с кем-нибудь из командиров. Один из часовых знал ее как благонадежную маньчжурку и вызвал сержанта.

Это была полная женщин крепкого телосложения, лет сорока, как предположил Гуаньцзи. История проста. Повстанцы убили ее мужа неделю назад. Она ненавидела их. Накануне вечером многие тайпины в южной части города двинулись в сторону гарнизона. Ходили слухи, что они готовят массированный удар. Собираются прорвать оборону гарнизона. И случится это совсем скоро. Поэтому она осторожно пробралась из южной части города и пришла предупредить их.

Похоже на правду. Узнав о прибытии подкрепления, тайпины явно собирались бросить все силы на гарнизон, чтобы побыстрее взять его. И пусть маньчжуры туда прорываются, если смогут.

Гуаньцзи не колебался. Он отправил сообщение бригадному генералу, а сам немедленно разделил своих стрелков на две группы: сто пятьдесят в строю, чтобы давать залп за залпом по любому отряду тайпинов, который прорвется через западные ворота гарнизона, остальные двести пятьдесят должны быть готовы отразить любое нападение через брешь в стене с южной стороны.

Чингис не заставил себя долго ждать. Он одобрил шаги, предпринятые Гуаньцзи, внимательно выслушал маньчжурку и велел Гуаньцзи подняться вместе с ним на стену.

– Это изменит план сражения, господин?

– А нет никакого плана сражения, – сухо ответил монгол. – Военный совет так ничего и не решил.

Они смотрели на войска тайпинов напротив западных ворот. Мятежники вырыли траншею и возвели вал, который тянулся от городской стены до озера. Если солдаты Южного гранд-батальона подошли к городу, чтобы напасть на них, тайпины, очевидно, намеревались выстроить сильную оборону.

Монгол повернулся, чтобы окинуть взглядом периметр городской стены. Казалось, через каждые несколько ярдов развевался флаг тайпинов. Гуаньцзи уставился на ямынь префекта. Крыши зданий и многочисленные знамена тайпинов практически загораживали обзор, но было очевидно, что повстанцы все еще усердно подрывают стену гарнизона. Он видел, как растут насыпи выкопанной земли.

– Прошлой ночью они продолжали делать подкоп, – осмелился подать голос Гуаньцзи. – Я стоял у подножия стены и слышал, как они копают. Когда я ложился спать, они все еще копали, а это было за полночь.

– Ты взбирался на стену?

– Прошлой ночью – нет. Решил, что особо ничего не увижу, луны-то, считайте, нет…

– Нет луны, – задумчиво кивнул монгол. – Конечно. Она слабеет уже несколько дней. – Он немного помолчал, а потом внезапно хлопнул себя по бедру и воскликнул: – Нет луны! Вот же я идиот!

– Господин?

– Так вот что задумал Ли! Хитрый дьявол!

– Генерал Ли?

– Это… – Монгол махнул в сторону кипучей деятельности в ямыне внизу. – Это блеф. Он вовсе не пытается взять гарнизон. Ему не нужен Ханчжоу. Он просто ждал, когда появится подкрепление. Это его план. Отвести войска от Нанкина, разделить Южный гранд-батальон.

– Ну вот теперь они здесь, сэр, что он будет делать?

– Делать? Он уже все сделал. Зачем ждать? Он ушел. Должно быть, прошлой ночью он вывел свои войска через западные ворота. Прямо у нас под носом, в темноте. Совершил ночной марш-бросок. И теперь основные их силы возвращаются в Нанкин.

– Где они окончательно прорвут осаду.

– Верно.

– А войска тайпинов, делающие подкоп под гарнизонной стеной, и лагерь снаружи?

– Приманки. Как те флаги на стенах. Чтобы заставить нас думать, что они все еще там. Каждый день, пока Ли нас дурачит, он увеличивает расстояние между своими людьми и войсками, которые мы отправим вдогонку.

– Что вы будете делать, господин?

– Если я прав, в ямыне, наверное, не больше трехсот человек. Мы можем сами разделаться с ними и с лагерем тайпинов, а войска Южного гранд-батальона немедленно отправить в Нанкин. – Чингис покачал головой. – Беда в том, что я не могу ничего доказать. Военный совет готовится к возможному нападению противника. Строго оборонительная позиция. Вот и все.

Гуаньцзи задумался.

– Если я смогу попасть в ямынь, то сразу же все увижу. Шесть там тысяч человек или несколько сот. Примет ли военный совет отчет от меня?

– Возможно. Но как ты туда проберешься?

– Может быть, та маньчжурка могла бы проводить меня, – ответил Гуаньцзи.

Она посмотрела на него оценивающе:

– Если хотите пробраться в ямынь, то надо одеться как повстанец. У меня дома лежит одежда тайпина, которая вам подойдет по размеру.

– Где взяла?

– Убила одного тайпина.

Даже добираться до ее дома нужно было осторожно. Гуаньцзи не мог пройти через оккупированный повстанцами город в форме маньчжурского офицера, рискуя быть арестованным тайпинским патрулем, поэтому, когда они отправились в путь, переоделся в одежду бедняка. Если кто-нибудь спросит, это его сестра.

В полдень они добрались до ее дома у южных ворот. Пора снова переодеваться. Двое ее детей и старуха, наверное свекровь, наблюдали, как он примерял свободный халат с красным значком тайпина и кожаный ремень, снятые с мертвеца.

– Вам нужен его меч? – спросила она. – У него был меч.

Это был типичный китайский солдатский меч, прямой, обоюдоострый, с сужающимся лезвием, примерно такой же длины, как его собственный, хотя и не такой качественный. Гуаньцзи подержал его в руке.

– Нормально, – сказал он. – А что делать с волосами?

– Повернитесь.

Она аккуратно расплела его косичку, смочила волосы и распустила их по плечам, а затем примерила на него шляпу мертвеца. Она подошла почти идеально.

– Ну что, сойду за мятежника? – усмехнулся Гуаньцзи.

– Но только не при дневном свете. Лучше дождитесь сумерек.

Прошло почти два часа, прежде чем они отправились в путь. Даже проходя через южную часть города, они вынуждены были соблюдать осторожность. Сейчас, когда он был одет как мятежник, ему приходилось остерегаться горожан. В городе осталось много местных жителей, ханьцев или маньчжуров, которые охотно перерезали бы горло одинокому повстанцу-тайпину, если бы увидели его. Гуаньцзи скрыл одеяние тайпина под старым китайским халатом, временно заплел волосы в косичку и сейчас тащился рядом с маньчжуркой, пока они двигались на север по тихим улочкам и переулкам.

Улицы были странно пустынны, но, как очень скоро понял Гуаньцзи, в домах по большей части кто-то находился. Не зная, чего ждать дальше, люди в целях безопасности сидели в четырех стенах. Маньчжурка спрашивала у случайных прохожих, не видели ли они тайпинов. Каждый раз звучал один и тот же ответ, вернее, два: они ушли накануне или же пару часов назад был замечен патруль, но не позже.

Они прошли мимо буддийского храма. Дверь сорвана с петель, но кто-то из верующих поставил внутрь лампу и зажег несколько свечей. Гуаньцзи с женщиной остановились на мгновение, чтобы заглянуть в храм. Тайпины разбили все, что было внутри. По мере продвижения на север ничего не менялось: жители прятались по домам, тайпины исчезли.

Однако, когда они подошли к площади, где Гуаньцзи и его стрелки устроили засаду на тайпинов, женщина положила руку ему на плечо и велела остановиться.

– Здесь нужно перевоплотиться в тайпина, – прошептала она, взяла его халат и быстро распустила волосы. – Вчера в этих домах было полно тайпинов.

Гуаньцзи осмотрел площадь. В центре горел костер. Пламя еще не потухло, но никаких признаков того, что кто-то собирается его поддерживать. Остатки возведенной им баррикады виднелись в одном углу площади. Тайпины использовали ее в качестве дров. Дома смотрели пустыми глазницами. Ни в одном из них Гуаньцзи не увидел ни зажженной лампы, ни каких-либо признаков человеческого присутствия. Но, посмотрев на север, вверх по улице, ведущей к ямыню, он заметил огни в четверти мили от площади.

– Я пойду один, – тихо сказал он. – Жди меня.

Она кивнула.

Гуаньцзи был почти уверен: монгол прав. Тайпины обманули защитников Ханчжоу. Они ушли. Но нужно было удостовериться. Целиком и полностью. А не то тайпины пробьют стену и ворвутся в гарнизон, где уже решили, что угроза миновала, и тогда погибнут тысячи людей. Гуаньцзи шел медленно. На поясе болтался меч тайпина. Он слышал биение собственного сердца.

Еще ярдов через двести он наконец увидел тайпинов. Маленькая группа, в которой двое несли факелы, пересекла улицу впереди и скрылась в переулке. Некоторые взглянули на него, но без интереса.

Все пока идет хорошо. Дома, мимо которых Гуаньцзи проходил, были пусты. Ни огней внутри, ни голосов. Дважды он распахивал ворота и заходил во дворы. Первый оказался безлюден. Во втором в уголке под фонарем сидел на корточках какой-то одинокий старик. Он с тоской взглянул на Гуаньцзи, наверняка гадая, не причинит ли ему вред этот непрошеный гость. Уверенность росла. Гуаньцзи продолжал путь к огням, видневшимся вдалеке.

Знамена. Повсюду красно-желтые знамена тайпинов. Это было первое, что бросилось Гуаньцзи в глаза, когда он вышел на открытое пространство в квартале ямыня. Знамена, но не в руках тайпинских воинов. Некоторые воткнуты в землю, другие привязаны к столбам или прикреплены к нависающим крышам зданий. Целое море знамен, развевающихся на ветру. Костры и свисающие со зданий фонари дополняли эффект. Если смотреть откуда-то сверху – скажем, с гарнизонной стены, – можно было подумать, что здесь полно войск.

Какие-то войска и правда наличествовали: по паре воинов у каждого костра, кроме того, тайпины рядком сидели или лежали на широких ступенях перед большими зданиями. Как ни странно, когда он смело вошел в большой особняк префекта в центре ямыня, то встретил всего полдюжины воинов, играющих в шашки в большом зале. Они лениво посмотрели на Гуаньцзи. Он огляделся, словно ожидал найти там кого-то, покачал головой и вышел. На северном конце ямыня Гуаньцзи заметил несколько больших куч земли, явно добытых из туннеля под стеной, и понял, что кучи тоже тщательно расположили так, чтобы их было видно из гарнизона.

Так сколько воинов в этом квартале? Он прикинул, что видел около ста. Удвоить и еще раз удвоить: все равно не больше пятисот. И уж точно не пять тысяч. На всякий случай он пробрался обратно по улицам под западной стеной. Та же самая история. Почти пусто.

Готово. Миссия оказалась легче, чем ожидалось. С чувством облегчения Гуаньзци направился обратно к пустой площади.

Все выглядело так же, как и когда он уходил. В центре горел маленький костерок. Из домов не раздавалось ни звука. Где же маньчжурка? Прячется? С ней что-то случилось? Она узнала что-то, чего он не знал?

Гуаньцзи услышал свист откуда-то слева и только повернулся, чтобы посмотреть, как что-то еще привлекло его внимание: свет факелов впереди, у остатков баррикады в углу. Два факела, три, четыре. Он не успел спрятаться, а на площадь стремительно выскочил небольшой патруль. Четыре факелоносца и шесть полностью вооруженных тайпинов во главе с офицером. Они двинулись прямо к нему.

Гуаньцзи замер. Бежать бесполезно. Лучше разыгрывать спектакль.

– Ты идешь не в ту сторону! – крикнул офицер.

– Отстал.

Очевидно, патруль решил в последний раз прочесать город, чтобы собрать всех своих людей. Вероятно, это означало, что они уедут сегодня вечером. Он ждал, пока они приблизятся. Если он пойдет в ногу сзади, то, возможно, сможет убежать, когда они покинут площадь. Офицер был всего в десяти футах от него.

– Стоять! – скомандовал офицер.

Он уставился на Гуаньцзи. На вид около сорока. Седой. Его выправка указывала на годы, проведенные у власти. Через щеку тянулся шрам. Глаза тайпина были прикованы к длинным волосам Гуаньцзи, недавно распущенным из косички. Если приглядываться, да еще при свете факела, то может выглядеть не очень убедительно.

– Я тебя не знаю, – заявил офицер. – Как твоя фамилия?

– Чжан, господин. – Гуаньцзи выпалил первую пришедшую на ум распространенную фамилию.

– А как меня зовут?

Гуаньцзи сразу распознал ловушку. Если это был старший офицер, каждый тайпин в городе знал его имя. Но что он мог сказать? Он замялся.

– Шпион, – спокойно произнес офицер и вытащил длинный нож.

Гуаньцзи тоже вытащил меч. Бесполезный жест, конечно. Патруль его скрутит в два счета. Это скорее просто инстинктивное движение. Двое солдат-тайпинов двинулись к нему, но офицер поднял руку и жестом приказал отступить.

– Ты офицер? – спросил тайпин со шрамом.

– Да.

– Хорошо, – кивнул он. – Приготовься умереть.

Это не было угрозой, просто констатация факта. Поняв, что требуется, двое факелоносцев расположились с одной стороны, а двое – с другой. Убивать нужно при свете. Гуаньцзи крепко держал свой меч. Прямой клинок блестел в свете факелов.

Гуаньцзи почувствовал его вес, убедился, что центр тяжести тела в нужном месте, но не сводил глаз со своего врага. Нужно было следить за двумя вещами: за острием оружия противника и за его ногами.

Внезапно в памяти всплыли слова монгола: «Знаешь, в чем твоя проблема? Ты никогда не встречался со смертью. Ты глядишь на человека напротив себя, который тоже смотрит тебе прямо в глаза, и понимаешь, что живым уйдет только один из вас. Это момент истины».

Вот и он. Тот самый момент истины.

Гуаньцзи точно не чувствовал страха. Он был слишком сосредоточен на своей задаче. Он неплохо владел холодным оружием и сейчас немного согнул ноги в коленях, снова проверяя собственную устойчивость. Острие меча целилось в горло противника. Его рука могла двигаться, а вот острие меча – нет.

А потом тайпинский офицер со шрамом начал перемещаться, и это было совсем не похоже на то, как двигался Гуаньцзи. Казалось, он раскачивался из стороны в сторону, словно превращаясь в другое животное. Может, в кошку? Если да, то не в домашнюю, а в дикую. Или в какое-то другое, еще более смертоносное существо, которого Гуаньцзи не знал. Помесь змеи и дикой кошки, возможно.

Тайпин перекидывал длинный нож из руки в руку, из стороны в сторону ритмичными, почти гипнотическими движениями.

Меч Гуаньцзи был длиннее ножа тайпина. Это должно дать преимущество. Но когда тайпин, покачиваясь, двинулся к нему, Гуаньцзи осознал, что преимуществ нет. Это не простой солдат. Это пират, уличный разбойник, убивший многих людей.

Тогда Гуаньцзи понял, что умрет. Он поднял меч, но сделал шаг назад. Тайпин улыбался? Нет, он мог бы, но нет. Он знал, что собирается убить своего противника. Быстро и чисто.

Гуаньцзи отступил еще на шаг. Факелоносцы не двигались. Тайпин был полностью в свете факелов, а Гуаньцзи почти в тени. Но это не имело значения. Гуаньцзи увидел, как подергиваются ноги тайпина. Он собирался прыгнуть. Гуаньцзи напрягся, схватившись за меч.

Женщина вышла из тени так внезапно, что ее даже не заметили. Она подскочила к факелоносцу, ближайшему к тайпинскому офицеру, выхватила факел и ткнула в лицо офицера.

Но в этом не было необходимости. Тайпинский офицер отвлекся. Ненадолго. На долю секунды. Но Гуаньцзи этого хватило.

Инстинктивно он прыгнул вперед и вонзил меч в грудь врага. У того подогнулись колени. Гуаньцзи изо всех сил рванул меч вниз, чтобы расширить рану и выдернуть лезвие.

Он услышал крик женщины:

– Бегите! Сюда! Быстро!

Он почувствовал, как маньчжурка схватила его за руку. Факелоносцы и полдюжины солдат были так ошеломлены, что застыли как вкопанные, когда Гуаньцзи и женщина скрылись в тени.

На краю площади маньчжурка втолкнула его в переулок и снова скомандовала: «Бегите!», швырнув факел в преследующих их солдат.

Он не понимал, куда бежит, но женщина все время была прямо за ним. В какой-то момент Гуаньцзи споткнулся, но почувствовал, как его подхватила сильная рука, и удержался на ногах. Сзади раздавались крики. Их все еще преследовали.

– До конца, потом налево, а потом направо! – раздался голос женщины. – Бегите! Я догоню.

В конце переулка Гуаньцзи свернул и вдруг понял, что женщина отстала. Через десять ярдов, повернув направо, он услышал позади себя крик. Женский крик. Затем еще один. Он остановился на мгновение. Должен ли он вернуться? Нужно помочь ей. Но нужно и уйти живым. Он должен доложить обстановку. Судя по звуку, женщина уже могла быть мертва. Гуаньцзи побежал дальше. Сзади раздавался топот пары ног. Должно быть, один из тайпинов. Впереди переулок заканчивался тускло освещенной улицей. Гуаньцзи выскочил на улицу. Пусто и темно, если не считать единственного фонаря, свисающего с дома. Гуаньцзи метнулся в сторону и схватился за меч. Он убьет преследователя, когда тот вынырнет из переулка.

Он уже собирался сделать выпад, когда увидел, что это маньчжурка.

– Пойдемте, – сказала она, поворачивая на какую-то улицу. – Гарнизон здесь.

– Я думал, ты погибла, – сказал он. – Я дважды слышал, как ты кричала.

– Это потому, что их было двое. – Она взглянула на него и мрачно улыбнулась. – Я кричу, когда убиваю.

– Спасибо, – произнес он.

Бригадный генерал был доволен ими обоими, потому что Гуаньцзи рассказал в деталях о произошедшем, в том числе и о том, как женщина спасла ему жизнь. Монгол дал ей небольшой мешочек с серебром.

– Вы не должны мне платить, – возразила она.

– У тебя есть дети?

– Да.

– Тогда бери деньги! – отрезал монгол.

– Все, что вы говорили, в самую точку, – сказал Гуаньцзи, как только маньчжурка ушла. – Мы можем взять лагерь тайпинов сегодня вечером, а заодно и ямынь.

– Мочь-то можем, но только в теории, – ответил монгол. – Пока тебя не было, я разговаривал с военным советом. Ночью они не хотят рисковать. Но мы можем атаковать утром.

– Тайпины, возможно, уже уйдут к тому времени, господин, – запротестовал Гуаньцзи.

– Не исключаю.

– Тогда моя миссия была напрасной.

– Не говори так. У тебя был момент истины. – Чингис улыбнулся. – И ты, возможно, прикончил старшего тайпинского офицера.

– Благодаря той женщине, – напомнил ему Гуаньцзи.

– Если собираешься стать генералом, тебе лучше кое-чему научиться. Никогда не упускай шанс заявить о своей победе. Это единственное, что люди хотят слышать.

– Я это запомню, господин. Хотя сомневаюсь, что когда-нибудь стану генералом.

– Почему нет? Ты доказал, что обладаешь единственной вещью, в которой нуждается генерал.

– В самом деле, господин? И что это?

Монгол ухмыльнулся и вдохнул понюшку табака с тыльной стороны ладони:

– Везучесть.

* * *

В августе того года очкарик генерал Ли и его армия тайпинов наконец подошли к Шанхаю. Они были уверены в успехе. В течение последних шести месяцев все хитроумные планы генерала Ли сработали. Уловка, которую он воплотил в Ханчжоу, полностью одурачила императорскую армию. Огромный отряд Южного гранд-батальона, отправившийся на помощь Ханчжоу, сильно ослабил оставшуюся армию у стен Нанкина. Ускользнув из Ханчжоу ночью, тайпины застали императорскую армию врасплох и разбили ее.

Что еще лучше – и этого генерал Ли не предвидел, – войска Южного гранд-батальона, обнаружив свой промах, не бросились обратно в Нанкин, пробуя спасти положение. Поняв, что все силы тайпинов ускользнули от них ночью, они вошли в Ханчжоу и… разграбили город. Насиловали, убивали и грабили своих – как ханьцев, так и маньчжуров. Не лучший способ добиться популярности императора среди простого люда.

Ханчжоу, без сомнения, стал триумфом для генерала Ли, омраченного, однако, печальным известием. Он потерял своего лучшего командира. Ньо.

Ну, не совсем потерял. Ньо получил тяжелое ранение в грудь, арестовывая шпиона. Его не бросили умирать. Сначала принесли обратно в ставку, а потом увезли с собой из города той ночью. Затем доставили обратно в Нанкин. Он должен был умереть с такой огромной раной. Но Ньо был крепким.

И поэтому генерал Ли, его командующий, поставил перед собой задачу вернуть Ньо к жизни.

Много недель Ньо пролежал в Небесном царстве под присмотром лучших врачей города. Его рана медленно затягивалась и не воспалялась. Но он был очень слаб. Не мог ходить. Казалось, даже не хотел говорить. Просто лежал на кровати, бледный как призрак.

Но генерал Ли не готов был смириться. Если Ньо потерял мужество, то Ли вернет его ему.

– Знаешь, – заметил он однажды, сидя у кровати Ньо, – все идет по нашему плану. Лорд Элгин прибыл в Гонконг. Он наверняка получит сообщение, которое ты оставил. Он уже на пути в Пекин с восемнадцатью тысячами человек. Даже если он пока не объединится с нами, то унизит императора. Именно это нам и нужно. Тем временем я собираюсь нанести удар по Шанхаю. Сделать то, что мы задумали. Гарнизон там небольшой. Варвары в этом не будут участвовать, постоят в стороне. Мы возьмем порт, купим эти железные корабли, и гниющая старая империя развалится. Хотел бы ты это увидеть?

Сквозь стекла очков генерал Ли посмотрел на лицо Ньо, и ему показалось, что он видит отблеск улыбки.

– А знаешь что?! – воскликнул генерал Ли. – Я возьму тебя с собой в Шанхай. Посмотришь, как мы захватим город. Ты же всего себя этому посвятил. Войдем в Шанхай вместе!

Солнечным августовским днем Ньо на носилках доставили к стенам Шанхая вместе с армией тайпинов под командованием генерала Ли.

– Усадите его на стул! – распорядился генерал Ли. – Пусть посмотрит. – (День был не особо жаркий.) – Немного солнца ему не повредит. – Он приставил к Ньо ординарца. – Но наденьте на него шляпу, если солнце будет припекать.

– Слушаюсь! – ответил ординарец.

Генерал Ли действовал со всей осторожностью. Хотя он не сомневался, что послание было передано иностранной общине несколько месяцев назад британскими представителями в Гонконге, но тем не менее распечатал свежую инструкцию на китайском и английском и накануне вечером распорядился доставить к воротам иностранных концессий. Они знали, что следует вывесить желтые флаги на свои дома и тогда их не тронут. Генерал даже не собирался пока входить в иностранные кварталы. Ему нужен был только старый китайский форт.

Отсюда он отчетливо виден. Скромное сооружение у кромки воды.

Будут ли китайцы вообще сопротивляться? Нет, если они не идиоты.

С развевающимися красно-желтыми знаменами под звуки гонгов и барабанов войска тайпинов двинулись к воротам старого китайского форта. С одной стороны от них располагалась стена британской концессии. Всего-то восемь или десять футов в высоту. Китайские защитники старого форта оборудовали перед своими воротами огневую позицию для пушек. Но китайская артиллерия не вызывала особых опасений у опытных войск тайпинов. Вероятно, произведут символический залп и сдадутся.

Генерал Ли продвигался вперед со своими людьми. Он оглянулся назад, где на стуле сидел Ньо. Когда Ньо увидит, что Шанхай стал портом тайпинов, когда станет свидетелем того, как иностранные торговцы процветают под властью своих собратьев-христиан, и особенно когда железные корабли, которые сокрушат маньчжурские войска и свергнут императора, пришвартуются у шанхайской набережной, Ньо вернется в мир живых.

Эта мысль очень порадовала генерала Ли.

И тут начали стрелять. Сначала выстрелили из пушки у ворот. Смертоносный залп картечи оставил большие зияющие алые раны в рядах развевающихся желтых флагов.

Генерал Ли нахмурился. Это не похоже на китайскую пушку.

Точно направленный второй залп. На этот раз картечный выстрел пробил наступающую колонну тайпинов.

Это британские пушки и британские стрелки. Генерал Ли был уверен. Но что они тут делают? Он даже толком понять ничего не успел, как вдоль всей стены британской концессии появились ряды людей, вооруженных современными британскими ружьями, и открыли страшный огонь по флангу тайпинов. Теперь обстрел начался и с китайской крепостной стены. Из фитильных мушкетов в основном. Но при попадании даже они наносили ужасный ущерб.

Войска тайпинов, застигнутые врасплох, остановились. Им строго-настрого наказали уважать британцев, бывших на их стороне. Даже хитрый генерал Ли встал как вкопанный и в ужасе глядел на происходящее. Затем он приказал отступить, поскольку здесь его люди просматривались как на ладони, слишком легкая мишень.

Некоторые услышали его команду. Они мялись. Очередной залп картечью из артиллерийской батареи. Англичане поливали их огнем со стен. Стреляли и из других концессий.

Войска тайпинов, поняв, что попали в ужасную ловушку, начали отступать. Генерал Ли отступил вместе с ними.

Но почему англичане вдруг превратились во врагов? Это не имело смысла. Они же тоже вели войну с императором. Все потому, что им все еще не по душе была версия христианства? Насколько знал генерал Ли, в ней не было ничего такого уж страшного. Или это связано с опиумом? А может, они заключили сделку с императором?

Он понятия не имел, но нужно перегруппировать свои силы и отменить штурм. Это первое. Генерал Ли должен спасти своих людей. Следующие полчаса нет времени думать ни о чем другом.

Ни англичане, ни китайцы не вышли из-за своих стен. Уже что-то. Он смог отвести своих людей на безопасное расстояние.

Причины непонятны, но одно было ясно: правила игры изменились. Все его надежды и планы рухнули. Как и надежды и планы Небесного царя. И Ньо, конечно.

Ньо. Он все еще сидит в своем кресле?

Неужели его отряды, отступая, прошли мимо него?

Да.

По крайней мере, никто из британцев не пытался выстрелить в него со своих стен. Но когда генерал Ли подошел к Ньо, то увидел, что его лучший командир уже очень далеко, в ином мире, а после смерти на его лице застыло выражение невыразимой печали.

Летний дворец

Можете себе представить, как я себя чувствовал! Господин Лю был главным евнухом и заправлял всем во дворце. У него была власть. У меня ничего не было. И он собирался стереть меня в порошок.

Господин Лю не терял времени зря.

На следующее утро, когда я пришел в квартал евнухов, чтобы приступить к работе, и отправился к своему наставнику, тот сообщил:

– Прости, я больше не твой наставник. Тебя отправили в прачечную по соседству.

Прачечная представляла собой большое прямоугольное помещение с чанами, в которых можно было утонуть. Вдоль одной стены стояли катки и вешалки, на которых сушилось белье. В помещении витал еле уловимый аромат сосновой смолы от деревянных стиральных досок, но все перебивал едкий запах щелочного хозяйственного мыла. Старший евнух, высокий мужчина, выглядел так, словно из него давно выполоскали всю жизнь. Помнится, я огляделся и подумал: «Скучища».

Зря я волновался. Евнух, заведующий прачечной, сообщил, что ему поступил новый приказ, и указал на стоящего у двери сморщенного старого евнуха в синем хлопчатобумажном халате – не слишком чистом!

– Пойдешь с ним! – велел он.

– Можешь звать меня Вонючка, – прокаркал старик. – Большинство так и делает. – Он с любопытством посмотрел на меня. – Какой проступок ты совершил?

– Разве это имеет значение?

– Нет. Просто обычно людей ссылают сюда на месяц в качестве наказания. Но я только что узнал, что тебе предписано работать со мной до конца своих дней. Вот мне и стало интересно, что ж ты такого натворил.

– У нас впереди куча времени. Еще успею рассказать. Куда мы идем?

– К кухням, – ответил старик.

Жилые помещения евнухов прятались в углу у южной стены, рядом с боковыми воротами. Кухни располагались в северо-западном углу. Поэтому нам пришлось пройти весь Запретный город, чтобы добраться до них.

Наш путь пролегал по длинным аллеям, мимо стен всевозможных строений: Сада Доброго Спокойствия, Дворца Долголетия и Здоровья, Павильона Дождя и Цветов.

По дороге встречались сады и переулки, в которые мы могли заглянуть. Когда мы проходили небольшой, довольно темный переулок, я спросил:

– А там что?

– Привидение, – ответил Вонючка. – Женщина-призрак бродит по этому переулку уже триста лет, и порой она дико злится. Это место все обходят стороной.

– О-о, – произнес я. – Тогда и я туда не пойду.

Кухни располагались внутри северной стены. Близлежащие ворота давали доступ во дворы императорских покоев.

– Добро пожаловать в твой новый дом, – сказал Вонючка.

– Мы будем готовить?

– Нет. Мы отвечаем за мусор.

Сантехнические сооружения Запретного города впечатляли. Питьевая вода подавалась по трубам и каналам, которые вели к Нефритовому источнику в Западных холмах. Вода была целебной и сладкой на вкус.

Канализационная система была построена много веков назад, в начале правления династии Мин; глубоко под землей тянулись туннели, по которым потоки уносили отходы прочь.

Поэтому каждое утро младшие евнухи брали ночные горшки и опорожняли их в глубокие стоки, и на этом дело заканчивалось.

Твердые отходы с кухонь – другое дело. Их увозили мусорщики, которым позволялось дойти только до западных ворот Запретного города, но внутрь не пускали. Евнухи должны были привозить к ним отходы на тачках, и обычно это делалось через день.

Таким образом, работа Вонючки заключалась в том, чтобы забирать мусор, кости, внутренности, помои, кровь, грязь и любые другие отходы у кухонных рабочих, складывать их в бочки, подвозить бочки к воротам и содержать кухню в чистоте.

Примерно каждые десять дней приходилось чистить бочки. Именно за это он и получил свое прозвище.

Худшим в тот первый день стал момент, когда Вонючка сказал мне:

– Так совпало, что сегодня день, когда нужно чистить бочки. Для этого мы всегда раздеваемся догола.

Я не хотел раздеваться, поскольку все еще стеснялся того, что я евнух. Некоторые думают, будто кастрация делает вас похожим на женщину, но на самом деле это не так. Как бы хорошо ни была сделана операция, зрелище не из приятных.

– Но зачем? – запричитал я.

– А затем, что, если мы будем чистить бочки в одежде, ни одна прачечная никогда в жизни не избавится от этой вонищи. Да даже если бы и могли, то не стали бы.

Пришлось признать, что они правы. Потребовались часы, чтобы вычистить и вымыть мерзкие бочки и каким-то образом убить запах, исходивший от дерева. Когда мы закончили и почистили тачки, то вымылись хозяйственным мылом, орудуя скребками. С особой тщательностью пришлось мыть косички, можете себе представить. Затем мы надели выданные утром чистые халаты, сложили чистые бочки в кладовой, зажгли благовония, чтобы окурить их на ночь, и закрыли дверь. Грязные халаты, которые носили днем, мы отнесли в прачечную и пошли по домам.

А дома меня ждал восхитительный запах, доносившийся из кухни. Кто-то расплатился с отцом уткой для жарки. Весь день Роза готовила для нас небольшой пир: утка по-пекински, лапша, жареные овощи, цзяоцзы[61].

Я поиграл с сыновьями, а потом их уложили спать, а мы с отцом сели за стол.

– Приятно видеть, что ты так обожаешь своего мальчика, – тихонько сказал отец.

– Да, – признался я.

– В один прекрасный день он поблагодарит тебя за то, что ты спас ему жизнь, – продолжил он. – Он оценит жертву, которую ты принес.

– Надеюсь.

Но тогда я подумал: если и дальше так пойдет, сыну не за что будет меня благодарить. Да и жертва, похоже, принесена впустую.

Накануне вечером я ничего не сказал родным про свои неприятности и определенно не собирался ничего говорить сейчас. Я просто молился, чтобы что-то случилось и положило конец кошмару, в котором я оказался.

– Было сегодня что-нибудь интересное? – допытывался отец. – Завел себе друзей?

– Да, – ответил я. – Подружился со старым дворцовым слугой. Он рассказывал всякие интересные истории про дворец, начиная еще с эпохи Мин.

– Отлично! – воскликнул отец. – Слушай старших. Старики столько всего знают. А чем ты сегодня занимался?

– Ну, вообще-то, я работал на императорской кухне.

– Ты видел императора?

– О нет! – рассмеялся я.

Отец кивнул, словно бы все понимал, но, похоже, мои слова его впечатлили.

– Не хвастайся перед соседями, – сказал я. – Не хочу, чтобы кто-то знал, чем я занимаюсь.

– Разумеется, нет! – заверил меня отец.

После ужина мы все легли спать. Мои родители и наши дети спали на кане в главной комнате, но у нас с Розой была крошечная комнатка сбоку, более уединенная. Когда я лежал рядом с женой, то ощутил такой прилив благодарности и нежности, что мне захотелось сделать ей что-нибудь приятное. По крайней мере, я мог приласкать ее. Роза начала тихонько постанывать от удовольствия, но вдруг замолчала и села.

– Что случилось?

– Какой-то запах! – Роза сморщила носик, принюхиваясь. – Брр! Это твои руки. Пахнут, как мусор.

– У нас сегодня произошла катастрофа. Пришлось все чистить.

– Ох!

Роза повернулась ко мне спиной. Не слишком-то вежливо с ее стороны, но я не винил жену, когда вспоминал о зловонных бочках, запах которых она, видимо, и учуяла. Я лежал пристыженный и гадал, что же мне делать.

В следующий раз, когда мы чистили бочки, я скреб пальцы и чистил под ногтями почти до крови. В тот вечер Роза ничего не сказала.

Но вскоре кожа на пальцах стерлась настолько, что пришлось перевязывать. В третий раз я надел кожаные перчатки. Они дико воняли, но хотя бы немного помогли.

Когда в очередной раз выдавали жалованье, то мне выплатили самый минимум, жалкие гроши, и когда я принес деньги домой, то отец отозвал меня в сторонку и спросил:

– Это правда все, что тебе заплатили?

– Все наладится. Нужно просто потерпеть.

Но правда заключалась в том, что я понятия не имел, как зарабатывать больше.

С тех пор как меня отправили работать со Старым Вонючкой, я ни разу не видел господина Чэня. Я все понимал. Его унизили. Он ничего не мог поделать. Я стал его позором. Осмелюсь предположить, что Чэнь хотел, чтобы все забыли, что он имеет ко мне какое-то отношение.

Но я так отчаялся, что все-таки решил сам пойти к нему. В конце концов, он знал все, что происходило во дворце. Возможно, вместе мы могли бы придумать какой-нибудь выход из тупика, в котором я оказался. Итак, однажды вечером я отправился к нему домой и постучал в ворота с улицы. Появился слуга, и я назвал свое имя. Он ушел, потом вернулся и сообщил, что хозяина нет, а затем захлопнул дверь перед моим носом.

Я не удивился, но сдаваться не собирался. На следующий день мне удалось закончить работу пораньше, и я ждал Чэня на углу улицы, и вскоре он появился.

Разумеется, он мне не обрадовался, но я пристал к нему словно приклеенный, и он испугался, что я закачу скандал, а потому побыстрее увел меня в дом, подальше от посторонних взглядов.

– Я ничем не могу помочь тебе, – сказал он. – Если бы я знал, что господин Лю так сильно меня ненавидит, то никогда не стал бы тебе помогать. Но я не знал.

– У вас есть на него хоть что-то, господин? – спросил я. – Что-то, чем я мог бы его шантажировать.

– Нет, – ответил Чэнь. – Да, он берет взятки, разумеется, но… – Он развел руками, словно бы говоря: «А кто не берет?»

– Жаль, – произнес я.

– Ты должен мне кучу денег, – внезапно заявил он.

– Которые я не могу вам вернуть.

Он сказал это только для того, чтобы я отстал от него, поэтому я ушел.

Через некоторое время я задумался о самоубийстве. Неужели я действительно собирался провести остаток своей жизни со стариком – день за днем, месяц за месяцем, год за годом, – а затем превратиться в очередного Вонючку? Я никогда не заработаю достаточно денег, чтобы отдать долг Чэню или выкупить свои детородные органы. Так что лежать мне на кладбище для бедных евнухов, неполноценному.

Как я собирался содержать семью на те жалкие гроши, которые получал? И когда отца не станет, выживут ли мои сыновья?

Все, что я сделал, зря. Рано или поздно моей семье станет известна правда о том, чем на самом деле я занимаюсь во дворце. Я не знал, смогу ли выдержать позор. Я бы скорее умер, по правде говоря, и родился бы в следующей жизни червяком.

Итак, у меня был выбор: позорная жизнь, причем мне, вероятно, не удастся спасти моих мальчиков, или смерть, но придется пренебречь всеми своими обязанностями.

Главный евнух Лю появился, чтобы проинспектировать кухню, без всякого предупреждения. Однажды утром я пришел за своей рабочей одеждой и застал его. Он, в халате с павлином, совсем как я помнил его, безмятежно изучал содержимое кастрюль. Все, конечно, перепугались. Я тоже перепугался на пару минут. Но потом мне пришло в голову кое-что еще.

Думаю, время от времени он приходил на кухню проверить, как идут дела, но сегодня заодно хотел посмотреть и на меня, удостовериться, что я страдаю и что он по-настоящему унизил господина Чэня.

Одно было ясно: я не собирался упустить свой шанс на очную ставку.

Я подошел к нему и низко поклонился:

– Господин Лю, разрешите вашему покорному слуге поговорить с вами после того, как вы закончите?

Должно быть, я оказался прав, потому что, бросив на меня ничего не выражающий взгляд, он сказал:

– Передай Старому Вонючке, чтобы начинал без тебя.

Господин Лю провел меня в небольшой кабинет, где уселся за стол, а я остался стоять перед ним. Какое-то время он просто наблюдал за мной, ожидая, когда я заговорю.

– Господин Чэнь очень унижен, – начал я.

– Да, я слышал, – кивнул он.

– То, как вы поступили со мной, господин Лю, просто ужасно. Моя семья все еще не знает, чем я занимаюсь, но рано или поздно они выяснят. Я не могу отмыть запах от своих рук. А платят мне ничтожно мало… Я просто не могу содержать их на эти деньги. Вы когда-нибудь смените гнев на милость?

– Нет, иначе я выставлю себя слабаком.

– Может ли ваш недалекий слуга попросить совета?

– Совета? – слегка удивился он.

– Да, господин Лю. Мне стоит убить себя?

– Ты серьезно?

– Совершенно серьезно.

– И как же ты это сделаешь? – полюбопытствовал он.

– Когда последний император династии Мин потерял империю из-за маньчжурских захватчиков, то поднялся на холм и повесился от стыда, – сказал я. – Если такая смерть устроила императора, то и мне подойдет. Но я подумал, что должен сначала спросить вас.

– Почему?

– Возможно, вы не захотите, чтобы я это сделал.

Он пристально посмотрел на меня:

– Почему?

– Ну, господин, всем известно, что вы ввергли меня в пучину страданий, дабы опозорить господина Чэня. Но если вы доведете меня до самоубийства, то о вас будут говорить плохо.

После паузы он кивнул:

– Ты очень умен. Но ты ошибаешься. Люди отнюдь не так высоко ценят чужую жизнь. Ты же слышал историю о служанке, которая уронила горящий пепел на платье императрицы, и о том, как ее казнили. В отличие от тебя, она происходила из знатного рода. Но никто не жаловался. Так что не считай, будто кого-то шокирует твоя смерть. Или даже заинтересует. – Он задумался. – И ты упускаешь из виду еще кое-что. В этом дворце десятки людей, которым я помогал и которых продвигал на протяжении многих лет. Они обязаны мне жизнью и состоянием. Если я доведу тебя до самоубийства, то их благодарность будет приправлена страхом, что мне весьма полезно, знаешь ли.

– Я понял, что вы имеете в виду, господин Лю.

– В целом, – беспечно продолжил он, – я не возражаю, если ты решишь покончить с собой.

Его логика восхищала.

– Тогда все, – сказал я.

– Тебе не повезло быть другом господина Чэня.

– Я больше не верю в дружбу! – воскликнул я. – Я не думаю, что она существует.

– Существует, – возразил господин Лю. – Но я признаю, что это редкость. – Казалось, он медитировал. – Знаешь, ты мог бы привести другие аргументы.

– Позвольте вашему покорному слуге спросить, что бы это могли быть за аргументы?

– Ну для меня предпочтительнее, чтобы ты был жив. Пока ты со Старым Вонючкой, ты источник постоянного унижения для господина Чэня. Если умрешь, то тебя вскоре забудут. Хотя господин Чэнь определенно не будет пытаться продвигать кого-либо из себе подобных во дворце – а это было моей целью! – я хотел бы тыкать его носом в это еще несколько лет. – Он кивнул сам себе. – Так что у меня есть одно предложение. Я преподнесу тебе подарок, который позволит целый год содержать твою семью. Подарок лично от меня. Ни в коем случае нельзя никому об этом рассказывать. Для начала ты не заплатишь господину Чэню даже медяка в счет долга. Если он что-нибудь попросит, скажешь, что у тебя нет денег. Согласен?

– Но мне все равно придется работать со Старым Вонючкой? – Я забыл даже о вежливом обращении.

– Именно!

Мне нужно было думать о семье.

– Я готов, господин.

– Через год, если ты не совершишь ничего, что меня расстроило бы, я, возможно, сделаю тебе еще один подарок. – Он посмотрел на меня. – Договорились?

– Ваш покорный слуга благодарит вас, господин Лю, – ответил я.

– По дороге домой увидишь меня на улице, я тайком передам тебе деньги.

Он и правда это сделал. Сунул мне мешочек серебра, куда больше, чем я ожидал. Для него это сущий пустяк, но мне более чем достаточно, чтобы прокормить семью целый год.

– Не говори родным про деньги, – предупредил он, – иначе они все потратят. Спрячь и выдавай понемногу.

Он, разумеется, был прав. В тот момент, когда тем же вечером я достал серебряный лян и сказал родным, что получил чаевые за хорошую работу во дворце, отец просиял.

– Молодец, сынок! – воскликнул он. – Такими темпами мне больше не нужно будет работать.

И хотя отец смеялся, я понял, что он говорит серьезно. По моему опыту в ту минуту, когда кто-то думает, что ему не нужно работать, эта мысль прочно заседает в мозгу, ничем ее уже не выгонишь.

– Не бросай работу, папа. Может, это первые и последние чаевые.

Следующая проблема заключалась в том, где спрятать деньги.

Я по-прежнему хранил кисти для работы с лаком и другие инструменты в коробке. Так что я спрятал туда на ночь серебро. Но оставлять его там нехорошо. Рано или поздно кто-нибудь обязательно откроет коробку и найдет. Но к утру у меня появилась идея.

В тот день после работы, вместо того чтобы сразу же поспешить домой, я медленно прошел мимо переулка, в котором, по словам Старого Вонючки, обитало привидение. Там никого не было, и никто не видел, как я туда нырнул. Переулок заканчивался небольшой дверью в нескольких шагах слева, за которой виднелся сад. Здесь царила тишина, и мох на булыжниках подсказал, что сюда никто не заглядывает. Я осторожно подергал дверь. Заперто.

Я осмотрелся по сторонам. Над стенами нависали черепичные крыши, но коньки были слишком высокие, чтобы до них дотянуться. А вот булыжники под ногами казались более многообещающими. И действительно, в паре шагов от двери, у стены, я увидел булыжник, который явно расшатался. У меня был с собой короткий нож. Через несколько минут мне удалось вытащить булыжник. Под камнем была утрамбованная земля. Я выкопал углубление посередине, достаточно большое, чтобы в него поместилось серебро, оставив вокруг него прямоугольник утрамбованной почвы. Потом поставил на место булыжник. Никто бы ни за что не догадался, что под ним крошечный тайник.

Пока я этим занимался, духи меня не побеспокоили.

На следующий день с самого утра я снова наведался в переулок, с легкостью приподнял камень и положил серебро. Все получилось просто идеально, но для большей безопасности я сделал немного пасты из пыли и лака, чтобы нанести ее вокруг булыжника, как тонкий слой цемента. Камень отлично держался, но я мог легко вынуть его всякий раз, когда мне нужно было снова открыть свой маленький тайник. Я аккуратно срезал и пересадил несколько кусочков мха, растущего на соседних камнях, и теперь никто и не понял бы, что это место было потревожено. Я все еще стоял на коленях на земле, когда затылком ощутил чье-то присутствие. Это было похоже на тень проплывающего облака. Вдруг стало довольно холодно. Я не оглядывался и вообще не двигался, а просто произнес:

– Благодарю вас, госпожа, за то, что охраняете мое серебро. Это все, что у меня есть.

В ответ ни раздалось ни звука, но ощущение холода, казалось, растаяло. А когда я поднялся и повернулся, то в переулке никого не оказалось.

Случилось так, что через месяц главного евнуха Лю император отправил осмотреть береговые укрепления к югу от Пекина. Это доказательство того, насколько император доверял ему, так как обычно евнухам не разрешалось покидать столицу. Но еще это означало, что Лю отсутствовал почти месяц, а его место на это время занял заместитель. Этот евнух, господин Юань, был слабаком, и за спиной все называли его Дрожащим Листом, поскольку он вечно беспокоился, что что-то пойдет не так, а потому готовился ко всему с утроенной тщательностью.

Положение господина Юаня усугублялось тем, что на этот месяц император вернулся в Запретный город. А в Запретном городе, как мне говорили, все более официально, чем в Летнем дворце. Никто не хотел работать здесь, и все придворные пребывали в дурном расположении духа.

У нас со Старым Вонючкой прибавилось работы из-за всех дополнительных ночных горшков, и мы тоже не слишком обрадовались возвращению императорской свиты. Что же касается бедняги Дрожащего Листа, то он постоянно волновался, ведь сразу столько всего могло пойти не так.

Тот день, когда моя судьба круто повернулась, у Дрожащего Листа явно не задался.

Говорят, наше настоящее предопределено нашими предыдущими жизнями. Привязанность друг к другу возникла в глубоком прошлом, и когда мы встречаем людей, которые становятся важными в нашей жизни, это может показаться случайностью, не более значимой, чем взмах крыла бабочки, но на самом деле это скрытая сила, которая подталкивает нас друг к другу на поверхности потока жизни. Это называется юаньфэнь – судьба.

Да, можно сказать, что отсутствие главного евнуха в тот день, когда любимая наложница императора сломала ноготь, – всего лишь совпадение. Просто случай. Но я так не считаю. Это юаньфэнь.

Я торчал на кухне в конце дня, вымывшись с головы до пят, и собирался идти домой, когда внезапно появился Дрожащий Лист.

– Кто-нибудь здесь знает, как восстановить сломанный ноготь женщины? – выкрикнул он.

В тот момент я весь обратился в слух. Я понимал, о чем он толкует. Маньчжурские дамы по моде того времени отращивали очень длинные ногти как доказательство, что им нет необходимости работать, я полагаю. Но если главный евнух во дворце так озабочен сломанным ногтем, то владелица ногтя – какая-то важная птица. Очень важная. Но почему он вообще сунулся на кухню с этим вопросом?

Очевидно, во всех других местах он уже спросил. Значит, никто не вызвался помочь ему? Вряд ли никто из служанок не умел приводить в порядок сломанные ногти. Значит, они просто не захотели. Видимо, задание опасное. Но это и возможность. А что мне терять? Нечего. На самом деле, даже если бы он спросил, умеет ли кто-то ловить тигров, я бы вызвался.

– Я могу помочь вам, господин Юань, – сказал я.

– Ты? С чего вдруг?

– Я был мастером по работе с лаком, господин. Выполнял весьма тонкую работу. С помощью лака я могу привести в порядок любой сломанный ноготь.

– Ну а больше все равно никого нет, – раздраженно произнес он. – Надеюсь, ты справишься.

– Может ли ваш недалекий слуга спросить, – осмелился я подать голос, когда он вел меня по проходу, – у кого сломался ноготь?

– У любимой наложницы императора. У Драгоценной Наложницы.

Позже ее все будут знать как Цыси. Люди часто меняют свои имена несколько раз по мере продвижения вверх. Но она достигла высот.

Если бы императрица, его официальная супруга, смогла подарить Сыну Неба наследника, все сложилось бы иначе. Но почему-то императрица, нежная, застенчивая молодая женщина, казалось, не могла иметь детей. Так что дело было за наложницами.

Я слышал, что, как и большинство дворцовых наложниц, Драгоценная Наложница происходила из благородного маньчжурского клана Ехэнара, хотя ее отец ничего собой не представлял. Про нее говорили: «Не красавица, но умна». Отец не потрудился нанять девочке учителя, и она сама научилась читать и писать. Императору нравилось вести с ней беседы. Но что самое важное – она подарила ему сына.

– По слухам, она весьма очаровательная дама, – тихо произнес я.

– Ага, – отозвался Дрожащий Лист. – Если захочет. Просто не перечь ей, и все. – Пока мы шли, он успел рассказать и еще кое-что. – Служанка, которая приводила в порядок ногти, сломала один. Драгоценная Наложница приказала избить девочку. – Он нахмурился. – К сожалению, та не вынесла побоев. – Он покачал головой, а потом просветлел. – Не бойся, с тобой ничего не случится.

Неудивительно, что никто не торопился занять место той бедняжки.

– А как мне к ней обращаться? Нужно ли исполнить коутоу?

– Просто зови себя рабом и низко кланяйся. Она не собирается проверять твои знания этикета, а всего лишь хочет, чтобы ей восстановили ноготь.

Наложницы занимали комплекс из нескольких маленьких дворцов, каждый со своим двором, на западной стороне личных покоев императора. Дрожащий Лист шел впереди. Он знал все короткие пути. Мы миновали коридоры с позолоченными стенами и кессонными потолками, открытые галереи с красными стенами и золотыми воротами, промчались через дворы, где изящно нависали изогнутые крыши с желтой черепицей. Во многих из них я заметил декоративные деревья. Говорят, огромные центральные пространства Запретного города лишены зеленых насаждений, так как императоры боялись, что за деревьями могут укрыться наемные убийцы. Но во дворцах поменьше росли всевозможные цветущие деревья.

Наконец мы прошли через ворота с зеленой перемычкой и очутились в длинном прямоугольном дворе с жилыми покоями по обе стороны. Некоторые двери были открыты, и я мог видеть кровати с шелковыми покрывалами в занавешенных нишах.

Во дворе гуляли шесть дам в сопровождении двоих евнухов. Все дамы были одеты в длинные шелковые маньчжурские платья с разрезами по бокам и маньчжурские туфли на платформе, которые делали их еще более высокими и элегантными. Я заметил нескольких пекинесов, бродивших вокруг. Дамы заметно нервничали. На одном из деревьев висели качели, но на них никто не качался.

Дрожащий Лист повел меня к коридору в конце. Центральные двери были открыты. По обе стороны стояли большие бронзовые чаны с водой, которые имелись в каждом дворце на случай пожара. Дрожащий Лист первым шагнул в зал, низко поклонился и что-то пробормотал. Затем пришла моя очередь.

– Ваш раб к вашим услугам, ваше высочество, – тихо сказал я и упал на колени.

Мне было велено только поклониться, но я решил встать на колени.

– Поднимись. Дай я на тебя взгляну, – раздался голос, очень звонкий и довольно приятный.

Я встал и поднял глаза на Драгоценную Наложницу.

В жизни я встречал лишь нескольких человек, которых мог бы назвать высшими существами. Даже во дворцах большинство обитателей вовсе не высшие существа. А вот она была. Я сразу это понял. А еще я понял, как ей это удалось.

Многие женщины пытаются с помощью косметики сделать себя краше. Всем подавай тонкие черты и глаза как у лани. Они улыбаются, а в голове пусто. Этого хотят мужчины, так что женщин нельзя винить. Ублажи мужчину, угоди свекрови – и выживешь. Но эта молодая дама была другой. Она сидела в деревянном кресле с прямой спиной, спокойная, словно будда. Я видел квадратные белые платформы ее расшитых туфелек, а потом понял еще одну вещь. У нее крошечные ножки. Можно даже подумать, что ей их бинтовали в детстве, но она ведь маньчжурка, а значит, они такие от природы.

На ней было платье сливового цвета, которое означало внутреннюю силу. Кроме каймы на тон темнее, на платье был узор из полос и квадратов, который повторялся и в прическе. Хотя волосы были разделены на прямой пробор и зачесаны назад, в обычной маньчжурской манере, их не стали накручивать на большой, похожий на веер гребень на затылке, как делали другие дамы, а накрутили на деревянный валик, который она даже не украсила цветами.

Драгоценная Наложница не стремилась выглядеть красивой, ее образ напоминал идеально прописанный китайский иероглиф: сложный, но сильный. Она великолепно владела собой, не выказывая эмоций. Каждый садовник знает: пространство внутри стен кажется больше. Впиши иероглиф в квадрат, и его симметрия становится устрашающей. Ясно, что она все это понимала. Она умела посмотреть на себя со стороны, создать узор, частью которого была сама. Это стиль. Даже искусство. Люди говорили, что у нее простое лицо. Что они понимали? Черты ее овального лица, конечно, были слишком тяжелыми, чтобы назвать их красивыми, но идеально правильными. В ушах длинные массивные серьги. Подбородок твердый. Она знала, чего хочет. Неужели что-то в ее внешности намекало, что ей хотелось быть доброй? Возможно. Но темно-янтарные глаза принадлежали женщине постарше, опасливой, бдительной. Эта женщина смелая, подумал я, но осторожная. Ее глаза поглотили меня.

– У тебя есть опыт работы с ногтями?

– Ваш покорный раб не работал с ногтями, ваше высочество, – ответил я. – Но я очень хорошо умею работать с лаками. Уверен, я смогу нанести лак так, чтобы удержать на месте сломанный ноготь.

Она посмотрела на меня:

– Вещи глупой девчонки вон там, на столике.

Щипчики, пилочки, кисти и маленькие баночки с лаком были небрежно свалены в кучу в неглубокую коробку, как будто их просто наспех туда побросали.

– Возможно, если бы у нас был клей… – начал Дрожащий Лист.

– Никакого клея! – отрезала она. – Ненавижу клей!

Кстати, она была совершенно права. От клея больше хлопот, чем пользы. Иногда он ядовит. Хуже того, он часто прочнее ногтя, а это значит, что ноготь может снова поломаться. Я собрал то, что мне было нужно, и встал на колени перед ней. Рука Драгоценной Наложницы покоилась на подлокотнике кресла, пальцы свисали вниз, на уровне моих глаз. Ногти были длинными. Самый длинный на безымянном пальце, почти три дюйма, и изогнутый. Он был чудесно украшен. Я имею в виду не только красный лак, который, как я вскоре узнал, разрешено носить только императорским особам, но и капельки золота и крошечные бриллианты, вкрапленные в лак. Я никогда не видел ничего подобного.

Ноготь сломался на указательном пальце. Осталась некрасивая зазубрина. Неудивительно, что она разозлилась.

– У вас остался сломанный конец? – спросил я.

Одна из ее служанок принесла отломанный ноготь на маленькой подушечке. Я приложил его, чтобы проверить, встанет ли он на место. Отлично встал. Ребристая зазубрина мне пригодилась, потому что между отломанным ногтем и остальной частью образовался выступ. Если нанести немного лака на верх оставшегося ногтя и нижнюю часть обломившегося участка, лак подействует как клей, скрепив их вместе. А потом надо будет покрыть обе части лаком.

– Ваш покорный раб просит вас положить руку на подлокотник и не двигаться, – сказал я. – Мне нужно нанести несколько слоев лака, но потом необходимо какое-то время просушить его.

Драгоценная Наложница ничего не ответила, но послушно положила руку на подлокотник. Должен признаться, она вела себя идеально. Я работал час, а она даже не шелохнулась. Вообще. Она великолепно владела собой.

– Ваш раб думает, что на сегодня хватит, – наконец сказал я.

Во время работы я заметил, что, помимо бриллиантовой вставки на указательном ногте, на безымянном красовался великолепный серебряный чехол для ногтей.

– Может, ваше высочество наденет чехол, чтобы защитить сломанный ноготь на ночь? – предложил я. – Лак будет застывать до утра.

У нее нашелся раскрашенный деревянный чехол, который я надел поверх своей работы. Только я закончил возиться с чехлом, как услышал тихий голос Дрожащего Листа.

– К утру мы найдем мастерицу по ногтям, госпожа, – пробормотал он, – и приведем ее к вам.

Нет, так дело не пойдет. Я понял, что он задумал. Он притащил меня, потому что Драгоценная Наложница закатила истерику, а он запаниковал. Но Дрожащий Лист понимал, как взбесится главный евнух Лю, когда обнаружит, что я проник в святая святых.

– Вы позволите вашему покорному рабу кое-что сказать? – спросил я, и она кивнула. – Моя работа продержится до завтра. Но если утром я принесу собственный лак и кисти, то смогу сделать что-нибудь настолько прочное, что оно продержится, пока ноготь не отрастет хотя бы на дюйм.

Дрожащий Лист начал было возражать, но она резко оборвала его:

– Пусть закончит! Зачем искать кого-то еще?

На следующее утро Драгоценная Наложница переоделась. Наряд был бледно-кремовый, с более спокойным рисунком. Волосы накручены на тот же валик, что и накануне, но на этот раз она украсила прическу искусственными пионами и цветками сливы из жемчуга и кораллов. Я сказал себе, что она сделала это для меня. Разумеется, это не так.

Я сразу принялся за работу. Так приятно было держать в руке собственные кисти. Сначала Драгоценная Наложница молчала, но я кожей чувствовал, что она внимательно наблюдает за мной.

– Ты и правда мастер своего дела, – наконец сказала она.

– Да, ваше высочество, – ответил я. – Это так.

Дрожащий Лист уже успел объяснить, что она, вообще-то, не принцесса и к ней не надо обращаться «ваше высочество». Он проинструктировал меня:

– Зови ее Драгоценная Наложница.

Но мне кажется, ей нравилось такое обращение, поэтому я прикинулся дурачком и продолжил так ее называть. Она ничего не говорила, а потом повернулась к Дрожащему Листу, который тоже наблюдал за мной с мрачным видом:

– Что случилось с той тупой девчонкой, которую я велела побить?

– Боюсь, она умерла, госпожа Драгоценная Наложница.

– Правда? Наверное, слишком сильно побили.

В ее голосе не было печали. Люди, у которых есть привилегии и власть, часто холодны. Им приходится быть такими. Через минуту она постучала по моему затылку одним из ногтей свободной руки. Я поднял голову.

– Тебе нравятся красивые вещи, да?

Ого! Она увидела мою суть. Не знаю как, но увидела.

– Да, вашему рабу нравятся красивые вещи, – пробормотал я и поклонился.

И тут она улыбнулась и приказала:

– Расскажи о себе!

Не уверен, что ей и правда было интересно, просто решила скоротать немного времени.

– В каком возрасте тебе сделали операцию?

– Совсем недавно, ваше высочество. Несколько месяцев назад.

– Недавно? Что ты имеешь в виду? – Ей стало по-настоящему любопытно. – Объясни.

И вот, корпя над ее ногтем, я рассказал о своей жизни, не обо всем, разумеется, но в том числе о том, что сделал операцию, чтобы стать дворцовым служителем из-за болезни сына.

– То есть у тебя жена и дети?!

– Да, ваш покорный слуга женат, и у него двое сыновей.

– Как необычно! – Она нахмурилась. – А когда тебе сделали операцию, то… все отрезали? – Теперь на лице Драгоценной Наложницы читалось подозрение.

– Да, ваше высочество. Абсолютно все. Клянусь!

– Все было сделано в соответствии с правилами, – нервно заверил Дрожащий Лист.

– Покажи мне! – велела она.

Это был один из худших моментов в моей жизни. Я знаю, что покраснел. Ведь это так унизительно.

– О, пожалуйста, ваше высочество! – взмолился я.

Она указала на ширму в углу комнаты:

– Иди туда, – затем повернулась к одной из своих придворных дам. – Посмотри и скажи мне.

Я сделал, как мне велено, и разделся. Было дико неловко, когда придворная дама глазела на меня, но хорошо хоть не все сразу и не сама Драгоценная Наложница.

– Ничего нет! – крикнула дама певучим голосом.

– Осторожность не повредит, – произнесла Драгоценная Наложница, когда я снова взялся за работу. – Ты определенно принес жертву.

– Это стоило того, чтобы служить вам, ваше высочество, – ответил я, продолжая трудиться. Я видел, как нервно ерзает Дрожащий Лист, но не торопился. – А вот теперь ваш покорный раб закончил! – наконец сообщил я.

Дрожащий Лист явно испытал облегчение. Ну вот и все, подумал я. Завтра снова буду выливать ночные горшки.

– Похоже, ты хорошо потрудился, – сказала Драгоценная Наложница.

Я видел, как она кивнула придворной даме, которая меня осматривала. Сейчас в качестве щедрот отсыплют мне пару серебряных монет, и все. До свидания. Если только я не смогу провернуть еще один трюк.

– Можно вашему покорному рабу кое-что сказать? – Дрожащий Лист бросил на меня предостерегающий взгляд, но я проигнорировал его. Драгоценная Наложница кивнула, и я продолжил: – Часто дворцовые служители обучаются всевозможным навыкам и искусствам. Ваш покорный раб считает, что с уже имеющимися у него навыками он сможет быстро освоить искусство ухода за ногтями и служить вам в этом качестве.

– Да ты хитрец! – воскликнула она, но сама задумалась.

– Такое обучение проводится только для евнухов, проявивших большие способности через несколько лет службы, – напомнил ей Дрожащий Лист. – И потом необходимо еще много лет, прежде чем дворцовый служитель докажет, что может обслуживать членов императорской семьи.

Он говорил тихо, но я понимал, что он в ужасе.

– Ну… – язвительно процедила она, – пока ты выделил мне служанку, которая сломала мой ноготь, а потом забил ее до смерти, хотя тебя никто не просил.

– Это не я бил ее, госпожа, – нервно возразил он.

– Ты главный, пока господина Лю нет, – парировала она. – Значит, это твоя ответственность.

На самом деле мне было его очень жаль, так как я прекрасно понимал, в каком он затруднительном положении. То, что он сказал о правилах приема на службу, конечно, было правдой.

– Ваш раб не хотел выказать неуважения. – Я низко поклонился сначала ей, а потом Дрожащему Листу. – Ваш раб так хотел служить вам, что совсем забылся. Конечно, мне еще рано думать о такой чести. Я только прошу, чтобы в грядущие годы ваше высочество помнили обо мне, если я достоин.

Она может меня запомнить, предположил я. Кто его знает. Она вполне может.

– Были определенные возражения против этого человека, – произнес Дрожащий Лист.

Оглядываясь назад, я часто думаю, что, если бы он промолчал, она, вероятно, тут же забыла бы обо мне, ведь для нее это, в сущности, не имело никакого значения. Меня бы выставили.

Однако тревога заставила его переусердствовать, и Драгоценная Наложница сразу это уловила. Ее инстинкты были превосходны.

– Возражения? А почему в таком случае ты притащил его сюда? – потребовала она ответа.

– Это была чрезвычайная ситуация, госпожа. Я хотел быстро услужить вам.

– А какие возражения?

– Лучше спросить господина Лю, когда он вернется, – пробормотал Дрожащий Лист.

– Его наставник жаловался на него?

Дрожащий Лист оказался в тупике. Ему не хотелось врать. Я это понимал. Да и опасно было лгать. Драгоценная Наложница придет в ярость, когда выяснит, а он и так уже напоролся на неприятности.

– Нет, госпожа.

– И как же отзывался о нем наставник? Хорошо, плохо или ничего особенного?

Она так просто не отстанет. Я посмотрел на Дрожащего Листа – не то чтобы я собирался перечить ему, но и умоляющим мой взгляд не был. Я просто посмотрел на него.

– Хорошо, – неохотно произнес он.

– Насколько хорошо? – Она играла с ним, как кошка с мышью.

– Очень хорошо, госпожа Драгоценная Наложница.

– Значит, мне нужно поговорить с господином Лю?

– Это было бы лучше всего, – жалобно проблеял он.

– Тогда так и сделаю. Договорились.

Судя по виду, Дрожащий Лист испытал облегчение.

– А пока… – продолжила она, – его надо немедленно обучить маникюру. И он будет ухаживать за моими ногтями каждый день, чтобы понять, обучаем ли он.

– Драгоценная Наложница… – Дрожащий Лист попытался перебить ее. Он ужасно страдал.

– Только до возвращения господина Лю, – сказала она с улыбкой и отпустила нас обоих.

Лю отсутствовал пятнадцать дней. Пятнадцать благословенных дней. Каждое утро я ходил во дворец ухаживать за ее ногтями, а остаток дня проводил с мастером по маникюру в Пекине.

– Найди мне лучшего мастера по уходу за ногтями в городе, – велел я отцу, и он, конечно же, согласился.

В итоге он нашел старого мастера, которого поразило, как быстро я учился. Если у вас есть талант и все ваше существование сосредоточено на какой-то определенной цели, вы можете учиться в десять раз быстрее, чем обычный ученик. Я сам заплатил за обучение, использовав часть спрятанных денег. Можно было попросить дворец заплатить, но я не захотел. Я решил их удивить. Так и получилось. По прошествии пятнадцати дней Драгоценная Наложница сказала, что я лучший мастер, который у нее когда-либо был.

– Все потому, что ваш раб сперва был мастером по работе с лаком, – ответил я.

– Даю тебе новое имя – Лаковый Ноготь, – сказала она. – Тебе нравится?

Ну, собственно, если бы оно мне и не понравилось, это не имело бы значения.

– Огромная честь для вашего покорного раба, – произнес я и низко поклонился.

На самом деле это прозвище мне понравилось. Так я стал Лаковым Ногтем.

Обычно, пока я работал, Драгоценная Наложница беседовала со мной. Ей все было любопытно. Естественно, один из ее первых вопросов был о главном евнухе. Почему у него зуб на меня? Почему Дрожащий Лист не захотел ей об этом говорить? Я предвидел, что она это спросит, и заранее подготовил ответ.

– Ваше высочество, вы знаете, что ваш раб готов во всем вам подчиняться. Как может быть иначе? Но если господин Лю решит, что я рассказал вам, то ужасно разозлится, и тогда я не знаю, что со мной будет. – Я замолчал и посмотрел ей в глаза. – Возможно, я исчез бы, – тихо произнес я; она меня услышала, но не стала возражать. – Однако, – продолжил я, – моя история известна всем евнухам. Любая ваша придворная дама может узнать ее от одного из них.

Драгоценная Наложница ничего не сказала, но на следующий день как-то странно посмотрела на меня и сказала:

– Я слышала про господина Чэня.

– Не от меня, ваше высочество! – взволнованно произнес я.

– Нет. Не от тебя.

Больше она на эту тему не заговаривала. Но затем ей стало любопытно другое, гораздо более личное и стыдное.

– Ну и как евнуху быть женатым? – однажды спросила она.

Я догадался, чего она добивалась, но сделал вид, что не понял.

– Как вы, наверное, знаете, ваше высочество, некоторые дворцовые служители, если им повезло сделать карьеру и они в состоянии выкупить утраченные органы, усыновляют мальчиков, которые обязаны позаботиться о том, чтобы их приемный отец был похоронен надлежащим образом рядом с предками. Ваш покорный раб слышал также, что порой дворцовые служители берут жен.

– Знаю, – кивнула она. – Но как их жены могут быть счастливы?

– Ваш раб считает, что все семьи разные, – ответил я. – Жены хорошо обеспечены.

Драгоценная Наложница взглянула на меня, и я испугался, что она продолжит допрос. Но я полагаю, она чувствовала, что это ниже ее достоинства.

Через два дня, когда я шел через двор, гулявшая там в одиночестве придворная дама Драгоценной Наложницы попросила покачать ее на качелях. Некоторое время я раскачивал качели, и придворная дама втянула меня в разговор в дружеской манере, а потом как бы невзначай заметила:

– Приятно поговорить с кем-то. Знаете, нам здесь очень одиноко. – (Я вежливо поклонился, но промолчал.) – Некоторые наложницы живут тут годами и почти не видят императора, не говоря уже о том, чтобы проводить с ним время.

– Думаю, это не хуже, чем быть незамужней старой девой, – предположил я. – И все же большая честь для дамы и ее семьи.

– Они предпочли бы выйти замуж, – сказала она. – По крайней мере, они могут заниматься любовью и иметь детей.

Я снова промолчал. Она огляделась, чтобы убедиться, что во дворе, кроме нас, никого нет.

– Я хочу спросить вас кое о чем, – прошептала она. Я уже догадывался, что будет дальше и кто стоит за этой маленькой игрой. Но делать было нечего, кроме как подыгрывать. – Я не хочу совать нос, но вашей жене так же одиноко?

– Моей жене? – Я сделал вид, что не понял. – У моей жены есть дети.

– Я знаю. Но теперь, когда вас кастрировали… когда вы с ней ночью… ну… чем вы занимаетесь?

Я понимал, куда она клонит и кто хотел это выяснить, и подготовился, но все равно должен был проявлять осторожность. Это опасно.

Если бы я обмолвился о своей интимной жизни с женой, это моментально разнеслось бы по всему дворцу. И люди подумают, что я хотел сделать то же самое для женщин императора или меня могли убедить этим заняться. Это стало бы предлогом, который искал господин Лю, чтобы запретить впредь принимать во дворец таких, как я. Он бы сразу меня выгнал. А если бы кто-нибудь заподозрил, что нечто подобное я пробовал в гареме, то меня, вероятно, казнили бы.

– Моя жена – хорошая женщина, – сказал я. – Она заботится о моих родителях и детях, ничего не требуя взамен. Разумеется, я теперь могу быть ей лишь другом. Она мне как сестра. Но многие пары в браке так живут. Она послушна и всем довольна.

Дама охнула, но не стала дальше расспрашивать.

Прошло пятнадцать дней. Может, я и не удовлетворил любопытство Драгоценной Наложницы, но ее и дальше радовал мой маникюр, а остальное не имело значения. Несколько раз я видел ее маленького сына. Ему было года четыре. Он казался послушным ребенком.

Император был во дворце, и Драгоценная Наложница часто проводила с ним время, но я его не видел.

А потом вернулся главный евнух Лю.

Он пристально смотрел на меня. Если бы я встретился с ним впервые, то счел бы взгляд доброжелательным.

– Что ж, этого я не предвидел, – процедил он.

– Я тоже, господин Лю, – ответил я.

– Не утруждай себя извинениями. – Главный евнух поднял руку. – Я знаю, что произошло. – Он покачал головой. – Не стоит удивляться. – Он вздохнул. – Но всегда есть чему поучиться.

Должен признаться, весьма типично для него. Люди, которые пробиваются к вершинам, не перестают учиться. Вопрос: как он теперь поступит?

– Я слышал, Драгоценная Наложница дала тебе новое имя, – сухо продолжил он. – Лаковый Ноготь.

– Это правда, господин Лю. – Я склонил голову.

– Если она хочет, чтобы ты занимался ее ногтями, лучше не отказываться. – Взгляд, которым он меня одарил, все сказал за него: он дождется своего часа и непременно сотрет меня в порошок. – Радуйся, пока можешь, – мрачно произнес он.

– Ваш недостойный слуга может лишь примириться с судьбой, – пробормотал я.

– Ты и не думал примиряться! – рявкнул господин Лю. – Сам вызвался на эту работу, а потом попросил взять тебя на службу.

– Ваш глупый слуга так удивился, что действовал под влиянием порыва. Вас не было рядом, чтобы наставить меня на путь истинный. – (Он фыркнул.) – Может ли ваш слуга кое-что сказать? – отважился я.

– Что? – Лю взглянул на меня.

– Вашего слугу с детства тянуло к красивым вещам. Именно поэтому я стал мастером по лаку. И в тот день, когда впервые увидел свиту дворцовых служителей, я понял, что здесь мое место. Поэтому я осмелился задаться вопросом: не могут ли эти чрезвычайные обстоятельства, о которых я, конечно, не догадывался, стать результатом действия какой-то скрытой силы? Может, это все юаньфэнь?

Я никогда не видел такого циничного выражения на лице.

– Понимаю. Ты думаешь, что ты особенный. Весьма распространенное заблуждение. – Он вздохнул. – Любой придурок, который выигрывает в маджонг, верит, что это была судьба.

– Я полагаю, господин, что если что-то происходит, то это предрешено судьбой.

– Не пытайся умничать. Ты понимаешь, что наживешь себе уйму врагов? Как к этому отнесутся другие дворцовые служители? Им бы пришлось такого шанса шесть лет ждать. А ты, новичок, заискиваешь перед наложницей императора и добиваешься повышения, лезешь по головам. Думаешь, им это нравится?

– Нет, господин Лю, – ответил я.

– У тебя нет друзей во дворце. Кроме одного – Драгоценной Наложницы. И как долго это будет продолжаться? Пока ты не совершишь ошибку и она не вышвырнет тебя. – Лю сделал паузу. – Или ее саму вышвырнут.

Последние слова он произнес очень тихо, но я все четко расслышал и почувствовал укол страха. Что это значило? Что он такое знал, чего не знал я? Видимо, я выглядел шокированным.

– Я видел, как наложницы приходили и уходили. – Лю подумал немного. – У нее есть свои преимущества. По крайней мере, император умудряется с ней быть мужчиной. Бо́льшую часть времени он бессилен.

Я недоверчиво уставился на него. Он в таком тоне говорит о Сыне Неба! И кому? Евнуху, стоящему на самой низшей ступени!

– Это не секрет, – мягко произнес он. – По крайней мере, во дворце. Когда он был совсем юным, то имел обыкновение сбегать из дворца и навещать шлюх в городе. Это было его главным приключением. Но с тех пор… У него есть ребенок от другой наложницы. Но там девочка. Сама императрица, бедняжка, кажется, бесплодна. Лишь Драгоценная Наложница подарила ему сына.

– Разве это не делает ее положение безопасным, господин? – осмелился спросить я.

– Не совсем. По закону ее сына могут отдать другой матери. Императрице, например. Сын и дальше будет считаться наследником. Но Драгоценная Наложница останется ни с чем.

– Ваш слуга слышал, что императору нравится ее общество, – сказал я.

– Да. Он даже обсуждает с ней государственные дела. Правила запрещают посвящать в такие вопросы наложниц, но, похоже, его это не волнует. Он советуется с Драгоценной Наложницей, и она дает советы.

– Ее советы плохи?

– Нет. Может быть, она и невежественна, но суждения довольно здравы. – Господин Лю вздохнул. – Империя в ужасном положении. Полагаю, тебе это известно. Из-за тайпинов пришла в упадок бо́льшая часть долины Янцзы. Кстати, там прошли детские годы Драгоценной Наложницы. Она ненавидит тайпинов всей душой. Мы окружили их, но этой весной они снова вырвались из оцепления, дошли до Ханчжоу и повернули обратно, а затем разгромили наши войска под Нанкином. Кто знает, каким будет их следующий ход? Император боится их. В последний раз, когда тайпины подступили к Пекину, он хотел покинуть столицу и сбежать за Великую стену. Ты это знал?

– Нет, господин.

Я отлично помнил наступление тайпинов, но ничего не знал о поведении императора и был потрясен.

– Это она убедила его остаться, пока не успели просочиться слухи о его трусости.

– Но почему он хочет укрыться к северу от Великой стены, господин?

– Много веков назад, еще до династии Мин, монгольские императоры, семья Чингисхана, построили в степи огромный охотничий дворец под названием Шанду. Возможно, желая быть похожими на монгольских завоевателей, нынешние правители-маньчжуры построили подобное место, хотя и не так далеко на севере, на своих исконных охотничьих угодьях. Еще поколение назад они каждое лето отправлялись туда на большую охоту. Но это стало настолько дорого, что они отказались. Дворец потихоньку приходит в упадок. По-моему, император чувствует себя в большей безопасности на бескрайних равнинах. Осмелюсь предположить, что он скрылся бы в лесах Маньчжурии, если бы пришлось бежать.

Я очень удивился, что господин Лю говорил подобные вещи. Оглядываясь назад, я уверен, что он, должно быть, разочаровался в императоре. Мне хотелось бы думать, что как бы он ни злился на меня, но позволил себе поделиться мыслями, поскольку считал меня умным. Естественно, мне захотелось узнать больше.

– Император и варваров боится, господин? – осторожно поинтересовался я.

– Пиратов? Мы все еще не уверены, чего они хотят. Конечно, всегда есть опасения, что они могут объединиться с тайпинами.

– А Драгоценная Наложница?

– Презирает всех варваров. Говорит, что нужно уничтожить их. Может, у них корабли и пушки получше наших, но их мало. Ты знаешь, сколькими людьми правит наш император?

– Ваш слуга не знает.

– Около четырехсот миллионов. Только подумай об этом. В наземном сражении, если пираты будут палить из всех мушкетов и всех пушек, которые у них есть, скольких они успеют убить, прежде чем их сметет толпой? Двадцать тысяч? Сомневаюсь. Более того, хотя они действительно громили наши корабли и форты, но в прошлом году, когда они подошли к прибрежным фортам, мы хорошо подготовились и разгромили их. Драгоценная Наложница оказалась в фаворе. Даже император делает вид, что не боится.

– То есть все считают, что варвары снова явятся? – спросил я.

– Возможно. Но мы сейчас даже лучше подготовлены. Я лично видел.

Звучало неплохо. У меня появился вопрос.

– Такое впечатление, что это укрепляет позиции Драгоценной Наложницы, – предположил я. – Но у вашего слуги возникло ощущение, что вам кажется, будто она впадет в немилость.

– Да. Тебе стоит волноваться. – В его голосе я услышал удовлетворение. – Но ты сам все увидишь. Кстати, – продолжил он, – через два дня двор перебирается в Летний дворец. Тебе там понравится. – Он пристально посмотрел на меня. – Радуйся, пока можешь.

Когда длинная процессия выехала из Запретного города, я сидел в крытой повозке с дюжиной других евнухов. Утро было пасмурным, но теплым. Пока мы тащились по северо-западным пригородам, я особо не обращал внимания на пейзаж. Я был слишком занят вопросом, почему господин Лю так уверен, что Драгоценная Наложница впадет в немилость.

– Это дорога в рай! – воскликнул сидящий рядом со мной парень, а несколько других евнухов кивнули и улыбнулись.

Несмотря на то что господин Лю утверждал что все меня ненавидят, ехавшие со мной дворцовые служители были очень дружелюбны. Я мог бы задуматься, почему так, но не стал.

Сужающаяся дорога вилась между лесистыми склонами. Расстояние от пригорода до Летнего дворца составляло всего несколько миль. Хотя мы продвигались вперед со скоростью улитки, но все же миновали ворота до полудня. И я обнаружил, что слова этого парня были правдой: мы оказались в раю.

Как я могу описать самое красивое место в истории мира? Сейчас его называли Старым Летним дворцом, но сама резиденция императора была всего лишь одним из дворцовых комплексов в Юаньминъюане – Саду Совершенной Ясности. Под словом «сад» имелось в виду не небольшое огороженное пространство, а огромный парк с озерами, островами и лесистыми холмами, усыпанными храмами, зданиями, пагодами – всем, что радует глаз и успокаивает душу. Юаньминъюань был не единственным садом. К нему примыкали еще два или три больших парка, так что императорский рай простирался на много-много миль.

В тот первый день мне показалось, что я попал в картину, где из тумана в безмолвное небо тянутся горы, изогнутые мосты нависают над пустотой, а ученые мужи в крошечных хижинах отшельников на вершинах далеких скал заняты созерцанием.

Инь и ян называют двумя силами вселенной. Ян – мужская сила, яркое солнце, голубое небо и так далее, а инь – женское начало, земля, луна, полумрак. Подобно мужу и жене, ян и инь дополняют друг друга, нуждаются друг в друге, чтобы продолжить существовать. Наши философы проявили великую мудрость, утверждая, что в ян вкраплено немного инь, а в инь – немного ян. Внутри знаменитого круга «великого предела» видно, что каждая из двух взаимосвязанных фигур содержит точку противоположного цвета. Ян и инь должны пребывать в равновесии, иначе в мире не будет гармонии.

Вскоре после того, как я впервые попал в Юаньминъюань, я понял его назначение. Это место было воплощением инь для ян Запретного города.

Великолепная симметрия огромной крепости связана с властью императора, сияющей золотом, словно солнце: огромный круглый храм с синей крышей, где Сын Неба приносил жертвы богам, животные и фигуры на углах каждой крыши, указывающие на точный статус здания в идеальном конфуцианском порядке города. Все это были знаки мужской энергии ян, принадлежащего Небу.

Но райская обитель Летнего дворца вызывала дух инь. Это не крепость с укрепленными стенами, а природный ландшафт. Тут и там виднелись различные постройки, порой наполовину спрятанные в деревьях самым живописным образом. При этом здания не были симметричными и правильными. Некоторые, казалось, срослись самым странным, почти случайным образом.

Во всем этом чувствовалась сила искусства. Можно сказать, что рука человека упорядочила хаос природы, ян оказался внутри инь. Действительно, некоторые холмы и озера в Юаньминъюане были искусственными. Но не просто так. Подобно художнику и каллиграфу, ландшафтный дизайнер должен ощущать дух места и позволять этому духу проникать и наполнять его разум. Это особенность инь. Затем, почти по наитию, он позволяет духу направлять его руку.

Она послала за мной на следующее утро. Император и его семья жили в дворцовом комплексе на берегу так называемого Переднего озера. Это было похоже на летнюю резиденцию богача, но территория более обширная, с большим количеством дворов.

Когда я закончил с ее ногтями, Драгоценная Наложница спросила, хорошо ли со мной обращаются другие дворцовые служители. Я ответил «да». Она выглядела немного удивленной, но ничего не сказала. Затем появился один из старших евнухов и спросил, не хочет ли Драгоценная Наложница выйти на улицу с придворными дамами, и она согласилась. Поэтому я решил, что пора уходить. Но она жестом предложила мне следовать за ними.

Императорский дворец выходил окнами на Переднее озеро, очень большой водоем, однако за территорией находилось Заднее озеро, тоже довольно больших размеров. Это был мой первый рабочий день здесь, а потому я еще не имел возможности посмотреть на это озеро, и мне было очень любопытно.

– Лаковый Ноготь никогда не видел Заднее озеро, – сказала Драгоценная Наложница старому евнуху. – Расскажи о нем, а мы все послушаем.

Старый евнух низко поклонился, откашлялся и начал рассказывать:

– Заднее озеро на протяжении многих поколений было усладой Сына Неба. – Он громко выкрикивал слова нараспев, словно зачитывал императорскую прокламацию. Я заметил удивление некоторых дам, но никто не перебил его. – В озере водится много золотых карпов и других редких рыб, есть девять островов, куда можно добраться по пешеходным мостам удивительной красоты. Каждый остров, некоторые маленькие, другие покрупнее, имеет свой особый характер. Вон там… – он указал на остров неподалеку, – вы видите Остров Пионовой Террасы, где растет более сотни сортов пионов и где императоры былых эпох часто сочиняли известные стихи. А там… – он указал на другой, – Остров Академии Зеленого Тунгового Дерева, где император любит слушать стук капель падающего дождя. Дальше вы видите крутой холм – самую высокую точку Юаньминъюаня. На самом деле холм находится на другом острове. У подножия холма расположена великолепная Весенняя Резиденция Абрикосового Цветения, любимое место императора весной. Большое значение имеет также Остров Святынь, где есть храмы всех основных религий.

Он продолжал подробно описывать девять островов. И все время, пока он говорил, я, искренне любящий красивые вещи, с восторгом впитывал тишину водной глади в сердце рая, в самом центре мира.

– Спасибо, – сказала Драгоценная Наложница, когда евнух закончил. – Очень хорошо. – Она повернулась ко мне. – Некоторые дамы наносят красную помаду посередине нижней губы в виде маленького квадрата. Я почти никогда так не делаю. Как думаешь, стоит? Каково твое мнение?

– Мое мнение, госпожа? – спросил я, в изумлении глядя на нее.

Почему она вдруг спрашивает меня? Что бы это значило? Что мне ответить?

– Это довольно простой вопрос, – сказала она. – А если ты сразу не ответишь, я сочту это за непослушание.

Я надеялся, что это какая-то шутка, но не был уверен.

– Ваш слуга считает, что лицо Драгоценной Наложницы обладает совершенной элегантностью, и не может представить, чтобы его еще можно было улучшить, – ответил я.

Так вот, мне никогда не нравилась эта мода наносить на нижнюю губу помаду квадратиком. На самом деле я хотел бы сказать, что не стоит так делать, но, разумеется, не мог произнести это вслух.

– То есть советуешь не делать, – с улыбкой заметила Драгоценная Наложница.

– Ваш покорный слуга никогда не сказал бы такого, – пробормотал я.

– Можешь идти. Приходи завтра.

На следующее утро она ждала меня с несколькими придворными дамами. Там же был и ее маленький сын, наследник императора. Я с порога заметил красный квадратик на нижней губе Драгоценной Наложницы. Я низко поклонился, но промолчал. Она тоже.

Решила поддразнить? Или напомнила, что мое мнение здесь не в счет? Будь осторожен, велел я себе. Это может вообще не иметь к тебе никакого отношения. Она, вероятно, опросила всех, прежде чем решиться попробовать нанести красную помаду таким образом. Чем бы она ни руководствовалась, мне не следовало говорить ни слова, если только она не спросит сама, а она этого не сделала. Но у меня все же возникло чувство, что она дразнит меня ради развлечения.

Когда я закончил с ногтями Драгоценной Наложницы, что не заняло много времени, она вызвала одну из придворных дам и велела мне заняться ее ногтями.

Только я справился со вторым заданием, как все в комнате внезапно повернулись к двери и поклонились. Я тоже повернулся.

Я видел императрицу раз или два в Запретном городе, но никогда раньше не находился в ее присутствии, поэтому сразу же упал на колени и ударился лбом об пол в церемониальном коутоу.

– Просто поклонись, – услышал я ее негромкий голос.

Я вскочил на ноги и низко поклонился.

– Ниже! – велела Драгоценная Наложница.

Я попытался поклониться еще ниже и чуть не свалился головой вперед, но тут понял, что они обе смеются. Беззлобно. Просто решили подшутить надо мной.

– Это Лаковый Ноготь, о котором я вам рассказывала, – сказала Драгоценная Наложница.

– Я слышала о тебе только хорошее, – произнесла императрица и улыбнулась мне.

Разумеется, я знал, что она красива, однако должен признаться, что был поражен, когда впервые увидел. Изящные черты лица, безупречная кожа: она была похожа на изысканную роспись на вазе. Как же так получилось, что она не подарила императору ребенка? Господин Лю сказал, что она бесплодна. Возможно, это так. Или императора просто не влечет к ней?

Меня не впечатляет общепринятая красота. Если бы императрица оказалась разрисованной куклой с холодным сердцем, полагаю, ее характер мог оттолкнуть императора. Но она была совсем не такой. От нее исходила приятная кротость. Она была прекрасна во всех отношениях. Любой мужчина хотел бы заключить ее в объятия. А если днем чувствуешь привязанность к женщине, то и ночью все будет хорошо, я всегда так думал.

А еще я пожалел ее, поскольку она, должно быть, чувствовала, что подвела Сына Неба и всю империю, не говоря уже о собственном клане, который терял лицо, хотя ее родные могли ожидать немыслимых богатств, если бы императрица родила наследника. Каждый день бедной девушке нужно ходить по дворцу и знать, что люди смотрят на нее и думают: «Вон идет красавица-жена, которая не справилась в спальне».

Мне стало интересно, что она чувствует в отношении наложницы, которая оказалась лучше ее и подарила императору сына. Ревновала? Какой бы милой ни была императрица, ей трудно не возненавидеть Драгоценную Наложницу.

Но похоже, это не так. Я не заметил ненависти ни в тот день, ни в какой-то другой. Даже наоборот. Насколько я видел, императрица любила Драгоценную Наложницу как сестру.

Как наложнице это удалось? Я до сих пор не понимаю. Наверное, она поняла, что императрица одинока и нуждается в подруге. Возможно ли, что императрицу физически не влекло к мужу и ее вполне устраивало, что другая женщина вместо нее исполняла супружеский долг? Что касается обсуждения дел государственной важности, чем занималась Драгоценная Наложница, то я не могу себе представить, что у императрицы возникало подобное желание и она в принципе была на такое способна. Осмелюсь предположить, что ей и императрицей-то быть не хотелось, вот только никто не спросил ее мнения.

Какое-то время они болтали, обсуждая наряды, прически и прогулку по одному из островов после обеда. Затем Драгоценная Наложница знаком велела мне уйти, и больше я ее в тот день не видел.

Но где был в это время император? Вот что я хотел знать. Если бы я мог просто понаблюдать со стороны, как они общаются с Драгоценной Наложницей, то, возможно, понял бы, какие у них отношения, а значит, какая меня ждет судьба. Драгоценная Наложница наскучила императору? Сколько у меня еще времени до того, как она впадет в немилость, а я буду изгнан из рая?

Вскоре я выяснил, где пребывает император. Рядом с жилым комплексом располагался Зал приемов, где император мог принимать министров, губернаторов провинций и даже посланников покоренных народов из дальних стран, неподалеку был еще один дворовый комплекс под названием Зал Усердного Правления, откуда осуществлялась вся работа по управлению империей. Когда император не уединялся в личных покоях, то обычно находился в одном из этих залов.

В течение десяти дней я видел, как губернатор, несколько министров и другие важные шишки направлялись в Зал приемов. И хотя по открытой территории Летнего дворца разрешали передвигаться свободно, я ни разу за это время даже мельком не видел Сына Неба.

Потом у меня появился новый друг. Несмотря на то что дворцовые служители были любезны со мной, все понимали, что меня здесь быть не должно, поэтому я не мог ожидать, что кто-нибудь из них внезапно станет моим лучшим другом. Но господин Ма отличался от остальных.

Мы встретились случайно, когда я в одиночестве гулял после полудня и заметил обнесенный забором участок. Из любопытства я заглянул внутрь.

То, что я увидел за забором, напомнило лаковую мастерскую, куда я впервые попал в качестве подмастерья. По обеим сторонам тянулись длинные низкие навесы. Посередине стояли столы, а на них десятки миниатюрных деревьев в неглубоких горшках. Когда я говорю «миниатюрных», то имею в виду, что многие из них едва достигали двух футов в высоту. Деревья были связаны веревками, чтобы ограничить рост и придать причудливую форму.

Это был питомник деревьев пэньцзай. А господин Ма ухаживал за ними.

Он был старым и согбенным и всю жизнь проработал садовником. Его щеки впали, а глаза слезились, но, когда он смотрел на вас, взгляд был на удивление ясным.

Поскольку я люблю красивые вещи и мне хочется узнать, как создаются произведения искусства, то вскоре мне удалось поговорить с господином Ма. Не думаю, что он приветствовал посетителей в своих владениях, но, как только понял, что я искренне заинтересован, решил потерпеть мое общество.

– Вы слышали о Японии, стране за морем? – спросил он, и я ответил, что слышал. – У них есть такие же деревья. Японцы называют их бонсай. Но они не сами придумали это, а украли идею у нас. Почти все, что есть у японцев, они заимствовали у нас.

– Разумеется, – сказал я. – Мы же центр мира!

Казалось, его удовлетворил такой ответ.

– Летом деревья выставляют на столы, а на зиму убирают в сараи. Все пэньцзай в Летнем дворце и Запретном городе из моего питомника.

Я спросил, можно ли мне вернуться сюда, и он разрешил. Через несколько дней я снова заглянул в питомник. Господин Ма поправлял веревки на одном из деревьев. Я наблюдал за ним издалека, не прерывая его. Закончив, он поманил меня к себе.

– Что видите особенного в этом дереве? – спросил он.

– Вы сформировали ветки так, чтобы они росли горизонтально, – ответил я.

– А еще?

– Крона напоминает веер.

– Хорошо. Это пекинский стиль. – Он покивал. – Когда мы перевязываем пэньцзай веревками, то не останавливаем полностью рост деревьев, но тормозим так, что они не вырастают выше замкнутого маленького пространства. В результате деревце выглядит хрупким, но оно очень сильное. Вся его суть, вся энергия удерживается.

– Это похоже на произведение искусства, – сказал я. – Вся природная энергия загоняется в определенную форму, из которой она никогда не сможет вырваться.

Господин Ма начал было кивать в знак одобрения, и тут что-то еще привлекло его внимание. Иссохшей рукой он схватил меня и потянул вниз, сам падая на колени. Посмотрев в сторону входа, я увидел, что там стоит какой-то мужчина в сопровождении двоих евнухов. Господин Ма начал отбивать поклоны, и я понял, кто это.

Полагаю, я ожидал, что император будет богато одет в царственно-желтое одеяние, ведь именно так правителей изображают на официальных портретах, но у него был совершенно не такой наряд: коричневый халат свободного кроя, перевязанный поясом, как у монаха или ученого, и простая красная коническая шапка, такая же, как и у сопровождавших его евнухов. Это был еще совсем молодой человек, ему не исполнилось и тридцати, но лицо казалось напряженным, глаза ввалились. У него нервный тик? Я толком не понял. Подобное выражение я видел у оборванных бедняков на улице. Но лицезреть юного императора в таком состоянии? Меня это поразило.

Как только мы поднялись на ноги, я попятился назад, а император обратился к старому садовнику.

– Нам нужно еще три или четыре деревца, господин Ма, – любезно сказал император. – Поможете выбрать?

Несколько минут они выбирали деревца. Император задавал вопросы, а старый господин Ма отвечал негромким голосом. Я слышал, как старик говорит:

– Их доставят прямо сейчас, ваше величество.

Затем я услышал, как император вздохнул:

– Здесь так спокойно. Мне всегда становится лучше, когда я прихожу к вам.

Мне показалось странным это утверждение, ведь весь Юаньминъюань был райским тихим уголком. Но я полагаю, для императора это было не так.

Император ушел, а я, подождав, пока он не скроется из виду, умчался прочь.

На следующий день, впервые с тех пор, как я приехал в Летний дворец, на входе в помещение для евнухов рядом с императорскими покоями я столкнулся лицом к лицу с главным евнухом Лю. Мне очень не хотелось с ним встречаться, но ничего не поделаешь, поэтому я низко поклонился.

– Дворцовые служители хорошо к тебе относятся?

– Да, господин Лю, – ответил я. – Очень любезно было с вашей стороны спросить.

– Ты обзавелся друзьями?

– Ваш покорный слуга только что приехал. Но я имел честь познакомиться с господином Ма. Он был очень вежлив и пообщался со мной, когда я зашел в питомник миниатюрных деревьев.

– Ты всегда находишь интересных людей, да? – заметил он, и его голос звучал почти дружелюбно. – Ты уже видел императора?

– Ваш покорный слуга вчера видел императора, когда тот заходил к господину Ма, – ответил я.

– А что ты о нем подумал?

Была ли это ловушка? Надеялся ли он, что я скажу что-нибудь плохое о Сыне Неба, о чем он сможет передать?

– Его величество был очень добр к господину Ма, – осторожно сказал я. – У вашего слуги сложилось впечатление, что он симпатизирует старому садовнику.

Это было правдой. На миг лицо господина Лю вроде как смягчилось.

– Да. Ма – его любимый старый слуга. Что еще заметил?

– Его величество сказал, что в питомнике ощущает покой. Может быть, он устал?

– Да он на части разваливается. Разумеется, он еще молод. Я полагаю, он протянет еще несколько лет.

Как и в предыдущих случаях, я не был уверен, говорит господин Лю со мной или сам с собой.

– Ну мне пора, – произнес он бодро и ушел.

Мне было о чем беспокоиться. Моя жизнь зависела не только от Драгоценной Наложницы, но и от того, сколько протянет Сын Неба. Судя по словам господина Лю, перспективы не ахти. Что будет со мной, если император умрет? Я не имел представления.

Несколько дней спустя я снова пошел к господину Ма. Я молча следовал за ним, предоставив ему возможность беседовать со мной, только если он пожелает. Через какое-то время старик показал мне деревце замысловатой формы и сказал, что они с ним ровесники. Я не хотел уточнять, какого именно они возраста, поэтому просто вежливо кивнул.

– Они могут расти несколько веков, знаете ли, – заметил старик, затем повернулся и посмотрел на меня водянистыми глазами. – Ну я-то пока помоложе.

Я посмеялся и поклонился:

– Пока, господин.

Меня порадовало, что он поделился со мной этой маленькой шуткой, и я назвал его господином, поскольку для меня это было именно так. Господин Ма заметил комплимент и молча принял его. Это придало мне смелости, и через несколько минут я рискнул задать вопрос о себе самом:

– Я так счастлив быть здесь, господин. Но я тут только из-за благосклонности Драгоценной Наложницы. Без ее милости господин Лю немедленно отослал бы меня.

– Да, я слышал, – ответил он.

– И все же иногда я думаю, что, несмотря на его сопротивление, я нравлюсь господину Лю, – продолжил я. – Я также обратил внимание, что все дворцовые служители ко мне очень добры. Полагаю, они не стали бы так ко мне относиться без чьих-то наставлений. Можете объяснить, что все это значит? Возможно ли, что однажды, даже если я утрачу покровительство Драгоценной Наложницы, господин Лю изменит свое мнение и станет моим другом?

Можно сказать, я хватался за соломинку, но так хотелось найти способ остаться в этом раю. Старик ответил не сразу. Я немного подождал, решив, что господин Ма вообще не собирается отвечать. Но в конце концов он задал мне вопрос:

– С чего бы господину Лю говорить дворцовым служителям, чтобы они были к вам добры? – Я не нашелся что ответить, а он продолжил: – Если бы они отнеслись к вам недружелюбно, Драгоценная Наложница узнала бы об этом, не так ли?

– Думаю, да. Вообще-то, она даже спрашивала, добры ли ко мне окружающие.

– Вот именно. И если бы с вами обращались плохо, она обвинила бы господина Лю и рассердилась бы на него. Каким бы могущественным он ни был, но предпочел бы избежать такого. Но есть и еще одна причина, почему он хочет, чтобы все были к вам добры. Догадываетесь почему?

– Нет, – признался я.

– Он хочет, чтобы вы были счастливы.

– То есть я ему все-таки нравлюсь?

– Вы умны, так что, может, и нравитесь. Но симпатия тут ни при чем. Он хочет, чтобы вы были счастливы, чтобы однажды, когда он отправит вас прочь, боль и унижение ощущались сильнее.

– Но зачем?

– Чтобы показать свою власть. – Господин Ма подождал, пока я переварю сказанное. – Никто не будет выгонять вас. Из страха перед ним все дворцовые служители улыбаются вам, чтобы иметь возможность понаблюдать, как в один прекрасный день он скинет вас с пьедестала. Это такой ритуал. Он должен пожертвовать вами, чтобы спасти лицо, даже если вы ему нравитесь.

– Я был очень глуп, – сказал я.

– Это дворец. Вы взлетели слишком быстро. Если хотите подняться, нужно иметь много друзей.

– С вами когда-нибудь случалось что-нибудь подобное? – спросил я.

– Нет, я застрял в саду. – Он криво улыбнулся. – Только мои деревца подчиняются мне.

Люди иногда жалуются на летнюю погоду в Пекине. Но не я. В мае, как его называют варвары, наступает пятнадцатидневный период[62], известный как Приход лета. Затем Малое изобилие, Остистый колос, потом Летнее солнцестояние. Всего около шестидесяти дней – в основном спокойных и ясных. Жара неприятна? Слишком влажно? Не в Пекине.

После пятнадцати дней Летнего солнцестояния наступает Малая, а затем Большая жара. Вот теперь жарко и влажно. Сначала грозы, потом ливни. Одежда прилипает от пота к коже. Но мы не должны жаловаться. Земля нуждается в воде.

Так же как Зимнее солнцестояние является периодом ян, когда император должен быть в Запретном городе, чтобы принести жертвы ради возвращения солнца на небо, так и Летнее солнцестояние является временем женского инь, когда земля приносит свои плоды и питается дождем.

На самом деле среди холмов и озер Летнего дворца я почти не ощущал влажности. И когда грохотал гром, и когда завеса дождя загораживала небо, а молнии освещали девять островов в озере… Это был один из самых волнующих моментов в моей жизни.

Что касается внешнего мира, то к Летнему солнцестоянию того года я уже почти забыл о его существовании. Тайпины где-то далеко. Никаких признаков возвращения варваров. После того как мне поручили ухаживать за ногтями Драгоценной Наложницы и ее придворных дам, она часто просила меня остаться после исполнения служебных обязанностей. В итоге я был одним из немногих, кто посещал острова днем или вечером. Иногда евнухи разыгрывали маленькие пьесы, чтобы всех развлечь. Некоторые из них были известными музыкантами. Один старый евнух мастерски играл на гучжэне, другой играл на бамбуковой флейте, третий на пипе[63], но самым волшебным моментом для меня было слушать заунывную мелодию двухструнной скрипки эрху, плывущую над озером на закате.

Я узнал еще кое-что о Летнем дворце. Это не только самый красивый парк в мире, но и гигантская сокровищница.

Каждое строение, каждый храм наполняли великолепные предметы роскоши: фарфор, лаковые изделия, золотые статуэтки, мебель, инкрустированная перламутром и драгоценными камнями, великолепные шелковые гобелены, нефритовые камни, картины… Коллекции, которые собирали на протяжении столетий. Даже в помещениях для евнухов имелись красивые старинные кровати, стулья и ковры. В проходе у главного входа в пределах досягаемости висел сверкающий старинный меч с инкрустированной рубинами рукоятью. Это бесценно. Осмелюсь предположить, что кто-то, может быть, сто лет назад повесил его на время, а потом забыл.

Во время Прихода лета Драгоценная Наложница сказала, что я могу навестить родных и провести с ними пару дней. Это было очень предусмотрительно с ее стороны. Я сообщил об этом господину Лю, который выдал мне жалованье.

Моя семья была рада меня видеть. Я купил подарки для родителей и детей, а также красивый расписной веер для Розы. Естественно, они хотели знать все о Летнем дворце, и я подробно описал то, что увидел. Отца особенно поразил мой рассказ о сокровищах.

– Там нужен целый полк солдат, чтобы это охранять, – заявил он, – иначе все разворуют.

– Во-первых, – напомнил я ему, – хотя несколько солдат и дежурят на посту у внешних ворот, но они не могут войти на территорию Летнего дворца, потому что они не евнухи. Во-вторых, никто из нас никогда ничего не украдет. Это немыслимо!

– О чем ты?! А как насчет евнухов, которые берут взятки? А есть еще такие, как господин Чэнь, которые оставляют себе долю с каждого контракта? Разве ты не тем же собирался заняться?!

– Это совсем другое, – возразил я. – Это привилегии, связанные с работой. Все это знают.

– Не вижу большой разницы, – буркнул он. – Он все равно урывает что-то для себя.

– Думаешь, я стал бы красть произведение искусства из дворца?! – вскричал я. – Да я скорее умру!

Конечно, сам-то он именно так и поступил, украв лакированную шкатулку, из-за которой у меня были неприятности. И он это знал. Наверное, мне не стоило так говорить. Это было неуважительно. Но мне было все равно.

– Не будем ссориться, – сказал отец.

– Не будем, – согласился я.

Но рад сказать, что это была единственная неприятность во время визита домой. Я играл со своими маленькими детьми, провел восхитительную ночь с женой, и она сказала, что надеется на мое скорое возвращение.

В те летние месяцы я довольно часто видел вместе императора и Драгоценную Наложницу. Возможно, у императора сейчас было меньше дел, а потому он довольно часто присоединялся к посиделкам на девяти островах в компании императрицы, Драгоценной Наложницы и придворных дам. Он никогда не разговаривал со мной лично, но я понял, что он знает, кто я такой, и однажды вечером, когда мы слушали музыку, даже улыбнулся мне.

Между ним и Драгоценной Наложницей назревали проблемы? Естественно, я наблюдал за ними всякий раз, когда выдавалась такая возможность, но Летнее солнцестояние настало и прошло, а я не заметил никаких признаков надвигающейся беды. Казалось, они счастливы в обществе друг друга и, по слухам, довольно часто делили постель.

Что касается его здоровья, мне трудно было судить. В какие-то дни император выглядел немного лучше, в какие-то нет. Я хотел спросить, что произойдет с империей, если с ним что-нибудь случится, но во дворце такие вопросы задавать опасно, поэтому я оставил свое любопытство при себе.

Единственная подсказка прозвучала как-то утром от старого господина Ма. Мы возвращались из его питомника в помещения для евнухов, когда у входа в Зал приемов остановилась повозка. Мы низко поклонились, увидев, что из нее выбрались четыре человека.

Время от времени к императору приезжал какой-нибудь князь из императорского клана. Иногда они присоединялись к общему веселью и оставались ночевать в одном из дворцов, предназначенных для размещения гостей. Таких князей было довольно много, в основном потомки братьев бывших императоров. Некоторые из этих родственных связей уходили в глубь веков. Конкретный ранг зависел от того, какие великие дела совершили их предки, и от их нынешней должности.

Первыми из повозки выбрался долговязый князь Сушунь и его брат князь Чжэн, члены императорского клана и советники императора.

Еще двое – сводные братья императора, князья Чунь и Гун. У императора было несколько сводных братьев от разных наложниц, все младшие.

Князь Чунь был очень красивым молодым офицером, по-моему, ему было всего двадцать лет, но он только что женился на сестре Драгоценной Наложницы. Возможно, это был хитрый ход с его стороны, хотя молодая пара была предана друг другу. В основном он занимался военными делами и нечасто появлялся при дворе.

Важную роль при дворе играл князь Гун, почти ровесник императора, хотя и от другой матери. Внешность у него была скорее невзрачная, на щеке остался небольшой рубец, кажется от плохо вскрытого нарыва. У князя Гуна был высокий покатый лоб и широко расставленные глаза, а еще он был мудр не по годам.

До этого я видел князя Гуна несколько раз. Он был приближенным к императору, а еще навещал одну придворную даму в отставке, жившую на берегу озера. Она была наложницей его покойного отца и, когда его родная мать умерла молодой, заменила Гуну мать. Он называл ее тетушкой и был очень предан ей.

Старый господин Ма смотрел не на князя Гуна, а на Сушуня и его брата.

– Стервятники пожаловали, – пробормотал он.

Возможно, это лишь игра света, но князь Сушунь и его брат и впрямь походили в тот момент на двух хищных птиц.

– Они такие плохие? – шепотом спросил я.

– Сушунь очень богат, – сказал старый садовник, – но ему всегда мало. Вот почему он выбил себе пост хранителя казны. Его все ненавидят. – Господин Ма подождал, пока визитеры не скрылись внутри. – Жаль, что прошлый император умер таким молодым. Каждый император волен сам выбирать наследника среди сыновей. Князь Гун еще в детстве подавал большие надежды как будущий солдат и администратор. Но старший брат был ученым, поэтому отец выбрал его. Если бы он прожил подольше, то, наверное, понял бы, что старший сын слабохарактерен, и выбрал бы князя Гуна.

– А если нынешний император умрет… – осмелился спросить я, когда мы остались совсем одни, – мог бы князь Гун…

– Нет, – перебил меня старик. – Это правило установлено уже очень давно: трон всегда передается следующему поколению, в противном случае братья начали бы сражаться друг против друга. Такое случалось в прошлом. – Он покивал. – Всегда нужно учиться на собственной истории.

– Тогда почему вы назвали их стервятниками?

– Они жаждут власти. Чем слабее император, тем больше у них влияния. Правит совет, вот в чем хитрость. В этом отношении даже князь Гун ничем не лучше. Вы знали, что он взял себе девиз «Ничего личного»? Он имеет в виду, что стремится только служить, не думая о себе. – Господин Ма улыбнулся. – Верите в такое?

– Не знаю, – сказал я.

– Он хочет править, стоя за троном. На самом деле было бы неплохо, если бы так и получилось.

– А если император умрет, кто окажется на троне? – прошептал я.

– Зависит от того, кого император назначит своим наследником. Обычно он мог выбрать взрослого племянника. Но таких пока нет. Я полагаю, он мог бы обратить взор на сына одного из своих двоюродных братьев, это подходящее поколение. Со всеми их супругами и наложницами большинство императоров произвели на свет множество сыновей и внуков. Кого-то можно подыскать.

– А как насчет сына Драгоценной Наложницы?

– Слишком маленький, не находите?

Я не ответил. Я обдумывал услышанное. Если император умрет и выберут другого наследника, то Драгоценной Наложнице еще повезет, если ей выделят комнату в одном из дворцов. Возможно, с ней случится и что-то пострашнее. Оба варианта не сулят мне ничего хорошего.

Наступил сезон Летнего солнцестояния. В старину его начало знаменовал трехдневный праздник. Теперь само солнцестояние – всего один день, но очень приятный. Придворные дамы дарили друг другу цветные веера и душистые саше. Саше и в самом деле пригодились в этом дворце между озерами, так как запах отпугивал комаров.

Мы все ели лапшу. На юге во время солнцестояния едят собачатину и личи, которые мне не нравятся, – еще одна веская причина не жить на юге, на мой взгляд.

Через восемь дней после дня солнцестояния Драгоценная Наложница снова отправила меня домой на целых три дня. Когда я вернулся, было полнолуние, и все мы, включая императора, вышли на мосты к островам и любовались на отражение луны, когда сумерки медленно перетекали во тьму. Лучший музыкант выехал на озеро на лодке и заиграл на эрху. И хотя сверчки громко трещали, стояла безветренная погода и было слышно каждую ноту. Я всегда буду помнить это.

За сезоном Летнего солнцестояния последовали двадцать дней покоя. Казалось, все счастливы. Малая жара выдалась довольно мягкой. Но когда началась Большая жара, влажный воздух стал давить. Надвигалась буря, и мы с нетерпением ждали, когда буря подарит долгожданную прохладу.

Гонец с дурными вестями приехал через час после рассвета. Император вместе с семьей собирался провести день на Острове Святынь. Услышав новости, мы решили, что прогулку отменят, но этого не случилось. Возможно, император хочет помолиться подле древних киотов, подумал я.

Князь Гун находился в Летнем дворце, навещал ту старую наложницу, которую звал тетушкой. Так что он был рядом с императором. Князя Сушуня и его брата вызвали из города вместе еще с тремя или четырьмя министрами. Господин Лю тоже присоединился к прогулке. Складывалось ощущение, что император намерен держать совет на острове.

Как я уже сказал, императрица, несколько придворных дам и Драгоценная Наложница с сыном также должны были пойти на остров. То ли император позабыл отменить приказ, то ли захотел взять их с собой, я не знаю. Но когда они появились, он уже отправлялся в путь и не стал разворачивать их. Поскольку Драгоценная Наложница велела мне сопровождать ее, я тоже оказался там. Я плелся за слугами и старался не привлекать внимания господина Лю. Он, конечно, вскоре заметил меня и недоверчиво покачал головой, но ничего не сказал.

Остров Святынь лежал в бухте на северной оконечности озера. Там располагались буддийский храм и даосское святилище, а также красивая обитель Лун-вана, морского владыки, приносящего дождь. Святыни были очень красивы, полны золотых украшений, и император посетил их все и сделал подношения, прежде чем приступить к обсуждению государственных дел.

Но еще одно здание на острове было довольно странным. Трехэтажная пагода с колокольней. В этом, конечно, нет ничего странного, за исключением того, что одна сторона второго этажа была полностью закрыта большим круглым белым циферблатом. Я никогда не видел такого на здании. Выглядело оно весьма своеобразно, особенно в храмовом комплексе. Пока я рассматривал эту диковину, рядом со мной возник господин Лю.

– Уродство, да? – спросил он.

– Это необычно, господин Лю, – осторожно ответил я.

– Я расскажу тебе, откуда та штука взялась, – продолжал он. – Более века назад император Цяньлун позволил нескольким священникам-варварам посещать свой двор. Эти священники назывались иезуитами. У них не было жен, но они были вполне воспитанны и послушны. И удивительно сильны в математике и рисовании – на свой лад, разумеется, – а еще много знали о географии. Нынче мы утратили интерес к географии, потому что она вряд ли имеет отношение к жизни. Но император Цяньлун, великий человек, всегда интересовался любыми знаниями. Он даже позволил иезуитам посетить Летний дворец, и они нарисовали его и его семью.

– Я этого не знал, господин Лю.

– Смею предположить, иезуиты надеялись, что Цяньлун позволит им обращать в свою веру его подданных. А поскольку они поклоняются Иисусу, как и тайпины, хорошо, что он этого не сделал, только посмотри, сколько бед от тайпинов.

– Ваш слуга очень рад, что он этого не сделал, – тепло отозвался я.

– Он знал, как вести себя с варварами. – Господин Лю покивал.

– И как же, господин?

– В ход нужно пустить китайскую дипломатию. Правило номер один – льстите варвару. Правило второе – дайте ему надежду. Правило третье – заставьте его ждать. Император восхищался некоторыми их навыками. Их часами, например. Так что, вместо того чтобы позволить им воздвигнуть святилище своему богу на острове, он разрешил им поставить часы на пагоде. Видимо, это доставило им большое удовольствие.

– Думаю, я могу себе такое представить, господин, – заметил я со смехом. – Каждый раз, когда император видел иезуита, он говорил: «Я только что был на Острове Святынь, мой дорогой друг, и могу сказать, что ваши превосходные часы все еще показывают точное время».

Господин Лю посмотрел на меня.

– Ты довольно забавный, – заметил он. – Отдаю тебе должное.

– Может ли ваш покорный слуга спросить: теряли ли когда-нибудь варварские священники терпение?

– Возможно. Но искусство состоит в том, чтобы быть вежливым и относиться к ним хорошо, тогда им просто не на что будет жаловаться. Это как влюбиться в женщину, которая не может быть твоей, отсроченная надежда обретает собственную красоту. – Он улыбнулся. – Наша дипломатия по отношению к иезуитам работала так же эффективно, как и их часы, хотя часы отсчитывают только минуты, а наша дипломатия измеряется веками.

– Теперь при дворе нет иезуитов?

– Ненадолго. Время от времени они пробираются в империю без разрешения и пытаются обратить крестьян в глубинке, но обычно мы их отлавливаем и казним. В конце концов, они нарушили закон.

– Конечно, – согласился я. – Они заслужили это.

Как только император закончил молитвы в храмах, всем было приказано прислуживать ему. Перед пагодой имелся участок земли, а сразу за ним небольшой пруд. Если не смотреть на варварские часы, то обстановка была очень красивой. Слуги поставили большой стул для императора и несколько крытых скамеек для придворных. Когда Драгоценная Наложница села на скамью, я опустился на колени прямо позади нее. Меня никто особо не замечал, хотя я мог видеть большинство присутствующих и все слышать.

Странно, что, когда государственные мужи обсуждают важнейшие дела, их не беспокоит присутствие слуг. Может, они доверяют нам. Может, забывают о нашем существовании и воспринимают нас как мебель. Или же им просто нравятся зрители. Разумеется, если бы император задумался об убийстве своего брата или о чем-то типа этого, то, думаю, держал бы в тайне. Но вообще удивительно, что можно услышать при дворе. Я, конечно, слышал все сказанное в тот день. Хотя император выглядел усталым, он начал обсуждение тоном, полным собственного достоинства:

– Вы все слышали новости. Британский варвар лорд Элгин вернулся. Вместе с французским посланником бароном Гро, который тоже бывал здесь раньше. – Император повернулся к князю Сушуню. – Они все еще в Гонконге?

– Так мы думаем, ваше величество. Мы предполагаем, что они снова двинутся на север.

– Сколько у них войск?

– Британцев и французов вместе почти двадцать тысяч.

– Это очень много, – заметил император и при этом как будто вздрогнул, но оттого, что у него что-то болело, или от мысли о варварских войсках, я не мог сказать. – Могут ли они пробить нашу оборону?

– Лучше всего спросить у господина Лю, – ответил князь Сушунь, и все посмотрели на главного евнуха.

Я никогда раньше не видел, чтобы господина Лю вызывали на ковер, но должен сказать, что он достойно справился.

– Я не могу претендовать на звание военного эксперта, – сказал он решительно, – но, как известно вашему величеству, я провел тщательную проверку. В прошлом году, когда варвары напали на форты, атаку отбили. С тех пор мы расширили оборонительные сооружения. Нужно миновать мили грязи и заграждений. Даже пушки варваров им мало помогут. Наши офицеры скорее умрут, чем уступят дорогу, а войска хорошо контролируются. Любое нападение на форты грозит варварам ужасным уроном – уж точно больше, чем они смогут вынести.

Умный шаг – он не обещал победу, но к фактам не подкопаешься. Император устало покивал:

– Хотелось бы мне, чтобы кто-нибудь объяснил подлинную природу этих варваров. Мы писали письма британской королеве, но так и не получили ответа. Они пытаются разрушить империю?

Император обвел взглядом круг своих советников. Князь Сушунь и его брат промолчали. Господин Лю потупился. Лица остальных министров ничего не выражали. Никто не хотел брать на себя обязательства. Тогда император повернулся к князю Гуну:

– Что скажешь, брат?

Князь Гун не испугался.

Читался ли намек на презрение в его глазах, когда он смотрел на других советников? Возможно. Я не был уверен.

– Ваше величество, я говорил со всеми, кто имел дело с этими людьми, – твердо ответил он, – и убежден: варваров с Запада интересует только одно – деньги. Они хотят торговать. Корабли и войска, предоставленные их правителями, нужны только для того, чтобы сокрушить все и всех, кто стоит на их пути и препятствует зарабатыванию ими денег.

– Могут ли их правительства быть такими подлыми?! – сокрушался император.

– Я узнал кое-что об их флотах, особенно о британском, наиболее воинственном. Кажется, помимо скудного жалованья, которого едва хватает на жизнь, морякам платят долю от стоимости кораблей и сокровищ, которые они могут захватить. Это их средства к существованию, от прославленного адмирала до самого скромного моряка.

– Значит, даже их правительства – пираты!

– Точно. Так было на протяжении веков. Учтите также, – продолжал князь Гун, – что каждый раз, когда мы пытались остановить торговлю опиумом, они присылали канонерки, навязывали договоры и требовали таких огромных репараций, что даже наша казна не выдерживает бремени. Отличается ли это от преступных группировок, которые, к сожалению, существуют в наших городах и вымогают деньги за покровительство у горожан?

– Ничем, – произнес император.

– Все обретает смысл, если понимать, что единственные цели варваров – торговля, пиратство и вымогательство. – Князь Гун помолчал. – Однако, как ни странно, это может быть хорошей новостью.

– В каком смысле?

– Если деньги – их единственный интерес, то у них нет причин разрушать или захватывать империю. И, помимо вымогательства, которое является результатом их жадности, ничто не указывает на желание завоевать нас. Мы боялись, например, что они присоединятся к тайпинам. И хотя они, очевидно, разделяют религию тайпинов, но ни разу не предпринимали попыток объединить армии. – Он оглядел присутствующих с некоторым удовлетворением. – Я бы пошел еще дальше, ваше величество. Поскольку они не поклоняются ничему, кроме денег, я подозреваю, мы могли бы заставить британцев служить нам.

– Каким образом?

– Заплатить, чтобы они обратили свои пушки против тайпинов.

– Что ж… – Император обратился к остальным: – Что думаете?

Мне тоже было интересно, что они думают.

В том, что сказал князь Гун, был здравый смысл. Стало ясно, что остальным это не нравится.

– Я думаю, нам нужно подождать и посмотреть, что предпримут варвары, – взял слово князь Сушунь.

– Да-да, подождать и посмотреть! – поддакнул его брат.

– Подождите и посмотрите, – хором согласились министры.

Тогда император повернулся к жене и спросил, что она думает. Я был удивлен, что он поинтересовался ее мнением наравне с мужчинами.

– Я не знаю, – нежным голоском ответила императрица.

На самом деле она бы ответила так почти на любой обращенный к ней вопрос. Она и вправду понятия не имела. Затем император повернулся к Драгоценной Наложнице, и я понял, что он задумал. Он спросил императрицу только из вежливости. А действительно хотел услышать именно Драгоценную Наложницу. С того места, где я стоял на коленях, мне был виден ее профиль. Ее лицо оставалось очень спокойным. Она скромно склонила голову.

– Осмелюсь высказать свое мнение только по приказу вашего величества, – тихо произнесла она и снова склонила голову. Эта женщина действительно была достойна восхищения. – Никто не может усомниться в мудрости князя Гуна, но, учитывая все, что он сейчас сказал о жадности варваров и о том, как они будут вести войну, чтобы удовлетворить свою жажду денег, разве мы не видели, что и жажда наживы толкает варваров к захвату территории? Они уже взяли Гонконг. Когда они поссорились с губернатором в Гуанчжоу, то фактически выдворили его и правили городом – крупным китайским городом! – как если бы он принадлежал им. В портах, где мы разрешили им торговать, они отказываются подчиняться нашим законам. Они хотят создать чужие государства внутри империи. Вот я и спрашиваю себя: куда это приведет? Возможно, они не собираются нас завоевывать, но хотят откусить кусок империи, где и когда им заблагорассудится. И конечно, это нежелательно.

Я заметил, что некоторые закивали. Император обратился к князю Гуну:

– Что скажешь, брат?

Князь Гун, судя по всему, не испытывал раздражения. Думаю, он восхищался Драгоценной Наложницей.

– Я согласен, что варвары берут все, что только могут. Но их можно контролировать.

Император задумался на мгновение, а потом вздохнул.

– Я все еще думаю, что они могут присоединиться к тайпинам, – мрачно произнес он; мы все ждали. – Так всегда. Династия правит веками, а потом что-то начинает идти не так. Варвары тревожат границы. Генералы в провинции бунтуют… Вспыхивает какое-то восстание крестьян. Начинаются голод и наводнения, поскольку Небо проявляет таким образом свое неодобрение…

– Многие императоры сталкиваются с трудностями, – сказал князь Гун. – Но их можно преодолеть.

– Все лгут мне! – воскликнул император.

– Я не лгу, – тихо возразил князь Гун.

– Мои предки смотрят на меня свысока.

– Так нужно дать им повод для гордости.

Повисло молчание, все наблюдали за императором, но я не уверен, что ему было до нас дело.

– Мне нечем гордиться. – Его голос звучал так печально.

Но это не было печалью мудрости. Скорее ребячеством.

Все молчали. И тут он разрыдался. И это император Китая! Я украдкой взглянул на Драгоценную Наложницу. Она и глазом не моргнула. Он уже плакал при ней раньше? Интересно, она его жалела? Возможно, когда-то и жалела, но не сейчас, как я подозреваю. Она пыталась сделать его более мужественным и потерпела неудачу. Винит ли женщина себя, когда ее мужчина перестает быть мужчиной? Недолго. Долго не сможет.

– Ваше величество твердо не уступает варварам в одном важном вопросе, – вдруг заявила она, и все посмотрели на нее. – Коутоу! Это самое главное.

– Действительно! – первым отреагировал князь Гун.

Она бросила им всем спасательный круг, чтобы избавить от смущения. Князь Сушунь и его брат тоже поняли это.

– Действительно, – повторили они.

– По крайней мере в этом я не уступил, – сказал император, придя в себя.

Драгоценная Наложница выбрала подходящий момент, а потом, как говорится, воспользовавшись приливом, повела свою лодку вперед.

– Ваше величество никогда не сомневались в правильности решения. Коутоу – это символ власти императора, в вашем присутствии так кланяются не только ваши подданные, но и посланники всех других стран. Откажитесь от коутоу – и можно сказать, что власти пришел конец.

– Этого нельзя отрицать, – кивнул император.

– В таком случае, ваше величество, позвольте мне сказать, – тихо продолжила она. – Я считаю, что западные варвары, даже американские, которые более учтивы и менее безнравственны, чем другие, хотят подорвать устои нашей империи и разрушить ее, поскольку упорно отказываются от знака уважения, которое оказывалось императорам с незапамятных времен. Это преднамеренное оскорбление, и о нем услышит весь мир. Все подчиненные царства. Все наши подданные. Тем самым они ставят под сомнение власть императора. Это действительно будет началом конца. Варвары должны это понимать. Вот почему я утверждаю, что они явились уничтожить нас.

Наверняка она права, подумал я. Что еще это могло означать? Наверное, все, кто ее слушал, тоже так считали, даже князь Гун.

– Они обязаны делать коутоу! – твердо заявил император. – Они должны прийти к нам с миром, без оружия, и тогда мы примем их по обычному протоколу. Но если они откажутся вести себя как подобает, то их остановят у фортов.

На этом обсуждение закончилось. Я не уверен, были ли приняты решения в отношении каких-то конкретных действий, но император сделал вид, будто так оно и было. Я заметил, что на нас надвигаются серые облака, в просветах между которыми пробиваются лучи желтого света. И я помню, как смотрел на императора. Тот воздел глаза к небу, и свет обозначил все морщинки на бледном лице. Он так долго глядел в небо, что я уловил движение минутной стрелки на дурацких варварских часах на пагоде.

После этого я не видел императора почти месяц. Иногда он запирался с официальными лицами в Зале приемов. Он также начал посещать острова в одиночку. Но я знал, что он все еще проводит время с Драгоценной Наложницей, остальное не имело для меня значения.

В Летнем дворце стояла тишина. В сырую погоду все просто спали.

Что касается варваров, то они, похоже, не добились больших успехов. Однажды утром, по дороге в покои Драгоценной Наложницы, я столкнулся с господином Лю. Он был так доволен, что даже улыбнулся мне.

– Варвары застряли в грязи, – объявил он, – как я и предсказывал.

– Вы были правы, господин, – сказал я с поклоном. – Ваш покорный слуга очень рад.

Но через день я услышал, что варвары продолжают наступление на форты. Медленно и мучительно, но они сдаются. Вскоре после этого, когда я был у Драгоценной Наложницы, туда заглянул князь Гун.

– Два небольших прибрежных форта пали, – мрачно сообщил он.

– Наши солдаты сбежали? – Ее лицо было озабоченным.

– Нет, они дрались как звери. Победили не варвары, а их оружие. Ружья варваров заряжаются гораздо быстрее и стреляют точнее, наши бедняги и стрельнуть не успевают, а половина уже полегла. Сейчас я пойду сообщить об этом императору.

На следующее утро я спросил Драгоценную Наложницу, как император воспринял эту новость.

– Совершенно спокойно, – ответила она.

Но я особо ей не поверил. И нам пришлось ждать всего несколько дней, прежде чем мы услышали: варвары разрушили все форты и дорога на Пекин открыта.

Как такое могло случиться? Это все хотели знать. Как варвары смогли преодолеть мили грязи, бамбуковых шипов, стен и всего остального? Естественно, все взгляды были прикованы к господину Лю. Он сказал императору, что этого не случится.

Мне почти стало его жалко, но, должен заметить, он умел за себя постоять, даже будучи припертым к стенке. Похоже, во время основного боя выстрел из варварской пушки взорвал один из наших пороховых складов, причинив катастрофический урон. Господин Лю ухватился за этот факт.

– Никто не виноват! – заявлял он всем, кто готов был его слушать. – Кто мог предвидеть такое?

Он даже мне сказал: «Ты должен объяснить это Драгоценной Наложнице». Должно быть, он напуган, подумал я, если обратился ко мне за помощью. Когда я передал ей, она только кивнула, и я сообщил об этом господину Лю.

– Хорошо, – произнес он. – Хорошо. – Я увидел, как его губы сложились, чтобы произнести «спасибо», но он передумал и просто буркнул: – Ты молодец.

Его особо никто и не винил, когда все случилось. Мне кажется, всем хотелось ему верить. Я снова спросил Драгоценную Наложницу об императоре. На этот раз она ответила:

– Он очень недоволен.

– Не вами, надеюсь! – выпалил я.

– Всеми, – ответила она.

Первым делом лорд Элгин и барон Гро с основными британскими и французскими силами засели в захваченных ими фортах и послали патрульные лодки к складу в начале канала, который находился всего в двенадцати милях от городских стен Пекина. Тем временем послы императора отправились к Элгину. Но вместо того чтобы принять их вежливо, он сразу заявил: «Дайте нам все, что мы хотим, включая компенсацию, или начнется война».

В Летний дворец каждый день прибывали министры с предложениями, как уничтожить варваров, но всегда выходили из Зала приемов, бормоча одно и то же: «Император колеблется».

Однажды утром я, как обычно, пришел в покои Драгоценной Наложницы и застал ее в великолепном расположении духа. Если не считать служанки, стоявшей на коленях в углу, она в одиночестве сидела за столом, инкрустированным перламутром, и маленькими глоточками потягивала чай. Я помню, она была одета в зеленое шелковое ципао, а волосы украшал гребень с цветами. Ее лицо было безмятежным, и она улыбнулась мне, когда я поклонился.

– Вы выглядите сегодня счастливой, госпожа, – сказал я.

– Это так, Лаковый Ноготь, – ответила она.

– Может ли ваш покорный слуга узнать о причине?

– Его величество принял важное решение. Прямо сейчас он отдает приказы. Так как варвары не умеют себя вести и не понимают ничего, кроме грубой силы, то переговорам конец. Император приказывает нашим армиям уничтожить их.

– Замечательная новость, – отозвался я.

– Я тоже так думаю. – Она склонила голову. – Я очень обрадовалась, когда император сказал это мне.

И вероятно, именно вы, госпожа, наставили его на этот путь, подумал я.

Указ был разослан во все провинции. Просто превосходные вести. Наконец-то решительные действия правительства. Также предлагались награды: пятьдесят лянов серебра за голову одного из темнокожих солдат, привезенных англичанами из Индии, и сто лянов за голову белого варвара. Я полагал, что это должно привести лорда Элгина в чувство.

Но увы! Следующей новостью, которую мы услышали, было то, что лорд Элгин начал наступление на Пекин и пообещал разрушить его стены.

Как раз в это время я должен был нанести визит родным, и, учитывая, что к Пекину приближались двадцать тысяч варваров, я очень хотел обсудить с семьей, что делать. Мне позволили отлучиться только на одну ночь.

Родные были рады меня видеть. Я принес им деньги. Пока мама с женой хлопотали над ужином, я поговорил с отцом.

– Может быть, вам следует уехать из города, – предложил я.

Но он покачал головой:

– Внутри мы в большей безопасности.

– Лорд Элгин грозит разрушить стены!

– Он блефует, – заявил отец. – Они оставили свою тяжелую пушку чуть ниже по течению, а сюда везут только легкие полевые орудия. Такими и вмятину в стене не сделать.

– Откуда ты знаешь про пушку?

– Да все, кто плавает по каналу, это знают, моряки и владельцы барж. Я разговаривал с ними.

– Если ты прав, что тогда?

– Пусть только нос покажут. У нас по десять человек на каждого варвара, имеется пушка, а стены здесь намного толще. Варвары застрянут снаружи, посреди вражеской территории. Через два месяца настанет зима. Или от голода передохнут, или замерзнут насмерть.

– Зачем тогда они явились? Они что, совсем тупые?

– Они делают ставку на то, что, если подойдут к Пекину, мы запаникуем. Если мы этого не сделаем, они отступят.

В кои-то веки я подумал, что отец может быть прав. По крайней мере, я на это надеялся. На следующее утро я вернулся в Летний дворец и навестил господина Лю. Он был весьма дружелюбен, и я передал ему слова отца.

– Твой отец – мудрый человек. Он озвучил мои мысли. Мы должны позволить Элгину и его войскам подобраться к городу как можно ближе, а затем заманить их в ловушку. Они никогда не вернутся домой живыми.

По мере того как британцы и французы все ближе и ближе подходили к Пекину, в Летний дворец каждый час прибывали гонцы с сообщениями от префектов, магистратов и губернаторов, призывавших императора твердо стоять на своем. Все эти советы как будто подействовали на императора, потому что он вдруг объявил, что собирается сам возглавить войска.

Целая дивизия знаменных, лучших наших воинов, встала к югу от города, преграждая путь варварам, им был дан приказ уничтожить чужаков. Среди наших воинов были пехотинцы с мушкетами, но основную силу составляли лучшие маньчжурские всадники. Это, может быть, и старомодный способ ведения военных действий, но конные лучники выпускали стрелы с невероятной скоростью, а били дальше, чем мушкетная пуля. Варварские войска никогда раньше не сталкивались с такой кавалерией на открытой местности. Их ждал шок. Тем временем патрули варваров и наши с каждым днем приближались друг к другу. Наверняка скоро грянет бой. Мы все так думали.

Я был в покоях Драгоценной Наложницы, когда туда ворвалась одна из придворных дам.

– Мы захватили тридцать или сорок варваров – в бою! – взволнованно сообщила она нам.

– Каких варваров? – спросила Драгоценная Наложница.

– По крайней мере один из них – переговорщик. Сюда отправили дюжину пленных, чтобы мы их увидели.

Днем пленников доставили в Летний дворец. Мы все, разумеется, вышли посмотреть на них. Император счел это ниже своего достоинства, но рядом с его покоями была невысокая пагода, и Драгоценная Наложница шепнула мне, что он поднимался туда и наблюдал за пленниками в подзорную трубу.

Мне всегда было трудно отличить одного варвара от другого. Одни высокие, другие пониже. Все волосатые. Было очень приятно видеть этих наглых негодяев в кандалах. После того как мы все успели над ними поглумиться, их отправили в тюрьму. Там им придется несладко. Подземелья полны крыс и вшей, а также ядовитых личинок, которые могут вас убить. Так им и надо, подумал я. Вскоре после этого мы услышали, что к городу приближается отряд французских и британских войск и они в ярости из-за захвата заложников. Но чтобы добраться до города, им нужно миновать мост и столкнуться лицом к лицу с маньчжурской дивизией.

– Там мы их и уничтожим, – согласились все. – Им ни за что не пробиться. Мы превосходим их по численности в пять раз!

Учитывая все эти обнадеживающие новости, я не удивился, что император решил отправиться в тот вечер на острова. Он выбрал небольшой защищенный остров, на котором располагался Храм Всеобщего Мира, – я полагаю, исходя из того принципа, что, как только Элгин будет разгромлен, мир должен стать повесткой дня. Храм, стоявший прямо посреди озера, имел весьма необычную форму – в плане имел вид креста с равными, загнутыми под прямым углом концами. Это был иероглиф «вань»[64], печать Сердца Будды.

В любом случае храм был приятным местом для отдыха и наблюдения за луной в любое время года. Естественно, мне хотелось присоединиться к этой прогулке, а потому я встал в том месте, где точно должны были пройти император и его свита. Если Драгоценная Наложница увидит меня и кивнет, я могу присоединиться к процессии. И она, конечно же, кивнула мне.

Помимо императрицы, к императору присоединились Драгоценная Наложница, ее сын и несколько придворных дам, князь Сушунь и его брат; несколько чиновников, которые прибыли в Летний дворец, чтобы призвать императора стоять на своем, и господин Лю вместе с дюжиной других евнухов, включая меня. Одна из придворных дам, насколько я помню, была теткой князя Гуна. Самого Гуна не было, поскольку он отправился на юг следить за варварами на мосту.

В длинных галереях храма нашлось место для многих святынь, за которыми ухаживали несколько пожилых монахов. В центре на лотосовом троне восседала Гуаньинь, вырезанная из ценных пород дерева и покрытая золотом. У нее было более сорока рук и глаз. Говорят, Гуаньинь слышит все звуки мира. Вы бы могли подумать, что это вызовет у нее гнев или отчаяние, но священнослужители утверждают, что ее сострадание не имеет границ. Мы помолились перед статуей Гуаньинь и зажгли благовония, а затем собрались в одной из внешних галерей храма, и женщина играла на пипе, чтобы развлечь нас. Она исполнила старинную пьесу под названием «Засада с десяти сторон»[65]. Хороший выбор, учитывая то, что происходило всего в нескольких милях к югу, и император велел ей сыграть пьесу еще раз. Когда она закончила, мы сидели в приятной тишине. Снаружи вечернее небо было еще бледно-голубым и розовым, и я увидел полумесяц. В этом храме на воде все казалось таким совершенным, что можно было представить, будто в мире царит покой. Помнится, в этот момент все улыбались, включая императора. Никто даже не заметил, как к нам тихо присоединился князь Гун, пока он не заговорил:

– Ваше величество, варвары прорвали оборону.

Князь Гун был явно потрясен. И винил себя.

– Мы видели, что произошло в фортах, расположенных ниже по течению, – сказал он. – Они оставили там тяжелые пушки, и я решил, что с нашей доблестной кавалерией, которая очень подвижна и встретит их на открытой местности, а также с пехотой, вооруженной мушкетами, варвары понесут такие потери, что отступят… Теперь я понимаю, что был не прав. Храбрость бесполезна. Наши воины не дрогнули. Но французские ружья и британские пушки разорвали смельчаков на куски. Ужасное зрелище!

– С вашего позволения, ваше величество, – негромко произнес один из чиновников, – бой на открытой местности – это одно, а у стен Пекина – совсем другое.

Мы все смотрели на императора. Он уставился куда-то вдаль, словно находился в другом мире.

– Если они взяли форты, почему бы им не взять Пекин? – Голос у него был глухой, почти механический.

– Ружья не помогут против городских стен, – возразил князь Гун. – А если бы они проникли внутрь, то ни один генерал не стал бы рисковать своей армией в огромном городе, где каждый мужчина, женщина и ребенок могли бы перерезать им горло. Теперь они у стен Пекина и захотят вести переговоры.

– Если мы будем вести переговоры, какие еще у нас есть рычаги давления? – мрачно спросил князь Сушунь.

– Сорок человек в заложниках, – ответил князь Гун. – И англичане, и французы. Они захотят вернуть своих людей в целости и сохранности.

– Они будут торговаться за сорок заключенных? – недоверчиво нахмурился князь Сушунь.

– Думаю, да. Варвары больше пекутся о жизни отдельных людей, чем о чести своей страны.

– Разве это не демонстрирует их слабость? – спросила Драгоценная Наложница.

– Возможно, – ответил князь Гун. – Но нам на руку.

Я сидел на низкой скамейке сразу за Драгоценной Наложницей и чувствовал запах жасминовой воды, которой она воспользовалась в тот день. Драгоценная Наложница, в бледно-зеленом шелковом платье, сидела вытянувшись в струнку. Снаружи ухала сова. Совы в Летнем дворце часто кричали перед заходом солнца. Это был скорбный звук.

Затем император повернулся к господину Лю:

– Мы переедем в Охотничий дворец[66]. Приготовь там все.

– Охотничий дворец, господин? – Главный евнух Лю остолбенел. – К северу от Великой стены?

– А есть другие?

– Господин, он нуждается в ремонте…

– Мы можем начать ремонт, когда доберемся туда.

– Брат, вы обещали лично возглавить войска! – выпалил князь Гун. – Я не настаиваю на этом, но, если вы уедете из Пекина, начнется паника.

Князь Гун всегда проявлял осторожность, обращаясь к брату со всем почтением в присутствии посторонних, и сейчас тот факт, что он забылся, лишь демонстрировал степень его потрясения.

– Ты не понял, – произнес император. Предполагалось, что его слова будут полны величия. – Замечать наглых варваров ниже достоинства императора. Передай лорду Элгину, что в это время года у императора есть обычай охотиться. Дворцовый распорядок не станут менять ради какого-то бандита. А еще передай, что в моем охотничьем домике я часто принимаю своих друзей, сорок восемь монгольских степных князей. Стоит мне только поднять руку, и они приведут в Пекин триста тысяч монгольских всадников и перебьют всех французов и англичан, какие им только попадутся. Элгину стоит следить за своими манерами.

По лицу князя Гуна я догадался, что это чушь собачья.

– Хотите, чтобы я остался тут? – мрачно поинтересовался он.

– Поскольку ты так уверен, что сможешь справиться с варварами, то остаешься в Пекине за главного. Не сомневаюсь, к тому моменту, как я вернусь, ты все уже уладишь.

Это странно, подумал я. Наши предки возвели Великую стену, чтобы защитить нас с севера, а теперь император бежит по другую сторону стены, чтобы спрятаться от варваров, наступающих с юга. Все с ног на голову. Я оглядел собравшихся. Кроме императрицы, чье личико ничего не выражало, поскольку это милое создание вряд ли о чем-то задумалось, все казались напуганными. Кроме князя Сушуня. Он по-прежнему выглядел как хищная птица, но улыбался.

– Ваше величество правы, – спокойно сказал он. – Давайте измотаем варваров. То, что Сын Неба не в Пекине, послужит удобным предлогом, когда князь Гун захочет отложить переговоры.

Император благодарно кивнул и выглядел вполне довольным собой.

Но сейчас я наблюдал за Драгоценной Наложницей. У нее было прекрасное самообладание. Если она злилась и скрывала это, то никто не догадался бы. Но я заметил.

Две мелочи выдавали ее. Сперва у нее на правом виске стала пульсировать крошечная венка. Это означало, что она начала раздражаться. А потом порозовела задняя часть шеи. Как только я увидел это, то понял, что она действительно разозлилась.

Я заметил пульсирующую венку, когда император впервые упомянул охотничий домик. Но к тому времени, как он закончил извиняться за побег, ее шея сзади покраснела.

– Я не понимаю, – холодно начала она, по ее тону мне сразу стало ясно, что нас ждут неприятности, – если вы сбежите на глазах у подданных, все скажут, что вам наплевать на империю.

Это было правдой, что только ухудшило ситуацию. Все слышали. Некоторые взглянули на нее мельком, но их глаза были прикованы к императору. Она должна остановиться, подумал я, так как видел, к чему все идет. Жена может рассердиться на мужа на публике, и это сойдет ей с рук. Даже такой слабый человек, как император, простил бы приступ ярости. Но если она унизит его перед другими, то пожалеет.

Я, конечно, не мог говорить, поэтому сделал единственное, что пришло на ум. Я наклонился и потянул за подол ее ципао. Никто не заметил, но она почувствовала. Драгоценная Наложница чуть-чуть дернула головой, давая мне знать, что все поняла, а потом опустила руку и поправила подол, намекая таким образом, что я должен остановиться.

Когда она заговорила, император слегка вздрогнул, но сейчас выдавил улыбку:

– Драгоценная Наложница обладает истинным воинским духом маньчжуров. Но император должен быть мудрым. И ей стоит научиться благоразумию.

Я не мог упрекнуть его за такой ответ. Если бы обстоятельства сложились иначе, у него могли бы быть задатки правителя. Но увы! С тех пор я часто задавался вопросом: не возникло ли между ними каких-то разногласий утром того дня, которые Драгоценная Наложница не смогла выкинуть из головы? Кто знает? Какой бы ни была причина, она не собиралась и дальше терпеть:

– У вас нет стыда? Нет гордости? Неужели вам плевать на предков и на императорский дом?

– Довольно! – воскликнул император.

«Молчите, госпожа», – хотелось мне прошептать. Я бы с радостью заорал: «Замолчите! Спасите себя, пока не поздно!» Но я не мог. И я сделал единственное, что осталось. Я наклонился и снова потянул ее за подол, на этот раз очень сильно. Я видел, как ее плечи вздернулись в ярости. Голова резко повернулась. Затем она изо всех сил хлопнула меня по руке. Я почувствовал, как ее ногти, словно ножи, вонзились в кожу на тыльной стороне моей ладони.

И услышал треск, громкий, словно стук двух деревянных брусков друг о друга, когда хрустнули ее длинные лакированные ногти. Она подняла руку и увидела сломанные ногти. Я взглянул на свою руку: из тонких красных царапин сочилась кровь. Драгоценная Наложница повернулась, чтобы посмотреть на меня, и это было выражение ядовитой ярости, какого мне не доводилось видеть на ее лице. Ужас! Это была не ненависть, заметьте. Не ненависть, а одна только ярость.

– Посмотри, что ты натворил! – заорала она – Ну-ка, пошел вон!

Я не знал, что делать. Нельзя просто уйти без разрешения императора. Я приподнялся, повиновавшись ей, но взглянул на императора в поисках знака. В гробовой тишине я так и стоял, как последний идиот, сгорбившись.

Император решил проблему за меня. Он повернулся к господину Лю.

– Этого евнуха увести и выпороть, – приказал он.

Господин Лю сделал это сам. Он не торопился. Два других евнуха оголили мой зад и уложили на землю. Затем он с силой ударил широкой раздвоенной бамбуковой палкой, которая называется баньцзы. Если бы порол кто-нибудь другой, я бы закричал от боли. Но я не доставил ему такого удовольствия, хотя и думал, что упаду в обморок.

На самом деле наказание могло быть и посерьезнее. Это стандартная порка, которую мог заслужить любой евнух за плохое поведение. В конце концов, они хотели, чтобы евнух мог вернуться к работе через несколько дней. Меня ужасно унизили. Должно быть, это доставило господину Лю большое удовольствие. Уже на следующий день о случившемся знал весь дворец. Мой покровитель господин Чэнь. Все. «Лаковый Ноготь сломал ногти Драгоценной Наложнице. Прямо перед императором! Тот приказал господину Лю выпороть его! Вот так падение!» Надо мной подтрунивали. «Поломался наш Лаковый Ноготь, конец ему», – сказали бы они. И вероятно, они были бы правы.

Весь следующий день я провел в своей комнатенке. Мне не хотелось выходить. Утром прибыл старый больничный служитель, чтобы вымыть меня и смазать мой зад всякими отварами трав. В полдень и вечером кто-то из младших евнухов принес мне еды. Они перебросились со мной парой слов, но я не пытался вовлечь их в разговор. Бо́льшую часть времени я просто лежал на кровати лицом вниз и отдыхал.

Но на следующее утро я решил, что мне придется посмотреть в лицо всем, кто надо мной подшучивает, и выяснить, что же происходит. Драгоценная Наложница прогнала меня навсегда? Она впала в немилость? Где вообще варвары и что они делают?

Только я приготовился покинуть свою комнату, как дверь распахнулась и вошел господин Лю. Он выглядел довольно дружелюбно.

– У меня две новости. Хорошая и плохая, – объявил он. – Начнем с плохой. С Драгоценной Наложницей покончено. Император запретил ей появляться в его покоях.

– Вы меня предупреждали, что так случится, – ответил я.

– Правда. Но падение получилось не таким полным, как я ожидал. Император считает, что она должна и дальше заботиться о мальчике, который все еще может стать будущим императором. Поэтому она отправится с остальным двором в охотничьи угодья.

– Значит, он все же убегает на север от Великой стены?

– Конечно. Князь Гун останется здесь.

– Могу я спросить вас кое о чем, господин? Я был очень потрясен, когда князь Сушунь призвал императора бежать. Неужели он действительно верил, что так правильно?

– Конечно, – ответил господин Лю. – Это правда, что князь Сушунь хочет держаться поближе к императору. Он рад, что князь Гун останется здесь вести переговоры. Если князь Гун потерпит неудачу, как это ни прискорбно, его звезда померкнет, а звезда князя Сушуня засияет ярче. Если же князь Гун добьется успеха, это пойдет на пользу империи, но император будет тайно ненавидеть князя Гуна за то, что тот изобличил его. Это на руку князю Сушуню. – Он сделал паузу. – Однако есть еще одно соображение. Князь Сушунь – патриот. И он убежден, что здесь, в Пекине, будет только хаос, если мы не сможем увезти императора как можно дальше. Он сам мне об этом сказал.

– Что бы ни случилось, – заметил я, – он предстанет в хорошем свете.

– Величайшее и самое трудное искусство в управлении – сохранять чистую совесть, – с удовлетворением произнес господин Лю.

– Понятно, – пробормотал я.

– Ты не спросил, какая хорошая новость, – продолжил он. – А хорошая новость в том, что ты едешь в охотничьи угодья вместе с Драгоценной Наложницей.

– Она простила меня?! – воскликнул я.

– Она огорчена тем, что с тобой случилось. Говорит, это ее вина.

– Возможно, получится починить сломанные ногти, – сказал я нетерпеливо.

– Придется подождать, пока они снова не вырастут. Она их уже подстригла. – Господин Лю улыбнулся. – Даже ты не смог бы их починить.

– А что насчет варваров, господин?

– Все еще к югу от города. Грозят нам. Мы держим их заложников. Я ожидаю еще больше стычек и переговоров. Это может продолжаться неделями. Но мы оба будем к северу от Великой стены. – Он пристально посмотрел на меня. – Ты поступаешь в распоряжение Драгоценной Наложницы и должен строго соблюдать ее приказы.

– Разумеется.

– Ты должен вернуться домой сегодня вечером и провести три дня с семьей. Потом вы не увидитесь в течение некоторого времени. Вот твое жалованье и еще немного сверху, отдай им. Через три дня, не раньше, ты должен явиться в Летний дворец. Часть багажа отправят в ближайшие дни, и я не удивлюсь, если император тоже уедет. Но Драгоценная Наложница и ее сын отправятся в путь позже, и она хочет, чтобы ты лично их сопровождал. Ты все четко понял? – (Я слегка поморщился.) – В чем дело? – резко спросил меня господин Лю.

– Да задумался, как объяснить жене свое состояние.

– Уволь меня от подробностей!

Дома я провел счастливые часы с детьми. Несколько раз я поморщился, когда садился, но сказал им, что потянул спину, и никто ничего не заподозрил. Что касается Розы, я притворился, что плохо себя чувствую, так что мы просто спали рядом, и мне удалось скрыть от нее свое состояние. Я заметил, что она прибавила в весе. Слишком много ест, подумал я.

На второй день мой отец вышел ненадолго, а когда вернулся, сообщил:

– Вчера император покинул город.

– Я предвидел это.

– По слухам, весь двор с ним, – продолжал он. – Ты уверен, что Драгоценная Наложница не уехала?

– Ты не понимаешь, – сказал я отцу. – Император не хочет, чтобы она находилась рядом с ним.

– Хорошая ли это идея и дальше служить ей?

– Куда хуже было бы отказаться, – ответил я.

– Ну… если князь Гун будет всем тут заправлять, ему придется несладко. Все паникуют, поскольку император сбежал. Военные говорят, что им не заплатили. Даже рисовых пайков. Не удивлюсь, если они дезертируют.

– Возможно, следует увезти вас из Пекина, – предложил я.

– И куда мы денемся? Даже если двадцать тысяч варваров проникнут в Пекин, население такое огромное, сомневаюсь, что они представляют для нас большую опасность.

Если уж на то пошло, подумал я, мой отец обязательно найдет способ быть полезным варварам, как он всегда делал.

В тот день, когда мне предписано было вернуться, я поднялся до рассвета. И хотя я не хотел расставаться с семьей, меня волновала мысль о предстоящей поездке на север от Великой стены.

Городские ворота были открыты. Охранники казались полусонными. Никто бы никогда не догадался, что всего в нескольких милях отсюда разбила лагерь армия варваров. Я шел по переулку, ведущему к Летнему дворцу. Когда я наконец добрался до входа, то услышал храп часового в караульном помещении, на что не обратил особого внимания, потому что уже светало. Но я обошел вокруг Переднего озера и направился к помещениям для евнухов, миновав питомник, где господин Ма выращивал миниатюрные деревца. Старика не было на месте.

Не знаю, что я ожидал найти в этот час: любителей встать пораньше, вереницу повозок, готовых к отъезду? Хоть что-то. Но видел только безмолвные павильоны. Они, конечно, были прекрасны с этими изогнутыми крышами, парившими над туманом на озере позади, но выглядели печальными и пустыми.

Я прошел прямо к входу в жилище евнухов и свернул в главный проход. Первое, что бросилось мне в глаза, был большой орнаментальный меч на своем обычном месте на стене, его рукоять, инкрустированная рубинами, ярко блестела. Это подбодрило меня.

А потом я увидел господина Ма, идущего по коридору ко мне.

– А я-то думал, где вы запропастились.

– Был с семьей, – ответил я. – Сегодня я отправляюсь на север с Драгоценной Наложницей.

– Вряд ли. Она уехала три дня назад с императором.

– Как такое может быть? Где господин Лю? Мне нужно поговорить с ним.

– Он уехал три дня назад вместе с остальными, – сообщил господин Ма. – Оставил за главного Дрожащего Листа. Вас все искали, – добавил он. – Господин Лю сказал, что вы, должно быть, дезертировали. Драгоценная Наложница пришла в ярость. Заявила, что больше не желает вас видеть.

– Но он сам сказал мне, что она уедет только сегодня… – запротестовал я, – и велел навестить семью…

Старик молча смотрел на меня.

– Значит, он отомстил, – тихо произнес господин Ма. – Я говорил вам, что так будет. Обнадежил вас, а потом уничтожил.

Я понял это еще до того, как слова отзвучали. Господин Лю заслуживал восхищения. Он умело скрывал чувства и выжидал. Но когда он нанес удар, то был неумолим.

– Я поеду за ними.

– Бесполезно, – возразил старый садовник. – Они уже в трех днях пути.

– Да, но со всем багажом не очень быстро поедешь, – заметил я. – Может быть, я смогу их догнать.

– И что потом?

– Расскажу Драгоценной Наложнице, что произошло.

Он задумался на мгновение.

– Кто-нибудь видел, как вы пришли? – (Я ответил «нет».) – Тогда быстро за мной! Надо вас спрятать.

Вскоре мы оказались в питомнике для миниатюрных деревьев.

– К чему эта скрытность?

– Господин Лю приказал арестовать вас, как только вы прибудете.

– За что?

– Самовольный уход. Оставление службы. Вы будете находиться в тюрьме до возвращения двора. Это могут быть месяцы. Он распорядился арестовать вас, если вас увидят на дороге или в городе.

– Что же мне делать?

– Я предлагаю вам сейчас же спрятаться здесь, в парке, чтобы ни одна живая душа вас не видела. После наступления темноты возвращайтесь сюда, и мы что-нибудь придумаем.

Поскольку другого выхода я не видел, то сделал, как велел старик. Спрятаться было не так уж сложно. Парк огромный и практически пустой. Когда стемнело, я вернулся к питомнику господина Ма. У него было много новостей.

– Бедный Дрожащий Лист. Когда вы не явились сегодня утром, он отправил к вам домой троих евнухов. Естественно, они узнали, что вы отбыли в Летний дворец. Поэтому он все тут обыскал и не смог найти вас. Он был в ужасном ступоре и все спрашивал, куда вы могли подеваться. Я ответил, что это очевидно. Вероятно, по пути вы узнали, что весь двор отбыл, и поспешили на север к Великой стене, чтобы попытаться нагнать их. Дрожащий Лист запротестовал: «Но его же арестуют!» Он-то этого не знает, напомнил я ему. Бьюсь об заклад, он отправился именно туда.

– Именно это я и собирался сделать, – подтвердил я.

– Именно. Казалось, Дрожащий Лист испытал облегчение, поскольку ему не придется вас самому арестовывать и месяцами охранять. Он рассказал мне еще кое-что. Когда император и сопровождающие доберутся до Великой стены, господин Лю отдаст приказ караульным арестовать вас, как только вы объявитесь.

– Он все предусмотрел, – пробормотал я.

Господин Ма продолжил:

– Но я придумал, где вам стоит остаться.

– И где же?

– Здесь, в Летнем дворце. – Старческие глаза блеснули. – Если подумать, бо́льшая часть двора уехала. Остались одна или две старые придворные дамы и небольшой штат евнухов, включая меня и садовников. Но это все. Здесь не ведется никаких дел. Никаких представлений, никаких концертов. Почти весь парк в нашем распоряжении.

– Я хотел бы крышу над головой, – заметил я.

– Вы могли бы обосноваться на одном из островов. Но только не на Острове Святынь – на нем есть священники. Однако большинство островов пустуют. Я дам вам знать, если на остров соберутся садовники. И могу приносить еду каждый день или два. Благо еды навалом. – Он улыбнулся мне. – Вы можете какое-то время пожить как ученый-отшельник. Возможно, вам это даже понравится.

Мы обсудили выбор острова. Мне нравилась Весенняя Резиденция Абрикосового Цветения с фруктовым садом и крутым холмом, но я мог представить себя и в одном из маленьких домиков вокруг пруда с лотосами на занятном острове, известном как место увеселений Ляньси. Оба они были тихими, отдаленными местами, где можно было спрятаться. Но в конце концов мы остановились на ближайшем Острове Пионовой Террасы, почти напротив покоев императора.

– Это весеннее и летнее убежище, – объяснил господин Ма, – и, пока императора нет, садовники не уделяют ему особого внимания.

Мне понравилось, что господину Ма было легко добраться до меня, когда он хотел принести еду или сообщить новости.

Поэтому, поделившись со мной едой, он в темноте провел меня до Острова Пионовой Террасы.

Я считаю, что последующий период был одним из самых счастливых в моей жизни. Отчасти роль сыграла красота места. Ко времени моего прибытия пионы уже обрезали к осени, и я должен сказать, что был даже рад, что сейчас не лето. Если жить среди великолепных цветов, то их аромат слишком кружит голову.

Факт оставался фактом: я был единственным обитателем самого великолепного сада императора в райской обители Юаньминъюань, в полном покое и безопасности. Должно быть, это судьба, решил я, ведь какие бы несчастья ни постигали меня, я снова и снова поднимаюсь и окружен красивыми вещами. Шестой император маньчжурской династии, славный предок нынешнего императора, уединялся на Острове Пионовой Террасы, чтобы писать стихи, к чему у него был большой талант. Я задавался вопросом: если бы мое образование продолжилось дальше, мог бы и я заниматься тем же? Но я, наверное, был бы слишком занят, вдыхая запах пионов.

Каждый раз, приходя, господин Ма приносил новости.

– Варвары все еще стоят лагерем чуть южнее Пекина, – сообщил он на второй день. – По слухам, французы немного ближе, а британцы чуть дальше, ждут подкрепления. Их легко отличить. У французов форма синяя, а у британцев – красная. Было несколько мелких боев, но ничего серьезного.

Пару дней спустя он сообщил, что французы разозлились, поскольку одного из их священников убили в бою и тело сбросили в канал.

Тем временем лорд Элгин хотел вернуть заложников, и князь Гун заявил, что отдаст их, если Элгин пообещает уйти. В одни дни казалось, что ситуация зашла в тупик, но в другие появлялась надежда, что конфликт близок к разрешению. Наши войска на грани мятежа, сообщил мне старик. Люди стали массово покидать город. Я был уверен, что мой отец не пополнит ряды беженцев.

Я уже прожил на острове некоторое время, когда однажды меня навестил господин Ма.

– У меня сегодня хорошие новости, – объявил он, посмеиваясь. – Вы умерли!

– Умер? – удивился я.

– Несколько дворцовых служащих, подчиненных Дрожащего Листа, наводили о вас справки, думаю, чтобы защититься от нападок господина Лю. Когда никто не смог вас найти, а вы так и не появились у Великой стены, один из них сказал Дрожащему Листу, что вы, по его мнению, мертвы. Я полагаю, ему просто наскучило разыскивать вас. Но Дрожащий Лист хочет в это верить. Теперь все говорят, что вы мертвы, и я не сомневаюсь, что через пару дней Дрожащий Лист и сам поверит в это. Вы же знаете, как бывает.

– Что ж, – ответил я, – лучше быть мертвым на Острове Пионовой Террасы, чем живым на кухне.

Вскоре после этого лорд Элгин заявил, что собирается разрушить стены города и разгромить его.

– Сомневаюсь, что он сможет это сделать, господин Ма.

– Возможно, нет, – согласился старик, – но это пугает. Все больше жителей уезжают.

Однажды вечером господин Ма сказал, что двоих наиболее важных заложников перевели в помещения получше.

– Я слышал, большинство заложников в ужасном состоянии после того, как голодали в тюрьме в окружении крыс. Мне кажется, князь Гун откармливает этих двоих, прежде чем вернуть.

– Это должно означать, что он хочет начать переговоры, – предположил я. – Где сейчас британцы?

– Там же.

– А французы?

– Кочуют. Скучают. Полагаю, ищут, чем поживиться.

И все эти дни от императора и сопровождавших его лиц, бежавших к северу от Великой стены, вестей не было.

Все началось тихо. Первое, что я услышал, был приглушенный смех и голоса, как будто два человека о чем-то беседуют. Я подумал, что это садовники, и понадеялся, что меня не обнаружат. Но звук их голосов удалился, и на несколько мгновений наступила тишина.

Потом послышались крики, где-то далеко. Нет, не гневные. Скорее крики радости. Затем раздался такой треск, словно совсем рядом что-то крушат. Должно быть, в резиденции императора. Что происходит?

Я двинулся по пешеходному мосту, который вел с острова на берег.

Вы можете удивиться, почему я не спрятался. Точно сказать не могу. Любопытство, насколько я помню. Как и большинству людей, мне хотелось оказаться в гуще событий.

Они были повсюду: небольшие группы людей. Французские войска. Я понял по их форме. Прибывали все новые и новые. Возможно, они забрели в Юаньминъюань, даже не зная, что это за место. Офицеры ничего не предпринимали, чтобы сдержать солдат. Хотя вряд ли смогли бы. Их люди почуяли добычу. А до сумерек оставалось еще целых два часа.

Пока я бежал вдоль резиденции императора, некоторые варвары уже выходили из нее, неся драгоценности, часы, бронзовые фигурки, даже маленького золотого Будду.

Можете себе представить, что я чувствовал: как смеют эти дикари вламываться в рай, совершать святотатство и присваивать себе сокровища Поднебесной?!

Тем, кто ценит красивые вещи, нужна своя армия. Мы бы знали, как поступить с такими преступниками. Вот о чем я думал.

У главного входа в резиденцию императора я увидел группу дворцовых служителей, которые пытались не пустить мародеров: у одного была невесть откуда взявшаяся пика, у другого садовые вилы, у остальных только метлы или кухонные ножи. Но они сражались.

Важно помнить об этом. Люди часто считают евнухов жеманными слабаками, но это неправда. Дворцовые служители сражались так же храбро, как и любые солдаты.

Нужно раздобыть оружие, решил я. Размышляя, где бы его взять, я вдруг вспомнил об украшенном драгоценными камнями мече у входа в жилище евнухов. Я подбежал и снял его. Меч был довольно тяжелым, рубины на рукояти впились мне в руку, но лезвие было острым. Так что к резиденции императора я вернулся с ним.

Я не боялся. Было совершенно очевидно, что у варваров в голове лишь одно – захватить как можно больше добычи и сбежать с ней. Если задать им жару, то есть шанс, что они пойдут дальше и попытают счастья в другом месте. Если повезет, мы сможем удержать их подальше от покоев императора.

И я был всего в пятидесяти ярдах от храбрецов, защищавших вход, когда я увидел то, от чего у меня едва не остановилось сердце: из другого павильона выбежал варвар, сжимая в одной руке платье насыщенного сливового цвета, в другой – великолепный гребень, инкрустированный драгоценными камнями. Даже на расстоянии я не мог не узнать их. Они принадлежали Драгоценной Наложнице. Это платье было на ней в тот день, когда я впервые ее увидел.

Я забыл обо всем. Вообще не думал. Просто бежал так быстро, что казалось, будто я лечу. Слепая ярость и любовь несли меня вперед, и когда я добрался до варвара, то всадил меч ему в живот. Он издал крик. Я вытащил меч и со всей силы снова вонзил, и тогда он упал. Я сделал это ради Драгоценной Наложницы и Поднебесной.

Затем я вырвал у него из рук ее платье и гребень, снова схватил меч и оставил варвара бьющимся в предсмертной агонии, а сам бежал к покоям Драгоценной Наложницы. Я почти ожидал, что кто-нибудь из варваров погонится за мной. Но даже если кто-то и погнался, они оставили эту затею, прежде чем я добрался до ее покоев.

Там я обнаружил лишь Дрожащего Листа.

Я думаю, что он только что вошел туда. Я не уверен, что он вообще понял, что происходит. Поэтому, когда Дрожащий Лист увидел, как я ворвался туда с окровавленным мечом, то, должно быть, испытал настоящий шок.

Он моргнул, разинул рот и, смертельно побледнев, в ужасе уставился на меня. Неужели он считал, что я собираюсь напасть?

– Прости, Лаковый Ноготь! – воскликнул он. – Прости за все, что мы тебе сделали. Это не моя вина. Это все господин Лю. – Я молчал и просто пристально смотрел на него, но тут Дрожащий Лист завопил: – Чжун Куй, защити меня!

Я все понял. Поскольку Чжун Куй – это демон, отгоняющий злых духов, то стало ясно, что Дрожащий Лист решил, что перед ним призрак. Голодный дух, ведь только они могут принимать человеческое обличье.

– Единственные голодные духи – это варвары, которые грабят дворцы! – воскликнул я, но он не воспринял мои слова. Что ж, пусть думает, что я дух. – Хватай все ценности, принадлежащие Драгоценной Наложнице, и прячь! – велел я. – Быстрее, быстрее!

– Немедленно! – отозвался он и начал собирать вещи.

– Прячь хорошенько! – заорал я.

Удивительно, как лихо я командовал старшим евнухом, но я чувствовал, что имею на это право, ведь только что убил человека за то, что тот украл одеяние Драгоценной Наложницы.

Я оставил Дрожащего Листа прятать имущество госпожи и вернулся на улицу. Французские мародеры рассредоточились по всей территории. Очевидно, сразиться сразу со всеми мне не по силам. Я не хотел возвращаться к Дрожащему Листу, который в какой-то момент поймет, что я не призрак. Я подумал о старом господине Ма. Трудно представить, что варвары захотят украсть его миниатюрные деревца. Лучше всего оставаться на месте, решил я, и охранять путь в покои Драгоценной Наложницы. Итак, я стоял там с окровавленным мечом и угрожающе озирался. Некоторые французские солдаты косились в мою сторону, но никто не рискнул приблизиться.

Я простоял там несколько минут и тут заметил, что небольшая группа варваров направилась к павильонам, где размещались пожилые придворные дамы. Я не обращал на них особого внимания, пока из глубины галереи не появилась одинокая фигура. Женщина была слишком далеко, чтобы я мог разглядеть ее лицо, двигалась нерешительно, выглядывала из-за угла здания, потом отшатывалась и явно размышляла, куда ей бежать.

Обидят ли ее варвары? Даже придворная дама могла подвергнуться нападению в такой день. Я выругался себе под нос. Мне очень не хотелось покидать пост, но я не мог бросить даму на произвол судьбы. Поэтому я прокрался за кустами, низко пригнувшись, чтобы мародеры меня не увидели, и побежал в ее направлении.

Я был уже близко, когда дама увидела меня и при взгляде на окровавленный меч вздрогнула от страха. Однако по моему платью она поняла, что я дворцовый служитель, поэтому быстро собралась с духом и стала ждать. Дама была одета совсем просто, но шею украшало восхитительное ожерелье из жемчуга и драгоценных камней Я был уверен, что видел ее раньше.

Потом я понял: это та самая придворная дама, которую князь Гун зовет тетушкой. Я низко поклонился:

– Госпожа, я Лаковый Ноготь, служу Драгоценной Наложнице.

– Да-да. Теперь я тебя узнала. Ты сражался с варварами?

– Да, ваш покорный раб сражался.

– Князь Гун должен был быть здесь сегодня днем. Я послала служанку, чтобы найти его, но не знаю, где она сейчас.

– Мне кажется, здесь оставаться не стоит. Есть ли внутри другие придворные дамы?

– Только я, – ответила она.

– Возможно, мы могли бы спрятаться на одном из дальних островов, – предложил я.

Похоже, ей понравилась моя идея.

– Ты знаешь Весеннюю Резиденцию Абрикосового Цветения? – спросила она. – Павильоны в основном расположены внизу, у кромки воды. Но холм позади порос довольно глухим лесом. Думаю, мы могли бы спрятаться там.

– Подъем крутой, госпожа, – предупредил я ее.

– Я маньчжурка, Лаковый Ноготь, – напомнила она с улыбкой. – Мне не бинтовали ноги. Как и Драгоценной Наложнице. Но ступни такие изящные, что кажется, будто это ножки-лотосы.

Мы шли по тропинке вдоль края озера так быстро, как только могли. Французские варвары все еще были заняты разграблением павильонов возле покоев императора, так что сюда пока не добрались. Мы миновали два необитаемых острова. Когда мы очутились перед нужным островом, вокруг не было ни души.

Впереди виднелся симпатичный горбатый каменный мостик, по которому можно было перейти на остров. На середине мостика придворная дама, шедшая за мной следом, спокойно, но тоном, не терпящим возражений, сказала:

– Остановись, Лаковый Ноготь, и спрячь меч.

Я остановился и спрятал меч за спину. Мгновение я не понимал, что происходит. Потом я заметил то, что видела моя спутница. Ее глаза были острее моих.

Из кустов шагах в двадцати от нас, прямо на нашем пути, появился варвар с ружьем в руках. Похоже, он был один. Заметив нас, он ухмыльнулся.

Я видел много варваров в своей жизни, но никогда не встречал такого уродливого, как этот. Огромный, косматый, с густой черной бородой и носом, который, казалось, свисал к подбородку. Один из свирепых глаз косил вправо, а другой вперился в меня. Он направил на нас ружье, но не прицелился. А если бы увидел мой меч, то, вероятно, застрелил бы меня.

– Как ты думаешь, чего он хочет? – тихо спросила придворная дама; она была удивительно спокойна.

– Полагаю, добычи, – ответил я, а потом мне пришло в голову, почему он тут один. – Возможно, помчался сюда впереди дружков, чтобы захватить все самое лучшее.

Никто не двигался. Взгляд варвара переместился на придворную даму. Моя рука сжалась на спрятанном за спиной мече. Если он попытается причинить ей вред, я убью его или погибну при попытке спасти ее.

Помню, я рассуждал, что если мне суждено умереть, то, по крайней мере, защищая члена императорской семьи. Даже если нас обоих найдут мертвыми, об этом узнают все. Мое имя будут чтить из поколения в поколение. Я задавался вопросом, выкупит ли князь Гун мои отрезанные органы, чтобы меня похоронили вместе с ними как нормального человека. Это было бы хорошей компенсацией. Но подумает ли он об этом?

Отвратительный варвар протянул руку к шее, затем указал на придворную даму. Я понял сразу.

– Ему нужно ваше ожерелье, – сказал я.

– Да как он смеет?!

Истинный глас благородной дамы, думал я. Потеря жемчуга ничего не значила. Она беспокоилась о своем достоинстве.

– Ни за что! – твердо произнесла она.

Бородатый дикарь повел в мою сторону ружьем.

– Он хочет застрелить меня и отобрать у вас жемчуг, – перевел я.

– Если он дотронется до меня своими лапищами, мне придется утопиться, – заметила она.

Она и не собиралась отдавать жемчуг. Что касается утопления… Если дама ее ранга, происходившая из благородного рода, наложница императора, будет осквернена прикосновением отвратительного варвара, она, безусловно, должна лишить себя жизни.

Так что, похоже, у нас нет никакого достойного способа выжить. Но на меня накатило вдохновение. Помните, всегда ставьте себя на место врага. Попробуйте мыслить, как он.

– Доверьтесь мне, госпожа, – шепнул я.

Я знал, что она сразу поймет. Я отвесил ему самый подобострастный поклон и свободной рукой указал ему, чтобы он вышел вперед и взял жемчуг, как бы намекая: «Я не могу сам это сделать, но не стану вас останавливать».

Он презрительно хмыкнул. Дворцовый евнух, решил он, что с него взять. Именно то, что я всегда слышал: слабый, женоподобный, трусливый.

Варвар вышел на мост, и, когда он проходил мимо меня, я уступил ему дорогу. Полагаю, он вообще не успел заметить, как я выхватил из-за спины меч и воткнул ему прямо в сердце. Варвар ойкнул, застыл с торчащим из тела мечом и бухнулся на колени. Я поставил ногу ему на грудь, повернул лезвие меча влево и вправо, чтобы оно разорвало все внутренности, и вытащил его. Ружье выпало из руки варвара и лязгнуло о каменный мост, а сам варвар остался стоять на коленях.

Я оглянулся на тетушку князя Гуна. Ее лицо было абсолютно неподвижно, не выдавало никаких эмоций. Как я уже говорил, у нее было великолепное воспитание.

Затем этого урода внезапно вырвало кровью, после чего он свалился ничком на мост и пару раз дернулся в конвульсиях. Как только все закончилось, я поднял ружье варвара.

Я посмотрел на придворную даму. Ее лицо оставалось все таким же спокойным. Она оглядела озеро, как будто смерть варвара ее совершенно не волновала и не интересовала. Я как раз обдумывал, стоит ли нам все-таки спрятаться на том острове или перейти на другой, как вдруг она окликнула меня:

– Лаковый Ноготь, взгляни вон туда! Вот он идет!

Я посмотрел, куда она указывала. Вдоль озера бежали двенадцать солдат и еще четверо мужчин несли паланкин.

– Интересно, видит ли он нас? – сказала она и начала махать рукой, как взволнованная девчонка.

Я с трудом мог поверить в превращение степенной немолодой дамы в счастливую девушку. Но ведь князь Гун был еще одним членом императорской семьи.

В мгновение ока князь оказался рядом с нами и осмотрел место происшествия. Вокруг головы бородатого варвара уже натекла лужа крови.

– Вы целы? – спросил он даму. – Я примчался при первой же возможности.

– Да! – воскликнула она и показала на меня. – Благодаря ему!

– Мы встречались? – спросил князь Гун, и я низко поклонился.

– Это Лаковый Ноготь, – перебила она. – Он защищался от варваров мечом, а потом заметил меня и поспешил на помощь. Одного варвара убил! Спас мне жизнь!

– Ого! – произнес князь Гун; я заметил, что солдаты посматривают на меня с уважением, что было очень приятно. – У тебя все хорошо? Я слышал, ты умер.

– Еще нет, ваше высочество. – Я храбро улыбнулся. – Но ваш раб должен сказать, что варвары могут быть здесь в любую минуту. Они у главного входа.

– Мы пойдем другим путем, – ответил он бодро, после чего помог тетушке сесть в паланкин.

Князь Гун снова посмотрел на меня и на мой меч:

– Это церемониальный меч. Где ты его взял?

Я поведал всю историю, и князь Гун велел отдать ему меч. Но, передавая князю меч, я вдруг содрогнулся от боли. Оказалось, что рубины на рукояти впились в мою руку и она долго кровоточила. Из-за волнения я не чувствовал боли.

– Пошли! – приказал князь Гун своим людям, садясь в паланкин.

– Он спас мне жизнь, – снова услышал я голос пожилой дамы, когда носильщики подняли паланкин.

Князь Гун высунул голову:

– Пойдешь с нами!

Итак, мы двинулись в путь. Когда мы покидали Юаньминъюань, я вдруг вспомнил совет отца: лучший способ разбогатеть – спасти жизнь богатому человеку. А я сделал даже лучше: спас жизнь одному из членов императорской семьи. Я усмехнулся.

Я попал на небеса. Во-первых, я был в полной безопасности в хорошо охраняемом дворце[67] князя Гуна внутри городских стен. Все здесь было великолепно. Один из евнухов князя показал мне купальню для прислуги, выдал свежую одежду и бальзам, чтобы обработать раненую руку. Я попросил немного бальзама дополнительно, чтобы смазать заодно и свой зад. Затем меня вкусно накормили и отвели в маленькую комнату. В ту ночь я проспал почти десять часов.

Когда я наконец проснулся, тот же евнух накормил меня завтраком и сказал, что я должен явиться к тетушке князя Гуна, как только буду готов.

Она сидела в маленьком приемном зале на большом полированном стуле, вытянувшись в струнку. На ней было платье в цветочек, в волосах простой черепаховый гребень, но выглядела при этом очень царственно и величественно. Она улыбнулась мне и велела сесть на деревянный табурет перед ней.

– Я хочу поблагодарить тебя за спасение жизни.

– Это была честь для вашего покорного слуги. – С этими словами я склонил голову.

– А теперь я желала бы услышать твою историю, Лаковый Ноготь, с того самого момента, как ты решил стать дворцовым служителем.

– Боюсь, госпожа, она покажется вам скучной.

– А я уверена, что нет. Поскольку князь Гун весь день занят обороной города, больше некому меня развлекать, так что я могу послушать тебя.

Мне пришло в голову, что князь Гун попросил ее выведать, откуда я внезапно появился, когда должен был быть мертв, и чем занимался. Если бы я не спас жизнь его тетушки, меня бы сейчас допрашивали совсем по-другому.

Итак, я рассказал ей о жене и детях, о болезни сына, о том, как господин Чэнь привел меня во дворец, о неприязни господина Лю – всю историю вплоть до злой шутки, которую сыграл со мной господин Лю, – и о том, как я прятался на Острове Пионовой Террасы. Я знал, что это может разозлить господина Лю, если до него дойдет, но мне нужно было защищаться, и тетушка князя Гуна понимала, что с моей стороны было бы безумием выдумывать подобное, возводить на главного евнуха напраслину. Единственное, о чем я не упомянул, – о деньгах и о том, где их спрятал. В жизни всегда полезно быть откровенным с людьми, но не стоит говорить им, где деньги.

– Что ж, очень в духе господина Лю. Какой он ужасный человек…

– Ваш покорный слуга восхищается им, госпожа, – возразил я. – Он очень предусмотрителен. Я просто хочу, чтобы он не ненавидел меня.

Это было правдой.

– Ты останешься с нами, Лаковый Ноготь, – сказала она. – Уверена, князю Гуну пригодится человек с твоими способностями.

Когда князь Гун вернулся ранним вечером, то выглядел довольно мрачным. Вскоре все слуги поняли, что происходит. Он высказал протест как французским, так и британским варварам по поводу позорного разграбления Летнего дворца, но не получил никакого ответа, кроме требований вернуть заложников. Что еще хуже, у посланников, которых он отправил к лорду Элгину, сложилось впечатление, что британские солдаты злятся, поскольку французам выпал шанс помародерствовать, а им нет. А другие шпионы сообщили, что французские офицеры в тот же день показывали британским офицерам Юаньминъюань.

После ужина князь Гун послал за мной. Он коротко кивнул мне:

– Наслышан о твоих приключениях. Это правда? Если ты солгал, придется бросить тебя в тюрьму.

– Ваш раб клянется жизнью!

– Тетя хочет, чтобы я взял тебя в услужение. – Минуту он пристально глядел на меня, а затем внезапно воскликнул со смехом: – Как минимум ты умеешь выносить горшки!

Потом он жестом велел мне уйти. Я не возражал. Я просто радовался, что он в хорошем настроении и что я могу остаться в его резиденции.

В тот вечер я собирался лечь спать, когда мне сказали, что тетушка князя хочет меня видеть. Она приняла меня в том же зале, но служанка уже распускала ей волосы.

– Лаковый Ноготь, я хочу, чтобы ты оказал мне большую услугу. Во всей вчерашней неразберихе я оставила в Летнем дворце одну дорогую моему сердцу вещицу. Она все еще может быть там. И если британские варвары придут грабить это место вслед за французскими, боюсь, она будет утрачена навсегда. Это красивая подвеска из нефрита – подарок самого императора. Она очень дорога мне как память.

– Конечно, госпожа, – произнес я с низким поклоном. – Это честь для вашего скромного слуги.

И я улыбнулся ей, чтобы показать, что это истинная правда.

– Подвеска на ленте, – объяснила она, – спрятана в потайном отделении шкафа.

И она поведала, где находится шкаф и как именно открыть это отделение.

– Это займет несколько минут, – сказала она. – Так сразу и не догадаться, что там есть потайное отделение. Лишь бы варвары не начали ломать мебель.

Но даже в отношении британских варваров я не мог себе представить, что они начнут крушить дворцовую мебель.

– Я предлагаю отправиться с первыми лучами солнца, прежде чем кто-нибудь покинет территорию Юаньминъюаня.

– Ты хочешь, чтобы тебе выделили солдат для защиты? – спросила она.

– Не стоит, – ответил я. – Если британцы уже там, пара солдат мне не сильно помогут. Наверное, будет лучше, если я просто проскользну внутрь и выйду, прежде чем кто-нибудь увидит.

Когда только начало светать, я вышел из западных городских ворот. Перед восходом солнца я прошел через главный вход в Юаньминъюань. Охранников не было.

Передо мной стояла одна-единственная задача: найти нефритовую подвеску и вернуться.

Тем не менее я сделал небольшой крюк по дороге, чтобы заглянуть в питомник господина Ма. Я не ожидал застать самого старика в столь ранний час и уж точно не мог заглянуть поболтать к нему, но хотел убедиться, что никто не повредил его драгоценные деревца пэньцзай.

Господин Ма лежал на спине у входа в питомник. Его челюсть отвисла, синие щеки втянулись так, что рот образовал маленькую букву «о». Глаза старика безучастно уставились в небо. В центре хилой груди чернел круг запекшейся крови в том месте, где кто-то всадил в него пулю. Я задавался вопросом почему. У нескольких пэньцзай были перерезаны веревки, как будто французские войска пытались освободить их от рабства, но вряд ли хотя бы одно деревце забрали в новый дом. Я полагаю, он пытался помешать мародерам войти в питомник и его застрелили, потому что он стоял на пути.

Думаю, так всегда на войне. Кого-то убивают из-за веских причин, а кого-то вообще ни за что.

Шкаф был именно таким, каким его описала госпожа, – красивый, с двумя дверцами из темного розового дерева, – и стоял у одной из стен. Я не заметил никаких признаков того, что его взламывали. Я подумал, что легко со всем справлюсь, подошел, открыл правую дверцу и нащупал внутри маленькую выдвижную панель, как велела мне госпожа.

Десять минут спустя я все еще был в замешательстве. Пять шагов: сдвинуть панель, нажать на заднюю стенку, просунуть пальцы в углубление, дотянуться до маленького рычага и потянуть вниз.

Я не мог найти рычаг. Может, была еще какая-то панель, которую нужно было сдвинуть? Она ошиблась дверцей? Я терпеливо пробовал все варианты, какие только мог придумать. Ничего.

Она ошиблась в последовательности? Я потратил почти час, перебирая шаги. В какой-то момент, открыв дверцу с другой стороны, я решил, что нашел рычаг, но, сколько ни тянул вниз, вверх и из стороны в сторону, шкаф оставался неприступным, отказываясь выдать свою тайну. Если бы я только мог поговорить с госпожой, может быть, она подсказала бы, что я делаю неправильно, но увы.

Тогда мне пришло в голову, что, если бы я явился сюда не один, а с помощником и тележкой, мы могли бы вынести шкаф и увезти его за гораздо меньшее время, чем я уже потратил, пытаясь открыть его. Но сейчас слишком поздно думать об этом.

Что мне было делать? Время шло. Британцы на подходе? Я полагал, что в худшем случае я могу покинуть павильон и вернуться после их ухода. В конце концов, если мне не удалось найти подвеску, то маловероятно, что они найдут. Но я не хотел потерпеть неудачу в своей миссии. Госпожа, возможно, не слишком печется обо мне. Любовь условна во дворцах.

Я придумал только одно: взломать шкаф. Но как? Топором? Какой ущерб это нанесет шкафу, который сам по себе является произведением искусства? Как я это объясню? Полагаю, можно все свалить на варваров.

Я начал рыскать по соседним комнатам в поисках подручного инструмента, но тщетно. И как раз собирался пойти на дворцовые кухни, чтобы посмотреть, что смогу найти там, когда снаружи раздались голоса. Громкие голоса. Варварские голоса. Я выглянул из дверного проема и увидел красные мундиры примерно в ста ярдах.

Итак, пришли британцы.

Я бросился обратно к шкафу. В последней отчаянной попытке я протянул руку, сдвинул ту первую панель и нажал… И на этот раз – о чудо! – нашел рычаг и опустил его.

И… ничего не произошло!

Я не мог поверить. С воплем ярости и разочарования, забыв про рану на руке, я со всей дури ударил по стенке шкафа и почувствовал сильную боль. Я проклинал этот шкаф из розового дерева.

И тут я услышал слабый щелчок где-то внутри шкафа.

Я сунул туда руку. Секретное отделение открылось. Мгновение спустя я уже достал нефритовую подвеску и теперь смотрел на нее, не в силах ничего с собой поделать. Подвеску украшала тонкая резьба с птицами и летучими мышами на счастье. И все же мастер сохранил чистоту этого самого прекрасного из нефритов. Таких камней не найти во всей Поднебесной. Их привозят купцы из Бирмы. Гладкий, как зеркальный пруд, но прочнее алмаза. Можете сколько угодно вырезать на нем, и он никогда не раскрошится. Подарок императора своей любимой женщине. И я собирался нести эту диковинку, прижимая к своему недостойному телу.

Поскольку оставалось только одно: повесить украшение себе на шею. Под моей одеждой подвеска была совершенно незаметна. Вопрос в том, смогу я выбраться отсюда живым и невредимым, или меня схватят и прикончат англичане? Я осторожно подошел к двери.

Британские варвары уже разбрелись с другой стороны озера. От входа только что подошла вторая колонна войск. На моих глазах они рассредоточивались то влево, то вправо, судя по всему на острова. Потом я заметил еще кое-что. Солдаты смеялись, словно что-то праздновали.

Конечно, догадался я, офицеры привезли их сюда в награду. Чистое удовольствие. День в раю, разграбление огромной сокровищницы императора. Унеси все, что сможешь унести. Неудивительно, что они так сияют.

Я направился прочь от павильона. Англичане видели меня, но никто не двинулся в мою сторону. Я полагаю, если бы у меня было ружье или я размахивал ножом, кто-нибудь мог бы меня обезвредить. Или если бы я толкал тележку, полную золота, меня бы от нее тоже избавили. Но перед ними предстал одинокий дворцовый евнух, безоружный, с пустыми руками, пытающийся убраться с их дороги. Я продолжал идти к главному входу.

Я был всего в двадцати шагах от питомника мистера Ма, когда что-то пошло не так.

Мне трудно отличить одного варвара от другого, но этот был исключением. Его форма была не такой, как у других, и на поясе болтался меч. Он стоял в одиночестве, наблюдая, как войска расходятся веером.

Видимо, он был среднего роста для варвара, но крепко сложен. Лицо правильное, умное, с широким лбом, короткие светло-каштановые усы. И у него были самые голубые глаза, какие мне только доводилось видеть. Он бросил на меня пристальный взгляд, но не враждебный, как будто собирается пропустить меня.

Но он не пропустил, вместо этого выхватил меч и жестом приказал остановиться. Он задумчиво оглядел меня. Затем кончиком меча он поднял мою одежду, чтобы посмотреть, не прячу ли я что-нибудь между ног. Ничего не нашел, но и на этом не успокоился.

И тут я услышал, как кто-то зовет его: «Годунь!» Англичанин не обратил внимания, его взор был прикован ко мне. Его снова окликнули: «Годунь!» Я решил, что так его зовут. Голос что-то проквакал на варварском языке.

Годунь обернулся. Я тоже. К нам шел другой офицер, одетый так же, как Годунь. Когда он приблизился, Годунь что-то сказал ему, тот кивнул и ощупал меня: ноги, руки, промежность. Затем этот офицер повернулся к Годуню и покачал головой.

Но Годунь не унимался. Дерзкие голубые глаза смотрели на меня, словно он был инженером, инспектирующим мост. Годунь что-то проквакал, и второй офицер расстегнул верхнюю часть моей куртки. Годунь легонько коснулся кончиком меча моей шеи. Затем провел лезвием по ключице. Я оставался неподвижным, но постарался незаметно опустить ключицу, чтобы лезвие меча не задело ленту. Почти получилось, но увы! Годунь слегка нахмурился, а затем еле заметно улыбнулся. Отвел лезвие назад на несколько дюймов, просунул острие под ленту и потянул вверх.

Мгновение спустя нефритовая подвеска болталась поверх одежды, извлеченная на всеобщее обозрение.

– Ага! – обрадовался Годунь.

Двое офицеров изучили находку, о чем-то переговариваясь и кивая. Ясно, что оба сочли подвеску очень изысканной. Затем Годунь взял ее в руку и перерезал ленту.

– Нет! – вскричал я, пытаясь схватить подвеску.

Но Годунь только улыбнулся и сунул ее в карман.

Я покачал головой и попытался объяснить, что подвеска принадлежит самому князю Гуну и лучше бы ее не трогать, но, разумеется, варвар не понял ни слова. Я упал на колени и умолял его. Я почти рыдал.

Другой офицер что-то сказал и рассмеялся. Что касается Годуня, то он ткнул пальцем в павильон, а затем в меня и сделал хватательное движение. Потом он указал на себя, повторил такое же движение и указал на свой карман. Смысл был ясен: я украл подвеску из павильона, а теперь он украл ее у меня.

В конце концов, Годунь и его люди пришли сюда, чтобы грабить. Так что он предположил, что я тоже мародер. Я остался стоять на коленях, качая головой и протестуя, тогда Годунь взял меня за руку, поднял, дружески ударил по заду плоской стороной меча, сделав мне куда больнее, чем догадывался, и жестом объяснил: если я не убегу, он еще раз ударит меня.

Это унизительно, конечно. Гораздо хуже была мысль, что нефритовая подвеска осквернена прикосновением варварских рук. И что еще хуже: как я объясню это князю Гуну и его тете?

Все прошло не слишком хорошо. Госпожа была добра ко мне. Она поверила мне или притворилась, будто поверила. Но она выглядела такой грустной и разочарованной, что мне было больно это видеть. Ну а что князь Гун думает о случившемся, я узнал в тот же вечер. Случайно я оказался возле двери комнаты его тетушки, когда князь зашел ее проведать, и услышал их разговор.

– Сначала он самовольно покидает дворец, вместо того чтобы ехать с остальным двором на север, – услышал я его голос. – Затем разыгрывает собственную смерть. Крадет меч, который стоит небольшое состояние!

– Он сражался! Я видела кровь на лезвии.

– С таким же успехом он мог всадить его в кого-нибудь из наших, кто пытался предотвратить кражу. Или в варвара, который пытался отнять у него добычу.

– Он спас мне жизнь!

– Только потому, что вы так говорите, тетушка, я не бросил его в тюрьму. Но теперь он идет в Летний дворец за вашей нефритовой подвеской и возвращается с историей, как ее забрал британский офицер. Видите закономерность? Он сочиняет все новые и новые истории, одна невероятнее другой. Готов поклясться, он сам где-то спрятал подвеску.

– А я ему верю, – возразила госпожа.

Затем я услышал звук приближающихся к двери шагов и убежал.

На следующее утро князь Гун отправился в Юаньминъюань, чтобы оценить ущерб. К моему удивлению, он приказал мне идти с ним. Я полагаю, он хотел не спускать с меня глаз. Мы выдвинулись туда с двадцатью охранниками. Князя несли в паланкине. Пришлось бежать следом.

Часовых у входа по-прежнему не было. Когда мы подошли к питомнику старого господина Ма, то остановились, и князь Гун выбрался из паланкина.

Труп старика раздулся и начал гнить. Князь повернулся ко мне:

– Это он? – Увидев, что я киваю, он спросил: – Ты хорошо его знал?

– Он был очень добр ко мне, ваше высочество, – ответил я.

– Нельзя его так оставлять, – буркнул князь Гун.

Но мы пошли дальше.

Казалось, весь Летний дворец принадлежит нам. Это было удивительно. Ни трупов у входа в резиденцию императора, ни следов Дрожащего Листа в покоях Драгоценной Наложницы. Поэтому я предположил, что бо́льшая часть обитателей дворца покинула Юаньминъюань.

Мы переходили из одного павильона в другой, с острова на остров. Если бы я не видел своими глазами то, что видел в тот день, то не поверил бы этому.

Они взяли не все, а только золото и серебро, драгоценности и жемчуг, а еще забрали сотни картин, религиозных статуй и шелковых одеяний. Я слышал, что некоторые солдаты надели шелковые халаты: то ли их легче было носить, чем форму, то ли они прониклись духом какого-то собственного праздника, я не могу сказать. Но они взяли не все по той простой причине, что все не смогла бы унести и многотысячная армия.

Но более всего меня потрясли не потери, а разрушения.

Шелковые одеяния разорваны, бесценные свитки развернуты только для того, чтобы посмотреть, сколько они составляют в длину, брошены на землю и растоптаны. Лакированные шкатулки разбиты, перламутр расколот, височные украшения сорваны. И все это не из мести или гнева. Ничуть. Британцы просто наслаждались своим «праздником». Они не испытывали никакого уважения к Поднебесной, ее правителям, ученым и художникам или ко всем этим красивым вещам.

На несколько мгновений я задержался и остался один, стоя на коленях в одном из храмов на дальнем берегу озера и собирая осколки шкатулки из перегородчатой эмали, которая была раздавлена каблуком какого-то варвара. Я молча плакал и вдруг понял, что за мной следят. Это был один из солдат? Смахнув слезы, я повернулся и увидел, что это князь Гун. Я с трудом поднялся на ноги и поклонился. Но щеки были мокрыми от слез.

– Что думаешь, Лаковый Ноготь? – тихо спросил он.

– Если честно, ваше высочество, ваш покорный раб думает, что эти варвары – животные! – выпалил я. – Даже не животные, а существа низшего порядка. Я бы казнил их всех до единого!

Я говорил серьезно, вкладывая в слова всю душу. Князь ничего не ответил, просто повернулся и вышел, а я последовал за ним.

Но когда мы приблизились к питомнику, где все еще лежал раздувшийся труп господина Ма, князь Гун остановил паланкин и позвал меня:

– Лаковый Ноготь, как только мы вернемся в Пекин, отправляйся во дворец и попробуй найти Дрожащего Листа.

Я отметил про себя, что он использовал дворцовое прозвище господина Юаня.

– Если не найдешь, то с моего разрешения действуй сам. Узнай, была ли у господина Ма семья. Это не должно быть слишком сложно. Во дворце все записывается. Я хочу, чтобы его тело предали земле, как он и желал. Все сделать по высшему разряду. Я оплачу любые счета. А пока возьми это. – Он вручил мне лист бумаги со своей печатью. – Показывай везде, где нужно. Он несет мою власть. Докладывай о своих успехах.

Дрожащего Листа я нашел во дворце Запретного города. Он был очень удивлен, когда я предъявил печать князя Гуна, и слегка смущался при воспоминании о нашей последней встрече.

– Я думал, ты призрак, – сказал он.

– Мог им стать, господин Юань, – ответил я со всем почтением. – Я чуть не умер.

– И теперь у тебя печать князя Гуна.

– Я спас жизнь его тете, – объяснил я, и он изумленно покачал головой. – Мы искали вас в Летнем дворце. Беспокоились о вас и других дворцовых служителях.

– Большинство спаслось, – ответил он. – Но пришлось бежать.

– Господин Ма погиб, – сообщил я. – Князь Гун послал меня спросить, есть ли у него семья.

– Мне кажется, племянник, который хранит его органы для похорон.

– Не могли бы вы отправить людей в Летний дворец, чтобы забрать тело господина Ма, а я извещу о случившемся племянника. Князь Гун хочет, чтобы все было сделано как надо. Даже предложил оплатить похороны.

– Я рад, – произнес Дрожащий Лист. – Ты даже не представляешь, как напуганы дворцовые служители. То, что князь Гун позаботился о старом господине Ма, вдохнет в них силы.

Вскоре он нашел адрес племянника, и я отправился в путь.

В тот вечер я обо всем доложил князю Гуну. Он выглядел озабоченным. Потом я пошел к его тетушке. Она скучала одна и явно хотела с кем-нибудь поговорить.

– Ну и времена настали, Лаковый Ноготь. Бедный князь Гун. Ты уже слышал о разграблении Летнего дворца? Они унесли оттуда целую кучу ценностей и устроили аукцион. Не знаю подробностей, но в итоге каждый солдат и офицер получил свою долю в зависимости от ранга. – Она помолчала. – Думаю, ты заметил, что князь выглядит усталым.

– Наверняка его мучают тяжелые раздумья, – осмелился сказать я.

– Сегодня от императора прибыл гонец. Изгнаны ли варвары? Если нет, то почему. Хорошо им говорить. Что они там знают? Они же не тут.

– Не тут, – согласился я.

– Я не виню императора, – грустно заметила госпожа. – Знаешь, ведь после смерти матери его воспитывала я. Он был чудесным мальчиком, всегда пытался всем угодить. А потом отец избрал его в качестве наследника. От него ждут, что он будет идеален, но никто не идеален.

– Наверное, сложно быть императором.

– Невозможно! По крайней мере, сейчас. Я не верю, что такие тупые вопросы посылает император. Это все князь Сушунь и его шайка. Они держат императора цепко, хотят пошатнуть доверие к князю Гуну.

– А император знает, что Летний дворец разграбили? – спросил я.

– Скоро узнает. И снова во всем обвинят князя Гуна. Не знаю, что тогда будет с нами! – воскликнула госпожа.

И что будет со мной, подумал я. Если князь Гун впадет в немилость, то у меня не останется защитников.

– Надо выставить варваров вон! – внезапно заявила госпожа. – Не важно, какой ценой!

Британцы выдвинули простые условия. Они уйдут, но сначала хотят, чтобы все их первоначальные требования были выполнены, включая отмену коутоу и возвращение заложников и, конечно же, огромную компенсацию. В обмен они обещают не нападать на Пекин при одном условии: им и французам должны быть отданы южные ворота, главный вход в город, чтобы разместить свои войска. Можно ли представить себе что-нибудь более унизительное? Император должен отдать ключи от своей столицы пиратам-варварам. А они будут решать, кого пускать в город, а кого нет?

Утром князь Гун собрал у себя дома всех старших офицеров. Потом пришли еще несколько важных чиновников. Я был с госпожой, и после совещания он заглянул к нам. Князь Гун выглядел подавленным.

– Мы можем удержать город, – сказал он. – В таком случае лорд Элгин потерял бы очень много людей, поэтому я не думаю, что он предпримет такую попытку. Но многие дезертировали, не хватает боеприпасов даже для имеющихся у нас жалких орудий. Нельзя рисковать.

– Значит, вам придется согласиться на условия Элгина, – сказала госпожа.

– Боюсь, что так.

– Знаете, я считаю, что варвары должны убраться восвояси, – продолжала она. – Но всякий раз, когда они это делают, то потом возвращаются с новыми требованиями. Как мы можем гарантировать, что это соглашение будет окончательным?

– Ну да, – кивнул князь. – Тут наметилось кое-что новенькое. Ко мне обратились русские. Якобы хотят быть нашими друзьями. Они предлагают гарантировать любое соглашение. Если англичане и французы не будут его придерживаться, Россия даст нам оружие и пришлет войска. Это заставит британцев дважды подумать.

– Русские захотят что-то взамен.

– Без сомнения. Посмотрим.

Тетушка больше не давила на него.

Оставался открытым вопрос о заложниках. На следующее утро мне довелось присутствовать в кабинете князя, когда тот вызвал к себе главного тюремщика, большого, тучного маньчжура, который выглядел так, словно ему всегда подавали обильный завтрак.

– Мы возвращаем заложников, – сказал ему князь Гун. – Покажи их список.

Тюремщик вручил князю лист бумаги:

– Сюда входят двое, которых вы хотели откормить, ваше высочество.

– Должно быть больше! – нахмурился князь Гун.

– Ну… мы потеряли нескольких.

– Потеряли? Хочешь сказать, что они мертвы? Как ты допустил это?!

Тюремщик выглядел озадаченным.

– Никто не говорил мне, что заключенных нужно оставлять в живых, ваше высочество, – ответил он. – Я никогда не думал…

– Варварам нужны тела мертвых так же, как и живые заложники. Как выглядят заключенные?

– Как люди, побывавшие в тюрьме, ваше высочество. Но в основном они могут передвигаться самостоятельно.

– А трупы?

– О, вам не о чем беспокоиться, ваше высочество. Я зарыл их в негашеную известь. Никто ничего не увидит.

– Ты идиот! – коротко бросил князь. – Стоило бы знать, что негашеная известь не разъедает плоть и кости, а сохраняет их. Любые следы на коже будут хорошо видны.

– Как жаль!

– Иди и приведи их в порядок, насколько возможно! – приказал князь Гун.

Я не видел князя, после того как он вернулся в тот вечер, но видел, как прибыл бородатый русский посланник[68]. Он просидел у князя Гуна довольно долго. Встреча закончилась примерно за час до полуночи. Князь Гун был один в своем кабинете еще полчаса, а потом, к моему удивлению, послал за мной.

– Лаковый Ноготь, мне нужна твоя помощь.

– Почту за честь, – ответил я.

– Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал. Но если тебя когда-нибудь раскроют, я все буду отрицать. Я скажу, что ты вор, избежавший смерти ложью. Тебя казнят, а я пальцем не пошевелю, чтобы спасти тебя.

Я низко поклонился:

– Зная ваш благородный характер, ваше высочество, это должно быть делом чрезвычайной важности.

– Сегодня вечером я получил по своим каналам сообщение с севера. Князь Сушунь и его приспешники уговорили императора немедленно казнить заложников. Гонец императора уже в пути. Он может приехать завтра. Если я получу это сообщение, то должен подчиниться ему или сложу голову. Но если я казню заложников, переговоры сорвутся, и я не знаю, что тогда произойдет. Мне нужно еще два дня, чтобы завершить переговоры и вернуть заложников. После этого будет слишком поздно.

– Если гонца убьют…

– Это может вызвать подозрения. Я хочу, чтобы он просто задержался в пути. Ничто не должно указывать на меня. Ни один чиновник не должен знать. Ты можешь что-нибудь придумать?

Теперь понятно, почему он просит меня. Мне нечем защититься. Моя жизнь полностью зависит от него. И он знал, что я не трус. Я думал. Он ждал.

– Гонец императора приедет по главной дороге с севера?

– Конечно. В двенадцати милях к северу от города есть имперская почтовая станция, где он будет менять лошадей. А потом уже прямая дорога в пригород.

– У меня есть просьба, ваше высочество. Я стал евнухом, чтобы спасти жизнь своего маленького сына. Если я умру или меня казнят, то хотел бы, чтобы меня похоронили вместе с недостающими частями тела и чтобы я знал, что моя семья обеспечена. Может быть, госпожа отдаст приказ об этом, раз я спас ей жизнь?

– Это мы устроим, – кивнул он.

– Мне понадобятся деньги, ваше высочество, чтобы нанять людей.

– Конечно. Но разве они не знают, что ты дворцовый служитель?

– Я не собираюсь участвовать в этом напрямую, ваше высочество, потому что знаю подходящего человека, который может все устроить.

Глубоко за полночь я, переодевшись в старый шелковый халат торговца, добрался до нашего дома. Ворота во двор дома, где мы поселились, не запирали, и я знал, где спит отец. Я прокрался внутрь, зажал ему рот рукой и разбудил его. Через несколько минут мы вместе двинулись вверх по улице. Как только я показал ему мешочек с серебром, который дал мне князь Гун, и объяснил суть своего плана, отец, похоже, пришел в восторг.

– Нет проблем, – радостно заявил он.

Это заставило меня нервничать.

– Ты сказал так о сапогах, которые сшил для учителя, и вышло не очень хорошо, – напомнил я. – Мы должны действовать осторожно. И помни, что гонца нельзя убивать.

– Я так и не простил себе те сапоги, – грустно сказал отец, а потом его лицо просветлело. – Но это другое. Ты же знаешь, сколько тысяч солдат бродят вокруг в поисках еды и денег. С тех пор как он сбежал, им плевать на императора и его законы. Сделают что угодно и вопросов не зададут. Я могу завербовать с полдюжины до рассвета. Ты иди пока на север и подыщи подходящее место, где можно устроить засаду. Еще мне нужен укромный уголок, чтобы потом спрятать гонца на пару дней. Дай мне немного денег, а остальные пока прибереги. Я присоединюсь к тебе через пару часов после рассвета. Мне нужно навестить аптекаря.

Я ждал у дороги. Я нашел подходящее место. Там у самой обочины имелся выступ скалы, за которым росло несколько деревьев. Хорошее прикрытие. Прошла пара тревожных часов. Что я буду делать, если гонец прибудет раньше? Попробую остановить его сам. Возьму камень потяжелее. Вырву поводья, свалю его и стукну камнем по голове. Это моя единственная надежда. Но я не был уверен, что это сработает.

Мимо проехала только одна повозка. И все. Мало кому хотелось отправиться в путь именно тогда, когда в любой момент могут появиться варвары.

И вот наконец через три часа после рассвета появился отец. Он был один. Он сделал мне знак уйти с дороги, чтобы нас не было видно.

– Ты выбрал хорошее место, – одобрил он. – Мои люди ждут дальше по дороге, но я не хочу, чтобы они тебя видели. Они думают, что гонец везет деньги. Так что дай мне остатки серебра, и я скажу им, что нашел мешочек с серебром у гонца. Тогда мы разделим добычу.

– А посыльный?

– Я вырублю его этим. – Он вытащил короткую тяжелую дубину. – Потом я привяжу его здесь, среди деревьев. Когда он начнет приходить в себя, я дам ему выпить одно снадобье. – Он вытащил бутылочку. – Аптекарь приготовил специально для меня. Болиголов, смешанный с опиумом. Гонец потеряет сознание на несколько часов. Я закрою лицо, но он все равно не вспомнит. Я буду накачивать его, пока ты не придешь и не скажешь, что все хорошо. Свистни с дороги, и я свистну в ответ. Гонец проснется с больной головой и отправится в Пекин со своим посланием.

– А его лошадь?

– Мои ребята получат ее в качестве дополнительной оплаты.

– Продавать лошадь с имперской почтовой станции опасно. Окружающие могут начать задавать вопросы.

– Через считаные часы лошадь разделают на мясо, – сказал он.

– Я думал, конина тебе не по вкусу. – Я часто слышал это от него.

– Многим нравится. Эту лошадь съедят еще до того, как кто-нибудь заметит ее пропажу. – Отец ухмыльнулся. – А теперь иди вверх по дороге. Еще по крайней мере две мили. Когда увидишь, как посыльный проезжает мимо, чуть подожди, затем поворачивай обратно. Меня не ищи, но, если все пойдет благополучно, я оставлю здесь, у дороги, три камня в виде треугольника.

В полдень мимо меня проехал посыльный. Спустя два часа я подошел к скале и рощице. На обочине аккуратно лежали три камня.

Когда я вернулся, князь Гун занимался разбором почты. Он взглянул на меня, и я почти незаметно кивнул в ответ.

– Расскажи.

– Он никогда не узнает, что это было. Лошадь и деньги украдены, поэтому он подумает, что его просто ограбили. Сейчас он без сознания, ваше высочество, и его продержат под действием наркотика столько, сколько вам потребуется.

– Надеюсь, недолго, – произнес князь Гун.

Весь следующий день продолжались переговоры. На самом деле князь Гун не собирался уступать южные ворота, но когда варвары увидели состояние заложников и трупы, то пришли в такую ярость, что он испугался, что сделка сорвется. Поэтому после переговоров, которые закончились под утро, князь Гун все-таки отдал ворота, и в начале следующего дня был подписал договор, гарантом которого выступили русские.

Когда князь Гун отправился хотя бы немного поспать, то передал мне:

– Вот теперь гонца можно привести в чувство. – Он улыбнулся. – Иди и проведи несколько дней с родными, Лаковый Ноготь. Ты заслужил.

Мое сердце пело, когда я снова отправился к отцу. Стояло прекрасное теплое осеннее утро, небо казалось прозрачно-голубым. В уме я прокручивал события последних дней. Они выдались тревожными, но как я мог не испытывать благодарности за то, что судьба дала мне шанс оказаться в гуще великих событий и даже сыграть в них какую-то роль?

Единственной загадкой была личность человека в Охотничьем дворце, который предупредил князя Гуна о посланнике. Кто-то из близких императора? Один из князей? Ну, подумал я, некоторые тайны так и останутся нераскрытыми.

Когда я добрался до скалы, три камня все еще лежали у обочины, но не было видно ни души. Я ослушался отца и, вместо того чтобы свистеть, прокрался вокруг скалы.

Он мирно сидел на небольшом выступе. Посланник лежал на боку и похрапывал. Я тихонько свистнул. Гонец продолжал безмятежно храпеть, а отец вздрогнул, затем посмотрел на меня:

– Надеюсь, тебя никто не видел.

– Никто, – заверил я. – Дорога совершенно пустая.

– И все же… Все получилось?

– Да, отец. – Я указал на человека, лежащего без сознания. – Теперь можно привести его в чувство.

– Он не придет в себя еще какое-то время. Уверен, что все в порядке?

– Ты спас положение, отец, для всех нас. Особенно для меня.

– На самом деле я не сделал ничего особенного, – отмахнулся он.

– Очень даже сделал. Ты спас мне жизнь, отец.

– Правда? – Он посмотрел на меня неуверенно, а затем сверкнул улыбкой. – Это хорошо, значит, хоть на этот раз я сделал что-то правильно. – Он выглядел таким счастливым. Возможно, даже всплакнул. Я не уверен. – Я ведь так и не простил себе те сапоги, – прошептал он.

– Да забудь ты о сапогах! Ты спас мне жизнь. Князь Гун разрешил провести время с семьей, так что увидимся дома. Но ни слова им об этом деле.

Он кивнул, и я ушел. Я был счастлив, понимая, что порадовал своего отца.

Я провел четыре дня с родными. Я сказал им, что меня не отправили на север с императором, а приказали служить князю Гуну.

– Столько всего происходило, – объяснил я, – и только сейчас он разрешил мне побыть с семьей.

Отец держал рот на замке. Что же касается матери и жены, то у них не было причин не верить мне. Я рассказал детям о княжеском дворце и о том, что спас жизнь тете князя, и они пришли в восторг.

– Князь Гун поможет тебе разбогатеть, – заявил отец.

– Я бы не стал на это рассчитывать, – ответил я. – С учетом восстания тайпинов и огромных выплат, которые варвары вымогали у нас, казна истощалась годами. А теперь и сокровища Летнего дворца разграблены. Князь Гун очень осторожен с деньгами, да я и не думаю, что ему есть чем разбрасываться.

– Ну пусть хоть платит серебром, – сказал отец. – Никаких бумажных денег.

Пока князь Сушунь заведовал казной, он пытался выпускать бумажные деньги. В мгновение ока они обесценились. Когда его повозка ездила по городу, уличные торговцы бросали в него скомканные бумажные деньги. Особенно их раздражало, что сам князь Сушунь баснословно богат.

– Не волнуйся, мне заплатят серебром.

Итак, после нескольких дней, проведенных счастливо с детьми, и ночей с женой, которая была со мной особенно нежна, я в приподнятом настроении отправился обратно во дворец князя Гуна.

Я преодолел уже больше половины пути, когда увидел дым. Всего один столб в нескольких милях к северу от города. Наверное, у кого-то за городом горит сарай, подумал я и собрался было продолжить путь, как рядом с первым поднялся второй столб дыма.

Я остановился и задумался. Из-за городских стен было невозможно точно определить, но дым, похоже, шел со стороны Летнего дворца. А потом меня вдруг озарило: это может гореть сам Летний дворец. После разграбления Юаньминъюань практически опустел. Если бы что-то загорелось в одном из павильонов, никто бы не заметил. Огонь мог тлеть часами, пока в здании наконец не разгорелось пламя, которое могло легко перекинуться с одной сухой деревянной крыши на другую.

Я побежал. Я бежал так быстро, как только мог, во дворец Гуна. Он был на месте. Я, все еще задыхаясь, рассказал, что только что видел, и мы бросились на улицу посмотреть. Уже появился третий столб дыма. Князь выругался.

– Этот варвар Элгин сказал, что мы должны быть наказаны – он это называл наказанием – за наше обращение с заложниками. Но он не уточил, что это будет за наказание.

– Он сожжет Юаньминъюань? – недоверчиво спросил я.

– Кто знает? Кто их разберет, этих существ?!

– Ваш раб умоляет вас, отпустите меня туда! – крикнул я.

Он посмотрел на меня.

– Не нужно никого убивать, особенно лорда Элгина, – сухо сказал он. – Это приказ. У меня и так полно проблем.

– Клянусь, ваше высочество! – горячо заверил я.

– И постарайся, чтобы тебя самого не убили!

Мы оба знали, что я ничего не могу сделать. Но он понимал, что мне нужно идти. Варвары сжигали сокровища Китая. С таким же успехом можно запретить матери бежать туда, где жгут живьем ее детей. Вдруг я смогу что-то спасти. Хоть что-то.

Солнце стояло высоко в утреннем небе, но я не видел его. Под огромным черным облаком, нависшим над парком, день превратился в ночь. Ночь, освещенную огнем. Юаньминъюань напоминал преисподнюю: резиденция императора уже превратилась в обугленные руины, которые ветер уносил вихрями пылающего пепла. Ближайший храм стал ревущей стеной огня.

Прямо на моих глазах из пагоды вырвался столб маслянистого дыма. Повсюду рыскали фигуры, похожие на демонов, их силуэты четко были видны на фоне потрескивающего пламени.

Все эти демоны были в красной форме.

Они не только поджигали павильоны перед озером, но и перемещались с острова на остров. Пионовая Терраса была разрушена, все постройки сожжены. Я не знаю, сколько британских солдат бесчинствовало в этом огромном парке. По слухам, четыре тысячи. Но одно можно сказать наверняка: они были полны решимости разрушить имперский рай, стерев все его следы.

Я уже начал обходить озеро, когда увидел впереди группу британских варваров. Дежурный офицер взглянул на меня, но явно не заинтересовался. Если какой-то глупый дворцовый служитель хочет посмотреть на происходящее, то пусть смотрит.

Он явно не знал, кто я такой, зато я узнал его. Это был тот самый Годунь, который отобрал у меня нефритовую подвеску. Он и его люди наткнулись на красиво вырезанный каменный мост, который вел к острову с Весенней Резиденцией Абрикосового Цветения. Солдаты тянули за веревки, пытаясь разрушить мост с помощью блоков. Но мост держался. Я был рад, что наш мост им не поддался. Они остановились, и Годунь посоветовался с сержантом. Вероятно, они обсуждали: давайте принесем пороха, чтобы взорвать его.

Затем Годунь повернулся и уставился на меня. Я не сводил с него глаз. Трудно понять, что думает варвар, по его лицу, но мне показалось, он выглядел пристыженным, правда непонятно, то ли потому, что ему стыдно за акт вандализма, то ли потому, что не справились с каменным мостом. Потом они сдались и пошли дальше.

Я ничего не мог поделать. Меня охватило ужасное чувство беспомощности. Вот что странно – этого я не могу объяснить! – я смотрел, как вокруг творится зло, ничего не предпринимал и чувствовал себя виноватым. Не в силах дальше вынести это зрелище, я ушел.

Британцы не закончили ни в тот день, ни на следующий. Они продолжали громить, сжигать и грабить все, что пропустили раньше. Весенняя Резиденция Абрикосового Цветения, Храм Всеобщего Мира, Остров Святынь – все эти уголки тишины и красоты в райской обители Юаньминъюаня разрушены навсегда. Англичане даже вышли за пределы Юаньминъюаня во внешние парки и уничтожили большинство из них. На третий день они прекратили погром. Возможно, просто устали.

Я слышал, что большая группа дворцовых служителей и служанок, спрятавшихся в одном из внешних павильонов, сгорели заживо, когда англичане подожгли их убежище, но достоверно это не известно. Однако даже без этого ужаса преступление поражает масштабами.

Почему англичане сожгли Летний дворец? Лорд Элгин повесил большую табличку, написанную по-китайски, и в ней говорилось, что это наказание за нашу жестокость и предательство по отношению к заложникам. Смерть заложников, безусловно, заслуживает сожаления. Но справедливая ли это причина, чтобы уничтожить одно из чудес света?

Есть мнение, что наказание за смерть заложников – всего лишь предлог, а на самом деле лорд Элгин просто хотел скрыть грабежи, когда его люди мародерствовали в Летнем дворце накануне. Но он публично допустил грабежи, и все солдаты получили свою долю, так что скрыть ничего не удалось бы. В любом случае разграбление не ограничилось только Юаньминъюанем, а перекинулось и на внешние парки, и я уверен, что его люди прикарманили те ценные вещи, что нашли там.

Своей победой, если можно ее назвать, варвары доказали, насколько они заслужили это прозвище. Они продемонстрировали не только варварство, но и презрение к Поднебесной, к нашему наследию, искусству и религиям. А еще мне кажется, они совершили глупость. Неразумно во всеуслышание заявлять поверженному врагу, что презираешь его и все, что он любит. Он этого не простит. В Поднебесной, как я ее до сих пор называю, поругание и сожжение нашего рая и продемонстрированное нам пренебрежение никогда не простят и не забудут. Даже через тысячу лет[69].

В последующие месяцы я провел много времени с князем Гуном. Он платил мне мизерное жалованье, но я был счастлив, что остался жив и приношу ему пользу. Когда я не прислуживал ему, то часто проводил время с его тетушкой. Я ухаживал за ее ногтями и ногтями ее подруг. Ей нравилось мое общество, она подолгу со мной беседовала и время от времени давала немного денег.

Полагаю, князь Гун доверял мне больше, чем многим его людям. В его доме жили евнухи, но они считались прислугой, и князь с ними редко разговаривал. Один из евнухов выучился на секретаря, поскольку владел грамотой, но в его обязанности входило написание писем и подготовка документов. Не думаю, что князь хотя бы когда-нибудь интересовался его мнением. В то время как меня явно выделял. Я с радостью оказывал ему любую услугу, но при этом был осторожным и предприимчивым и доводил порученную миссию до конца.

Он также обнаружил, что я могу быть надежным источником, если нужно узнать, о чем говорят люди на улицах. А я, разумеется, просто шел и спрашивал отца.

И в те месяцы, должен сказать, я очень восхищался князем Гуном. Он держал оборону в Пекине, на самом деле объединяя всю империю, в то время как император, князь Сушунь и остальные придворные пребывали в безопасности к северу от Великой стены и критиковали его на расстоянии. Должно быть, груз ответственности был невыносимо тяжелым.

Например, когда он лихорадочно вел переговоры с англичанами, русский посланник поставил его в ужасное положение.

– Наша империя простирается через всю Сибирь до Тихого океана, – говорил посланник, – но сибирское побережье на всю зиму замерзает. Нам крайне необходим тихоокеанский порт южнее. Если вы отдадите нам кусок вашей огромной территории в Маньчжурии, которая и так пустует, и позволите нам переселить туда наших сибиряков, они построят небольшую торговую факторию у естественной гавани – исключительно для наших местных нужд! Это вам ничего не будет стоить, но чрезвычайно обрадует царя.

Но понравится ли такой расклад Сыну Неба?

– Князь Гун понимал, что приближенные императора будут винить его, – сказала мне госпожа. – Но в тот момент это казалось единственным выходом.

Эта «маленькая» торговая фактория теперь стала важным русским портом под названием Владивосток.

Но даже если он не всегда принимал верные решения, князь Гун, рискуя собственной жизнью, бесспорно, всегда делал то, что считал лучшим для страны. Я восхищался им тогда и не перестану восхищаться.

В это время он также получил некоторое количество современных ружей и боеприпасов и сформировал из лучших бойцов отряд полиции Пекина, которому передал вооружение. Они снова и снова проигрывали варварам, на их глазах товарищи, сраженные вражескими пулями, падали как подкошенные, но поражения были связаны не с отсутствием мужества или недостатком дисциплины, просто варвары были намного лучше вооружены. Теперь китайские солдаты могли смотреть в глаза любому врагу. Дезертиры стали возвращаться. Простые люди снова глядели на них с уважением. Князь Гун восстановил порядок в Пекине.

Если изучать карьерные успехи князя Гуна как в это время, так и в последующие годы, я бы сказал, что отчасти своей гениальностью он обязан прагматичному подходу.

Осознав жадность британцев, он использовал это качество в своих интересах, как и предлагал императору. Получив права на торговлю, которые они так жаждали, британцы тут же переметнулись поддерживать имперское правительство. Если бы тайпины вознамерились учинить какой-то хаос, то помогли бы императору сокрушить их. Все просто. Таким образом, князь Гун смог создать новую армию, обученную и управляемую британскими офицерами, с британскими ружьями и пушками. И эту армию можно было использовать против тайпинов. Она была настолько хороша, что вскоре ее стали именовать Непобедимой. И благодаря этой силе в течение нескольких лет повстанцы были сломлены раз и навсегда.

Сначала Непобедимой армией командовал американец Фредерик Таунсенд Уорд. Но через некоторое время командование перешло к британскому офицеру, которому суждено было прославиться в веках, а мне предстояло встретиться с ним при очень интересных обстоятельствах.

Это случилось через несколько лет после заключения договора. Непобедимая армия была настолько успешна, что пошли разговоры о награждении этого британского командующего императорской желтой курткой – высшей наградой, какая может быть пожалована китайскому генералу. Гордон, разумеется, мечтал ее получить, поскольку, как и многие военачальники, был не лишен тщеславия.

Я много слышал об этом британце на службе у Китая, но никогда его не видел, и мне стало любопытно. Когда я узнал, что его вызвали на официальную аудиенцию к князю Гуну в Запретный город, то специально задержался, чтобы взглянуть, и увидел его как раз в тот момент, когда он подходил к внешним воротам.

Через несколько минут я уже был у дверей кабинета князя. Он собирался на аудиенцию, но дружелюбно кивнул и спросил, что мне нужно.

– Ваше высочество, вы собираетесь встретиться с генералом Гордоном! – запыхавшись, выпалил я.

– Ну да. И что?

– Помните, я рассказывал, как британский офицер отобрал у меня нефритовую подвеску при разграблении Летнего дворца? – Он ничего не сказал, поэтому я продолжил: – В то время я решил, что его зовут Годунь. Когда я услышал об этом генерале Гордоне, то подумал, что мог неправильно расслышать его имя и, возможно, они родственники. Но, ваше высочество, ваш раб только что увидел генерала Гордона. И это тот самый человек! Подвеску забрал генерал Гордон!

– Ты уверен в этом? – спросил князь. – Не мог ошибиться?

– Я уверен, ваше высочество. Я никогда не видел таких глаз ни у одного человека. Жизнью клянусь!

– Не стоит переоценивать свою жизнь, – ответил он с улыбкой. – Но я тебе верю. – Он задумался. – После официальной аудиенции я скажу Гордону, что хочу поговорить с ним наедине в одной из приемных. И я хочу, чтобы ты присутствовал, молча стоял на почтительном расстоянии, но так, чтобы Гордон не мог тебя не заметить. Думаешь, он тебя узнает?

– Вероятно, нет, ваше высочество. Но если вы спросите про подвеску, то, может, и вспомнит.

– Хорошо, – сказал он. – Будь там.

Должен сказать, Годунь теперь выглядел генералом до мозга костей. Его глаза были еще более пронзительными, чем я помнил, и от него исходило ощущение властности, которое ни с чем не перепутать.

– Мой дорогой Гордон, – начал князь Гун, – я хотел поблагодарить вас и поздравить наедине. Вы знаете, ходят слухи о награждении вас желтой курткой. Не могу обещать, конечно, но очень склонен всячески поддержать эту идею!

– Ваше высочество слишком добры, – поклонившись, ответил Гордон.

Я видел, что он доволен.

– Я вот тут подумал… – очень вежливо сказал князь Гун, – можно ли попросить вас об одной личной услуге? Это касается моей дорогой тетушки.

– Сделаю все, что только в моих силах, – отозвался Гордон, выглядевший при этом немного озадаченным.

– Когда британские войска впервые вошли в Летний дворец, где жила тогда тетушка, она, к сожалению, потеряла нефритовую подвеску. Подвеска дорога ей как память. Это личный подарок моего отца-императора. Я часто задавался вопросом, не мог ли кто-нибудь найти подвеску. Если бы ее удалось обнаружить, это, несомненно, порадовало бы всю нашу семью.

– Понятно, – произнес Гордон.

– Я могу дать вам описание этой вещицы, – продолжил князь Гун.

Он описал украшение в мельчайших деталях. Гордон нахмурился, потом посмотрел на меня, словно пытался что-то припомнить.

На следующий день доставили подвеску. К ней прилагалась записка от Гордона. Князь Гун был столь любезен, что послал за мной, чтобы я тоже услышал.

В записке Гордон объяснил, что когда все ценности собрали, то лучшие отложили для музеев в его стране, где будут представлены чудесные искусства Поднебесной. Эту подвеску – из описания он понял, что речь может идти именно о ней, – также готовились передать в музей. Если это не то украшение, Гордон с удовольствием продолжил бы поиски.

– Давайте-ка составим ответ, – сказал князь Гун и вызвал своего секретаря.

– Мой дорогой Гордон, – продиктовал он, – это действительно потерянная подвеска, и моя тетя в восторге. И она, и я благодарим вас за хлопоты. Моя память оставляет желать лучшего, я постоянно что-то забываю, но могу уверить вас, что вашу доброту мы с тетушкой никогда не забудем. – Он криво усмехнулся. – Ну, Лаковый Ноготь, что думаешь об этом ответе?

– Мне кажется, это произведение искусства, ваше высочество, – ответил я, – из-за своей симметрии.

– Объясни-ка.

– Подразумевается, ваше высочество, что вы будете помнить о возвращении подвески, но забудете о первоначальной краже. Поэтому ваш ответ кажется мне совершенно уравновешенным, как стихотворение или произведение искусства.

– Отлично, Лаковый Ноготь! Ты мог бы стать ученым!

Я низко поклонился.

– Позволите ли вы рабу поинтересоваться, ваше высочество, есть ли название для общения такого рода? – рискнул спросить я.

– Конечно, – ответил он. – Это называется дипломатия.

И все же вот что любопытно. Спустя несколько месяцев после окончательного разгрома тайпинов Гордон, завершивший свою миссию, готовился покинуть Китай. Императорский двор в знак признательности не только удостоил его желтой императорской куртки, но и вручил ему большой денежный подарок. Это было совершенно правильно. Действительно, я слышал, что британский парламент голосует за крупные денежные пожертвования успешным командирам.

А Гордон отказался от денег. Не взял, и все тут. Императорский двор очень обиделся, ведь отказываться от подарка – большая грубость. Учитывая разграбление Летнего дворца, которым он непосредственно руководил, отказ выглядел непоследовательным. Почему же он отказался? Мародерство противоречило его религии? Но ведь это не помешало другим солдатам-христианам. Он наказал себя за тот грабеж? Или решил, что, отказавшись от денег, выставит себя в более выгодном свете на фоне собратьев? Тогда это тщеславие.

Много позже Гордону предстояло героически погибнуть в Египте, и вся Британия оплакивала его смерть. Я думаю, ему бы это понравилось.

А как же император и Драгоценная Наложница? Как только князь Гун навел порядок, то принялся умолять брата вернуться.

– Император должен восседать на троне в Пекине, – говорил он.

Это показало бы миру, что Сын Неба снова правит империей и естественный порядок восстановлен.

Император не возвращался. Полагаю, ему было стыдно снова показываться в Пекине. А еще он, возможно, боялся потерпеть неудачу, вернув себе бразды правления.

Но отсутствие не пошло ему на пользу. Во всем этом хаосе урожай риса упал. Городские запасы использовали для снабжения войск. А когда простые люди видели в продаже на рынках только заплесневелый рис, то говорили, что весь хороший рис отправили на север, чтобы накормить двор, и обвиняли императора.

Хуже всего то, что, когда пришло время приносить жертвы богам с молитвой об обильных урожаях, император сообщил, что не может приехать, и приказал князю Гуну совершить жертвоприношения вместо него.

– Если Сын Неба не будет вместо нас общаться с Божественными силами, какая от него польза?! – возмутился отец.

Не только он так считал, это было расхожее мнение. Неудивительно, что популярность князя Гуна росла с каждым днем. Еды по-прежнему не хватало, серебряные деньги были в дефиците. Но он подарил нам мир и порядок. Дела потихоньку налаживались. Чиновники понимали, что он старается изо всех сил, и обычные люди тоже это знали. И он был здесь, в Пекине, разделял наши невзгоды, а не прятался к северу от Великой стены. «По крайней мере, он ведет себя как правитель», – говорили люди.

Но я научился у князя и другим атрибутам власти. Однажды его посетил старый ученый. Я вошел сразу после того, как старик ушел, и увидел князя, погруженного в задумчивость.

– Лаковый Ноготь, сегодня я узнал кое-что новое. Ты слышал о древнем Шелковом пути через пустыню и степи на запад?

– Ваш раб слышал, что караваны все еще отправляются по нему.

– Во времена династии Мин они прибывали все время. Тогда западные варвары не считались такими уж чужаками. Старик также сказал мне, что в те времена у нас был большой флот и корабли плавали далеко на юг[70], в страны, где живут чернокожие люди. Оттуда к нам прибыли всевозможные сокровища и пряности. Но эти корабли были разбиты, и даже записи о них уничтожены или утеряны. Я никогда не слышал об этом до сегодняшнего дня.

– Это очень странно, ваше высочество, – согласился я.

– Было ошибкой отрезать себя от остального мира. Верный путь к невежеству.

Несколько дней спустя я принес ему угощение в тот момент, когда он принимал у себя молодого британского варвара, которого нанял для организации таможенных сборов в портах.

Меня всегда радовало, что князь поощрял приглашение на работу варваров, сведущих в делах финансов и торговли. Когда мы задействовали таких иностранцев, как Гордон, все увидели, что западные варвары поддаются дрессировке и становятся послушными слугами империи. Я ожидал, что варвар будет почтительно стоять перед князем на коленях. Но к своему удивлению, обнаружил, что они сидят за столом бок о бок.

Увидев мое удивление, князь рассмеялся.

– Этот молодой человек учит меня арифметике торговли, – объяснил он. – Удивительно, как мало я знаю. Я как ребенок. Меня обучали всему, что должен знать чиновник. Конфуций, классики, умение написать изящное сочинение… Но никогда не учили никаким практическим навыкам. Наша система образования явно несовершенна.

В тот момент я возмутился, что он сказал такое перед варваром. Но теперь я понимаю: таким образом князь проявлял свою царственную натуру, ведь великий правитель всегда учится чему-то новому, чтобы сделать свою страну еще лучше. Чтобы учиться, нужно быть любопытным, а еще скромным. Гордый человек никогда ничему не учится.

Только от одного человека я слышал критику в адрес князя Гуна. И это был мой отец.

– У князя Гуна есть одна большая слабость, – сказал он.

– И какая же?

– Он должен убить императора, – ответил он, – и править вместо него.

Отец не шутил.

– Не говори так, – умолял я его. – Ты можешь навлечь на всех нас неприятности.

– Кто был величайшим из всех императоров могущественной династии Тан?

– Император Тайцзун, – ответил я, – который вошел в историю под своим посмертным именем Вэнь.

Прошло больше тысячи лет, а Тайцзун все еще оставался легендой.

– А как он пришел к власти? Убил двух своих братьев и убедил своего отца-императора уйти в отставку. Это нарушение всех конфуцианских принципов. Тем не менее он поступил именно так, и это было правильно.

– Я не знаю, как правильно, – возразил я. – В любом случае у императора есть сын от Драгоценной Наложницы, который должен стать его преемником.

– Нам нужен сильный правитель, а не мальчик, такой же бесполезный, как его отец.

– Князь Гун не нарушит конфуцианские нормы, – сухо произнес я.

– Именно в этом его беда, – ответил отец.

– Если ты жаждешь смерти императора, то, возможно, не придется ждать слишком долго, – сказал я, когда мы увиделись с отцом в следующий раз.

Это абсурдно. Приближалось тридцатилетие императора. Он выглядел ужасно еще до того, как сбежал на север, но к весне из Охотничьего дворца пришли вести, что он окончательно превратился в развалину. По слухам, к нему приводили девушек для оргий. Он пил и курил опиум, а ноги распухли настолько сильно, что он не мог стоять. Он пытался своими руками довести себя до погибели?

Пришло лето. В небе появилась огромная комета. Некоторые люди говорили, что комета была знаком надежды, но большинство думало, что она знаменует скорую кончину императора[71].

– Небесный Мандат отозван, – объяснил отец. – Все, конец династии.

Помню тот момент, когда я узнал, что император умер. Был душный августовский день. Я навещал семью и возвращался во дворец князя Гуна. Только что закончился сильный ливень. Пыль на улицах была еще влажная.

Мимо меня прошла свадебная процессия. В то лето было много свадеб, потому что по правилу, когда умирал император, страна должна была объявить траур и никто в столице не имел права сочетаться браком в течение ста дней. Так что все, кто хотел жениться именно тогда, торопились.

Невесту, хорошенькую девушку, одетую по случаю свадьбы в красное, несли в позолоченном паланкине. Сопровождающие в ярких одеждах выглядели довольными собой. Прохожие улыбались и хлопали в ладоши. И тут вдруг я увидел, как к ним спешит мужчина и что-то говорит сопровождающим. И в ту же минуту маленькая процессия помчалась по улице с такой скоростью, что бедная девушка изо всех сил цеплялась за края сиденья. Я быстро взглянул на небо, чтобы увидеть, не приближается ли снова ливень, но небо было ясным. И тут я понял, что это должно означать. Император умер, и они спешат начать церемонию, пока им не запретили. Я надеюсь, что они успели.

К тому времени, как я добрался до дворца князя Гуна, все уже переоделись в белое, начался отсчет траура по императору. Весь тот день и весь следующий во дворец стекался людской поток: чиновники, офицеры, родственники. Приехал брат Гуна князь Чунь с супругой. Она чем-то напоминала свою сестру, Драгоценную Наложницу, хотя и уступала ей внешне, как мне показалось. Затем прибыл гонец с севера, и князь Гун переговорил с ним наедине.

Я просто молчал и оставался в главном зале, чтобы слушать, о чем разговаривают окружающие, и вскоре узнал, что происходит.

У нас новый император. Это первое. Драгоценную Наложницу не пускали к императору. Но когда она поняла, что он на пороге смерти, то взяла дело в свои руки, схватила маленького сына, ворвалась в покои императора, разбудила его, показала мальчика и спросила, быть ли ему наследником. Император проснулся, во всеуслышание объявил, что трон переходит к ребенку, и добавил, что должен действовать регентский совет. Это крайне важно, потому что, как только император выбирает наследника по всем правилам наследования, двор должен подчиниться его решению.

До этого некоторые задавались вопросом, не захочет ли князь Сушунь захватить власть, но теперь у него ничего бы не получилось. Все отдавали должное Драгоценной Наложнице.

Но кто вошел в совет? Кто стал, что называется, держателем печатей?

Все императорские указы скреплялись двадцатью пятью печатями. Регенты держат печати, пока мальчик-император не достигнет совершеннолетия. Что касается совета, эта практика не нова. Во-первых, туда войдут дяди нового императора. Очевидно, имелся в виду князь Гун и по крайней мере кто-то из его братьев. Все гадали, будет ли включен в совет молодой князь Чунь. Стало известно, что одна печать осталась у вдовы покойного императора. Кроме того, в совете должны быть высокопоставленные чиновники и другие мудрейшие советники. Нужно было подождать еще день.

Когда мы узнали новости, то это стало сокрушительным ударом. Никого из дядей, даже князя Гуна, в совете не оказалось. Все места достались князю Сушуню и его клике. Это было против существующих правил и вызвало волну возмущения. Возможно, в попытке придать происходящему более законный характер императрице и Драгоценной Наложнице, раз уж она была матерью нового императора, вручили печати. Императрица, очевидно, не доставила бы хлопот, а Драгоценная Наложница, с недавних пор попавшая в опалу, не могла помешать совету, даже если бы захотела.

– Вряд ли покойный император мог дать такие распоряжения, в каком бы состоянии он ни находился, – так считали большинство людей, пришедших в дом князя Гуна. – Это все происки Сушуня.

Я ожидал, что князь Гун осудит происходящее. Но к моему удивлению, он вообще ничего не сказал. Ни в тот день, ни в последующие. Он спокойно продолжал поддерживать порядок в Пекине и дал понять, что будет исполнять свои обязанности до тех пор, пока регентский совет не примет иного решения.

Частным образом князю сообщали вести из Охотничьего дворца, со мной он не делился, зато их пересказывала его тетушка.

– Чиновники при дворе недовольны князем Сушунем, – сказала мне однажды госпожа. – Один из цензоров – как ты знаешь, цензорам дозволено говорить все, что они думают, – заявил князю Сушуню, что регентский совет незаконен и нужно передать все печати императрице. Не знаю, правда, к чему это приведет, ведь у нее в голове ни одной светлой мысли.

– И как князь Сушунь это воспринял? – спросил я.

– Пришел в ярость. Он был бы рад избавиться от этого цензора, а заодно и от императрицы, и от Драгоценной Наложницы.

– Он может сделать подобное? – с тревогой спросил я.

– Он должен быть осторожен, даже его марионеточный совет не позволит зайти так далеко.

Затем мы узнали, что князь Сушунь отступил и совет возвел обеих женщин в ранг вдовствующих императриц, а это выше, чем статус любого другого регента, по крайней мере теоретически. Но пока князь Гун управлял Пекином, а регенты тянули одеяло на себя на севере, обстановка оставалась напряженной. Никто не знал, что будет дальше.

И была еще одна большая проблема: доставка тела почившего императора. Его нужно было привезти в Пекин для официального захоронения. Князь Сушунь и его банда должны были приехать с ним. Погода была еще теплая. Труп портится. Конечно, его должны были забальзамировать, но все равно…

Прошел почти месяц, а никто не шевелился. Затем князь Гун и князь Чунь вместе отправились в Охотничий дворец, чтобы увидеться с регентами. Тетушка князя была в ужасном состоянии.

– Я просто боюсь, что князь Сушунь может их отравить, – призналась она.

– Он не посмеет, – заверил я ее.

Не то чтобы я был в этом уверен. По слухам, князь Сушунь очень холодно принял князя Гуна и князя Чуня. Общался с ними чуть ли не в оскорбительной манере. Однако было решено, что князь Гун пока должен и дальше поддерживать порядок в столице, а еще ему удалось повидаться с вдовствующими императрицами.

Когда князь Гун вернулся, по Пекину поползли слухи, что он все так же верен своему девизу «Ничего личного» и служит регентскому совету. Многие расстроились и критиковали Гуна за то, что он не противостоит князю Сушуню. Но князь Гун проявил в этом вопросе твердость.

Вскоре князь Чунь снова отправился на север и перед возвращением увиделся с вдовствующими императрицами. Были приняты меры, чтобы тело императора как можно скорее доставили на юг. Весь двор должен был сопровождать покойного: мальчик-император, вдовствующие императрицы, регенты и многие другие.

– Конец твоему другу князю Гуну, – объявил мне отец. – Как только регенты придут к власти в Пекине, ему укажут на дверь. Или что похуже.

Труп пролежал сорок четыре дня, прежде чем его в золотой повозке повезли по горным перевалам к Великой стене. Через несколько дней полили дожди, и теперь процессия буквально ползла, а все знали, что в этом диком краю полно бандитов.

– Должна сказать, я рада, что князь Гун не с ними, – заметила тетушка князя два дня спустя. – Что угодно может случиться во время бури.

Я подумал о Драгоценной Наложнице.

Однажды вечером я вошел в кабинет, где любил работать князь Гун, низко поклонился и спросил, могу ли я поговорить с ним. Он уставился на меня:

– Слушаю!

– Ваш раб смеет задаваться вопросом, в безопасности ли маленький император и его спутники, когда они путешествуют по горам в такую погоду. Не мог бы ваш раб узнать, есть ли у вашего высочества какие-нибудь новости?

– Тебя интересует, в безопасности ли Драгоценная Наложница?

– Ваш раб беспокоился за всех.

Но он рассмеялся:

– Ты хочешь, чтобы я дал тебе меч и отправил защищать ее? – (Должно быть, на моем лице были написаны все мои желания.) – Я только что отправил два лучших кавалерийских эскадрона из пекинской бригады, чтобы сопровождать их. Они уже в пути.

После двадцати семи дней в дороге императорский кортеж подъехал к воротам Пекина. Даже тогда тяжелая золотая повозка с телом императора все еще тащилась в самом хвосте процессии. Тело сопровождал лично князь Сушунь. Поскольку он был старшим членом регентского совета, так было положено.

Но мальчик-император, две вдовствующие императрицы, остальные регенты и вся свита добрались наконец до городских ворот. Погода стояла великолепная. Крыши города сияли на солнце. Длинную улицу, тянувшуюся от внешних южных ворот до окруженных рвом пурпурных стен и золотых крыш Запретного города, покрывал слой золотого песка, образуя блестящую дорожку. На всем пути от южных ворот до входа в Императорский город по обе стороны установили синие защитные экраны, чтобы зеваки не пялились на маленького императора.

По приказу князя Гуна все двадцать тысяч солдат из новой пекинской бригады выстроились вдоль последнего участка пути, приветствуя императора и регентов, когда те проезжали мимо.

Мне разрешили остаться с князем Гуном, пока он ждал встречи с мальчиком-императором у ворот Императорского города. Это был акт великой доброты и заботы с его стороны. Зрелище было поистине великолепное. Мальчика-императора и его мать несли в роскошном желтом паланкине. Князь Гун подошел, чтобы исполнить коутоу, а затем сопроводить императора, его свиту и регентов в Запретный город. Я шел позади с несколькими чиновниками, которые с восторгом смотрели на вышколенных гвардейцев пекинской бригады, окруживших нас.

Сразу после того, как мы вошли в Запретный город, я заметил кое-какие странности.

Сопровождающие императора, регенты и другие члены княжеских семей собирались в зале, где должны были сервировать закуски. Солдаты пекинской бригады выстроились у дверей. Красивый молодой князь Чунь тоже сопровождал императора, но, вместо того чтобы войти вместе с остальными, остановился у двери. Казалось, он ждал сигнала. Я заметил, как он слегка кивнул, затем отошел в сторону, когда охранники закрыли двери, и быстро ушел.

Я слонялся подле зала вместе с остальными. Через несколько минут произошло необыкновенное. Двери распахнулись. Вышла рота охранников. Они вели регентов, многие из которых входили в клику Сушуня.

Их арестовали.

На все про все ушло только семь дней. Князь Чунь и отряд кавалерии арестовали князя Сушуня в течение нескольких часов. Якобы его нашли в постели с одной из наложниц всего в нескольких ярдах от золотого катафалка с телом скончавшегося императора, который он должен был охранять. Правда это или нет, доподлинно не известно. Но сочинять о нем какие-то нехорошие истории не было необходимости, поскольку его ненавидели все, начиная с чиновников и заканчивая простыми людьми, а все военные были настроены против него. Императорский клановый суд немедленно признал Сушуня и его банду виновными в государственной измене. Его брату и еще одному регенту разрешили повеситься. Что же касается самого Сушуня, то его обезглавили, как рядового преступника.

Но мести тем, кто поддерживал Сушуня, не последовало. Я думаю, князь Гун проявил в этом вопросе мудрость. Вскоре был создан новый совет регентов во главе с князем Гуном, в который вошли обе вдовствующие императрицы. Жизнь продолжила идти своим чередом.

Оглядываясь назад, я должен сказать, что князь Сушунь был чрезвычайно глуп. Во-первых, не допустив в регентский совет дядей императора, он нарушил принятые правила и настроил против себя всех чиновников. Во-вторых, он пытался совершить государственный переворот на расстоянии, будучи отрезанным от центра власти в Пекине, тогда как следовало находиться на месте, где были все игроки.

Ну и кроме того, у него не было военной силы, чтобы подчинить себе врагов.

Сила исходит из ствола ружья – это нам продемонстрировали варвары. Наши огромные армии оказались бесполезны против превосходящего оружия. А у князя Гуна в наличии было двадцать тысяч хорошо обученных солдат с современными ружьями. Тут не посоревнуешься. Даже двадцать пять печатей Поднебесной ничего не значат против ружья.

Единственная загадка заключается в том, почему князь Сушунь был настолько глуп. На мой взгляд, он был высокомерным, тогда как князь Гун – скромным, а скромный человек имеет преимущество перед высокомерным. А вот почему князь Сушунь был таким высокомерным? Возможно, все дело в огромных богатствах. Богатые люди привыкли всегда добиваться своего и поэтому становятся высокомерными и совершают ошибки. Князь Сушунь ошибся и лишился головы.

Через два дня после ареста князя Сушуня господин Лю явился во дворец князя Гуна. Они на некоторое время уединились, затем господин Лю вышел и отправился к покоям его тетушки. Я стоял рядом с ее приемной в галерее, и мы с господином Лю столкнулись нос к носу.

Я не видел его с того дня, как он обманом заставил меня пропустить отъезд двора на север. Поскольку он только что оттуда вернулся, то мог и не знать, что я еще жив. Я низко поклонился ему, так как не нашел подходящих слов.

Но господин Лю, увидев меня, не выказал никакого удивления. Его лицо озарилось широкой улыбкой.

– Ах, Лаковый Ноготь, вот ты где! Наслышан о твоих подвигах. Ты превратился в воина с момента нашей прошлой встречи. Убийца варваров. Спаситель придворных дам. Великолепно, великолепно!

Можно было подумать, что он мой величайший благодетель.

– К вашим услугам, господин Лю, – тихо ответил я.

– Я пришел навестить тетушку князя, – продолжил он. – Не мог бы ты уточнить, примет ли она меня?

Не примет, подумал я, вспомнив, как однажды госпожа сказала мне, что Лю – ужасный человек. Но несколько мгновений спустя я уже придерживал перед ним дверь. Я был изумлен, когда она самым дружелюбным голосом произнесла:

– Мой дорогой господин Лю, как мы можем отблагодарить вас за все, что вы для нас сделали? – А потом велела мне: – Закрой дверь, Лаковый Ноготь.

Имелось в виду, что я должен закрыть ее снаружи. Так что больше я ничего не слышал.

Позже в тот же день, после ухода господина Лю, я осмелился высказать ей, что был очень удивлен таким теплым приемом. Какое-то время она не отвечала.

– Ты умен, Лаковый Ноготь, – наконец заметила она, – но тебе предстоит многому научиться.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что госпожа имела в виду, – должно быть, это господин Лю тайно общался с князем из Охотничьего дворца, именно он предупредил о готовящемся приказе казнить британских заложников. И без сомнения, он отправлял сообщения князю Гуну во время последнего кризиса. Неудивительно, что госпожа была ему благодарна. Конечно, она не собиралась ничего мне рассказывать.

Я до сих пор точно не знаю, так это или нет. Но одно ясно: господин Лю всегда выигрывал.

Однако моя величайшая радость была еще впереди.

Новый режим был весьма затейлив. Мальчик-император сразу же стал официальным правителем Китая. Все указы выходили от его имени, и он сам принимал чиновников. Естественно, малыш еще не знал, что сказать, поэтому две вдовствующие императрицы остались с ним. Они сидели за троном, спрятавшись за желтой занавеской. С докладом выступал чиновник, императрицы нашептывали ответы. Обычно это означало, что нашептывала лишь его мать, поскольку императрица знала не больше, чем маленький император.

Но все понимали, что это формальность. Реальная власть принадлежала небольшому консультативному совету; в его составе не было никаких смутьянов, лишь проверенные временем надежные люди, которых знали и уважали все чиновники, а во главе совета стоял князь Гун. Идея заключалась в том, чтобы восстановить спокойствие и следовать правилам. Однако ожидалось, что князь Гун проведет в разумных пределах и модернизацию, как он уже это сделал, собрав пекинскую бригаду.

Чтобы подчеркнуть стабильность режима, положение двух вдовствующих императриц подкрепили новыми титулами. Императрицу назвали Цыань, то есть «Милостивая и спокойная» – очень тактично! Что касается моей бывшей госпожи, ее назвали Цыси, то есть «Милостивая и счастливая». Именно под этим именем она была официально известна до конца своей жизни.

Мудрый князь Гун проявил еще одну милость в отношении двух вдовствующих императриц. Подозреваю, это был умный шаг еще и потому, что никто теперь не мог утверждать, будто князь нажился на уничтожении прежних регентов. Все огромное состояние казненного князя Сушуня конфисковали и разделили между двумя вдовствующими императрицами.

После всех невзгод моя бывшая госпожа вдруг стала одной из самых богатых людей в империи.

В тот день, когда князь Гун сказал мне, что я должен явиться во дворец, в Пекине выпал снег. Небо было кристально голубым. Огромная площадь перед Залом Высшей Гармонии, укрытая снегом, так ярко сияла на солнце, что я щурился. Однако покров был совсем тонким, а потому на крыше среди белых борозд проступало множество золотых полос в тех местах, где просвечивала желтая черепица.

Это было самое волшебное зрелище, которое мне только открывалось.

Меня проводили к вдовствующей императрице Цыси в маленький тронный зал, где, к моему удивлению, она приняла меня совершенно одна. На ней был белоснежный наряд по случаю траура, но я, как и раньше, уловил исходящий от нее знакомый запах жасмина.

– Ну, Лаковый Ноготь, – сказала она, после того как я выполнил коутоу, – посмотри, что случилось с нами обоими. Я слышала о твоих приключениях от князя Гуна. Он и его тетушка очень высоко отзываются о тебе.

– Огромная честь для вашего раба, – ответил я.

– Мне было очень грустно, когда ты бросил меня перед отъездом на север, – продолжила она.

– Ваше высочество! – воскликнул я. – Это случилось не по моей вине!

Но потом я увидел, что она смеется.

– Господин Лю проявил неповиновение.

Даже хуже чем просто неповиновение. Он намеренно отменил ее приказ, дав мне неправильные инструкции. По крайней мере, его должны были понизить в должности и наказать. Но разумеется, господину Лю ничего не грозит.

– Да, ваше высочество, – кивнул я.

– Проблема в том, что теперь некому доверить уход за ногтями. Как думаешь, ты мог бы взять на себя эту обязанность? – Цыси улыбнулась мне.

– О да, ваше высочество! – воскликнул я и снова поклонился, на этот раз так низко, что едва не поцеловал ее изящные ножки.

Узы долга

1865 год

Увидит ли она когда-нибудь своего мужа? Мэйлин не знала. Но у нее возникло какое-то инстинктивное ощущение, что он сгинул навеки. Может быть, это просто страх.

За прошедшие годы они столько раз говорили о поездке в Америку. Как об эфемерной возможности, не более того. Но когда к ним в деревню снова явился красивый сын того грузного грубоватого американца и предложил щедрую оплату вперед, как они могли отказаться с учетом текущего положения дел?

В деревню так давно не приносили хороших вестей, да и вообще их не было по всей стране. Небесное царство тайпинов целое десятилетие нарушало покой в долине великой Янцзы. Варвары разрушили Летний дворец в Пекине, унизив тем самым всю империю. А теперь сбежавший император умер, на трон посадили ребенка, а страной управляет пара необразованных женщин.

Бесславный конец эпохи? Небесный Мандат отозван?

Вдоль побережья, от Шанхая до Гонконга, варвары получили порты, которыми управляли как отдельными королевствами по собственным законам. В Маньчжурии русские захватили огромную территорию. Что касается тайпинов и Небесного царства, то их выдворили из Нанкина всего год назад, причем даже не императорской армией, а китайскими войсками, оснащенными и обученными Гордоном и его британскими офицерами.

Послание было достаточно ясным: варвары решили оставить императорский двор у власти, потому что Пекин и так даст им все, что они пожелают. Все это понимали.

Империя унижена, казна опустошена.

У Мэйлин тоже не было денег. Последний раз она держала в руках серебро, которое получила от Ньо, когда он собирался захватить Шанхай, но те запасы давно иссякли.

Что случилось с Ньо? Больше от него никаких вестей не было. Шанхайская кампания тайпинов закончилась полным провалом. Мэйлин боялась, что к моменту, как Нанкин пал, Ньо уже не было в живых, но точно не знала. Раньше он объявлялся после длительного отсутствия. Порой Мэйлин стояла у пруда и, если ветер шелестел в деревьях у тропинки, вздрагивала и быстро оглядывалась на звук, в глубине души ожидая появления Ньо. Но он не приезжал. Шло время, и разум подсказывал, что братишка, должно быть, мертв, нужно принять этот факт.

Если бы она знала наверняка, то могла бы поплакать и должным образом погоревать. Но без этой уверенности она чувствовала, что предает Ньо, вместо того чтобы поддерживать пламя надежды. Ее муж понимал. Иногда ему хотелось, чтобы кто-нибудь принес уже известие о смерти Ньо хотя бы для того, чтобы освободить Мэйлин от бесконечной боли неведения.

Как-то раз они гуляли утром, и Младший Сын внезапно сказал:

– Ньо нет в живых. Ты должна принять это.

Она кивнула и пробормотала:

– Я знаю.

А потом вцепилась в мужа и зарыдала.

По крайней мере, их семья не голодала. Но больше похвастаться было нечем.

Разумеется, Старший Сын номинально оставался главой семьи. Но если раньше он просто был слаб, то теперь практически превратился в ходячую тень. Он редко курил опиум, но лишь потому, что не было денег его купить. Увы, здоровье Старшего Сына не улучшилось.

Три года назад, ко всеобщему удивлению, к его тощей дочери посватался довольно пожилой человек из соседней деревни, который хотел жену в качестве домработницы. Дочь покинула отчий дочь. Возможно, Старший Сын мог бы найти в себе силы сохранить человеческий облик ради единственного оставшегося ребенка, сына бедной Ивы. Но три года назад во время одной из тех эпидемий, что бушуют в сельской местности каждые несколько лет, мальчик скончался.

Для Старшего Сына это означало крах. С тех пор он пробуждался только для того, чтобы время от времени заявлять, что он глава семьи и должен принимать решения, но никогда ничего не делал.

Их дом погрузился в какой-то летаргический сон. Мост через пруд нуждался в ремонте. Младший Сын был готов выполнить эту работу, но брат настаивал, что сам займется ремонтом, правда так и не занялся. Младший Сын сказал Мэйлин, что из-за этого не стоит ссориться, и, наверное, был прав. В итоге никто больше не ступал на мост, поскольку это было небезопасно. Когда Мэйлин выходила полюбоваться полной луной, то смотрела на нее с берега.

Даже Матушка пострадала. Теперь, вместо того чтобы управлять домом и кухней, она позволила невестке делать все самой и сидела во дворе. Когда Старший Сын перестал собирать арендную плату, она начала делать это сама, но без особого успеха. Порой даже возвращалась с пустыми руками.

В итоге все держалось на Мэйлин и Младшем Сыне. Он и двое их взрослых сыновей работали в полях, чтобы родным хватало на элементарные нужды, но свободных денег не оставалось.

Однако был луч надежды – один человек, который мог бы добиться хорошей жизни и, если повезет, помочь им всем. Ее доченька Яркая Луна.

– Она так же красива, как ты, – часто говорил Младший Сын.

– Она красивее! – возражала Мэйлин.

– Это невозможно, – отвечал он.

Вероятно, он и правда так думал. Но Мэйлин знала лучше.

Удивительно, насколько совершенной была девочка: кожа бледная, почти белоснежная, как у классических китайских красавиц, огромные глаза, брови вразлет и прямой носик, как у знатной придворной дамы времен расцвета Мин.

Младший Сын души не чаял в дочке.

Как только он возвращался домой с работ, то садился играть с ней. Иногда, если дул ветер, они с Яркой Луной поднимались туда, откуда можно было наблюдать за бамбуковой рощей, колыхавшейся на ветру. Бамбук мелодично пощелкивал, когда его стебли соударялись, а если ветер был достаточно сильным, то раздавались звуки, похожие на вздохи.

– Их музыка еще прекраснее, чем эрху, – радостно заявлял Младший Сын. – Видишь вон там на окраине, как грациозно опустился бамбук? Во время сильного шторма он может накрениться до земли, но не ломается.

– А он вообще ломается? – спросила как-то раз девочка.

– Иногда ломается, если растет рядом со стеной или другие стебли бамбука мешают накрениться, как ему хочется.

– А он умирает?

– Нет. Самое лучшее – то, что, если даже обрезать стебель у самой земли, уже на следующий год он вымахает такой же высокий, как и был.

– Тебе нравится бамбук, да, папочка? – спрашивала девочка.

– Да, я люблю бамбук почти так же, как вас с мамой!

И дочка знала, что это правда.

Яркой Луне было три года, когда Младший Сын и Матушка впервые заговорили о ее ногах.

– Она может выйти замуж за богача, – сказала Матушка.

– И жить лучше, чем мы, – согласился Младший Сын.

– Нужно бинтовать ей ноги, иначе не видать ей состоятельного мужа, – заявила Матушка.

– А я хочу, чтобы у нее был хороший муж, как у меня, – встряла Мэйлин. – А мне ноги не бинтовали.

– Ну она могла бы выбрать кого-нибудь получше меня, – хмыкнул Младший Сын. – Я хочу для нее самого-самого.

– Но будет ли она счастлива? – спросила Мэйлин.

– А почему бы и нет? – резонно заметил муж. – Богатство не делает тебя несчастным. Это лучше, чем быть бедными, как мы сейчас. – Он показал на дом и на сломанный мост. – Ей от природы дана такая потрясающая красота. Нужно ее уважать, а не растратить попусту.

– Она могла бы выйти замуж за богатого хакка, – предложила Мэйлин. – Есть же такие. У хакка не принято бинтовать ноги.

– Никаких хакка! – отрезала Матушка.

– Можно за маньчжура. У них тоже девочкам ноги не бинтуют.

– Богатые маньчжуры обычно берут себе жен-маньчжурок. А в наложницы – китаянок с ножками-лотосами, – заявила свекровь. – Даже не сомневайся.

– Но это же больно! – воскликнула Мэйлин. – Все так говорят.

– Не так уж это и больно! – возразила свекровь.

– А вы умеете бинтовать ноги? – спросила Мэйлин.

– Одна женщина в городе много кому бинтовала. Придет к нам и покажет.

Мэйлин все еще печалилась, хотя Младший Сын пытался ее утешить.

– Все к лучшему. Однажды она поблагодарит нас, – пообещал он. – Родившись такой ослепительной красавицей, Яркая Луна никогда не простит нам, если мы не дадим ей шанс воспользоваться своей красотой.

– Мне до сих пор невыносимо думать об этом, – призналась Мэйлин.

– Так не думай, – сказал Младший Сын. – Ей всего три года. Начнем, когда ей исполнится шесть.

Так что про бинтование ног пока не говорили. Единственное, что твердо усвоила Яркая Луна, – нужно прятаться от солнца под зонтиком всякий раз, когда небо синее[72].

Слухи с побережья просочились, когда Яркой Луне было пять лет. Американские торговцы снова рыскали по городам и рыбацким деревням, предлагая хорошие деньги желающим поехать в Калифорнию строить железную дорогу.

Из троих мужчин, отправившихся в Америку из их деревни в предыдущий раз, двое осели в Америке, но один вернулся, причем с деньгами.

Местные слушали рассказы об огромном континенте на Западе: умеренный климат, красивые заливы, высокие горы. И конечно же, железная дорога: бесконечные железные пути, которые варвары прокладывали по земле, и паровоз с огненной печью внутри, извергающий пар и искры, мчащийся по рельсам. Кое-кто в деревне думал, что это великолепно, хотя для Мэйлин казалось, что поезд – это воплощение зла.

Но ее пугал не столько железный дракон, ползущий по рельсам, сколько то, как эти рассказы влияли на мужа.

– Я слышал, еще перед поездкой дают кругленькую сумму. Предоплату! Гораздо больше, чем я мог бы заработать здесь. – Он серьезно посмотрел на жену. – Вы могли бы потратить деньги на наше хозяйство и на Яркую Луну. А потом, если бы я вернулся еще с одной кучей денег… – Он печально поглядел на Мэйлин. – Но я буду далеко от тебя.

– Пожалуйста, не уезжай.

– Я не знаю, что делать, – вздохнул он. – Надо подумать о семье.

Она подумала о пришедшем в упадок хозяйстве и об обнищавшей деревне. В их районе стало тяжело зарабатывать на жизнь. Если американцы придут и предложат хорошо оплачиваемую работу и наличные, отбоя от желающих не будет.

Что касается Младшего Сына, то она знала своего любимого мужа. Если он решит, что это правильно, его ничто не остановит. Такое же упрямство он проявил в свое время, когда настоял на женитьбе на Мэйлин. Но тогда это было замечательно, сейчас ужасно.

– На сколько ты уедешь? – спросила она.

– Я не знаю. Полагаю, на два-три года. Возьму с собой нашего младшенького.

– Мне будет одиноко, – просто сказала Мэйлин.

– И мне. Но если нам нужны деньги…

– Ты же сам не поедешь на побережье искать американцев?

– Нет, но если они приедут сюда…

Мэйлин поняла. Если американцы доберутся до их деревеньки, значит это судьба. Вот на что намекал муж. Если американцы явятся сюда, он поедет. Оставалось только молиться, чтобы они не приехали. В конце концов, раз они предлагают такие хорошие деньги, то, может, наберут необходимое количество работников на побережье.

Шли дни, но никто так и не приехал.

Молодой красивый американец прибыл погожим осенним днем. Он помнил их деревню по прошлому разу, когда много лет назад приезжал сюда вместе с отцом. Американец предлагал мешок серебра вперед, если кандидаты обещали остаться на три года. Но и Младшего Сына он не забыл. А когда муж Мэйлин предложил себя и сына, красивый молодой американец покачал головой:

– Ты тогда передумал всего через сутки.

– Такое больше не повторится, – заверил Младший Сын.

– Прости, но я не могу рисковать, – ответил американец. – Набираю только тех, кто и правда хочет поехать.

Когда американец произнес эти слова, Мэйлин, стоявшая рядом с мужем, испытала прилив радости и облегчения. Как-нибудь обойдемся без этих денег, сказала она себе.

– Я обещаю остаться не на три года, а на четыре! – заявил Младший.

Мэйлин в ужасе уставилась на мужа. Что он такое говорит?

Молодой американец задумчиво посмотрел на него:

– Клянешься?

– Да, – ответил ее муж, не глядя на Мэйлин. – От имени нас обоих.

Впоследствии она допытывалась, зачем он так сказал.

– Иначе он бы меня не взял, – ответил Младший Сын. – Это же очевидно.

Так что американец отдал ей мешок с серебром, и муж с младшим сыном почти сразу уехали. Муж пообещал, что четыре года пройдут быстро, и попытался сделать вид, будто все в порядке. А сын сказал, что будет думать о Мэйлин каждый день, но предстоящее приключение явно его будоражило.

В ту ночь на небе висел месяц и россыпь звезд. Как и прежде, когда муж отсутствовал, Мэйлин мысленно посылала ему любовные послания. Но на этот раз тучи заволокли небо, скрыв месяц и звезды, и она не была уверена, что ее послания дошли до мужа и вообще покинули долину, где располагалась деревня.

Через два года после отъезда отца Яркой Луне стали бинтовать ноги.

Начинать полагалось осенью. Летом из-за жары и влажности ноги потеют и отекают. Осенью не так больно.

Девочке все говорили, что она еще скажет спасибо.

Даже здесь, на юге, у многих женщин в городах были ножки-лотосы, но в деревне бинтование ног не было общераспространенной практикой, а в их маленькой бедной деревушке Яркая Луна стала первой девочкой, которая подверглась этой процедуре за долгие годы.

Ей повезло вдвойне, ведь женщина, приехавшая из соседнего городка руководить процессом, славилась во всей округе своим мастерством. Ее даже прозвали Бинтовальщицей.

– Бинтовала ноги в лучших домах в округе, – сказала им Матушка. – Надо сделать все правильно, сколько бы это ни стоило.

Они тщательно выбрали благоприятную дату – двадцать четвертый день восьмого лунного месяца. Но до этого нужно было многое успеть. Несколько недель назад Мэйлин отправилась в город с парой сшитых ею крохотных туфелек из шелка высотой не больше двух дюймов, с вышитой на них молитвой, и положила их на курильницу в буддийском храме богини милосердия Гуаньинь.

В этой поездке она также купила кое-какие вещи, которые понадобятся в ближайшие месяцы и годы: десятки рулонов узких бинтов, небольшой бамбуковый сосуд для окуривания ткани, чтобы она приобрела сладкий аромат, и несколько видов присыпки для ног… Деньги на все это дала ей свекровь, хотя Мэйлин и недоумевала, откуда они взялись. Матушка призналась:

– Мне удавалось собрать часть арендной платы, но я не говорила вам. Копила годами.

Вместе с Матушкой они постарались сшить пару стеганых хлопчатобумажных туфелек, которые девочка должна будет надеть после того, как ей в первый раз перебинтуют ноги.

– Надеюсь, мы поняли правильно, – сказала Матушка.

А за день до приезда Бинтовальщицы они приготовили кухню, чтобы слепить шарики из клейкого риса и красной фасоли. Но несмотря на все приготовления, Мэйлин заметила, что в назначенный день Матушка нервничала и явно была не в своей тарелке.

Не то чтобы Бинтовальщица выглядела как-то по-особенному впечатляюще. Обыкновенная крестьянка лет пятидесяти, невысокого роста и просто одетая. Но у нее самой были ножки-лотосы, а лицо благодаря всяким снадобьям было гладким. Мэйлин решила, что глаза у Бинтовальщицы острые, как у торговки, которая всему знает цену.

– Вы не должны думать, что мы совсем ничего не знаем про бинтование ног, – сказала гостье Матушка. – У жены моего старшего сына были ножки-лотосы, но, к сожалению, она умерла.

– Я вижу, у вас большой дом, – ответила Бинтовальщица. – Вашим дочерям не нужно работать.

Она взглянула на ноги старухи.

– Моей сестре бинтовали ноги, и родители вполне могли позволить себе и мне бинтовать, но по какой-то причине они этого не сделали, – объяснила Матушка.

Мэйлин никогда раньше не слышала от нее подобного. Затем Бинтовальщица взглянула на ноги самой Мэйлин.

– Ее родители были бедны, – извиняющимся тоном произнесла Матушка.

– Я знавала очень бедных родителей, которые занимали деньги, чтобы бинтовать ноги старшей дочери, особенно если она красива, – процедила Бинтовальщица. – Но им бывает тяжело, потому что такие девушки отправляются в дом мужа не менее чем с четырьмя парами шелковых туфель, по одной на каждый сезон, а то и с дюжиной.

– У девочки будет вся необходимая обувь, – заверила ее Матушка.

– Тогда ей повезло. Можно взглянуть на ребенка?

– Разумеется! – воскликнула Матушка. – Сейчас я приведу ее.

Когда свекровь ушла, Мэйлин спросила у Бинтовальщицы:

– Это очень больно?

– Больно, но результат того стоит.

– Правда, что ломают кости ступни?

– Только пальцы. Крошечные кости в пальцах ног сломаются, когда их подворачивают под стопу. Но они такие маленькие и мягкие в этом возрасте, что особо не больно. Вряд ли это можно назвать словом «ломают». Остальные кости вынуждены расти определенным образом, но мы их не ломаем. – Бинтовальщица помолчала. – Видели когда-нибудь миниатюрные деревца в домах у богачей? Их еще называют пэньцзай. Та же самая идея! Юное деревце перетягивают веревками, чтобы оно так и осталось маленьким. Вся энергия дерева, вся его внутренняя суть приобретает миниатюрную форму. Мастерство бинтовальщика и сила природы противостоят друг другу. Вот что мы делаем, когда бинтуем ноги девочки. Получаем ножки-лотосы. Произведение искусства. Они такие красивые. Когда девушка носит вышитые тапочки, их называют золотыми лотосами.

– Понятно, – грустно ответила Мэйлин.

И тут Матушка привела Яркую Луну.

Мэйлин не знала, какой реакции она ожидала от Бинтовальщицы, когда та увидит дочку. Наверное, она что-то скажет. Но Бинтовальщица не проронила ни слова, лишь пристально смотрела. Потом она медленно обошла девочку, внимательно изучила кожу на шее, отступила назад, заглянула в глаза Яркой Луне, поискала стул и села.

– Мне придется остаться здесь на некоторое время, – объявила она. – Может быть, на месяц.

– На месяц? – Матушка выглядела встревоженной: сколько это будет стоить?

– На месяц, – твердо повторила Бинтовальщица. – Оплата остается прежней, но вам придется меня кормить.

– Конечно, – сказала Матушка. – Конечно!

Бинтовальщица взглянула на Яркую Луну.

– Произведение искусства, – пробормотала она, но разговаривала не с ними, а сама с собой.

Когда она была готова начать, то выставила всех мужчин из дому до вечера.

– Это женская работа, – объяснила она. – Никаких мужчин в доме.

Затем она поручила Мэйлин с Матушкой набрать маленький таз с теплой водой на кухне, девочке велела сесть на табуретку и опустить ноги в воду.

– Долго так сидеть? – спросила девочка.

– Мы будем поддерживать температуру воды, – заверила Бинтовальщица, – чтобы была теплая и приятная.

– А потом?

– Потом я подстригу тебе ногти.

– Это больно?

– Разумеется, нет. Тебе много раз уже подстригали ногти. Разве хоть раз было больно?

– Нет.

– Ну вот видишь.

Яркая Луна с сомнением покосилась на двух старших женщин, а потом на мать.

– Ногти стричь не больно. – Мэйлин улыбнулась: хоть это правда.

– У тебя будут такие хорошенькие ножки, когда все закончится, – проворковала Матушка.

– Расскажи про себя, – попросила Бинтовальщица. – Ты ведь не только красивая, а какая еще? Ты хорошая девочка? Стараешься угодить своим родным?

Яркая Луна осторожно покивала.

– Она чудесный ребенок. Хотя и с характером. Вся в вас, – сказала Мэйлин Матушке.

– Быть может. – Матушка выглядела польщенной.

– Тебе сейчас семь лет, – обратилась Бинтовальщица к девочке. – Ты знаешь, что это значит? Ты становишься женщиной. Пока не телом, но мыслями и чувствами. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать то, что должна понимать женщина. Твои волосы соберут в пучки, чтобы все знали, что завершился первый семилетний цикл твоей жизни. К тебе будут относиться как к ответственному человеку. Ты понимаешь?

– Да, – произнесла Яркая Луна.

Видно было, что она не очень обрадовалась этому.

– Мы, женщины, взрослеем быстрее, чем мальчики. Вот почему второй цикл жизни мальчика начинается только в восемь лет. Когда тебе исполнится тринадцать, тебе придется все время оставаться в доме, чтобы тебя не увидел ни один посторонний мужчина, кроме членов семьи, даже соседи. Потому что к тому времени ты будешь считаться невестой. Когда закончится второй цикл, ты будешь на два года более развита, чем мальчик твоего возраста. Ты это знала?

Яркая Луна покачала головой.

– А это так, – заявила Бинтовальщица. – Мужчины становятся мудрее нас только с возрастом, вот почему мы им подчиняемся.

Мэйлин взглянула на Матушку, на лице которой читалось, что последнее высказывание сомнительно, хотя, конечно, вслух она этого не сказала.

Через полчаса Бинтовальщица взяла ножницы и аккуратно обрезала ногти Яркой Луны как можно короче, внимательно осматривая каждый палец и внутреннюю сторону ступней. Затем налила в тазик свежую горячую воду.

– Тебе придется посидеть так час или два, – сообщила она, – чтобы сделать ноги настолько податливыми, насколько это возможно.

Чтобы скоротать время, она рассказала Яркой Луне историю о Есянь[73], примерной маленькой крестьянской девочке с жестокой мачехой. Есянь подружилась с волшебной рыбой, которая подарила ей одежду, чтобы пойти на пир у правителя И о том, как Есянь потеряла там свою крошечную туфельку и правитель обыскал весь белый свет, чтобы найти владелицу этой туфельки, нашел-таки Есянь и женился на ней.

– Видишь, – сказала Бинтовальщица, закончив рассказ, – правитель полюбил Есянь за красоту и крошечную ножку. Вот почему красивые девушки в Китае бинтуют ноги. Потому что все завидные женихи хотят в жены обладательницу ножек-лотосов.

– Может, выйдешь замуж за князя, – встряла Матушка. – За важного чиновника или за богача.

– Ты тоже красивая, но если у тебя обычные ноги, то в твою сторону никто и не посмотрит. – Бинтовальщица улыбнулась. – А я, как волшебная рыба, делаю мечты явью.

– А нельзя мне простого мужа, как папа? – спросила девочка.

– Твой отец женился на мне, несмотря на мои ноги, – ответила Мэйлин, посмотрев на Матушку, – но тебе может так не повезти.

– Ты поможешь папе и всем родным, если выйдешь замуж за богача, – добавила Матушка. – И тогда ему не придется уезжать на работу.

– Правда? – обрадовалась Яркая Луна.

– Правда, – быстро сказала Матушка. – Ты это делаешь ради него и ради всей своей семьи. Он вернется и скажет, что ты послушная и любящая дочь. – (Яркая Луна охнула.) – У тебя будет богатый муж, который будет тебя обожать, красивая одежда, и вся твоя семья будет тебе благодарна.

– Так хорошо быть богатым? – спросила дочка у Мэйлин.

– Плохо быть бедным, – ответила за нее Матушка.

Они подлили горячей воды в таз, и Бинтовальщица пару минут массировала ноги девочки. Яркая Луна начала клевать носом, поэтому Матушка уселась рядом, чтобы девочка могла положить голову ей на грудь, и Яркая Луна проспала еще час, пока ноги отмокали и размягчались в горячей воде.

– Самая красивая девочка, какую мне только доводилось видеть, – сказала Бинтовальщица Мэйлин, пока они пили чай. – Вот почему я останусь так надолго. Хочу обеспечить ей особый уход. Она родилась в год Лошади?

– Да, – подтвердила Мэйлин.

– Такие девочки самые красивые, но эта просто необыкновенная. Вы удачно выдадите ее замуж. И мне она тоже сделает честь.

Когда в тот день Бинтовальщица приступила к своей работе, то сначала присыпала ступни девочки порошком для защиты от инфекции. Затем взяла длинную полоску ткани, смоченную в воде, и, оставив большой палец свободным, обернула вокруг четырех маленьких пальцев левой ноги Яркой Луны, аккуратно подогнув их под ступню. Убедившись, что все правильно, аккуратно и на своем месте, она потуже натянула ткань, быстро обернула ее вокруг подошвы и резко дернула. Яркая Луна вскрикнула, но Бинтовальщица успокоила ее:

– Все хорошо, все хорошо!

Затем она снова обмотала ткань вокруг большого пальца ноги, вокруг подъема стопы девочки, вокруг лодыжки, затем вокруг пятки, перебинтовывая всю ступню. Она сдавливала все сильнее и сильнее, пока девочка не закричала.

– Все хорошо, все хорошо! – снова сказала Бинтовальщица, сделала последнюю петлю на лодыжке и завязала узлом, после чего повторила тот же процесс с правой ногой. – А теперь отдыхай, моя маленькая принцесса!

Яркую Луну отнесли в кроватку, с ней осталась Мэйлин, а Матушка с Бинтовальщицей уселись во дворе на осеннем солнышке.

Они успели немного побеседовать, и тут из дому вышла Мэйлин и сообщила, что дочка плачет.

– Это все повязки, – объяснила Бинтовальщица. – Они были мокрые, а теперь высыхают и становятся туже.

– Думаю, у нее сломаны пальцы.

– Такое может быть.

Они втроем пошли осмотреть Яркую Луну. Бинтовальщица ощупала ее ступни, и Яркая Луна закричала.

– Не волнуйся, моя милая. Все хорошие вещи приходят через боль. – Бинтовальщица улыбнулась. – Однажды у тебя родится ребенок, и тогда боль будет сильнее этой, но мы все проходим через подобные мучения и делаем это с радостью. – Она повернулась к Матушке. – Такова наша женская доля, не так ли?

– Так, – согласилась та.

– Утром я разверну бинты, – сказала Бинтовальщица. – Тогда посмотрим. Пока все нормально.

– Забыла спросить одну вещь, – обратилась Матушка к Бинтовальщице, когда они снова вышли на улицу. – Правда ли, что иногда у девочек развивается гангрена и пальцы ног просто отваливаются?

– Это правда, – ответила Бинтовальщица. – Некоторые думают, что так даже лучше, потому что тогда стопа получается еще меньше. Но такие девочки часто умирают от заражения крови. Поэтому я до такого не довожу. За все время ни одна моя подопечная не умерла.

– Это хорошо, – кивнула Матушка.

– Скоро ли перестанет болеть? – спросила Мэйлин, когда вечером они втроем вместе ужинали.

Гостья с набитым ртом не могла ответить, поэтому слово взяла Матушка, которая хотела показать, что разбирается в таких вещах:

– Терпение! Тут же не просто подвязывают к стопе пальцы ног, а еще и пяточную кость разворачивают до тех пор, пока задняя часть пятки не коснется земли. Это задача посложнее и занимает больше времени.

– То есть деформируется вся стопа?

– Конечно. Носок притягивают к пятке до тех пор, пока нога не станет похожа на копытце. Это занимает два-три года. Я права? – обратилась Матушка к Бинтовальщице.

– Дело не только в бинтах, – ответила та. – Завтра я покажу вам, как изготовить туфли для тренировок. Они немного похожи на наши туфли на платформе, благодаря которым можно не ступать в грязь, но в этих платформа только под пяткой. Девочки привыкнут ходить как будто бы на пальцах. Кроме того, высокие каблуки помогают сплющить пальцы и деформировать свод стопы.

– И все эти годы будет больно? – спросила Матушка, глядя на Бинтовальщицу.

– Ну… может, не все время.

– Бедная моя малышка! – простонала Мэйлин.

– Не смей ее жалеть! Сделаешь только хуже! – отрезала Матушка.

Мужчины вернулись уже в сумерках. Оба были голодны. Мэйлин поняла, что брат мужа успел выпить немного вина в деревне. Совсем чуть-чуть, но вид у него был отсутствующий.

Ее сын тоже выпил? Это вряд ли. Он вообще не употреблял спиртного.

Сын улыбнулся им в своей привычной манере. Вылитый отец в его годы. Добрый, невозмутимый, заботливый. Но в нем чувствовалось какое-то напряжение, которое он пытался скрыть.

Надо было женить его несколько лет назад. Тем более поступали предложения. Но он, как и его отец, странным образом противился этому. Мэйлин догадывалась почему.

– Как малышка? – с порога спросил он. – Можно ее увидеть?

– Не сейчас, она заснула.

– Все прошло нормально?

– Да, без проблем, – ответила Матушка. – Сядьте и поешьте.

Они поужинали, а потом Старший Сын сходил за отцовской трубкой для курения опиума и собрался покурить. Бинтовальщица уставилась на трубку.

– Красивая вещица! – заметила она.

– Моего покойного мужа, стоила целую кучу денег, – ответила Матушка.

– В городах в годы правления эмиссара Линя бо́льшую часть трубок конфисковали и уничтожили. Вам повезло.

– Мы ее спрятали. У него еще одна есть, – добавила Матушка с довольным видом. – Правда, у нас люди Линя так и не появились.

Бинтовальщица задумалась. Наверное, решила, что продешевила, подумала Мэйлин.

– Знаете, – сказала Бинтовальщица после паузы, – если собираетесь найти для Яркой Луны хорошего жениха – а я считаю, что у нее есть все шансы! – нужно убедиться, что она умеет вышивать. Прежде чем она выйдет замуж, кроме приданого, она должна будет вышить подарки для каждого члена семьи жениха. Атлас и шелк, конечно, будут стоить денег, но важнее всего качество ее вышивки. Только по вышивке о ней будет судить семья будущего мужа. Если она хочет, чтобы ее уважали, рукоделие должно быть высочайшего качества. Иначе ей придется туго.

– Ясно, – несколько неуверенно произнесла Матушка.

– В городе живет одна женщина, моя двоюродная сестра, которая может научить ее всем премудростям.

– Я это запомню, – покивала Матушка.

На следующий день, сняв бинты с ног Яркой Луны, они обнаружили, что четыре маленьких пальца на каждой ноге уже аккуратно сломаны.

– Очень хорошее начало, – сказала Бинтовальщица и начала мыть ноги девочке. – Всем нужно мыть ноги, чтобы они были чистыми и приятно пахли, – приговаривала она, – но обладательницам ножек-лотосов нужно быть особенно чистоплотными из-за того, что в щели набивается грязь. Между согнутой пяткой и подушечкой стопы образуется довольно большая щель. Пот и грязь могут привести к инфекции, которая может стать источником неприятного запаха. – Она улыбнулась девочке. – Ножки-лотосы будут твоим самым большим достоянием в жизни, поэтому ты должна заботиться о них и всегда содержать их в чистоте.

Она вытерла и припудрила ноги Яркой Луны, а затем снова принялась бинтовать, на этот раз немного туже. Девочка вскрикивала и жаловалась.

– Ну же, милая, я знаю, это больно, – ласково сказала ей Бинтовальщица. – Но только подумай, как горд будет твой отец, когда вернется домой и увидит, какой ты стала очаровательной девушкой!

– Когда он вернется? – жалобно спросила девочка.

– Не раньше, чем ты сможешь продемонстрировать ему ножки-лотосы, – твердо заявила Матушка.

Мэйлин хотелось задать еще один вопрос. Она могла бы спросить свою невестку много лет назад. Но как ни странно, пока бедняжка Ива была жива, они никогда не обсуждали подобные вещи. В самом начале Мэйлин, бедная крестьянская девушка, не решалась поднять тему с элегантной женой Старшего Сына. А позже, когда Ива пыталась родить мальчика и плохо себя чувствовала, это казалось неуместным.

Однажды она поинтересовалась у мужа, но он только усмехнулся:

– Я, конечно, не знаю, но рад, что у тебя обычные ноги. Я люблю тебя такой, какая ты есть.

В тот день, оставшись наедине с Бинтовальщицей, Мэйлин спросила:

– Почему мужчинам так нравятся женщины с ножками-лотосами?

– А сами как считаете?

– Ну, это показывает, что у семьи есть деньги. Женщине не обязательно работать в поле, как крестьянке.

– Это правда. Между прочим, бинтование ног не мешает работать в поле, но усложняет задачу, ведь девушка не может далеко уйти.

– И мужчины думают, что крошечные ступни красивее, чем натуральные?

– Некоторых мужчин завораживают ножки-лотосы, – ответила Бинтовальщица. – Они любят их целовать и ласкать. Но в основном женщины не снимают бинтов, когда спят с мужьями, и постоянно носят крошечные надушенные шелковые и атласные тапочки. Мужчины находят тапочки возбуждающими. – Она задумалась. – Полагаю, им нравится смотреть, как ноги в туфлях болтаются в воздухе и все такое. Этакие маленькие сапожки.

В ту ночь луна была почти полной. В доме стояла тишина. Дочка уснула, но Мэйлин не спалось. Через некоторое время она встала и вышла во двор. Луна светила так ярко, что Мэйлин зажмурилась. Бо́льшая часть двора была залита серебристым сиянием, но часть оставалась в тени. Мэйлин села на скамейку на границе света и тени. Под ногами лежала куча сморщенных осенних листьев. Она просидела там минуту или две и тут заметила чей-то темный силуэт в углу двора справа от нее.

– Тоже не спится? – раздался голос сына.

– О, это ты! – воскликнула Мэйлин, и сын вышел из-за угла и сел рядом.

– Пришел, когда сестренка заплакала, – объяснил он. – Не выдержал.

– Она уснула час назад, – сообщила Мэйлин.

– Я знаю. Просто остался здесь полюбоваться луной.

Какое-то время они сидели молча, потом сын сказал:

– Мне так плохо.

– Почему?

– Девочке приходится проходить через такие муки, чтобы обрести крошечные ножки, выйти замуж за богача и помочь семье, тогда как нам стоило бы самим себе помочь. Я задаюсь вопросом: а я что делаю?

– Ты много всего делаешь. Ты отличный работник. Благодаря тебе наше хозяйство продолжает жить.

– Знаешь, мы могли бы купить участок земли на другом конце деревни. Может быть, я даже занял бы деньги. Если бы дядя выполнял хоть какую-то работу, мы могли бы его обрабатывать, но одному мне не справиться.

– Может быть, когда отец и брат вернутся…

– Да, – кивнул он. – Они еще не прислали нам денег, так ведь?

– Путь неблизкий. Они обязательно пришлют.

– Я даже не знаю, где находится Калифорния. – Он снова замолчал.

– Далеко, – рассеянно произнесла Мэйлин.

– Когда сестренка выйдет замуж, ей понадобятся всевозможные вещи. Вышитые туфли и еще куча всего. Это все стоит денег. Считаешь, нам хватит?

– Мы с бабушкой думали об этом, – ответила Мэйлин.

– И что планируешь делать?

– Продать опиумную трубку дяди.

– Ему это не понравится. – Улыбка скользнула по лицу сына. – У него случится припадок.

Мэйлин медленно кивнула, но, казалось, мысленно переключилась на другое.

– Знаешь, что еще меня беспокоит? – спросила она.

– Нет.

– Тебе надо жениться. Надо было тебя насильно женить много лет назад.

– Я весь в папу. – Он улыбнулся. – Отец был упрям и заставил родителей позволить ему жениться на тебе.

Она вздохнула. Он так похож на своего отца, что это почти причиняло боль.

– Какую девушку ты хочешь в жены?

– Кого-то типа тебя.

– Я уверена, ты мог бы выбрать и получше. У моей семьи ничего не было, не забывай.

– А мне ничего особо и не надо. Я крестьянин. Работаю на земле. Мне это нравится.

– Тогда найдем тебе симпатичную девушку, вроде меня.

– Не сейчас.

– Почему?

– В доме слишком грустно.

– Может быть, было бы веселее, будь у тебя жена и дети.

– Может быть. – Он сделал паузу. – Все кажется неправильным. Дядя такой, какой он есть… Отец уехал и… Не знаю…

– Редко, когда все идет как надо.

– Когда отец с братом вернутся, привезут денег…

– Тогда женишься? Обещаешь?

– Хорошо. – Он покивал. – Обещаю!

Когда отец вернется. А когда он вернется? Еще через два года? Не было и дня, чтобы Мэйлин не думала о Младшем Сыне. Ни одной ночи, чтобы она не тосковала по нему. Но от мужа не было никаких вестей. Возможно, вскоре они что-нибудь узнают. Если американец снова приедет, то расскажет новости, а может быть, и деньги привезет. Но пока ничего. И все же внутренний голос тихонько нашептывал: «Ты больше его не увидишь».

Бинтовальщица сдержала слово и, надо сказать, была крайне дотошна. К концу месяца она обучила Мэйлин и Матушку бинтовать ноги, каждый раз затягивая еще чуть туже, показала, как закрепить их стежками так, чтобы не нужно было менять бинты каждый день, проинструктировала, как мыть и припудривать ноги.

Еще она продемонстрировала, как надо приподнимать девочку и с размаху ставить на узкий деревянный брусок, лежащий на земле, – полезное упражнение, которое помогает сломать своды ступней. Время от времени ей приходилось упрекать Мэйлин за то, что та плакала, когда Яркая Луна кричала, потому что слезы матери дочери не помогут.

– А когда я перестану носить бинты? – спросила однажды Яркая Луна.

– Никогда, моя дорогая, – ответила Бинтовальщица. – Всегда придется носить небольшую повязку, чтобы удержать все на своих местах.

Она ушла солнечным утром, пообещав вернуться через месяц.

Около полудня того же дня погода изменилась. Серые тучи, цеплявшиеся за края тумана, надвигались в долину с берега. Тусклая влажность окутала деревню. Яркая Луна чувствовала себя подавленной. Матушка сидела в комнате с закрытыми глазами.

Мэйлин вышла из ворот и посмотрела на пруд. Вода была серая, как небо. Камыши у берега поникли, не исключено, что от скуки. Стая уток у опоры моста не издавала ни звука.

Она простояла так четверть часа, и тут из-за деревьев на другом берегу пруда у моста появилась одинокая фигура. Человек остановился, словно бы решая, стоит ли ему ступить на мост, поэтому Мэйлин предположила, что это не кто-то из односельчан. Она собиралась было крикнуть, что дерево гнилое и идти по мосту небезопасно, когда человек, видимо, пришел к тому же выводу и исчез в роще. Мэйлин лениво размышляла, кто этот незнакомец. Поскольку тропа вела в одну сторону в деревенский проулок, а в другую – в поля далеко за домом, она не ожидала увидеть этого человека снова.

Она была застигнута врасплох, когда через пять минут человек вынырнул из-за сарая и направился к ней. И тут Мэйлин вдруг поняла, что это ее младший сын.

– Мам!

Он немного вытянулся, стал более мускулистым, превратился за время своего отсутствия в крепыша. За спиной у сына болтался мешок, в руке он держал палку. При виде матери он не улыбнулся, да и вообще выглядел очень усталым.

– Ты вернулся! – крикнула она. Как он мог уже вернуться? – Вы приехали из Америки?

– Да.

– А отец где?

Сердце замерло, поскольку ответ она угадала еще до того, как сын его озвучил:

– Отец умер.

Рассказав матери, что произошло, он заявил, что ему просто необходимо лечь, и сразу же уснул крепким сном.

Первым делом Мэйлин сообщила Матушке, попросила ее оповестить остальных и убедиться, что никто не потревожит ее спящего сына.

– Мы узнаем всю историю, когда он завтра проснется, – пообещала она.

Но сначала, подумала Мэйлин, нужно как-то подготовить бедную доченьку. Она вошла к Яркой Луне, села на кровать и тихо сказала:

– Плохие новости. Произошел несчастный случай. Папа погиб в Америке.

Некоторое время девочка ничего не говорила, просто в шоке смотрела перед собой.

– Я рядом, малышка, и вся твоя семья, брат вернулся из Америки. Мы все здесь. Но папа не вернется. – Она обняла девочку.

– Я больше никогда его не увижу?

– Ты можешь думать о нем. Я уверена, он наблюдает за тобой.

Тогда Яркая Луна расплакалась, и Мэйлин вместе с ней, после чего пролежала с дочкой целый час, пока та не уснула.

Сама она долго потом не могла уснуть, вспоминая все то хорошее, что было в ее муже. Ей хотелось поговорить с ним хотя бы еще разок, чтобы попрощаться. И тут Мэйлин охватил гнев. Она злилась на Младшего Сына за то, что он бросил ее вот так. Подобные чувства живые часто испытывают по отношению к ушедшим.

Ее сын спал, и Мэйлин никому не позволяла его тревожить. Он проспал весь вечер, всю ночь до следующего утра. В полдень он проснулся. Мэйлин принесла ему немного еды и заставила пойти на долгую прогулку во второй половине дня. Только вечером он встретился с остальными членами семьи, собравшимися послушать его историю.

Во главе стола устроился Старший Сын. Было странно видеть его сидящим в кресле старого господина Луна с напускным важным видом. Пока ее муж был жив, Старший Сын знал: даже если он палец о палец не ударит, всегда есть кто-то, кто возьмет все на себя. Но теперь Младший Сын внезапно исчез. Пока сыновья Мэйлин не подросли, некому было стать главой семьи Лун. Возможно, Старший Сын все-таки собирался исполнить свой долг, хотя ей было интересно, на сколько хватит его решимости.

– Расскажи, как это случилось, – с серьезным видом велел Старший Сын.

– Это был несчастный случай, – объяснил его племянник. – Никто не виноват, правда. Укладка рельсов – тяжелая работа, но не сложная. Очень однообразная. Расчищаешь землю, заливаешь фундамент, устанавливаешь деревянные шпалы, а на них кладешь железные рельсы. Нужно быть осторожным, потому что дерево и железо тяжелые, но все это рутина, а мы знали, что делали. Все шло хорошо, пока мы не поднялись в горы.

– Что за горы?

– Горный хребет, который американцы называют Сьерра-Невада. Тянется параллельно берегу. Горы высокие, но железная дорога должна пересечь их и идти на восток. Работать на перевалах было опасно.

– Как он погиб?

– Оползень. Никто не ожидал этого. Бригадир послал меня заказать еще гравия. Я прошел всего четверть мили, когда повернулся и увидел, что от горы над путями откололся целый кусок и скользит вниз. Какое-то время он, казалось, двигался довольно медленно и тихо. Затем послышался грохот, какое-то шипение, а потом рев. Я видел, как камни отскакивают от склона горы, а сам оползень был таким быстрым, что напоминал водопад. Поднялось огромное облако пыли. – Он сделал паузу. – Мы все схватили лопаты и другие подходящие инструменты и начали выкапывать наших. Пострадавших было человек двадцать или тридцать. Многие получили довольно сильные ранения, а двое или трое задохнулись. Отца мы не нашли.

– Ему не удалось убежать?

– Сначала я именно так и думал и все время звал его по имени, но его нигде не было. Поэтому я продолжал откапывать других рабочих. А через час нашел отца. Ну, то, что от него осталось. Его придавило большим камнем. Должно быть, отец умер сразу. – Он посмотрел на мать, сестренку, а потом на брата. – Уверен, ему не было больно.

– Когда это случилось?

– Около года назад.

– Тогда почему ты вернулся?! – спросил Старший Сын. – Ты должен был доработать до окончания контракта. – Мэйлин бросила на него взгляд, полный ярости, но Старший Сын покачал головой и строгим голосом отчеканил: – Ты, должно быть, отказался от больших денег, а ведь вы именно за этим туда поехали.

– Знаю. Я думал обо всем этом, – ответил молодой человек. – Я ведь остался. Мне отдали то, что причиталось отцу, и я продолжал работать.

– Тогда почему ты сейчас здесь? – не унимался Старший Сын.

– К нам приезжал молодой американец. Он периодически проверяет всех людей, которых перевозит. Единственный, кто так делает. Он узнал об отце еще до того, как добрался до меня. Он сказал мне: «Ты слышал, что на соседнем участке бушует оспа?» До меня дошел слух, что некоторые рабочие заболели, но, поскольку у меня был контракт, я не видел особого смысла переживать. «Тебе нужно уехать отсюда, – велел он мне. – Я присматриваю за своими китайцами, и я не могу себе позволить потерять тебя так же, как отца».

– Это все, конечно, очень хорошо… – начал было Старший Сын, но его племянник поспешил продолжить:

– Я собирался отказаться. Но он сказал, что активно ведет дела с железной дорогой и обо всем позаботится. Я и крякнуть не успел, как он заставил их полностью оплатить мой контракт, а также контракт отца, и я поехал домой.

– Покажи мне деньги, которые ты привез, – сказал Старший Сын.

– Они в безопасном месте, – отрезала свекровь. – Завтра покажу тебе.

Все это время Мэйлин наблюдала за дочерью, которая слушала с широко раскрытыми глазами, но молчала. Затем Яркая Луна закрыла глаза, словно пыталась отгородиться от новостей. Когда она снова их открыла, ее взгляд стал таким пустым, что у Мэйлин возникло ощущение, что дочь куда-то отдаляется, отгораживается от всех, как человек, скрестивший руки на груди. Она надеялась, что это скоро пройдет.

– Где похоронен твой отец? – спросила она сына.

– В долине. Все по правилам. Я знаю, где искать могилу.

Мэйлин медленно кивнула. Сможет ли она когда-нибудь ухаживать за могилой мужа? Вряд ли.

– На что похожа эта Калифорния? – поинтересовался Старший Сын.

– Климат мягкий, более сухой, чем здесь. Америка большая, но народу мало.

– У них нет таких больших городов, как у нас? – задал очередной вопрос Старший Сын.

– В Калифорнии нет. Во всяком случае, пока. В других районах Америки есть. Но в основном вокруг них нет стен.

– Как может быть город без стен? – удивилась Матушка. – А если на вас нападут?

– Я не знаю. У них там только что была большая война. Воевали друг с другом. Много людей погибло. Как во время восстания тайпинов. Но боевые действия никогда не приближались к Калифорнии.

– Как к вам относилось начальство? – спросила Мэйлин.

– Они любят китайцев. Мы усердно трудимся и не доставляем никаких хлопот. На калифорнийской железной дороге работает много китайцев, и с каждым годом их становится все больше. Раньше там работали в основном ирландцы, – добавил он с гордостью. – Крупные, сильные мужчины. Но когда ирландцы пожаловались, что мы лишаем их работы, начальник железной дороги сказал, что, если они не перестанут канючить, он всех заменит китайцами.

– А кто такие ирландцы? – спросила Матушка.

– Варварское племя. В Америке много варварских племен.

Казалось, его рассказ удовлетворил Старшего Сына.

– Возможно, нам всем следует поехать в Америку, – сказал он.

– Тебе придется работать, – тихо пробормотала Матушка, но Старший Сын не услышал.

В ту ночь он курил опиумную трубку отца.

Утром, пока Старший Сын еще спал, Матушка, Мэйлин и двое ее сыновей провели семейный совет. К этому времени и в семье, и в деревне младший сын Мэйлин получил новое имя: Калифорниец.

Первый вопрос заключался в том, что делать ее двоим сыновьям. Калифорниец предложил вернуться в Америку, но Мэйлин не успела сказать, какую боль причиняет ей эта мысль, как Матушка отрезала:

– Нет! Вы оба нужны нам здесь.

– В таком случае, – сказал Кафай, обращаясь к Мэйлин, – что насчет земли, о которой я тебе говорил, той, что продается на другом конце деревни? Хватит ли у нас денег, чтобы купить надел сейчас? Я уверен, вдвоем мы справимся.

Мэйлин посмотрела на Матушку, а та поджала губы:

– Я знаю цену этой земли. Если мы истратим деньги из Америки и продадим опиумную трубку, нам хватит, но тогда не останется на Яркую Луну, чтобы она могла найти себе богатого мужа. Теперь, когда мы уже бинтуем ей ноги…

– Мы могли бы занять деньги на землю, – предложил Калифорниец.

– Никаких долгов, – твердо заявила Матушка.

– Я думаю… – Мэйлин говорила медленно, тщательно подбирая слова, – что вам следует купить землю. В конце концов, как только вы это сделаете, земля принесет дополнительные деньги. Мужа мы начнем искать Яркой Луне только через несколько лет. За это время что-то накопим.

Мэйлин увидела, как Матушка бросила на нее долгий взгляд.

– Как пожелаешь, – сказала она. – И мы продадим опиумную трубку.

– Ты собираешься продать дедушкину опиумную трубку? – удивленно спросил Калифорниец. – А что скажет дядя?

– Он может использовать простую бамбуковую трубку, – мрачно произнесла Матушка. – Опиум заставит его помалкивать.

Все молчали. Она только что свергла собственного сына с поста номинального главы семьи и сделала это во всеуслышание. Так не должно было быть. Но все понимали, что Матушка права.

Когда ее сыновья уходили, Мэйлин услышала, как Калифорниец сказал:

– Первым делом я собираюсь отремонтировать мост через пруд.

– Мы сделаем это вместе, – согласился Кафай.

В середине того дня кое-что произошло. Случившееся застало Мэйлин врасплох. Они с Яркой Луной и Матушкой сидели на скамейке и наблюдали, как ее сыновья, стоя по пояс в воде, вытаскивают гнилые бревна из основания моста.

Через несколько минут Мэйлин подошла и шепотом обратилась к младшему сыну:

– Тебе много о чем нужно подумать после возвращения, но, когда закончите, прошу тебя уделить внимание сестренке, ты ей и слова не сказал.

Он кивнул и вскоре выбрался из воды, поднялся вверх по склону к скамейке, взглянул на Яркую Луну с широкой дружелюбной улыбкой на лице и спросил:

– Как моя красавица-сестренка?

Яркая Луна не ответила, но потупилась, и все решили, что она смущается.

– Она к тебе еще не привыкла, – сказала Матушка.

– Сейчас я высохну, и мы с тобой сядем и поболтаем.

Он пошел в дом, а когда вернулся, все уже собрались во дворе. Старший Сын, не знавший о прошедшем семейном совете, также присоединился к ним. Яркая Луна сидела под деревом с матерью. Мэйлин встала и жестом велела Калифорнийцу занять ее место. Он только сел, как Старший Сын решил обратиться к ним:

– Поскольку мой дорогой брат умер почти год назад на чужбине, то обычные правила тут неприменимы, траур продлится два дня.

Сказано было просто и достойно, и никто не стал спорить. Матушка кивнула в знак согласия. После этого разговор возобновился.

– Ты уже выглядишь такой взрослой с изящными ножками, – ласково заметил Калифорниец, обращаясь к Яркой Луне. – Отец часто говорил о тебе, когда мы работали на железной дороге. Он так бы тобой гордился, если бы увидел сейчас. – (Яркая Луна не ответила.) – Прости, что принес плохие новости. Тебе, должно быть, очень грустно.

Казалось, сейчас самое время заговорить с ним, поэтому он выжидал.

– Все так говорят! – выпалила она, все еще не поднимая глаз.

– Говорят – что?

– Что отец гордился бы мной! Но это неправда!

– Да? – Брат нахмурился. – Почему же?

– Я ненавижу свои перебинтованные ноги! – взорвалась она. – Не-на-ви-жу! И никакие они не изящные, а покореженные, кости сломаны и болят постоянно! Мне больно!

– Ну, насколько я понимаю, поболит немного…

Девочка перебила его:

– Да что ты понимаешь?! Тебе бинтовали ноги? Я теперь калека!

– А ну не смей разговаривать с братом в таком тоне! – осадила ее Матушка. – А не то тебя накажут!

– Мне плевать! – воскликнула девочка. – Больнее уже не будет!

– Ну и характер! – возмутилась Матушка, но больше ничего не сказала.

– Это для твоей же пользы, – твердо заявил Старший Сын, и не потому, что его увлекла эта тема, просто он считал себя главой семьи.

– Если бы вы с папой не уехали… – напустилась Яркая Луна на Калифорнийца, – то я бы не стала такой! Папа не позволил бы им бинтовать мне ноги. Он меня любил!

– Детка, это ради тебя, – сказала Мэйлин.

– Нет, – печально заметила девочка. – Вы просто хотите выдать меня замуж за богача, чтобы и вам перепало.

– Где она научилась таким разговорам в ее-то возрасте?! – возмутилась Матушка.

– Вообще-то, знаешь ли… – начал было Калифорниец, но Мэйлин так на него посмотрела, что он умолк на полуслове.

– Иди к себе в комнату! – приказала Мэйлин дочери.

Она наблюдала, как дочка мучительно ковыляет по двору. Когда Яркая Луна ушла, Мэйлин повернулась к младшему сыну:

– Ты собирался сказать, что отец согласился бинтовать ей ноги.

– Он много раз говорил это в Калифорнии.

– Но девочка вбила себе в голову, что отец пресек бы это. – И возможно, если бы он увидел боль, то так и сделал бы, подумала она. – А теперь отец мертв. Яркая Луна помнит, каким он был добрым, как держал ее за руку, и поэтому верит, что он спас бы ее от бинтования ног. Это единственное, что у нее есть.

– Кого она тогда будет винить? – спросил Калифорниец. – Меня? Брата? Тебя?

– Думаю, нас с Матушкой, – вздохнула Мэйлин.

– Но это все равно ложь, – сказала Матушка.

Мэйлин посмотрела на нее:

– Мы знаем, что Младший Сын души не чаял в дочери. И если единственный способ, благодаря которому Яркая Луна может постичь большую правду, – это поверить в маленькую ложь, тогда пусть она верит.

– Возможно, ты права, девочка моя, – кивнула Матушка. – Кроме того, она злится, потому что ей очень больно из-за смерти отца.

Остаток дня прошел мирно. Братья отправились осмотреть поля на другом краю деревни. Старший Сын увязался с ними. Вернувшись, Калифорниец поговорил с Яркой Луной без всяких происшествий, а после ужина сказал, что хочет спать, и все разошлись по своим комнатам.

Но Мэйлин не спалось. Она взяла маленькую лампу и вышла во двор.

Ей хотелось побыть наедине со своими мыслями, погрустить одной. Какое-то время она сидела во дворе, но горевать – это не всегда так уж просто. Небо над головой хмурилось.

Вскоре к ней присоединился старший сын.

– Не устала? – спросил Кафай.

Она покачала головой:

– Устала, но мне не спится.

Он сел рядом.

– Луна, должно быть, почти полная. – Он мотнул подбородком в сторону облаков. – Вот только не видна.

– Полнолуние завтра, – ответила Мэйлин. – Может, еще прояснится.

Он зевнул. Мэйлин всматривалась в его лицо. Он был так похож на отца, и Мэйлин испытала внезапный прилив любви. Сладкой, но с горчинкой.

– Ты помнишь, что обещал сделать, когда твой отец вернется домой? – спросила она, и сын кивнул. – Твой брат дома. Считай, они оба.

– Я знаю.

– Так ты женишься? – (Он снова кивнул.) – У тебя есть кто-нибудь на примете? – (Он покачал головой.) – Ты хочешь подумать об этом?

– Такие вещи должны решать родственники, – сказал Кафай, – а не жених.

– Я знаю. Но ты такой упертый, и я подумала…

– Сама выбирай. – Он улыбнулся ей.

– О-о-о, – протянула Мэйлин.

Она была польщена. Они немного посидели молча, а потом сын сказал, что глаза слипаются, и пошел спать, а Мэйлин осталась во дворе одна. Она была рада свадьбе. Зная сильные и слабые стороны сына, она не могла сразу придумать для него какую-то конкретную девушку или даже подходящий типаж, но не сомневалась, что узнает ту самую девушку, когда найдет ее.

После страданий, которые она пережила, наблюдая за мучениями Яркой Луны, мысль о счастливом браке для сына приносила облегчение, как бальзам на рану.

Шли минуты, и мысли Мэйлин обратились к мужу. Почему она предчувствовала, что Младший Сын не вернется? Она не знала. Случилось ли что-то в ту первую пасмурную ночь после его ухода, когда маленькие любовные послания, так тщательно завернутые, не дошли до него? Он отвернулся от нее? Конечно нет. Шли месяцы, и Мэйлин продолжала посылать ему свои мысли. Несколько раз казалось, что она чувствует, как он думает о ней в ответ. Но если честно, она не была уверена.

Мэйлин всегда считала, что нутром почует, если Младший Сын умрет. Это было почти как символ веры.

Но она ничего не почувствовала. Теперь она знала, когда это должно было произойти. Но в то время она ничего не ощущала. Вообще ничего.

Сидя теперь во дворе, в темноте, Мэйлин вспоминала все хорошие черты мужа, все счастливые моменты, которые они разделяли. Она думала о его доброте. Несомненно, эти воспоминания принесут утешение и тепло. Мэйлин хотела распахнуть дверь в небе, через которую дух Младшего Сына мог бы снизойти и снова побыть с ней.

Но небо было пустым. Его дух не явился. Мэйлин словно бы очутилась внутри коробки с запертой крышкой и молча ждала. Она потеряла свою любовь. И ничего не почувствовала. Вообще ничего.

* * *

Следующей весной Шижун отправился в префектуру Гуйлинь. Его сопровождали только двое слуг и секретарь, высокий молодой человек по фамилии Пэн. Путешествие заняло два месяца.

В конце первого месяца Пэн спросил его:

– Господин, мне кажется, мы едем не туда?

– Вы задаете слишком много вопросов, – ответил Шижун.

Он взял Пэна в качестве услуги отцу юноши, очень влиятельному человеку и личному другу князя Гуна. Молодой человек был третьим сыном господина Пэна, и отец не знал, куда бы его пристроить.

Шижун и господин Пэн быстро достигли взаимопонимания.

– Мы оба знаем, что вы должны были получить повышение несколько лет назад, мой дорогой друг, – заявил господин Пэн. – В Гуйлине появилась должность. Заместитель префекта. Это пятый ранг. Отправляйтесь туда. Сидите себе тихонечко и не высовывайтесь, а через год-два будет несколько назначений, и я думаю, что смогу устроить вас на должность, которая сулит повышение и прибыль.

– Гуйлинь? – Шижун поджал губы.

Это было не просто захолустье. Мяо, крупное этническое племя, которое на протяжении столетий доставляло правящему дому проблемы, в последнее десятилетие находилось в состоянии восстания. Правда, все восстания происходили в соседней провинции к северу. Но в окрестностях Гуйлиня тоже жило много мяо. Это может быть неприятно, даже опасно.

– Вам действительно больше нечего предложить? – спросил он.

– Если вы беспокоитесь о мяо, то я только что получил письмо от префекта. Замечательный человек! Он уверяет, что все в порядке. Префектура бедна, но довольно красива. Пожертвуйте немного своего времени – и будете вознаграждены, я вам обещаю.

По крайней мере, это был шанс, самый осязаемый, какой ему только выпадал за последнее время. Так что он принял предложение с благодарностью. Когда его покровитель вскользь упомянул, что его третьему сыну нужна работа, Шижун сразу понял намек.

– Мне что-то нужно знать об этом молодом человеке? – поинтересовался он.

– Вам придется затыкать ему рот. – Господин Пэн одарил его извиняющейся улыбкой. – Причем очень часто.

В первый месяц Пэн засыпал его вопросами об администрации префектуры и о своих должностных обязанностях. Вопросы не были глупыми, и Шижун с удовольствием отвечал на них. Заодно он обучил молодого человека азам кантонского диалекта. Вскоре Шижун понял, как заставить Пэна замолчать, не обижая.

– Ваша жена и семья присоединятся к нам? – спросил Пэн на второй день.

– Не сейчас. Моя дочь, к сожалению, не совсем здорова. Она не в состоянии путешествовать. Моя дорогая жена останется с дочерью в нашем родовом поместье, пока та не окрепнет.

– Ясно. Будем ли мы иметь удовольствие лицезреть ваших сыновей?

– Возможно. Мой старший сын сейчас занят учебой. Но ему может быть полезно приехать в Гуйлинь отдохнуть через пару месяцев.

– Должно быть, тяжело расставаться с женой, – предположил Пэн.

– Это так, – кивнул Шижун, а про себя подумал: не так уж тяжело, как ты себе воображаешь, но вслух торжественно произнес: – Наш долг перед императором превыше всего!

– Конечно, господин. Долг превыше всего!

– А теперь я хотел бы насладиться видами в тишине, мой дорогой Пэн, – твердо сказал Шижун, – если вы будете так любезны.

– Правда ли, что вы были личным секретарем великого князя Линя во время его пребывания в Гуанчжоу? – спросил Пэн в другой раз.

– Правда.

– Отец говорит, что князь Линь был великим героем и самым честным слугой императора из когда-либо живших, – продолжил Пэн.

– Он определенно был честным человеком, – ответил Шижун. – Как вы знаете, он впал в немилость, но затем его восстановили в должности, однако карьера так и не задалась. Я рад, что после его смерти память о нем живет.

– Отец говорит, что большинство чиновников просто хотят набить карманы.

– Никто не идеален, – осторожно сказал Шижун.

– А еще что вы похожи на князя Линя.

– Ваш отец слишком добр. Я недостоин подобной похвалы.

– Я знаю, что вы всегда будете поступать правильно в Гуйлине, – с энтузиазмом продолжал Пэн. – Я буду изучать все ваши деяния!

Шижун не ответил. Казалось, он что-то обдумывал.

На самом деле энтузиазм молодого Пэна не был лишен оснований. Если сравнивать со многими другими чиновниками его ранга, Шижун был образцом честности. Но его репутация честного человека не помогла так уж сильно продвинуться по службе. Ему уже исполнилось пятьдесят, а он не очень-то высоко поднялся. Если Шижун собирался что-то сделать для своей семьи, хотя бы заслужить уважение детей, то ему нужно было отложить немного денег и приумножить семейное состояние. Нет, он не будет опускаться до всяких грязных делишек. Если человека справедливо обвинили в преступлении, а семья пыталась подкупить Шижуна, чтобы тот признал обвиняемого невиновным, он и не подумал бы об этом. Но есть же и другие, более безобидные способы получить дополнительные деньги. Если ему подвернутся подобные возможности, то, может быть, он изредка и воспользуется ими. Если будет уверен, что его не поймают.

Как бы то ни было, пришло время снова заткнуть Пэна.

– Знаете ли вы коротенькое стихотворение танского поэта Ли Бо «Думы тихой ночью»? – вдруг спросил он.

– Конечно, господин. Его каждый ребенок знает.

– Прочтите.

Пэн продекламировал:

– У самой моей постели легла от луны дорожка.

А может быть, это иней? Я сам хорошо не знаю.

Я голову поднимаю – гляжу на луну в окошко.

Я голову опускаю – и родину вспоминаю[74].

– Отлично, – сказал Шижун. – Вы знаете, Ли Бо написал более тысячи стихов, и еще одно из них только что пришло мне на ум. Я хотел бы обдумать его сейчас, не отвлекаясь, – добавил он, – до конца дня.

Так они ехали уже второй месяц. И Шижун с удовлетворением отметил, что ни разу Пэн больше не спрашивал, зачем они забрались так далеко на юг.

* * *

Солнце кренилось на запад, когда Мэйлин увидела четверых всадников. Она стояла у ворот со Старшим Сыном, любуясь недавно восстановленным мостом через пруд. Глава семьи пребывал в приподнятом настроении. В тот день ему даже удалось собрать арендную плату.

– Только глянь, как мы славно потрудились над этим мостом, – заметил он, как будто сам приложил к этому руку.

Один из всадников, высокий молодой человек, спешился и подошел к ним.

– Мой начальник – важный чиновник, – сказал он Старшему Сыну на ломаном кантонском диалекте. – Нам нужно место для ночлега. Мы хорошо заплатим.

Молодой человек определенно походил на чиновника. Взгляд Мэйлин переместился на других всадников: двое слуг и сам чиновник. Чиновник подъехал поближе.

Но, рассмотрев его лицо, Мэйлин смертельно побледнела. Мысли понеслись с бешеной скоростью. Почему он здесь? Из-за Ньо? Он что-то узнал? Возможно ли такое?

Она услышала голос Старшего Сына:

– Разумеется. Это большая честь для нас. Мы как раз собирались ужинать. Не желаете ли присоединиться?

Мужчины уселись за столом: Шижун, молодой Пэн, Старший Сын и двое ее мальчиков. Они с Матушкой прислуживали им. Ее молодая невестка, жизнерадостная крестьянская девушка, которая всем нравилась, позаботилась о двух слугах Шижуна, которых собирались поселить в сарае. Яркой Луне велено было оставаться в своей комнате.

Шижун относился к Старшему Сыну с дружеской учтивостью, которой тот, конечно же, не заслуживал. Калифорниец рассказывал Пэну об Америке, а Кафай тепло всем улыбался.

– Тот самый, да? – прошептала Матушка, когда они остались наедине на кухне.

Когда Мэйлин молча кивнула, Матушка объяснила:

– В тот раз я его толком и не рассмотрела, вот и не узнала, но когда увидела твое лицо…

– Почему он тут, Матушка? Из-за Ньо?

– Может, и из-за Ньо, если он жив.

Яркая Луна вышла к ним, когда они заканчивали трапезу. Любопытство пересилило, и девочка выбралась из комнаты, чтобы посмотреть, что происходит. Шижун уставился на нее с удивлением:

– Кто эта юная красавица?

– Моя дочь, – ответила Мэйлин.

– Понятно. – Он смерил их взглядом. – Вы очень похожи.

– Радость и гордость отца, – добавила Матушка. – Это я про своего младшего сына, господин. Он обожал девочку.

– Обожал?

– Да, он погиб полтора года назад.

– Прискорбно слышать. – Шижун склонил голову, но продолжал рассматривать Яркую Луну. – Вы бинтуете ей ноги, как я вижу.

– Нельзя растрачивать впустую такую красоту, – отозвалась Матушка.

– Определенно, – согласился Шижун.

Девочка открыла было рот, словно собиралась что-то сказать. Она по-прежнему жаловалась на ноги почти каждый день. Неужели она собиралась смутить родных, излив чувства в присутствии чиновника? Матушка глянула на нее так, что Яркой Луне хватило ума промолчать.

– Очень вкусно, – вежливо произнес Шижун. – А теперь я немного прогуляюсь у пруда. Он обратился к Мэйлин: – Возможно, мать этой чудесной девочки составит мне компанию.

Рваные облака высоко в небе отражали свет луны, пока они молча шли к мосту. Мэйлин размышляла, чего хочет от нее чиновник. Они вышли на мост и остановились на середине. Шижун указал на отражение луны в воде, а Мэйлин кивком дала понять, что видела.

– Скажи, были ли известия от Ньо?

Вот оно что. Он снова охотится за Ньо.

– Нет, ничего. – Она с грустью посмотрела на Шижуна. – Вы хотите арестовать его?

– Нет. Просто интересно, что с ним случилось. Знаешь, мы ведь не всегда были врагами.

– Никаких известий за пять лет.

– Значит, он погиб. Может быть, в Нанкине.

Она знала, что тайпинов в итоге сломили. Непобедимая армия, как ее называли, вооруженная варварскими ружьями и пушками, разгромила тайпинов. Наконец Нанкин был взят. Небесному царству пришел конец. И это была ужасная бойня.

– Я знаю, что он тебя любил, – продолжил Шижун. – Так что если бы был жив, то уже появился бы. – Он грустно улыбнулся. – Тайпины не представляют угрозы, и я не стал бы его арестовывать, если бы он только меня не вынудил. Но вообще-то, я тут из-за тебя, – тихо продолжил он.

– Из-за меня? – Она выглядела изумленной. – Но почему?

Это была судьба. Почти наверняка.

Отправляясь в путь, он знал одно: ему нужны перемены. Передышка от не слишком счастливого брака, пока он не получит повышение, что сделает жену более покладистой. Время подумать, пожить для себя немного.

И возможно, найти себе компанию.

Иногда Шижун задумывался, не взять ли себе наложницу. Закон и обычай позволяли это. Люди даже ожидали от человека в его положении такого шага. Многие респектабельные, но обедневшие семьи были бы счастливы отдать Шижуну одну из своих дочерей – хорошо воспитанную, культурную девушку с изящными ножками – на разумных условиях.

Иногда наложницы и жены неплохо ладили между собой. Но с его женой такое не пройдет. Появление другой женщины причинило бы ей боль и стало бы источником гнева. Бесконечного гнева. Он не ощущал себя любимым, но не хотел причинять жене еще больше боли.

Можно взять наложницу только на время поездки в Гуйлинь. Тоже вполне приемлемый вариант. Любой мужчина средних лет хотел бы снова почувствовать себя молодым рядом с красивой девушкой. В больших городах полно хорошеньких женщин, отлично подходящих на такую роль.

Так почему же он повернул на юг и сделал крюк в двести пятьдесят миль, чтобы добраться до безвестной деревушки, где все еще жила, а может, уже и нет, крестьянка, которой в девичестве не бинтовали ноги и с которой он много лет назад провел ночь под луной, просто сидя на берегу пруда и слушая историю ее жизни?

Ее красота. Ее честность. Вот что произвело на Шижуна впечатление. Ее ум. И еще что-то волшебное, чему он не мог дать название. Может быть, все дело в магии лунного света, но он так не думал. Это чувство преследовало его.

Теперь, получив на какое-то время глоток свободы, Шижун захотел снова найти ее, посмотреть, такая ли она, как в его воспоминаниях. Он был готов к тому, что она изменилась и чары средь бела дня развеялись. И скорее всего, она недоступна.

Шижун едва не ахнул при виде Мэйлин. Все точно так, как в его воспоминаниях. Возможно, даже лучше.

А еще она овдовела. А значит, предположительно, доступна. Должно быть, это судьба.

Шижун немного помолчал.

– Мне жаль, что ты потеряла мужа. Но у тебя двое прекрасных сыновей и дочка. Она унаследовала твою красоту, а с ножками-лотосами сможет найти себе богатого мужа.

– Мы надеемся, что она найдет хорошего мужа, – тихо сказала Мэйлин.

– Тебе еще предстоит научить ее вышивке и другим искусствам, какие должна освоить девушка. Ей следует научиться декламировать хотя бы несколько стихотворений. Что-то в этом роде.

Зачем он ей это говорит? Она понятия не имела. Но чтобы чем-то заполнить паузу, Мэйлин, которую мучили разные мысли, произнесла:

– Чтобы заполучить богатого мужа, придется раскошелиться. Это я уже усвоила.

Шижун ахнул, оперся о перила моста и уставился на свои руки.

– Возможно, я смогу помочь с этим. – Он повернулся к ней. – Если хочешь. – Он заметил, что она посмотрела на него с подозрением, и быстро продолжил: – Я проведу год в префектуре Гуйлинь, может быть, полтора. Хочу, чтобы ты сопровождала меня.

– Сопровождала? – Она нахмурилась. – Вы имеете в виду, как наложница?

– Да.

– Почему бы вам не завести наложницу прямо там?

– Твой образ преследует меня с тех пор, как мы встретились тогда с Ньо. Я постоянно думал о тебе. Проехал двести пятьдесят миль, чтобы найти тебя.

– У вас есть жена?

– Ее там не будет. Можешь взять с собой дочку, если хочешь. Там она многое узнает об образе жизни таких людей, как я. Ей это будет полезно.

Дочь будет жить под одной крышей с мужчиной, в доме которого она станет наложницей? Этого Мэйлин не хотелось, но нельзя отрицать, что его слова были правдой. Она почти ничего не знала об утонченном образе жизни богачей и чиновников. Их привычки, разговоры, социальные ритуалы. И, по правде говоря, никто из ее родных или односельчан этого не знал. Если Яркая Луна хочет найти богатого мужа, она бы великолепно всему обучилась, пока пару лет живет в доме у чиновника. Да уж, пару лет или пока он не устанет от меня и не выставит за порог, подумала Мэйлин. Она не хотела, чтобы дочь видела подобное.

– Дочка останется дома, – заявила она.

– Как считаешь нужным. Значит ли это, что ты подумаешь над моим предложением?

– Но через полтора года я вольна уехать?

– Да.

Мэйлин задумалась. Она велела сыновьям купить тот надел. Сказала, что деньги на нужды дочери откуда-нибудь появятся. Однако, по правде говоря, она понятия не имела, где взять эти дополнительные деньги. И тут внезапно ей подвернулась возможность заработать их самой. Как бы ей не претило предложение Шижуна, но ясно, что диктует долг. Мэйлин не сомневалась, что получит деньги, вопрос лишь в их количестве.

Да, риски были, конечно. Этот чиновник может плохо с ней обращаться. Она полагала, что пару раз выдержит побои. Если ситуация ухудшится, всегда можно убежать или убить его, подумала она, а потом себя. Только бы деньги гарантированно были.

– Вам придется заплатить мне вперед, – сказала она. – Прямо сейчас.

– И довериться?

– Да.

– Я знал, что ты так скажешь.

Шижун вытащил небольшой мешочек, туго набитый серебром, вложил ей в руку и открыл. Мэйлин заглянула внутрь и увидела поблескивавшие в лунном свете монеты. Она не стала доставать и пересчитывать, это была целая куча денег.

– Мне нужно два таких, – заявила Мэйлин.

Он явно впечатлился, но, к ее удивлению, вытащил второй мешочек. Мэйлин заглянула и в него тоже.

– Одинаковые, – произнес Шижун. – Слово чести.

Мэйлин мысленно прикинула. Если она сразу отдаст мешочки с серебром Матушке, та сумеет спрятать их так, чтобы никто не нашел, даже сыновья Мэйлин. Она посмотрела на стоявшего перед ней едва знакомого мужчину. Что сказал бы Младший Сын? Она решила, что выполняет свой долг, ведь его не было рядом, чтобы помочь ей. Да, решила Мэйлин, он бы сказал нечто подобное. И всего на мгновение, впервые после известия о его кончине, Мэйлин показалось, что она почувствовала присутствие мужа.

– Надо спросить главу семьи, – сказала она.

* * *

Мэйлин понравилось в Гуйлине. Шижун это видел. Дорога была дальняя, пришлось преодолеть около трехсот миль на север от деревни, где жила семья Мэйлин, но когда они добрались до пункта назначения, то сошлись во мнении, что место было весьма необычным. За тысячелетия дожди и сели вылепили из мягкой карстовой породы множество крутых миниатюрных гор, напоминающих муравейники высотой сотни футов и покрытых зелеными деревьями, за исключением серых скал по бокам, где не находили опоры даже деревья, привыкшие расти в горах. Рядом с городом протекала приятная река под названием Лицзян.

В солнечные дни холмы нависали над пастбищами и рисовыми полями, словно гигантские зеленые дольмены, охраняющие святилище. Но когда туманы застилали речные долины, казалось, что на ваших глазах сквозь облачный мир медленно движется армия богов в накидках с капюшонами. Шижун видел такие пейзажи на картинах, но считал их плодом воображения, а теперь обнаружил, что этот рай был реальным.

Мэйлин нравился субтропический климат, на его вкус довольно жаркий и влажный, а еще ей нравились местные жители.

Некоторые из местных племен обитали вокруг Гуйлиня еще до того, как Китай обрел государственность. Казалось, каждое племя говорило на собственном языке или диалекте, зачастую непонятном соседям. Все слуги в официальной резиденции Шижуна были выходцами из самого многочисленного племени чжуанов. Непонятно как, но через месяц Мэйлин свободно общалась с ними и даже наслаждалась их кислой капустой и обжаренными в масле чайными листьями, которые чжуаны, казалось, употребляли в пищу ежедневно, подавая с рисом.

– Можешь и мою порцию съесть, – сказал ей Шижун со смехом.

Его до глубины души поражало, как легко приспосабливалась к новым условиям эта крестьянка из маленькой деревушки.

– Как тебе это удается?

– Не знаю, – ответила она. – Но моя мать наполовину хакка, поэтому я с юного возраста привыкла жить в двух мирах. Возможно, это помогает мне.

Вскоре Шижун понял, что ее ума хватит не только на праздные беседы со слугами из племени чжуанов.

Когда он только-только приехал, то задавался вопросом, надо ли рассказывать про Мэйлин префекту и другим чиновникам. Конечно, он мог держать ее взаперти, но тогда поползли бы всякие слухи. Поэтому через месяц, когда он познакомился с префектом, оказавшимся добродушным и беспечным человеком, то откровенно рассказал о своей очаровательной наложнице.

– Она простая крестьянка, наполовину хакка, но умная и очень красивая. Что мне делать?

– Мой дорогой Цзян, – сказал ему с улыбкой седобородый префект, – слухи о ее красоте уже добрались до меня, и я все ждал, когда же смогу посмотреть на нее.

– Должен предупредить, что ей не бинтовали ноги.

– Тогда я всем стану рассказывать, что она наполовину маньчжурка. – Префект широко улыбнулся. – Знаете ли, мы тут далеко от Пекина, в окружении всех этих диковинных племен, так что нас такие вещи не беспокоят. Приведите ее и познакомьте с моей женой. Она всегда рада новым лицам.

Шижун так и сделал. Две женщины провели вместе час. После этого Мэйлин сказала ему, что жена префекта пригласила ее снова зайти на следующий день. И к его удивлению, она приглашала Мэйлин еще десять раз в течение месяца. Все сомнения, которые у него могли быть относительно этих визитов, вскоре рассеялись, когда префект заметил:

– Моей жене очень нравится общество Мэйлин. Болтают весь день.

– А как вы общаетесь? – спросил он однажды Мэйлин. – Полагаю, она говорит на кантонском диалекте.

– Да, на кантонском диалекте. Но она учит меня мандаринскому.

– А о чем вы говорите?

– Ей интересна наша маленькая деревушка и простая жизнь. Она всегда жила в городах. У меня к ней тоже много вопросов.

– О-о-о, – протянул Шижун, недоумевая, что это за вопросы.

Он узнал через месяц, когда однажды Мэйлин объявила, что собирается подать ему чай. Ничего необычного, конечно. Традиционный ритуал во всех домах страны. Шижун с удивлением обнаружил новый красивый чайный сервиз, чашки были расставлены самым элегантным образом. Он еще сильнее удивился, когда Мэйлин вышла к нему в роскошном шелковом платье и с искусно уложенными волосами, как у пекинской дамы. Она не просто вела вежливую беседу на мандаринском диалекте, но умело вставляла подходящие поэтические цитаты.

Откуда она такого набралась? Очевидно, от жены префекта. Со временем ее успехи лишь множились. Она стала держаться иначе. На мандаринском говорила так хорошо, что через год, как Шижун полагал, ее речь станет изысканной.

Какую цель преследовала Мэйлин? Угодить ему? Показать, на что она способна? А может быть, насладившись жизнью в доме заместителя префекта, она не захочет возвращаться в бедную деревушку и надеется после их расставания стать наложницей другого чиновника или, может быть, даже женой торговца.

Он заметил кое-что еще, и его обуяли новые подозрения.

Сначала он замечал, что Мэйлин деликатно избегала его внимания в те дни, когда могла зачать ребенка, и не жаловался, но потом она перестала так делать. Ее возраст вполне позволял родить. Может, она рассчитывала, что ей удастся укрепить свое положение, если подарит ему наследника? Как бы он поступил, случись такое? Поэтому однажды вечером он спросил ее в лоб:

– Ты не боишься забеременеть?

– Нет, – спокойно ответила Мэйлин. – Есть специальный сбор трав. Он сделан из корней одуванчика и лозы бога грома. Очень эффективно. Мне дает его аптекарь.

– Я о таком и не слышал, – признался Шижун.

– Я тоже. Жена префекта рассказала.

Шижун не понимал, как относиться к подобному вмешательству в свою личную жизнь, но с этим вряд ли что-то можно было поделать.

Он все еще не оставил идею уговорить Мэйлин побыть с ним подольше. Очень заманчиво. Как любовница, она давала ему все, что только может пожелать мужчина. Он постоянно смотрел на Мэйлин с чувством удивления. Пока они занимались любовью, были моменты, когда он спрашивал себя: как может быть, что я чувствую эту странную магию? Мэйлин напоминала южную розу, которая никогда не увядает. Или лотос, китайский символ чистоты, который цветет посреди грязи.

Но вовлечена ли она сама в процесс? Знал ли он, что она чувствовала? Не совсем.

– Ты так стараешься, чтобы доставить мне удовольствие, – ласково сказал он ей однажды. – Надеюсь, ты знаешь, что я очень благодарен, что ты так многому научилась.

– Я рада, что вы довольны, – вежливо ответила Мэйлин, а потом замолчала на мгновение. – Я, в свою очередь, благодарна, что могу всему этому научиться и передать знания своей дочери.

Дочери! Ну разумеется! Как я мог быть таким тщеславным, думал он, и таким глупым? Она учится, чтобы потом научить всему этому свою дочку, которой бинтуют ноги, чтобы та стала благородной дамой. И хотя Шижуну было бы куда приятнее, если бы Мэйлин стремилась доставить удовольствие только ему, он не мог не восхищаться ею. Вскоре после этого она начала учиться грамоте, и Шижун, которому хотелось побольше узнать о ее уме, вызвался сам понемногу преподавать ей. Мэйлин быстро училась.

– Еще один навык, которому ты сможешь научить свою дочку, – со смехом заметил он, но Мэйлин покачала головой:

– Я могу научить ее только основам, но ей нужен хороший учитель. А для этого мне понадобятся деньги.

Шижун ничего не сказал, но уловил намек.

Мэйлин было любопытно все. Она хотела узнать о Пекине и Запретном городе и о том, как там все устроено, расспрашивала о крупнейших реках и Нанкине, о Великом канале и Великой стене. Обо всем этом она слышала, но никогда не видела. А еще Мэйлин очень хотелось расспросить об императоре.

– Ему было всего шесть, когда умер его отец, – пояснил Шижун, – так что он еще очень юн. Он выбрал девиз правления Тунчжи, что значит «совместное правление». Это, безусловно, то, что нам нужно. Ему помогает регентский совет, возглавляемый старшей женой его отца, очень милой, тихой и не слишком сведущей, и его матерью, ранее известной под именем Драгоценной Наложницы, теперь она вдовствующая императрица Цыси, очень сильный характер. Обе женщины владеют императорскими печатями, чтобы заверять документы государственной важности. Их советник – князь Гун.

– Так эта Цыси действительно имеет право голоса в правительстве?

– На практике да. На самом деле в последнее время ее роль стала даже более важной, чем у князя Гуна.

– Китаем когда-либо управляла императрица?

– Только однажды. На троне восседала очень злая женщина, императрица У[75]. Это было во времена династии Тан, двенадцать столетий назад. Она убила так много членов своей семьи, чтобы получить власть, что после ее смерти ее надгробие осталось пустым.

– Ох! – Мэйлин казалась немного разочарованной.

– Как ни странно, – продолжил Шижун, – в этом регионе в древние времена племенами правили женщины. – Он улыбнулся. – Конфуций такое не одобрил бы.

Он с удивлением заметил, что Мэйлин промолчала. Ей также было любопытно узнать о варварах и мире за пределами Поднебесной. Он объяснил, как мудрый князь Гун и другие придумали, как использовать варваров в качестве наемников, привлекать к работе на таможне и так далее.

– Мы приобрели их оружие и скоро купим их железные корабли. Мы даже посылаем наших ученых в их университеты, – с гордостью сообщил он.

– У меня есть еще один вопрос, – сказала она как-то раз. – Вы говорили о покупке кораблей и оружия варваров. А как же их железные дороги?

– Железные дороги? – Он слышал это словосочетание, но все еще не понимал, что оно значит.

В прошлом году один из варваров проложил несколько сот ярдов пути для повозки с небольшим двигателем, чтобы продемонстрировать изобретение в Пекине. Шижун своими глазами этого не видел, но власти, осмотрев дьявольскую штуковину, приказали ее немедленно демонтировать.

– Откуда ты узнала о железных дорогах?

– Один из моих сыновей ездил в Калифорнию, в Америку, и там работал на строительстве железной дороги. Тысячи жителей нашей провинции туда отправились на заработки.

Мэйлин рассказала ему о железной дороге: о том, как она устроена, что такое локомотивы и подвижной состав, как они громыхают, как поезда могут перевозить людей и товары на сотни миль быстрее, чем любая лошадь. Когда она закончила, Шижун взирал на нее в ужасе:

– Изобретение, которое ты описала, звучит омерзительно. Мы закупаем оружие у варваров, чтобы защищать нашу цивилизацию, а не грязные механизмы, чтобы разрушать ее. Если кто-нибудь из наших соотечественников, отправленных на Запад, увидит это чудовищное приспособление и пришлет отчет о нем, уверен, император и дальше не разрешит подобному монстру появиться у нас.

Мэйлин уважительно покивала. Странное дело, подумал Шижун, неграмотная крестьянка из глухомани знает о подобных вещах, а он, образованный чиновник, нет. И похоже, еще тысячи других крестьян знают об этих железных дорогах.

В то время Шижуна беспокоила лишь одна вещь. Это касалось Мэйлин и молодого Пэна. Что Пэн думал о его наложнице?

Молодой человек хорошо выполнял свою работу, вел себя со всем уважением, и Шижун научил его не распускать язык. Пэн казался довольно сдержанным, и не было никаких признаков того, что он встречался с какой-либо местной женщиной. Что ж, это его дело. Но поскольку господин Пэн сказал, что я образец добродетели, подумал Шижун, его сын может втайне не одобрять Мэйлин. Что, если он написал отцу о своих истинных чувствах в письме?

Шижун был в курсе того, какие письма отправляются из префектуры в Пекин, и молодой человек, похоже, не писал домой. Его этот факт даже несколько удивил. Если бы этот чуточку восторженный молодой человек сообщил отцу, что семейная жизнь его нового хозяина оставляет желать лучшего, господин Пэн, вероятно, только рассмеялся бы. А может, и нет.

Избегайте неприятностей, советовал господин Пэн. Не идите на риск. Сочтет ли он, что завести наложницу из глухой деревни неуместно?

– Мне кажется, вы хорошо ладите с моей наложницей Мэйлин, так ведь? – спросил он юного Пэна как-то утром.

– Да, господин. Она очень умна, – уважительно добавил Пэн.

– Довольно-таки. Она тоже о вас высокого мнения. – Он сделал паузу. – Жаль, что она всего лишь крестьянка, ей даже ноги не бинтовали. Она вернется в свою деревню, когда моя служба здесь закончится. Но признаюсь, мне будет жаль расставаться.

– А вы расстанетесь?

– Разумеется. – Он серьезно посмотрел на молодого человека. – Когда движешься по карьерной лестнице, Пэн, очень важно соблюдать все надлежащие условности. Одно дело иметь здесь наложницу вроде Мэйлин – кстати, вы можете быть уверены, что я обсуждал этот вопрос с префектом, – но в Пекине, например, какой бы она ни была очаровательной и умной, подобное не пройдет. Полагаю, вы понимаете.

– Я понимаю, господин.

– Хорошо. Это все, Пэн. А теперь вернитесь к своей работе.

Этот разговор должен был успокоить Шижуна. Но не успокоил. Через несколько дней он корил себя на чем свет стоит. Мне вообще не следовало поднимать эту тему, подумал он. Теперь я вложил эти мысли Пэну в голову. Шижун задавался вопросом, как в таком случае ему поступить.

Когда он впервые прибыл в резиденцию заместителя префекта в Гуйлине, то с радостью обнаружил, что она обставлена со вкусом, но не вычурно. Бо́льшая часть мебели оказалась деревянной, одни предметы украшала красивая резьба, а другие были выполнены в самом простом стиле династии Мин, почти без всякого орнамента. Дом с огороженным садом для медитации и прудом, где плавали золотые рыбки, был спокойным убежищем, которое нравилось и ему, и Мэйлин.

В доме нашлось несколько небольших ценных вещиц, причем некоторые из них, размещенные на простом деревянном столике в приемной, не бросались в глаза. Шижуну больше всего нравилась нефритовая фигурка, высотой не более трех дюймов, которая обычно стояла чуть позади остальных предметов.

– Ты вряд ли ее заметишь, – сказал он однажды Мэйлин, так как фигурка лысого музыканта, похожего на Будду, была не только очень маленькой, но и ее кремово-коричневый цвет сливался с бледным цветом столешницы, на которой она стояла. – Все считают, что у нефрита зеленый цвет или еще какой-то яркий оттенок. Но это не всегда так. Этот нефритовый малыш имеет большую ценность!

– Я думаю, эта фигурка приносит дому удачу, – отозвалась Мэйлин.

В ответ Шижун улыбнулся и согласился, что, наверное, так и есть.

Поэтому однажды утром он был несколько шокирован, когда Мэйлин молча подвела его к столику и указала на пустующее место, где обычно стоял крошечный музыкант.

– О! – пробормотал он. – Возможно, кто-то из слуг взял фигурку почистить.

Но Мэйлин покачала головой:

– Боюсь, кто-нибудь подумает, что я украла его.

Шижун нахмурился. Но такое и правда возможно. Он задавался вопросом, что делать.

– Я знаю, кто его взял, – тихо продолжила она.

– И кто же? Скажи!

– Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я рассказала вам. У меня будут проблемы. Это плохо для меня. И для вас.

– Я защищу тебя.

– Это Пэн. Он не видел меня, зато я видела его.

– Пэн?

Как странно! Но он поверил ей. Зачем Пэну, сыну богатого и влиятельного человека, воровать?

– Пожалуйста, не говорите ему, что я вам сказала.

– Не скажу.

Он думал об этом весь день. Такое уже случалось в его жизни. С этими мыслями Шижун лег спать и к следующему утру знал, что делать.

– Скажите, Пэн, – дружелюбно начал он, оставшись наедине с секретарем в кабинете, – вы довольны своей работой?

– Да, господин! Очень! – Казалось, он говорит искренне.

– Когда юноша служит своему начальнику совсем как сын, который слушается своего отца, важно чувствовать, что его ценят и уважают. Отцы должны именно так относиться к своим сыновьям, а если они этого не сделают, то сын с горя может наделать глупостей, чтобы отомстить или просто в качестве утешения. Конфуций резко осуждает такие вещи, но это не значит, что подобного не бывает. Так что, если я как начальник сделал вас несчастным, вы можете сказать мне об этом прямо сейчас.

– О нет, господин. Вовсе нет! – горячо возразил молодой человек.

– Хорошо. – Шижун улыбнулся. – Теперь перейдем к другому, совершенно не относящемуся к делу вопросу. Пустяк! Я еще никому не говорил и хочу поделиться с вами. Может быть, вы сможете разрешить мою проблему.

– Разумеется, господин! – Пэн был весь внимание.

– На столе в приемной стояла фигурка музыканта из бледно-коричневого нефрита. Мне она очень нравилась. Довольно симпатичная вещица. И она исчезла. Вы, случайно, не позаимствовали ее? Возможно, чтобы украсить собственную комнату? Я вполне понимаю, что вам она тоже нравится, но, боюсь, предпочту, чтобы эта фигурка стояла на моем столе. Так что если ее взяли вы, то не могли бы вы вернуть ее?

Шижуну показалось, что Пэн колеблется.

– Я ничего об этом не знаю, господин, – сказал он.

– Пэн… – Шижун посмотрел на молодого человека. – Вы уже делали подобные вещи раньше.

– Нет, господин.

– Пэн, я знаю, что делали.

Повисла ужасная тишина. Пэн выглядел несчастным.

– Отец обещал, что не расскажет вам! – вскричал он с досадой.

Значит, догадка оказалась верной, и молодой человек попался в ловушку.

– Я должен сообщить вашему отцу и префекту, – продолжил Шижун. – Но если я так сделаю, то, боюсь, это может разозлить господина Пэна и положит конец вашей карьере. Будет жаль, ведь вы еще очень молоды.

– Да, господин.

– Тогда принесите фигурку немедленно.

Через несколько минут Пэн появился с нефритовой фигуркой. Шижун положил маленького музыканта на ладонь и с любовью посмотрел на него:

– Вы должны пообещать, что подобное больше не повторится.

– Обещаю, господин.

– Нет, Пэн. Вы должны пообещать себе, а не мне. Вы хорошо справляетесь со своей работой. Вы должны гордиться этим. Вы предмет гордости отца. И вам не нужно воровать. – Он сделал паузу. – А теперь я напишу вашему отцу и хорошо отзовусь о вас. Скажите, вы писали отцу с момента приезда?

– Нет, господин.

– Он сочтет весьма обидным, если получит письмо от меня, а не от собственного сына. Идите и напишите ему сейчас же, а потом принесите мне свое письмо на проверку.

За час все было готово. Шижун написал весьма изысканное письмо о том, что молодой человек усердно работает, что делает честь его семье, и его любят префект, его супруга и домочадцы самого Шижуна. Он выразил благодарность господину Пэну за сына, которому предсказал прекрасную карьеру, и с радостью передал письмо секретарю, когда молодой человек снова пришел.

Что же касается письма Пэна, то оно выражало пиетет перед отцом самым надлежащим образом. Затем в нем давался краткий отчет о работе, о прекрасном пейзаже, о мудром управлении префекта. Но когда дело дошло до Шижуна, юный Пэн превзошел самого себя. Он описывал мудрость начальника, прямоту и доброту с такой очевидной признательностью и искренностью, что Шижун, возможно, покраснел бы, если бы и не хотел с самого начала именно этого.

– Запечатайте свое письмо, и я запечатаю свое. – Он улыбнулся Пэну. – Я надеюсь, что вы будете вспоминать этот день как счастливый поворотный момент в своей жизни, а потому он будет удачным днем и для меня.

* * *

Шли месяцы, и Шижуну пришлось признаться, что, хотя Гуйлинь мог казаться глухоманью с точки зрения карьеры, это был самый счастливый период в его жизни. Да и с точки зрения карьеры время тоже не было потрачено впустую, поскольку вскоре стало ясно, что за любезностью префекта скрывалась не только доброта, но и проницательность.

Он был выдающимся учителем, показал Шижуну, как вести себя с разными племенами и избегать конфликтов. Научил не только тому, как исполнять закон, но и тому, как управлять магистратами. К концу года Шижун понял, что узнал от префекта больше, чем от кого-либо после эмиссара Линя.

Поэтому, когда пришло письмо от господина Пэна с сообщением, что если он просто потерпит еще шесть месяцев, то его покровитель сможет обеспечить ему наиболее выгодную должность ближе к столице, Шижун остался доволен.

Всем, кроме одного. Мэйлин собиралась уехать. Полтора года истекли.

Полгода без нее. Он попросил остаться еще на несколько месяцев, но Мэйлин отказалась.

– Это было и остается самым поразительным событием, какое когда-либо со мной происходило, и я полна благодарности, – сказала она.

Мэйлин была слишком честна, чтобы лгать о таких вещах.

– Тогда оставайся еще на несколько месяцев, – взмолился он.

– Дочка ждет меня. Я обещала ей вернуться через полтора года. Думаете, она не считает дни?

По совпадению как раз в это время пришло письмо от жены Шижуна. Оно было вполне любезным. Жена писала, что их сын Жухай, который скоро должен был отдохнуть от учебы, хотел бы, чтобы отец пригласил его на месяц полюбоваться на красоты Гуйлиня.

– Я должна уехать через месяц после окончания летнего сезона дождей, – заметила Мэйлин. – Почему бы вам не позвать его сразу после этого? Восхитительное время года, и сын составит вам компанию. Вы будете так заняты, что даже не заметите, что я уехала.

– Это не одно и то же. – Он печально улыбнулся. – Но ты права. Так я и поступлю.

И он отправил инструкции на этот счет.

* * *

Летние дожди закончились несколько дней назад, и Шижун начал планировать, как развлечь сына, слабо себе представляя, на что будет похожа их встреча. Прошло почти два года с тех пор, как они виделись в последний раз. Жухаю сейчас восемнадцать, и он теперь молодой человек, а не тот мальчик, которого Шижун помнил.

Он был крайне удивлен, когда однажды днем на пороге появился Жухай.

– Мы ждали тебя через месяц!

– Я приехал раньше, – ответил Жухай. – Ты не рад мне?

– Конечно рад! Я в восторге! – заверил его Шижун. – Просто удивился. Ты вырос. Усердно ли ты учился?

– Да, отец. – Жухай почтительно поклонился.

– Ну же, входи! Расскажешь все новости из дому.

Жухай передал новости из дому. Его мать здорова.

– Великолепно! – воскликнул Шижун. – Немедленно напишу твоей дорогой матери, что ты добрался до меня в целости и сохранности.

Его младший сын тоже был здоров и корпел над учебниками.

– Хорошо, хорошо, – произнес Шижун с улыбкой.

А вот дочь так и не поправилась и не могла пока покинуть родовое поместье.

– Я бы хотел, чтобы это было иначе, – грустно сказал Шижун. – Твоя мать совершенно права, что осталась с ней, но я бы хотел, чтобы это было иначе.

Проводив его в кабинет, Шижун представил сына Пэну, рассказал ему о добром префекте и его жене, а также об этом регионе и его красотах. Слуга принес им чай. Сын казался достаточно счастливым. Он решил немного отдохнуть с дороги, прежде чем присоединиться к отцу и Пэну за ужином.

– Что мне делать? – спросил Шижун у Мэйлин.

– Мне уйти?

– Нет.

– Тогда ничего не делайте.

Когда Мэйлин вошла, чтобы прислуживать им за ужином, Шижун представил ее по имени, и Жухай вежливо поздоровался, но непонятно было, осознал ли он, кто перед ним. После еды Пэн занялся письмами, так что отец и сын остались одни.

– Домоправительница довольно красивая, – заметил Жухай. – Она прилагалась к этой резиденции?

– Нет, – ответил отец. – Вообще-то, она моя наложница. Я забыл упомянуть об этом, когда представлял вас.

– У тебя есть наложница? – Жухай в ужасе посмотрел на отца.

– Всего одна, – ответил отец.

– Мать знает?

– Нет. Видишь ли, я взял ее только тогда, когда попал сюда.

Какое-то время Жухай молчал.

– У тебя есть другая женщина, а моя бедная мать даже не знает?

– Для мужчины моего положения совершенно нормально иметь наложницу.

– Мать была права! – выпалил Жухай. – Ты думаешь только о себе!

С этими словами Жухай выскочил из кабинета.

Шижун прождал целый час. Интересно, что еще жена говорила о нем за его спиной? Он не сердился на сына за желание защитить мать, но не мог ему позволить неуважительно относиться к отцу. По истечении часа он вызвал Пэна и велел привести Жухая.

Когда Жухай вернулся, то все еще выглядел угрюмым.

– Ты не должен оскорблять отца, – твердо заявил Шижун. – Какими бы ни были твои чувства, нужно проявлять ко мне уважение. Это твой долг. Пожалуйста, запомни это. – Он сделал паузу. – Что касается Мэйлин, то она, вероятно, никогда не встретится с твоей матерью, потому что, когда я уеду отсюда, она вернется к семье. Мне будет жалко ее потерять, но так тому и быть. Тебе она понравится.

– Она просто бедная крестьянка из глухой деревушки. Ей даже ноги не бинтовали!

– Мэйлин наполовину хакка. Как ты знаешь, хакка и маньчжуры не бинтуют девочкам ноги. Хотя, как это бывает, своей дочери она ноги бинтует. Что касается семьи, то у них большое хозяйство и много земли. Они живут за счет ренты.

Это было правдой в прошлом, подумал он. Это может стать правдой в будущем. Таким образом, настоящим можно пренебречь.

– Но она все равно кантонская крестьянка… – пробормотал Жухай.

Нужно было сразу же упрекнуть сына за грубость, но вместо этого Шижун решил его урезонить:

– Вот увидишь, у нее элегантные манеры, она немного умеет читать и писать, как многие знатные дамы, и она в достаточной мере владеет мандаринским, чтобы декламировать стихи.

Он про себя возблагодарил жену префекта за эти достижения Мэйлин и тут понял, что может сделать еще один выигрышный ход.

– Между прочим, тебе следует следить за языком, когда будешь обсуждать с префектом Мэйлин, – добавил он, – потому что она близкая подруга его жены.

Удар попал точно в цель. Сын удивленно поднял глаза и замолчал. Шижун видел такое и раньше. Например, торговец берет себе вторую жену, его дети осматривают ее, и больше всего родных волнует, повысит ли она статус семьи или нет. Это вполне естественно, подумал он. Это инстинкт выживания. Дети ненавидят новую жену не потому, что она красивая, в то время как их собственная мать увядает, а потому, что у нее могут быть дети, а значит, придется делиться наследством, еще они считают более молодую женщину представительницей низшего сословия. Конечно, если она богата и приносит деньги в семью, тогда другое дело. Жухай больше ничего не сказал. Но позже тем же вечером, когда Мэйлин тихо проходила через двор, Шижун заметил, что сын с любопытством смотрит на нее.

На следующий день все отправились к префекту. Мэйлин и жена префекта удалились, а префект и Шижун взяли Жухая на экскурсию по окрестностям.

Река Лицзян текла мимо домов и извивалась среди рисовых полей под присмотром нависающих над ними зеленых холмов, и пейзаж был настолько прекрасен, что от восторга перехватывало дыхание. Жухая впечатлили разные племена, представителей которых он встретил на улице. Он восхитился мужчинами племени чжуанов в строгих темно-синих одеяниях и их женщинами, тоже в темно-синих нарядах, но с ярко вышитыми фартуками. Женщины племени яо носили великолепные цветастые одежды с таким количеством серебряных украшений, что Жухай удивился, как они вообще могут ходить. Он насчитал по крайней мере пять племенных общин, но на улице все эти племена смешивались самым немудреным способом.

Ему понравились высокие деревянные дома, на первом этаже которых располагались сараи для сена, на втором – жилые помещения, а еще выше – кладовые.

– Так высоко, что даже крысы не могут добраться до запасов, – со смехом сообщил ему префект.

Они спустились к реке и увидели рыбаков в лодках.

– Наверное, эта река самая богатая рыбой во всей империи, – сказал отец. – В ее водах водится двести видов рыбы.

– И все съедобны? – уточнил Жухай.

Отец не знал ответа, а потому переадресовал вопрос префекту, на что почтенный чиновник ответил с улыбкой следующее:

– Местные едят почти все.

На рынке они увидели великолепные вышитые ткани, выставленные на продажу, причем у каждого племени был свой стиль. Они наблюдали за толпой, слушающей музыкантов: один играл на бамбуковой флейте, другой на рожке, а им аккомпанировал старик, бивший в большой медный барабан.

– Этому барабану, наверное, сотни лет, – сказал Шижун.

По улице шла группа певцов.

– Они начнут только через час-два, но вы можете задержаться и послушать, если хотите, – предложил префект. – Если вы останетесь здесь на год, то посмотрите разные праздники. У них даже бой быков есть.

Короче говоря, к тому времени, когда они в полдень вернулись в резиденцию префекта, Жухай почти забыл о вчерашней вспышке гнева, решив, что Гуйлинь – самое экзотическое и романтичное место, которое ему доводилось видеть.

Был полдень, еще довольно тепло. Жухай снова ушел в город. Мэйлин вернулась домой и теперь сидела на каменной скамье в саду, наполовину скрытая сладко пахнущим османтусом. Она взяла с собой вышивку, надеясь отточить мастерство, но не успела приступить к работе, когда на тропинке раздались чьи-то шаги.

Мэйлин удивилась, увидев Жухая, поскольку считала, что он все еще на площади слушает певцов, причем она заметила юношу раньше, чем он ее. Он выглядел озабоченным. Нет, не несчастным, а задумчивым. Наверное, пришел в сад, чтобы побыть в одиночестве, подумала Мэйлин и уже собиралась встать, чтобы уступить ему место. Но когда Жухай увидел ее, то, казалось, обрадовался и присел рядом.

– Могу я задать вопрос? – спросил он.

– Конечно. – Мэйлин вежливо склонила голову.

– Как ты стала наложницей моего отца?

– Ох! – Она не ожидала вопроса в лоб. – Ваш отец был очень добр к моей семье, – начала она после небольшой паузы. – Но если я расскажу, что именно он сделал, вы должны пообещать никому не передавать мои слова, так как это может поставить вашего отца в неловкое положение.

– Отлично. – Он нахмурился. – Обещаю!

– Несколько лет назад мой двоюродный брат попал в беду. Мы были очень близки. Моя семья практически усыновила его. Я называла его братишкой, как младшего брата. Вашему отцу было предписано арестовать его, но братишка был совсем еще молод, и ваш отец отпустил его. Я задолжала вашему отцу и думала, что никогда не смогу вернуть ему долг. После этого я не видела вашего отца много лет. Но несколько месяцев назад, оказавшись недалеко от нашей деревни, он заглянул к нам. К тому времени прошло уже полтора года, как умер мой любимый муж. Мы с вашим отцом побеседовали. Наверное, я была одинока, и, по правде говоря, мне казалось, что и он тоже. Так одно и зацепилось за другое. И вот я тут.

– Я не знал его с такой стороны, – признался Жухай.

Похоже, рассказ Мэйлин произвел на него впечатление.

– Но ведь никто же из нас всего не знает, ведь так?

– Полагаю, да. – Он печально кивнул. – Я злился на отца из-за мамы. Я решил завтра же вернуться домой, если отец меня не остановит.

– Мне кажется, что отец не стал бы препятствовать вашему отъезду. Он не подал бы виду, но очень расстроился бы.

– Но он расстраивает маму.

– А она знает о происходящем?

– Нет.

– Простите, что я это говорю, – вы можете подумать обо мне плохо, – но так ли необходимо рассказывать ей? Вы же знаете, что вскоре я уеду домой.

– Ты считаешь, что он не возьмет тебя с собой в следующее место службы?

– О нет, мне нужно возвращаться домой, – ответила Мэйлин. – Я полагаю, ваш отец воссоединится с вашей матерью.

– Может быть. – Жухай задумался на минуту, а потом мрачно добавил: – Моя мать постоянно жалуется. Она заявляет, что отец должен был добиться большего успеха.

– А мне он кажется успешным.

– Наверное. Но не по ее меркам. – Он потупился. Казалось, он о чем-то размышляет, и Мэйлин не отвлекала его. Внезапно Жухай обратился к ней: – Ты считаешь отца хорошим человеком?

Мэйлин ошарашенно уставилась на него. Разве может задавать такие вопросы сын? Разве вправе она судить?

– Когда ты молод, – начала Мэйлин, аккуратно подбирая слова, – то хочешь разделить всех людей на плохих и хороших. Но знаете, они так не делятся. Все мы что-то среднее. – Она вспомнила о Ньо. Скольких людей убил братишка еще до того, как отправился сражаться на стороне тайпинов? Она даже знать не хотела. – Мало кто хороший все время. Чаще они хорошие в какие-то моменты. Остается лишь надеяться, что человек делает больше хорошего, чем плохого. Лично я считаю, – подытожила она, – что нужно смотреть на то лучшее, что есть в человеке.

– И все?

– Ну, можно попытаться изменить в другом человеке те черты, которые тебе кажутся нехорошими. Думаю, мы, женщины, чаще пытаемся изменить наших мужчин, чем наоборот.

– Правда?

– И нужно быть аккуратной. Если будешь постоянно ворчать или ущемлять гордость своего мужчины, он просто уйдет. Куда мудрее принимать его таким, какой он есть. – Она криво улыбнулась.

Понял ли Жухай, что она намекает на его мать? Наверное. Но виду не подал. В любом случае он, похоже, решил свернуть эту тему.

– Думаешь, стоит остаться?

– Да. Это красивое место. Вам стоит насладиться отдыхом. – Она улыбнулась. – Уверена, такой красивый юноша мог бы найти себе подруг среди местных девушек.

Он явно сомневался:

– Но все приличные девушки заперты по домам. Их нельзя видеть, пока они не выйдут замуж.

– Есть и другие. – Она поднялась с места. – А сейчас мне пора к вашему отцу. Если вы поссоритесь с ним из-за меня, я расстроюсь. Но если вы не поссоритесь, то потом будете довольны.

Интересно, последует ли Жухай ее совету?

Для Шижуна этот месяц был счастливым временем. Он прислушался к Мэйлин и проводил как можно больше времени с сыном. Они вместе ездили по окрестностям, и он смог рассказать Жухаю много полезного о жизни на имперской службе. Они посещали деревни, где обитали племена, пару раз поднимались в горы и даже вместе порыбачили на реке.

Юноша пользовался большим успехом у префекта и его жены. Они сочли его обаятельным. Жена префекта сказала, что он очень красивый, а префект написал о Жухае восторженные письма паре друзей, которые могли бы пригодиться ему в дальнейшей жизни.

Пэн также сыграл свою роль.

– Пойдите с моим сыном куда-нибудь вечером, если можете, – попросил его Шижун. – Ему следует повеселиться с кем-то более близким по возрасту.

Несколько раз молодые люди выпивали вместе.

– Я сомневаюсь, что в компании с Пэном он попадет в неприятности, – признался Шижун Мэйлин.

В середине месяца Шижун сказал Мэйлин:

– Я получил письмо. На обратном пути Жухай должен навестить родственников матери в Пекине. Поскольку ты едешь вниз по реке в Гуанчжоу, домой, то не будешь возражать, если он сопроводит тебя в порт? А оттуда направится вверх по побережью и по Великому каналу в Пекин.

Мэйлин с нетерпением ждала путешествия. Ехать по реке быстрее и приятнее, чем по дорогам. Погода будет теплой и мягкой, а кругом такая красота. На самом деле первый раз в жизни она будет предоставлена самой себе, без каких-либо обязательств.

Было бы невежливо по отношению к Шижуну и его сыну отказаться от такого благоразумного предложения, так что она сказала «да».

За несколько дней до отъезда Жухая префект предложил посетить пещеры. Как и следовало ожидать, среди карстовых холмов было довольно много пещер. Ближайшая находилась всего в нескольких минутах ходьбы от их дома. Жухай с отцом пару раз заходили с фонарями, чтобы осмотреть изящные завесы из сталактитов, свисающих с потолков. Но эта пещера была совсем маленькой.

– Здесь есть один старый музыкант, – начал префект. – Однажды отец показал ему пустынное место, заросшее камышом, из которого он изготавливал флейты. Отец сказал, что раньше там была большая пещера, но он никогда не видел входа и не знал никого, кто видел. Может, вход завалило или что-то в этом роде. Но мне было бы любопытно узнать. Мне кажется, до этого места всего около трех миль. Почему бы не отправить вашего сына с Пэном, чтобы попытаться найти вход в пещеру? Занялись бы на какое-то время. А если обнаружат что-нибудь сто`ящее, мы тоже сходим посмотреть.

Пэн и Жухай пришли в восторг от предстоящего приключения и на следующее утро с энтузиазмом отправились в путь вместе со старым музыкантом.

Вечером того же дня они вернулись раскрасневшиеся и возбужденные.

– Всего-то три мили отсюда, но совершенно безлюдно. Нам пришлось прорубить тропу через камыши, но в итоге мы нашли пещеру. Она огромная! – воскликнул Жухай.

– Очень впечатляет! – подтвердил Пэн. – Если господин префект захочет осмотреть пещеру, нам понадобятся рабочие и два дня на подготовку.

– И фонари, – добавил Жухай. – Цветные фонари. Много! Тысяча штук!

– Да вы что! Вам повезет, если сотню дадут.

Но когда на следующее утро Шижун рассказал об этом префекту, тот расхохотался.

– Дайте им тысячу, – велел он.

Это была целая процессия. В первом паланкине сидел префект, во втором – Шижун, в следующих двух, меньшего размера, везли жену префекта и Мэйлин. За ними шли различные мелкие чиновники и местная знать, а потом отряд стражи и свита слуг.

Они двигались по тропинке, прорубленной в камышах, пока не вышли на ровную поляну у скалы, где их ждали Пэн и Жухай. Двое молодых людей приветствовали префекта низкими поклонами, но Шижун видел, что его сын широко улыбается.

Как только вся компания собралась, они пешком поднялись по крутой тропе, где рабочие сделали несколько деревянных ступеней, чтобы было удобнее. Вскоре они оказались у входа, откуда освещенный фонарями коридор вел прямо в сердце известняковой скалы. Во главе с Пэном и Жухаем они шли по светящемуся проходу, пока внезапно не оказались в огромном пещерном зале.

Шижун стоял рядом с префектом, который тихо посмеивался.

– Я никогда не видел ничего подобного, – заметил префект. – Полагаю, ваш мальчик использовал все фонари, которые ему дали.

Это было потрясающее зрелище! Пещера простиралась почти на триста ярдов, но была разделена на несколько секций. В самой большой сталагмиты, похожие на миниатюры крутых карстовых холмов, тянулись вдоль дальнего берега центрального подземного озера. Жухай искусно разместил фонари – синие, красные, зеленые – среди сталагмитов, так что они отражались в воде. Это было похоже на волшебный город. Заметив, что на потолке пещеры есть участки из крапчатого камня, Жухай поставил белые фонари чуть ниже, так что казалось, будто каменный городской пейзаж у воды лежит под мерцающими клубящимися облаками. Несколько минут все стояли неподвижно, молча созерцая красоту этого тайного мира.

– Можем мы проводить вас, господин? – наконец спросил Жухай префекта.

– Разумеется!

Рабочие проложили каменистую дорожку, которая вилась между небольшими озерцами и сталагмитами. С потолка, словно пальцы, стремящиеся по-дружески прикоснуться к ним, свисали длинные сталактиты. Рабочие хорошо потрудились, чередуя свет фонарей и глубокую тень, и казалось, словно пальцы спускаются с невидимых призрачных форм. Они подошли к выступающей стене, где извилистые образования выглядели как скопище каменных водопадов, а потом к другой точке, где стояла одинокая известняковая фигура, словно доставленная из китайского сада.

– Это была хорошая идея! – весело произнес префект.

– Очень красиво! Просто замечательно! – проворковала его жена и повернулась к Мэйлин. – Ты согласна, дорогая?

– Это одна из самых красивых вещей, которые я когда-либо видела в жизни. Благодарю вас, господин префект!

– Мы все должны поблагодарить молодых людей, – объявил префект. – Я только сказал им, где примерно расположена пещера, остальное они уже сделали сами.

– С вашего позволения, господин, мы хотим показать вам кое-что еще, как ученому, – сказал Пэн.

– Как ученому? Пойдемте, Шижун, – позвал префект, – нам обоим лучше это увидеть.

Префект, Шижун и несколько чиновников последовали за молодыми людьми. Пэн повел их глубже в пещеру, в менее освещенную часть. Полдюжины рабочих с фонарями на длинных шестах ждали у определенного участка стены. По кивку Пэна они подняли фонари повыше вплотную к каменной стене.

– Вот уж не ожидал! – воскликнул префект.

На стене были надписи. Десятки надписей, видимо нанесенных кистями прямо на пористый камень с помощью туши. Стиль архаичный, но иероглифы были вполне читаемы. Шижун и префект пристально всматривались в них.

– Что думаете? – спросил префект.

– Династия Тан. Ранняя Тан, я бы сказал, – ответил Шижун.

– Согласен. Надписи сделаны, наверное, тысячу лет назад.

– Да, причем рукой ученых мандаринов.

– Сколько здесь надписей? – спросил префект Пэна.

– На данный момент я нашел семьдесят, господин.

– Надо бы их скопировать, – сказал префект.

– Пэн, вы их скопируете, – распорядился Шижун. – На это уйдет месяц.

– Да, господин. – Пэн склонил голову, но трудно было сказать, обрадован он или опечален.

Только в этот момент Шижун понял, что сына рядом нет, и нахмурился. Жухай должен был стать свидетелем того, как отец блеснул эрудицией. Ему следовало и самому продемонстрировать заинтересованность. Он мог бы послушать, как отец с такой легкостью определил период, к которому относились надписи. Но его там не было. Где же Жухай?

Жена префекта оглядела пещеру. Когда ее муж и Шижун отправились посмотреть на надписи, они с Мэйлин остались. Мэйлин задержалась у подземного озера, а жена префекта отошла в сторону, чтобы полюбоваться окружающим пейзажем.

Вместе со стражниками и слугами в пещере находилось около двадцати или тридцати человек, одни в тени, другие частично освещены светом фонарей, а еще двое или трое казались черными силуэтами.

Мэйлин стояла в одиночестве на берегу озера. Отражение цветных огней на поверхности воды мягко освещало ее лицо. Она глядела на мерцающий пейзаж, не обращая внимания ни на что другое в этой подземной утробе.

Как чудесно выглядела ее подруга! Ее лицо было слегка приподнято и казалось неестественно бледным в голубом свете. Мэйлин вот-вот выйдет из детородного возраста, подумала жена префекта, но в этот момент она казалась вечно молодой. Как жаль, что Мэйлин и Шижун не могут пожениться. Они были бы счастливы вместе.

Но что поделать. Она повернула голову и заметила сына Шижуна.

Жухай стоял у стены. Красный фонарь освещал его лицо. Он тоже с восторженным вниманием глядел на воду. Жена префекта попыталась понять, на что молодой человек так пристально смотрит. Ей понадобилось мгновение, чтобы осознать.

На Мэйлин.

В этот момент Жухай оторвался от стены и подошел к Мэйлин. Должно быть, он что-то ей сказал, потому что она удивленно обернулась. Потом он сказал еще что-то, и Мэйлин кивнула, переводя взгляд на озеро. Вероятно, он сделал какое-то замечание по поводу панорамы, подумала жена префекта. Переждав немного, она двинулась в их сторону. Когда Жухай заметил ее, то отошел от Мэйлин, а та осталась стоять неподвижно.

Чуть позже, пока они с Мэйлин шли к паланкинам, жена префекта сказала:

– Юный Жухай влюблен в тебя. Ты заметила?

– В меня?

Ни одна женщина не стала бы возражать против такого предположения.

– Вряд ли, – возразила Мэйлин. – Я ему в матери гожусь.

– Такая любовь широко распространена. – Жена префекта улыбнулась. – Кроме того, на вид тебе едва ли больше тридцати. Я одобряю его выбор.

Мэйлин покачала головой:

– Это чепуха.

– Вероятно, чувство зародилось, потому что ты красивая и была добра к нему. Но в пещере он внезапно осознал.

– Ох, пещера…

– Знаешь, там было волшебно.

– Что ж, – сухо произнесла Мэйлин, – даже если и так, я уверена, что он справится с этим чувством.

Она думала, что тема закрыта, но ошиблась. На следующее утро, когда Жухай проводил время с отцом, жена префекта зашла поболтать.

– Знаешь, – заметила она, – я уверена, что Жухай все еще девственник.

– Осмелюсь предположить, что да, – ответила Мэйлин.

– Ты не думала об этом?

– Нет, с чего вдруг?

– А могла бы.

– Нет, не думала.

– Что ж, о нем должна позаботиться какая-нибудь милая женщина. Лучше так, чем он познает все премудрости со шлюхой в переулке в городе и со всеми вытекающими отсюда рисками.

Мэйлин смотрела прямо перед собой. По опыту их многочисленных бесед она знала, что жена префекта может быть на удивление прямолинейной. А еще что ей не чужды были мелкие интриги.

– Я уверена, что кто-нибудь сможет все устроить, – сухо произнесла Мэйлин.

– Без сомнения. Но ведь было бы прекрасно, если бы при этом он был хоть немного влюблен, чтобы о первом разе остались волшебные воспоминания, которыми он мог дорожить всю жизнь. – (Мэйлин ничего не ответила.) – Он тебе нравится, так ведь?

Но Мэйлин не спешила делиться своими мыслями.

Накануне отъезда Мэйлин Шижун тихо заговорил с ней:

– Мне искренне жаль, что ты уезжаешь. Я уже говорил о своих чувствах. Что касается нашей сделки, ты исполнила свое обещание. И сделала даже гораздо больше. Еще до нашей поездки я поверил тебе и заплатил сполна. Но теперь заплачу еще раз такую же сумму. Деньги понадобятся тебе на образование Яркой Луны. – Он улыбнулся. – Надеюсь, я хорошо с тобой обращался.

– Лучше просто не могло быть. – Она сделала паузу. – Но поскольку вы действительно хотите помочь, я скажу, что мне еще надо. Мы деревенские крестьяне. Знаем лишь нескольких зажиточных человек в городе. Но это все. У нас нет возможности найти Яркой Луне мужа, которого она заслуживает. Нельзя, чтобы ее красота пропала впустую.

– Так не должно быть.

– Но вы могли бы найти ей достойного мужа. Время еще есть.

– Да. – Он медленно кивнул. – Посмотрим, что можно сделать.

На следующее утро Мэйлин и Жухай уехали. Они путешествовали в роскоши, так как префект настоял на том, чтобы они воспользовались его личным большим сампаном с парусом и навесом, похожим на палатку, с мягкими скамейками и диванами с шелковыми подушками, где можно было сидеть, спать и есть с максимальным комфортом. На сампане были служанка и команда из шести гребцов.

Сам префект провожал их на пристань вместе с Шижуном, который простился с Мэйлин со всей нежностью. То же самое сделала и жена префекта, прошептавшая подруге слова любви, когда та поднималась на борт.

Жухай был явно взволнован предстоящим путешествием по реке, но Мэйлин с радостью отметила, что юноша прощается с отцом так, как положено почтительному сыну, и с удовлетворением подумала, что могла сыграть в этом свою роль.

Они махали небольшой группе провожающих, пока причал не скрылся из виду за поворотом реки.

Откинувшись на подушки, Мэйлин любовалась пейзажем. Погода была идеальной. Мэйлин чувствовала легкое дыхание ветерка на щеках. Утреннее солнце отражалось в реке. Крутые карстовые горы тянулись в ясное голубое небо.

Путешествие должно было занять несколько дней. По пути можно было переночевать в двух знаменитых постоялых домах, но они могли остаться спать и на борту. Так тянулись дни, полные совершенного покоя.

Мэйлин пришло в голову, что, может быть, за всю жизнь не было и дня, чтобы у нее не было никаких обязанностей, вообще никаких. Она выполнила все, что обещала Шижуну, и теперь лишь через полмесяца приступит к своим домашним обязанностям.

Волшебный перерыв только для нее: вне времени и вне места. Она почувствовала легкое волнение.

Она посмотрела на Жухая. Юноша наблюдал за ней. Он улыбнулся, затем, смутившись, отвел взгляд и сделал вид, что смотрит на горы. Она подумала о своей подруге, жене префекта. Что она прошептала на прощание? «Позаботься о мальчике».

Мэйлин покачала головой. Вот же глупая женщина! Думать о таком в ее возрасте. У Мэйлин к нему были материнские чувства. Без сомнения. Приятное ощущение.

Она закрыла глаза и позволила себе унестись мыслями.

Жухай, безусловно, был красивым юношей. Уже почти взрослым.

Если она такое сделает, кто-нибудь узнает? Кому-то было бы не все равно? А что подумал бы Шижун? Она не знала ответа на эти вопросы. Сможет ли мальчик сохранить тайну? Хороший вопрос. Маловероятно, предположила она. Но не исключено.

Мэйлин никогда раньше не делала ничего подобного. Сейчас, в таком волшебном месте, это никому не причинит особого вреда.

Она открыла глаза и увидела, что Жухай снова смотрит на нее.

Она действительно не знала, как поступить. Может, она это сделает, а может, и нет. Но если даже сделает, одно Мэйлин знала наверняка: ей хотелось бы, чтобы это был ее собственный маленький секрет.

Миссионер

1875 год

Джон Трейдер срезал путь. Он погнал коня по открытой местности. Идиотская встреча, на которую пришлось ехать в соседнее поместье, закончилась только в половине первого, а теперь он опаздывал.

Опаздывал к Эмили. К любимой доченьке.

Прошло три года с тех пор, как неожиданно умерла Агнес, которую оплакивали все жители графства. Хотя Эмили внешне была похожа на мать, в ней чувствовалась своя прелесть. Даже в детстве, если отец был по какой-то причине подавлен, жена спокойно молилась, а маленькая Эмили приходила в его кабинет, где он обычно находился, садилась рядом, брала за руку и говорила: «Не грусти, папа». А потом добавляла: «Пойдем прогуляемся?» И хотя Трейдер не хотел гулять, но вставал, и они, держась за руки, выходили в сад. После этого ему становилось лучше. И конечно же, вскоре Эмили снова появлялась в кабинете с картинкой, которую только что нарисовала для отца, и Трейдер прикреплял рисунок к доске, стоявшей на столе с откидной крышкой, чтобы дочкино творение было перед глазами.

Сегодня она и ее муж Генри должны были приехать в полдень. Они собирались остаться только на два дня. А потом? Кто знает…

Впереди показался их громадный особняк в Драмломонде. Построенный из красного песчаника, он был типичным для региона: большим и квадратным. «Это что-то вроде казармы», – с любовью говорил Трейдер. Однако огромное поместье, где имелись оранжерея, в которой жил попугай в клетке, конюшни, пруд для рыбалки и место для стрельбищ, не говоря уже о скотном дворе, стало просто раем для подрастающих отпрысков Трейдера.

Особняк выглядел таким основательным и безмятежным в лучах осеннего солнца. Они переименовали поместье, включив в него фамилию Агнес, чтобы напомнить всему графству, что его обитатели принадлежали этому месту с древних времен. Джон Трейдер приобрел поместье на прибыль от торговли опиумом, но эта история постепенно отходила на второй план. Британские плантаторы недавно научились выращивать чай в Индии, а британская публика пристрастилась к более темному сорту дарджилинг, и потребность в чае из Китая резко упала. Место Трейдера в компании занял его старший сын, и их торговый дом зарабатывал гораздо больше денег на импорте индийского чая, чем на продаже опиума китайцам.

Но Драмломонд перестал быть основательным и безмятежным для Джона Трейдера. Все изменилось с тех пор, как Генри Уайтпэриш появился в его жизни и похитил дочь.

В тот ужасный день, когда пришло письмо Генри, Трейдер пытался урезонить Эмили.

– Ты помнишь поездку в Париж? – спросил он.

– Да, папа.

Предполагалось, что юные леди будут говорить по-французски, но те азы французского, которым они научились у своей гувернантки-англичанки, оказались настолько далеки от настоящего французского, что, когда они попробовали поговорить с приезжавшим к ним молодым французом, тот расхохотался. Очень грубо с его стороны. Но это был сигнал, что нужно что-то делать. Эмили поехала в Париж. Она впервые отправилась за границу, и ей понравилось. Она даже немного подучила французский и заявила, что хочет снова поехать путешествовать.

– Я очень боюсь, что ты можешь возомнить, будто поездка в Китай с миссией будет чем-то похожим, – сказал он. – А это не так!

– Думаешь, Генри неподходящая партия?

– Да!

– Он мой троюродный брат.

– Знаю.

– Я люблю тебя, папа, и мне бы очень не хотелось поступать против твоей воли, но я бы сбежала с ним.

– Сбежала бы? – Трейдер удивленно посмотрел на дочь.

Он никогда раньше не слышал, чтобы кто-то сбежал с миссионером. Разрешено ли миссионерам вот так сбегать?

Мощная поддержка пришла с совершенно неожиданной стороны. На следующий день после разговора с Эмили Трейдер сидел в библиотеке, и через несколько минут после полудня по подъездной дорожке к входу в особняк подкатил кеб, из которого поспешно вышел Сесил Уайтпэриш, в широкополой шляпе, причем вид у него был несчастный.

– Мой дорогой кузен! – воскликнул он, как только дворецкий доложил о его прибытии. – Прости, что явился без предупреждения. Я уехал из Солсбери в Лондон, как только услышал эту ужасную новость, и там сел на поезд до Дамфриса.

Трейдер проводил его в библиотеку.

– И как ты относишься ко всему этому? – сразу же спросил он Сесила.

– Конечно, это нужно остановить! – воскликнул Уайтпэриш. – Причем немедленно! – Он откинулся на спинку кожаного кресла. – Думаю, мне нужно выпить, – признался он. С благодарностью приняв тяжелый хрустальный стакан с хорошей порцией местного виски «Блэднок», он сделал большой глоток, покачал головой и заявил: – Это все моя вина.

– Не уверен, – мягко возразил Трейдер. – С таким же успехом можно сказать, что это моя вина. Ведь это я пригласил сюда Генри.

– Нет. Ты пригласил меня и Минни погостить почти сразу, как я ушел на покой и осел в Солсбери, что было чрезвычайно любезно с твоей стороны. Генри только что вернулся из Китая. Я им гордился и, признаюсь, хотел, чтобы сын увидел, какое прекрасное поместье у моего кузена. Я спросил, можно ли ему тоже приехать, и ты разрешил. Я даже представить себе не мог, к чему это приведет.

На самом деле тогда все прошло довольно хорошо. Они провели неделю вместе, наслаждаясь семейными обедами и прогулками по окрестностям. Все вместе ходили в церковь, где миссионера и его супругу приняли с глубоким почтением. Однажды вечером Джон даже пригласил пару своих более религиозных соседей на обед, и те подробно расспросили Сесила о Китае и о его работе там и сочли Сесила чудесным человеком.

По правде говоря, всю ту неделю никто особо не обратил внимания, что Генри и Эмили много времени проводят вместе.

– Ты знал, что после этого Генри и Эмили начали переписываться? – спросил Сесил.

– Нет, не тогда.

– Конечно, ведь он писал из штаб-квартиры миссии в Лондоне, чтобы это не выглядело как личное письмо. Меня возмущает, что он не сказал мне.

– Ему было около тридцати. Он и не должен был.

– Он не сказал, поскольку знал, как бы я отреагировал. А потом Эмили с сестрой уехали в Эдинбург на неделю, а он поехал туда и встретил их, и все выглядело так, будто встреча произошла случайно. Ложь!

– Как говорится, в любви и на войне все средства хороши.

– Нет, если ты миссионер! – с яростью возразил Сесил. – Мой сын поступил по отношению к тебе просто отвратительно.

– Ты поговорил с ним об этом?

– Конечно! Я сказал ему, что он вел закулисные игры, был эгоистичным и безответственным.

– А он что?

– Да как обычно. Ответил, что уважает меня, но в данном случае лучше знает, как поступить. Ну, ты понимаешь…

– Эмили сказала мне, что готова сбежать с ним.

– Сбежать?! – Сесил моргнул. – Сбежать?

– Она совершеннолетняя. Все законно. Что бы сделала миссия, если бы они сбежали, а потом оказались в Китае? При условии, что они женаты.

– Полагаю, их немедленно отправили бы обратно, – решительно произнес Сесил, затем сделал паузу. – Может быть, и нет, – признал он. – В миссии всегда не хватает рук. – Он озадаченно покачал головой. – Что она нашла в нем? Он не такой высокий и красивый, как ее братья. В общем-то, выглядит не лучше, чем я…

– Он обладает каким-то магнетизмом… – задумчиво сказал Трейдер. – Твердо знает, чего хочет. Не принимает отказа. Женщинам это нравится. Было ли между ними что-то еще… Ее ведь всегда кто-то сопровождал.

– Храни Господь! Пожалуйста, не говори мне такое.

– Я не думаю, что Генри соблазнил ее. Или она его. Думаю, ей нравится идея стать женой миссионера. Романтика и все такое.

– Нет абсолютно ничего романтичного в том, чтобы быть женой миссионера, – уверенно заявил Сесил. – Ни-че-го. – Он с сердитым видом сделал глоток виски, несколько мгновений молча размышлял, а потом продолжил: – Бо́льшую часть своей жизни я просил у благотворителей средства для поддержки миссий. – Он слабо улыбнулся. – В этом деле есть свои хитрости, и я научился большинству из них. Помогает, конечно, то, что я искренне верю, ратую за хорошее дело. – Он сделал паузу. – Но я никогда никому не предлагаю стать миссионером.

– Что, если они сами вызовутся? Ты их обескуражишь?

– Почти во всех случаях я именно так и делаю. Даже если они настаивают на том, что жаждут стать миссионерами.

– Почему?

– Потому что, как и в случае со многими трудными призваниями, по моим наблюдениям, хорошие миссионеры вовсе не хотят быть миссионерами. Они просто понимают, что должны это делать. Даже лучшие священники часто вообще не хотели идти по тернистому пути. Но что-то их подтолкнуло. Да, я думаю, ты прав. Она влюблена в саму идею миссионерства, именно поэтому не следует этого делать.

– Ты скажешь ей это?

– Доступными словами.

На следующий же вечер Сесил поговорил с Эмили. Он любезно, но твердо объяснил ей, какова на самом деле жизнь миссионера.

– Хуже всего то, – сообщил он ей, – что никогда не знаешь, кому можно доверять. И только покажется, что наконец-то появился истинный новообращенный, как он подведет вас. – Сесил добавил к этому постоянную нехватку денег, заботы о детях и трения, которые могут возникнуть между мужем и женой в таких непростых условиях. – А еще тебе будет одиноко. Ты будешь тосковать по дому. Прямо скажем, это совсем не то, что ты себе представляешь. Ты поймешь, что совершила ужасную ошибку.

Но Эмили, улыбнувшись и кротко кивнув, ответила:

– Вы говорите совсем как Генри.

– Да?

– Он постоянно мне все это повторяет.

Пришло время стать жестче.

– Ты, кажется, думаешь, что все будет хорошо только потому, что вы с Генри вместе. Но я вынужден сказать, что, по моему мнению, ты не просто не готова, но и не годишься для такой жизни. Ты не знала иных условий, кроме комфорта, а жизнь в китайской миссии сурова и часто сопряжена с физическим трудом. Тебе это не понравится, и, честно скажу, у тебя ничего не получится.

– Может, мы и живем в большом доме, мистер Уайтпэриш, но это сельская местность. Я знакома с местными крестьянами и росла рядом с их детьми. Я точно знаю, как они живут и что значит физический труд.

– Но Китай совсем не похож на Галлоуэй. Ты будешь окружена людьми, которые не говорят по-английски. Никто из них!

– Некоторые старики в Галлоуэе до сих пор не говорят по-английски, только по-гэльски. Я даже выучила некоторые фразы.

– А тебе не приходило в голову, что, сама того не желая, ты можешь стать помехой своему мужу?

Казалось, тень легла на ее лицо.

– Вы действительно так думаете?

– Боюсь, да.

Эмили молчала, нахмурившись.

Достучался ли он до ее разума? Забрезжил ли луч надежды? Честь и хвала девушке, подумал Сесил, если мысль о том, что она может подвести Генри, обеспокоила ее сильнее, чем что-либо еще.

– Генри говорит, что верит в меня, – с некоторым сомнением сказала она. – А еще что Бог даст мне силы, в которых я нуждаюсь. – Она серьезно посмотрела на Уайтпэриша. – Вы думаете, он ошибается? Может ли статься, что он любит меня, а потому обманывает себя?

Сесил Уайтпэриш пристально посмотрел на нее. Что сказать? Правду, предположил он. Что же еще?

– Не знаю, – ответил он. – Но я понимаю, за что он тебя любит.

Свадьба прошла замечательно благодаря полковнику Ломонду. Его речь была короткой.

– Моя прекрасная внучка выходит замуж за родственника, что считается разумным поступком. В конце концов, если выходишь замуж за родственника, по крайней мере знаешь, кого получишь в мужья. – (По залу прокатился гул одобрения. Ни один представитель шотландской знати не станет с этим спорить.) – Этот родственник – человек, который решил поставить свое служение религии на первое место, как, смею предположить, всем нам следовало бы так поступить. Более того – я говорю здесь как старый солдат! – он готов столкнуться с неудобствами и возможной опасностью на этом пути. Он берет в жены представительницу моей семьи, которая готова разделить с ним непростую миссию, и я горжусь ею. Поэтому я прошу вас поднять бокалы и произнесу старинный шотландский тост: «Доброго здоровья!» – Он сделал паузу, а затем твердо добавил: – Долгих лет жизни!

Все уловили намек. После этого в честь молодых говорили только приятные слова.

Сейчас они втроем сидели за большим обеденным столом. Поскольку сегодня был четверг, на ланч полагалась холодная говядина с солеными овощами. Трейдеру понравилось, что подали французское вино, которое обнаружил его винодел и о котором никто еще не слышал.

– Называется «Божоле», красное, но его пьют холодным, – пояснил винодел.

Так что в Драмломонде, единственном во всей Шотландии, по четвергам это вино подавали к говядине и соленым овощам.

Сначала они беседовали о семейных делах, друзьях и обсуждали общие темы. За разговорами доели мясо.

В большинстве сколько-нибудь значимых домов у кухарок были фирменные блюда. В Драмломонде миссис Айвз была мастерицей по выпечке. В зависимости от сезона она готовила лосося в слоеном тесте или говядину «Веллингтон», и гости помнили эти блюда долгие годы. И в любой сезон как в обед, так и после мясного блюда на ланч миссис Айвз подавала два флана: один фруктовый и один несладкий. По случаю приезда Эмили сегодня пикантный флан был грибным, поскольку дочь хозяина любила его больше всего.

Эмили застонала от удовольствия. Сияющую миссис Айвз вызвали из кухни и должным образом поблагодарили.

Затем Джон Трейдер наконец перешел к делу:

– Ну, моя дорогая, вы с Генри пробыли в Лондоне несколько месяцев до отъезда. Масштабная подготовка?

– Довольно-таки, папа.

– Я счастлив сообщить вам, что, помимо прочего, Эмили училась читать по-китайски, – сказал Генри, – и добилась впечатляющих успехов!

– Умница, милая, – одобрительно кивнул Трейдер. Возможно, он и не хотел, чтобы она выходила замуж за миссионера, но раз уж взялся за что-то, нужно все делать правильно. – Горжусь тобой. Скажите, вы с Генри уже точно знаете, где поселитесь?

– Еще нет, папа.

– Разумеется, сначала мы поедем в Гонконг, – объяснил Генри. – Было бы здорово, если бы нас послали в Шанхай. Но мы можем отправиться в любой из договорных портов или даже вглубь страны.

– На днях я видел несколько фотографий, – заметил Трейдер. – Подпись гласила, что на них были изображены протестантские миссионеры в Китае. Но насколько я мог судить, они были одеты как китайские торговцы. Ошибка в подписи или вы тоже собираетесь так одеваться? И если да, то почему?

– Подпись, наверное, правильная, – кивнул Генри. – Что касается меня, я точно не знаю, но мог бы одеваться как торговец, по крайней мере иногда.

– Зачем?

– Представьте, что вы китаец. Поставьте себя на их место. Подумайте о том, что произошло за последние тридцать лет: Опиумные войны, сожжение Летнего дворца. Это демонстрация огромного неуважения. Вполне возможно, вы станете с подозрением относиться к британцам. Добавьте к этому множество смертей и разрушения, причиненные повстанцами-тайпинами, которые, как знают большинство китайцев, поклонялись тому же Богу, что и мы. – Он сделал паузу. – Войну можно выиграть быстро, но, чтобы заслужить доверие, нужно гораздо больше времени. И один из способов начать – проявлять уважение к местным обычаям, если они не противоречат нашей вере. Носить местную одежду кажется очевидным выбором. Кроме того, их одеяния лучше подходят для местных климатических условий.

– Разумно, – согласился Трейдер. – Гордон раньше носил китайскую форму. – Он помолчал немного. – Я рад, что сейчас быть миссионером безопаснее, чем раньше.

Генри поджал губы.

– Кое-что изменилось, – осторожно признал он.

– Судя по тону, ты немного сомневаешься.

– Не следует сбрасывать со счетов возможность опасности, – ответил Генри, которому претило говорить неправду.

– Что тебя больше всего беспокоит? – хотел знать Трейдер.

– Позвольте для начала заверить вас, – начал Генри, – что речь не о религиозном соперничестве и уж точно не о неприязни. Среди католических священников много прекрасных людей, но я думаю, что Католическая церковь совершает ошибку.

– Какую же?

– Я про их соборы. Они продолжают строить громадные соборы на важных и значимых для китайцев местах, чем могут их задеть. Один на месте старого храма, другой на территории губернаторского ямыня. Эти соборы доминируют над всем, что их окружает, на мили вокруг.

– Ну это ведь не ново, не так ли? – спросил Трейдер. – Католики строили свои соборы на месте языческих храмов еще с первых веков христианства. При этом переняли старые языческие праздники. Летнее солнцестояние, День Всех Святых… Это и называется Церковь торжествующая.

– Верно, но обычно католики действовали иначе. Обращали правителя, тогда и его подданные следовали за ним. В течение трех столетий иезуиты надеялись обратить китайских императоров, но им это так и не удалось. И я определенно не наблюдаю успехов с вдовствующей императрицей Цыси. Короче говоря, их позиция недостаточно сильна, чтобы одержать победу.

– Итак, – подытожил Трейдер, – варвары побеждают китайцев в бою, оскорбляют их, а затем трубят о своем превосходстве, возводя архитектурные доминанты на территории, которую не контролируют. Не слишком хорошая идея.

– Да, я верю в это, иначе бы не ехал туда, – продолжил Генри. – Но это вопрос оценки. Я подозреваю, что вера в собственное превосходство всегда неразумна. Так можно и на неприятности напроситься. Я также могу добавить, как христианин, что лучше быть смиренным.

– Есть ли еще какие-то признаки надвигающейся беды?

– На улицах начали раздавать листовки, – ответил Генри. – На самом деле обвинения нацелены на католиков, но другой вопрос: отличают ли простые китайцы католиков от протестантов? Они обвиняют христиан в том, что те похищают китайских детей, пьют их кровь. Что-то в этом роде. Полный бред, конечно. На самом деле то же самое христиане говорили о евреях в Средние века. В любом случае, – спокойно продолжал Генри, – если в будущем, не дай Бог, ситуация усугубится, мне нужно время, чтобы вытащить Эмили и детей, которые к тому времени у нас родятся. Мы с Эмили уже обсудили это.

Джон Трейдер молчал. В дальнем конце комнаты висела картина с изображением горного заката. От него исходило ощущение печали.

– Значит, ты сможешь их вовремя увезти? – медленно произнес Трейдер. – Ты уверен?

– О да, – ответил Генри. – Думаю, да.

Цзиндэчжэнь

1875 год

На южном берегу могучей Янцзы, примерно в ста пятидесяти милях вверх по течению от древнего города Нанкина, в великую реку вливались притоки, бравшие начало в холмах. В дне пути вверх по одному из этих притоков, в сердце защищенной со всех сторон обширной долины лежал город. Это место было довольно спокойным, хотя и стратегически важным для того, чтобы здесь находилась резиденция префекта.

И все же было что-то необычное в его пригородах. Вместо горстки мастерских с дворами и складами здесь их были сотни, а над крышами виднелся лес приземистых кирпичных труб.

Цзиндэчжэнь был фарфоровой столицей Китая, где изделия из местной глины формовали, раскрашивали, глазуровали и обжигали в печах, которых, если учитывать даже самые маленькие, было более девяти тысяч. Цзиндэчжэньские мастера занимались изготовлением фарфора со времен династии Хань, то есть более полутора тысяч лет. Разновидностей фарфора насчитывалось очень много, но наиболее известным был бело-голубой.

Самые изысканные изделия приберегали для императорского двора.

В последние годы большинство местных жителей согласились бы с тем, что им повезло с префектом, человеком необычайной честности.

В частности, отправление правосудия было безупречным. Особенно благодарны префекту были бедняки. Кара обрушивалась на любого местного магистрата, взявшего взятку, чтобы осудить бедного, но невиновного человека. Выбирая наказание, префект проявлял снисхождение, а еще демонстрировал заметное отвращение к применению пыток. Одним словом, он был добрым, но справедливым.

Иногда префект по дружбе освобождал мелких дельцов от каких-то ограничений, и ему выражали благодарность в частном порядке. Такие договоренности обычно шли на пользу торговле, а потому никто в Цзиндэчжэне не был против. Единственным человеком, который терял прибыль, был император. Но император далеко, и в эти дни он мало кого заботил.

Всему свое время. Шижун посмотрел на город с балкона резиденции префекта и улыбнулся. Прекрасный осенний день. В конце длинной улицы он увидел приближающуюся «жертву». Он был уверен в успехе. Все идет по плану.

Шижун уже пять лет как овдовел. Они с женой отдалились друг от друга, тем не менее ему было жаль ее. Рак, сожравший жену, долго мучил ее, и Шижун страдал вместе с ней.

После этого он больше не женился. Он и сам толком не понимал, стал ли он предпочитать краткосрочные связи, такие как с Мэйлин, или его мучил страх, что любая женщина, на которой он женится, может превратиться в ворчунью, как первая.

С прошлой наложницей он расстался несколько месяцев назад. Без сомнения, скоро ее место займет другая. Но не жена.

Да, идеальный осенний день. Сезон дождей миновал. Жар солнца на бледно-голубом небе смягчал ветер, который рассеивал мерцание печей и струйки дыма из труб, прежде чем дотронуться до деревьев и цветов в саду префекта.

Шижуну нравился Цзиндэчжэнь – сочетание коммерции, искусства и тихого покоя.

За несколько лет до его приезда этот покой был нарушен. Последователи тайпинов бежали из Небесного царства вниз по течению, собрались в долине, вошли в город и разрушили все девять тысяч печей для обжига.

Зачем они это сделали? Кто же знает… По мнению Шижуна, фанатики мало чем отличаются от простых хулиганов. Прошло десять лет с той поры, как Небесное царство пало, гончары и торговцы Цзиндэчжэня восстановили печи с такой скоростью, что никто бы и не заподозрил, что их когда-то разрушили.

Если все будет хорошо, Шижун намеревался завтра покинуть город и отправиться в Пекин. Побеседовать с парой людей. Заплатить взятку, естественно, но деньги у него имелись. В результате он может рассчитывать на несколько лет, в течение которых обязанности можно будет выполнять уже вполсилы, и, если повезет, он сможет даже удвоить свое состояние. Если проявить осторожность, то это будет главным достижением его жизни.

А еще в Пекине он повидается с сыном. Эта перспектива его радовала. Возможно, я не достиг больших высот, думал Шижун, но иметь отца-префекта не так уж и плохо. Четвертый ранг. Это вам не шутки. На квадратной нашивке на груди префекта красовалось изображение дикого гуся, а на шляпе синее навершие. Будет на что посмотреть друзьям его сына.

Однако сначала нужно было позаботиться о девушке. О Яркой Луне. Его новой дочери.

Шижун пообещал Мэйлин, что подберет Яркой Луне достойного мужа. Сегодня он собирался сдержать свое обещание и был весьма удивлен, что происходящее доставляло ему удовольствие.

На улице внизу «жертва» достигла ворот резиденции. Шижун развернулся и направился вниз, чтобы поприветствовать гостя.

– Даже не верится, господин Яо, – начал Шижун, когда они уселись, – что уже прошел год с тех пор, как вы похоронили свою дражайшую супругу. – Он вздохнул. – Я вас так хорошо понимаю. Много лет назад я потерял свою. – Он горестно покивал. – Как ваши дочери?

– Хорошо. Благодарю вас. Большое утешение для меня, – ответил торговец. – Если бы мой сынок не заболел… Его смерть причинила большую боль мне и жене.

– Да, я знаю, как вы были преданы друг другу, – сказал Шижун.

– Она была моей единственной женой. Торговцы моего положения берут младших жен, но только не я.

– Вы исключительный муж, – согласился Шижун. Казалось, он колеблется. – Но вот что я подумал – говорю как друг! – не наступит ли время, когда из чувства долга вы решите произвести на свет наследника мужского пола? В конце концов, вы обязаны своим предкам. Кто еще будет ухаживать за их могилами?

– Это правда. Жизнь продолжается.

По словам шпионов Шижуна, жизненные силы торговца уже брали верх. В течение последних трех месяцев господин Яо несколько раз посещал лучшие местные дома терпимости. Он был богат и недурен собой. Чуть за сорок, крепкого телосложения. С его широким носом, усами, загнутыми вниз на концах, и выпуклым лбом, Яо напоминал Шижуну быка, готового броситься в бой. Определенно, с таким человеком шутки плохи. Но Яо зарекомендовал себя как добрый и преданный муж. Совершенно точно. И его душевная организация была куда тоньше, чем можно подумать, судя по внешности.

Например, каждый год он демонстрировал свою дружбу Шижуну, проявляя при этом недюжинную изобретательность. Однажды он указал на антикварную вазу из недавно приобретенной им коллекции и заметил:

– Моей жене эта вещь не нравится. Не хотели бы вы перекупить ее у меня?

В качестве цены Яо назвал пустяковую сумму. Конечно же, когда Шижун показал вазу антиквару, то обнаружил, что ваза стоит в двадцать раз больше.

В другой раз Яо порекомендовал Шижуну купить дом умершего торговца:

– Говорят, старик прятал там серебро. Я поискал, но ничего не нашел. Но кто знает, может быть, вам повезет больше.

И конечно же, после покупки дома Шижун обнаружил под полом ящик с серебром, очень плохо спрятанный.

Благодаря этим скрытым услугам господин Яо, владевший двумя лучшими гончарными мастерскими в Цзиндэчжэне, которые производили фарфор исключительно для императорского двора, смог параллельно заниматься незаконным экспортом готовых изделий. Прибыль была большой, подарки соразмерными. Позаботившись о местных чиновниках, Шижун все же оставил себе приличную долю.

Случилось так, что история оказала Шижуну еще одну услугу. Через три года после переезда в Цзиндэчжэнь, когда он ожидал перевода на другую должность, при дворе в Пекине произошло знаменательное событие.

Целых десять лет до достижения ее сыном совершеннолетия вдовствующая императрица Цыси и вдова покойного императора Цыань продолжали править страной, стоя за троном.

Однако в прошлом году настало время молодому императору править лично. Увы, все оказалось не так гладко. Юноша пошел в своего никчемного отца. Ни мать, ни лучшие воспитатели, ни самые мудрые советники ничем не могли ему помочь. Все знания об империи и о своем народе он черпал, сбегая из дворца в публичные дома. Ему нашли подходящую жену, но она его не интересовала. Казалось, его вообще ничего не интересовало, кроме разврата и поиска наилучших способов побыстрее подорвать здоровье.

А потом он умер. Его отравили? Никто не знал. Приложила ли к этому руку его родная мать? Цыси утверждала, что непричастна. В конце концов, он был ее единственным сыном. Поскольку его уход был явно к лучшему, никто не хотел копаться в подробностях произошедшего. Наследником снова стал мальчик-император.

Он был сыном князя Чуня, женившегося на сестре Цыси. Строго говоря, поскольку он принадлежал к тому же поколению, что и умерший император, это нарушало законы о престолонаследии. Но Цыси добилась своего. Она приняла маленького мальчика как родного и снова играла роль матери императора, правящей из-за кулис.

Из-за всех этих событий никто при дворе не вспомнил о переводе префекта Цзиндэчжэня на новый пост. Шижун не стал напоминать о себе. Он сидел тихонько и продолжал наслаждаться дружбой господина Яо, благодаря которой к осени 1875 года значительно увеличил скромное состояние, оставленное ему отцом.

– Обычно, – продолжал Шижун, – семья жениха должна найти подходящую невесту и передать дальнейшее в руки свахи. Но, учитывая нашу дружбу, я надеюсь, вы не будете возражать, если я сделаю вам предложение. Если вы захотите снова жениться, мой дорогой Яо, у меня есть для вас невеста.

– Да? – Торговец заинтересовался. – Могу я спросить, кто она?

– Вот эта девушка. – Шижун подошел к консольному столику, открыл ящик и вытащил фотографию в рамке. – А дама, которая стоит рядом, ее мать.

Ради этого снимка пришлось попотеть. Фотографа, прошедшего обучение в Макао, отправили прямо в деревню. Он прекрасно понимал свою миссию. Фото было сделано во дворе дома, который он украсил экзотическими растениями в горшках. Мэйлин и ее дочь элегантно одели и накрасили по моде. Фотографию подретушировали по последнему слову техники. Фотограф также снял дом с противоположного берега пруда. Отреставрированный мостик отражался в пруду, красиво усыпанном кувшинками. Снимок так и излучал скромное провинциальное богатство.

Господин Яо внимательно изучил изображение.

– Девушка красива. Ее мать тоже! – восторженно сообщил он, а потом нахмурился. – Но ее матери…

– Не бинтовали ноги! – подхватил Шижун. – Она родом из богатой семьи хакка. Семья отца решила не злить предков, бинтуя ноги внучке…

– То есть семья хакка занимала видное положение.

– Именно так, – соврал Шижун – Но Яркой Луне – так зовут девушку – ноги уже бинтовали, как вы видите.

– Вы давно знаете эту семью?

– Да. Овдовев, мать девушки сопровождала меня в Гуйлинь и провела со мной там какое-то время. Несмотря на ноги, это самая элегантная и воспитанная дама. Они стали лучшими подругами с женой префекта.

– Такое чувство, что вы испытываете особый интерес к ее дочери.

– Испытываю. На самом деле я даже удочерил ее.

Он и правда удочерил Яркую Луну всего год назад, объяснив ее родным, что это поможет найти девушке достойного мужа. Так оно и было.

– Мать – красавица, но в дочери есть что-то более утонченное, – сказал господин Яо.

Шижун склонил голову, словно бы принимая комплимент.

– Она очень похожа на сестру моего покойного отца, – признался он.

– А-а-а… – Торговец бросил на него понимающий взгляд, но Шижун притворился, что не заметил.

Все шло именно так, как он и надеялся. Он не сказал, что Яркая Луна – его родная дочь, поскольку это явная ложь. Но Яо мог в нее поверить, на что Шижун и рассчитывал. Для такого торговца, как Яо, женитьба на дочери префекта из старинного знатного рода, законной или нет, была поводом для гордости.

– Знаете ли, – сообщил Яо, – к слову сказать, я и сам скоро буду причислен к благородной фамилии.

– Да что вы?!

– Переговоры почти завершены.

Все торговцы так делали, по крайней мере те, кто мог себе это позволить. За соответствующую плату императорский двор присваивал им ранг. Это позволяло им размещать в своих домах символы высокого социального положения. И они, хотя бы официально, переставали считаться презренными алчными торговцами. Лично Шижун рассматривал подобные сделки как неуважение к конфуцианскому порядку. Но чего еще ожидать в смутные времена? Это явно было бы на руку его приемной дочери.

– Поздравляю вас! – произнес он. – Многие, дорогой Яо, были бы рады жениться на моей приемной дочери. Я хотел бы для нее богатого человека, конечно, но не слишком старого. Вы по-прежнему бодры. А еще я хотел бы, чтобы муж относился к ней хорошо. Я знаю, что вы такой. Она молода, здорова, и до появления на свет Яркой Луны ее мать рожала исключительно мальчиков.

– Очень хорошо, – покивал Яо.

– Прежде чем поговорить с вами об этом, я счел разумным проконсультироваться со свахой. Она посмотрела на даты вашего рождения и сверилась с календарем. Я счастлив сообщить: если бракосочетание состоится в этом году, брак сулит только хорошее. Так что у нас есть несколько месяцев. Я могу прислать к вам сваху, или вы можете посоветоваться со своей собственной.

– Пожалуйста, пришлите вашу сваху ко мне, – нетерпеливо сказал Яо. – Я с удовольствием прислушаюсь к ее совету.

– Разумеется, – продолжил Шижун, – у Яркой Луны есть соответствующее приданое, и она пришлет все полагающиеся подарки вашим родным, но я подумал, что вам, возможно, захочется посмотреть на это.

Он подошел к уже открытому ящику, вынул несколько вышивок и показал их торговцу.

– Очень красиво. – Яо был глубоко впечатлен. – Действительно красиво.

– Своими руками вышивала. Она само совершенство. Искусно проводит чайную церемонию. А еще разбирается в поэзии… – Он заметил, что Яо занервничал. – В той мере, в какой нужно знать новому представителю знати…

– Конечно, – согласился Яо.

– Я должен нанести визит в Пекин, – объявил Шижун. – А пока приглашу Яркую Луну вместе с матерью в Цзиндэчжэнь. Они остановятся в моей резиденции. Я рассчитываю вернуться из Пекина раньше, чем они прибудут. Вас бы это устроило?

– Совершенно, – сказал Яо.

Он плыл по Янцзы в Нанкин, затем в Ханчжоу и к побережью, где сел на быстроходное судно до Чжапу. Восемнадцать дней спустя он добрался по Великому каналу до столицы и быстро нашел подходящее жилье. Шижун сообщил Жухаю, что в первый день должен заняться делами, а сына навестит на следующий день.

Поехать в Пекин ему предложил его старый друг господин Пэн. Шижун не просто взял молодого Пэна под свое крыло в Гуйлине, но и помог молодому человеку многочисленными отзывами, а господин Пэн был не из тех, кто забывает о доброте. Если бы все, о чем было написано в письме, получилось, господин Пэн с лихвой вернул бы свой долг.

Как Вы знаете, мой друг, никакая государственная должность не приносила держателю больше прибыли, чем сбор и распределение налогов на соль. До сих пор во главе стоял один человек, который, оставляя себе долю, сумел нажить огромное состояние.

В последние годы торговля контролируется менее жестко. Многие могут получать свою долю и все равно преуспеть. Такие посты пользуются большим спросом.

Я только что услышал, что скоро освободится один такой пост, и решил, что Вы можете быть заинтересованы. Вряд ли кто-то еще знает об этом, и если Вы поторопитесь, то получите должность. В обычных обстоятельствах я бы попросил князя Гуна замолвить за Вас словечко, и это, вероятно, помогло бы. Но Вы наверняка слышали: во время недавнего кризиса престолонаследия вдовствующая императрица Цыси не просто усыновила племянника и сделала его новым юным императором, но, увы, влияние князя Гуна при дворе уменьшилось. Так что на данный момент его поддержка особо Вам не поможет.

Однако я знаю еще одного человека, к которому прислушивается Цыси. Странный персонаж. Я расскажу Вам о нем, когда приедете в Пекин. Вам, конечно, придется подкупить его.

Итак, после приятного обеда с господином Пэном Шижун направился к процветающей улице в торговом квартале и подошел к красивой двери. Слуга впустил его.

Учитывая все, что господин Пэн рассказал ему о хозяине этого особняка, Шижуну стало очень любопытно. Как только дверь закрылась, он очутился между двумя грозными богами-воинами, охранявшими галерею, и уставился на свое отражение в большом зеркале, отталкивающем всю нечисть, после чего последовал за слугой, повернув налево, а затем направо во двор.

Шижуна впечатлила обстановка. Сразу видно дом богатого человека. Он задавался вопросом: как хозяин смог сколотить такое состояние за десяток лет? Удовлетворит ли взятка, которую рекомендовал дать ему господин Пэн, человека такого уровня?

Когда они вошли во двор, он заметил юношу лет шестнадцати или семнадцати, тихо проскользнувшего в дверной проем в дальнем углу. Это сын хозяина? Взглянув сквозь решетчатую раму окна, он мельком увидел даму, сидевшую на обитом парчой диване. Она вроде бы курила трубку с опиумом. Мать мальчика?

Шижуна проводили в небольшой, но уютный кабинет, где сообщили, что хозяин сейчас придет. И действительно, всего через несколько мгновений еле слышный шорох шелка за дверью возвестил о приближении хозяина дома.

Итак, это тот самый женатый евнух по прозвищу Лаковый Ноготь. Странный персонаж, как охарактеризовал его господин Пэн. Определенно, таких евнухов Шижуну раньше видеть не доводилось.

Он был одет в простой, но дорогой серый халат, а на голове круглая шапочка из шелка. С виду скорее богатый торговец, но в нем было что-то и от раболепного евнуха, подумал Шижун, когда Лаковый Ноготь низко поклонился и сел напротив своего гостя.

– Мой друг господин Пэн подробно объяснил вашу просьбу, господин Цзян. – Голос у него был негромкий и не такой высокий, как у многих евнухов.

Шижун задумался: уловил ли он за почтительной вежливостью намек на нетерпеливый ум? Вряд ли принято делать комплименты незнакомцу при первой встрече, но Шижун не мог не заметить:

– У вас потрясающий дом! Поздравляю!

– Он не мой, – ответил хозяин. – Особняк принадлежит моему уважаемому другу господину Чэню. Он удалился от дел и перебрался за город, а я арендую дом у него. Мы договорились, что он в его распоряжении в любое время. Господин Чэнь приезжает к нам на месяц два раза в год.

– Чудесная договоренность.

– Господин Чэнь был одним из моих первых наставников. Как и я, он стал евнухом после того, как женился и завел семью. Так что он жил здесь под личиной торговца, и я тоже. Соседи даже не знают о моем положении во дворце.

– Замечательно!

Следующие несколько минут они обменивались обычными любезностями. Шижун спросил, был ли тот юноша, которого он видел мельком, его сыном, и Лаковый Ноготь подтвердил, что это так. О жене Шижун решил лучше не спрашивать.

– Моему сыну уже почти тридцать, – сказал он. – Он служит в Министерстве иностранных дел[76] здесь, в Пекине.

– Интересное место, – вежливо заметил хозяин. – Мне кажется, поколение вашего сына впервые со времен династии Мин заинтересовалось странами за пределами наших границ. Без сомнения, вы гордитесь им. – (Шижун согласился, легонько кивнув.) – Господин Пэн передал вам мои требования?

Очевидно, с формальностями было покончено.

– Да. Все в порядке. Он предложил мне преподнести вам этот маленький подарок… – Шижун вытащил мешочек с серебром, – чтобы покрыть любые расходы, которые вы можете понести, а окончательный баланс подбить, когда я получу должность.

– Именно так. Это потребует терпения, как вы понимаете. Самое важное в этом вопросе – время. – Лаковый Ноготь задумчиво посмотрел на чиновника. – Могу я говорить откровенно?

– Конечно.

– Тогда я должен сказать вам, уважаемый господин Цзян, что, хотя я преданный раб вдовствующей императрицы Цыси – я обязан ей всем и готов умереть за нее! – это не значит, что у нее нет недостатков.

– Мало у кого их нет.

– У нее великолепное чутье. Даже те решения, которые всех раздражают, часто оказываются выигрышными, по крайней мере для вдовствующей императрицы. Но у нее переменчивая натура. Никогда не знаешь, в каком настроении она будет сегодня. Люди типа меня, ее доверенные лица на протяжении долгих лет, в относительной безопасности. Я всего лишь евнух, который красит ей ногти, и она любит поболтать со мной. Но вы же знаете, как она недавно обратила свой гнев против князя Гуна.

– Конечно.

– Она не пыталась его уничтожить, поскольку ей не чуждо чувство благодарности. Но пока его влияние сильно пошатнулось.

– Да, я слышал.

– Короче говоря, уважаемый господин Цзян, нужно действовать осторожно. Во-первых, я должен дождаться, когда вакансия официально появится. Поднять этот вопрос заранее может показаться неуместным.

– Да, я понимаю.

– Кроме того, надо выбрать удачный день. Я всегда с порога понимаю, в каком настроении вдовствующая императрица. В неудачный день ей будет даже приятно отказать мне. В удачный она улыбнется и спросит, какую взятку мне предложили.

– Да? – встревожился Шижун.

– Разумеется. Все во дворце берут взятки. Это ее позабавит.

– Но тогда она поймет, что вас подкупил я.

– Сомневаюсь, что ей не все равно. Не думаю, что она вообще о вас слышала.

Шижун вздохнул. Больно слышать такое от евнуха, но, скорее всего, это правда.

– Вдовствующая императрица родилась в бедности, – продолжил евнух. – У нее ничего не было, когда родился сын и даже тогда, когда умер император. В ее жизни всякое бывало. Вы, наверное, слышали, что князь Сушунь хотел вышвырнуть ее прочь. Даже планировал убить. Но потом, как мы все знаем, князь Гун одержал победу, Сушуня казнили, а все его богатства поделили между Цыси и вдовствующей императрицей Цыань. Впервые в жизни у Цыси появилось много денег. Как и другие богачи, она щедра. От случая к случаю, конечно. Но ей нравится, когда ее слуги тоже богатеют. Это ее радует.

– Приятно слышать такое.

– Конечно, выбить вам должность инспектора по добыче соли ей ничего не будет стоить. Получив этот пост, вы отхватите долю от всех налогов на соль, которые, вообще-то, идут в казну, что на самом деле считается воровством. Впрочем, так бы поступил и любой на этой должности, так что это не имеет значения. Взятку вы дали мне, а я ей нравлюсь, значит все в порядке.

– Вы весьма любопытно все излагаете.

Лаковый Ноготь начал раздражать его, и евнух это понимал, но, похоже, плевать хотел. Шижун подумал, что Лаковому Ногтю нравится, когда человек, превосходящий его по положению, вынужден выслушивать неприятную правду. Вместо того чтобы рассердиться, Шижун воспользовался возможностью задать давно мучивший его вопрос:

– Скажите, чего вдовствующая императрица добивается теперь в своем положении? Что еще ее радует?

Лаковый Ноготь покивал. Похоже, вопрос ему понравился, но, перед тем как ответить, он задумался на пару минут.

– Во-первых, полагаю, она просто хочет выжить. Десять с небольшим лет назад она едва не погибла.

– Это понятно.

– Во-вторых, она хочет, как и любой другой человек, жить в свое удовольствие. Но в ее положении это не так просто. Ей только что исполнилось сорок. Она некрасива в общепринятом смысле, но у нее те же потребности, что и у любой женщины ее возраста. Однако, по сути, ее положение зависит от того, считается ли она официальной матерью мальчика-императора. Вероятно, она не стала бы рисковать, заводя любовников. – Он задумался. – Если бы не сила воли, она бы пристрастилась к опиуму. Но она любит театр и может позволить себе труппы актеров и танцоров, но при дворе во всех спектаклях в основном играют евнухи. Так что нам всем весело.

– Про нее говорят, что она экстравагантна, мол, хочет восстановить Летний дворец, хотя мы еще не оправились от тайпинов и Опиумных войн. Еще ее называют мотовкой.

– К ней прилипло множество разных характеристик. Чиновники, которые заблуждаются на ее счет, называют ее императрицей-драконом. Я знаю, что некоторые во дворце называют ее Старой Буддой – лично мне это кажется несколько преждевременным, – поскольку считают, что умом ее не постичь. Но на мой взгляд, они все упускают суть. Чтобы понять, чем занимается вдовствующая императрица, надо смотреть на положение дел, а не на нее как на личность.

– А положение таково: империя разрушена.

– Да, и на восстановление уйдут годы. А что она пока будет делать? Ей нужно дать надежду своему народу. – Лаковый Ноготь помолчал. – Какая была самая величайшая катастрофа в ходе Опиумных войн?

– Определенно, сожжение Летнего дворца.

– Так точно. Это было не просто разрушение, но и унижение. Почерневшие руины в сердце империи. – Он сделал паузу. – Я был там и видел все своими глазами. Я даже сражался с варварами, убил двоих.

– Вы сражались? – Шижун не удержался, в его голосе послышалось недоверие.

Лаковый Ноготь холодно посмотрел на него:

– Вы мне не верите.

– Я этого не говорил.

– Не важно. Сегодня, – продолжил евнух, – варварские державы все еще кружат вокруг нас, как стая голодных крыс, они жаждут украсть все, что только возможно. Цыси это претит. Она понимает, что мы с этим ничего не поделаем. Сейчас ничего не поделаем. Пока не наберемся сил. Но по крайней мере, она может начать восстанавливать хотя бы частично Летний дворец, тем самым демонстрируя, что империя хочет вернуть свое достоинство.

А этот евнух явно не дурак, подумал Шижун. Но чего-то в этом объяснении не хватало. Он чувствовал себя в уязвимом положении в ходе этой беседы, но продолжил расспросы, хотя стоило бы промолчать.

– Но в конце концов, Летний дворец по-прежнему оставался личной резиденцией для приятного времяпрепровождения, – заметил Шижун. – Непохоже, чтобы император совершал там ритуальные жертвоприношения, вы понимаете, о чем я. Это искусство и выставление богатства напоказ, а не серьезные государственные дела.

Понимал ли он, что косвенно намекает на поверхностное отношение евнуха? Или он так сосредоточился на формулировке этой фразы, что упустил из виду те кирпичики, из которых она была собрана?

– Ритуальные жертвоприношения – это церемонии, – холодно ответил Лаковый Ноготь, – по заведенному порядку. Тоже своего рода выставление богатства напоказ. Если император идет по улицам, то за ним следуют нарядно одетые дворцовые служители, солдаты, барабанщики. Это все показуха. Откуда простые люди знают, что в империи порядок? Только по церемониям. Потому что церемонии можно увидеть. Разве вы не согласны? – Он пристально смотрел на Шижуна, пока тот не кивнул в знак согласия. – Как бы то ни было, – вежливо продолжил Лаковый Ноготь, – люди любят парады. Они любят, чтобы на императора и его свиту было приятно взглянуть, чтобы в храмах было полно благовоний и все сияло золотом. Это зрелище рождает приятные чувства. Император демонстрирует все величие империи, храмы приближают их к Небесам.

– А если люди бедные?

– Крестьяне тоже любят наряжаться. Даже в самых бедных горных деревушках. Посмотрите на яркие костюмы представителей разных племен, которые они надевают на праздник. Удивительно, как им это удается, но они красиво одеваются. Такова человеческая природа. – Он сделал паузу. – И любят, когда их развлекают. Это часть искусства управления народом. Нельзя, чтобы люди голодали, но подданные простят вам почти все, если вы будете их развлекать.

– Они уважают справедливость и нравственность! – заявил Шижун.

– Когда они в них нуждаются, – ответил Лаковый Ноготь. – Но чаще хотят, чтобы их развлекали.

– Возможно, вы слишком циничны по отношению к простым людям, – сухо сказал Шижун.

– Я сам из народа, – ответил евнух. – Мы были чертовски бедны, пока я рос. – На мгновение он остановил взгляд на прекрасном фарфоре, стоявшем на столике у стены. – Возможно, поэтому я так люблю красивые вещи.

– Меня воспитывали в уважении к конфуцианскому порядку, – заметил Шижун.

– Ну-ну. Тогда назовем нашу маленькую договоренность конфуцианской взяткой?

Шижун поморщился, как от удара, но возразить было нечего. Он вспомнил отца и беспомощно посмотрел на евнуха, но тот внезапно, казалось, выдохся.

– Хватит на сегодня, – объявил Лаковый Ноготь. – Я сообщу, когда будут новости. Прошу проявить терпение. – (Они встали.) – Большая честь познакомиться с вами, господин Цзян.

Манеры Лакового Ногтя снова стали обескураживающе подобострастными, пока он вел Шижуна к выходу. Шижун как раз собирался пройти между двумя богами-воинами в дверном проеме, но на мгновение замер.

Он почувствовал необходимость что-нибудь сказать. Не для того, чтобы за ним осталось последнее слово, а просто так. И не важно что, лишь бы покинуть поле битвы с развевающимися знаменами.

– Простите, что спрашиваю, – начал он, – но мне любопытно. На что вы потратите полученные от меня деньги? На обстановку этого великолепного дома?

– Нет, – спокойно ответил Лаковый Ноготь. – У меня есть более неотложное дело. Мне нужно выкупить свои детородные органы, чтобы, когда придет время, меня похоронили как полноценного мужчину. Часто евнухам не удается этого достичь до глубокой старости, а порой и никогда. Естественно, это дело чести и для меня, и для моих родных.

– О! О таком я и не подумал.

Ворота в Цзунли ямынь были достаточно широкими, чтобы пропустить повозку. Здание незаметно притаилось среди крупных министерств Императорского города. Несмотря на то что с десяток лет князь Гун яростно отстаивал существование Цзунли ямыня, немало чиновников по-прежнему считали его лишь временным отделом, а многие из работников занимали должности в других правительственных органах.

Но некоторые так не считали, и среди них был молодой Жухай.

– С течением времени мы будем все важнее, – сказал он отцу. – Это может быть быстрым подъемом на самый верх.

Будучи хорошим отцом, Шижун всегда уважительно отзывался о Цзунли ямыне в присутствии посторонних, но в душе не был так уж уверен в правоте сына.

Как бы то ни было, он с восторгом принял предложение Жухая встретиться там. Осмелюсь предположить, что сын гордится отцом, размышлял он. Хочет познакомить своих друзей со мной. Было бы интересно поговорить с коллегами сына и узнать, что думают эти молодые люди.

Утром Шижун проснулся в приподнятом настроении. Он почти забыл об унизительной беседе с Лаковым Ногтем. Главное, что евнух знал, как обращаться с императрицей-драконом, и вскоре должность инспектора по добыче соли достанется ему, Шижуну.

В будущем его потомки, ухаживая за семейными могилами в День поминовения предков, будут с благоговением говорить о достижениях предшествующих поколений, возможно, даже о его собственном сыне Жухае – он, конечно, на это надеялся! – но, по крайней мере, дойдя до могилы Шижуна, они смогут сказать: «Был префектом, достиг почетного четвертого ранга и оставил семью богаче, чем когда-либо прежде».

Улыбаясь, Шижун подошел к воротам Цзунли ямыня.

Увы, не всегда, когда у тебя хорошее настроение, у остальных оно будет таким же. Сын встретил его и повел к себе в кабинет. По дороге они прошли через кухни, которые, как и многие подобные места, не были слишком чистыми.

– Должен сказать, мне твоя идея не слишком-то нравится, – жизнерадостно произнес он. – Вести отца через кухни. Кто тогда заходит через парадную дверь?

Жухай не улыбнулся и напряженно ответил:

– Это единственный вход. Когда создали наше учреждение, то разделили старое здание, чтобы разместить нас.

– То есть вы водите иностранных послов через кухни?

– Если у них официальная аудиенция, они направляются в Императорский дворец. Но частные встречи между чиновниками происходят здесь. – Было видно, что Жухай смущен. – Осмелюсь предположить, что в скором времени нас переселят.

Шижун нахмурился. Такое отсутствие церемоний едва ли означало, что двор особо заботился об иностранных послах или, если уж на то пошло, о чиновниках, с которыми им предстояло встретиться. Лично ему наплевать на варварских послов, но его беспокоила карьера Жухая, поэтому веселый настрой слегка поугас, когда он вошел в кабинет сына.

Это была длинная, узкая, пыльная комната с высокими окнами, выходившими в тихий двор с одним каменным львом и деревом со сломанной веткой. В комнате стояло три стола. В дальнем конце на стене висела большая карта.

Жухай представил двоих своих сослуживцев. Обоим не было и тридцати. Первый, ханец, худощавый нервный парень в круглых очках по фамилии Гао. Другой, низенький, пухлый маньчжур, чье широкое лицо было сморщено, как будто он постоянно подставлял его ветру, казался не особо разговорчивым, но оба настроены были вроде как дружелюбно и выказывали должное уважение к положению Шижуна.

– Мы подумали, тебе может быть интересно узнать, чем мы здесь занимаемся, – сказал Жухай, когда знакомство состоялось.

– Разумеется! – заверил Шижун.

Они подошли к карте. Маньчжур встал с одной стороны карты с длинной указкой, Гао – с другой. Жухай кивнул ему. Очевидно, они отрепетировали заранее порядок реплик.

– Мы здесь, – произнес Гао, – чтобы спасти империю!

– Ну… – протянул Шижун с улыбкой, – думаю, хоть кто-то должен это делать.

Никто из троих молодых людей не улыбнулся его шутке.

– Веками, – продолжал Гао, – Поднебесная почти не нуждалась ни в чем из-за границы. Послы из других стран приезжали, чтобы отдать дань уважения и поучиться у нас, поскольку наши сила, богатство, цивилизация превосходили их. – Он помолчал немного. – Затем с Запада явились британские пираты, развращая наш народ своим опиумом. Мы попросили их перестать этим заниматься. Они напали на нас. У них корабли, пушки и ружья лучше наших. А теперь посмотрите, где они.

По сигналу маньчжур длинной указкой начал тыкать в разные точки вдоль побережья и на берегах Янцзы:

– Это договорные порты, где варвары живут по своим законам. Маленькие королевства внутри нашей империи. Почему так случилось? Потому что, пока мы игнорировали их двести лет, они усовершенствовали свое оружие. Мир изменился, а мы этого не знали.

– Миссия нашего подразделения, – подхватил Жухай, развивая тему, – в том, чтобы сдерживать варваров, учиться у них и защищать наши владения. Но это непросто. Мы считаем, например, что, к их чести, варвары намерены соблюдать заключенные с нами договоры. Поэтому недавно мы пересмотрели соглашения, касающиеся портов и торговых тарифов. Новый договор был справедливым для обеих сторон. Но когда незадачливый британский посланник направил документы своему правительству, там отказались ратифицировать его. Им всегда мало, что бы мы ни дали.

– Они не уважают наши традиции, – поддакнул Гао, – и хотят все делать по-своему.

– Десять лет назад, – сказал Жухай отцу, – мы пытались приобрести военные корабли на Западе. Но до сих пор не можем их получить. Подозреваем, что британцам выгоднее, когда мы слабы.

– Не важно, умышленная это политика или нет, – продолжил Гао, – дело в том, что другие страны по-прежнему считают нас беззащитными и пользуются этим.

– Возьмем для примера Россию, – произнес Жухай, и маньчжур снова ткнул указкой в карту на стене. – Уже заполучили Владивосток. Но мы прекрасно знаем, что они нацелились на огромную территорию в Маньчжурии. Там уже стоят войска. Можно ли их как-то оттуда изгнать? Это еще предстоит выяснить. – Он повернулся к маньчжуру и воскликнул: – А теперь Франция! – (Маньчжур со стуком двигал указку по карте вверх и вниз по береговой линии к юго-западу от границы с Китаем.) – Тонкин, Аннам, Вьетнам – называйте эти земли как хотите, – они либо были частью нашей империи, либо платили нам дань две тысячи лет. Но в прошлом году сюда вторглись французы и стали заправлять в регионе.

– Французы нас ни во что не ставят, – заявил Гао. – Сначала они строят огромные церкви, которые возвышаются над всеми остальными зданиями, и обращают наших людей в свою религию. А теперь спокойно захватывают подчиненные нам государства.

– И что вы предлагаете? – поинтересовался Шижун. – Вступить в войну с французами?

– Когда мы накопим достаточно сил, то да, – ответил Гао.

– Вот в чем дело, отец, – сказал Жухай. – Твое поколение недооценивало британский флот. Теперь мы пришли к соглашению с Британией, но наш собственный флот слаб, да и сухопутные силы тоже отстают. Теперь мы совершаем ту же ошибку с другими варварскими силами. Мы до сих пор не усвоили урок. И есть одна сила, гораздо более опасная, чем русские или французы, потому что она прямо у нашего порога.

– Япония! – вскричал Гао, а маньчжур несколько раз так яростно ткнул указкой в Японию, словно пытался сбросить гору Фудзи в океан.

– Двадцать пять лет назад, – продолжил Гао, – Япония была закрыта для мира. Затем американец коммодор Перри[77] приплыл на современных военных кораблях и разгромил японский флот, вынудил их открыть свои порты для торговли, но с неравноправными условиями в пользу Америки. То же самое, что англичане сделали с нами. Что произошло дальше? Японцы проснулись. У них новый император Мэйдзи, взявший власть в свои руки, и Япония меняется с невиданной доселе скоростью. Они перенимают все возможные знания западных варваров, создавая новую, современную армию. Мало того, японцы понимают: ради защиты своих интересов в будущем нужно расширить контроль над морскими путями.

– Вы имеете в виду острова Рюкю, – вмешался Шижун.

Острова Рюкю, может быть, и невелики по размерам, но простирались от берегов Японии до острова Формоза, как варвары именовали Тайвань. Три года назад японцы высадились на этих маленьких островах и захватили их. Он был совершенно потрясен. Но Китай ничего не предпринял по этому поводу.

– Конечно. Наши острова Рюкю, – ответил сын. – А мы, как глупые слабаки, попустительствуем. В следующий раз им приглянется Тайвань, который принадлежит нам уже двести лет.

– Полагаю, в Цзиндэчжэне я немного отстал от жизни, – сказал Шижун, – но, насколько мне известно, именно Цзунли ямынь – то есть вы! – позволили им это сделать.

– Не мы! – закричали трое молодых людей. – А старые идиоты, которые все еще у власти и даже не работают тут полный день.

– Ясно. – Шижун поморщился. – А князь Гун?

– Он бы такого никогда не допустил, – грустно произнес Жухай. – Но вдовствующая императрица к нему не прислушалась.

– И до сих пор не прислушивается. – Шижун вспомнил слова евнуха, сказанные вчера. – Насколько я знаю.

– В любом случае, – заметил Гао, – Япония основную ставку делает не на острова и даже не на Тайвань.

– Да? – Шижун нахмурился. – Тогда что им нужно?

Гао немного поколебался и взглянул на своих сослуживцев. Жухай кивнул.

– А вот на что, – ответил Гао, и маньчжур постучал указкой по большому Корейскому полуострову.

– Но Япония не приближалась к полуострову!

– Собирается, – произнес Жухай.

– Откуда вы знаете?

– Знаем. – Жухай серьезно посмотрел на отца. – Это может случиться в любой день. Они могут быть там прямо сейчас, пока мы тут беседуем.

– Мне трудно в это поверить. – Шижун помолчал немного. – Это наше самое важное вассальное государство.

– Более того, – сказал Гао, – веками этот большой полуостров был сродни заградительному сооружению, защищал наше северное побережье, в том числе доступ к Пекину со стороны Японского моря. Лояльность корейцев никогда не подвергалась сомнению.

– Но японцы хотели бы изменить ситуацию, – добавил Жухай.

– Думаешь, они вторгнутся?

– Не сейчас. Они не готовы. Это будет не вторжение, а проникновение. Японцы соблазнят их внешней торговлей, новыми идеями. Попытаются отделить от нас.

– И что же нам делать?

– Вернуться в игру, – заявил Гао. – Делать то, что решили делать японцы. Плотно общаться с западными варварами. Выведать все не только об их оружии, но и о кораблях, фабриках, обо всем, что делает их сильными, а нас слабыми, если у нас такого нет.

– Хорошо, что у нас нет варварских железных дорог, – сказал Шижун. – Чудовищное изобретение. Рядом с механизмами, от которых столько грязи, жить не стоит.

Он сказал это как бы в шутку, но на самом деле всерьез, и молодые люди понимали, что он именно это и имеет в виду. Они молча переглянулись, а затем вежливо пропустили его замечание мимо ушей.

– Отец, – очень серьезно начал Жухай, – мы все гордимся тем, что мы китайцы. Но просто быть китайцами уже недостаточно. Иными словами, если мы хотим, чтобы все оставалось по-прежнему, мы должны измениться. Мы направили посланника к британцам в Лондон, чтобы он узнал все, что сможет. Несколько студентов уже уехали в Америку поступать в тамошние университеты. Раньше мы были лучше всех, но теперь нам не хватает математики, техники и науки о деньгах, и они могут всему этому там научиться. Наши правители должны это понимать.

– Я хорошо осведомлен обо всех поездках, – заверил сына Шижун. – Но будьте осторожны. Нам по-прежнему нужны мандарины, которые обучались нравственным принципам и философии. Нельзя, чтобы империей заправляли стяжатели и механики. – Он сделал паузу. – Но меня беспокоит еще кое-что.

– Что именно? – спросил Жухай.

– Пусть мне все это не нравится, я восхищаюсь вами за то, что вы пытаетесь хоть так спасти Поднебесную. Ваша искренность и мужество очевидны. Но я вижу, что двор и ваше собственное начальство до конца не верят во все это, и – простите мне такие слова! – вы слишком молоды и неопытны, чтобы взвалить на себя такое бремя!

– Мы все понимаем, – ответил Жухай. – Вот почему мы пытаемся привлечь на свою сторону представителей старшего поколения, таких как ты, отец. Если ты и тебе подобные выскажетесь в нашу защиту, то двор проявит к этому вопросу больше внимания. Дело не терпит отлагательств, и двор должен это понимать.

– Я могу поговорить с господином Пэном, – сказал Шижун, – и с некоторыми другими своими знакомыми – префектами, губернаторами, влиятельными людьми.

– Спасибо, отец, – поблагодарил Жухай. – Полагаю, ты не знаешь никого из окружения Цыси, к кому бы она прислушивалась.

– Не знаю. – Шижуну жаль было разочаровывать сына. Он хотел бы выглядеть более важной фигурой в глазах его друзей, и ему пришла в голову одна идея. – Единственный мой знакомый, который утверждает, что вдовствующая императрица прислушивается к нему… – Шижун улыбнулся при этой мысли, – это евнух, который красит ей ногти. Не думаю, что от подобного знакомства вам может быть какая-то польза…

Сын разинул рот.

– Ты знаешь евнуха, который занимается ее ногтями?! – воскликнул он в изумлении.

– Это замечательно! – подхватил Гао.

– Но откуда? – с нетерпением спросил Жухай.

– На самом деле он знакомый господина Пэна. Этот евнух параллельно занимается торговлей, и я собираюсь заключить с ним небольшую сделку. – Он не стал уточнять, какую именно. – Осмелюсь предположить, что скоро увижу его.

– Пожалуйста, поговори с ним, отец. Это было бы великолепно!

– Если вам нужна какая-то дополнительная информация, господин Цзян, дайте нам знать, – сказал Гао, и даже маньчжур с жаром закивал.

Шижун с горечью понял, что в глазах сына и его сослуживцев он, префект четвертого ранга, ничтожество по сравнению с евнухом, который стрижет и полирует ногти вдовствующей императрице.

В тот вечер Шижун ужинал на съемном жилье с сыном. Это был симпатичный особняк, где часто селились такие, как он сам, чиновники, приезжавшие в столицу. Слуги были внимательны, еда превосходна, и к концу ужина Шижун пребывал в отличном настроении. Встреча в Цзунли ямыне, возможно, немного подорвала его самолюбие, но не слишком сильно. Не такой уж жалкий вид, в конце концов, он имел, а визит получился, безусловно, интересным. И вот после хорошей трапезы он с нежностью посмотрел на своего мальчика:

– Знаешь, может, пришла пора жениться. Что ты об этом думаешь?

– Я хотел бы сначала продвинуться по карьерной лестнице.

– Я понимаю. Но путь, по которому ты движешься в Цзунли ямыне, довольно неопределенный. – Шижун увидел, как сын нахмурился. – Не пойми меня превратно. Я восхищаюсь тобой. Ваша деятельность может положить начало великим свершениям. Но это рискованно. – Он сделал паузу. – Твой дедушка оставил нам поместье в довольно хорошем состоянии. И я сам смог отложить деньги. Так что ты завидный жених вне зависимости от того, как пойдут дела в Цзунли ямыне. Возможно, если повезет, мы сможем даже найти тебе богатую жену.

Жухай медленно покивал. Казалось, он обдумывает вопрос.

– Могу я кое-что спросить, отец? – наконец сказал он.

– Разумеется, мой мальчик.

– Зачем ты встречался с тем евнухом, который ухаживает за ногтями Цыси?

Шижун заколебался на секунду. Он не хотел упоминать про должность инспектора даже при сыне, пока все не решится. Во-первых, это конфиденциально. Во-вторых, он всегда считал: если заранее говорить про что-то, это сулит неудачу.

– Просто частное дело, – твердо произнес он, чтобы что-то ответить. Но, судя по выражению лица сына, такого ответа было недостаточно. Что ж, тогда надо запутать его, рассказав что-нибудь несущественное. Шижун знал, как это сделать. – Довольно странный тип, – небрежно бросил он. – Успел завести жену и детей еще до того, как его оскопили. Полагаю, решил поживиться во дворце. Занимает дом одного торговца. Его соседи даже не знают, что он евнух. Раньше я не был осведомлен, но оказалось, что при дворе несколько таких женатых евнухов.

Он надеялся, что собьет сына с толку, но не ожидал того, что произошло дальше. Жухай сидел, уставившись в тарелку, а потом вдруг вскинул голову:

– Ты дал ему взятку?

Это была дерзость. Причем опасная.

– А почему ты так думаешь? – Голос Шижуна звучал холодно.

– Говорят, ты берешь взятки.

– Кто конкретно говорит? Твои сослуживцы?

– Нет. Другие люди.

– Ты же понимаешь, что едва ли в империи найдется чиновник, которого не обвиняли бы в этом в тот или иной момент?

– Без сомнений.

Шижун ответил не сразу. Он был зол, но сохранял спокойствие.

– Когда я был примерно твоего возраста, – сказал он задумчиво, – отец взял с меня обещание никогда не брать взятки. Но тогда волноваться не было причин, поскольку я уезжал служить самому неподкупному чиновнику из когда-либо существовавших. Я говорю, конечно, о великом эмиссаре Лине. – Он кивнул. – Линь меня любил. Он доверял мне. И был прав, доверяя. Грустно, что родной сын не может проявить ко мне такую же милость.

Это прозвучало как упрек. Но Жухай не склонил головы от стыда, как следовало бы.

– Я только имею в виду, что не желаю извлекать выгоду, отец, даже косвенно, из каких-либо взяток, – тихо произнес он.

Шижун молчал. Как долго сын ждал, чтобы выплеснуть свои чувства? В последний раз они проводили время вместе почти год назад, и он считал, что мальчик будет рад его видеть. На самом деле ему так и казалось всего несколько часов назад, во время визита в Цзунли ямынь. Но видимо, нет. Неуважение поразило его, как удар.

Весь в мать, сердито подумал Шижун. Что касается его демонстрации самоуверенности, то игра понятна. Он оправдывает себя на случай, если меня поймают за руку.

Ясно, что ему придется относиться к сыну как к любому другому человеку, который представляет опасность. С осторожностью. Хитрить. Шижун знал, как это сделать.

– Это правильная позиция. Рад слышать. Думаю, тема закрыта. – И тут ему пришла в голову одна мысль. – Кстати, помнишь Мэйлин, с которой познакомился в Гуйлине?

– Конечно!

– Ты знал, что у нее есть дочь?

– Вроде бы слышал.

– Красивая девушка. Она скоро выйдет замуж за знакомого торговца из Цзиндэчжэня. – Он улыбнулся. – Поскольку девушка лишилась отца, я решил удочерить ее. Это проявление доброты по отношению к девушке и ее матери, ведь она выходит замуж в богатую семью.

– Ей повезло. – Жухай вежливо склонил голову, но Шижун видел, что сын озадачен. – Ты мне ничего не говорил.

– Намеревался сказать при встрече. Это не такое уж важное дело.

– Когда планируется счастливое событие?

– Как только я вернусь в Цзиндэчжэнь.

– И мне нужно познакомиться с новой сестрой.

– С названой сестрой.

Теперь, подумал Шижун с мрачным удовлетворением, мой самодовольный сын задается вопросом, собираюсь ли я подарить этой названой сестре какие-то деньги, которые он якобы так презирает. Шижун снова улыбнулся и вежливо продолжил:

– А пока я в Пекине, я сделаю все, что в моих силах, для продвижения ваших начинаний, о которых шла речь сегодня.

Шижун сдержал слово. Вскоре он обнаружил, что многие из знакомых чиновников в Пекине рады обсудить с ним Цзунли ямынь. Большинство из них, казалось, согласны с тем, что вооруженные силы необходимо модернизировать с помощью западного оружия и военных методов.

– Мы называем это доктриной самоукрепления, – заявил бывший губернатор.

Но когда речь заходила о таких вопросах, как торговля и образование, поддержка ослабевала. Да, кое-кто соглашался с молодыми людьми. Другие же твердо придерживались заведенного в старину порядка: «Держи варваров на расстоянии».

Шижуну неожиданно помогло одно событие. Всего через два дня после его встречи с молодыми людьми в Цзунли ямыне пришло известие, что японский военный корабль совершил набег на побережье Корейского полуострова – именно так, как и предсказывали Жухай и его сослуживцы.

– Это вторжение потрясло чиновников, – сообщил он Жухаю. – Когда я говорю им, что ваша миссия не терпит отлагательств, они прислушиваются.

– Возможно, твой знакомый евнух тоже прислушается, – напомнил сын.

– Для начала мне нужно с ним увидеться, – ответил Шижун.

К сожалению, это как раз и представляло проблему. Лаковый Ноготь попросил проявить терпение. Но прошло десять дней, а вестей не было, и Шижун решил зайти к нему домой. Он застал евнуха дома. Тот был вежлив, хотя Шижун уловил намек на раздражение в голосе Лакового Ногтя, когда тот заверил его:

– Ничего не изменилось, уважаемый господин Цзян. Я все еще жду, когда об этой должности станет известно официально. Я уверен, что у нас все получится. – Видя, что его ответ не удовлетворил Шижуна, он добавил: – Я так же заинтересован в этом вопросе, как и вы.

– Понимаю, – процедил Шижун.

Было видно, что Лаковый Ноготь ждет, пока он наконец уйдет, и Шижун попрощался, так и не поговорив про Цзунли ямынь.

В последующие дни разочарование нарастало. Продвигать Цзунли ямынь было уже особо некому, поскольку Шижун поговорил почти со всеми, кого знал. Бо́льшую часть времени ему нечем было заняться весь день, кроме как ждать новостей от евнуха, но новости так и не приходили. Еще дважды он ужинал с сыном, но в эти разы их встречи прошли без происшествий. Сын больше не поднимал вопрос о взятках.

Но время шло. Мэйлин и Яркая Луна уже ехали в Цзиндэчжэнь. Шижун должен был успеть вернуться к свадьбе. Еще через десять дней его терпение лопнуло. Он знал, что не должен этого делать, но снова отправился в дом евнуха.

Сгущались сумерки. Слуга, открывший ворота, удивился и сообщил, что хозяина нет дома.

– Может быть, он сегодня и не придет, – сказал слуга.

Он врет? Наверное, нет. Возможно, во дворце устраивают какое-то представление или концерт, на котором Цыси велела присутствовать евнуху, а значит, он может остаться ночевать там. Но может и вернуться домой за полночь.

Шижун побрел прочь. Проделав такой путь, он не хотел разминуться с Лаковым Ногтем, если тот вдруг вернется. С другой стороны, подумал он, нельзя же просто торчать на углу улицы. Это неподобающе. Поэтому он пошел к Императорскому городу.

Маршрут, который, скорее всего, выберет для себя евнух, понятен. Эта улица приведет Шижуна к воротам Тяньаньмэнь. Он может по дороге встретить Лакового Ногтя. Большая площадь перед воротами отлично освещена, и префект мог прогуливаться там сколько душе угодно, не вызывая вопросов у охраны.

Шижун добрался до площади. Холодало. Вокруг было малолюдно. Он сделал круг по площади, задержавшись на несколько мгновений, чтобы посмотреть на большие ворота, затем снова обошел площадь по кругу и на этот раз остановился довольно близко к воротам. Шижун раздумывал, не сделать ли третий круг и вернуться домой, и тут заметил, что из ворот вышел какой-то высокий статный человек и направился в его сторону. Когда человек подошел ближе, Шижун понял, что это евнух, причем, судя по его халату и нашивке на нем, высочайшего ранга.

Спросить его? Можно. Если проявить осторожность, терять нечего. Шижун остановился так, чтобы в свете фонаря отчетливо виднелись знаки различия четвертого ранга на его груди, подпустил евнуха поближе и обратился к нему:

– Извините, что обращаюсь к вам с вопросом. Я надеялся поговорить с одним своим другом перед отъездом из Пекина. Во дворце он известен как Лаковый Ноготь. Не могли бы вы знать, он сейчас на службе или может выйти?

Высокий евнух помолчал, сразу же оценил его ранг и тихим голосом ответил:

– Добрый вечер, господин. Моя фамилия Лю. Могу я спросить, к кому имею честь обращаться?

– Я префект Цзиндэчжэня.

– А! – Господин Лю улыбнулся. – Он сегодня не появится. Это совершенно точно. Могу ли я чем-то помочь вам?

– Нет, спасибо, господин Лю, вы и так уже помогли.

– Я рад. – Господин Лю, казалось, разглядывал его с интересом. – Должен сказать, я один из самых больших почитателей вашего друга. Я сыграл важную роль в том, чтобы привести его на путь успеха в самом начале карьеры.

– Да что вы! – восхитился Шижун.

Он задавался вопросом, может ли этот господин Лю посоветовать, где и когда подстеречь неуловимого евнуха.

– Я собирался в свою любимую чайную, – сказал господин Лю. – Не хотите ли составить мне компанию? Это доставит мне удовольствие.

– Почему бы и нет, – согласился Шижун.

Каким очаровательным и умным оказался этот господин Лю. Вскоре стало очевидно, что они с Лаковым Ногтем старые друзья. Он поведал Шижуну истории о том, как они проводили время вместе, о чудесных вечерах на островах в Летнем дворце, о скандалах, свидетелями которых они становились в Запретном городе, – строго конфиденциально, разумеется! Господин Лю считал, что Лаковый Ноготь – лучший из всех друзей, что у него были, и от всего сердца заверил Шижуна:

– Вы можете всецело доверять ему. Он честнейший человек и не подведет вас ни при каких обстоятельствах.

– Рад слышать, – произнес Шижун.

– Он, возможно, уже рассказал мне немного о ваших делах, не раскрывая подробностей, и только потому, что может доверять мне, как вы понимаете. Мы с ним время от времени делимся такими вещами.

– Он рассказал вам о должности инспектора по добыче соли?

– Ага! – Господин Лю улыбнулся.

– Проблема в том, что это уже долго тянется. Лаковый Ноготь сказал, что нужно подождать, пока о вакансии не объявят официально.

– И он абсолютно прав, – заверил его господин Лю. – Ничего не предпринимайте до тех пор. Кто вас официально выдвигает на эту должность?

– Мой друг господин Пэн и его знакомые в министерстве.

– Превосходно. Как только это произойдет, Лаковый Ноготь шепнет нужные слова на ушко Цыси. Это должно возыметь эффект. Правильно выбранное время – ключ к успеху.

– Я заходил к нему на днях, и он велел мне быть терпеливым. Но я больше не могу находиться в Пекине.

Шижун рассказал о Мэйлин и предстоящей свадьбе.

– Вам нет необходимости ждать в Пекине. Цыси не захочет с вами встречаться. Смело уезжайте на свадьбу. Все схвачено, место ваше. – Лю сделал паузу. – Если вас успокоит, я сам поговорю с Лаковым Ногтем. Мое слово имеет определенный вес во дворце. Познакомившись с вами, я рад тоже выступить в вашу пользу. Должность дадут вам.

– Вы очень любезны, господин Лю… – Шижун замялся. – Дело в том, что все… договоренности уже сделаны заранее.

– Я понимаю, о чем вы! – Господин Лю приподнял руку и улыбнулся. – Прошу не беспокоиться! Вы мне ничего не должны за эту маленькую любезность. Вы даже представить не можете, как я счастлив поучаствовать в решении этого вопроса.

– Нужно ли сообщить Лаковому Ногтю, что я пообщался с вами?

– Зачем же? Я сам сообщу ему. Более того, если вы попробуете снова обратиться к нему в то время, как он попросил проявить терпение, он может немного обидеться. Он же знает, как найти вас в Цзиндэчжэне, как и достопочтенный господин Пэн. Так что можете в любой момент уехать.

Так Шижун и поступил. Прямо на следующий день.

* * *

Приближался день свадьбы. Родня господина Яо была в восторге от Яркой Луны: его пожилая матушка, сестры, тетя, племянницы, племянники и двоюродные братья и сестры. Присланная ею вышивка была изысканной. Женщины, которые встречались с ней лично, прожужжали все уши, что девушка красива, обаятельна, почтительна и добра. Некоторые даже возносили ее достижения превыше своих собственных, и все в один голос соглашались, что именно такая жена нужна господину Яо, раз тот собрался войти в ряды знати.

Единственным влиятельным человеком в Цзиндэчжэне, который не встречался с невестой, был жених. Это запрещено до свадьбы. Такова традиция, а все делали согласно правилам.

Для Шижуна это были счастливые дни. Ему нравилось присутствие в доме красивой молодой девушки. Господин Яо пустил слух о том, что Яркая Луна Шижуну больше чем приемная дочь, что еще сильнее укрепило репутацию Шижуна. Красота матери девушки, как известно его бывшей наложницы, стала лишним доказательством того, что вкус префекта Цзиндэчжэня соответствует его рангу.

Поскольку на свадьбе должен был присутствовать еще один родственник-мужчина, Мэйлин взяла с собой Калифорнийца. Хотя его манеры были несколько простоваты по сравнению с манерами матери и сестры, он был тихим и дружелюбным и с удовольствием рассказывал о странностях и чудесах, которые видел в Америке, если к нему обращались с расспросами.

Только одно раздражало Шижуна. Мэйлин с дочерью жили в одной комнате, и мать настояла на том, чтобы проводить с девушкой каждую ночь. Втайне он надеялся, что Мэйлин окажется более доступной. Но так как она не предлагала ничего сама, он не настаивал.

Свадьба имела большой успех. Конечно, Яркая Луна плакала, когда ее в паланкине несли в дом жениха. Девушке полагалось демонстрировать горе от грядущей разлуки с любящими родителями. Она не выглядела слишком счастливой, когда увидела будущего мужа. Но без сомнения, если бы ей дали немного времени прочувствовать внимательное его отношение, она бы растаяла.

Все тосты произнесли, подарки вручили. Яркая Луна помогала прислуживать гостям. Муж и его родня остались очень довольны.

Свадьба обошлась ему в кругленькую сумму, думал Шижун, но это правильный поступок. Он был рад, что сделал это. В его мире воцарился порядок. Почти во всем. Но не совсем. Он удивился, когда на следующий день к нему подошла обеспокоенная Мэйлин:

– Могу я присесть? Мне нужно кое-что с вами обсудить. – Он кивнул, и она села напротив. – Я пришла попросить об услуге.

– Еще об одной?

– Прошлой ночью мне приснился дурной сон. – Мэйлин помолчала. – Много лет назад Ньо оставил мне немного денег. Это было все, что у меня есть. Я их припрятала, и эти деньги помогли мне в трудные времена.

Он нахмурился:

– Но теперь твоя семья не так уж бедна.

– Это правда. Мне приснился дурной сон про Яркую Луну.

– Про Яркую Луну? – (О чем она?) – Я только что нашел ей богатого мужа, – заметил он. – Она никогда в жизни ни в чем не будет нуждаться.

– Я знаю… – Мэйлин колебалась. – Но во сне что-то пошло не так. Ее муж развелся с ней. Отправил домой.

– Почему?

– В моем сне этого не объяснялось. Но она лишилась всего.

– Ну, если она сделает что-то ужасное, например изменит мужу, он может выставить ее за порог и оставить себе приданое. Но только в этом случае. Ты же не думаешь, что она так поступит?

– Нет! Разумеется, нет! Но мне приснился такой сон.

– Дурацкий сон. Если произойдет нечто подобное, она будет виновата. Это будет потеря лица. Хотя ее родные, думаю, о ней и позаботятся.

– Мы так много потратили на ее образование и на все, что ей потребовалось для замужества. Не думаю, что братья захотели бы ей помочь.

– И я бы их не винил.

– А я не могла бы ей помочь, потому что у меня совсем нет денег. Вы мне заплатили, но я все потратила. Но если бы вы дали мне немного денег, как когда-то сделал Ньо, я бы их спрятала, чтобы в случае необходимости помочь дочери.

Шижун уставился на нее. Она пыталась извлечь какую-то выгоду для себя? Нет, подумал он, подобное ей несвойственно. Мэйлин говорила правду, каким бы глупым ни был этот страх. Шижун разозлился, учитывая все расходы, которые только что понес, но при этом был растроган. В сложной ситуации Мэйлин пришла к нему за помощью.

Правда состояла в том, что он мог себе это позволить. Когда придут добрые вести из Пекина, Шижун будет настолько твердо стоять на ногах, что даже не заметит сумму, которую даст Мэйлин. Поэтому он улыбнулся:

– Посмотрим, что можно сделать. Что-нибудь придумаем.

– Спасибо. – Она склонила голову. – Это очень важно для меня.

По обычаю на третий день молодые посещали дома родителей. В доме Шижуна их встретили теплыми улыбками и праздничным обедом. Широко улыбаясь, господин Яо вручил Шижуну и Мэйлин традиционные подарки, назвав их отцом и матерью. Все выглядели счастливыми. Свадебный ритуал подошел к завершению.

Посыльный из Пекина прибыл в дом префекта в полдень следующего дня. Вместе с различными посылками и официальными депешами он привез личное письмо от Лакового Ногтя. Шижун не стал читать деловые бумаги. Сгорая от нетерпения, он вошел в кабинет, чтобы первым делом прочесть послание от евнуха.

С огромным сожалением, уважаемый господин Цзян, вынужден сообщить, что произошло несчастье. Наши планы рухнули в одночасье.

Я всегда утешаю себя тем, что у меня мало врагов. Но есть один враг, который и раньше пытался уничтожить меня и никогда не переставал чинить препятствия на моем пути, – некий господин Лю, дворцовый служитель, имеющий большое влияние и занимающий важный пост.

Не знаю как, но он узнал о вакансии инспектора по добыче соли и о моем интересе к этому делу. Вечером накануне того дня, как я собирался сообщить о Вас вдовствующей императрице, он добился у нее аудиенции и обеспечил место для своего кандидата.

Когда я заговорил с ней на следующее утро, Цыси рассмеялась и сказала: «Ах, какая неудача, Лаковый Ноготь! Я только что отдала это место другу господина Лю. Ты опоздал!»

Я ничего не могу сделать, почтенный господин Цзян. Если я узнаю о какой-то другой вакансии, то постараюсь сообщить Вам. Но на данный момент на горизонте ничего нет. Вместе с посыльным я возвращаю Вам то, что Вы оставили мне в уплату будущей услуги. Это тяжелый удар для нас обоих, и я могу лишь выразить свое глубокое сожаление.

Шижун завыл от боли. Шанс разбогатеть растаял. Свадьба Яркой Луны пробила брешь в его кошельке. Теперь даже и думать нечего о том, чтобы подарить Мэйлин еще какие-то деньги.

Западное озеро

1887 год

У Гуаньцзи не было плана. В делах сердечных он предпочитал ничего не планировать. Если чему-то суждено случиться, оно случится, так или иначе. А если не судьба, то ничего не произойдет.

Если Гуаньцзи интересовала какая-то женщина, он мог быть очаровательным, дать ей понять, что она ему нравится, но не более того. Следующий шаг должна была сделать дама, только если она сама решит его сделать. Это был вызов и целое искусство.

Обычно он выбирал вдов. Так безопаснее. Но сейчас все было иначе. Он пока сам толком не разобрался, что к чему. Ему только предстояло преодолеть трудности, устранить опасность, справиться с неопределенностью. Потребуется терпение. Но у него же целая куча времени. По крайней мере, Гуаньцзи так думал.

Ему еще не исполнилось шестидесяти. Вдовец с крепким здоровьем, с двумя красивыми взрослыми сыновьями и замужней дочерью. Это давало свободу. Как маньчжур, он пользовался уважением благодаря принадлежности к великому клану и своему высокому положению. Он владел достаточным количеством денег и восхитительным особняком в одном из самых красивых мест в мире.

Его соседи по Сиху, Западному озеру, называли его генералом. Это правда, что какое-то время он командовал армией и мог бы пойти дальше. Он мог бы даже получить титул, если бы выиграл великую битву. Но семь лет назад он решил уйти на покой и получать приличное пособие. С тех пор он наслаждался приятной жизнью.

Можно было бы предположить, что его прозвище носило оттенок издевки. Солдаты, в конце концов, считались грубыми мужланами, намного ниже ученых по статусу. Но среди китайских литераторов – поэтов и ученых, которые любили собираться в восхитительном районе вокруг Ханчжоу, – он пользовался уважением. Многие помнили его образованного дядю, знать и ученые слышали о Гуаньцзи еще с тех пор, как он был мальчиком, и знали, что во время учебы он подавал литературные надежды. Его готовы были принять в свой круг, раз на заслуженном отдыхе он избрал для себя жизнь образованного и культурного человека.

Господин Яо только что приобрел особняк на берегу озера. Дела в Цзиндэчжэне процветали. Яркая Луна за двенадцать лет подарила ему троих прекрасных сыновей и дочь. Семейная преемственность обеспечена. Но старшему сыну можно было передать мастерскую только через пятнадцать лет, а между тем его племянник мог взять на себя управление прямо сейчас.

Господин Яо мог позволить себе отпуск на два-три месяца в год, чтобы вести праздную жизнь знатного человека, которым теперь стал. Что может быть лучше, чем поселиться в прекрасном особняке на Западном озере, в десяти днях пути от дымящихся труб принадлежавших ему гончарных мастерских в Цзиндэчжэне?

Он не знал толком, что делать в столь аристократическом месте, когда попадет туда, но намеревался выяснить.

Поэтому он очень обрадовался, когда во время посещения с женой и детьми знаменитого храма, расположенного неподалеку, настоятель представил его уважаемому соседу, генералу. Тот вежливо выразил удовольствие, что особняк, так долго пустовавший, наконец-то обрел владельца. Господин Яо спросил, не захочет ли генерал посетить особняк и, возможно, предложить какие-то усовершенствования, которые он, Яо, мог бы воплотить в жизнь. Генерал пришел в восторг. У него были дела в Ханчжоу, а через десять дней после возвращения он обещал заглянуть к семейству Яо.

И вот он здесь.

– Пейзаж и правда превосходен, – заметил Гуаньцзи, пока они с господином Яо осматривали территорию.

Они были прямо на берегу.

– Я заказал лодку, чтобы мы могли покататься по озеру, – сообщил господин Яо.

– Определенные места на озере особенно хороши для наблюдения за луной, закатами, пагодой на холме и так далее, – сказал ему Гуаньцзи. – Буду рад показать их, когда вам доставят лодку.

И твоей хорошенькой жене тоже, подумал он про себя. Он мельком видел Яркую Луну в храме, но увиденного хватило, чтобы с удовольствием принять приглашение посетить особняк торговца.

– Спасибо, генерал, – ответил господин Яо.

Как и во многих других китайских садах, территория вокруг особняка на берегу была разделена на множество более мелких пространств, в которых можно уединиться, и каждый такой уголок чем-нибудь удивлял, а в совокупности сад казался больше, чем был на самом деле.

Они прошли по миниатюрному горбатому мостику через пруд.

– Собираюсь запустить сюда карпов кои, – заметил господин Яо.

– Великолепная идея!

Тропинка привела их к обнесенному стеной саду, в который можно было пройти через круглые лунные ворота. Сад был расчищен, но в нем пока ничего не росло.

– Вы уже думали, что здесь посадите? – спросил Гуаньцзи.

– Море пионов! – ответил господин Яо.

Гуаньцзи немного помолчал, а потом сказал:

– Я бы предложил не делать акцент на пионах. Объясню почему. По крайней мере два особняка на озере уже славятся своими пионами. Я бы посоветовал вам обратиться к профессионалу и придумать что-нибудь уникальное, отличное от других.

– Спасибо. – Яо был признателен. – Мудрая мысль. Тогда ограничусь несколькими пионами, чтобы порадовать жену.

– Разумеется, – улыбнулся Гуаньцзи. – Всегда нужно радовать жен.

– Моя жена бывает своенравной, – со смехом заметил господин Яо, – но я считаю себя счастливым человеком.

– Можно попробовать посадить несколько цветущих сливовых деревьев в дополнение к кипарисам, которые уже здесь растут, – предложил Гуаньцзи.

Они покинули огороженный сад и прошли по тропинке, ведущей вверх. Гуаньцзи внезапно остановился, пораженный мыслью.

– А как насчет философского камня? – спросил он, указывая на участок впереди.

Карстовые известняковые скалы с их экзотическими формами и загадочными кавернами пользовались популярностью у тех богачей, которые могли себе их позволить.

Господин Яо криво усмехнулся:

– Вы намекаете, генерал, что мне нет смысла притворяться бедняком?

– Никакого! – рассмеялся Гуаньцзи; ему нравился этот интеллигентный торговец.

Гуаньцзи узнал больше о хозяине, когда они вошли внутрь. Особняк успели обставить удобной мебелью, столами, стульями и диванами отличного качества, покрытыми дорогой шелковой парчой. Кое-где стояла лаковая посуда. Но Гуаньцзи заметил и несколько интересных предметов.

Во-первых, великолепную бело-голубую фарфоровую вазу династии Мин на столе. Или нет?

– Вы задаетесь вопросом, подлинник это или копия.

– Никакая копия не может быть настолько хороша, – вежливо ответил Гуаньцзи.

– В одной из моих гончарных мастерских в Цзиндэчжэне мы делаем копию такой вазы, и ее даже специалисты сначала принимают за подлинную. Однако перед вами оригинал династии Мин.

Они двигались по галерее мимо других сокровищ. Войдя в зал, где должны были подавать чай, Гуаньцзи заметил сосуд из перегородчатой эмали. Современной перегородчатой эмали достаточно много, но, поскольку со временем эмаль распадается, старинные изделия очень высоко ценятся. Еще его внимание привлекли некоторые нефритовые статуэтки. Эпоха Хань, две тысячи лет.

– Да вы знаток, господин Яо, – сказал он.

– Не то чтобы знаток, – скромно улыбнулся Яо. – Но у меня хорошие советчики.

Гуаньцзи склонил голову. Да, хозяин особняка недавно влился в ряды знати и тешил самолюбие, но он определенно знал, что делает.

– Возможно, вы уже обзавелись нужными связями, – начал Гуаньцзи, – но благодаря покойному дяде я лично знаком с большинством торговцев антиквариатом в Ханчжоу и был бы рад поделиться своими мыслями о том, кто из них заслуживает доверия.

– Вы очень добры, – произнес Яо, а потом, подняв голову, ахнул: – А вот и моя жена!

Она была само совершенство. Разве можно о ком-то так сказать? Наверное, можно, подумал Гуаньцзи. Он был очарован ее красотой, когда мельком увидел в храме, но сейчас ощущение усилилось, когда она подавала им чай.

В китайской чайной церемонии нет ничего жесткого или формального. Гость должен почувствовать, что ему рады, ощутить себя умиротворенно, как дома. Каждое движение было простым и практичным. Сначала чайник и пиалы ополаскивали горячей водой, затем аккуратно засыпали в заварочный чайник темные завитки чайного листа. Ароматическую чашу подносили каждому гостю, чтобы тот мог вдохнуть аромат чая, затем настой сливали, процеживая листья, в кувшинчик, из которого прозрачной жидкостью с тонким ароматом наполняли пиалы до половины, не более.

Лишь одна деталь чайной церемонии не была строго практичной. Гость стучал костяшками пальцев по столу в знак благодарности. Это было отсылкой к истории о том, как однажды, много веков назад, некий император, путешествовавший инкогнито и остановившийся в трактире, налил чая слуге, а тот, дабы не выдать личность императора, использовал этот почти невидимый жест вместо коутоу.

Что же такого особенного в Яркой Луне? Она проводила чайную церемонию безукоризненно, как и служанки в чайных. Все дело в грации, которую молодая женщина при этом демонстрировала. Это было почти волшебно.

Как она этого добилась? Гуаньцзи попытался разгадать ее секрет. Может, это ее поза, манера держаться. Она сидела слегка выгнув спину, но лишь настолько, насколько это было задумано природой. Молодая женщина была совершенно сосредоточенна, ее лицо оставалось спокойным.

Гуаньцзи отметил про себя красивую линию груди, небольшой, но женственной.

Внезапно он испытал желание обладать этой женщиной. Нет, не обычную смесь любопытства и похоти, которую вызывали у него хорошенькие женщины. Это было нечто большее. Может быть, я влюбился, подумал он.

– Я говорил жене, – заметил господин Яо, – что вы знаете об озере куда больше, чем кто-либо из местных.

Это было явным приглашением сказать ей пару слов.

– О, ваш супруг мне польстил, – вежливо начал Гуаньцзи. – Но я и правда родился на берегу в гарнизоне в Чжапу, а мой дядя был известным книгопечатником и литературным деятелем в Ханчжоу. Поэтому вполне естественно, что, уйдя в отставку, я перебрался на берег Западного озера. – Он улыбнулся. – Я уверен, вы знаете очаровательную легенду о том, как оно появилось.

– Да, господин, – ответила Яркая Луна. – Небесная Императрица пыталась украсть волшебный белый нефрит, который охраняли Нефритовый Дракон и Золотой Феникс, и во время битвы с ее армией нефрит упал на землю, образовалось озеро Сиху, которое по сей день охраняет гора Феникса.

– Все так. Знаете, есть много других историй, связанных с озером, в основном, конечно, истории о потерянной любви. Сказание о Белой Змее, например.

– «Дева Белая навеки заперта в пагоде Лэйфэн», – тихо произнесла Яркая Луна.

Гуаньцзи удивленно посмотрел на нее. Существовали бесконечные версии этой легенды. Самые популярные современные превратили то, что на самом деле было довольно мрачной историей, в романтичную версию. Но строчка, которую она процитировала, взята из менее известного стихотворения. Гуаньцзи не ожидал, что она его знает.

– «Ее возлюбленный умрет, когда отыщет Белую Змею», – процитировал он следующую строку, а потом обратился к господину Яо с восхищением: – У вашей жены необыкновенные познания в поэзии.

– О да! – со смехом воскликнул Яо. – Она может процитировать любое стихотворение.

Яркая Луна слегка поклонилась Гуаньцзи, принимая его комплимент. Затем она подняла глаза и мельком взглянула на него, лишь на миг и так, что господин Яо не видел, но сообщение было ясным: мой муж неуч, но что тут поделать? Гуаньцзи снова обратился к господину Яо:

– Вы уже бывали в пагоде Лэйфэн?

Этим необычным старым руинам было девять веков. Давным-давно японские пираты сожгли верхние деревянные ярусы огромной восьмиугольной башни, но каменный остов все еще высился на холме над водой, словно призрачный страж.

– Некоторые ученые считают, что под башней скрыта гробница, в которой хранится прядь волос Будды.

Гуаньцзи продолжал рассказывать об императорах, которые посещали озеро, и о некоторых знатных жителях нынешней эпохи, при этом обращался к обоим, но старался смотреть в глаза только торговцу, а не его молодой супруге.

– Твоя мать должна это услышать, – вдруг сказал Яо Яркой Луне. – Сходи за ней!

– Ты же знаешь, мама плохо себя чувствует, – негромко напомнила она мужу. – И чайная церемония еще не закончена.

– Не важно! – перебил он. – Твоя мать лишь немного устала. Скажи, что я попросил ее прийти. Это ее взбодрит!

Яркая Луна не стала спорить, но видно было, что она недовольна, и Гуаньцзи вряд ли мог ее винить. Однако господин Яо не испытывал раскаяния.

– Полезно иногда ей возразить, – радостно заметил он, как только жена ушла. – Мать Яркой Луны приехала к нам в гости сразу после того, как мы впервые встретились с вами в храме. Очень красивая женщина. Она из богатой крестьянской семьи, но необычайно утонченная. Овдовев, была наложницей высокопоставленного мандарина из древнего и знатного рода. Моя жена поздний ребенок. Когда она родилась, ее братья были уже взрослыми.

– Ясно.

– Яркая Луна очень похожа на мать, но еще похожа и на некоторых родственников того самого мандарина. Он даже официально удочерил ее, если понимаете, на что я намекаю.

– Думаю, понимаю.

– Вас может удивить, что матери Яркой Луны, в отличие от остальных членов ее семьи, не бинтовали ноги. Дело в том, что ее собственная мать происходила из богатой семьи хакка, и, чтобы угодить им, отец не стал бинтовать ей ноги.

– Ну я же маньчжур! – откликнулся Гуаньцзи. – Ни одной женщине в моей семье, включая мою жену, не бинтовали ноги!

Время от времени он спал с ханьками, у которых были ножки-лотосы, однако легендарные крошечные ножки не казались ему чем-то таким уж эротичным. На самом деле он даже старался не смотреть на них во время любовных утех.

– Я надеюсь, она достаточно здорова, чтобы присоединиться к нам, – сказал господин Яо. – Думаю, она вам понравится.

Через несколько минут появилась упомянутая дама.

Гуаньцзи разинул рот от удивления. Сколько же лет этой женщине?! По рассказам, ей должно было быть уже за шестьдесят. Старше, чем он. А на вид можно дать максимум пятьдесят, и она потрясающе красива!

Внезапно ему пришло в голову, что у господина Яо мог быть скрытый мотив, чтобы их познакомить. Он улыбнулся про себя. Хотел ли Яо, чтобы он взял эту женщину в свой дом? Это создаст связь между новоиспеченным представителем знати и его уважаемым соседом. Он также предположил, что Яо хотел бы, чтобы под боком у молодой жены была материнская поддержка.

Что ж, я волен делать что захочу, подумал Гуаньцзи.

– Генерал любезно сообщил, – обратился к Мэйлин господин Яо, – что, когда нам доставят новую лодку, он отвезет нас на прогулку и покажет самые живописные уголки озера.

– Через три дня как раз полнолуние, – напомнил всем Гуаньцзи. – Господин Яо, лодку успеют доставить к этому сроку? Я тогда к вашим услугам.

– Увы, не думаю, что лодку привезут так быстро, – посетовал Яо.

– Ну, значит, в следующее полнолуние! – весело воскликнул Гуаньцзи.

– Это уже без меня, – заявила Мэйлин. – Я вскоре уеду домой.

– Останьтесь хотя бы до того момента, – попросил Яо.

– Вы очень добры, но, боюсь, это невозможно, – ответила она, а потом обратилась к Гуаньцзи: – Как говорится, я «тороплюсь, как путник, перед которым дальний путь».

Это была знаменитая цитата из «Девятнадцати древних стихотворений»[78], которая говорила о кратком миге между жизнью и смертью, подразумевавшая, что нужно пользоваться моментом. Она подает сигнал, что заинтересована в нем? Или просто демонстрирует, что образованна, как и ее дочь, потому что это польстит тщеславию зятя?

– Может быть, лодку доставят вовремя, – сказала Яркая Луна.

На мгновение наступила тишина, и Мэйлин вмешалась, чтобы поддержать разговор:

– Я слышала, генерал, что вы рано ушли в отставку, чтобы заняться литературным творчеством. Не сочтите за дерзость: это было внезапное решение или вы давно обдумывали его?

На самом деле Мэйлин это не волновало, но, по ее опыту, люди высокого полета обожают говорить о себе.

– Ах! – Гуаньцзи замолчал и задумался. Вообще-то, ему не нужно было размышлять, потому что он много раз произносил эту короткую речь, но собеседникам нравится считать, что они задали оригинальный вопрос. – Когда я был сиротой, – проникновенно начал он свой рассказ, – мне говорили, что мой долг – стать воином, как мой отец, который героически погиб. Он был членом клана Сувань Гувалгия, Полюс Духа которого находится в Пекине. Я в девятом поколении потомок Фионгдона, князя Желтого Знамени, близкого соратника основателя династии Цин. Фионгдон стал герцогом Непоколебимой Праведности, а спустя столетия после смерти поднялся еще выше, наконец став потомственным герцогом первого класса.

– Для тех, кто не принадлежит к императорскому дому, это высший титул, – объяснил господин Яо, кивнув жене и теще, чтобы они поняли, какого чудесного гостя он сумел пригласить в свой дом.

– Воспитавший меня дядя из Ханчжоу был видным деятелем в литературном мире. Он напечатал много прекрасных книг и часто писал мемуары и всевозможные посвящения. Но он внушил мне, что мой долг и предназначение – стать великим воином на службе у императора. Он был состоятельным человеком и смог обеспечить меня лучшими лошадьми, оружием и учителями, дать мне хорошее образование на маньчжурском и китайском языках, чтобы я соответствовал этой роли. Как вы знаете, сейчас не так много маньчжурских воинов, обученных по старым правилам, и он надеялся, что я буду выделяться на общем фоне.

– И вы определенно выделились, господин генерал, – вежливо произнес Яо.

– В определенной степени да, господин Яо. Знаменные относились ко мне как к своему. Научили меня своим песням и старинным сказам. Я ездил с ними верхом. Я стрелял из лука и стрел. Я познал свободу открытой степи. Мне это понравилось. А еще мне понравилось учиться в школе. Но я никогда не хотел быть ученым. Думаю, у меня слишком много энергии. – Он посмотрел на двух женщин. – И все же чего-то не хватало в моей жизни. Возможно, я нашел это что-то в поэзии. А еще ощущал во время посещения храма… – Гуаньцзи остановился, словно бы подыскивая слова. – Я даже втайне задумывался, не стать ли мне священнослужителем. Подобные идеи часто появляются у юношей в определенном возрасте, особенно если они сентиментальны. Я чувствовал, что это слабость, и остался выполнять долг. Я воевал против тайпинов. Добровольно рисковал жизнью, как и должен делать всякий солдат. Я поднялся по карьерной лестнице и стал командовать другими. – Он замолчал.

– Но чувство, что чего-то не хватает, так и не покидало вас? – предположила Яркая Луна.

– Мне повезло в браке. Я часто говорил своей дорогой жене, что она слишком хороша для меня, но она была достаточно добра, чтобы притвориться, что это не так. – Гуаньцзи улыбнулся. – Думаю, я могу смело утверждать, что мы были очень счастливы, и я скучаю по ней каждый день. Когда моя дочь подросла, мы приложили большие усилия, чтобы найти ей достойного мужа, с которым она была бы так же счастлива. Рад сообщить, что нам это удалось. – Он сделал паузу. – Отвечая на ваш вопрос… пока была жива супруга, я чувствовал себя целостным. Но, потеряв ее, я затосковал по Ханчжоу и Сиху. Возможно, для солдата считается слабостью признать, что он уязвим. Хотя подозреваю, что характером я скорее пошел в дядю, а не в отца.

– Это не слабость! – с жаром возразила Яркая Луна.

– Вы очень добры, – отозвался Гуаньцзи, потом лицо его внезапно просветлело. – У меня двое чудесных сыновей, которые тоже стали военными, и их не мучают подобные сомнения. Красивые дьяволята. – Он повернулся к господину Яо. – Говорят, вдовствующая императрица Цыси любит красивых молодых маньчжурских воинов и продвигает их по службе. – Он рассмеялся и многозначительно посмотрел на торговца. – Так что я питаю особые надежды в отношении их карьеры!

Господин Яо тоже рассмеялся. Но Гуаньцзи следил за двумя женщинами. Большинству женщин нравятся сильные мужчины. Но генерал, который в открытую говорит об уважении к жене, признается в сентиментальности, даже уязвимости…

Эта его короткая речь почти всегда разжигала интерес у дам. Действительно, Яркая Луна явно призадумалась. Однако лицо ее матери было непроницаемым.

Они еще немного поговорили о недавних придворных событиях, о новой железной дороге, которую, увы, проложили-таки в Пекине. Все согласились, что этот кошмар не должен приближаться к Сиху. Затем, когда чайная церемония подошла к концу, Гуаньцзи вежливо сообщил, что ему пора. Хозяйка любезно выразила надежду, что генерал в ближайшее время удостоит их еще одним визитом. Гуаньцзи уже поднимался с места, но, похоже, хозяин был не готов вот так отпустить гостя.

– Генерал поскромничал и не упомянул, – сказал он жене и теще, – но вы должны знать, что он известный коллекционер.

Очевидно, торговец наводил справки о нем. Гуаньцзи поклонился:

– Это правда, господин Яо, что я собираю исторические печати, хотя моя коллекция очень скромная.

Коллекция была еще в зачаточном состоянии. Прежде чем удалиться на Западное озеро, Гуаньцзи решил, что было бы неплохо обеспечить себе какое-то место в здешней культурной жизни. Ему недоставало литературного таланта, чтобы писать такие эссе, как дядя из Ханчжоу. Но ему пришло в голову, что можно стать экспертом в какой-нибудь области, не требующей особых знаний.

– Почему бы тебе не начать собирать коллекцию? – предложил один его друг-ученый. – А что насчет печатей? Они не слишком дорогие.

Это оказалось правильным выбором. В конце концов, печати начали использовать еще на заре китайской цивилизации. Нижнюю сторону с вырезанными на ней китайскими иероглифами, часто примитивными, окунали в тушь, а затем ставили оттиск на документы, а потом такие же штампы стали ставить на картины и каллиграфические свитки. Наличие печати подтверждало подлинность произведения искусства, а с течением времени становилось частью ценности. Верхняя часть печати, которую держали в руках, чаще всего представляла прямоугольный блок, но ей могли придать и другую форму. В последние века навершие превращали в прекрасную маленькую скульптуру, которую можно было положить на ладонь, и печать становилась двойным произведением искусства.

Гуаньцзи устраивало, что искусство изготовления печатей достигло апогея при династии Мин и продолжало развиваться и во времена Цин. Получалось, что, коллекционируя такие предметы искусства, он, маньчжур, ассоциировал себя и со своими предками, и с ханьской культурой, частью которой хотел стать.

Вскоре с помощью антикваров ему удалось собрать внушительную коллекцию. Он мог объяснить происхождение каждой печати, исторических документов и произведений искусства, на которых можно найти такой оттиск, а поэтому производил впечатление куда более культурного человека, чем был на самом деле. Литераторы Сиху всегда были рады посетить его дом, особенно когда их приглашали посмотреть на очередную старинную редкую печать.

Если эта стратегия давала хорошие результаты, то Гуаньцзи усиливал эффект своими тактическими навыками. Ведь приглашения было не так-то просто получить. Только избранные удостаивались чести. Если на Сиху появлялся кто-то новенький и просил посмотреть коллекцию, генерал пропускал просьбу мимо ушей, и новоприбывшему, возможно, приходилось ждать год, а то и два, чтобы стать другом генерала и тогда уже получить приглашение. Некоторые так никогда его и не получали. Общество вокруг Сиху разделилось на два класса: те, кто видел коллекцию печатей генерала, и те, кто не видел.

– Я уверен, – сказал господин Яо, – что моей жене и ее матери было бы очень любопытно взглянуть на коллекцию, хотя теще, возможно, не удастся, ведь она тут ненадолго.

Гуаньцзи посмотрел на него. Хорошая попытка, подумал он. Прямолинейная, но хорошая.

– Боюсь, моя коллекция старых печатей покажется им ужасно скучной, – возразил он.

– Я слышала, коллекция весьма интригующая, – сказала Яркая Луна. – Мы с мамой хотели бы ее увидеть.

Неужели торговец подговорил ее? Гуаньцзи задумался. Не исключено. Этот торговец был хитрым противником. Он искушает меня женщинами, чтобы убедиться, что увидит коллекцию быстрее, чем остальные. Что ж, хорошо.

– Почему бы вам всем троим не прийти, если вы действительно считаете, что вам это не покажется скучным? – предложил он. – Завтра я не могу, а что, если послезавтра? Вы свободны?

– Разумеется, – сразу же заверил господин Яо.

На следующий день у Мэйлин с дочерью состоялся разговор. Они были в огороженном саду. Над головой нависло серое небо, под ногами лежали бесцветные стебли и вырванные сорняки. Стены выглядели голыми, так как с них убрали все ползучие растения. В воздухе витал холод? Мэйлин не могла сказать. Ей казалось, что не было ни тепла, ни холода. Лунные ворота смотрели на них пустым взглядом, пока Мэйлин отчитывала дочь:

– Ты вчера строила глазки генералу. Думаешь, никто не заметил, но я видела!

– Лично мне кажется, его интересуешь ты, мама, – ответила Яркая Луна.

– Видала я таких!

– Я тоже. Обычно они увиваются вокруг вдов. С замужними женщинами слишком много хлопот.

– Даже не думай об измене!

– А кто сказал, что я думаю?

– Он тебя заинтересовал.

– Ну, он необычный. Умеет обращаться с женщиной.

– Он знает, как соблазнить женщину. Все эти разговоры о воине с чувствительной душой… Как ты могла клюнуть на такую ерунду?

– Он не чета моему мужу. Ты же сама меня так воспитала, чтобы я знала кое-что о мире образованных людей. Ты же понимаешь. Так что вряд ли тебе стоит меня винить, если я нахожу привлекательным образованного мужчину.

– Если хочешь удачно выйти замуж, то немного образованности не помешает.

– Ага, а еще перебинтованные ноги. Ты сама ничего подобного не переживала, но меня принудила. Я все еще жалею, что не осталась с теми ногами, которые мне достались от природы, и не вышла замуж за простого крестьянина из деревни.

– Ты не понимаешь, что говоришь! – воскликнула мать. – Ты просто не знаешь…

– Чего не знаю?

– Что такое быть бесправной, нищей, голодной. В этом нет ни утешения для души, ни достоинства, уверяю тебя. Как думаешь, я была счастлива, что мужу пришлось уехать в Америку, чтобы оттуда снабжать нас деньгами? И это нам еще жилось лучше, чем большинству односельчан!

– Когда невесту несут в красно-золотом паланкине из родительского дома к жениху, ей приходится всю дорогу притворяться, что она плачет, чтобы показать, как ей жаль покидать отчий дом. Но я лила настоящие слезы.

– У тебя есть дети, семья, красивый дом. – Мэйлин указала на особняк. – Твой муж богат. Он хороший человек. Вряд ли даже одна невеста из тысячи получает все это. Наверняка он тебя не обижает!

– Нет, не обижает. – Яркая Луна с раздражением отмахнулась.

– Тогда выполняй свой долг. – Мать замолчала. – Ты понимаешь, что с тобой будет, если ты изменишь мужу?

– Возможно, мы сумеем договориться разойтись подобру-поздорову. Закон это позволяет.

– Только если твой муж захочет. Он может вышвырнуть тебя и оставить детей. Подумай о них. Если он обратится в суд, то с наказанием все ясно. Ты получишь девяносто ударов палками.

– Положено наказать и жену, и любовника.

– Нет! Ты забыла! Помимо звания, у генерала есть статус цзюйжэня. Он освобождается от телесных наказаний. Так что генерал выйдет сухим из воды, а вот ты будешь уничтожена. – Мэйлин глубоко вздохнула. – Пообещай мне, дитя мое: никогда и ни при каких обстоятельствах ты не станешь изменять. Мне нестерпимо видеть, как ты разрушаешь себя. После всего, через что я прошла.

– Я не знаю, через что ты прошла.

– Ты многого не знаешь, – ответила мать.

Хотя Яркой Луне было за тридцать и она обзавелась собственной семьей, Мэйлин порой казалось, что ее дочь в каком-то смысле еще ребенок. Действительно ли она понимала, в какой ужасной опасности может оказаться? Яркая Луна не ответила. Казалось, она задумалась.

– Мама, могу я задать тебе вопрос?

– Думаю, да. Какой?

– Ты изменяла отцу?

– Как ты можешь спрашивать о таком?! Мы были очень счастливой парой.

– Муж всем говорит, что мой приемный отец на самом деле не приемный, а родной. Ему нравится, когда все думают, что его жена происходит из знатного рода. Но я задавалась вопросом, правда ли это.

– Я познакомилась с твоим приемным отцом спустя много лет после того, как овдовела. Он проезжал через нашу деревню по пути в Гуйлинь, увидел меня, узнал о моем положении, а потом попросил меня стать его наложницей. Я сказала, что поеду с ним на год или два, если он заплатит мне деньги, которые нужны для твоего обучения. Вот как все было. – Возможно, она кое-что упустила, но в целом сказала правду. – Ты тогда уже родилась. Я сделала это для тебя и оставила тебя с бабушкой дома, но вскоре вернулась.

– Тогда почему он удочерил меня?

– Когда я рассталась с ним, то попросила помочь мне найти тебе хорошего мужа. Ради этого он и удочерил тебя. Он не говорил Яо, что ты его родная дочь. Яо поторопился с таким выводом, но спорить с ним особо не имело смысла.

– Значит, ты под ложным предлогом нашла мне богатого мужа.

– Никто никогда не говорил, что это правда. Яо сам решил поверить в это. Он может даже сам так не думать, но ему, вероятно, нравится, когда другие так считают.

– И что мне остается?

– Быть замужем за хорошим человеком и благодарить судьбу, – твердо сказала Мэйлин. – Он все равно бы женился на тебе. И я уверена: он очень рад, что взял тебя в жены.

– Почему все построено на лжи?

– Твой добрый муж не ложь. Ваши дети не ложь. Ваш дом не ложь. Мы должны опираться на то, что истинно в нашей жизни. У тебя больше возможностей для развития, чем у большинства людей. Вот так мы и движемся вперед.

– Возможно, я не хочу двигаться вперед.

– А нужно!

Яркая Луна не ответила. Затем у дальних ворот сада появился господин Яо, и их разговор закончился.

Незнакомец прибыл в дом генерала на следующее утро. Гуаньцзи сидел в маленькой библиотеке и читал письмо коллекционера из Ханчжоу, когда слуга доложил:

– Господин, вас хочет видеть человек, который говорит, что он ваш родственник.

– Такое впечатление, что ты сомневаешься, – заметил Гуаньцзи.

– Это так.

Их клан за столетия разросся, и генерал всегда брал за правило доброжелательно относиться к представителям клана Сувань Гувалгия, даже если не был уверен, кто они такие.

– Проводи его ко мне. Посмотрим, что за птица, – дружелюбно сказал он и почти сразу пожалел об этом.

Гость был примерно его возраста и роста, если бы не сутулился так сильно. Но на этом сходство заканчивалось. Лицо землистого цвета. Одежда не то чтобы лохмотья, но сильно поношенная, что производило тягостное впечатление. Любитель опиума, предположил Гуаньцзи.

– У нас есть кое-что общее, генерал, – произнес незнакомец.

– Да?

– Вы в девятом поколении потомок нашего великого предка Фионгдона, я тоже.

Ой ли? Кто знает… Без сомнения, гость был готов подробно рассказать о происхождении, но Гуаньцзи не хотел этого слышать.

– Где вы живете? – спросил он, надеясь, что далеко.

– Сиань.

Сиань – одна из четырех древних столиц Китая. Этот город неоднократно перестраивался и был известен как Чанъань, Дасин. Отсюда начинался Шелковый путь на запад. А еще там располагался форт с большим гарнизоном маньчжурских знаменных.

– Что привело вас сюда?

– Я приехал в Пекин, чтобы хоть раз в жизни увидеть Полюс Духа нашего клана.

– Благая миссия!

– На поездку ушли все средства, что у меня были.

Ясно. Он пришел за деньгами.

– А потом заехали сюда.

– Увидеть Западное озеро. И навестить вас.

– Для меня большая честь, – сухо сказал Гуаньцзи.

– Я много лет следил за вашей доблестной карьерой.

И несомненно, ты следил за карьерой и других родственников, за чей счет хотел бы жить, подумал Гуаньцзи.

– Чем вы зарабатываете на жизнь? – осторожно поинтересовался он.

– Мой отец был знаменным солдатом, – ответил гость.

– Мой тоже. А вы?

– Увы, император нанимает нас все реже.

– Это правда. Ханьские войска зарекомендовали себя лучше. Я сам командовал ими. – Гуаньцзи дал ему пару мгновений переварить сказанное. – Значит, вы живете за счет довольствия, риса и серебра, на которое мы, как потомственные знаменные, имеем право, – продолжил он.

– Довольствия, которое уменьшается с каждым годом! – возмущенно воскликнул посетитель.

– Не глупите, – сказал Гуаньцзи. – Вы не хуже меня знаете, что денег нет. Восстание тайпинов разорило всю долину Янцзы, а выплаты варварам истощили казну. Кроме того, с каждым поколением маньчжуров становится все больше. Вы же понимаете, что империя не может позволить себе довольствие в том размере, как это было раньше.

– Что же нам делать?

– Люди иногда забывают, но, когда маньчжуры впервые завоевали Китай и свергли династию Мин, знаменных была просто тьма. Выплачивали ли им довольствие? Нет. Большинству выдали надел и велели обрабатывать землю, как скромным крестьянам-ханьцам. К сожалению, у них это плохо получалось, но это была их награда.

– Но Сувань Гувалгия были избранными, занимали положение выше остальных.

– Это правда, что мы и другие кланы были избранными знаменными, которых селили в гарнизоны в больших городах и которым платили жалованье в награду за военную службу.

– И нам не разрешали заниматься ничем другим.

– Сначала так и было. Но времена меняются. Теперь знаменным можно даже торговлей заниматься. У моего дяди была типография, – напомнил ему Гуаньцзи. – Благородное занятие, но, по сути, все та же торговля. – Он с отвращением посмотрел на своего родственника, если это и правда его родственник. – Вы думаете, что у вас какие-то особые права?

– Конечно, – последовал ответ.

Гуаньцзи кивнул сам себе. Он уже столько раз такое видел, видел, как знаменные просят милостыню на улицах Ханчжоу, вместо того чтобы работать, так как считают, что работать ниже их достоинства. Такие члены его клана были ничтожествами. В глубине души он презирал их так же сильно, как и ханьцев. Только одна неприятная мысль терзала его: а он чем лучше? Насколько он обязан успехом дяде, который умело использовал права, оставшиеся у маньчжуров? Конечно, он сдал экзамены и получил статус цзюйжэня благодаря тому, что он маньчжур. Да, он усердно трудился и продвинулся благодаря своим заслугам. Но что, если бы за ним не стоял его дядя? Он стал бы таким же ничтожеством? Нет, тысячу раз нет! Эта мысль приводила его в бешенство, и сейчас он вдруг понял, что сжимает кулаки от ярости. Вместо того чтобы дать объявившемуся родственнику денег и отправить восвояси, Гуаньцзи для начала решил проучить его:

– Боюсь, ничем не могу вам помочь. Если я дам вам денег, вы потратите их на опиум. Так что придется поискать кого-нибудь еще, чтобы сесть ему на шею.

Родственник посмотрел на Гуаньцзи с недоверием, а потом его лицо исказилось от ярости.

– Это так вы принимаете члена клана Фионгдона?! – воскликнул он.

– Видимо, да, – хмыкнул Гуаньцзи.

– Да пошел ты! – заорал гость так громко, что слуга испуганно заглянул в библиотеку. – Думаешь, что можешь смотреть на меня свысока? Сидишь тут себе в прекрасном доме, все называют тебя генералом, и считаешь себя лучше меня? А я, между прочим, знатный человек. Моя ветвь получше, если ты действительно хочешь знать.

– Не хочу.

– Да пошел ты!

– Вы выставляете себя дураком.

– А ты меня не впечатлил. Ни капельки.

– Не шумите! – буркнул Гуаньцзи; слуга все еще нервно топтался в дверях. – Если хотите, чтобы я дал вам денег на дорогу, – спокойно продолжил он, – то, думаю, стоит быть повежливее.

– Сукин сын!

Гуаньцзи бесстрастно посмотрел на него, затем обратился к слуге:

– Сходи за помощью.

– Я требую, чтобы ко мне в этом доме относились с должным уважением! – вскричал его гость.

– Я тоже!

Гуаньцзи встал, подошел к шкафу, открыл ящик и достал мешочек с монетами. Он вытащил несколько монет, положил их обратно в ящик, вернулся с мешочком и снова сел. В этот момент слуга привел еще двоих слуг.

– Вот немного денег, – сказал Гуаньцзи гостю. – Хватит на обратный путь. Но больше я дать не могу. Не думайте, что когда-нибудь вам удастся вытрясти из меня больше. Не удастся.

Он сунул родственнику мешочек, задаваясь вопросом, закатит ли тот сцену, швырнув мешочек со всем содержимым обратно. Однако рука родственника впилась в мешочек, как когти ястреба. Гуаньцзи повернулся к трем слугам:

– Выведите этого человека и никогда больше не впускайте.

– А ну-ка, руки прочь! – огрызнулся родственник, когда слуги попытались схватить его, а когда его вытолкнули за порог, то крикнул Гуаньцзи: – Ты еще пожалеешь!

– Я уже пожалел! – ответил Гуаньцзи и снова принялся читать письмо.

Однако случившееся сильно потрясло его, и он был рад, что визит господина Яо с женой и тещей его отвлечет.

Мэйлин почти сразу осознала, насколько идеальным был дом генерала, и поняла почему. Он расположился на возвышенности над озером. Издалека особняк можно было принять за небольшой монастырь с колокольной башней.

Еще у внешних ворот Мэйлин увидела, что планировка у дома традиционная и он мало чем отличается от дома ее семьи на юге. Двор примерно такого же размера, но казался более величественным, может, потому, что стены были выше, а просторное центральное помещение напоминало особняк в провинциальном городе.

Генерал тепло поприветствовал гостей и подвел к дверям в левой части двора. Здесь он оборудовал единственную длинную галерею для размещения коллекции.

У стены в конце галереи стоял большой шкаф. На стенах висели картины, нарисованные на шелке, но больше никакой мебели или элементов декора. Все остальное пространство было отдано печатям.

Мэйлин вынуждена была признать, что генерал прекрасно справился с задачей. На первом этапе, вместо того чтобы позволить маленькому импровизированному музею хаотично разрастаться, он приказал первоклассным мастерам построить витрину, которая проходила бы по центру галереи, со стеклянными дверцами по обеим сторонам и двумя широкими полками.

– Мне повезло, – объяснил он им. – Когда я только-только увлекся коллекционированием, на продажу выставили отличную коллекцию, которую один старый ученый собирал всю жизнь. В ней были печати почти всех эпох. Эта покупка стала основой моей коллекции, так сказать ее скелетом, с тех пор мне оставалось лишь следовать дельным советам и нарастить плоти.

Мэйлин смотрела на витрину. Даже это уже было красиво. Некоторые печати лежали лицевой стороной наружу. Другие, наоборот, перевернуты так, чтобы можно было полюбоваться изысканной резьбой. Большинство печатей были из дерева и камня, но встречались образцы из бронзы или других металлов и даже из нефрита. В каждом случае к печати прилагался небольшой квадратик плотной бумаги с образцом оттиска красными чернилами.

Она заметила еще кое-что. Печати были разложены на обеих полках, и между экспонатами оставлено место, однако нижняя полка явно отводилась для жемчужин коллекции. Поскольку к витрине можно было подойти со всех сторон, было очевидно, что коллекция могла вырасти в два или три раза по сравнению с нынешним размером, но существующая витрина не выглядела бы битком набитой.

Генерал хорошо подготовился к бою. Диспозиция была тщательно продумана, но допускала изменения.

Мэйлин слышала восхищенное бормотание господина Яо. Торговец фарфором сразу понял всю ценность коллекции.

Гуаньцзи оказался отличным рассказчиком. Он отправился с гостями в путешествие во времени, показав, как развивались печати, часто сохраняя элементы примитивных китайских иероглифов тысячелетней давности. Несколько раз он также останавливался перед картинами на стенах, на одних были изображены горные пейзажи, на других люди или животные. В каждом случае свиток украшала пара вертикальных строк каллиграфии, к которым коллекционеры добавили свои красные печати.

– Всякий раз, когда я приобретаю новую печать, – объяснил генерал, – то стараюсь купить другое произведение – картину или книгу – с этой же печатью. Отличная коллекционная печать часто повышает ценность произведения искусства, а также может усилить его красоту. Я, конечно, только новичок, но настоящий ценитель накапливает знания. Он пытается прочесть мысли как художника, так и коллекционера. Это начинается как игра, а превращается в наркотик. – Он улыбнулся. – В хорошем смысле этого слова.

Завершив экскурсию, Гуаньцзи проводил их к шкафу в дальнем конце помещения, открыл его, и Мэйлин увидела с десяток длинных красивых кожаных футляров со свитками, а еще несколько книг, перевязанных шелковой лентой. Он вынул одну из книг и указал на титульный лист:

– Это сочинение датируется династией Мин. Речь идет о завоевании Китая монгольскими потомками Чингисхана более пяти веков назад. Как вы видите, рядом с заглавием стоит прекрасная коллекционная печать.

– Как на той картине, – сказала Яркая Луна. – Я ее узнала.

– Вы очень внимательны. – Генерал поклонился, и Яркая Луна выглядела довольной. – Но у этой книги кое-что не так с названием. Кто-нибудь из вас может сказать, что именно?

Они внимательно рассматривали титульный лист.

– Кажется, пропал один иероглиф, – предположил господин Яо.

– Конечно. Вместо него мы видим пустое место!

– Значит, он был стерт, – сказал Яо, – но я не вижу никаких следов!

– Я тоже, уважаемый господин Яо. Должно быть, это было сделано очень искусно. А теперь я скажу вам пропущенное слово – «варварский». – Он лучезарно улыбнулся своим гостям. – Хотя монголы – основатели династии Юань – были воинами-завоевателями, ханьцы по-прежнему считали их варварами. Когда династия Мин вернула себе власть над страной, они называли предшественников варварской династией Юань. Именно это тут и написано. Но через несколько столетий Мин свергла нынешняя династия, маньчжуры, а они, как вы наверняка знаете, тоже варвары с севера, родственники монголов. Мой народ! – Он широко улыбнулся. – Нам не понравилось, что определение «варварский» применялось к династии Юань, ведь в таком случае им можно было наградить и Цин!

– Это слово запретили тогда во всей империи?

– Ну была предпринята попытка цензуры, хотя и без особого успеха. Забавно, но первым это надоело некоторым маньчжурским императорам. Как вы знаете, они были довольно образованными людьми. Но коллекционер, чью печать мы сейчас рассматриваем, приобрел книгу в маньчжурские времена и не стал рисковать. Вот почему он стер иероглиф «варварский» с титульного листа. Затем он начал стирать его и из текста, но, должно быть, это оказалось слишком сложно, так как через несколько страниц я обнаружил, что он сдался.

– Вы проделали настоящее исследование! – восхитился господин Яо.

– Это мое увлечение, – отмахнулся генерал и повернулся к Яркой Луне и Мэйлин. – Но я хочу, чтобы вы знали, дамы, что я понимаю свое место. В конце концов, я был и остаюсь всего лишь скромным варваром с севера.

Великолепный план. Попытка маньчжурского офицера поупражняться в самоуничижении перед семьей ханьца-выскочки. Разумеется, он всерьез так не считает, но вышло очаровательно. Даже Мэйлин не смогла сдержать улыбку.

Она продолжала улыбаться, пока не увидела лицо дочери.

На нем читалось восхищение. Сдерживаемое возбуждение. Это понятно. Перед ними человек такого типа, каких ей не доводилось знать. Маньчжурская знать. Солдат-ученый. Мужчина, проявивший к ней уважение. Опытный светский человек, у которого хватило самоуверенности посмеяться над собой. Выдающийся. Вдобавок моложе мужа.

Случилось то, чего она так боялась. Дочь влюбится в генерала и погубит себя, и Мэйлин не знала, что ей делать.

– Есть еще что-нибудь, на что можно взглянуть? – спросила Яркая Луна.

– Только последние приобретения. Я держу у себя в кабинете и изучаю, пока не узнаю о них все возможное, а затем уже размещаю их здесь в витрине. – Он повернулся к господину Яо. – Я никогда не водил туда раньше гостей, но могу показать вам, если хотите.

– Разумеется, хотим! – воскликнул господин Яо.

– И оттуда открывается великолепный вид, – сообщил Гуаньцзи дамам.

Они прошли через небольшой сад рядом с домом, затем через ворота попали на лесистый склон и по лестнице поднялись к уступу, где был выстроен очаровательный небольшой павильон с изогнутой крышей. Именно его Мэйлин издали приняла за колокольную башню.

– Моя хижина отшельника, – объяснил Гуаньцзи.

Обстановка была простой. Одна довольно просторная комната, у дальней стены стол, кресло и несколько открытых полок, на которых лежало с десяток печатей, ожидающих, когда их новый владелец проявит к ним внимание. Бумаги на столе и поднос с письменными принадлежностями свидетельствовали о том, что генерал успел поработать до их прихода. Небольшой шкаф рядом со столом, сундук на ножках для одежды в углу и красивый диван прямо напротив окна дополняли обстановку. Мэйлин взглянула на диван:

– Вы ночуете тут?

– Как правило. – Генерал улыбнулся. – Я просто «отшельник в постели, полной книг».

Мэйлин уловила отсылку к известному стихотворению о наступлении зимы и старости и цинично посмотрела на него.

– Я уверена, генерал, что вы находите способы согреться, – процедила она, а затем про себя выругалась.

Может показаться, что она с ним кокетничает. Но если Гуаньцзи и заметил, то ничем себя не выдал из вежливости.

– Как видите, здесь нет очага. Но, будучи солдатом, я привык спать в палатках или даже под открытым небом. – Он указал на окно. – Мне нравится дышать свежим воздухом. Обычно я ночую здесь до глубокой осени, а на зиму перебираюсь в дом.

Яркая Луна выглянула в окно. Это было широкое окно с большими деревянными ставнями, защищающими от дождя и ветра. Сейчас окно было распахнуто, и из него открывался чудесный вид на дом и сад внизу, а также на прекрасные воды Сиху. Мэйлин подошла к дочери, и они молчали, пока за их спиной разговаривали двое мужчин.

Генерал показывал господину Яо новые покупки. Мэйлин не слышала, что конкретно генерал говорил ее зятю, но зато расслышала ответ торговца:

– Ох, как интересно!

Яркая Луна шепнула матери:

– Я могла бы остаться здесь навеки.

Она вздохнула. Само замечание было совершенно бесхитростным. Яркая Луна просто восхищалась видом, но Мэйлин не понравилось, как оно прозвучало.

– Нельзя! – строго отрезала она.

– Я должен посмотреть на этот вид! – услышала она слова Яо и отошла, освобождая место, чтобы зять мог присоединиться к Яркой Луне.

Тем временем ей пришла в голову одна мысль.

– Скажите, генерал, – начала она, – я заметила, что по пути сюда мы вышли за пределы ограды. Это значит, что любой может подняться сюда прямо с дороги?

– Думаю, да. Но такого еще не случалось.

– Вы не боитесь, что к вам ночью заберется вор?

– Тут очень тихо. Я никогда не слышал, чтобы кого-нибудь ограбили. – Он улыбнулся. – Кроме того, я могу защитить себя. – Он указал на какой-то предмет за спинкой дивана, который она раньше не заметила. Это был меч, китайская сабля. – Старая солдатская привычка, – со смехом признался он.

– Ого, смотрите! – позвала Яркая Луна, которая только что оглянулась на мать. – Он держит меч у своей постели.

– Это для того, чтобы отпугнуть других коллекционеров, – пошутил генерал.

Теперь Мэйлин поняла, как работал его метод соблазнения.

Его звание, коллекция, приятные манеры, секретное логово с видом на самое красивое озеро во всем Китае, боевой меч, намек на опасность, приключение… Вот как он добивался успеха.

И сейчас, стоя рядом с мужем, Яркая Луна воображала их тайную встречу. Мэйлин прочла это в глазах дочери.

Генерал повел их обратно по тропе. Яркая Луна шла с ним. Мэйлин последовала за дочерью, полагая, что господин Яо идет следом. Но, дойдя до подножия лестницы, она оглянулась и поняла, что торговец почему-то вернулся, чтобы задержаться у окна, и все еще смотрел оттуда на озеро. Она остановилась и подождала, когда он спустится, чтобы вместе войти через полуоткрытые ворота в сад.

Стоя в тишине, она могла расслышать реплики, которыми обменивались генерал и ее дочь.

– Вы очень быстро узнали печать на титульном листе той книги, – заметил он. – Вы могли бы стать коллекционером.

– Я так не считаю, генерал, – ответила Яркая Луна. – Видите ли, я никогда раньше не смотрела на печати – я имею в виду, на их рисунок. Так что те немногие, которые я увидела у вас, ярко отпечатались в памяти. Это как у детей. Они все замечают, потому что им все в новинку. А взрослые настолько привыкли ко всяким повседневным вещам, что мы их почти не замечаем.

– Возможно. Мне кажется, вы очень наблюдательны. – Он помолчал. – В вас есть какая-то прелесть, – сказал он вдруг. – Вашему мужу повезло.

– Я не уверена, что он это знает.

– Конфуций говорит, что жена должна слушаться своего мужа, но он забыл сказать, что никто из нас, мужей, недостаточно хорош для наших жен.

Мэйлин подумала, что он не говорит прямым текстом, но такие слова жаждет услышать каждая недовольная жена: «Ты слишком хороша для своего мужа».

– Я с нетерпением жду возможности показать вам все красоты озера, – сказал генерал, – когда доставят вашу лодку.

– Да, когда доставят лодку, – эхом отозвалась Яркая Луна.

Мэйлин повернулась. По лестнице спускался господин Яо. Он догнал ее.

– А вот и мы! – объявила Мэйлин, когда они вошли в ворота.

Генерал не стал, как император в той истории, сам разливать гостям чай. Они устроились в главном зале, а чайную церемонию провела пожилая служанка. Хозяин и гости болтали о всякой ерунде. Генерал предупредил, что, хотя ничто и не предвещает, он ожидает наступления ненастья.

– Я умею предсказывать погоду, – сказал он. – Сами завтра увидите.

– Надеюсь, – вежливо произнес господин Яо, – что в следующую нашу встречу, господин генерал, вы расскажете нам о своей выдающейся военной карьере. Насколько я знаю, вы участвовали в борьбе с тайпинами.

– Я уже и позабыл про тайпинов, у многих других военных есть истории куда интереснее моих.

– Вы когда-либо оказывались в серьезной опасности? – спросила Яркая Луна.

– Любой солдат в опасности, – мягко сказал Гуаньцзи, – потому что никогда не знаешь, что будет дальше. Вас может сразить шальная пуля, вы можете погибнуть в рукопашной. Что касается выдающихся подвигов, я не думаю, что совершил их. – Он улыбнулся. – Я скажу вам вот что: единственный раз, когда я действительно думал, что лишусь жизни, я выиграл поединок по чистой случайности, но это совершенно не отразилось на моей репутации.

– Расскажите нам, генерал, – попросила Яркая Луна.

– Дело было так… – начал Гуаньцзи.

Он вкратце рассказал гостям о свирепом генерале – любителе нюхательного табака, под чьим началом оказался, когда был молодым офицером, о том, как они отправились из Чжапу в Ханчжоу. Гуаньцзи не упомянул о битве и ранении, а сразу перешел прямо к моменту истины, когда столкнулся лицом к лицу с офицером-тайпином.

– Он определенно играл у них важную роль. Внешне скорее походил на пирата, а двигался как кошка. У меня был меч, а у него только нож. Кстати, я отлично владею мечом, но, глядя, как противник обращался с длинным ножом, я понял, что у меня нет шансов. «Готовься к смерти», – предупредил тайпин. Когда он попер на меня, раскачиваясь из стороны в сторону, я решил, что мне конец. И тут случилось чудо. Женщина, которая провожала меня и сейчас пряталась в тени, бросилась на тайпина. Этого хватило, чтобы отвлечь его. Я сделал выпад и нанес ему удар. – Он ухмыльнулся. – А потом я убежал. В этом я тоже очень хорош!

– Мне кажется, вы слишком скромничаете, – рассмеялся господин Яо.

– Вы его убили? – спросила Яркая Луна.

– Да, убил.

Мэйлин казалась задумчивой.

– А как звали того офицера? – спросила она.

– Я этого так и не узнал.

– Как он выглядел?

– Наверное, лет сорок. Седеющий, гибкий. А еще у него был шрам. – Гуаньцзи прочертил линию у себя на щеке. – Типа такого. А почему вы спрашиваете? Вы его знали?

– Откуда мне знать офицера-тайпина, – ответила Мэйлин. – Но я видела снимки некоторых из них. И ни у кого не было такого шрама.

– Ну кем бы он ни был, у парня, которого я убил, определенно был шрам.

Вскоре они попрощались, генерал раскланялся, сказав, что очень надеется еще раз увидеть Мэйлин, пока она не уехала.

– Я думаю, – сказал теще господин Яо по дороге домой, – что вы очень понравились генералу.

Утром господину Яо доставили новую лодку. Очень красивую. Корма была широкая, с навесом посередине, там стояли скамьи, покрытые подушками, где с большим комфортом могли устроиться дамы. Господин Яо позвал Яркую Луну и детей посмотреть на покупку. Дети хотели немедленно отправиться в плавание, но господин Яо пока не разрешил им, потому что, как предупредил накануне генерал, небо затянули тучи, а ветер поднял волны.

В то утро Мэйлин чувствовала себя усталой и решила отдохнуть. Только в полдень она подошла к маленькому причалу, где была пришвартована новая лодка, и увидела, что там в одиночестве стоит ее дочь и смотрит на воду. Мэйлин сразу поняла, почему зять не отпустил семью прокатиться по озеру. Это была плоскодонка, хотя и вместительная, но с небольшой осадкой, а потому годилась только для хорошей погоды.

Мэйлин подошла и встала рядом с дочерью. Некоторое время обе молчали.

– Ты не должна думать о нем, – тихо сказала она. – Для него все игра.

– Что именно?

– Ты. Даже я. Другие женщины, которые у него, несомненно, были. Мы для него увлечение, как и коллекция.

– Генерал серьезно относится к своей коллекции.

– Он изучает нас, как изучает печати, ищет закономерности, определяет составляющие. Можешь не сомневаться, женщины охотно падают в его объятия. Осмелюсь предположить, иногда им кажется, что это они его соблазнили. Тем не менее, в конце концов, он преследует одну-единственную цель. Очередная печать в его коллекции, чтобы демонстрировать другим. Сейчас ты увлечена им, но это пройдет.

– Все пройдет.

– Не позволяй ему уничтожить тебя – и твоих детей.

Несколько секунд дочь молчала, затем заметила:

– Сегодня полнолуние.

– Мы этого не увидим.

– Если бы облака рассеялись и ветер стих, мы могли бы покататься на лодке по озеру.

– Нет.

– Мама, дело в чем-то еще?

– Что ты имеешь в виду?

– Сама не знаю. Когда генерал рассказывал нам о схватке с офицером-тайпином, я заметила выражение твоего лица. Я что-то видела, но не знаю что.

– Ничего ты не видела.

– Я пошла в дом, – сказала Яркая Луна.

Мэйлин осталась одна на пристани, глядя на воду. Она подумала о Ньо. Генерал убил именно Ньо. Она не сомневалась. Все детали сошлись. Все ее инстинкты твердили, что Ньо пал от руки этого старого соблазнителя, который теперь грозил благополучию ее дочери.

Вечером ветер усилился. Тучи потемнели и сгустились. Никаких намеков на полную луну. К ночи ветер яростно хлестал по поверхности воды, врывался под навес на лодке, который забыли снять, раскачивая прогулочное суденышко из стороны в сторону.

Все домашние рано легли спать.

Никто не видел, как Мэйлин выскользнула из дому в темноту с небольшим мешком.

Гуаньцзи дремал на диване. Он еще не решил, что готов лечь спать, но в любой момент мог провалиться в забытье, но если бы так и случилось, то он не стал бы возражать.

Маленькая латунная масляная лампа на столе, которую он столько раз брал с собой в походы, давала ровно столько света, чтобы он понял, где находится, если сейчас заснет и проснется.

Снаружи ветер бил по ставням. Гуаньцзи нравился шум ветра, а еще он любил грозу. Гром и молния не пугали его, а напомнили о бескрайних открытых равнинах, о которых он грезил в детстве.

Может, он бы и сейчас начал мечтать, если бы не тихий щелчок, донесшийся не от окна, а слева от него. Это открылась дверь.

Гуаньцзи тут же проснулся. Правая рука потянулась к мечу и обхватила рукоять. Но он не открывал глаза, прикидываясь спящим.

Медленно, почти бесшумно незваный гость дошел до изножья дивана, а потом в свете лампы он увидел, что это та женщина. Мэйлин.

– Добрый вечер, – поздоровался он.

Она невольно ахнула:

– Я думала, вы спите.

– Уже проснулся. – Он открыл глаза и улыбнулся. – За окном настоящая буря.

– Да так, небольшой ветерок.

– Вы пришли сюда одна?

– А с кем я могла прийти?

– Чем могу помочь?

У Мэйлин готовы были два плана: один на случай, если хозяин спит, второй – если бодрствует. Она бы предпочла, чтобы он спал, но увы. Подойдя к сундуку с одеждой, она положила на него мешок и начала раздеваться.

У нее все еще была прекрасная фигура. Мягкий свет ей льстил, но даже при более ярком освещении она сошла бы за женщину на десять лет моложе.

Затем она повернулась к Гуаньцзи. Он улыбался. Мэйлин легла рядом.

За эти годы у Гуаньцзи появилась теория. Китайские праздники, связанные с полнолунием, ассоциируются с семейным счастьем, но многие люди также считают, что полная луна способствует акту любви. Теория Гуаньцзи заключалась в том, что лунные циклы сильнее влияют на женщин, чем на мужчин.

Однако в тот вечер ему пришла в голову еще одна идея. Неужели полная луна привлекла к нему эту женщину, хотя и была невидима за тучами? Он размышлял, как ему соблазнить Мэйлин до ее отъезда на юг, но никак не ожидал, что она сама сделает первый шаг, да еще так быстро. Должно быть, это луна, подумал Гуаньцзи, хотя мы ее и не видим. Если только Мэйлин не возбуждает гроза.

По какой бы причине она ни оказалась в его постели, в ту ночь Гуаньцзи не жаловался.

Через час после полуночи Мэйлин осторожно слезла с дивана. Ветер все так же громко стучал ставнями. Генерал лежал на спине и крепко спал с мирным лицом, слегка приоткрыв рот. Именно это ей и было нужно.

Мэйлин не стала терять времени, а то, не ровен час, он проснется. Она потянулась к мечу, стоявшему у края постели, и осторожно вытащила его из ножен. Лезвие блеснуло в свете лампы. Мэйлин быстро убедилась, что оно острое, а потом встала, широко расставив ноги, подняла меч над головой и опустила плавным движением.

«Пусть лезвие сделает всю работу» – так говорили мужчины в деревне, когда рубили деревья. Она тоже доверилась лезвию.

Глаза генерала распахнулись. Он открыл рот, но не издал ни звука. Мэйлин подняла меч, размышляя, не нанести ли второй удар. Видно было, что она разрезала все до кости. Нужно ли перерубить кость? Рана зияла галочкой. Раздалось бульканье, но не слишком громкое. Из раны хлынула кровь. Мэйлин отступила.

Она положила меч у окна. Не было необходимости убирать его так, чтобы генерал не мог дотянуться, но так ей было спокойнее. Взяв свой мешок, Мэйлин принялась обыскивать ящики стола. В одном из них нашлось немного денег, которые она сунула в мешок. Затем она взяла печати с полок над столом и тоже убрала их в мешок, огляделась в поисках чего-нибудь еще, на что мог польститься грабитель, и заметила маленькое украшение из нефрита.

Мэйлин быстро оделась. Теперь весь диван был в крови. Очень хорошо. Почерневшая кровь скроет все следы любовных утех.

Убедившись, что не оставила ничего, кроме меча генерала, Мэйлин вышла.

На улице сгустилась тьма, но по пути к дому генерала Мэйлин старательно запоминала дорогу шаг за шагом. В какой-то момент тропинка проходила прямо у озера. Мэйлин сунула руку в мешок и выкинула все, что забрала с собой, – монеты, печати и нефритовое украшение – как можно дальше в воду.

Через час Мэйлин снова лежала в своей постели. Никто не видел, как она уходила и как вернулась.

Утром господин Яо отправился к соседу, который жил примерно в миле от него. В полдень он вернулся, совершенно потрясенный:

– Вы слышали? Вчера во время бури генерала убил грабитель. Его же собственным мечом. Кто мог такое сотворить?

Днем по району Сиху поползли слухи. Слуги генерала рассказали, что не так давно генерал ужасно повздорил с дальним родственником, который клянчил деньги. Тот угрожал ему. Через два дня пришли новости из Ханчжоу. Того самого родственника схватили в городском опиумном притоне. Он не помнил, где был и что делал.

– Что ж, дело закрыто, – сказал господин Яо. – Это точно он.

– Его нужно казнить! – с чувством воскликнула Яркая Луна.

– Его и казнят, не волнуйся, – заверил ее муж.

Мэйлин промолчала, а через десять дней вернулась к себе в деревню.

Желтая река

Сентябрь 1887 года

Шижун улыбнулся. На этот раз наконец он собирался совершить правильный поступок. Он восстановит свою репутацию не только перед сыном, но и перед покойным отцом. Возможно, его даже упомянут в учебниках истории. Но следует быть осторожным. Для начала надо поговорить с сыном. Шижун не собирался рассказывать Жухаю, в чем заключался план. Лучше держать задуманное в секрете. Но ему все равно нужно поговорить с ним.

Он вырвал последний сорняк с могилы отца. Ему нравилось ухаживать за могилами своих предков. Это давало ощущение покоя. На скромном кладбище, где они обрели покой и которое располагалось на уступе, смотревшем на широкую равнину Хуанхэ, царил теперь полный порядок. Как и в небольшом буддийском монастыре выше на холме. Несколько лет назад Шижун оплатил его восстановление. Так было и с поместьем. Все в порядке.

Огромный огненный шар поднимался над горизонтом, и сверкающая река, чьи воды несли желтый песок с азиатского плато, через которое пролегал ее путь, тяжело извивалась.

Возможно, Жухай приедет сегодня, подумал он. Мой сын и мой маленький внук. Шижун не сомневался, что они приедут.

Сын не приезжал на Цинмин ни прошлой весной, ни позапрошлой. А ведь Цинмин – праздник, когда все жители империи устремляются к могилам предков, чтобы встретиться с родными, убраться на кладбище и выказать уважение тем, кто дал им жизнь. Все, кто мог. Но для Жухая это не так легко. До Пекина больше четырехсот миль. Месяц пути. У него не получалось вырываться домой каждый год. Шижун подмел могилы и теперь молился в одиночестве.

Но сейчас Жухай точно отправится в путь. Он не мог не сделать этого после письма, которое прислал отец:

Мы с тобой не виделись целую вечность. Твой отец просит тебя приехать сейчас же, так как нам нужно обсудить некоторые вещи, касающиеся поместья. Пожалуйста, привези с собой сына, чтобы у него осталась память о дедушке.

Я предлагаю вам побыть два дня дома, а затем отвести мальчика в великий монастырь Шаолинь в горах, где вы до отъезда в Пекин сможете увидеть мастеров боевых искусств, которые, без сомнения, ему понравятся.

За последние десять лет Шижун почти не бывал в Пекине. После выхода в отставку он один раз посетил двор, в другой раз съездил в столицу, чтобы устроить свадьбу сына. Брак был весьма удачный. Жухай женился на дочери мандарина третьего ранга. А три года назад Шижун отправился в Пекин, чтобы повидаться с сыном и его семьей. Вот и все. Но он был в курсе всех событий.

Оглядываясь назад на последние два десятилетия, Шижуну казалось, что обстановку в Китае можно охарактеризовать двумя словами: застой и коррупция. Он-то это точно знал, ведь и сам был частью происходящего.

Казна по-прежнему была пуста. Провинции страдали от голода. На улицах кишмя кишели нищие. Планируемая перестройка Летнего дворца так много раз откладывалась из-за нехватки средств, что Шижун сбился со счета.

Большинство знакомых Шижуна просто хотели вернуться к старой жизни, какой она была поколение назад. Разве можно их винить? Стареющие чиновники брали взятки и держались за свою должность, и что с того? Губернаторы лгали императорскому двору о том, что творится в провинции, но так было всегда. Лучше застой, чем хаос.

Военные реформы замедлились. Колониальные державы кружили вокруг Китая, как голодные волки. На северо-востоке Россия продолжала отхватывать территории при каждом удобном случае. На юго-западе бирманцы теперь не подчинялись Китаю и плясали под дудочку англичан. Франция стала полноправной хозяйкой Вьетнама, а ее военные корабли бороздили воды вокруг Тайваня. Пока японцам не удавалось захватить Корейский полуостров, но и только. И как долго продержатся корейцы?

Как все это произошло?

Шижун знал, что сказал бы отец: если император будет следовать правилам конфуцианской морали, в империи будет царить порядок. В противном случае последует анархия.

Посмотрите, что произошло четверть века назад, сказал бы он, когда император с позором бежал на север. Варвары разрушили Летний дворец и унизили Поднебесную.

Когда объявили первое регентство, правила соблюдались. Мальчик-император был сыном предшествующего императора. Императрица стала регентом. Все правильно. Привлечение матери мальчика, Цыси, в данных обстоятельствах имело смысл. Параллельно существовал регентский совет, возглавляемый князем Гуном.

Но когда молодой наследник умер, пришлось объявить второе регентство, и вот тут уже началась совсем другая история. Кто выбрал нового мальчика-императора? Цыси. Почему? Потому что это сын ее сестры, а его отец, князь Чунь, оказывал ей поддержку. Было ли это правильно? Нет. Правила наследования не соблюдались. Поэтому, сказал бы отец Шижуна, ничего хорошего из этого не выйдет. Но никто не смел перечить вдовствующей императрице.

Кроме одного человека. Это был героический чиновник – цензор У. Только он повел себя как истинный конфуцианец и заявил формальный протест. Его прозвали Мученик У, ведь он пожертвовал жизнью.

А я чем отличился в том же году? – с сожалением подумал Шижун. Не сумел получить должность инспектора по добыче соли, а родной сын обвинил меня во взяточничестве. Год моего унижения и позора.

Что касается Цыси, ему казалось, что за первые несколько лет она ничего не добилась, разве что перехитрила князя Гуна, единственного человека, в котором действительно нуждалась империя, низведя его с главы совета до простого советника.

Затем произошло нечто странное. Цыси внезапно заболела. Пришло известие, что она при смерти. Несколько месяцев ее никто не видел. Время от времени она отправляла сообщения в совет, но все дела вела послушная императрица. И так продолжалось около года.

Что случилось с Цыси? Похоже, никто не знал. Что она скрывала?

Жухай в том году приехал на несколько дней навестить отца, и Шижун спросил:

– А не может так статься, что она беременна и пытается спрятать свое интересное положение?

– Очень сомневаюсь, отец, – ответил Жухай. – Она уже чуток для такого старовата.

– Никаких слухов?

– Может, у нее оспа, но мы так не думаем. – Жухай улыбнулся. – Говори что хочешь, а Запретный город умеет хранить секреты.

– Возможно, она наказана богами за грехи, – кисло заметил Шижун, но больше он так ничего и не узнал.

Через год Цыси как ни в чем не бывало снова появилась на людях. Кто-то сказал, что она выглядит старше. После этого ее все чаще называли Достопочтенной Буддой. Две вдовствующие императрицы возобновили регентство. Шижун предполагал, что это продлится еще пять-шесть лет, пока нынешний император не достигнет совершеннолетия.

Так как же случилось, спрашивал он себя, что добрая императрица Цыань, никому не причинившая зла, внезапно умерла через год? Жухай написал, что у нее случился инсульт. В сорок четыре? Или же ее отравили? Если да, то кто? Могла ли Цыси прийти к выводу, что, поскольку императрица достаточно хорошо справлялась с государственными делами, пока Цыси болела, окружающие могут решить, что Цыси не так уж нужна, и решила устранить свою проблему?

Идея была не такой уж дикой. Все помнили историю единственной женщины, занявшей трон тысячу двести лет назад, которая начала свой путь так же, как Цыси. Она была наложницей императора. Когда тот умер, стала наложницей его сына. Затем она прикончила двух законных императриц, двух других наложниц и, возможно, четверых собственных детей, прежде чем стать единоличной правительницей империи.

Была ли Цыси из того же теста? Шижуну казалось, что такое вполне возможно.

Ситуация при дворе Цыси могла вызвать порицание. А события последних трех лет подтвердили его опасения.

Она распустила совет, уволила князя Гуна, лучшего своего советника, приказав ему отойти от дел. Затем она сделала отца мальчика-императора, князя Чуня, главой совета. Не говоря уже о том, что некогда почтительный князь превратился в подхалима, готового делать все, что хочет Цыси. Это также было нарушением дворцового протокола. Отец мальчика-императора не мог быть официальным советником. Наконец, когда император достиг совершеннолетия и должен был взять бразды правления в свои руки, Цыси заставила новый совет заявить, что он еще не готов. Откажется ли она когда-нибудь от власти? Шижун сомневался.

Поэтому он составил секретный план.

После воплощения плана он будет свободен. Конфуцианский долг перед семьей и страной будет выполнен. Ничто не будет отвлекать его от прочих дел и медитативной жизни.

Шижун не помнил точно, когда начал отходить от активной жизни. Это случилось уже после того, как он ушел в отставку в Цзиндэчжэне. В следующем году он был занят свадьбой Жухая. Затем с волнением ожидал рождения внука. На будущий год Баоюю исполнится десять.

Не получив должность инспектора по добыче соли, Шижун удалился в родовое поместье. Его друг господин Пэн предложил очень прибыльную должность на юге, но после унижения, которое пришлось пережить в прошлый раз, Шижун решил, что не готов проходить через такое снова. Кроме того, поместье как раз нуждалось в его полном внимании. Он решил посвятить себя тому, чтобы передать дом своих предков сыну в наилучшем виде, и довольствоваться этим.

Благодаря его усилиям поместье теперь находилось в лучшем состоянии, чем когда-либо прежде: все отремонтировано, склады полны. Таким образом, его долг перед семьей исполнен, и Шижун мог свободно посвятить себя размышлениям.

Всякий раз в хорошую погоду у него вошло в привычку еще до рассвета прогуляться через деревню и по узкой тропинке, которая вела вверх по крутому склону холма, дойти до семейного кладбища. Иногда он поднимался к расположенному выше маленькому буддийскому храму. С высоты Шижун смотрел вниз на широкую долину Хуанхэ, пока птицы заводили свои утренние трели. Часто он оставался на холме, наблюдая, как на востоке пробивается первый намек на свет и солнце поднимается над горизонтом.

Весь мир, на сколько хватало глаз, наполнялся звуками птичьего приветствия солнцу, Шижун терял ощущение собственного «я», и ему казалось, будто он растворяется в огромном пространстве утра. Иногда он возвращался туда же, чтобы полюбоваться закатом, а затем в течение часа или больше смотрел на звезды.

Со временем эти прогулки обрели для него тот же глубинный смысл, как молитва для монаха, так что он уже с трудом представлял себе жизнь без них.

У него появился новый друг – старый ученый, который жил в нескольких милях от Шижуна, на холмах над деревней Хуаюанькоу, откуда с незапамятных времен ходил паром через Желтую реку.

Господин Гу был почти на десять лет старше Шижуна. Трудно было определить его рост, поскольку он сгорбился, согнувшись почти пополам. Лицо господина Гу покрывала сеточка морщин, но глаза по-прежнему блестели, и он по-прежнему вел активную переписку с учеными всей империи.

Он жил в скромном доме с небольшим садом, где с удовольствием ухаживал за растениями. Шижун волновался, поскольку дом ученого был в плачевном состоянии, и предлагал построить для него новый у себя в поместье.

– Я не стану докучать вам визитами, – заверил он господина Гу. – По крайней мере, не чаще, чем сейчас.

Но господин Гу покачал головой.

– Эти земли моей семье подарили правители Чжоу, – напомнил он Шижуну. – Больше двух тысяч лет назад. Где еще я могу жить?

Его яркие глаза задорно блеснули.

– Скажите, если передумаете, – попросил Шижун.

Но было очевидно, что его новый друг не собирается переезжать. Шижун навещал господина Гу примерно два раза в месяц, и они обсуждали множество вещей. Старый ученый давал ему книги, и они вместе читали. Шижуну казалось, что он снова стал студентом, только без необходимости сдавать экзамены.

Эти визиты всегда включали прогулку к реке, то есть больше мили по длинной, крутой тропе, но старик был удивительно проворен.

– Я легко могу подняться в гору один, – хвастался он, – главное, взять удобную трость, чтобы опереться. А вот спускаться сложнее. Для этого мне потребуется ваша рука.

Шижун был счастлив оказать услугу старику, хотя и предупредил господина Гу, что, возможно, его надолго не хватит.

Но больше всего в этих визитах он любил занятия каллиграфией.

Он всегда гордился своими сочинениями. На службе Шижун прославился элегантными письмами и памятными записками. Его движения кистью были сбалансированными, твердыми и плавными. Когда старик в первый раз предложил им взять одно и то же стихотворение и переписать его, Шижун с радостью согласился. Это была древняя поэма об ученом в горах, и его версия искусно воспроизводила стиль каллиграфии того периода, когда была написана поэма. Не без гордости он вручил свиток ученому. Господин Гу задумчиво покивал:

– Это впечатлило бы экзаменаторов на имперских экзаменах.

– Спасибо.

– Сразу видно, что вы чиновник.

Шижун нахмурился. Это что, комплимент?

Не говоря ни слова, старик передал ему свою версию. Она была не просто другой, а словно бы пришла из другого мира. Каждый иероглиф вел свою тайную жизнь: сливался с соседним, пояснял его значение, а иногда противостоял ему – и так до предпоследнего, с длинным хвостом, который, казалось, почти растворялся в горном тумане, последний же иероглиф служил своего рода печатью, удерживая весь текст вместе.

– В каллиграфии и живописи, что, по сути, одно и то же, должны наличествовать и инь, и ян, – пояснил господин Гу. – Вы это знаете, но не воплощаете на практике. Слишком много думаете. Навязываете свое мнение. Это энергия ян. Вы должны отпустить, а не пытаться оформить свою мысль. Забудьте себя. Позвольте проявиться темной энергии инь. Созерцайте в тишине, и тогда после долгой практики вы научитесь не искать никакой формы, а ваша рука сама станет мыслью.

Шижун и правда знал все в теории, но был удивлен, как трудно это воплотить на практике после стольких лет службы.

После того памятного разговора он почти каждый день тратил час-два на каллиграфию. Иногда он писал только один символ и размышлял над его значением. Довольно часто он переписывал какое-нибудь стихотворение, порой сочинял собственное, а затем пытался написать его с первого раза, не исправляя иероглифов. Иногда получалось так здорово, что он сам удивлялся. Но когда он показывал плоды своих усилий старику, господин Гу говорил лишь: «Лучше. Вы на верном пути, но еще далеко».

Однажды зимним днем, примерно через три года таких упражнений, Шижун признался своему наставнику:

– В последнее время я обратил внимание на кое-что, но не понимаю, что бы это значило.

– Расскажите.

– Я не знаю, как это описать. Чувство разобщения. Вещи, которые всегда были важны для меня, – мой ранг, честь моей семьи, даже мои предки – больше не кажутся такими уж важными. Ужасно, конечно, не заботиться о своих предках.

– С возрастом мы лучше осознаём, что жизненный поток шире, чем мы думали, – сказал господин Гу. – Это часть даосской практики. Наша личная жизнь занимает меньше места в нашем сознании.

– Даже правила Конфуция, по которым я пытался жить, уже не кажутся такими весомыми.

– Лично я считаю, что Конфуций важен для молодежи. Так они обретают моральные правила, без которых общество приходит в упадок. Молодым нужно во что-то верить. Если они не поверят в Конфуция, то выберут для себя худшее.

– Вы не считаете, что молодежь должна искать просветления?

– Главное, не переусердствовать, – весело ответил ученый. – Если они станут слишком просветленными, то перестанут работать. – Он улыбнулся. – Просветление для таких стариков, как мы.

В последующие месяцы каллиграфия Шижуна совершенствовалась, но вместе с тем росло ощущение отстраненности, и обычно это сопровождалось чувством умиротворения. Но он по-прежнему занимался поместьем, и мелочи жизни – вредный арендатор, протекающая крыша – раздражали так же, как и прежде.

Однако в течение последнего года Шижун стал подмечать дальнейшие изменения в себе, едва заметные, но все же. Он терял желание заниматься чем бы то ни было. Реже ходил в горы на рассвете. Учеба становилась все более бессистемной. Жаль, что нельзя было передать поместье сыну прямо сейчас.

В тот день Жухай с внуком не прибыли, но зато появились на следующий, в полдень. Жухай ехал на сильной лошади, а его сын – на крепкой малорослой лошадке, о которой позаботился конюх. Немногочисленные слуги знали Жухая с детства, а потому засыпали его приветствиями, прежде чем они втроем уселись обедать и Шижун получил возможность понаблюдать за своим внуком. Ему хотелось, чтобы внук ему понравился и чтобы он сам понравился внуку.

Надо сказать, мальчик оказался не совсем таким, как Шижун ожидал. Конечно, напомнил он себе, прошло несколько лет с их последней встречи и, естественно, ребенок сильно вырос. Все мужчины по материнской линии были крупными, так что неудивительно, что Баоюй вырастет здоровым парнем с плоским лицом. Но он был очень вежлив и учтив. Шижун был благодарен сыну за хорошее воспитание, пусть даже мальчик жадно проглотил еду.

Во время трапезы Шижун расспрашивал сына о жене и двух дочерях и взял с него обещание, что следующей весной вся семья приедет на Цинмин. Затем, чтобы вовлечь внука в беседу, Шижун спросил, как у него дела с учебой. Как далеко он продвинулся с конфуцианскими канонами?

– Все в порядке, – ответил за сына Жухай, возможно слишком быстро, а потом добавил: – А еще у него хорошие способности к математике.

– А-а-а, – немного рассеянно протянул Шижун. – Рад это слышать.

Он ободряюще кивнул мальчику. Если до сих пор Шижун был немного озадачен поведением внука, то случившееся после обеда совершенно сбило его с толку. Они собирались подняться на холм, чтобы посетить могилы предков, и тут Баоюй внезапно разлегся во дворе и предложил дедушке встать ему на живот.

– Чего он хочет? – в недоумении спросил Шижун у Жухая.

– Он хочет, чтобы ты встал ему на живот, – с улыбкой ответил сын. – Он всех просит это сделать.

– Дедушка может даже попрыгать! – гордо воскликнул мальчик.

– Конечно, я не стану ничего такого делать. Скажи, чтобы он немедленно поднимался! – рассердился Шижун.

– Все в порядке, отец, – произнес Жухай. – Он просто хочет произвести на тебя впечатление своей выносливостью.

Шижуну показалось, что и Жухай, и внук потеряли рассудок. Так ли нужно проявлять уважение к деду?!

– Он может лежать хоть весь день, – процедил Шижун. – У меня есть дела поважнее, чем прыгать у него на животе. – Он крепко взял сына за руку и повел прочь со двора.

Если мальчик и расстроился, то виду не показал. Он просто вскочил и побежал за ними.

– Все в порядке, отец, – сказал Жухай. – Помнишь высказывание: в сильном теле – сильный дух?

– Ему нужны упражнения в боевых искусствах, – сухо ответил Шижун.

День выдался прекрасный. С кладбища открывался великолепный вид на долину.

– Ты уже бывал здесь раньше, – напомнил Шижун внуку, на лице которого читались сомнения.

– Он забыл, – сказал Жухай.

Шижун показал мальчику надгробия:

– Это мой отец, твой прадед. Вот его отец и отец его отца…

Несколько минут он с благоговением переходил от могилы к могиле, говоря о каждом предке несколько слов. Затем они втроем помолились за предков. Баоюй вел себя очень достойно, и Шижун сказал ему:

– Ты должен запомнить этот день на всю оставшуюся жизнь – день, когда ты молился у могил предков с дедом и отцом. Обещаешь?

– Да, дедушка, – ответил Баоюй.

– В этот раз он запомнит, – заверил Жухай.

– Ладно. Давайте полюбуемся видом. Сегодня он особенно хорош. – Действительно, Шижун не мог припомнить более ясного дня. – Тебе нравится? – спросил он внука.

– Да, дедушка! – с жаром покивал мальчик.

– Наша семья любовалась этим видом сотни лет, – сказал Шижун. – Эта долина – место, откуда начинается история Китая. Мы даже не знаем, когда впервые попали сюда, это было так давно. Чем бы мы ни занимались в этой жизни, но на закате лет всегда возвращаемся домой и смотрим на реку. Так поступил мой отец. Так поступит в свое время твой. – Он взглянул на Жухая.

– Конечно, – отозвался Жухай.

– И мне тоже придется? – спросил мальчик.

– Я не вижу смысла прямо сейчас переезжать, а ты?

– И я тоже, – ответил мальчик.

– Тогда на том и порешим, – сказал Шижун. – Что еще ты знаешь про эту реку?

– Она ограничена этими берегами благодаря ирригационным работам Юя Великого.

– Да, наша цивилизация всем ему обязана. Когда он жил?

– По легенде, четыре тысячи лет назад.

– Умничка! А были ли у него знаменитые предки?

– Он принадлежал к десятому поколению потомков Желтого императора, который, возможно, был богом.

– Что ж, самое важное мой внук знает. – Шижун одобрительно улыбнулся мальчику. – Может быть, я все-таки попрыгаю у тебя на животе.

– Нужно снова углубить русло, – неожиданно сказал мальчик.

– Да, наверное, – согласился Шижун, но с некоторым удивлением.

– Он лично хотел бы этим заняться, – объяснил его отец.

– Я хочу быть, как Юй Великий, – заявил Баоюй.

– Он хочет быть императором? – изумился Шижун.

– Нет, отец. – Жухай рассмеялся. – Он хочет быть инженером.

– Инженером? – Шижун нахмурился. – Звучит как механический труд. В нашей семье не становятся инженерами, хотя, конечно, можно нанять инженеров.

– Ты забываешь, отец, – вмешался Жухай, – Юй Великий не слишком-то гордился тем, что работал руками наравне с рабочими, когда те строили и копали землю. Так гласит легенда.

– Это было давно, – пробормотал Шижун, а потом обратился к внуку: – Я покажу тебе еще более потрясающий вид. – С этими словами он повел их по тропинке к маленькому буддийскому храму. Там никого не было, а вид на долину был просто захватывающим.

– Красиво, – произнес мальчик. – Давно ли здесь стоит храм?

– Около трехсот лет. Мы дали деньги, чтобы построить его на нашей земле.

– А где монахи?

– Приходят из большого монастыря в трех милях отсюда.

– Это буддисты?

– Нет.

– Отец отвезет меня в большой монастырь, где занимаются боевыми искусствами, – сообщил Баоюй и принялся размахивать руками в воздухе.

– Я знаю, – сказал Шижун. – Это была моя идея.

– Правда? – Баоюй удивленно уставился на дедушку, а потом простодушно произнес: – Действительно хорошая идея.

Через некоторое время они вернулись в поместье, и Шижун провел экскурсию, попутно рассказав о своем отце и тетушке.

– Она сама могла стать ученым или музыкантом. Вот бирки для гадания по «Ицзину», которыми она пользовалась.

Внук внимательно слушал, хотя было ли ему действительно интересно, Шижун не мог сказать. В конце концов Жухай заявил, что они немного устали с дороги, и предложил отдохнуть.

Примерно через час, сидя в комнате, которая использовалась как библиотека и кабинет, Шижун вдруг заметил в дверях внука. Он выглядел сонным и явно сомневался, стоит ли беспокоить дедушку.

– Входи, – сказал Шижун. – Мне только что принесли чай. Хочешь?

Мальчик кивнул, и Шижун налил ему чая.

– Тут приятно и тихо, – произнес Баоюй.

– Да.

Хватит на сегодня лекций, подумал Шижун и ничего не стал говорить, когда внук принялся расхаживать по комнате, разглядывая обстановку.

– Что это? – спросил Баоюй, взяв с полки чашу, полную мелких костей и осколков панцирей.

– Мой отец купил их в аптеке. Один крестьянин нашел их на своем поле, решил, что они обладают чудодейственной силой, и хотел, чтобы аптекарь измельчил их и сделал волшебный эликсир.

– О! – Баоюй сел, поставил чашу на колени и начал переворачивать кости, а потом внезапно произнес: – Человек!

– Человек?

– Иероглиф на костях. Человек. А вот дом. – Он перевернул одну кость, затем еще одну. – Солнце. Река. Лошадь. Тут что-то написано.

– Мой отец тоже так думал. Это старое письмо. Ему тысячи лет. Иероглифы не такие, какими мы пользуемся сегодня. Они выглядят примитивно. – Шижун сделал паузу. – А где ты там высмотрел «лошадь»?

Баоюй показал ему расколотую кость и выцарапанную надпись.

– Довольно тощенькая и какая-то незаконченная, – сказал он, – но идея та же.

– Так и есть, – согласился Шижун, – я никогда раньше этого не замечал.

В тот вечер они рано поужинали. Баоюй устал, и Жухай отправил сына в кровать. Они остались вдвоем. Жухай обратился к отцу, чтобы обсудить проблему, которая действительно его терзала:

– Я приехал сразу, как получил письмо.

– Ты хороший сын.

– Ты заболел, отец?

– Я старею.

– Не такой уж ты и старый. Ты не выглядишь больным.

– Возможно. Но я предчувствую скорый конец. Я ощущаю странную слабость. И еще много чего. Нечто подобное случилось с моим отцом. Я уверен, что эта зима станет для меня последней.

– Надеюсь, ты все-таки ошибаешься.

– Иначе я бы за тобой не послал, – спокойно продолжил Шижун и криво улыбнулся. – Хочу, чтобы внук запомнил меня таким, какой я сейчас.

Шижун пристально посмотрел на сына. Они почти не виделись в последние десять лет. В этом никто не виноват. Жухай был очень занят на службе в Пекине. Единственный раз после свадьбы сына, когда Шижун приезжал в столицу, невестка и маленькие внуки с радостью встретили его и оказали прием, какого заслуживал уважаемый дед. Невестка несколько раз повторила, как бы ей хотелось, чтобы они проводили больше времени в родовом поместье и внуки лучше узнали дедушку. «Мой дом ждет. Буду топить, пока вы не приедете», – сказал он ей с улыбкой.

Уважал ли сын его? Шижун на это надеялся, но уверен не был. То обвинение во взяточничестве, брошенное в лицо отцу более десяти лет назад, до сих пор безмолвно висело между ними, как качающийся маятник в часах.

Шижун прошел в маленькую библиотеку, вынул из шкафа большую книгу с плоскими листами, связанными шелковой лентой, и положил на стол.

– Тебе нечего бояться, – начал он, – если ты все еще думаешь, что я где-то прячу ящики с незаконно полученным серебром и мешки со взятками. Если бы так было, то я был бы богачом. Но это наши счета, все должным образом записано. Ты должен благодарить деда, я просто продолжил его дело. Два поколения проявили бережливость, в итоге имение сейчас в прекрасном состоянии. Я говорил тебе это десять лет назад. Можешь проверить счета и увидишь, что стоимость наших владений значительно выросла благодаря моей мудрости и честности. – Он сделал паузу. – А вот запасной ключ от этого шкафа, оставь у себя, чтобы не потерять.

Была ли эта короткая речь правдивой? Если судить по бухгалтерским книгам – определенно. Там не было ничего, что опровергало его слова.

Если у него и появлялись невесть откуда взявшиеся деньги, то он потратил их давно и бесследно, например на свадьбу Яркой Луны или на ремонт маленького буддийского храма на холме. Были еще ценности, которые он приобрел, но по бумагам каждая вещь принадлежала кому-нибудь из предков, и никто в мире не мог поставить это под сомнение. Дополнительные наделы земли он купил в долг, который быстро погасил за счет новых взяток. Теперь уже почти невозможно было отследить эти сделки, так что все взятки растворились.

– В этом шкафу ты найдешь еще много семейных документов, относящихся к прошлым векам и более поздних, включая каллиграфию и стихи моего собственного сочинения.

Шижун замолчал. Собирался ли Жухай снова обвинить его во взяточничестве? Похоже, нет. Его сын только склонил голову.

– На этом все, – продолжил Шижун. – Тебе нужно поспать. Завтра мы можем провести некоторое время в деревне. Но еще нас ждет очень важный разговор о тебе.

Когда его сын ушел, Шижун остался в кабинете. Ему не хотелось спать. Через некоторое время он взял большую книгу счетов и положил обратно в шкаф, а потом из ящика поменьше вытащил два свитка, перечитал их, проверив, что они идентичны, удовлетворенно хмыкнул и вернул на место.

Пока все шло по плану.

Но ему все равно было неспокойно. Шижун вышел во двор. С неба светили звезды и убывающая луна. Выйдя за ворота, он пересек лужайку и поднялся по склону наверх, откуда открывался прекрасный вид на долину, не такой восхитительный, как с кладбища чуть выше, но тоже достаточно красивый. Шижун глядел на бурные воды Желтой реки, которые блестели в приглушенном лунном свете, а через несколько миль вниз по течению размывались в серебристую дымку. Он повернулся, чтобы посмотреть вверх по течению, и далеко на западе увидел то, что высматривал, – мерцание и вспышки над горизонтом, словно бы от молнии.

Должно быть, на нас движется сильная буря, подумал он. Очень сильная. Но далеко ли?

Тьма тянулась вдоль всей линии горизонта на западе, скрывая звезды, но Шижун быстро понял, что видит не молнии, а их отражения в облаках, парящих высоко над грозой, сама же гроза где-то за горизонтом, а значит, бушует очень далеко, может быть в сотне миль вверх по течению.

На следующее утро Шижун встал на рассвете. Серые тучи уже затянули все небо. Но дождь так пока и не начался. Буря по-прежнему скрывалась за горизонтом, а ветер, насколько он мог судить, дул с юга, а не с юго-запада.

Они втроем приятно провели время, осмотрели деревню и поместье, благодаря чему Жухаю удалось возобновить некоторые старые знакомства. Что же до его сына Баоюя, он явно заинтересовал жителей деревни. Мальчикам, его ровесникам, велели показать Баоюю окрестности. Вскоре дети поняли, что он сильный и добрый, так что все прошло хорошо. Разумеется, перед тем как Баоюй вернулся в дом, дети по очереди попрыгали у него на животе. Даже некоторые девочки. Не совсем то, чего хотелось бы Шижуну, но было ясно, что местные ребятишки хорошо отнеслись к внуку, а это главное.

Они заканчивали обед, когда снаружи услышали стук капель дождя.

– Если начнется буря, то добраться до монастыря не удастся, – заметил Шижун. – Вам придется задержаться на несколько дней.

– Можем и не ехать, – сказал Жухай. – Выберемся туда в другой раз.

– Нет, – возразил отец. Ему нужно было, чтобы они туда добрались. Это было частью плана. – Мальчик с нетерпением ждет этого!

Поскольку в тот день дождь без устали барабанил по крыше, Шижун был рад, когда Жухай предложил ему сыграть с мальчиком в шахматы вэйци. Это позволило отвлечься от дождя и осторожно разузнать, что на уме у внука, чтобы это не напоминало допрос.

– Некоторым людям, – беззаботно заметил Шижун, – нравятся другие шахматы, персидские, в которые играют варвары. Но я предпочитаю китайские. Они допускают больше вариаций. Кроме того, – продолжал он, улыбаясь, – как истинный конфуцианец, я едва ли могу отказаться от игры, в которую мои предки играли четыре тысячи лет.

– Я тоже конфуцианец, – сообщил Баоюй, делая ход.

– Не зевай, отец! – предупредил Жухай.

– И каково это – быть конфуцианцем? – обратился Шижун к внуку.

К его удивлению, Баоюй бойко изложил основные наставления мудреца, мало того, он процитировал наизусть несколько метких фраз и даже рассказал пару забавных историй о великом учителе. Недурно для мальчика его возраста. Очень недурно. Шижун мог представить, как Баоюй со временем сдаст провинциальный экзамен.

– Если мы будем плохо себя вести, – заметил он, – рано или поздно в обществе начнется хаос. Так много раз уже случалось, в период безвластия между династиями.

– Это похоже на инженерное дело, – сказал Баоюй. – Если здание построено ненадежно, оно рухнет. В государстве должен царить порядок, чтобы оно было сильным.

Шижун нахмурился.

– Это так, но не совсем, – предупредил он, – хорошее поведение проистекает из добрых нравов.

– Да, дедушка. Я запомню.

– А ты знаешь историю о цензоре У?

– Нет, дедушка.

– Я не уверен, что рассказывать такое маленькому мальчику – хорошая идея, – вмешался Жухай, но отец пропустил его замечание мимо ушей.

– Это случилось всего восемь лет назад, – сказал Шижун внуку, – вскоре после твоего рождения. Ты знаешь, чем занимается цензор?

– Не совсем, дедушка.

– На протяжении многих веков пост цензора получали люди, которых отбирали за образованность и моральную чистоту. Они становились своего рода стражами правительства. Если они видели, что чиновник нарушает закон, идет против обычаев или морали, то могли вызвать чиновника к императору. А если сам император поступал ненадлежащим образом, цензоры могли высказать свое неудовольствие ему прямо в лицо, и их за это не наказывали.

– Удивительно! – восхитился Баоюй.

– Это конфуцианство, – сказал дедушка. – Истинный конфуцианский порядок основывается не на силе, а на нравственности. Однако в течение последнего века или около того… – Шижун видел краем глаза, как сын мотает головой, но продолжил: – Роль цензора несколько изменилась. Теперь порицают только чиновников. Императоры же не терпят критики!

– Император накажет цензора? – спросил Баоюй.

– Он будет колебаться. И вряд ли снова обратится к этому цензору за советом. Прежняя роль службы цензоров сошла на нет. – Он сделал паузу. – Но это не значит, что о ней забыли.

– Цензор У критиковал императора?

– Нынешнего императора, совсем еще юного, выбрали в соответствии с пожеланиями вдовствующей императрицы Цыси. Порядок престолонаследия при этом нарушили. Цензор У указал на нарушение вдовствующей императрице. Но Цыси отмахнулась от его возражений. И что ты думаешь? Он покончил с собой!

– Что же хорошего в этом?

– Он пристыдил ее, показав, что готов скорее покончить с собой, чем согласиться с ее неподобающими действиями. Видишь, он был настоящим конфуцианцем.

– Императрица передумала?

– Нет. Но чиновники и ученые всей империи знали, что он совершил и почему. Его имя произносят с придыханием, он пример для всех нас.

– Дедушка, как ты думаешь, он был прав?

– Когда я был молод, – начал Шижун, – отец взял с меня обещание всегда преданно служить императору. Но в этом случае он, конечно, согласился бы, что У был прав. Сам Конфуций всегда говорил правителям правду.

– Он слишком мал для таких историй, – тихо предупредил Жухай.

– Он скоро все узнает, – возразил Шижун, а потом обратился к мальчику: – Не исключено, что недалек тот день, когда нам снова потребуется цензор У.

– Я не хочу, чтобы он повторял это, – снова вмешался Жухай, – по крайней мере не в Пекине.

– Ты прав. – Шижун повернулся к внуку. – Ты не должен повторять никому мои слова. Это будет наш с тобой секрет. Понимаешь?

– Да, дедушка.

– Обещаешь?

– Да, дедушка.

– А теперь давай продолжим партию.

Они вернулись к шахматам, но уже через десять минут Шижун понял, что внук победил его.

Дождь заканчивался, Баоюй спросил, можно ли выйти на улицу, и ему разрешили.

Пришло время для последнего, очень важного разговора с сыном, и Шижун осторожно начал:

– Мой дорогой сын, как я уже говорил тебе, думаю, что не проживу дольше года. Если я прав, то придется принять определенные решения, и я хочу принять их вместе с тобой. Вопрос в следующем: после траура захочешь ли ты осесть здесь навсегда, чтобы управлять имением, или карьера заставит тебя задержаться в Пекине на долгие годы? Если последнее, то мне нужно немедленно назначить распорядителя, чтобы все прошло гладко. – Он испытующе посмотрел на Жухая. – Твоя карьера имеет первостепенное значение. Ни в коем случае не отказывайся от перспектив продвижения по службе, в этом нет необходимости.

Жухай печально покачал головой:

– Хотел бы я сказать, что моя карьера движется хоть куда-то, но увы… И не только я. Помнишь тех двоих молодых людей, которые работали со мной, когда ты тогда навестил меня в министерстве?

– Конечно.

– Они оба ушли со службы. Как и четверо самых высокопоставленных чиновников. От Цзунли ямыня осталось одно название. Колониальные державы разрывают нас.

– Но мы же сдерживаем Японию!

– Пока да. Но в долгосрочной перспективе Япония представляет огромную угрозу. По той же причине, о которой я упоминал десять лет назад. Япония модернизируется. – Он вздохнул. – К примеру, бесполезно заказывать на Западе корабли, если ни один из наших моряков не обучен управлять ими. Только один город в Китае связан с Пекином телеграфом, и это Шанхай. Я знаю, ты не одобряешь это изобретение, но я считаю абсурдным, что у нас почти нет сети железных дорог. Старые чиновники думают, что колониальные державы будут использовать железную дорогу, чтобы угнетать нас. – Он покачал головой. – Все они боятся перемен, включая Цыси.

– Цыси заботит только одно: как выжить.

– Осмелюсь сказать, что она одинока и напугана, – продолжал Жухай, – но империя просто плывет по течению, и меня больше ничего особо не удерживает в министерстве.

Шижун кивнул. Ему, конечно, было жаль сына, но это известие, по крайней мере, все упростило. Ему пришла в голову еще одна мысль.

– Твой сын, мой внук. Он кажется умным. Как думаешь, чем он займется в будущем?

– Я не знаю.

– Он мог бы успешно сдать экзамены.

– Я согласен. Кстати, ты слышал, что экзаменационная система меняется?

– Меняется? В какую сторону?

– В экзамен собираются включить какие-то современные знания. Например, по коммерции. Что-то более практичное. Ты бы не одобрил.

– Ошибаешься. Это может быть хорошей идеей, но должна остаться конфуцианская основа. Любое знание, даже основы коммерции, без моральной основы бесполезно. Хуже чем просто бесполезно. Опасно. Даже инженерам нужна философия!

– Но инженеру может и не понадобиться такое обилие древнекитайского языка.

– Классические штудии полезны для мозга. – Шижун сделал паузу. – Думаю, он будет служить императору так или иначе, пусть даже хочет строить мосты, каналы или что-то в этом роде.

– Если еще будет кому служить.

– Всю мою жизнь люди твердят, что Небесный Мандат отозван, – заметил Шижун, – но, несмотря на отвратительное поведение двора, пока ничего такого не случилось.

– Если двор выкрутится, то вообще никогда ничего не произойдет, – сказал Жухай. – Но когда все наконец развалится, некоторые сочтут, что необходима полная смена режима, хотя никто, кажется, и не знает, на что он будет похож.

– Что ж, я рад, что ничего этого не увижу.

После ужина они услышали раскат грома. Незадолго до этого стемнело. Баоюй хотел посмотреть на грозу, поэтому они с дедом вышли во двор. На западе сверкнула молния.

– Смотри, дедушка, звезды!

Баоюй был прав: гроза гораздо ближе, чем предыдущая, но еще не достигла этой части долины Хуанхэ, небо над головой оставалось чистым и полным звезд.

Шижун вышел за ворота. Оттуда, глядя на долину, можно было наблюдать за атмосферными явлениями.

Это было странное зрелище. Черная полоса тянулась прямо по небу с юга на север, как огромный занавес. И изнутри доносились громкий грохот, вспышки и рев. Буря была в десяти, может быть, в двенадцати милях, подумал он.

– Дедушка, – Баоюй встал рядом, – мы можем подняться на холм и посмотреть оттуда?

Шижун взглянул на него сверху вниз:

– Думаешь, стоит?

– О да!

– Отличная идея! – Он повернулся к подошедшему к ним Жухаю. – Мы можем взять фонари. Не то чтобы мне они были нужны, я знаю дорогу как свои пять пальцев.

– А что, если попадем под дождь? – возразил Жухай. – Мы промокнем до нитки. И будет скользко.

Шижун и его внук переглянулись.

– А нам все равно, – заявили они.

Итак, они взяли фонари и направились через деревню. Местные решили, что это, должно быть, какой-то ритуал, и с интересом наблюдали за маленькой процессией с порогов собственных домов. Единственным, кто спотыкался по пути, был Жухай, которого прогулка не слишком радовала.

Когда они наконец достигли уступа, где находились могилы предков, Шижун поставил фонарь за одной из могил, чтобы их свет не отвлекал от вида, и четверть часа они смотрели на бушевавшую бурю. По мере того как стихия приближалась, время от времени небо озаряла огромная вспышка, затем раздавался дикий грохот, словно бы небосвод вот-вот треснет пополам.

Тут Жухай посмотрел на небо и заметил, что звезд не так уж много. Он сказал, что им стоит вернуться. Но Шижун мельком увидел лицо внука, освещенное вспышкой молнии, и сказал:

– Мы могли бы в последний раз взглянуть на храм, если поторопимся.

Жухай не успел возразить, Баоюй побежал за фонарями.

– Всего на пару минут, – пообещал Шижун.

Они и правда пробыли у храма всего несколько мгновений, когда вид закрыла пелена дождя, а к коже прикоснулся влажный ветерок.

– Пора спускаться, – сказал Шижун внуку. – Тебе понравилось?

– Да, дедушка!

– Это было потрясающее зрелище, – произнес Жухай, но не с таким энтузиазмом.

Дождь догнал их только в деревне. Сначала он шел еле-еле, накрапывал на дорожку и на верхушки фонарей, так что они лишь немного промокли.

Потом все улеглись и проспали до самого утра.

В ту ночь буря их пощадила и свернула на север, лишь задев своим краем околицу и пролившись легким дождем, который стих до рассвета.

К тому времени, когда они позавтракали, а лошадей подвели к воротам, небо стало бледно-голубым.

– Нет необходимости ехать по долине в город, а затем снова подниматься в горы, – сказал Шижун сыну. – Поезжайте через деревню, а потом через возвышенность. Ты знаешь дорогу. К вечеру будете в монастыре Шаолинь.

Жухай согласился и попрощался с отцом.

– Мы увидимся весной на празднике Цинмин, – твердо пообещал он отцу.

Шижун молча кивнул, а затем обратился к мальчику:

– У меня есть кое-что для тебя. – С этими словами он вручил Баоюю маленькую коробочку. – Ты помнишь ту маленькую косточку, где заметил иероглиф «лошадь»?

– Да, дедушка.

– Он там. Я хочу, чтобы ты сохранил мой подарок на память об этом визите.

– Спасибо, дедушка! – Баоюй был вне себя от радости.

– Сохрани навек, – сказал Жухай.

– Сохраню, – пообещал Баоюй.

– Что ж, прощайте, – произнес Шижун.

Он остался у ворот и смотрел вслед родным, пока те не скрылись из виду.

Через час Шижун уже сидел за столом в своей маленькой библиотеке, развернув два подготовленных свитка.

Нет необходимости что-то править. Все получилось именно так, как он надеялся. Он почти готов отправиться к дому господина Гу.

Осталась еще одна мелочь, о которой нужно позаботиться. Он уже какое-то время обдумывал ее.

Мэйлин. Те деньги, которые она попросила после свадьбы Яркой Луны.

Тогда превратности событий и потеря денег, которые Шижун рассчитывал заработать, потрясли его так, что, раскошелившись на свадьбу, он сказал себе, что не может расстаться еще с какой-то суммой. Оглядываясь назад, он понимал, что этот подарок ничего бы для него не значил.

Он мог бы легкостью все исправить. Но, отказавшись сразу, он не мог придумать достойной причины, чтобы не выглядеть слабым, если уступит. Так что он ничего не сделал. А потом почти забыл о некогда данном обещании. Стыдно признаться, но Шижун даже не знал, жива ли еще Мэйлин.

На пороге смерти надо хорошо себя зарекомендовать.

Шижун подошел к шкафу и достал маленькую квадратную шкатулку, набитую серебром. Это больше, чем просила Мэйлин. Закрыв шкатулку и запечатав, он аккуратно завернул ее в кусок шелковой парчи, завязал узлом и положил шкатулку в кожаный мешок.

После этого он снова уселся за письменный стол и написал письмо Яркой Луне: если ее мать еще жива, она должна обратиться к господину Гу, который хранит для нее посылку.

Затем он позвал слугу.

Когда они двигались к дому господина Гу, солнце уже стояло высоко в ясном голубом небе. Шижун нес два свитка и письмо, а у слуги через плечо висел кожаный мешок. Добравшись до дома старого ученого, Шижун забрал у слуги мешок и велел ему возвращаться домой.

Старый господин Гу пребывал в приподнятом настроении и был рад гостю.

– Взгляните на этот прекрасный осенний день. Видели, какие сильные бури бушевали вверх по течению? А у нас тут пару раз дождик прошел. Я сочинял стихотворение как раз перед ваши приходом. Не хотите мне помочь? Закончим стих вместе.

– Я действительно хочу поговорить с вами, – сказал Шижун. – У меня есть просьба.

– Конечно! Тогда давайте присядем, и вы мне все расскажете.

– Дело в том, что сегодня я собираюсь покончить с собой.

– Правда? Вот так сюрприз! Вы уверены? Почему вы решили наложить на себя руки? Знаете, это совсем не по-конфуциански. Это разрешено только в особых обстоятельствах.

– Я знаю. Я хочу, чтобы вы прочли вот это.

Шижун передал ему один из двух свитков. Господин Гу молча изучал написанное пару минут.

– Должен сказать, ваша критика происходящего при дворе абсолютно справедлива. Я не уверен, сможет ли страна спастись, если император возьмет власть в свои руки. Но я уверен, что Конфуций полностью поддержал бы ваш посыл. Вы возомнили себя очередным цензором У? Вы хотите пристыдить Цыси? На самом деле У написал свой протест в стихотворном виде, как вы знаете.

– Во-первых, не стоит подражать великолепной работе цензора У. Его поступок стоит особняком. Я недостоин подражать ему. Во-вторых, я не адресую это двору. Мое послание адресовано сообществу ученых. Я виню их за то, что они не объединились, чтобы стать советниками при дворе.

– То есть вы не хотите обрушиться на Цыси с нападками напрямую?

– Отчасти потому, что не хочу навлекать ее гнев на сына. На самом деле я был готов все отсрочить, если это повредит его карьере. Но Жухай сообщил, что у него нет шансов добиться чего-либо и он хочет уйти в отставку.

– Ясно.

– Кроме того, я считаю, что в долгосрочной перспективе привлекать на свою сторону ученых гораздо эффективнее.

– И вы жертвуете жизнью, чтобы доказать им свою преданность делу.

– Точно. Я хочу, чтобы вы дождались, пока мой сын, который, конечно, ничего не знает о моих планах, благополучно уйдет в отставку и поселится в поместье, а затем распространили мой протест среди небольшой группы ученых. Не слишком широко. Просто дайте слухам просочиться.

– Умно. Ваше имя будет жить в веках. Вас будут почитать.

– Без широкой огласки. Я так хочу.

– Вы сделали две копии.

– Да. Я бы хотел, чтобы вы вручили вторую сыну. Но не сейчас. Может быть, через год или два.

– Вы все обдумали. Что в кожаном мешке?

– Ох! Вторая и не имеющая отношения к делу услуга. Не могли бы вы отправить это письмо моей приемной дочери и подержать у себя посылку, пока ее мать не приедет за ней?

– Почему бы и нет. А как вы намерены лишить себя жизни?

– Повешение считается обычно предпочтительным в таких обстоятельствах. Меньше телесных повреждений, чем в иных случаях.

– Это правда. Наверное, вам стоит повеситься. Прогуляемся к реке? А потом выпьем чая, и вы поможете мне на прощание со стихотворением.

Они стояли на тропинке прямо над водой и смотрели на желто-коричневые воды Хуанхэ. Уровень воды, конечно, поднялся из-за дождей. Вместо обычного спокойного течения Хуанхэ превратилась в бурный поток, вернее, в настоящее море с бушующими волнами.

– Только посмотрите! – воскликнул старик. – Могучая Желтая река во всем своем величии и силе. Душа нашей древней земли. Как нам повезло жить на ее берегах!

– Конечно, – согласился Шижун.

Минуту или две они молча смотрели на реку, а потом собрались вернуться.

– Я не уверен, что вам так уж необходимо убивать себя, – заметил господин Гу. – Почему бы не повременить с этим?

– Так будет лучше, – сказал Шижун. – Это поставит точку в моих делах.

– Вы могли бы еще поупражняться в каллиграфии.

– Я знаю. Кстати, вам не трудно послать кого-нибудь завтра в монастырь Шаолинь? Попросите настоятеля передать Жухаю сообщение о том, что его отец умер. Они с внуком отправились туда.

– Как скажете. Вы собираетесь сделать это сегодня вечером?

– Да.

– Я буду скучать по вас. Возможно, вы все же передумаете, тогда приходите ко мне утром.

– Хорошо. Приду, если передумаю.

Они вместе спустились с берега, Шижун предложил проводить старика домой, но господин Гу заявил, что в этом нет необходимости, и поковылял, опираясь на трость, по тропе, которая вела через большое открытое пространство, а потом резко поднималась по склону к его дому.

Шижуну же пока не хотелось идти домой. Довольно увлекательно наблюдать за могучими водами бушующей Желтой реки, которую он больше не увидит. Поэтому он снова поднялся на берег.

Несколько раз Шижун поворачивался, чтобы проверить, как там старик. С высокого берега его хорошо было видно. Через некоторое время старик превратился в крошечную точку вдалеке, но Шижун различал его фигурку, медленно карабкающуюся по тропинке. В последний раз Шижун увидел, как старик добрался до маленького дома, скрытого среди деревьев примерно в трехстах футах над долиной.

Еще полчаса он наблюдал за могучей рекой, уносившей ветки и прочий мусор, попавший в бурлящие волны.

Все течет, думал он, и, если судить по Хуанхэ, этому нет конца.

Наконец Шижуну показалось, что пора идти. Он увидел все, что хотел.

Он шел медленно, спешить было некуда. Его план совершенен.

Шижун прошел четверть мили по долине, и тут за спиной послышался странный рев.

Цзян Шижун повернулся, в ужасе оглянулся и попытался убежать.

Но воды Желтой реки были куда проворнее и бесконечно сильнее его, сметая все на своем пути.

Великое наводнение Хуанхэ, когда река вышла из берегов в районе Хуаюанькоу и хлынула через широкую долину, смывая дома, целые деревни и города, было страшнее любого цунами, потому что, будучи одной из величайших рек на земле, Хуанхэ продолжала без остановки двигаться вперед.

По оценкам, жертвами стихии стали девятьсот тысяч человек.

Родовое поместье Цзянов, расположенное над долиной, не пострадало, как и монастырь Шаолинь высоко в горах и маленький домик старого господина Гу на холме.

Но вот сосед и ученик господина Гу Цзян Шижун пропал без вести.

Боксерское восстание[79]

Февраль 1900 года

Доктор Каннингем посмотрел на старика Трейдера. В тот день он принял двух пациенток в возрасте около девяноста лет, а после них на прием пришел Джон Трейдер из Драмломонда. Он, конечно, великолепно сохранился: высокий, поджарый, ни капли жира. Такие люди, по его врачебному опыту, крепче остальных держались за жизнь.

– Не могу ничего вам гарантировать, если вы отправитесь в это путешествие, – объявил он.

– Вы не можете ничего гарантировать, даже если я не поеду, – весело отозвался Трейдер. – Мне уже почти девяносто.

– Пейте лекарства и избегайте потрясений. Это возможно?

– Думаю, да. Путешествие будет долгим, а судно комфортным. Потрясения мне едва ли грозят, разве что скука. А там останется сесть на поезд до Пекина. Я поселюсь у дочери в миссии, которая расположена в безопасном месте в пределах Внутреннего города. Там тоже не ожидается особых поводов для тревог.

– Вы решительно настроены ехать?

– Я хочу увидеться с Эмили, пока есть такая возможность. Да и познакомиться с младшим внуком тоже. Прошло уже почти десять лет, с тех пор как она приезжала с мужем. – Он улыбнулся. – Боюсь, больше ждать я уже не могу.

– Ну что же, тогда поезжайте. – Доктор Каннингем отложил стетоскоп. – Что сейчас происходит в Китае? Я, конечно, читаю газеты, но так и не смог разобраться в этих событиях. А вы в курсе?

– Думаю, да. Империя решила пойти путем модернизации, но не особо в этом преуспела, чем не преминули воспользоваться все заинтересованные стороны. Особенно японцы. Вы же слышали о том, что пять лет назад японцы разгромили Китайский военно-морской флот? Ну так вот, теперь они подмяли под себя весь Корейский полуостров. Потом им и этого показалось мало, и они покусились еще и на Тайвань.

– Вы говорите об острове Формоза?

– Ну да, это другое название одного и того же места, острова между Шанхаем и Гонконгом, недалеко от китайского побережья. Исключительно унизительно для Китая.

– Никак не могу понять, Китай богатая или бедная страна?

– И то и другое. Пока сельскохозяйственная, там почти не развита промышленность. Но у нее богатые недра. Я слышал о молодом американском геологе по имени Герберт Гувер[80], который ищет на севере Китая месторождения антрацита. Полагаю, и золота тоже. Так что у этой страны огромные возможности, которые откроются перед ней, когда она проснется.

– А что там с дворцовым переворотом, о котором писали газеты?

– Это неотъемлемая часть того же выбора: следовать курсом модернизации или нет. После сокрушительного унижения, нанесенного японцами, юный император, тот самый, кто вынудил вдовствующую императрицу Цыси отойти от дел, объявил, что страну ожидают решительные реформы. Он попытался изменить страну одним махом, что, боюсь, с его стороны было несколько наивно. Консервативно настроенное общество не поддержало его порывов. Следом вдовствующая императрица внезапно возвращается на сцену, а юный император становится пленником в собственном дворце. И остается им по сей день, если я не ошибаюсь. – Он немного помолчал. – Хотя никто и никогда не знает, что происходит в Запретном городе. Это самое таинственное место на земле.

– Эта старуха вот уже сорок лет умудряется править руками юных или слабых императоров, да?

– Так и есть.

– Последний вопрос: кто те люди, которые носят красные кушаки и повязки и устраивают такие беспорядки? Кажется, их называют «боксерами»? Это что, тайное общество? Наподобие тайпинов?

– Это скорее националистическая секта, а не тайное общество. Настроены против иностранцев и их верований на территории Китая. Такое название они получили, поскольку практикуют какие-то магические боевые искусства, которые, как они утверждают, делают их невосприимчивыми даже к пулям.

– Ну что же, удачи им в этом, – сказал доктор.

– Они пользуются популярностью только у крестьян, причем лишь в нескольких северных провинциях. Носят красные повязки, это все, что я о них знаю.

– Вы не волнуетесь за дочь?

– Я побывал в Министерстве иностранных дел и переговорил с ними. Наш человек в Пекине – посланник, как мы его называем, – утверждает, что там довольно спокойно.

– Вы этому верите?

– Определюсь, когда все увижу своими глазами.

Доктор Каннингем озадаченно посмотрел на пациента:

– Мне кажется, что эта ваша поездка может оказаться не такой уж спокойной, как вы меня уверяете.

– Глупости!

– Вы хотите уговорить их вернуться, да? Так вот что вы задумали!

– Вовсе нет, – возразил Трейдер. – Всего лишь небольшое путешествие и солнечные ванны.

* * *

В Пекине настало майское утро. Вчера в город, словно цунами, ворвался ветер из пустыни Гоби, принесший на этот раз черную песчаную пыль. И Эмили до сих пор не удавалось вытряхнуть ее из волос. Досадная мелочь никак не способствовала хорошему настроению.

Эмили ждала приезда отца. Он мог появиться в любой день. Она бы обязательно отговорила его от поездки, вот только к моменту, когда получила его письмо, отец был уже в пути. Разумеется, она очень хотела его видеть, но как, скажите, заботиться о старике, которому почти девяносто, с учетом того, что происходит вокруг?

Просторный двор англиканской миссии был покрыт пылью. С трех сторон его ограничивали здания, в которых располагались сама миссия и два ее общежития, а четвертая сторона представляла собой высокую стену с воротами на улицу.

Обычно здесь не бывало много народу, лишь несколько новообращенных китайцев – мужчины, женщины и дети – прогуливались или сидели на корточках в тени. Вот только последние три дня к ним постоянно прибывали целые семьи в поисках убежища. Судя по всему, скоро общежития будут забиты до отказа. Что же могло их так напугать?

Хотя об одном она все-таки догадывалась: красные воздушные шары.

Они появились в небе Пекина около десяти дней назад. Сначала их было немного, а потом целые тучи. Эти воздушные шары предупреждали горожан о скором появлении ихэтуаней. А заодно служили приглашением для всех добропорядочных китайцев присоединиться к ним и предупреждением тем, кто по каким-то причинам этого не сделает. Для иностранцев и китайцев, которые были настолько глупы, что приняли чуждую религию варваров, эти шары однозначно сулили угрозу. Стоило ли ею пренебрегать?

Единственное, что Эмили слышала от прибывавших китайцев, была фраза: «Лучше здесь».

Англиканская миссия была расположена под надежной защитой мощных стен Внутреннего, или Татарского, города, как его называли иностранцы, всего в пяти минутах ходьбы от ворот Тяньаньмэнь.

У Эмили на глазах прибыла еще одна молодая семья, с небольшой тележкой, на которую был сложен нехитрый скарб. Вот только они пришли сюда не из дальних районов города. Эмили точно знала, что они жили в полумиле отсюда, внутри Татарского города. Так почему они явились сюда в поисках убежища?

Затем Эмили заметила, что они смотрят в сторону ворот. Она проследила за их взглядом и увидела на улице молодую женщину, тоненькую, совсем еще девочку. На ней был красный пояс, а вокруг головы повязан красный шарф. Девушка приклеивала к открытым воротам какое-то объявление.

Эмили поспешно направилась к ней.

– Что вам нужно? – крикнула Эмили.

Но девушка не обратила на нее никакого внимания. Эмили подошла ближе и уставилась на объявление. Оно было написано крупными иероглифами, и его смысл был легко понятен даже ей.

ВАРВАРЫ ВОН! ПРЕДАТЕЛЯМ СМЕРТЬ!

Предатели. Это слово относилось к новообращенным. Выходит, девушка была членом одной из женских бригад, которые теперь использовали «боксеры». Этих девушек еще называли Красные Фонари. Эмили о них слышала, но увидела впервые только сейчас.

– Уходите! – закричала она.

Но девушка в красном лишь с презрением посмотрела на нее, затем не торопясь дошла до конца стены миссии и приклеила там такое же объявление. И лишь после этого она свернула за угол и исчезла. Эмили в ярости сорвала объявление с ворот и пошла ко второму, с которым ей пришлось повозиться, но и с ним она справилась, разодрав его ногтями. Девушка из Красных Фонарей ушла, во всяком случае, пока ее не было видно.

Вернувшись во двор миссии, Эмили поприветствовала новоприбывшую семью и прошла в дом.

Накануне Генри рассказал, что, по слухам, ихэтуани напали на миссию, располагавшуюся дальше от столицы, и убили всех новообращенных китайцев. Неужели это правда? Неужели они собираются сделать то же самое и здесь, в самой столице? Не может быть, чтобы до этого дошло!

Она подумала о сыне Томе. Большинство семей, таких как они, отправили своих мальчиков в школы-пансионы в Англию в возрасте семи или восьми лет. Но Том, их младшенький, все еще оставался с ними. Уайтпэриши хотели побыть вместе настолько долго, насколько это возможно. Ему было уже почти одиннадцать, и они готовились расстаться с ним в конце этого года. Может, стоит немедленно отослать Тома? Зачем держать его здесь, если тут становится так опасно?

Эмили размышляла над этим вопросом уже четверть часа, как от входных дверей до нее донесся какой-то шум.

– Том? – позвала она. – Генри?

Она встала и вышла в холл, где наткнулась на высокую, лишь слегка сутулую фигуру отца, который смотрел на нее с улыбкой.

Трейдер пребывал в неплохом расположении духа. Он наклонился и поцеловал дочь.

– Я заглянул в британское посольство, чтобы узнать, где тебя искать, – сказал он. – Ты не так уж и далеко.

– Совсем рядом, – ответила Эмили. – Ты прекрасно выглядишь, папа.

– Мне сказали, что сегодня вечером будет прием. День рождения королевы. Надеюсь, мы туда пойдем.

– Если ты не очень устал.

– С чего мне уставать? Последние три месяца я только тем и занимался, что сидел на палубе и глядел на море. Ни за что на свете не пропущу этот праздник. А пока расскажи, что тут у вас происходит.

– Кстати, о происшествиях, ты не заметил никаких признаков волнений, пока добирался до столицы?

– Должно быть, ты имеешь в виду «боксеров». Не встретил ни одного. Когда мы подъехали к Пекину, там увидели войска, но нам сказали, что это армия Ганьсу[81].

– Правда? – улыбнулась Эмили. – Это хорошая новость. Они входят в состав регулярной императорской армии и не особо жалуют «боксеров».

Трейдер был готов задавать вопросы и дальше, но тут в комнату вошел худощавый симпатичный мальчик с темными растрепанными волосами.

– А это Том, твой внук, – сказала Эмили и с улыбкой посмотрела на удивленное лицо отца.

– Он твоя копия.

– Да, он на меня похож.

– Капризный?

– Вовсе нет.

– Выходит, это мое качество не передалось никому из потомков, – улыбнулся Трейдер и пожал руку Тома. – Рад наконец с тобой познакомиться.

Юный Том смотрел на старика оценивающе.

– Дедушка? – с надеждой спросил он. – Ты играешь в крикет?

Британское посольство придерживалось традиционного праздничного протокола: за торжественным обедом для важных особ следовал прием с танцами для уже расширенной компании.

– Боюсь, мы с Генри не удостоены приглашения на обед, – сказала Эмили отцу. – Но с радостью присоединимся к вам позже.

Отец приехал хорошо подготовленным. Ни один джентльмен Викторианской эпохи не позволит себе путешествовать без хорошего запаса вечерних костюмов для официальных приемов. Костюмы Трейдера были тщательно уложены в большой крепкий сундук, который в этот момент двое слуг с огромным трудом внесли в миссию. Высокий, с черной повязкой на глазу, в идеально сидящем смокинге, Трейдер со своими изысканными манерами производил впечатление благородного человека. Его можно было принять за бывшего посла. Эмили с гордостью представила отца сэру Клоду Макдональду и его супруге, когда те встречали припозднившихся гостей.

– Вы отец Эмили? – Леди Макдональд не могла скрыть удивления. – Я слышала, вы приехали сегодня.

– Да, – ответил Трейдер с легким поклоном и очаровательной улыбкой.

– Вы приехали издалека? – поинтересовался сэр Клод.

– Из Галлоуэя. Конечно, довольно далеко к югу от земель Макдональдов, – любезно добавил Трейдер.

Владения этого великого клана лежали в горах на севере Шотландии и на острове Скай.

– Интересно, знаете ли вы семейство по фамилии Ломонд? – рискнул спросить сэр Клод, пытаясь оценить положение Трейдера.

– Это семья моей покойной жены, – беззаботно ответил Трейдер. – Потому наше поместье и называется Драмломонд.

– Жаль, что вы не приехали сюда чуть раньше, – самым дружелюбным тоном произнес Макдональд. – Мы построили небольшой ипподром прямо за городом. Все шло как по маслу, но сезон закончился три недели назад.

– Мне показалось, что я заметил нескольких симпатичных пони по пути в посольство.

– Что ж, мы так рады, что вы приехали! – тепло сказала леди Макдональд. – Я очень надеюсь, что мы будем видеть вас чаще! – Не прошло и пяти минут, как она оказалась рядом с Эмили. – Мы не знали, что ваша мать из Ломондов. Полагаю, мы просто связывали вас с англиканской миссией.

– Ну я и так часть миссии, – заметила Эмили. – Кстати, Генри приходится мне троюродным братом.

– Ох! А ваша семья занимается земледелием в Драмломонде?

– Да. Но большинство ферм мы сдаем в аренду. Это не так много. Несколько тысяч акров.

– Ясно, – произнесла леди Макдональд. – Мы с мужем тут задумались, не позволит ли ваш отец устроить обед в его честь, пока он тут. Как считаете, он это одобрит? Вы с мужем его приведете?

– Очень любезно с вашей стороны, леди Макдональд, – ответила Эмили. – Уверена, он согласится.

– Я рада! – сказала хозяйка и тронула Эмили за плечо, прежде чем удалиться.

Посольский квартал лежал сразу за стенами Императорского города, восточнее центральных ворот Тяньаньмэнь. Британское посольство занимало самую большую территорию, на которой располагалась красивая резиденция с конюшнями и со множеством других зданий, включая театр, где сегодня и устроили обед, просторные лужайки, высокие деревья, отбрасывающие изящные тени, и даже теннисный корт. Пока Эмили общалась с хозяйкой дома, Трейдер и Генри стояли под деревом и наблюдали за происходящим.

– Собрались в основном дипломаты других колониальных держав, – заметил Генри, указывая на группу беседующих джентльменов. – Французы, немцы, австрийцы, русские, японцы. Вы, наверное, думаете, что они пришли, чтобы узнать все, что можно, о Китае. Но на самом деле они постоянно наблюдают друг за другом, следят за тем, чтобы никто не урвал от Китая кусок больше, чем они. То же самое в Африке. Каждая европейская нация пытается получить как можно больше.

– Вы не упомянули американцев.

– Тут другое дело. Видите вон того молодого человека с лицом как у римского генерала? Это Герберт Гувер. Американец. Между прочим, только что женился на милой девушке по имени Лу.

– Я слышал, он занимается поисками полезных ископаемых.

– Он нашел месторождение антрацита. Заключит сделку с китайцами. Но на этом все. Чисто бизнес. Он не колонист, хотя у американцев есть миссионеры.

– С кем стоит пообщаться, если хочешь узнать, что на самом деле происходит в Китае? – спросил Трейдер.

– Наверное, с миссионерами, потому что мы проводим жизнь бок о бок с обычными людьми. Чтобы обратить кого-то в свою веру, нужно хорошо знать и понимать этого человека. – Генри огляделся, потом улыбнулся. – Я вижу парочку парней, которые могут вас заинтересовать: Моррисон из лондонской «Таймс» и Бэкхаус, который говорит по-китайски. Должен предупредить вас, что Бэкхаус – странноватый тип. У него в арсенале полно сплетен. Хотите познакомиться с ними?

– Разумеется!

Внешний вид Моррисона соответствовал профессии: интеллигентный, много путешествовавший австралиец шотландского происхождения, около сорока, профессиональный обозреватель, очень серьезно относящийся к своему делу. Бэкхаус, которому было под тридцать, выглядел эксцентрично. Может, он немного того?

– Необычная фамилия, – заметил Трейдер. – Не из баронетов?

– Это мой отец, сэр.

Теперь понятно, подумал Трейдер. Молодой Бэкхаус, возможно, еще не стал сумасшедшим баронетом, но, несомненно, все впереди. Журналиста «Таймс» не особенно обрадовала необходимость прервать разговор, чтобы пообщаться с пожилым гостем, о котором никогда не слышал. Но он вежливо поздоровался с Трейдером и спросил:

– Вы впервые в Китае, сэр?

– Не совсем. – Трейдер приветливо улыбнулся. – Я был в Кантоне во время Первой Опиумной войны, даже на самом деле попал в осаду.

– Да вы что? – Лицо Моррисона тут же изменилось. – А вы намерены задержаться? Могу ли я прийти и поговорить с вами? Я с удовольствием выслушаю вашу историю.

– Когда вам угодно.

– Сэр Клод собирается выступить с речью, – перебил их Генри.

Сэр Клод Макдональд шел к низкому травянистому склону на одной стороне лужайки.

– Вы знаете, как Макдональд получил свое назначение? – шепнул Трейдеру Бэкхаус. – Якобы у него имелись неопровержимые доказательства того, что лорд Солсбери… если можно так выразиться, в отношениях с женщинами был не кто иной, как Джек-потрошитель. Сэр Макдональд заявил этому великому человеку, что ценой молчания может быть служба в Пекине.

Предположение, что респектабельный британский премьер-министр – печально известный серийный убийца-маньяк, было, безусловно, нелепым.

– Ваши истории все такие неправдоподобные? – поинтересовался Трейдер.

Сэр Макдональд громко постучал по бокалу и начал свою речь:

– Ваши превосходительства, дамы и господа, мы рады приветствовать вас по этому счастливому случаю. Прежде чем произнести тост, я хотел бы сказать несколько слов о ситуации в Пекине. Мы все с глубоким потрясением узнали о недавних злодеяниях, совершенных против миссий и новообращенных китайцев. Мы сопереживаем всем пострадавшим. Однако я должен подчеркнуть, что пока «боксеры» совершают свои злодеяния лишь в нескольких северных провинциях. В Южном Китае про них никто не знает. Китайское правительство через Цзунли ямынь заверило, что готовит указ о полном подавлении Боксерского восстания. Главы всех дипломатических представительств встретились и обсудили создавшееся положение. Мы предупредили китайцев, что если они немедленно не исполнят обещания, то вызовем наши войска с побережья, где стоят военные корабли, поэтому у меня есть все основания полагать, что это прискорбное дело скоро останется в прошлом.

Раздались аплодисменты, а затем прозвучал тост в честь Виктории, британской королевы и императрицы Индии, по случаю ее восемьдесят первого дня рождения, а также шестидесяти трех лет на троне. Королеве пожелали еще долгих лет царствования, если на то будет воля Господа. Все британцы на широкой и залитой солнцем лужайке посольства приветствовали слова посланника громкими возгласами и овациями.

– И что вы на самом деле думаете? – спросил Джон Трейдер Моррисона.

– «Боксеров», возможно, не так просто остановить. Неудивительно, что националистические группы в обиде на иностранцев, которые продолжают их унижать. И я боюсь… – Моррисон взглянул на Генри, – наши миссионеры, хотя и желают добра, возможно, только навредили.

– Например, чем? – уточнил Трейдер.

– Отговаривали китайцев поклоняться своим предкам. С теологической точки зрения правильно, но, наверное, не мудро. Почитание мертвых занимает центральное место в конфуцианской идее нравственной семейной жизни.

Трейдер задумался.

– На шотландских холмах, – заметил он, – до сих пор высятся груды камней в знак почитания умерших. Языческая практика стара как мир. Никому не вредит. – Он бросил на Генри озорной взгляд. – Может, и мне такое сооружение дети поставят.

– Да, я лично подкину камешек, – весело ответил Генри. – Христиане ухаживают за семейными могилами на кладбище. Только не просите меня поклоняться вам и не думайте, что сумеете оказать мне поддержку с того света. – Он повернулся к Моррисону. – Я могу донести до новообращенных духовную пользу христианства, они постепенно поймут, что все исходит от Бога, и будут молиться Ему о душах своих предков. Но некоторые китайцы утверждают, что мы разрушаем их традиции.

Эмили вернулась вместе с четой Гувер и представила их своему отцу.

– Моррисон только что рассказал нам, что мы, миссионеры, сделали, чтобы оскорбить китайцев, – объяснил Генри. – Продолжайте, Моррисон. Что еще?

– В последние годы мы пытаемся препятствовать бинтованию ног.

– Но это такой ужасный обычай! – воскликнула Лу Гувер.

– И очень болезненный процесс, – сказала Эмили. – Все женщины говорят мне об этом.

– Не понимаю, почему вообще такое делают?! – недоумевала Лу Гувер, а затем обратилась к Трейдеру: – А вы что думаете, мистер Трейдер?

– Странно, не правда ли, – ответил он, – что во всем мире люди хотят изменить тела, данные им Господом. Я слышал, что в некоторых регионах Африки женщины растягивают шею с помощью специальных металлических колец и, если снять кольца, шея больше не сможет поддерживать голову. Древние майя в Центральной Америке удлиняли черепа младенцев, зажимая их между двумя досками. Но вы можете возразить, что худший из всех обычаев – наш собственный, распространенный по обе стороны Атлантики.

– И что это за обычай? – поинтересовался Гувер.

– Затягивание наших дам в корсеты из китового уса, такие узкие, что, по заверениям врачей, это вредит здоровью гораздо больше, чем если бы мы бинтовали им ноги, как китайцы. – Трейдер покачал головой. – А вот почему люди делают такие вещи, я понятия не имею.

– А что китайское правительство говорит о бинтовании ног? – спросил Гувер.

– Маньчжуры, правящая династия, не бинтуют ноги своим женщинам, – ответил Моррисон. – Так что не думаю, что их эта традиция особо заботит. Это ханьский обычай. Речь идет о социальном престиже, и, естественно, китайцам не нравится, когда посторонние указывают, как им жить.

– Вы упустили одну вещь, – вмешался Бэкхаус. – Это фетиш. Мужчин возбуждают малюсенькие ножки, похожие на крошечные копытца, в шелковых и атласных туфельках.

Повисла неловкая пауза.

– Боюсь, это правда, – сказала Эмили.

– Нет нужды говорить это! – рыкнул ее отец.

– Совершенно никакой, – очень твердо возразил мистер Гувер, бросив на Бэкхауса яростный взгляд.

– Еще одно преимущество «боксеров», – продолжал Моррисон, – их загадочность. Они убедили самих себя и многих людей в том, что обладают магическими способностями. Вы знаете, какими суеверными могут быть китайцы. Я имею в виду, что мы уже несколько лет как проложили телеграфные провода, но многие китайцы до сих пор думают, что это какая-то черная магия.

– У Генри в миссии телескоп, – с улыбкой сказала Эмили. – Ну знаете, такой, на треноге. Большинство новообращенных к нему даже не приближаются, так как считают его каким-то магическим оружием.

– На самом деле в гэльской Шотландии почти столько же суеверий, – напомнил им Трейдер. – И если принять во внимание все те ужасные штуковины, которые мы привезли в Китай, например железный корабль с пушками во время Опиумной войны, какого им не доводилось видеть, то на месте китайцев при виде варвара со странной трубой на треноге я бы тоже насторожился.

– Как ни странно, нам как раз могут помочь китайские суеверия, – продолжил Моррисон. – Я разговаривал с сэром Робертом Хартом, который сорок лет руководит китайской таможней и знает больше, чем кто-либо. Так вот, он сказал, что, согласно китайским представлениям, в сентябре этого года наступит день, когда грядут катаклизмы. Если «боксеры» собираются устроить что-то глобальное, говорит он, то они выберут именно этот день, а значит, у нас есть четыре месяца на подготовку.

– Итак, сэр, вас убедили? – спросил Трейдер у Гувера.

– Не совсем. Я отозвал своих ребят. Не могу рисковать их жизнью. Антрацит подождет. Мы с Лу уезжаем на побережье завтра.

– Макдональд говорит, что получил гарантии от Цзунли ямыня, – сказал Трейдер. – Но у меня вопрос. А кто принимает сейчас в Китае окончательные решения?

– Старая дама. Вдовствующая императрица, – ответил Моррисон.

– Цыси, – эхом отозвался Бэкхаус. – Она же Старая Будда.

– И как она относится к «боксерам»?

– Может быть, они ей нравятся, может быть, она их боится. Трудно сказать, – ответил Моррисон.

– Ничего не трудно! – воскликнул Бэкхаус. – Цыси ненавидит Запад со времен Опиумных войн. Она всегда хотела вышвырнуть нас из Китая, но не могла, поскольку боялась ответных шагов со стороны западных держав. Но если «боксеры» поднимут восстание и сделают за нее всю грязную работу, она будет счастлива.

– Откуда вы взяли? – потребовал ответа Гувер.

– Она сама мне сказала, – сообщил Бэкхаус с еле заметной торжествующей улыбкой. – Так уж получилось, что мы с ней подружились.

– Не верю ни единому слову! – заявил американец.

– Вы в корне ошибаетесь, сэр. Во-первых, я говорю по-китайски. Во-вторых, я знаком с Лаковым Ногтем, одним из дворцовых евнухов, ее приближенным. В-третьих, я не миссионер и не работаю на британское правительство. В-четвертых, мой друг-евнух понимает, что императрице очень любопытно узнать побольше об иностранцах, а потому я мог бы ее развлечь. Так что я много раз беседовал с императрицей.

– Мне всегда говорили, что во дворец могут попасть только евнухи, – сказал Трейдер.

– В целом вы правы, сэр, но иностранцы, князья и министры всегда удостаивались аудиенций. Вот уже много лет Цыси делает то, что ее душа пожелает. Особенно в Летнем дворце, где любит проводить время.

– Но мы же разрушили Летний дворец, – заметил Трейдер.

– Цыси всегда хотела восстановить его, но на это никогда не было средств. В итоге китайцы воссоздали один из малых парков и построили огромную лодку на озере, то есть сооружение выглядит как лодка, но на самом деле из камня. Цыси нравится устраивать приемы на этой каменной лодке, причем с размахом.

– А я думал, императрица-дракон – весьма суровая дама, – произнес Трейдер.

– Не в личном общении. Вообще-то, ее самым доверенным евнухам позволены такие вольности, что вы были бы удивлены. И мне тоже.

– Что за вздор! – с отвращением процедил Гувер. – Лу, идем!

Они ушли. К счастью, через мгновение к ним подошла леди Макдональд:

– Танцы начались! Я предложила сэру Роберту Харту пригласить меня на первый танец, но он заявил, что слишком стар. А потому, мистер Трейдер, я пришла по вашу душу.

– Но, леди Макдональд, я намного старше его! – заметил Трейдер.

– Разве вы не считаете, что нужно показать ему класс?

Трейдер широко улыбнулся:

– Разумеется!

Ко всеобщему удовольствию, самый старый из гостей повел хозяйку вечера на танцплощадку, которую организовали на теннисном корте. Они великолепно себя проявили, и публика аплодировала. Трейдер и леди Макдональд остались и на второй тур.

Эмили сияла от гордости. Генри пригласил ее на танец, но Эмили попросила его дождаться следующего, чтобы понаблюдать за отцом и леди Макдональд, поскольку, как она призналась мужу, хотела бы запомнить отца таким.

Тем временем Трейдер и его партнерша премило беседовали.

– Вам нужно остаться у дочери как можно дольше, – щебетала леди Макдональд. – Мы здесь все ее обожаем. Хотели бы организовать теннисный турнир для тех, кто проводит в Пекине лето.

– Надеюсь, вы не записали меня в игроки?

– Вы могли бы вручать призы.

– Вам придется приводить в порядок корты после того, как тут отплясывали, – заметил он.

– Разумеется. Хотя, если учесть наш уровень игры, покрытие не имеет особого значения.

– Когда я жил в Индии, мы в жаркий сезон уезжали в горы.

– Тут то же самое. Все перебираются в горы. Не так мило, как в Индии, но довольно живописно. Некоторые особняки в горах раньше были храмами. Весьма экстравагантные строения. Если вы останетесь, обещаю свозить вас в такой.

– Вы думаете, ситуация с «боксерами» и всем остальным как-то урегулируется?

– Французский посланник только что сказал, что нас всех перебьют, – беспечно отмахнулась леди Макдональд. – Но вряд ли французы знают больше нашего?

На следующее утро Эмили насчитала еще тридцать новообращенных, пришедших в миссию в поисках убежища. В общежитиях не осталось свободных кроватей. Она начала собирать одеяла, которые можно было расстелить на полу. В полдень пришла миссис Рид, супруга одного из британских докторов, и сообщила, что слуги покинули дома некоторых их соотечественников. Кто-то предупредил слуг. Затем Генри отправился в посольство и вернулся с довольно странными новостями:

– Была стычка между отрядом «боксеров» и имперскими войсками. «Боксеры» победили. Однако непохоже, что Цыси контролирует «боксеров».

Больше Генри ничего не сказал, но на следующий вечер, когда они остались одни, вернулся к этой теме:

– Знаешь, контролирует Цыси «боксеров» или нет, но факт остается фактом: «боксеры» могут отрезать нам пути отступления из Пекина. В любой день. – Он мрачно посмотрел на нее. – Нельзя оставлять здесь Тома. И твоего отца. Лучше бы им поехать на побережье, пока есть такая возможность, а оттуда твой отец мог бы забрать Тома в Англию.

– Ну, раз ты так считаешь… – Она вздохнула. – Я буду безмерно скучать по обоим. Но я и так держала Тома подле себя дольше, чем большинство матерей. Ему почти одиннадцать. – Она с нежностью улыбнулась мужу. – Останемся только мы с тобой.

Генри помолчал, а потом сказал:

– Думаю, тебе тоже лучше уехать.

– Мне? – Эмили пришла в ужас. – Ты от меня так просто не избавишься. – Она наблюдала за мужем; тот покачал головой. – Когда я выходила за тебя замуж, Генри, ты предупредил меня обо всех опасностях, и я поклялась быть с тобой в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. И я тебя тут одного не брошу.

– Тогда придется приказать тебе, ведь в день свадьбы ты поклялась любить, уважать и почитать меня.

Генри смотрел на нее с любовью, но она понимала, что он не шутит.

– В любом случае, Генри, если ты считаешь, что ситуация настолько ухудшится, есть еще одно решение – тебе тоже уехать. Вряд ли кто-то служил здесь дольше тебя.

– Я не могу бросить свою паству. – Он снова покачал головой. – Я отвечаю за то, что обратил их в христианство, и не могу теперь отказаться от них. Если, прости меня, Господи, случится самое страшное, то нельзя оставить наших детей без отца.

– Но я точно так же отвечаю за новообращенных, как и ты, Генри, – ответила она. – Ты же знаешь, что это правда. Что касается детей, то обе наши девочки замужем, а за мальчиками присмотрят мои братья. У них дом в Драмломонде. Как только Том пойдет в школу, он и так не будет видеть нас годами, как сотни детей, родители которых состоят на службе Британской империи и которые проводят каникулы у родственников в Англии, а с родителями, скорее всего, не увидятся до окончания школы, а может, и тогда не увидятся.

– Подождем пару дней и посмотрим, что будет, – сказал Генри.

Все следующее утро он провел в посольстве и вернулся вскоре после полудня.

– Говорят, «боксеры» присягнули на верность Цыси, – сообщил Генри. – Они проводили какие-то тренировки по боевым искусствам в Императорском городе. Я не знаю, что это значит, – признался он, – и никто в посольстве не знает. Как твой отец?

– О, папа – молодец. Развлекает Тома.

– Чем они занимаются?

– Играют в крикет.

Трейдер отлично проводил время. С внуком было просто. Том просто не хотел выставить себя дураком, когда доберется до Англии.

– Другие ребята уже ходят в школу года три-четыре, – объяснил он. – Я не знаю, почему родители так долго держали меня при себе. Поэтому я хочу убедиться, что хорош в чем-то важном, например в крикете, чтобы не выглядеть идиотом. Надеюсь, для начала подойдет хотя бы это. Как считаешь, дедушка?

– Научись что-то одно делать хорошо. Только это нужно в школе. Да и в жизни, если честно.

– У меня есть бита для крикета. И мячик. Можешь сделать подачу?

– Практика без сетки? Ну давай.

Трейдеру не хотелось даже вспоминать, сколько лет он уже не держал в руках мячик для крикета, но они встали по разные концы двора миссии и начали играть. Он не пытался выполнить верхнюю подачу, но и короткий бросок получился достаточно точным. А еще он умел закручивать мяч по-всякому.

– Держи биту прямо! – прокрикивал он. – Делай шаг вперед и блокируй такие удары…

В школе Трейдер не входил в основной состав, но хорошо играл на разных позициях и знал достаточно, чтобы весьма эффективно тренировать Тома. Когда Трейдеру надоело просто практиковаться, он с удовольствием полчаса играл с внуком в мяч на глазах у любопытных новообращенных, пока Эмили не пришла на выручку.

– Ты очень хороший дедушка, – сказала она ему.

– Мне самому понравилось.

– Мы можем завтра снова сыграть? – спросил Том.

– Конечно, – ответил Трейдер.

– Дедушка, могу я спросить тебя кое о чем?

– Думаю, да.

– В школе все будут носить белый костюм из шерстяной фланели для игры в крикет? Отец говорит, что я прекрасно могу играть в своем сером.

– Ну конечно, твой отец совершенно прав. – Особенно на жалованье миссионера, подумал Трейдер. – Полагаю, мы со всем разберемся, когда придет время, – вежливо продолжил он. – Следующий сезон крикета начнется почти через год. К тому времени ты еще вырастешь.

– Спасибо, пап, – сказала Эмили, как только Том убежал.

Трейдер улыбнулся. У мальчика будет такая же форма, как у всех. Уж он об этом позаботится.

В доме Эмили принесла им по стакану лимонада.

– Отец, мы с Генри беспокоимся о Томе.

– Мне кажется, он в порядке.

– Проблема в этих «боксерах». Непонятно, что произойдет, но, думаем, ему следует немедленно отправиться в Англию. На всякий случай.

– Ну да. А как насчет вас с Генри? Разве тебе не стоит уехать?

– Генри не бросит новообращенных. А я не брошу Генри.

– Я понимаю. Но не согласен с тобой. Тебе нужно подумать о детях.

– Пожалуйста, не начинай. Генри уже… – Она замолчала. – Я бы хотела, чтобы ты погостил у нас подольше. Это было бы чудесно! Но нельзя ли попросить тебя отвезти Тома домой?

– Когда?

– Прямо завтра. Ну или на крайний случай послезавтра.

– Знаешь, я проделал такой путь, чтобы увидеть тебя, провести немного времени с вами, пока не слишком поздно. Но ситуация с «боксерами» меня слегка беспокоит. Так что я решил: если все и правда так плохо, я постараюсь увезти вас всех в Англию. Возможно, это последняя важная вещь, которую я могу сделать для семьи.

– Значит, ты ради нас полмира пересек.

– Дорога-то мне была знакома.

– Генри пытается заставить меня, но у него ничего не получится. И у тебя тоже. Так что, боюсь, тебе просто придется забрать Тома. Он порадуется. Ты его герой.

– Знаешь, на корабле я мальчику на самом деле не нужен. Просто посади его на борт. Капитан за ним проследит. Проинструктируйте, куда потом его отвезти. Можно прямо в Драмломонд. Сейчас очень удобно добраться туда на поезде.

– Как посылку?

– Так теперь отправляют детей по всей Британской империи.

– Если Том поедет в Англию, куда ты собираешься отправиться?

– Если ты тоже поедешь, то я поеду вместе с тобой и Томом. Но если останешься, то я лучше останусь с тобой. Если, конечно, не возражаешь. – Он улыбнулся. – Я и правда приехал повидаться с тобой.

– Но ты рискуешь жизнью.

– Нечем уже особо рисковать, если тебе почти девяносто.

– И что? Останешься здесь с мечом наперевес?

– Ну раньше я отлично владел мечом.

– Ох, папочка! – Эмили поднялась и поцеловала отца. – Но ты хотя бы посадишь Тома на корабль?

– Ладно, – кивнул он.

На следующее утро пушистые облака на востоке отливали красным, и Эмили подумала, не сулят ли они приближение бури. Но к тому времени, когда Том с дедушкой вышли во двор с битой и мячом после завтрака, небо снова прояснилось.

Она еще не сказала Тому, что он уезжает. Сейчас сын был на улице, и она собирала его вещи, а к полудню закрыла крышку сундука. Вот так, подумала она. Отныне детство Тома для нее закрыто. Как этот запертый сундук. Он помашет рукой на прощание, и вполне возможно, что они никогда больше не увидятся. Не исключено, что к тому моменту, как сын доберется до Англии, ее уже не будет в живых.

Эмили уселась на сундук. Со двора доносились приглушенные крики. Ей вдруг захотелось снова открыть сундук и положить что-нибудь на память. Но что? Раньше близким дарили миниатюрные портреты. Теперь на смену миниатюрам пришли фотокарточки. Фотографию сделать так просто.

Тем не менее она так и не сфотографировалась за все эти годы. Почему-то ей всегда казалось, что у Бога каждый день слишком много работы, чтобы уделять внимание таким вещам. А теперь ей нечего подарить сыну. Эмили собралась с мыслями. Возможно, небольшой молитвенник, правда такой у него уже есть. Должно быть что-то еще. Но на ум ничего не приходило. Эмили чувствовала себя такой беспомощной неудачницей. Она даже всплакнула и все еще в одиночестве сидела на сундуке, когда услышала, как открылась входная дверь.

Через мгновение торопливо вошел Генри:

– «Боксеры» начали разрушать железнодорожные пути. Они подожгли станцию. Все вызывают войска из прибрежных гарнизонов. Французы и русские уже так сделали. Американцы тоже.

– Железная дорога до Пекина открыта? Смогут ли войска добраться до нас?

– Поживем – увидим. В любом случае твой отец с Томом сегодня не смогут уехать.

Эмили охнула, но, вопреки здравому смыслу и заботе о безопасности Тома, порадовалась. Возможно, за это время она хотя бы найдет подарок на память.

Весь следующий день они провели в ожидании. «Боксеры» маршировали по улицам. Контролировал ли их императорский двор? Что, если они нанесут удар и сожгут миссию? В ту ночь они с Генри слышали, как «боксеры» поют военные песни у костров.

Вскоре после рассвета в миссию прибыл посыльный с запиской от Макдональда. Им было предписано тайно эвакуироваться и пробраться в посольство. Можно привести с собой новообращенных. Но они должны покинуть миссию немедленно, настаивал британский посланник, потому что он не в состоянии гарантировать их безопасность. Генри собрал семью.

– Все наши новообращенные – китайцы. Велите им убрать распятия, – распорядился он, – любые признаки их принадлежности к христианской вере. Затем они должны выходить группами по нескольку человек, раствориться в толпе и пробираться разными путями к Посольскому кварталу. Пусть не торопятся. Тут всего-то около мили. Сначала нужно вывести всех их.

На улицах было много людей. К счастью, «боксеры», которых можно опознать по красным повязкам и поясам, не крутились вокруг миссии. Мятежники были слишком заняты тем, чтобы демонстрировать силу где-то в другом месте. Так что новообращенным удалось достаточно легко ускользнуть. Ближе к полудню все они покинули миссию.

– А нам с тобой как замаскироваться? – спросил Генри жену. – Не думаю, что ты сойдешь за китаянку, с учетом, что ноги тебе никогда не бинтовали.

– Помнишь, как мы с женой доктора Смита нарядились в маньчжурские костюмы и отправились на маскарад? У меня остались те костюмы. Настоящие маньчжурские платья.

– Отлично! Тогда вы с Томом можете нарядиться маньчжурками. «Боксеры» утверждают, что поддерживают режим, так что они не доставят вам проблем.

Том наотрез отказался надевать женское платье, но дедушка велел ему делать что говорят.

– Тебе стоит постараться, – добавил он. – Ты же не хочешь подвергнуть мамину жизнь опасности?

Пока Эмили и Том переодевались, Генри и трое наиболее доверенных служителей миссии начали складывать в открытую повозку с осликом одежду, одеяла и провизию – все, что, по их мнению, могло пригодиться в посольстве.

– Вы слишком высокий, за китайца не сойдете, – сказал Генри. – Лучше вам лечь в повозку, а мы накроем вас одеялами.

Трейдеру идея не пришлась по вкусу, но он не стал ничего говорить. Последним они погрузили телескоп и треногу Генри.

– Пригодится, если на нас нападут, – заявил Генри. – Правда в том, что эти предметы мне дороги, не хочу расставаться с телескопом.

Но к тому времени, когда в повозку положили телескоп и треногу, для Трейдера не осталось места.

– У меня идея, – неожиданно произнес Трейдер. – Поставьте треногу и установите на нее телескоп. Вот и все. Эмили, – окликнул он дочь, – мне нужна белая простыня и твоя помощь с иголкой и ниткой. Это займет несколько минут.

И действительно, через десять минут его высокая фигура снова показалась во дворе, полностью закутанная в белый плащ, доходивший до пят. Трейдер забрался в повозку и устроился рядом с телескопом, разворачивая его туда-сюда, и при этом напоминал бродячего фокусника на фестивале голодных духов. Высокая худощавая фигура и черная повязка на глазу создавали поистине ужасающий эффект.

– Так мы их напугаем, – удовлетворенно заметил Трейдер.

– Ну, меня вы определенно напугали, – хмыкнул Генри.

Они решили, что сначала из миссии выедет повозка под охраной Трейдера и его «магического» телескопа и двинется в сторону ворот Тяньаньмэнь. Пока все глазеют на повозку, из миссии выскользнут две «маньчжурки» с двумя слугами и направятся к Посольской улице.

– А ты, Генри? – спросила мужа Эмили.

– Останусь здесь до наступления темноты, чтобы спрятать все, что можно, и разобраться с новообращенными, которые еще придут сегодня. А потом в сумерках, когда все стихнет, я запру миссию и присоединюсь к вам.

Эмили сделала так, как просил муж. Они с Томом вышли на улицу, а через несколько минут она увидела, как какой-то головорез пытается забраться в повозку. Но тут отец направил телескоп прямо ему в лицо, и мужчина в ужасе упал с повозки и умчался прочь. Когда они оказались у ворот Тяньаньмэнь, Эмили снова увидела повозку, в которой ехал отец, на этот раз вдалеке. Она напоминала маленький парусник, бороздящий людское море. У Эмили перехватило дыхание, поскольку всего в ста ярдах от него она заметила группу «боксеров» в красных повязках, но они держались на почтительном расстоянии, по-видимому не зная, смогут ли положиться на свои волшебные силы против колдовского оружия высокого одноглазого мага в белом одеянии.

Тем летом Трейдера беспокоила одна простая вещь: как не стать обузой? А как иначе? Старик всем мешает. Лишний рот, когда запасы продовольствия на исходе. Можно даже сказать, он представляет опасность для окружающих. Трейдер просто обязан был внести свой вклад. Но какой?

Всего через пару часов после его прибытия к посольству подоспели и передовые части с побережья. Они приехали на поезде, и все им очень обрадовались. Однако они предупредили, что «боксеры» доставляют им массу проблем на побережье, так что у основных частей уйдет какое-то время на то, чтобы разделаться с ними и подойти к столице.

Трейдер с интересом наблюдал за солдатами. Там было от трехсот до четырехсот человек – британцы, американцы, французы, немцы, русские, японцы. Американцы казались самыми опытными. Британские солдатики выглядели необстрелянными юнцами. Но по крайней мере, их появление демонстрировало серьезность намерений иностранных держав, и Трейдер полагал, что их вооружение превосходит китайское.

Когда, к великому облегчению Эмили, вечером появился Генри, Трейдер расспросил зятя о китайском оружии.

– Вообще-то, это довольно странно, – сказал ему Генри. – «Боксеры» полагаются не только на свои мечи и магические силы. У некоторых есть оружие. Имперские войска вооружены современным ружьями, а также у них есть несколько пушек Круппа. Но время от времени все равно можно наткнуться на отряд, вооруженный луками и стрелами. Почему вы спрашиваете?

– Просто интересно.

Посольский квартал занимал большую территорию, почти половину квадратной мили. С севера на юг в центре квартала тянулся Нефритовый канал – правда, в засушливый сезон он был не шире простого оврага, – который скрывался под городской стеной.

Посольская улица пересекала нижнюю часть квартала с запада на восток всего в нескольких сотнях футов от южной стены. Между Посольской улицей и возвышающейся городской стеной располагались комплексы зданий посольств, принадлежавших Голландии, США и Германии, а также отделение Гонконгского банка и офисы компании «Джардин и Мэтисон», а на северной стороне улицы – посольства русских, японцев, французов и итальянцев.

Почти всю верхнюю часть Посольского квартала занимали два больших огороженных участка. На восточной стороне канала, на обнесенном стеной участке в несколько акров, стоял дворец, принадлежавший дружелюбно настроенному к иностранцам китайскому принцу. Этот анклав был известен как Фу.

– Мы попросили принца позволить нам поселить новообращенных в Фу, – сказал Трейдеру Генри. – В случае проблем войска смогут защитить их там.

– Больше места, чем нам нужно, не так ли? – спросил Трейдер.

– Здесь не только наши новообращенные. Есть и другие протестантские миссии, особенно методисты, и куда больше католиков. Если дела пойдут совсем плохо, нам понадобится вся эта территория.

А по ту сторону канала, весь северо-западный угол Посольского квартала, занимал комплекс зданий британского посольства с изящными садами. За его западной стеной находилась открытая площадь, где частенько работал небольшой монгольский рынок, а к северу – старинная библиотека, над крышей которой в нескольких сотнях ярдов виднелась пурпурная стена Запретного города.

Около недели в Посольском квартале было тихо. Правда, доходили новости о бесчинствах «боксеров»: бо́льшую часть железнодорожной дороги разрушили, трибуну на маленьком ипподроме сожгли, что всех очень разозлило. А еще, по слухам, императрица Цыси прибыла в Запретный город из Летнего дворца с большим отрядом войск из Ганьсу. Это знак надежды? Однако когда некоторые европейские посланники посетили Цзунли ямынь, то испытали шок.

– Обычно китайцы достаточно вежливы, – делились они. – Но на этот раз даже не стали с нами разговаривать!

– Сохраняйте спокойствие! – велел им Макдональд. – Ждите прибытия новых войск.

Трейдер развлекал внука, за что Генри с Эмили были ему благодарны. Том так загорелся, что все время бродил с мячом для крикета в кармане. Эмили хотела заставить сына вытащить мячик, но Трейдер отговорил ее.

– Я думаю, это его талисман, – заметил он. – Типа обещания, что все будет хорошо, он благополучно пойдет в школу и сыграет в крикет, когда доберется до Англии.

– О! Разве он не должен молиться о благополучном исходе, а не полагаться на талисман?

– Конечно, ему стоит молиться. Но и мячик пусть носит. От этого никакого вреда не будет.

Чтобы как-то разнообразить их упражнения и самому немного отдохнуть, Трейдер соорудил большую сетку в укромном уголке сада, пустив в ход кусок брезента, крепко сшитый бечевкой. На этом брезенте белой краской он изобразил калитку и перекладины такого же размера, как в настоящем крикете, а над калиткой повесил пару старых кожаных перчаток, подаренных Макдональдом.

– Это перчатки игрока, который охраняет калитку, – объяснил он внуку, – и ожидает приема мяча. Поэтому, когда ты играешь на поле, цель всегда состоит в том, чтобы вернуть ему мяч либо напрямую, либо после единственного удара. Если попадешь в перчатки, то увидишь, как они сдвинутся с места.

Его изобретение пользовалось бешеным успехом. Том от природы весьма искусно бросал мяч, а дедушка обучил его специальной технике, чтобы не повредить локоть, и вскоре, бросая на расстояние от пяти до пятидесяти с лишним ярдов, в девяноста процентах случаев Том попадал в перчатки и совершенствовался с каждым днем.

Макдональд лично пришел взглянуть на Тома и заметил, что в скором времени им понадобится еще одна пара перчаток.

– Пожалеть их? – спросил Трейдер.

– Я подумал, что мы могли бы использовать пару моей жены, – ответил Макдональд с улыбкой.

Трейдер также организовал матч в крикет для всех мальчиков и девочек на теннисном корте, причем играли они теннисным мячом, к чему Том отнесся без особого энтузиазма.

По вечерам, после еды, Трейдер обычно выпивал и выкуривал сигару с Генри, рассказывая ему об Опиумной войне и Индии, чтобы ненадолго отвлечься от настоящего и расслабиться. Трейдеру казалось, что послы ужасно медлили с организацией обороны, но он не озвучивал собственные мысли.

Десятого июня, когда Трейдер и Том тренировались, Макдональд вышел из своей резиденции и окликнул его:

– Хорошие новости. Я только что получил телеграмму от адмирала Сеймура, британского командующего на побережье. Скоро в путь выступают большие силы наших войск.

Когда тренировка подходила к концу, снова появился Макдональд, на этот раз хмурый.

– Все хорошо? – тихо спросил его Трейдер.

– Не совсем. Телеграфная линия перерезана. Боюсь, на какое-то время мы можем остаться без новостей.

Два дня спустя Джону Трейдеру пришла в голову хорошая идея. Ближайшим по возрасту мальчиком к Тому был пятнадцатилетний сын одного из американских миссионеров, умный неугомонный юноша по имени Фарго. Том, будучи младшим, немного стеснялся Фарго, а тот, хотя и достаточно вежливый, не слишком интересовался Томом. Трейдер подошел к Фарго и сказал:

– Знаете, молодой человек, у меня нет сил бросать Тому на протяжении всей тренировки, не могли бы вы помочь мне?

Молодой американец усмехнулся:

– Раз я в состоянии бросить бейсбольный мяч, то, думаю, смогу бросить и крикетный.

Через час он уже присоединился к ним и в следующие дни тоже приходил несколько раз.

После наступления темноты раздались крики. Те, кто прятался в посольствах, услышали вопли «боксеров», ворвавшихся во Внутренний город через восточные ворота. Они держали множество факелов, отбрасывающих красные блики и тени на высокие здания. Трудно было понять, сколько их. Наверное, сотни. Из сада Трейдер и Генри наблюдали за факелами, движущимися на север и запад.

– Полагаю, они направляются к нашей миссии, – сказал Генри. – Слава Богу, они там никого не найдут! Или, может быть, к католическому собору.

– Сколько новообращенных католиков в миссии у французов? – спросил Трейдер.

– Думаю, больше трех тысяч. Но не забывайте, что та миссия построена как крепость.

Потом раздались крики. Трейдер с Генри услышали, как кто-то лихорадочно звонит в колокол. В темноте виднелись языки пламени и клубы дыма.

Пожар не утихал почти до рассвета, когда двое мужчин разошлись по своим комнатам.

Только поздним утром Эмили разбудила отца.

– «Боксеры» атаковали все миссии, – сообщила она. – Перебили кучу людей. Все утро новообращенные бродили по Посольскому кварталу. Мы помещаем их в Фу. Некоторых мужчин пытали. А женщин… ну, ты понимаешь… – Она с грустью взглянула на Трейдера. – Отец, можешь кое-что сделать для меня?

– Все, что смогу.

– Мне нужен пистолет. Не слишком тяжелый. С которым я могла бы легко справиться. И некоторое количество пуль. Просто чтобы защитить себя, если придется. Можешь где-нибудь достать?

Он испытующе посмотрел на дочь:

– Если ты уверена, что хочешь именно этого.

– Не говори Генри. Не нужно.

В тот день «боксеры» шастали по улицам города, выискивая любого, кто походил на новообращенного, а на следующий день вошли в западную часть внешнего города и сожгли дома богатых китайских торговцев, которые вели дела с христианами.

Макдональд созвал совет, и Генри с Трейдером отправились туда.

– Двор только что приказал всем иностранным миссиям немедленно покинуть Пекин, – объявил Макдональд. – Я подозреваю, что Цыси, зная, что силы помощи уже в пути, делает последнюю отчаянную попытку выставить нас из столицы. Должны ли мы послушаться – это другой вопрос. У кого какие мысли?

– Бэкхаус приходил ко мне час назад, – сказал Моррисон. – Его друг-евнух во дворце сообщил, что британский адмирал на побережье объявил войну всей Поднебесной. Цыси в ярости и поклялась вышвырнуть вон всех иностранных дипломатов.

– Адмирал Сеймур объявил войну?! – вскричал Макдональд. – Не верю!

– Вы правы. Это ложь. Евнух сказал Бэкхаусу, что это выдумка некоторых представителей знати и евнухов, которые спят и видят, чтобы мы исчезли. Но Цыси верит в это.

– Да поможет нам Господь! Где сейчас Бэкхаус?

– Опять пропал. Но его рассказ не лишен смысла. – Моррисон сделал паузу. – Есть еще одна вещь. Он говорит, что войска задержат по дороге. В порту довольно много «боксеров», сначала надо прорваться через них. Но полагаю, это не займет много времени.

Макдональд опросил глав других посольств. Большинство из них предлагали тянуть время. Наконец он повернулся к Трейдеру.

– Вам довелось побывать в осажденном Кантоне, – произнес он с улыбкой. – Посоветуете что-нибудь?

– Только одно, – сказал Трейдер. – Пока на улицах огромные толпы, не важно, под чьим командованием, они плохо поддаются контролю. Защитники Посольского квартала будут беспомощны против них. Если «боксеры» перебьют нас по приказу Цыси или вопреки ему, она всегда может заявить, что ни при чем. Наша единственная надежда – забаррикадироваться здесь, пока не прибудут войска.

Его мнение, казалось, укрепило решимость дипломатов не делать резких движений. Они старались выиграть время.

На следующий день Трейдер в частном порядке вмешался в дела посольств. Об этом мало кто знал. Он попросил Генри собрать как можно больше миссионеров на теннисном корте для молитвы. Когда они пришли туда, Трейдер незаметно присоединился к ним.

Генри попросил его произнести несколько слов перед молитвой, и послание Трейдера было незамысловатым и по существу.

– Если мы хотим выжить, – обратился он к собравшимся, – нам может понадобиться нечто большее, чем ваши молитвы. Нам нужны ваши навыки. Насколько я понимаю, – продолжил он откровенно, – дипломаты не могут договориться друг с другом ни по одному вопросу. Они не смогли бы организовать пивной фестиваль в пивоварне. В Посольском квартале нет централизованного руководства, нет распределения лекарств, еды, припасов. А каждый из вас руководил миссией. И мы никогда ничего не добьемся, если вы не начнете управлять этим местом.

– Главы посольств станут возражать, – заметил Генри.

– Готов поставить десять против одного, что не станут, поскольку никто из них не знает, что делать.

– А как насчет обороны, баррикад и тому подобного? – спросил Генри, оглядывая собравшихся.

– Так уж получилось, что я квалифицированный инженер, – признался один из американцев-методистов.

С того момента все пошло гладко. В течение нескольких часов были возведены мощные баррикады и выделены временные жилые помещения. Миссионеры организовали продовольственный комитет, прачечную, загон для овец, выделили помещение, где доили коров, и даже открыли лазарет, в котором работали два врача и пять медсестер. Надо сказать, очень вовремя, так как в четыре часа того же дня с единственного выстрела из соседнего китайского магазина началась осада дипломатических представительств.

В последующие недели Джон Трейдер многому удивлялся. Во-первых, тому, что они вообще были живы.

Они довольно хорошо подготовили оборону. Большая городская стена, возвышавшаяся над ними, была укреплена людьми, с баррикадами на каждом конце их участка. Если враг отвоюет стену, они пропали.

Находившиеся на задворках квартала и меньшие по размеру посольства – австрийское, бельгийское и голландское – забросили, поскольку их слишком сложно было защитить. Даже американцы, чье посольство располагалось ближе всего к западному заграждению на Посольской улице, перебрались в более безопасное британское. Американские бойцы были лучшими стрелками, а японцы считались самыми дисциплинированными и надежными, а потому им доверили охранять огромное количество новообращенных, которые жили на другом берегу канала в Фу.

Помимо стрельбы из ружей, каждый день и бо́льшую часть ночи китайцы вели обстрел из небольших полевых орудий.

Новообращенных из Фу мобилизовали на службу в качестве разнорабочих, и они без устали занимались устранением повреждений и строительством новых баррикад.

Больше всего боялись огня. Постоянно дежурила пожарная охрана, кроме того, под рукой всегда держали множество ведер с водой, никто не знал, когда «боксеры» закинут на стену еще одну связку горящих тряпок, пропитанных керосином. В одну страшную ночь они подожгли старинную китайскую библиотеку у северной стены квартала.

– Эти люди только что сожгли некоторые из своих величайших национальных сокровищ в надежде поджечь нас, – с отвращением заметил Генри.

– Война и разведка редко шагают в ногу, – заметил Трейдер.

Однако их семья получила долгожданное облегчение. В британском посольстве собралось слишком много людей, мест на всех не хватало, и Уайтпэриши, как и многие их товарищи по несчастью, спали на матрасах в часовне комплекса, но однажды леди Макдональд подошла к Эмили и тихо сказала:

– Мне нестерпимо думать, что вашему отцу в столь почтенном возрасте приходится спать на полу. У нас в доме есть свободная комната. А если мои дочери уступят, то будет две. Не хотели бы вы и ваш муж занять одну спальню? А вашему отцу отведем вторую. В них есть кровати.

– Я уверена… – начала было Эмили, но замялась. – Я спрошу Генри прямо сейчас.

– Соглашайся, – кивнул Генри, когда она сказала ему.

– Тебе не кажется несправедливым, что с нами обращаются по-особому?

– Соглашайся!

Позже она сообщила новость отцу, и тот обрадовался:

– У вас с Генри будет своя комната. Том может спать со мной.

– Я уверена, что она предложила только потому, что ты владелец Драмломонда, – сказала Эмили.

– Ну хоть не зря я купил это имение, – улыбнулся Трейдер.

Несколько дней спустя их ждал менее радостный сюрприз. Трейдер и Генри как раз находились возле теннисного корта, когда услышали выстрелы с западного конца Посольской улицы, а через несколько мгновений – визг колес маленькой тележки, доверху нагруженной провизией, которой управлял пятнадцатилетний паренек в ковбойской шляпе. Когда тележка подъехала поближе, из нее вывалилось тело одного из новообращенных и осталось неподвижно лежать на земле.

Трейдер сразу узнал юношу в шляпе. Это был юный Фарго. Ему было известно, что в магазине, находившемся на китайской стороне ныне пустующего американского посольства, полно всякой снеди, а потому он тайком взял тележку и прихватил двух новообращенных китайцев, прошел под обстрелом и наполнил тележку доверху провизией.

Фарго повезло: он вернулся без единой царапины. Двоим новообращенным повезло меньше. Одного ранили, второй, чье тело упало с тележки, погиб. Ему устроили достойные похороны в знак уважения. Но Фарго признали виновным лишь в том, что он рисковал чужой жизнью, а его матери разрешили оставить себе бо́льшую часть еды. Мать Фарго была превосходной кухаркой и всегда делилась тем, что приготовила.

– Меня беспокоит Том, – поделился Трейдер с Эмили. – Он и так воспринимает Фарго как пример для подражания. А теперь и вовсе боготворит его. Я просто боюсь, если Фарго задумает очередную дурацкую авантюру, Том может попытаться присоединиться к нему или, что еще хуже, выкинуть что-нибудь похожее.

– Генри серьезно поговорит с ним, – пообещала Эмили. – А ты, если можешь, поговори с Фарго.

Два дня спустя вдруг повисла странная тишина. Трейдер наблюдал, как садится солнце, когда заметил, что обстрел, который «боксеры» обычно продолжали и в сумерках, затихает. Он подождал несколько минут. Да, стрельба прекратилась. Красное солнце, казалось, зависло над черепицей ближайших китайских ворот, как будто оно тоже удивилось жуткой тишине внизу. Что это может означать? Было ли объявлено перемирие? Неужели «боксеры» сняли осаду из-за того, что с побережья прибыла помощь?

Почти в центре Посольского квартала находился двор, где невысокая китайская колокольня, защищенная от обстрела окружающими зданиями, использовалась в качестве информационного пункта. Трейдер подошел к колокольне и обнаружил, что там уже собралась небольшая группа людей, но никакого объявления, которое могло бы объяснить наступившее молчание, не было.

Через час, опять же без каких-либо объяснений, китайцы снова открыли огонь и палили по Посольскому кварталу до поздней ночи. На следующее утро Трейдер, Макдональд и Моррисон установили телескоп Генри на чердаке резиденции. Помещение было тесным, всего с двумя окнами: одно выходило на восток к Фу, другое – на запад. Телескоп поставили у восточного окна.

– Вы первый, – пригласил Макдональд Трейдера.

Вид был превосходным. Трейдер мог разглядеть лица новообращенных в Фу и японских защитников на баррикадах. Он немного наклонил телескоп, навел на китайские дома и начал изучать окна верхних этажей и крыши. Стрелки спрятались, но через несколько мгновений из окна кто-то стрельнул.

Трейдер нахмурился. Странно. Он проследил взглядом вдоль линии крыши, увидел еще одного стрелка и отступил назад.

– Прошу, – пригласил он Макдональда и сотрудника «Таймс».

Британский посланник внимательно изучил обстановку, взглянул на Трейдера и жестом подманил Моррисона.

– Никаких красных повязок, – через мгновение сказал журналист. – Это императорские войска, а не повстанцы.

– Мы так и поняли, – закивали Трейдер с Макдональдом.

Западное окно выходило на монгольский базар. Моррисон провел две минуты, осматривая здания вокруг открытого пространства.

– Точно императорские войска, – категорично заявил он. – Ни одного «боксера» в поле зрения.

– И что, по-вашему, это значит? – спросил британский посланник.

– «Боксеров» отозвали из столицы. Но отправили их набираться сил или же дали задачу заблокировать наши войска, я не могу сказать. Однако войска, которыми мы в данный момент окружены, вне всякого сомнения, находятся в прямом подчинении императрицы-дракона, восседающей в Запретном городе. – Он состроил гримасу. – И похоже, она жаждет нас всех уничтожить.

Последние дни июня выдались ужасными. То и дело жертвой стрелков становился кто-нибудь из защитников Посольского квартала. Каждый вечер приходилось хоронить все новые тела, завернутые в дерюгу вместо савана. Но куда хуже были трупы китайских нападающих, которые зачастую оставались лежать в труднодоступных местах. Днем было жарко, как в тропиках, и запах разложения пропитал собой всю округу.

Затем начались тропические дожди, на смену которым пришли грозы с громом и молниями, сотрясавшие Посольский квартал с такой силой, будто сама Цыси велела стихии стереть с лица земли нечестивых захватчиков и все, что они создали своим трудом.

Генри отправился в Фу побыть часик со своей паствой и вернулся весь мокрый до нитки.

– Им еще тяжелее, чем нам, – объяснил он Трейдеру. – Когда войска Цыси слышат гром, то думают, что боги одобряют их действия. И новообращенные начинают сомневаться. – Он криво улыбнулся. – Не всегда обращение в христианство проходит как по маслу.

В тот вечер, хотя гроза все еще бушевала, новое крещендо выстрелов возвестило начало атаки. Со всех сторон китайцы поливали Посольский квартал огнем. Пули пробивали крышу, градом ударялись о стены, и чета Уайтпэриш вместе с Трейдером спустились вниз.

Макдональды с дочерьми сидели в гостиной. Эмили и Генри решили не мешать им и тихонько устроились в холле, но уже через несколько минут, несмотря на удары грома под аккомпанемент заградительного огня, они уловили еще один звук. Он шел из примыкавшей к холлу кладовой, куда для сохранности убрали посольский рояль. Чтобы добраться до него, нужно было перелезть через груду всяких ящиков, но инструмент был поистине великолепный, знаменитый «Бёзендорфер» со всей палитрой музыкальных полутонов. Когда молодой человек из немецкого посольства спросил у Макдональда разрешения время от времени играть на рояле, посланник, не желая показаться грубым в такой сложный период, сказал, что тот может приходить, когда ему вздумается. Из-за жаркой влажной погоды инструмент слегка расстроился, однако немец, похоже, ничего не имел против.

Он только что начал играть.

Неужели он спал там? Не понял, что начался штурм? Или пытался придать себе мужества? А может, из-за жары, шума и страха парень немного сбрендил? Как бы то ни было, сейчас он исполнял «Полет валькирий», причем так громко, как только мог. Макдональды в гостиной тоже наверняка услышали его. Когда он закончил, то сделал паузу, и Трейдер гадал, что парень сыграет дальше. Ответ не заставил себя долго ждать. Он снова заиграл «Полет валькирий».

В этот момент через входную дверь ворвался молодой офицер.

– Где посланник? – выкрикнул он.

Генри не успел ответить, как из гостиной вышел Макдональд:

– Ну? Какие новости?

– Китайцы палят по Фу из пушки Круппа, сэр. Они наступают, и японцы больше не в силах сдерживать их натиск. У них есть вторая линия обороны, сэр, но если китайцы прорвут и ее…

– Мне нужно в Фу, – встрепенулся Генри.

– Не уходи, – попросила Эмили. – Слишком поздно. Останься с нами.

Генри покачал головой. Эмили умоляюще взглянула на Макдональда.

– Вы никуда не пойдете, мистер Уайтпэриш! – твердо заявил Макдональд. – По крайней мере, сейчас. Японский командир знает свое дело. Вы же останетесь здесь. И это приказ, – добавил он.

– Но моя паства…

– Позднее. Не сейчас. Останьтесь со своей семьей, как делаю и я.

Макдональд выразительно посмотрел на Трейдера. Если японцы удержат вторую линию обороны, Генри утешит новообращенных позже. А если китайцы прорвутся, то утешать уже будет некого. Макдональд повернулся к молодому офицеру:

– А что на западе?

– Китайцы заняли монгольский рынок, – отчеканил тот. – Но пока не прорвались на территорию Посольского квартала.

– А что с городской стеной?

– Пытаются подняться по ней. Но их сдерживают наши баррикады.

– Держите меня в курсе.

Макдональд кивнул молодому человеку, и тот ушел, а посланник вернулся к родным в гостиную.

Уайтпэриши остались в холле. Том стоял между родителями, которые обнимали его, а Трейдер – рядом с Эмили.

Трейдер не был уверен, понимает ли Том всю серьезность положения. Но родители точно понимали. Если падет хотя бы одна из трех линий обороны: монгольский рынок, Фу или стена, возвышавшаяся над посольствами, – все будет кончено. Он взглянул на дочь. Держит ли она при себе тот маленький револьвер, который он для нее достал? Трейдер не сомневался, что дочь с ним не расстается. У него самого был револьвер «уэбли». У Тома оттопыривался карман, там явно лежал мяч для крикета. Трейдер не был уверен, есть ли оружие у Генри.

Теперь шум стрельбы снаружи стал громче, чем когда-либо раньше. Трейдер попытался прикинуть скорость огня. Примерно пять выстрелов в секунду. Триста или больше в минуту. То есть двадцать тысяч пуль в час. Без перерыва. Конечно, такой атаке не противостоять. Китайцы могут ворваться в любой момент, подумал Трейдер. Словно в противовес страшному грохоту, немецкий пианист играл все громче и громче, в каком-то бреду снова и снова исполняя мелодию Вагнера. Внезапно появился Макдональд и бросился по коридору к кладовой. Они услышали, как посланник яростно кричит:

– Прекратите! Прекратите!

Мгновение спустя он прошел через холл обратно в гостиную, на ходу всплескивая руками. Немец продолжал играть еще громче и безумнее, чем раньше. Трейдер почувствовал, как кто-то коснулся его запястья, и посмотрел вниз. Эмили шепнула:

– Возьми меня за руку.

Он схватил дочь за руку и пару раз с силой сжал, когда сердитый грохот снаружи стал настолько оглушающим, что не было слышно даже «Полета валькирий». После одного из особенно громких ударов рояль вдруг стих. Прошла минута, затем снова появился Макдональд, выглядевший теперь немного спокойнее.

– Никто из вас, случаем, не застрелил пианиста? – поинтересовался он.

Они покачали головой. Посланник пошел по коридору и вскоре вернулся.

– Должно быть, ушел через заднюю дверь. – Он сделал паузу, посмотрел на Генри, затем на Трейдера и медленно произнес: – Что ж, как военный, я могу сказать вам: наши друзья снаружи стреляют слишком высоко.

Во время всех этих беспорядков, начавшихся с момента его приезда, Трейдер кое-чего так и не понял о своем зяте. Впоследствии он думал, что просто не было причин догадываться. Не было никаких признаков.

В ужасную ночь штурма и на следующий день Посольский квартал уцелел. Но надолго ли? Китайцам удалось выбить защитников только с одной позиции на стене, и, будучи припертыми к собственной баррикаде, они мало что могли сделать. В Фу им удалось добиться большего. Линия обороны дипломатических миссий превратилась теперь в барьер, который по диагонали пересекал открытое место, отгораживая лишь две трети всего пространства. Но он был прочным, и там стояли японские войска. К тому же, чтобы добраться до этой баррикады, китайцам предстояло пройти по открытой местности, где на них обрушился бы испепеляющий огонь.

Через несколько дней после атаки Трейдер сопровождал Генри и Эмили во время одного из ежедневных визитов в Фу.

Он испытал шок. Трейдер понимал, что новообращенные переживают не лучшие времена, но даже и представить себе не мог, что все так ужасно. Место выглядело и пахло как затопленные трущобы или разбомбленный лагерь. Это неудивительно. Но когда они ходили среди новообращенных, Трейдер заметно побледнел, не в силах справиться с собой.

– Не надо было тебе идти с нами, папа, – извиняющимся тоном сказала Эмили.

У половины новообращенных была дизентерия. Трейдер ожидал чего-то подобного. Куда страшнее были случаи оспы.

– Это началось недавно, – пояснил Генри. – Люди гибнут ежедневно, в основном дети.

Но хуже всего было то, что новообращенные были на грани голодной смерти.

– Что поделать? Надо кормить обитателей Посольского квартала, чтобы поддерживать их силы, особенно военных, – объяснила Эмили. – Новообращенным остается только несколько яиц, объедки и заплесневелый рис. – Она покачала головой. – Войска ожидают, что новообращенные приведут в порядок баррикаду, но они так слабы. Я стараюсь выдавать им порции побольше, если нахожу еду. Но они просто берут и отдают все своим семьям. Вот почему все выглядят как ходячие скелеты, а я испытываю такое сильное чувство вины.

Они провели почти полчаса в Фу. Трейдер видел самых разных служителей Церкви: католических священников и монахинь, пресвитерианских священников и англиканцев. И все они терпеливо заботились о своей пастве. Но ни у кого не было еды. Генри и Эмили выбрали четверых новообращенных для посещения лазарета, а затем все вместе отправились обратно. Когда они покидали Фу, стрелок выпустил пулю над их головами, просто чтобы напомнить, кто здесь главный. Эмили пошла с новообращенными в лазарет, а Генри повернулся к тестю и спросил, можно ли поговорить наедине. Они нашли защищенный уголок в саду, где под сенью деревьев стояла скамья, и присели. Генри помолчал минуту или две, затем спросил:

– Могу я сказать вам кое-что по секрету?

– Да.

– Но я не хочу, чтобы Эмили узнала.

– Хорошо, – произнес Трейдер. – Но только при условии, что я не почувствую, что должен ей это сказать.

– Это не так… – Генри снова замялся. – Иногда полезно поговорить.

– Да не тяни!

– Забавно, что мой отец всегда предупреждал меня, что для миссионеров это профессиональный риск. Но со мной ничего подобного никогда не случалось. За все годы моей работы. – Он сделал паузу. – Полагаю, я думал, это будет мучительно. Понимаете, на душе сгущается тьма.

– И что тогда?

– Ох! Простите! Тогда теряешь веру.

– Ну я слышал о таком, конечно. Чем это вызвано?

– Возможно, это назревало какое-то время. Я не уверен. Но прорвало в прошлом месяце. Из-за новообращенных в Фу.

– Такое у любого выбило бы почву из-под ног. Меня и самого потрясло, если честно.

– Да, но разве вы не видите, это моя вина. Я смотрю на этих бедных людей, голодающих, на то, как умирают их дети, и думаю про себя: это моя вина, что вы здесь. Если бы я не обратил вас, «боксеры» не пытались бы вас убить.

– Христиане веками подвергались гонениям.

– Да, но эти несчастные китайцы присоединились к нам не для того, чтобы принять мученическую смерть. Они просто поверили моим сладким речам. Теперь пули летят, они, наверное, погибнут, и это моя вина.

– Ты привел их ко Христу. Возможно, спас их души.

– Это то, что я должен чувствовать.

– А что чувствуешь?

– Ничего. Я ничего не чувствую. Просто ужасная пустота.

– Как я понимаю, смысл в том, чтобы верить.

– Именно. А вера растаяла, улетела, скрылась за горизонтом.

– Я не теолог, но разве это не та дилемма, которую они называют проблемой зла? Если Бог любящий и всемогущий, то зачем Ему создавать мир, полный жестокости и боли? Почему плохие люди торжествуют, а хорошие люди погибают?

– Да. И у религии есть много способов объяснить эту загадку. Бог испытывает нас. У Бога есть цель, которую мы не знаем. Имеются и другие аргументы. Но вдруг я обнаружил, что не верю ни одному из них. Все они кажутся какой-то чепухой.

– Христианство проповедует доброту к другим. Это же хорошо!

– Хорошо. Нагорная проповедь прекрасна. Я мог бы приехать в Китай, например, чтобы стать врачом или помочь бедным, не причинив вреда.

– Знаешь, – задумчиво начал Трейдер, – много лет назад я был на званом обеде в Лондоне, и там присутствовал один священник-иезуит. А когда мы сидели, потягивая портвейн, то речь зашла о святых и новых канонизациях. И кто-то спросил его, был ли когда-нибудь случай, когда кандидат на беатификацию потерял веру. И он сказал нам удивительную вещь: «На самом деле это укрепит позиции претендента на канонизацию. Потеря веры может стать проверкой на духовном пути». Помню, я потом подумал, что хотя я и не католик, но нельзя отрицать, что Католическая церковь много знает о тайнах человеческого сердца.

– Вы пытаетесь меня утешить, очень любезно с вашей стороны, – ответил Генри. – Мне жаль, что я втянул во все это вашу дочь.

– Ерунда. Она сама сделала выбор. Перестань винить себя во всем. – Трейдер ласково ему улыбнулся. – Однако я могу сказать одну вещь, если это поможет: кое-что, о чем я думал в последние пару дней. Я верю, что нас что-то защищает. Рука это Господня или что-то более приземленное, я не могу предположить. Но что-то спасает нас от погибели.

– Что вы имеете в виду? – спросил Генри.

– Китайцы могли захватить дипломатические миссии той ночью. Но они этого не сделали. Что-то их сдерживает.

– Вы не считаете, что императрица-дракон действительно хочет нас уничтожить?

– Я предполагаю, что хочет. Но возможно, при дворе есть две фракции. Что-то в этом духе. Ее приказы выполняются, но не до конца. Я не могу этого доказать, но мне нравится думать, что этих людей направляет Господь. Ты можешь найти утешение в этой мысли. Но что бы ни сдерживало их, это должно продолжаться достаточно долго, пока к нам не доберутся наши войска. Поэтому, даже если ты сейчас потерял веру, есть веская причина продолжать, несмотря ни на что, и держаться.

– Я не сдамся, – пообещал Генри. – Знаете, вы единственный, с кем я могу поделиться этим.

– Знаю, – ответил Трейдер.

Ранним вечером он получил подтверждение собственной теории. Он только что подошел к колокольне, чтобы просмотреть объявления, когда столкнулся с Моррисоном.

– Сегодня я видел нашего друга Бэкхауса, – сказал сотрудник «Таймс». – Я подошел к ограждению у сгоревшей библиотеки. Решил просто проверить, не пытаются ли китайцы снова тайком проникнуть на территорию. Никаких следов китайцев, но я услышал какую-то возню. Это оказался Бэкхаус. Сам он прячется где-то в городе – Бог знает как ему это удается! – явился посмотреть, нет ли там книг, которые еще можно спасти.

– У него есть новости о том, что там происходит?

– Есть. Католики держат оборону в своем соборе, но кучу людей перебили. Наши силы уже в пути, но им еще нужно прорваться через несколько линий обороны «боксеров». Нам придется подождать. Я передал это Макдональду, однако он не хочет сообщать новости. Иначе моральный дух в Посольском квартале упадет. И в любом случае он не доверяет источнику.

– Возможно, он прав по обоим пунктам.

– Согласен. Но Бэкхаус сказал еще и то, что имеет смысл. Якобы китайский двор разделился. Сторонники Цыси жаждут стереть нас с лица земли и закрыть город для иностранцев раз и навсегда. Их противники опасаются возмездия со стороны наших правительств. Наш собственный телеграф отключен, но теперь двор получает телеграммы с угрозами из западных столиц.

– Сторонники и противники в Запретном городе. Я думал об этом.

– Это еще не все. Цыси отправила сообщение губернаторам провинций с требованием ввести войска.

– И что?

– Гробовая тишина. Они игнорируют ее. Цыси в ярости, но мало что может сделать.

– Интересно. Будем надеяться, что на этот раз Бэкхаус говорит правду, – сказал Трейдер.

Эмили всегда знала, что ее отец – хороший человек. И первая половина июля показала Трейдера с наилучшей стороны. Каждый день он придерживался определенного неторопливого распорядка. Утром, одетый в длинную льняную куртку с большими накладными карманами, он обычно проводил время с Томом. Они делали небольшую разминку, после чего Трейдер вверял внука юному Фарго, и тот бегал с Томом и тренировался. Днем, сидя в плетеном кресле, Трейдер доставал книгу из одного из своих больших карманов и читал вслух мальчикам и всем, кто хотел к ним присоединиться. Это могла быть юмористическая история Марка Твена, или детектив о Шерлоке Холмсе, или забавная сцена из его любимых «Записок Пиквикского клуба» – что-то, что отвлечет их от мыслей об осаде хотя бы на пару часов. После ужина, когда становилось чуть прохладнее и стрельба стихала, он гулял с дочерью, и они говорили о семье, о прошлом или о далеких местах.

Похоже, на Генри он тоже оказывал положительное влияние. Конечно, Генри всегда был тверд как скала. Но Эмили казалось, что в последнее время муж ведет себя немного странно. Ничего удивительного, учитывая постоянный стресс. В какой-то момент Генри выглядел напряженным – таким напряженным, что Эмили не удавалось утешить его даже ночью, – но через несколько часов мог вдруг напевать себе под нос, чего раньше за ним не наблюдалось. Однако с ее отцом Генри всегда становился спокойным и тихим, как и прежде.

Британский посланник, возможно, находился в осаде, но все еще выполнял свои социальные обязательства. Так что Эмили не удивилась, когда леди Макдональд сообщила ей:

– Мы не забыли об идее устроить званый обед в честь вашего отца. Как насчет послезавтра?

День обеда не задался с самого утра. Китайцы начали стрелять из пушки Круппа прямо по крыше резиденции Макдональдов, чтобы попробовать сбить развевающийся над ней флаг. Эмили гадала, состоится ли обед, но отец успокоил ее:

– Артиллеристам стало скучно, милая. Они прекратят задолго до захода солнца.

Так и случилось. Потом пришла леди Макдональд:

– Мне просто интересно, дорогая, как будет одет ваш отец. Итальянский посол всегда приходит во фраке, и мой муж тоже. Но некоторые приглашенные, возможно, не смогут одеться по протоколу с учетом происходящего. Поскольку ваш отец – почетный гость, я подумала, что лучше заранее спросить, как он будет одет.

– Во фраке, если только не поступят иные распоряжения.

– Отлично! А вы с мужем?

– Я надену вечернее платье. Генри – старый черный сюртук, вполне презентабельный, и белый пасторский воротничок.

– Да, будут еще двое священнослужителей. Наверняка они оденутся так же. Священнослужителям несложно выбрать наряд для званого вечера, не так ли? – Она улыбнулась. – Возможно, когда-нибудь Генрих станет епископом. Мне так нравятся эти их фиолетовые рубашки, а вам?

– Я совершенно случайно узнала, что отец после приезда надевал фрак только один раз, – сообщила ей Эмили, – так что его рубашка будет накрахмалена и выглажена, как тогда, когда он распаковывал вещи.

Глаза леди Макдональд распахнулись. Маленькая прачечная, которую они устроили в миссии, отлично справлялась со стиркой всех рубашек, но вот выгладить их не было возможности. Накрахмаленная рубашка действительно стала редкостью.

– Жду с нетерпением! – воскликнула она.

В тот вечер ее отец отлично справился со своей ролью, затмив остальных присутствовавших на обеде мужчин. И хотя итальянский посол пришел во фраке со всеми своими медалями, взгляд единственного глаза Трейдера задержался на мятой рубашке дипломата ровно настолько, чтобы развеселить Макдональдов.

Надо сказать, британское посольство устроило все со вкусом. Собрались двадцать человек. Стол был прекрасно сервирован, так как в посольстве сохранился красивый обеденный сервиз, бокалы и все прочее.

Что касается еды… меню было верхом изобретательности.

Они начали с супа из растительного экстракта, затем подали рыбный паштет на тостах, жареных воробьев с карри и котлеты, а в качестве основного блюда – мясо с консервированным горошком и картошкой. Его съели торжественно, ведь это был один из драгоценных скаковых пони, которых осталось совсем немного. А запивали все это, разумеется, превосходным кларетом.

Именно в этот момент Макдональд, страдавший дизентерией, вынужден был покинуть вечеринку. Но остальные продолжили. Трейдер спросил леди Макдональд, что их ждет дальше, и она ответила:

– Надеюсь, вы любите блины.

Он успел ответить, что обожает, и тут китайский снаряд разорвался прямо над ними, раздался сильный грохот, и потолок, казалось, рухнул им прямо на головы. Штукатурка посыпалась дождем, те, кто мог, нырнули под стол, но леди Макдональд, сидевшая в высоком деревянном кресле с подлокотниками, и Трейдер, слишком старый для таких молниеносных движений, остались на своих местах. Пыль осела. Наступила тишина. Затем скрипнули стулья. Из-под стола вылезли гости и начали отряхиваться. Похоже, в столовой никто сильно не пострадал. Но стол выглядел как после битвы – длинное поле разбитых тарелок и бокалов.

В дверях появился бледный сэр Клод Макдональд с Томом.

– Наверху никто не пострадал? – спросила леди Макдональд.

– Там не было никого, кроме меня и Тома. Девочки в гостиной внизу. Все в порядке. На кухне никаких повреждений. – Посланник указал на свой пустой стул и велел Тому сесть. – Я возвращаюсь в постель, – объявил он.

– Это очень прискорбно, – спокойно сказала ему супруга.

Она позвонила в колокольчик, чтобы слуги, а прислуживали в тот вечер в основном новообращенные католики, убрали со стола. Пока они наводили порядок, леди Макдональд обратилась к Трейдеру:

– Как считаете, что нам теперь делать?

– У вас остались целые бокалы? – Трейдер указал на кладовую.

– Конечно.

– В таком случае, дражайшая леди Макдональд, думаю, стоит откупорить шампанское!

Позже, уже перед сном, леди Макдональд отвела Эмили в сторонку:

– Знаете, дорогая, если бы я не была замужем, то мечтала бы выйти за вашего отца. – Она улыбнулась. – Мне нравятся мужчины с хорошими манерами.

Но жаркие дни тянулись, а новостей о подкреплении все не было. С каждым днем китайские стрелки, казалось, оттачивали меткость. Численность британских, французских, немецких и японских войск в Посольском квартале постепенно сокращалась. Эмили задумалась, как долго это может продолжаться.

Ответ нашелся однажды вечером.

Внутри осажденных посольств женщины занимались двумя видами шитья. Во-первых, они шили мешки, чтобы насыпа`ть песок и укреплять стены и баррикады. В ход шла любая ткань, какую они только могли раздобыть: мешковина, старые рубашки, панталоны – все, что можно было перешить в небольшой мешок размером с наволочку, наполнить землей и зашить прочными нитками. Во время дождя из этих импровизированных мешков с песком на землю вытекала серая жижа, и они часто лопались. Мешки постоянно нужно было менять, и Эмили помогала другим женщинам пополнять их запас. Однако им предстояло еще одно, более мрачное занятие: простыни, в которых захоранивали погибших.

Гробов не было, только саваны, которые шили на скорую руку из подручных материалов. Похороны устраивали после наступления темноты, когда было прохладнее и огрехи в изготовлении саванов не были так заметны.

В ту ночь хоронили двоих. Она с Генри стояли у импровизированной могилы. Один покойник – маленький человечек, аккуратно закутанный в саван, и его вид напомнил Эмили о мешках с песком. А второй был высоким, и саван оказался слишком коротким, из-под него торчали босые ноги. Как Эмили ни старалась, она не могла отогнать мысли об отце и все спрашивала себя, скоро ли будет его хоронить и что будет делать, чтобы прикрыть его ноги, если саван окажется слишком коротким. Ее душили слезы. Когда они вернулись, Эмили пошла убедиться, что Том спит. Выйдя из комнаты Тома на лестничную площадку наверху, она услышала тихий голос отца:

– Как долго продержимся?

Макдональд ответил:

– При нынешнем уровне истощения к концу месяца не останется ни одного солдата.

– А боеприпасы?

– Примерно то же самое. До конца месяца.

– Что ж, у наших спасителей есть еще немного времени. Кстати, сегодня днем я слышал какую-то возню у стен французского посольства, – сказал ее отец. – Полагаю, лучше упомянуть об этом.

– Думаете, китайцы делают подкоп, чтобы заложить взрывчатку и подорвать стену?

– Меня бы это не удивило.

– Меня тоже. Доброй ночи.

Эмили быстро на цыпочках прошла в свою комнату. Она задумалась, стоит ли рассказать об этом Генри. Во всяком случае, не сейчас. Казалось, он спит. Но тут он открыл один глаз.

– В чем дело? – спросил он.

– Ни в чем, – ответила она, надеясь, что муж снова заснет.

– Эмили… – Он сел. – Скажи мне, пожалуйста.

Она передала Генри все, что слышала.

– Остается только молиться.

– Бог не оставит нас. – Он улыбнулся, а потом твердо добавил: – Но одно я знаю наверняка. Единственное, что действительно имеет значение, – то, что воля Божья будет исполнена.

Это ее немного утешило. По крайней мере, она так считала.

Трейдер подготовил свою семью к тому, что должно было произойти.

– Наши войска уже в пути, – объявил он родным. – По мере их приближения Цыси, пытающаяся нас выгнать, будет бесноваться все сильнее. Она надеется, что если мы уйдем или нас перебьют, то можно будет просто закрыть городские ворота и объявить нашим войскам, что спасать больше некого. Я говорю это, чтобы во время следующей серьезной атаки вы ясно понимали, что она означает. Это будет отчаянная последняя попытка прорваться сюда раньше, чем удастся снять осаду. Если мы сможем просто продержаться – придет помощь, и мы все будем спасены, включая новообращенных, если Бог даст.

Прошло десять дней, китайцы подошли поближе, огонь велся бессистемно, и время от времени в подземных туннелях доносился слабый стук кирок и лопат. Хотя определенных новостей у них не было, Трейдер не сомневался, что их войска уже совсем близко.

Поэтому, когда на рассвете в пятницу, тринадцатого июля, начался мощный обстрел, Трейдер сказал дочери:

– Началось. Мы почти дотерпели. Последний бой – и наши ребята прорвутся.

Весь день пушки Круппа обстреливали Фу. Вокруг новообращенных загорались и рушились невысокие здания с черепичными крышами. Южнее позиции на городской стене еще держались. На севере китайцы пытались проникнуть в британское посольство через разрушенную библиотеку. В четыре часа дня на невысокой колокольне, где вешали объявления, начал бешено звонить колокол – это был сигнал, посольства подверглись нападению со всех сторон, и каждый должен защищаться как может.

Эмили умоляла мужа не делать этого, но Генри все-таки отправился в Фу. Они с отцом и Томом стояли в холле резиденции Макдональдов. Леди Макдональд и ее дочери находились в дальней гостиной. Трейдер держал в руке револьвер «уэбли». Он взглянул на Эмили. Она кивнула и вытащила маленький пистолет, который дал ей отец.

– У тебя шесть выстрелов. Используй пять пуль… – тихо сказал он и бросил взгляд на внука. – Не волнуйся, мой мальчик. Они не прорвутся так далеко, а если и прорвутся, то мы с ними разберемся.

Том, одновременно испуганный и взволнованный этим зрелищем, был бледен, но храбро смотрел вперед.

– Молодец! – одобрительно произнес Трейдер.

И тут раздался новый звук. Боевой клич, подхваченный тысячей глоток, кажется, заполнил все пространство вокруг них:

– Ша! Убить! Ша! Ша! Ша!

Грохотали орудия Круппа и небольшие пушки, раздавались выстрелы и чьи-то крики. Бог знает сколько мужчин, судя по звуку, дрались врукопашную. Вбежал немецкий солдат, зовя Макдональда.

– Он у колокольни! – крикнул Трейдер, и немец исчез.

Страшный грохот продолжался. Пули неистово барабанили по крыше. Боевой клич китайцев, казалось, становился все громче. Но приближался ли звук? Трудно сказать.

Появился Макдональд.

– Вас нашел немец?

– Да. Нам помогают русские. Держат оборону. – Он метнулся по коридору, чтобы проверить, целы ли его родные, затем снова появился. – Японцы в Фу организовали новую линию обороны. На данный момент они остановили продвижение китайцев.

– А где мой муж? – спросила Эмили.

– Не знаю. Сложно сказать. Но к югу от Фу новая атака. Через французское посольство.

Макдональд поспешно удалился. Прошло несколько минут.

Затем раздался жуткий грохот, и пол под ногами затрясся. А через несколько мгновений, как будто только что пронесся торнадо, сверху начали падать предметы. Куски каменной кладки падали на крыши. Другие, более мягкие предметы летели и ударялись о поверхность с глухим стуком.

Трейдер с Эмили бросились к дверям и увидели густое грязное облако с красным пеплом, которое поднималось, словно какой-то демонический дух, над Фу, и услышали душераздирающие вопли.

– Это мина, – произнес Трейдер.

Рядом с Фу? Близко к Фу? Он не понимал. Конец? Китайцы сейчас прорвут оборону?

– Быстро в дом! – приказал он Тому и Эмили. Бог знает, жив ли Генри. – Быстро!

Они ждали в коридоре. Ждали и прислушивались, раздадутся ли крики «Ша! Ша!» от приближающихся китайских войск. Но криков не последовало. Действительно, по прошествии нескольких минут стрельба, казалось, прекратилась. И вскоре после этого, к их изумлению, появился Генри. Его лицо было измазано сажей, одежда перепачкана грязью. Но все же это был Генри, живее всех живых.

– Вы слышали, как взорвалась мина? – спросил он.

– Конечно слышали! – воскликнула Эмили. – Я думала, ты погиб!

– Я поэтому и вернулся, чтобы сообщить, что со мной все хорошо.

– Китайцы наступают? – требовательно спросил Трейдер.

– Я так не считаю. Они подорвались на собственной мине. Там, где было французское посольство, зияет огромная воронка. Китайцы напирали. Думаю, они знали, что мина может взорваться, но не понимали ее силы. Погибли десятки. Во всяком случае, они отступили.

– Бьюсь об заклад, это была не единственная мина, – заметил Трейдер. – Наверное, планировали заложить несколько. Теперь гадают, как быть.

Прошло несколько часов, и его догадка подтвердилась. Вошел Макдональд и сообщил:

– Штурм приостановлен на всех фронтах.

Генри вернулся в Фу, чтобы успокоить новообращенных. Эмили отвела Тома наверх и уложила спать. Трейдер налил себе бренди, сел в плетеное кресло на веранде, выходившей в сад, и стал смотреть на лужайку, залитую бледным лунным светом. Даже стрельба прекратилась. Только слабое потрескивание огня вокруг дымящейся воронки нарушало тишину. Так он просидел там некоторое время, когда заметил Эмили, в светлом платье, направлявшуюся к нему.

У дочери тоже был бокал с бренди. Трейдер встал и уступил ей место, но она покачала головой:

– Садись, пап. А я лучше сяду рядом на табуретку. Она довольно удобная.

– Том спит?

– Да. Думаю, волнения утомили его.

– Генри не вернулся?

– Нет. Так что это удобный момент поговорить с тобой. – Она замолчала, и он подождал. – Помнишь, – продолжила она через мгновение, – когда мы думали, что китайцы вот-вот прорвут оборону, ты сказал, что у меня есть шесть патронов и пять из них я должна использовать для врага?

– Помню.

– У меня осталась бы одна пуля для себя.

– Я предполагал, что пистолет тебе для того и нужен.

– Так и было. Но сегодня вечером я поняла, что могу сделать только четыре выстрела. Мне нужно оставить две пули.

– Две?

– Одну для Тома, одну для себя. – Она печально взглянула на отца. – Как ты думаешь, что они с ним сделают? В лучшем случае проткнут штыком. Разве не так?

– Я не знаю. – Ему не хотелось об этом думать.

– Полагаю, да. Так что мне понадобилось бы две пули. Но в этом и проблема. Я поняла, что не могу доверять себе. Я знала, что должна это сделать, но вряд ли смогу. Я просто испугалась, что буду колебаться, а потом станет слишком поздно.

– Ну, слава Богу, не пришлось. Теперь все кончено.

– А в следующий раз?

– Следующего раза не будет.

– Возможно. – Она вздохнула. – Но если будет, то, к сожалению, придется все сделать тебе.

– Ты просишь меня застрелить внука? – Он посмотрел на дочь в ужасе. – Говори со своим мужем, Эмили, а не со мной.

– Генри хватит мужества, чтобы сделать это, но, боюсь, он может отказаться. Видите ли, вера может помешать ему.

– Его вера?

– Знаешь, вера Генри очень сильна. – (Трейдер промолчал.) – Ты пообещаешь мне?

Трейдер еще немного помолчал. Он думал о Томе. И о штыках.

– Меня могут убить первым, – заметил он.

– Ты уж постарайся уцелеть.

– Цыси ищет перемирия, – сказал Макдональд на следующий день. – Мы получили сообщение из Цзунли ямыня, дескать, это все недоразумение. Подумать только! Сама Цыси выражает свои сожаления.

– Она струсила, – заявил Трейдер. – Они сами подорвались на мине или за этим стоит что-то еще?

– До меня дошло известие, что наши войска прорвались и уже движутся вверх по каналу. Одиннадцать тысяч человек. Цыси, наверное, знала еще прошлой ночью.

– Значит, это была последняя попытка, как я и думал.

– Возможно, – кивнул Макдональд. – Будем надеяться, что они скоро доберутся до нас.

Было странно снова ходить по посольству, не вжимая голову в плечи и не ожидая огня. На второй день перемирия Трейдер даже поднялся на стену. Он наблюдал, как китайцы собирают тела погибших перед баррикадами посольства. Затем он посмотрел в сторону Императорского города, на открытую площадь монгольского рынка с западной стороны британского посольства. К его изумлению, там уже снова стояло несколько киосков с едой, а пожилой китаец с ящиком яиц на спине брел через рынок к британской баррикаде. Повернувшись на восток, Трейдер через канал увидел Эмили, сновавшую среди новообращенных в Фу.

Спускаясь со стены, Трейдер споткнулся. Он не пострадал. Ничего страшного. Однако на всякий случай пошел в лазарет.

Лазарет впечатлял. Помещение расширили за счет пары кладовых. Там работали два врача, которым при наплыве пациентов помогали несколько медсестер, причем у двух из них было высшее образование. Генри говорил, что здесь можно получить более квалифицированную помощь, чем в мирной жизни.

Две медсестры тщательно осмотрели его, диагностировали сильное растяжение связок и отпустили, вручив костыль. Но вскоре Трейдер заменил его черной тростью с серебряным набалдашником, которую ему одолжил Макдональд и которая, по его мнению, выглядела посимпатичнее.

– Я так рада, отец, – сказала Эмили с улыбкой, – что твоя гордость не пострадала.

Перемирие, казалось, сохранялось и в последующие дни. Вдалеке раздавались редкие выстрелы по католическому собору, но не более.

Однажды, проснувшись после дневного сна на веранде, Трейдер обнаружил, что смотрит в лицо внука.

– Ты спишь, дедушка? – спросил Том.

– Уже нет.

– Можно задать вопрос?

– Разумеется.

– Фарго говорит, что все неприятности с китайцами – наша вина, потому что мы продавали им опиум, от которого люди дуреют. Это правда?

– Ну… – Трейдер колебался. – Все не так просто. У них был свой опиум. Но они действительно закупали у нас довольно много опиума. Проблема в том, что мы хотели продавать им все, что угодно, – хлопок, промышленные товары, – а китайцы хотели покупать только опиум.

– Опиум вреден?

– Как и многое другое. На самом деле это лекарство. Китайцы любили немного покурить, как мы могли выпить немного бренди. Но если куришь слишком много, то может возникнуть тяга и можно заболеть. То же самое с употреблением бренди, если уж на то пошло. – Он рассудительно кивнул. – Нужна умеренность во всем, Том. Умеренность. В этом секрет жизни.

– Мама говорит, что китайцы хотели выставить всех вон, включая миссионеров, и до сих пор хотят.

– И это верно. Иногда страна может веками оставаться отрезанной от внешнего мира. Но однажды мир сам возникнет на пороге, и что-то должно измениться. Так произошло с Японией. Там вообще не было никакого опиума.

– Значит, тогда китайцы были не правы, а мы правы?

– Я бы так не сказал. На самом деле все зависит от того, как ты со всем разбираешься.

На лице Тома читалось сомнение. Тут ему как будто пришла в голову новая идея.

– Дедушка!

– Да?

– А если бы ты решил заново прожить жизнь, то поехал бы в Китай и торговал опиумом?

Трейдер молчал. Он подумал про Кантон, потом про Макао, но недолго, а затем перенесся мыслями в Калькутту.

– Смею предположить, я бы остался в Индии. – Он медленно кивнул, затем улыбнулся внуку. – Там я встретил твою дорогую бабушку. – Здесь он не слукавил.

– И чем бы занялся?

– Думаю, торговал бы чаем. Вот чем бы я сейчас занимался. Собственно говоря, мой сын, твой дядя, занимается именно этим. Возит индийский чай. Но тогда ничего такого не было.

– Если бы ты не продавал опиум, его продавал бы кто-нибудь еще?

– Некоторые люди так бы и поступили. Никаких сомнений! – Трейдер сделал паузу. – Видишь ли, это вопрос времени. Вопрос в том, что вы можете сделать и чего не можете сделать и когда вы можете это что-то сделать.

Мальчик все еще выглядел озадаченным.

– А теперь пойдем-ка со мной. – Трейдер с трудом поднялся и поковылял по лужайке, затем воткнул наконечник черной трости в дерн так, чтобы трость встала вертикально. – Допустим, это калитка. Брось мяч так, чтобы он отскочил один раз и прошел над тростью.

Затем он полчаса наблюдал, как Том бросал мяч, что он делал с удивительной точностью, подходил и поднимал его, затем бросал снова и снова. Отличная тренировка, и некогда задавать вопросы.

Июль перетек в август, дни тянулись медленно. Для Трейдера это было странное, почти нереальное время. Перемирие сохранялось, но все было не так однозначно. Обе стороны восстанавливали свою защиту. Однако Трейдер заметил, что на восточной стороне посольства, за Фу, китайские солдаты чинили баррикады без особой убежденности, а на западной стороне, за монгольским рынком, императорские солдаты тоже были заняты укреплением редутов, словно ждали начала боя со дня на день и, судя по угрюмому виду, были бы рады этому.

Разве это не иллюстрация к существованию двух разных фракций в Запретном городе? Возможно.

Теперь у них появились определенные новости о подкреплении. Войска движутся вдоль канала в сторону города. Но солдаты взяли с собой пушки, а лодок не хватает, а потому они двигаются медленно, но прибудут через неделю, максимум через десять дней. Главной проблемой оставалась нехватка продовольствия. Из Цзунли ямыня присылали корзины с фруктами, мелкие торговцы приходили на площадь рядом с Посольским кварталом, принося яйца и цыплят, но запасы основных продуктов питания начали истощаться.

– Мы просто должны поддерживать свой дух и тело, пока наши не прибудут, – заметила Эмили.

Им было скучно, и время от времени они стали стрелять из-за баррикады по противнику. Пока ничего страшного, подумал Трейдер.

Как-то раз солнечным августовским утром они с Томом решили вместе прогуляться.

– Мы проверим защиту, – сообщил он Эмили с улыбкой.

– Будьте осторожны, – предупредила она.

– Ну конечно! – ответил он.

В тот день Трейдер был вполне доволен собой. Хотя он все еще ходил с тростью, его состояние значительно улучшилось. Он мог переносить на пострадавшую ногу весь свой вес. Когда они тронулись в путь, Трейдер с удивлением заметил, что у внука, как обычно, в кармане мяч для крикета.

– Мы не будем играть в крикет, – заметил он.

Мальчик никак не отреагировал, и Трейдер снисходительно улыбнулся, мысленно сказав себе, что это все равно не имеет значения, и повел внука к первой точке. Трейдер осторожно поднялся по каменным ступеням к широкому парапету городской стены. Не хотелось снова споткнуться и упасть, с прошлого раза прошло совсем немного времени. Подъем дался достаточно легко. Если Трейдер и поморщился пару раз, Том этого не заметил.

Несколько минут они любовались видами, а затем вернулись в британское посольство и прошли по территории до его северной оконечности. С момента объявления перемирия стену между посольством и сгоревшей китайской библиотекой значительно укрепили со стороны дипломатической миссии.

– Китайцам придется потрудиться, чтобы прорваться к нам, – заметил Трейдер, – если они попытаются снова.

Действительно, то место, где они стояли, напоминало обнесенный стеной мирный сад, подумал он. Они уже собирались идти дальше, когда Том потянул Трейдера за рукав.

– Дедушка, ты слышал звук? – прошептал он.

– Какой? – Для человека его возраста Трейдер обладал отменным слухом, но вынужден был признаться: – Я ничего не слышал.

Том стоял неподвижно, сосредоточившись, а Трейдер ждал.

– Очень тихий. Где-то под землей. Как будто кто-то скребется.

– Уверен?

– Да, – кивнул Том.

– Черт! – выругался Трейдер. – Должно быть, они снова делают подкоп. Вот вам и перемирие.

– Дедушка, нам нужно сообщить посланнику?

– Вне всякого сомнения! Я скажу Макдональду, как только мы вернемся.

Они могли бы пойти прямо в резиденцию, но, возвращаясь вдоль западной стены посольства, встретили солдата, несущего маленького цыпленка.

– Где ты это взял? – спросил Трейдер.

– На монгольском рынке. Торгуют с нескольких прилавков.

– Дедушка, давай купим что-нибудь для мамы! – закричал Том.

– Не знаю, – ответил Трейдер. – Мы не должны этого делать. Комитет по продовольствию попросил сдавать еду в общее пользование, пока осада не закончится.

– Может, просто яиц? – предложил Том.

Трейдер ничего не ответил. Но они пошли в переулок, который вел к монгольскому рынку, и заглянули туда.

В центре маленькой площади стояло полдюжины прилавков. Скуластые, обветренные лица монгольских торговцев выглядели странно безразличными, как бы говоря: «Мы принадлежим степи. Ваши размолвки не имеют к нам никакого отношения».

Монголы продавали яйца, цыплят, какие-то сладости, ничего особо аппетитного. Но это была еда.

Трейдер обшарил взглядом невысокие здания на дальнем конце рынка. Могут ли там спрятаться стрелки? Тот парень с цыпленком не упоминал ни о каких проблемах. Трейдер просто жалел, что они тут одни.

Их заметила старая монголка. Она взяла корзину и, слегка наклонив ее, чтобы продемонстрировать лежавшие в ней яйца, направилась к ним, но остановилась в нескольких футах и махнула рукой: мол, если они пойдут следом, то она предложит им кое-что получше. У прилавка стоял мужчина средних лет, возможно ее сын, он держал за шею тощую курицу, которая слабо хлопала крыльями. Он поманил их, и старуха жестом предложила им идти рядом с ней, словно могла обеспечить их безопасность по дороге к прилавку.

Том с нетерпением вскинул голову.

– Дедушка, давай пойдем с ней! Можно? – умолял он.

– Наверное, – пробормотал Трейдер.

Итак, они прошли через пустую рыночную площадь и добрались до прилавка, где осмотрели тощих цыплят и другие предлагаемые товары.

Монгол с интересом разглядывал Трейдера. Похоже, он решил, что высокий человек с тростью и черной повязкой на глазу наверняка из богачей, поскольку внезапно схватил корзину с яйцами, сунул трех живых цыплят в открытый деревянный ящик и поставил все это перед Трейдером, буркнув:

– Юань.

– Юань? Хочешь за это юань?! – удивленно воскликнул Трейдер.

Он рассмеялся. Отчаянно пытаясь укрепить экономику, китайское правительство выпустило новую серебряную монету. Трейдер растопырил пальцы одной руки:

– Пять фэней.

Одна двадцатая юаня. Неплохая цена за этот набор даже в условиях военного времени.

Монгол выглядел разочарованным и вместо этого предложил шесть яиц, жестами объяснив, что на пять фэней больше не купишь. Трейдер покачал головой и ткнул в цыпленка, которого нужно было бы добавить за эту же сумму. Он бросил быстрый взгляд на внука, словно бы говоря: мотай на ус тонкое искусство торга. Монгол задумался. Но они так и не узнали, принял бы он предложение. Внезапно монгол посмотрел поверх головы Тома на что-то позади мальчика. И Трейдер повернулся.

Мужчина в красной повязке. Очевидно, «боксер». В позе тигра, принятой в кунг-фу, с легким мечом цзянь[82] в руке, он расположился так, что блокировал путь в переулок, через который они вышли на рынок, так что отступать было некуда. Откуда, черт возьми, он появился?! Должно быть, пробрался через один из барьеров. Как он вообще оказался в этой части города? Ведь отряды «боксеров» отвели из города.

Все так же не разгибаясь, «боксер» начал приближаться. Трейдер бросил взгляд на монголов, но те бесстрастно наблюдали и явно не собирались мешать. Оставалось только одно. Не сводя глаз с «боксера», Трейдер тихо окликнул Тома:

– Стой за моей спиной, пока я не подам голос. Как только я это сделаю, беги к переулку. Понял? Не задавай вопросов. Просто сделай, как я говорю. Хорошо?

– Ладно, дедушка.

– Молодец.

Трейдер медленно двинулся на «боксера», подняв трость из черного дерева. Давненько он не занимался фехтованием, но сможет отвлечь противника на пару минут. Достаточно долго, чтобы Том смог убежать. И если ему суждено умереть, а Трейдер полагал, что именно так и случится, – это не такой уж плохой способ покинуть сей мир. Разумеется, ему может повезти. Если он умудрится воткнуть острый конец трости в глаз «боксеру», то, возможно, спасется вместе с внуком.

– Что ж, мой дорогой любитель красного цвета, – пробормотал Трейдер, – давай проверим, насколько искусно ты владеешь мечом.

Он принял стойку «к бою», затем подался вперед, подняв трость и прицелившись в глаз «боксера».

– Приготовься, мой мальчик! – крикнул он Тому и сделал ложный выпад.

«Боксер» попался на уловку, замахнулся на трость, которой там не оказалось, открывшись, и Трейдер с молниеносной скоростью сделал уже настоящий выпад. Правда, ничего не получилось. Он переоценил свою ногу. Лодыжка подогнулась, нога подкосилась, и, прежде чем он успел осознать, что происходит, Трейдер упал лицом вниз. Беспомощно подняв глаза, он увидел, как «боксер» улыбается и заносит для удара меч.

– Беги, Том! – заорал Трейдер. – Беги что есть мочи!

Он не видел внука, но попытался ударить противника по лодыжкам, просто чтобы удержать того на месте, пока Том не убежит. Трейдер напрягся, понимая, что меч приближается. Будет это просто тычок или рубящий удар?

И тут, к своему удивлению, он услышал треск, похожий на пистолетный выстрел. «Боксер» резко дернулся, обмяк и повалился назад без сознания.

Повернув голову, Трейдер увидел торжествующего Тома. Мальчик уже подскочил к деду и пытался помочь ему подняться.

– Что случилось? – пробормотал Трейдер.

– Я приложил его мячом для крикета! – воскликнул Том. – Прямо между глаз!

– Ей-богу!

Трейдер уже стоял на одном колене. Он заметил, что меч «боксера» валяется на земле рядом с ним. «Боксер» издал низкий стон.

– Хватай его меч, Том, быстрее, пока он не опомнился!

Том так и сделал и теперь поигрывал мечом. «Боксер» пусть и не до конца, но пришел в себя и изо всех сил пытался встать.

– Убить его, дедушка? – нетерпеливо спросил Том. – Я могу отрубить ему голову. Легко!

Он был вне себя от волнения.

– Не сейчас. Держи меч и помоги мне подняться.

Мгновением позже, обняв внука за плечи рукой, Трейдер уже ковылял к переулку. Шатаясь, «боксер» все-таки поднялся, но затем снова упал.

Тем временем Трейдер и Том добрались до переулка и скрылись.

– Я бы хотел, чтобы ты позволил мне убить его, дедушка, – сказал Том.

– Я знаю, мой мальчик. Но твоей матери это не понравилось бы.

Они оказались в безопасности на территории посольства и направлялись к дому Макдональда, когда Том внезапно выругался по-детски.

– В чем дело? – спросил Трейдер.

– Я оставил мяч для крикета на рынке. Могу я вернуться за ним?

– Нет. Боюсь, не можешь.

Добравшись до резиденции, они обнаружили дома Эмили и Генри, которым тут же поведали о случившемся. Хотя Эмили обрадовалась, что они вернулись живыми, но взглянула на отца с легким упреком:

– Что вы делали на монгольском рынке?

– Покупали цыпленка и яйца, – встрял Том. – Для тебя.

– Понятно, – произнесла Эмили, глядя на сына. – Но я рада, что вы в безопасности.

– Мне не следовало туда идти, – смущенно сказал Трейдер. – Том спас мне жизнь, бросив мяч для крикета прямо в голову «боксеру».

– У него мощный бросок, – заявил Генри.

– Да. – Трейдер медленно кивнул. – Весь в меня.

– Неужели? – спросила Эмили.

– Однажды я тоже кое-чем в кое-кого бросил. Старая история из далекого прошлого. Расскажу в другой раз.

– Я очень горжусь тобой, Том, за то, что ты спас жизнь своему деду, – твердо сказал Генри, и Том просиял.

– Когда мы стояли у стены старой китайской библиотеки, то кое-что услышали. Дедушка сказал, что надо немедленно сообщить об этом сэру Клоду.

Пока Том говорил, в дверь постучали и к ним заглянул сам сэр Клод.

– Кто тут поминает мое имя всуе? – с улыбкой спросил Макдональд.

– Мы слышали кое-что, о чем вам следует знать, – сказал Трейдер. – Честно говоря, я не слышал, но у Тома слух острее. Том, скажи сэру Клоду, что ты слышал.

Том описал скрежет под землей, а Макдональд кивнул, сказав, что, вероятно, китайцы снова начали закладывать взрывчатку, и Трейдер подтвердил, что он тоже так подумал.

– Молодец! – похвалил Макдональд Тома. – Между прочим, я пришел к вам, потому что с монгольского рынка через стену посольства только что перекинули кое-что. Мне кажется, это твое.

И к радости мальчика, посланник вручил ему мяч для крикета.

– Должен сказать, очень любезно со стороны монголов, – заметил Макдональд. – Возможно, стоит научить их играть в крикет.

На следующее утро Макдональд встретил Трейдера у входной двери:

– У старой китайской библиотеки трое моих ребят. Один из наших врачей положил на землю резонатор и слушает с помощью стетоскопа. Довольно изобретательно, подумал я. А теперь у меня к вам просьба, – бодро продолжил посланник. – Мне нужно одолжить телескоп Генри. Есть одна идейка.

В полдень он вернулся с серьезным видом:

– Вы были правы. Китайцы делают подкоп под старой библиотекой. Теперь мы пытаемся выяснить, где еще они могут прятаться. Но есть одна новость. Плохая. Я был на стене с телескопом Генри. В Пекин прибыли войска с новыми знаменами. Я хорошо их рассмотрел. Похоже, по крайней мере один из губернаторов ответил на призыв Цыси подтянуть дополнительные войска. И еще кое-что. «Боксеры» тоже вернулись. Целые полчища…

– Вот почему чертов «боксер» появился тогда на монгольском рынке, – сказал Трейдер.

– Очевидно. Согласно последним сообщениям, наши силы находятся в пяти днях пути. Но, честно говоря, я перестал полагаться на эти сообщения. Я думаю, Цыси должна знать, где они, но это не точно. Так что вопрос в том, кто возьмет верх в Запретном городе: умеренные взгляды или радикальные? Если вторые, то со дня на день следует ожидать еще одной крупной атаки.

Какая ирония, подумал Трейдер, если бы все приложенные усилия, борьба, голод, болезни и жертвы – его собственные неудачные попытки укрепить веру Генри, спасение юным Томом его жизни, – если бы все это оказалось напрасным. Их войска прибудут только для того, чтобы обнаружить, что все в Посольском квартале: солдаты, женщины, дети и новообращенные – все до единого перебиты, возможно, всего за несколько часов до их прибытия.

Трейдер, разумеется, ни с кем не делился своими мыслями. Незачем. Он, прихрамывая, бродил по посольству, пытаясь выглядеть веселым, и считал, что ему это удалось, пока в какой-то момент Эмили не подошла к нему, не взяла под руку и не сказала:

– Бедный отец, ты выглядишь таким грустным.

– Нет, – заверил он ее. – Просто эта проклятая нога меня доканывает, вот и все.

Она сжала его руку, хотя поверила ли – другой вопрос.

Прошла неделя. Люди не хотели обсуждать угрозу со стороны китайских знаменных войск и «боксеров». Они предпочитали делиться любыми новостями о приближении их войск. Оставалось утешаться одним: каждый день, проходящий без крупного штурма, означал, что у китайцев остается все меньше времени, чтобы предпринять отчаянную попытку прорваться через их оборону.

Но минирование продолжалось. И стрельба становилась все более настойчивой, так что перемирие больше не соблюдалось.

Что касается Трейдера, он считал каждую ночь и каждый день, как и все остальные, но с одним отличием: он не мог забыть обещания, данного Эмили.

Если бы только дочь не была права. В этом вся проблема. Он представлял «боксеров» с их мечами и императорские войска со штыками. Он понимал, что они сделают с Томом. Конечно, мальчика следует спасти от такой участи. Но у него рука не поднимется. Эта мысль преследовала Трейдера. Том спас мне жизнь, подумал он, а у меня не хватает смелости даровать ему быструю смерть. Он убеждал себя, что это его долг, но в глубине души боялся, что подведет. Трейдер молил Бога, чтобы войска подошли поскорее.

Однажды, когда после полудня Трейдер читал Тому приключенческий рассказ, его голос чуть не сорвался, и он не мог продолжать. Том заволновался, и Трейдер снова все списал на больную ногу.

В итоге Трейдер едва не разрыдался от облегчения, когда Макдональд наконец сказал ему:

– На этот раз все точно! Наши войска будут здесь завтра!

В ту ночь сгустилась непроглядная тьма. В воздухе стояла странная тишина и потрескивало электричество, будто назревала гроза.

Разумеется, гроза не заставила себя ждать – глухой рокот, перешедший в рев всего горизонта. Где-то сверкнула молния. И тогда, словно только и ожидая этого знака небес, тысячи знаменных и «боксеров», окружавших Посольский квартал, разразились страшным криком, заглушившим даже гром:

– Ша! Ша! Убить!

Макдональд был у дверей резиденции в считаные секунды. Солдаты сбегались с разных постов обороны и сообщали, что на них напали.

– Бейте тревогу! – закричал Макдональд, и несколько мгновений спустя раздался бешеный звон колокола на маленькой колокольне.

Началось. Трейдер стоял с пистолетом в руке, а перед ним стеной лил дождь. Прошел час с тех пор, как прозвучал сигнал тревоги, и над посольством словно бы разверзлись небеса. Макдональд ушел куда-то еще давно и не вернулся. Все остальные годные по состоянию здоровья мужчины, включая Генри, вышли на баррикады, и, если бы не треклятая нога, Трейдер тоже был бы там. Вместо этого он охранял крыльцо у парадной двери резиденции, где леди Макдональд и ее девочки ждали в дальней гостиной, а Эмили и Том жались друг к другу в защищенном углу холла. Это был последний шанс для китайцев. У них осталась одна-единственная ночь, чтобы уничтожить иностранцев и предателей-новообращенных. Всего одна ночь, чтобы изолировать столицу от внешнего мира и сказать подошедшим на помощь войскам: «А спасать вам больше некого».

Трейдеру хотелось понять, что происходит. Иногда китайский боевой клич звучал громче, иногда немного стихал. Трейдеру хотелось оставить свой пост и пойти посмотреть. Затем, к его удивлению, появился Генри. Промокший до нитки, но невредимый.

– Какие новости?

– Мы сдерживаем их, – коротко бросил Генри и исчез внутри, но через пять минут снова вышел.

– Что ты сказал Эмили и Тому? – спросил Трейдер.

– То же, что и вам. Мы сдерживаем их. – Генри помолчал, а затем грустно посмотрел на тестя. – Между нами говоря, я не уверен, что мы сможем сдерживать их дальше.

Прежде чем уйти, он взволнованно пожал руку Трейдеру. И тот понял: Генри пришел, чтобы в последний раз увидеть жену и сына и попрощаться с ним.

Трейдер заглянул в дверь, но увидел только подол юбки Эмили. Хотел было войти, но остался на посту, а минуты шли.

Он потерял счет времени. Трейдеру казалось, что он попал в кошмар, где время и пространство искажены дождем, криками, грохотом бесчисленных пуль и снарядов вокруг. Иногда крики звучали совсем близко, в другой момент стихали, хотя означало ли это, что китайцы удаляются, Трейдер не понимал.

Окружающий мир обретал твердые, статичные формы, только когда вспышка молнии внезапно освещала все вокруг, и Трейдер видел резко изогнутые черепичные крыши близлежащих зданий, блестевшие под дождем, как лезвия ножей. Это не может продолжаться много часов, подумал он. Он знал, что будет делать, когда китайцы явятся: будет палить по ним, пока его не зарежут.

Трейдер не хотел видеть смерть ни своей дочери, ни Тома. Это эгоистично? Не совсем. Вовсе нет, если не осталось надежды. Пусть Эмили делает все, что сочтет нужным, и, хотя его дочь пыталась переложить все на плечи отца, он заранее знал, что случится, что бы Эмили ни говорила.

Лично он предпочел бы погибнуть от пули, чем продлевать агонию ожидания.

Сад начали обстреливать из пушки Круппа. Разрывными снарядами. Видят ли китайцы, куда падают снаряды? Они прицелятся получше и выстрелят по дому? Несмотря на дождь, Трейдер, сам того не осознавая, начал продвигаться по газону на линию огня. Разрывной снаряд попал в дерево всего в двадцати футах от него.

Мгновением позже он заметил, что к двери резиденции торопится какой-то человек, и нахмурился.

– Какого черта вы здесь делаете? – спросил он.

Это был Бэкхаус.

– Вот решил зайти.

– Идите и сражайтесь на баррикадах наравне со всеми.

– Я там и был, пока не появился Макдональд. Возможно, ему показалось, что я мешаю. Не знаю. Но он отправил меня сюда, чтобы помочь вам.

– Не заходите внутрь. Там вы точно помешаете. Можете остаться тут, под дождем.

– Если мы встанем на крыльце, то будем снаружи, но не под дождем. – (Трейдер ничего не сказал.) – А если вы будете стоять здесь, то окажетесь на линии огня, – заметил Бэкхаус.

Трейдер опять не ответил, но неохотно вернулся на крыльцо. Пару минут мужчины молчали. Пушечный снаряд разорвался на газоне в том месте, где только что был Трейдер.

– Вот! Макдональд был прав, отправив меня сюда. Я только что спас вам жизнь!

– Будьте вы прокляты!

Через некоторое время Бэкхаус снова заговорил:

– Я думаю, вы сами хотите умереть, мистер Трейдер. Это ведь так?

– Нет.

– Если китайцы ворвутся, а это вполне вероятно, мы окажемся первой линией обороны резиденции.

– Очевидно. Я полагаю, у вас есть пистолет.

– Есть! На самом деле я неплохо стреляю. Возможно, нам удастся не подпускать их какое-то время, но в итоге они все равно прорвутся в резиденцию. Кто там?

– Леди Макдональд и ее дочери. Моя дочь, миссис Уайтпэриш, и ее сын.

– У леди Макдональд есть пистолет?

– Не знаю. У моей дочери есть.

– Если китайцы прорвутся, ваша дочь должна застрелиться сама и застрелить вашего внука.

– Не ваше дело.

– Значит, это сделаете вы при условии, что у вас будет шанс?

– Не ваше дело!

– Я могу это сделать, если захотите.

– Вы?! – Трейдер с ужасом посмотрел на Бэкхауса. Этот мерзавец готов застрелить Эмили и Тома? Трейдер вытащил свой «уэбли» и направил в грудь Бэкхауса. – Проваливайте! Убирайтесь отсюда, или, клянусь Богом, я вас прикончу!

Бэкхаус, видя, что Трейдер не шутит, быстро, но с достоинством удалился.

Трейдер остался на крыльце, лишь частично защищенный от дождя. Пока грохотали выстрелы и со свистом летели снаряды, Трейдер стоял, словно старая шотландская скала, унылый и угрюмый, без всякой надежды на спасение.

Затем, перед самым рассветом, он услышал еще один глубокий раскат грома на востоке, а потом громкое ликование. Трейдер заподозрил, что китайцам удалось прорвать оборону, и вытащил пистолет, приготовившись пристрелить первого же появившегося в поле зрения «боксера» или знаменного.

И действительно, показалась какая-то фигура, но человек издали крикнул:

– Это я, Генри!

Трейдер почувствовал прилив радости оттого, что они могут погибнуть, сражаясь плечом к плечу.

– Вы слышали большие пушки на востоке?! – воскликнул Генри.

– Пушки? Я думал, это гром.

– Нет! Это наши пушки. Подоспело подкрепление Мы спасены!

У Эмили осталось много ярких воспоминаний о последующих месяцах. Прибытие подкрепления было настоящей радостью: британские войска, американские, русские, французские, немецкие, японские; пожалуй, самое памятное – великолепные сикхи из Индии. Но больше всего она дорожила моментом, когда первый офицер, которого они увидели, вышел на лужайку британского посольства, задаваясь вопросом, где именно он находится, а навстречу ему выдвинулась леди Макдональд вместе с группой женщин, одетых официально, словно для дипломатического приема, и приветствовала спасителя словами: «Я не знаю, кто вы, но мы счастливы вас видеть!»

Вторым по яркости воспоминанием была реакция ее дорогого отца, который, узнав, что вдовствующая императрица Цыси сумела улизнуть из Запретного города буквально за ночь и как сквозь землю провалилась, восхищенно заметил:

– Унесла ноги! Съехала из дворца, как недобросовестный квартиросъемщик, который не может платить арендную плату!

Третий момент был более трогательным. На следующий день после всех событий они обнаружили два подкопа, но не на северной стороне посольства, а совсем в других местах. Внутри осталось огромное количество взрывчатки, готовой к подрыву. Почему китайцы ее не использовали? Никто так и не узнал.

Эмили сидела с отцом, мужем и Томом, когда Макдональд пришел с новостями.

– Если бы эту взрывчатку использовали, – сказал он, – то от нас камня на камне не осталось бы.

Она увидела, как отец положил руку на плечо Генри и тихо сказал:

– Ну, если это не знак Божьего провидения, то я не знаю, что еще нужно.

А Генри вдруг не выдержал и заплакал, хотя она не понимала почему.

Следующие месяцы были относительно спокойными для Эмили. Боксерское восстание еще не закончилось. Хотя христиан в Посольском квартале и чуть дальше в католическом соборе спасли, в северных провинциях происходили ужасные массовые убийства, особенно католиков, и продолжались они почти год, пока движение не сошло на нет.

В это время императрица Цыси, которой удалось выйти сухой из воды и уехать, переодевшись, снова появилась в центральных провинциях, где колесила по древним городам с дипломатическими целями, пока не были окончательно согласованы условия ее безопасного возвращения в столицу при поддержке западных держав.

В посольстве сразу же занялись возвращением жизни в нормальное русло. Осенью Тома отправили в Англию с семьей, совершавшей путешествие. Генри много времени проводил в миссии, которую предстояло восстановить. Эмили взяла на себя смелость написать длинное письмо семье и в нем подробно рассказала обо всем, что произошло, включая восторженный отчет о том, каким смелым показал себя отец в этом деле.

Сюрприз преподнес отец. Эмили предполагала, что он, вероятно, вернется в Англию с Томом. Но вместо этого Трейдер объявил, что перед отъездом нужно кое-что сделать и на это уйдет пара месяцев.

Они с Генри очень обрадовались его компании. Но ее поразил плотный график отца. Он наносил визиты дипломатам, вел долгие беседы с Моррисоном, старым сэром Робертом Хартом и другими, кто располагал необходимой информацией. И наконец через два месяца завершил свой проект.

Записки Трейдера, озаглавленные «Безумие репараций в Китае», так никогда и не опубликовали, но его труд получил широкую огласку. Все им восхищались, ибо это был шедевр.

– Видишь ли, – сказал он Эмили, – за несколько десятилетий, так или иначе связанных с Китаем, я начал подозревать, что мы все совершили серьезную ошибку. Каждый раз, когда возникал конфликт – а мы, конечно, всегда настаивали на том, чтобы войну начинала другая сторона, – мы требовали компенсацию. Для того, чтобы покрыть собственные расходы, и для того, чтобы удержать другую сторону от новых неприятностей. Я пришел к выводу, что подобная политика имеет ряд недостатков. Во-первых, если вы взваливаете вину на противника, то просто усиливаете вражду между сторонами. Во-вторых, чтобы обосновать свои претензии на моральное превосходство, вам, вероятно, придется наговорить кучу лжи, а это плохо для вас. В-третьих, у победителя развивается чувство собственного превосходства, в итоге он не прислушивается к мнению и потребностям другой стороны.

– Но разве один не должен быть прав? – спросила Эмили. – И здесь правы мы.

– Нет, если мы при этом грабим противника. А речь именно об этом. Я тщательно изучил все цифры. Составил таблицы. Мы разрушали Китай. Каждый раз. Подумай об этом: мы хотели, чтобы Китай был открытым и торговал с нами. А когда они отказались, потому что, как бы они по глупости ни пытались закрыться от внешнего мира, мы придем и погубим их. Будут ли они рады нашему присутствию? Позволит ли это им вообще увеличить торговлю? Нет. Первое, что вы должны сделать в любом бизнесе или дипломатии, – узнать точку зрения другого человека и понять, что ему нужно. Следует найти способ заставить его действовать в своих личных интересах так, чтобы вы получили желаемое. Это требует терпения, однако любой другой план в долгосрочной перспективе окажется контрпродуктивным. Нам нужно помогать китайцам, а не наказывать их. Называй это просвещенным личным интересом или как-то иначе. Но по-другому никак.

– Ты и правда твердо веришь в свою теорию, так ведь?

– Да, теперь я это понял. И мой отчет полностью подтверждает это во всех деталях.

– И ты хотел записать свои мысли перед отъездом.

– Да, пока все свежо в памяти и я вхож к таким людям, как Харт, у которых много достоверной информации. Я также хотел рассказать об этом, прежде чем мы снова потребуем возмещения за осаду посольств.

Эмили так гордилась отцом. И хотя иностранные державы в очередной раз потребовали репараций, она с удовольствием наблюдала, как в течение довольно короткого промежутка времени, начиная с американцев, каждый участник возвращал деньги Китаю, иногда в благотворительной форме, иногда как инвестиции, но деньги все равно возвращались.

Конечно, ее отец этого уже не застал.

Он уплыл на корабле, который должен был пройти мимо Макао. Это дало ей возможность немного подразнить его на прощание.

– У тебя будет время сойти на берег и пройтись по местам боевой славы в Макао, – сказала она. – Романтические воспоминания, я полагаю.

– Ты про свою мать?

– Нет. До нее у тебя была девушка. Наполовину китаянка.

– Откуда, черт возьми, ты знаешь?!

– Бабушка рассказала. Она узнала. Мать тоже была в курсе. Она никогда не подтрунивала над тобой по этому поводу?

– Нет. Даже не упоминала.

– Ну, в любом случае это пойдет тебе на пользу. Безопасное путешествие. Счастливые воспоминания.

Корабль подходил к Макао. Большинство пассажиров вышли на палубу, потому что день выдался солнечный и вид на остров с блестящим фасадом собора Святого Павла высоко на холме был поистине великолепен. Но Джона Трейдера на палубе не было. Он заболел еще до того, как поднялся на борт, и знал об этом. Но это не имело значения.

Его родные в безопасности. Отчет готов. Подходящий момент. Эмили и Генри пока не наскучило его общество, но лучше не доводить до того, чтобы хозяева обрадовались твоему отъезду.

В его каюту вошел корабельный врач. Это был приятный рассудительный человек лет сорока. Ирландец по фамилии О’Грейди. Он серьезно посмотрел на Трейдера:

– Я должен вас расстроить.

– Почему?

– У вас пневмония.

– Знаю.

– Свежий воздух и солнце в Макао могут спасти вас.

– Я хочу остаться здесь.

– Я не могу отвечать за вас.

– Нет. Но вы сможете похоронить меня.

– В море? Вы точно этого хотите?

– Да.

– Мне запрещено.

– Напишите записку, чтобы обезопасить себя. Я подпишу. Но у вас никто никогда ее не попросит.

– Возможно, нет.

– Сколько длится стоянка в Макао?

– Два дня.

– Пожалуй, один из них я проведу на палубе.

Трейдер приятно провел время, а на следующий день после наступления темноты корабль отправился дальше, а Трейдер с трудом добрел до своей каюты и рухнул на койку.

Если бы я не заболел пневмонией, меня похоронили бы в Шотландии, думал Трейдер. Но он этого не хотел. Оставим Драмломонд Ломондам. Трейдер действительно не был одним из них. Да, у него шотландское поместье, о котором он всегда мечтал, и он мастерски справлялся с ролью землевладельца все эти годы, но пришло время двигаться дальше. А если не на суше, то где бы он предпочел быть похороненным? Другие варианты не пришли в голову. Не с той жизнью, которую он прожил. Теперь пути назад не было. Я человек моря, подумал он. Пусть оно поглотит меня.

Трейдер ушел тем же вечером под наблюдением доктора О’Грейди, пока ночь становилась все темнее. Черной, как опиум.

Небесный Мандат

Это был я. Я это сделал. Она предвидела все до мелочей. Мало того, она всем управляла до самого последнего вдоха. Но ей была нужна моя помощь. И я это сделал.

Впервые я узнал о ее тайном плане – а я уверен, что это был именно он, – примерно через два года после ее возвращения в Пекин, после восстания ихэтуаней. Накануне она побывала у Восточных гробниц, где осмотрела собственную усыпальницу, и приехала домой в прекрасном расположении духа. Усыпальница вышла воистину великолепной. Когда придет ее время, похороны будут роскошными, а потомки многие века станут взирать на ее гробницу с восторгом и почтением.

В тот день, правда, ей пришлось принять каких-то западных дам, среди которых было больше всего американок, прибывших к ней засвидетельствовать свое почтение. В то время подобные визиты стали для нее уже привычными. По-моему, она утруждала себя беседами с этими дамами по нескольким причинам. Она явно решила, что раз уж ей не избавиться от западных варваров, то имеет смысл превратить их в друзей, а очаровывать она умела, если ей это было нужно. Западные дамы обожали такие встречи, а вот нравились ли они самой Цыси, было совершенно неясно.

Единственное, что я знал наверняка: с их помощью вдовствующая императрица удовлетворяла свое любопытство. Если эти женщины могли рассказать о своей культуре и традициях и если эти сведения могли оказаться полезными для Китая, Цыси была готова их слушать.

В тот день аудиенция проходила как обычно. Западные дамы хотели говорить о традиции бинтования ног, и Цыси им объясняла:

– Как маньчжурке, мне эта традиция нравится не больше, чем вам. На самом деле я собираюсь принять меры для ее искоренения.

Эти слова очень понравились гостьям. Некоторые дамы, как мне показалось, по наущению своих мужей стали рассказывать о чудесной железной дороге, которую могли бы построить в Китае представители западной власти. Разумеется, если она выдаст им на это разрешение. Вдовствующая императрица в частных беседах всегда говорила мне, что ненавидит паровозы, но на этих аудиенциях улыбалась и обещала в будущем покрыть земли Китая железными дорогами. Я даже как-то ездил с ней на поезде, и ей это понравилось. Но на той конкретной встрече Цыси хотелось поговорить о западной форме управления государством.

– Правда ли, что в вашей стране народ выбирает представителей, чтобы те отстаивали их интересы? – спрашивала она американок. – И президентов, которые правят всего несколько лет?

– Да, это правда, – ответила одна из гостий.

– Весь ли народ участвует в выборах?

– Не весь, но большинство.

– А женщины тоже имеют право голоса?

– Пока нет.

– Разве не хлопотно так часто менять правительство?

– Возможно. Но это означает, что, если правительство нам не по нраву, мы можем его сменить на другое.

– Вашему императорскому величеству может показаться предпочтительной наша форма правления, – заговорила молодая англичанка. – У нас правят монархи, которые прислушиваются к мнению парламента. Мы считаем, что таким образом наше правительство обретает мудрость и стабильность.

– Я уже пережила вашу королеву, – с удовлетворением произнесла Цыси и нахмурилась. – В Гонконге есть один человек по имени Сунь Ятсен, которого обучали ваши британцы. У него появилась идея создать в Китае выборное Законодательное собрание. Он хочет революции. А в результате ему пришлось бежать из страны. Но в наших южных провинциях появилось много людей с прогрессивными взглядами, как теперь называют сторонников этого человека. От них много проблем.

– Мы считаем нашу конституционную монархию очень стабильной, – ответила англичанка. – А еще она чтит традиции.

Императрица ничего ей больше не ответила, но выглядела очень задумчивой.

– Должна вам напомнить, – тихо произнесла она, – что британцы не всегда чтили наши традиции. Знаете ли вы, что прямо сейчас английские войска вторгаются в Тибет?

– Я об этом не знала, – смущенно ответила англичанка.

– Догадываюсь, что не знали, – поджала губы Цыси. – Но это не меняет самого факта. Мне повезло, что в последние несколько лет у меня есть прекрасный генерал, который хранит порядок в нашей огромной стране и при необходимости способен защитить наши границы. Я говорю о генерале Юане.

– Мы с ним знакомы, – сказал кто-то из женщин.

– Прекрасный солдат, – заметила одна из них.

– Представитель старой школы! – воскликнула вторая.

– Вам с ним действительно повезло, ваше императорское величество, – присоединилась третья.

– Очень рада, что вы со мной согласны, – ответила им моя госпожа.

Когда все разошлись, она повернулась ко мне:

– Лаковый Ноготь, а каково твое мнение о генерале Юане?

Я ненадолго задумался. Я мог сказать все, что считал нужным, и она бы меня выслушала. Она мне доверяла.

– Он старый вояка и себе на уме, моя госпожа.

– Разумеется. Но он нам нужен. А что скажешь о наших гостьях?

– Кажется, они считают, что их правительство сильнее нашего.

– Конечно. Вот что я тебе скажу, Лаковый Ноготь. Помнишь, как чужеземные войска вошли в Пекин, чтобы освободить Посольский квартал? И как мне пришлось спешно бежать из столицы?

– Разве я могу это забыть?

– Это был настоящий хаос. Я рада, что в то время ты был рядом со мной. Мы тогда метались от города к городу, от провинции к провинции, пока я не уверилась, что могу спокойно вернуться. Мы назвали это инспекцией. Знаешь, во время той поездки я узнала, кто на самом деле был мне другом и кто из префектов и правителей принял меня в своем доме. А еще я познакомилась со своей страной, увидела больше, чем за все предыдущие годы, узнала ее настоящую историю. – Она ненадолго замолчала. – Нам нужны перемены, Лаковый Ноготь. Теперь я это понимаю. И потому мне нравится слушать западных дам и узнавать их получше.

– Вы уже знаете, какие перемены нужны в Поднебесной, моя госпожа?

– Не совсем. Пока нет. Но я вот что поняла: всему свое время. Помнишь, как нынешний император пытался перевернуть всю империю?

– Я всегда считал, что это идеи его учителей, моя госпожа.

– Открытие университета было неплохой идеей. Но вот все остальные его реформы… Никто, ни мандарины, ни знать, не были к ним готовы. Никто его не поддержал. Мне пришлось вернуться и посадить его в темницу.

– Вы сделали то, что должны были, моя госпожа.

– Понимаешь, Лаковый Ноготь, та же судьба ждет Сунь Ятсена и его друзей с передовыми идеями. Они считают, что раз идея хороша, то она непременно должна сработать. А это не так. И в том и в другом случае все происходило слишком внезапно и слишком не вовремя. Самое важное здесь – правильно выбрать время. Все будет зависеть от этого. – Она грустно улыбнулась. – Знаешь, что еще я поняла?

– Нет, моя госпожа.

– Времени всегда мало.

Может, Цыси и не знала, какие именно перемены нужны Поднебесной, но в те годы в стране не было застоя. В это время разрабатывались планы созыва Национального собрания, окончательно отказались от старой системы конфуцианских экзаменов для чиновников и создавали программу обучения естественным наукам и иностранным языкам. А еще отказались от пыток. Только представьте себе! Всего несколько лет назад за одну лишь мысль об этом, высказанную вслух, могли казнить.

А что до железных дорог, то прошло совсем немного времени, и англичане, французы, русские, японцы и немцы уже вовсю занимались строительством.

Я же продолжал служить императрице. Она просила меня время от времени встречаться с молодым императором. И хотя он был окружен евнухами, наперегонки исполнявшими каждое его желание, император был очень одинок. И всегда радовался моим визитам. Он знал о моем прошлом и о том, что я немного отличался от многочисленных придворных, и, кажется, даже доверял мне. После таких визитов Цыси меня спрашивала:

– Ну как он тебе? С ним все в порядке?

Разумеется, она и сама виделась с ним, но ей хотелось знать, как его воспринимают и другие люди. Мне кажется, она даже по-своему любила его. Вот только временами я не знал, что ей о нем рассказывать. И дело тут не в здоровье императора, хотя он действительно много и часто болел. Я имею в виду его душевное состояние. У него было вытянутое бледное мясистое лицо, которое постоянно придавало ему грустный вид. А еще он бывал угрюмым. Лишь один или два раза за все время я находил его в одиночестве, когда он, словно ребенок, с довольным видом возился с какими-то часами. Некоторые считали, что у него не все в порядке с головой. Постепенно я стал задумываться, не разыгрывает ли он простачка, чтобы его сочли неопасным. Может, ему действительно стоило постоянно носить эту маску.

Так прошло почти пять лет. Конечно, я мог уйти на покой. За несколько лет до этого я получил чудесный дом мистера Чэня, скопил приличное состояние. И разумеется, выкупил свои половые органы. В основном я жил под личиной торговца, но оставить императрицу не мог. Каждую неделю на один или два дня я снова становился Лаковым Ногтем и прислуживал ей. Иногда мы отправлялись в Летний дворец, но бо́льшую часть времени проводили в Запретном городе. Для Цыси по-прежнему устраивались театральные представления и другие развлечения, но постепенно их становилось все меньше и меньше. Она очень любила фотографироваться. Кажется, к этому ее пристрастили западные дамы, потому что все время старались сфотографироваться вместе с ней. Цыси всегда тщательно следила за собой, а в дни, когда ее могли сфотографировать, вдвойне.

В эти годы мы много беседовали, но она продолжала хранить свои замыслы в тайне, не открывая их даже мне. За исключением одного-единственного раза, и спустя годы я часто вспоминал случайно оброненные ею слова.

– Знаешь, Лаковый Ноготь, – сказала она, – я как-то говорила тебе о том, что стране нужны перемены и что они произойдут, только когда для них настанет время.

– Да, моя госпожа.

– Вот только у нашей страны долгая история, и если присмотреться, можно понять, что в этом мире ничего нового нет. Идеи могут казаться новыми, но на самом деле таковыми не будут. Поэтому мы можем примерно предугадать, что нас ждет дальше.

Она явно хотела, чтобы я запомнил ее слова. Вот только в чем заключались ее планы на будущее и насколько хорошо она их продумала, я так и не узнал. В то время над Поднебесной сгущались тучи. Россия вступила в войну с Японией. Япония сокрушила русских, захватила бо́льшую часть маньчжурских территорий и стала доминировать на Корейском полуострове.

Здоровье императора со временем лишь ухудшалось, угасала и Цыси. Она перенесла микроинсульт, из-за чего одна сторона ее лица была парализована и обвисла. Но разум был таким же острым, как и всегда. Во всяком случае, в том, чему я сам был свидетелем. Я задавался вопросом: какой же она хотела сделать свою империю?

Я узнал, что Цыси умирает, раньше ее самой. Она давно неважно себя чувствовала, но обладала поразительной способностью восстанавливаться. Добавьте к этому железную волю. И только когда эта воля стала поддаваться годам, я понял, что она уходит.

Это началось одним утром, когда я делал ей маникюр. Она выглядела подавленной. Если бы рядом с нами был кто-нибудь еще, я бы не произнес ни слова, потому что никто не смеет даже думать о том, что правитель проявляет слабость. Но мы были одни.

– Вы сегодня выглядите грустной, ваше величество.

– Мне действительно грустно, Лаковый Ноготь, – ответила она. – Я очень разочарована своей жизнью.

– Вы стали самой влиятельной женщиной в истории, – сказал я.

– Может быть, но я все равно потерпела неудачу. Сначала мне казалось, что я преуспела. Что я дала империи сына. Что может быть важнее и значимее для Поднебесной и для любой семьи? Мне пришлось сражаться за него, и я чуть не погибла в этой борьбе. Но мой сын стал императором. – Она вздохнула. – И что получилось в итоге? Он оказался плохим правителем. И в этом виновата я сама.

– В этом нет вашей вины, ваше величество, – возразил я. – Его отец тоже сыграл в том немалую роль.

– Мне в жизни встречались только слабые мужчины. Но я надеялась, что моя сильная кровь…

– Ваша кровь очень сильна.

– Правда? Я тоже так думала. Поэтому и выбрала сына князя Чуня, когда появились другие кандидаты. Потому что его мать была моей сестрой. Он казался многообещающим, с гораздо большим потенциалом. Но стоило ему прийти к власти, чем он занялся? Попытался уничтожить более четырех тысяч лет истории собственной страны, и это за одну ночь! Какой же он глупец!

– Да, человеку необходимо чувствовать время, – согласился я.

– Вот видишь, – заплакала она. – Даже ты, бедный евнух, справился бы лучше его!

В душе я с ней согласился, но мне пришлось сражаться за собственную жизнь, как и ей самой. И благодаря этому мы окрепли духом и обрели мудрость, только так можно этому научиться. Вслух я, разумеется, ничего не сказал.

После этих слов мы долго молчали, и я закончил с ее ногтями.

– Я устала, Лаковый Ноготь, – наконец произнесла она. – Мир стоит на пороге перемен, и я об этом знаю. Вот только я не хочу жить в этом новом мире, где будут поезда и национальные собрания.

– Вы еще сильны телом и духом, – возразил я.

– Я лишилась Небесного Мандата, – тихо сказала она.

И эти слова потрясли меня до глубины души. Я замер, по-прежнему держа ее руку и не решаясь пошевелиться, чтобы ни одно мое движение не могло быть истолковано как ответ на ее заявление. Что она хотела этим сказать? Неужели она считала, что ее династии пришел конец? Или речь шла лишь о ее жизни? Наверное, она имела в виду только себя. Но потом, когда она снова заговорила, я засомневался.

– Что будет после моей смерти, Лаковый Ноготь?

– Страной будет править император, – решился я.

Она долго ничего не отвечала. Не произнесла ни единого слова. Потом, когда я встал, собираясь уходить, она сказала:

– Генерал Юань считает, что император его казнит.

– Надо же. Ни разу не слышал, чтобы император говорил что-либо подобное.

– Император может и не быть в восторге от генерала Юаня, – тихо продолжила она. – Но дело даже не в этом. Сейчас он самый лучший генерал, который только может у нас быть, и армия подчинена ему полностью.

Тут она была совершенно права. В этих условиях убийство Юаня будет несусветной глупостью. А я понимал, что она хочет от меня услышать.

– Может быть, мне стоит навестить императора?

– Хорошая мысль, Лаковый Ноготь, – отозвалась она. – Я что-то беспокоюсь о его здоровье.

Стоило мне выйти в приемную, как я столкнулся там с генералом Юанем, ожидавшим аудиенцию у Цыси. Это был мрачный кряжистый мужчина, невысокий и круглый как бочка, с густой седой бородой, напоминавшей рога буйвола. Он был страшен видом, но со мной всегда проявлял дружелюбие.

Я поприветствовал его низким поклоном.

– Куда направляетесь, Лаковый Ноготь? – спросил он.

– Вот собираюсь навестить императора, господин.

– Знаете, что он намеревается меня убить?

– Никогда не слышал, чтобы он об этом говорил, – ответил я.

– Ну тогда, может, вам удастся отговорить его от этой идеи, – шутливо заметил он.

Сразу после этих слов я отправился по делам.

Спустя пару часов я шел по коридору к узкому мосту, ведущему в покои императора. На мосту всегда стояла охрана, чтобы император не выходил из своего крыла, но меня охранники пропускали без единого слова.

Императора я нашел лежащим на диване. Ему было чуть за тридцать, но выглядел он как человек на излете жизни. У него поредели волосы, лицо приобрело синюшный оттенок, а на ногтях я заметил угрожающие белые полосы. Я догадался, что его травят мышьяком.

– Я зашел узнать, не нужна ли вашему величеству компания, – тихо произнес я.

– Не особо, – ответил он, но все равно сел. – Не происходит ли чего-нибудь нового за пределами дворца, Лаковый Ноготь?

– Не сказал бы. Чуть раньше я был у вдовствующей императрицы, делал ей маникюр. Мне она показалась утомленной.

– Она нездорова?

– Нет, просто такое настроение, его довольно сложно распознать. Годы берут свое. А еще она, кажется, беспокоится за вас.

– Она послала тебя шпионить за мной?

– Нет, – улыбнулся я. – Для этого у нее есть половина всех дворцовых евнухов. Вы же сами знаете.

В ответ он рассмеялся.

– У меня плохо убирают. – Он нахмурился.

– Я передам ей. Она велит выпороть слуг.

– Хорошо. Сделай это. – Затем он понизил голос. – Как я выгляжу?

– Неважно, – ответил я. – Словно вы плохо питаетесь или не занимаетесь физическими упражнениями. Простите за такие слова.

– По-моему, меня пытаются отравить. Как думаешь, может быть такое?

– Не знаю, зачем кому-то это делать. Мне всегда казалось, что вы здесь всем нужны. Хотя бы для того, чтобы прикрывать вашим именем свои дела.

– Да, пожалуй, так. – Эта мысль ему явно понравилась. – Расскажи мне побольше о Цыси.

– Она жаловалась на железные дороги, хотя сама уже прокатилась на поезде. Я знаю точно.

– Тоже мне новости! – усмехнулся император. – А еще кого видел?

– Да, видел генерала Юаня. Когда я уходил, он ждал аудиенции у вдовствующей императрицы.

– Он что-нибудь говорил?

– Только что вы хотите его убить.

– Хм… – Он поджал губы и сделался задумчивым. – Ну… тут он не ошибся. Слишком уж он зазнался. Если Цыси умрет, а меня признают недееспособным, я сделал письменное распоряжение, чтобы его тоже обезглавили. – Император удовлетворенно кивнул собственным словам.

И тогда я понял, что Цыси права. Если ему хватит ума убить Юаня, он не должен править. Но еще хуже другое: если он настолько глуп, что решил поделиться со мной своими планами, – это говорит лишь о том, что он никогда ничему не научится.

– Не желаете сыграть в шашки? – предложил я, и следующий час или около того мы провели за игрой.

– Все, я устал, – наконец сказал он. – Ты скоро придешь снова меня навестить?

– Когда ваше императорское величество пожелает, – ответил я. – Иногда для успокоения я курю опиум. Не хотите ли, ваше величество, чтобы в следующий раз я принес нам по трубке?

– А ты можешь?

– О да, думаю, смогу, – ответил я.

На следующий день Цыси послала за мной. Она явно угасала с каждым днем, но ее разум был по-прежнему цепок и ясен.

– Знаешь, Лаковый Ноготь, если после моей смерти император окажется не в состоянии исполнять свой долг, надо сделать все необходимое, чтобы передать трон в надежные руки.

– Скорее всего. – Я больше не рискнул произнести ни единого слова.

– У отца императора, князя Чуня, есть еще один сын, не от моей сестры.

– Да. Молодой князь Чунь.

– Этот князь Чунь одного возраста с императором, – продолжила она. – Поэтому не может наследовать трон.

Ты нарушила именно это правило, когда выбрала собственного племянника в императоры в прошлый раз. Но вслух я сказал другое:

– Это такой сложный вопрос.

– Но у молодого князя Чуня есть сын от женщины, которую я сама для него выбрала.

Да, и которую он от всей души ненавидит, должен сказать.

– Вы говорите о мальчике, которого зовут Пуи? – спросил я.

– Вот Пуи и может стать наследником. А его отец быть при нем регентом.

Этому ребенку еще не было и трех лет от роду. Я в изумлении смотрел на нее и пытался понять, что у Цыси на уме.

А потом, как мне показалось, догадался. Она дважды становилась свидетельницей правления императора, и оба раза оказывались катастрофическими. Первый император оставил свой пост и бежал на север, второй чуть не разрушил всю систему управления страной. Единственный способ, который почти пятьдесят лет справлялся со своей задачей, хотя и плохо, – это регентство. Скорее всего, она решила, что именно оно было единственным выходом. Если она посадит Пуи на трон, то тем самым гарантирует минимум двенадцать лет регентства.

Что будет дальше? Возможно, вырастет мудрый император. Были же в нашей истории мудрые императоры.

Но потом я вспомнил все, что она говорила мне о переменах и об их своевременности. Пару недель назад подошли к концу переговоры об организации Национального собрания. Нововведения должны были вступить в силу уже через одиннадцать лет. Как раз к тому времени, когда маленький Пуи достигнет зрелости. В таком случае все выглядит вполне разумно, а при действующем Национальном собрании Пуи станет конституционным монархом. Не могу ручаться, что в этом и заключался план Цыси, но, если так оно и было, мне он показался вполне логичным.

Итак, у нее был план. Постепенная передача власти, и, по-моему, народ вполне мог это принять. Мне всегда нравилась конфуцианская идея морального правления достойного императора. Вот только, понаблюдав за императорами в течение полувека, я стал задаваться вопросом: где же взять этого достойного императора? За всю свою жизнь я не встречал ни одного такого.

Поскольку я хорошо знал Цыси, мне пришла в голову еще одна мысль. Кажется, она сочла, что их династия обречена, и решила положить ей конец.

Только подумайте об этом! Она правила половину века. Она стояла на страже старого порядка и традиций тверже и смелее многих мужчин. И намного хитрее и коварнее. А теперь она готовила мир к новому порядку. После нее не будет больше императоров. Она станет последней правительницей, своеобразной героиней. Однозначно она останется удивительной, выдающейся женщиной. Непостижимой, загадкой. Да, она построила себе роскошную усыпальницу, но так поступали многие правители. Если хочешь оставить след в истории – надо стать загадкой.

Возвести идею в ранг искусства и воплотить ее. Как же я восхищался ею!

И она все равно смогла удивить меня следующими своими словами:

– Ну что скажешь, Лаковый Ноготь? Что посоветуешь мне делать дальше?

– С чем, ваше величество?

– С императором.

– Вы спрашиваете об этом меня, ваше величество? Вашего покорного слугу?

– Я знаю тебя уже пятьдесят лет, Лаковый Ноготь. Ты умен, я тебе доверяю. И ты незаинтересованная сторона. Тебе безразлично, как будут развиваться события, потому что ты от них не зависишь. К тому же я и сама не знаю, что мне делать. Я так стара и так устала. Но я верю, что ты поступишь правильно.

Я молча уставился на нее. А потом всерьез задумался.

– Вы знаете, что я верен вам, ваше величество, – наконец сказал я. – И был верен всю свою жизнь. Я считаю, что вы понимаете происходящее лучше, чем кто-то либо другой.

Она внимательно меня слушала:

– И?..

– Ваше величество, вы уверены, что хотите, чтобы я высказал свое мнение? Потому что, если я понял вас правильно, по этому поводу никто вообще не должен что-то говорить.

Она посмотрела мне в глаза и медленно кивнула. И я понял, что она вложила судьбу Поднебесной мне в руки. Подумать только! В мои руки!

– Я устала, – произнесла она. – А у тебя много дел. Приходи утром и сделай мне маникюр.

День клонился к вечеру, когда я взошел на мост, направляясь к императору. Коридор и сам мост уже освещались фонарями, бросавшими блики на затянутый льдом пруд.

Император выглядел совсем неважно.

– У меня весь день болит живот, – пожаловался он. – Я ужасно устал, но из-за боли не могу спать.

– Ваше величество позволит приготовить ему трубку? – спросил я. – Я принес немного опия. Он поможет справиться с болью.

– Хорошо, – ответил он.

– Могу я тоже покурить с вами?

Он кивнул, и я приготовил две трубки. Спустя некоторое время я спросил, не ушла ли боль.

– Да, стало получше, – сказал он. – Но все равно болит.

– Тогда вам, возможно, станет легче, если вы выпьете немного чая. Он очень полезен для живота. Позволит ли ваше величество мне налить и себе немного чая? – осмелился спросить я.

Император жестом позволил мне приготовить чай, и я повиновался. Он был очень вялым, поэтому мне пришлось поддерживать его под спину, когда я подавал ему чай, что я, разумеется, сделал, прежде чем пить самому.

– Выпейте все, – говорил я, и он опустошил чашку.

Это была довольно большая чашка, в которой мышьяка хватило бы, чтобы убить двух лошадей.

Ходят слухи, что императрица Цыси лично ходила навещать императора на смертном одре и наблюдала за его смертью. Это все неправда. С ним был я. Только я. Это я лишил жизни последнего императора Китая. Два часа спустя, убрав за собой, я уже возвращался по узкому мосту, предварительно предупредив дежурного евнуха о том, что императору нездоровится и он уснул.

– Да, он неважно чувствует себя весь день, – ответил он.

Следующим утром, когда я пришел навестить императрицу, она вовсю хлопотала о похоронах императора, скончавшегося накануне вечером. За маленьким Пуи уже послали и ожидали его прибытия во дворец.

При мне его отец представил ребенка вдовствующей императрице. Та в этот момент отдыхала, а ребенок не прекращал плакать, поэтому судьбоносная встреча ни у кого не оставила приятных воспоминаний. Но вопрос о преемственности был решен. Пуи стал императором, а его отец назначен регентом. Перед тем как попрощаться со мной, императрица подозвала меня поближе.

– Не нужно ли тебе чего-нибудь, Лаковый Ноготь? – спросила она.

Она была очень богата и дала бы мне все, о чем я просил бы. Но у меня и так всего было в избытке. А потому я радовался, что могу ничего у нее не просить, и был уверен, что и она этому рада.

Однако у меня все же имелась одна блестящая идея.

– Ваше величество, я хотел бы получить несколько книг. Они бы сделали мой дом особенным. Во дворце огромная библиотека, может, мне даже будет позволено взять себе дюжину?

– Какая необычная просьба. Ты полон сюрпризов. Бери все, что хочешь, но, перед тем как уйдешь, покажи их мне.

Я отправился в личную библиотеку императоров, выбрал около дюжины книг, которые счел ценными, и показал их Цыси. К тому времени она была крайне утомлена событиями дня и едва на них взглянула. Но тем не менее улыбнулась мне:

– Вряд ли мы еще встретимся, Лаковый Ноготь.

– Прошу вас, не говорите так, ваше величество, – пробормотал я.

– Ты не похож на остальных дворцовых служителей, потому что раньше был мужчиной. Когда-то я думала, что ты был ко мне неравнодушен.

– Это правда, моя госпожа… – Я склонил голову, тронутый до глубины души.

– Вот, возьми это на память обо мне, – сказала она и сняла с пальца один из своих роскошных футляров для ногтей, украшенных драгоценными камнями.

Я храню этот футляр до сих пор.

Тем самым вечером она легла лицом на юг и умерла. Потому что так решила.

На свете не было женщины, подобной ей.

В тот день я был во дворце в последний раз. Я ушел на покой с почетом и навсегда перестал быть евнухом по имени Лаковый Ноготь. Начиная с того дня я стал только торговцем, с прекрасным домом, детьми и внуками.

Однако, прежде чем навсегда покинуть Запретный город, я прошел к западным боковым воротам и свернул в маленький переулок с привидением. Много лет я там не был, но под одним неприметным камнем всегда хранил тайный запас серебра, а вдруг оно когда-нибудь мне понадобится. Правда, время от времени я его пополнял.

– Добрый вечер, госпожа, – поздоровался я с привидением на всякий случай.

Затем я поднял камень и забрал серебряные монеты. Но перед тем как вернуть камень на место, я оставил под ним одну монетку.

– Спасибо за то, что охраняли мое сокровище, почтенная госпожа, – сказал я. – Я оставил тут для вас монету на тот случай, если она вам понадобится.

А потом я пошел домой. Мне думается, ей было приятно. Если бы она сочла подношение недостаточным, то точно дала бы мне об этом знать.

* * *

В последующие годы вышло так, что задуманная Цыси передача власти не удалась. В тот период истории, который мы теперь называем революцией, маленький мальчик был свергнут с трона и доктор Сунь Ятсен был избран президентом. Но и это не продержалось долго, потому что власть захватил генерал Юань и попытался установить новую правящую династию. Однако его начинание никому не было нужно, и вскоре страна распалась на множество небольших территорий, попавших под подчинение местным военным.

Вот тогда я и вспомнил слова Цыси о том, что в мире нет ничего нового. У Китая долгая история. События могут принимать разные виды и формы, но их суть будет оставаться прежней. Династии вырождаются, сторонние силы вторгаются, подданные бунтуют, Небесный Мандат отзывается. И когда династия гибнет, наступает пора мелкопоместных военных князьков. Как правило, после этого порядок восстанавливается, возникает новая династия, причем обычно изнутри. Старая империя снова возносится на несколько веков.

Возможно, Цыси была бы недовольна ходом событий, но вряд ли удивилась бы.

* * *

Ну а лично у меня осталось одно небольшое дело. То самое, ради которого мне понадобились книги из императорского дворца.

Незадолго до Боксерского восстания я познакомился с одним странным англичанином, ученым, который изучал Китай и был готов на все ради редких и ценных книг. А мне было от него кое-что нужно.

Этого англичанина звали Эдмунд Бэкхаус.

Когда я пригласил его и показал свои книги, он был потрясен.

– Я бы очень хотел получить их для своей коллекции, – сказал он. – Что вы за них хотите?

– Не деньги. Мне нужна услуга. – А потом я все рассказал ему. – Как думаете, справитесь?

– Пока не попробую, не узнаю, – ответил он; полагаю, он был очень воодушевлен поставленной перед ним задачей. – Где его искать?

Храм Процветания был старым монастырем, построенным во времена династии Мин и расположенным прямо за стенами Запретного города. Это было лучшее место, где вы могли бы провести последние дни, если были ушедшим на покой дворцовым служителем. Вы могли приходить и уходить когда хотели, но у вас было удобное жилье, да и монахи присматривали за вами. Там жили такие же евнухи, как вы, поэтому все чувствовали себя комфортно в компании друг друга. Но чтобы туда попасть, нужно было быть богатым.

Эти люди жили очень достойно, должен сказать. Если бы у меня не было моей второй жизни, я и сам был бы рад оказаться там.

– Он в Храме Процветания, – ответил я Бэкхаусу. – Это все, что я знаю. Все остальное вам придется узнавать самому. Наверное, вы можете сказать, что пишете книгу или что-то вроде того, и попросить его поговорить с вами.

– Я часто так делаю, – сказал он.

– Ну что же, тогда удачи. Когда будет что рассказать мне, приходите сюда после наступления темноты. Только убедитесь в том, что за вами никто не следит.

Не прошло и десяти дней, как Бэкхаус вернулся.

– Есть успехи? – спросил я.

– Да, – ответил он. – Я бы пришел раньше, но он оказался таким кладезем информации, что мне пришлось навещать его семь раз, прежде чем удалось выполнить вашу просьбу. Потом я попрощался с ним, вручил подарок и поблагодарил, и мы расстались друзьями. Если повезет, он может не сразу заметить пропажу.

– Так они у вас?

– Разумеется.

И он достал сосуд. Я смотрел на крохотные половые органы мальчика, который вырос и стал господином Лю.

– У меня ушло немало времени, чтобы выяснить, где он их хранит. Но все получилось само собой, когда он стал рассказывать о самой процедуре и о том, через что прошел. Они стояли на полке, за обетованным Буддой.

– Вот ваши книги, – сказал я. – Можете забрать их сейчас? И после этой встречи нам лучше какое-то время не встречаться.

Господину Лю потребовалось два дня, чтобы понять, чего он лишился. Сначала он решил, что кражу совершил кто-то из монастыря, и стал искать своих врагов там. Надо сказать, нашел, и не одного. В монастырях всегда так, наверное. И лишь спустя какое-то время он вспомнил о Бэкхаусе. Но зачем Бэкхаусу было красть? Именно этот вопрос англичанин и задал полиции, когда они пришли к нему с визитом.

– Милости прошу осмотреть мой дом, – сказал он. – Вот только не думаю, что кража половых органов господина Лю была бы логичным поступком в контексте наших таких душевных и занимательных бесед.

И хотя полицейские все же осмотрели жилище мистера Бэкхауса, было ясно, что и они сами не смогли ответить на этот вопрос.

А я ждал. Я прождал три месяца. Скорее всего, господин Лю ходил от одного человека, которого он обманул или подставил, к другому. Но даже с учетом этого я был удивлен тому, как долго он до меня шел.

Но в один прекрасный день он обратился к одному из моих слуг у главного входа в мой дом, спрашивая позволения войти. Я заставил его ждать во дворе, наблюдая за ним из-за ширмы. Я видел, как он был впечатлен моим домом. Наконец его пригласили на встречу со мной.

– О! Господин Лю! – воскликнул я. – Что привело вас сюда?

Должен сказать, выглядел этот человек старым, утомленным и согбенным и даже каким-то побитым. Это был уже не тот господин Лю, которого я помнил.

– Думаю, вы знаете.

Интересно, скольким людям он был вынужден это говорить?

– Ходят слухи, что вы понесли серьезную утрату, – сказал я. – Ужасную.

– И правда ужасную. Полагаю, вам не нужно объяснять, что она означает.

– Не нужно. Вот только я не знаю, чем могу вам помочь.

Он умолял меня взглядом.

– Если есть что-нибудь… – начал он. – Я готов заплатить…

– Когда до меня дошли эти известия, я задался вопросом, что же могло стать тому причиной. Мне кажется, здесь замешана либо серьезная обида, либо большие деньги. У вас никто не требовал выкупа?

– Никто. Я уже думал об этом, но у меня никто ничего не требовал.

– В то же время это не означает, что вор не готов расстаться с украденным, удовлетворившись вашими страданиями и надлежащим выкупом.

– Так как же мне об этом узнать?

– Во дворце вы знали все. За его пределами вы практически ничего не знаете. Но я торговец. Дайте мне немного времени, и я поспрашиваю. Не буду ничего обещать, но вы можете зайти ко мне через месяц.

С тем я его и отпустил.

Через месяц он вернулся. Как только мне сказали, что он ожидает снаружи, я отправил слугу с запиской к одному молодому человеку, выполнявшему для меня небольшие тайные поручения. И еще до того, как господина Лю проводили в мой дом, парень был уже на пути в Храм Процветания, чтобы вручить пакет, в котором находился сосуд с половыми органами господина Лю, настоятелю с просьбой отдать их владельцу, как только тот вернется. И исчезнуть до того, как настоятель успеет задать ему хотя бы один вопрос.

Должен сказать, господин Лю к тому времени выглядел совсем неважно. Он был нездоров, встревожен, подавлен и, не увидев на моем лице ободрения, вовсе пал духом.

– Так что, новостей нет? – спросил он, словно уже знал ответ.

– Новости есть. Думаю, ваш сосуд будет вам возвращен.

– Правда? – Он засветился радостью.

– Надеюсь, да. Но это будет стоить вам денег.

– Назовите сумму.

– Вам она не по карману, – покачал я головой.

Ему этот ответ не понравился.

– Уверяю вас… – начал он.

– Я знаю, что деньги у вас есть, господин Лю. Но я торговец и человек небедный. И ваша проблема, и ее стоимость для меня ничего не значат.

– Но может, есть что-нибудь, что я мог бы для вас сделать…

– Да, есть. В память о старых временах… – я наслаждался каждой минутой, – вставайте на колени и исполняйте коутоу.

– Коутоу?

– Вы же помните, как это делается, я уверен. Как вы кланялись перед императором. Давайте.

– Это кощунство! – завопил он.

– Вы хотите вернуть утраченные части своего тела? Да или нет? Коутоу!

Он медленно опустился на колени, поднял глаза, и в них я увидел проблески прежнего господина Лю.

– Вы хотите меня унизить, – прошипел он.

– Так вас же никто не видит, – спокойно ответил я.

Он отбил первый поклон.

– Это были вы! – причитал он. – Вы с самого начала.

Господина Лю по-прежнему не подводили его инстинкты.

– Нет, не я, – спокойно ответил я. – Понятия не имею, как бы я все это провернул, даже приди мне в голову такая идея. Это просто возможность, посланная нам судьбой. Но если вспомнить все то, что вы сделали со мной в прошлом, то ваши унижения покажутся слишком малой платой. А если бы эту месть планировал я сам… – Я замолчал, чтобы он хорошо меня понял. – То свои причиндалы вы уже никогда бы не увидели!

Он больше не возражал.

– Еще один коутоу, – сказал я.

Послесловие

Те, кто изучает китайскую историю, знают, что остается открытым вопрос: а что на самом деле происходило при дворе за долгие годы успешного правления Цыси? Ситуацию усугубил, в частности, один человек. Я имею в виду, конечно, Эдмунда Бэкхауса. Его отчеты о дворе и скандальные мемуары написаны весьма красочно и десятилетиями становились основой исторических романов. Но являются ли они вымыслом от начала до конца, плодом его воображения, сплетнями с городских улиц или отчасти достоверны? Никто не знает. Безусловно, он был выдающимся лингвистом и библиофилом. Некоторым его рассказам лично я не верю. Но что было мне делать как автору, который испытывает чувство долга перед историей?

Решение было чисто техническим. Я ввел другого персонажа – евнуха по имени Лаковый Ноготь, от лица которого ведется рассказ в главах, где действие происходит в Запретном городе и Летнем дворце. Это рассказчик, у которого есть особая точка зрения и который мог быть или не быть полностью надежным. Мне было весело с этим самым весьма полезным персонажем, и я надеюсь, что все – как обычные читатели, так и те, кто изучает историю Китая, – сочтут мои усилия не напрасными. А поскольку Эдмунд Бэкхаус действительно присутствовал во время осады дипломатических миссий, я упомянул и его в повествовании, основываясь на том, что он действительно делал, а также на нескольких воображаемых взаимодействиях с моими вымышленными персонажами. А еще я не мог удержаться от того, чтобы дать ему небольшую, полностью вымышленную роль в последней главе моей книги.

В конце концов, подумал я, если он может что-то сочинить, то и я тоже! Остается пара загадок. Как умер император, племянник Цыси? Кажется, в наши дни существует общее мнение, что его, вероятно, отравили дворцовые евнухи. Я позволил моему вымышленному евнуху Лаковому Ногтю присвоить себе эту честь. А что насчет Цыси в последние годы жизни: был ли у нее план? Чего она пыталась добиться? После недавней публикации биографии Цыси, написанной Чжан Юн[83], возникли некоторые разногласия. Вложив историю в уста Лакового Ногтя, я предложил собственную догадку.

Примечания

1

Сунь Ятин – последний выживший имперский евнух. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Юаньминъюань – Старый Летний дворец, разрушенный в 1860 г. садово-дворцовый комплекс в восьми километрах к северо-западу от Запретного города.

3

Срединное государство – самоназвание Китая.

4

Линь Цзэсюй (1785–1850) в 1838 г. был назначен на пост Высочайше уполномоченного эмиссара по борьбе с опиумной контрабандой в провинции Гуандун.

5

Под «тоном» понимается рисунок голоса, который характеризуется изменением высоты звука. В китайском языке и его диалектах тоны определяют смысл слова. Мандаринский, или северокитайский, язык объединяет близкие друг к другу китайские диалекты, распространенные на большей части Северного и Западного Китая; название «мандаринский» является калькой с официального названия «гуаньхуа» – «язык чиновников (мандаринов)».

6

Хакка считаются потомками жителей Северного Китая, которые из-за войн переселились на юг страны. Сам этноним «хакка» буквально означает «гостящие семьи», то есть фактически «чужаки».

7

Идеалом женской красоты считалась крошечная ножка, поэтому девочкам из состоятельной семьи с детства бинтовали ноги, чтобы помешать росту стопы; в результате получались ножки-лотосы, считавшиеся крайне сексуальными.

8

По китайским представлениям, кормить души предков может только наследник мужского пола, поэтому все хотят, чтобы родился мальчик.

9

Охота среди британцев того времени считалась спортом.

10

Китайцы называют себя ханьцами со времен древней династии Хань (202 г. до н. э. – 220 г. н. э.), считавшейся расцветом китайской культуры.

11

Имеется в виду знаменитый трактат «Бэньцао ганму», также известный как «Компендиум лекарственных веществ».

12

Китайская экзаменационная система кэцзюй предполагала три этапа: местный, провинциальный и столичный; самым трудным и ответственным считался этап, проводившийся в столице раз в три года. Кандидаты должны были написать сочинения, цитируя по памяти конфуцианские каноны, и сочинить стихотворение.

13

Хуанцзю (или «желтое вино») – китайский алкогольный напиток из зерен риса, проса или пшеницы.

14

Маджонг – китайская азартная игра с использованием игральных костей, рассчитанная на четырех игроков.

15

Лазурный Дракон и Белый Тигр – два из четырех мифологических существ в китайской астрономии, каждое существо представляет одну сторону света, Дракон и Тигр представляют соответственно восток и запад.

16

«Белый лотос» – тайная буддийская секта; возникла еще в начале XII в., а в момент описываемых событий вела активную деятельность против правящей династии Цин.

17

«Ицзин» – знаменитый философский трактат, включенный в состав конфуцианского корпуса.

18

По китайским представлениям, жизненная энергия ци пронизывает все тело; если ее недостаточно или же она неравномерно распределяется, человек заболевает.

19

Коутоу – церемониальный поклон. Полный ритуал исполняется на аудиенции у императора и состоит из трех коленопреклонений и девяти челобитий.

20

Небесный Мандат – основополагающий принцип китайского политического устройства. Император является наместником Неба на земле, и именно Небо дарует правителю право на верховную власть.

21

Отсылка к истории обнаружения гадальных костей «цзягувэнь», когда в 1899 г. ректор Императорской академии наук Ван Ижун обратил внимание на снадобье «драконовы кости», которое продавали в аптеке.

22

Ласкары – матросы или ополченцы индийского происхождения, служащие по найму на британских кораблях.

23

Ост-Индская компания производила опиум на двух фабриках в городах Патна и Газипур (в английской колониальной транскрипции – Бенарес); от этих географических названий получили свои названия и два основных сорта опиума «патна» и «бенарес». В районе плато Мальва существовал третий центр производства опиума, который не подчинялся Ост-Индской компании. Поступавший оттуда опиум так и назывался «мальва», но был намного хуже по качеству, зато существенно дешевле.

24

Бог, или Бокка-Тигрис, или по-китайски Хумэнь (Тигровые Врата) – узкий пролив в дельте Жемчужной в месте ее впадения в Южно-Китайское море.

25

Хонг – официальный компрадор, который покупал у цинских властей лицензию и платил налоги. Так называли и его самого, и его торговый дом.

26

Парсы – последователи зороастризма в Южной Азии (Индия и Пакистан), имеющие иранское происхождение.

27

Исход 20: 8.

28

Испанское песо равнялось восьми реалам, поэтому часто называлось восьмериком.

29

Владыка десяти тысяч лет – титул, который использовался при обращении к императору.

30

Считается, что это эволюция знаменитого малазийского супа «лакса».

31

Байцзю – традиционный китайский алкогольный напиток типа водки.

32

Гуань Тяньпэй – китайский адмирал династии Цин, участвовавший в Первой опиумной войне.

33

Юань Мэй (1716–1797) – китайский поэт, ученый и писатель.

34

Фрэнсис Бэринг занимал пост канцлера казначейства в 1839–1841 гг.

35

Гилли – слуга шотландского вождя.

36

Час Обезьяны – промежуток времени с 15:00 до 17:00.

37

Великий канал – искусственный водный путь, который проходит с севера на юг в восточной части страны.

38

Отсылка к истории знаменитого историка Фан Сяожу, который был жестоко казнен в 1402 г. за отказ написать представление к инаугурации нового императора.

39

Сянци – настольная игра, называемая китайскими шахматами; колесница – аналог ладьи; пушка не имеет аналогов в западных шахматах, ходит, как ладья, но может захватывать чужие фигуры, если между ней и атакуемой фигурой есть только одна фигура, которая называется экраном.

40

Эти камни причудливых форм называют также камнями для созерцания.

41

По традиции траур по родителям длился три года.

42

Ямынь – присутственное место, резиденция чиновника.

43

Цинмин – День поминовения предков, или Праздник чистого света; обычно приходится на 4–5 апреля.

44

Сувань Гувалгия – легендарный маньчжурский клан, один из основателей которого, Шархуда, прославился в том числе и победами над русскими казаками.

45

У каждого маньчжурского клана имелись духи-защитники, с которыми общались шаманы; местом контакта между сообществом и духами был Полюс Духа.

46

Ципао – традиционное длинное платье, которое до сих пор пользуется в Китае популярностью.

47

Хун Сюцюань – лидер Тайпинского восстания.

48

За это тайпины получили прозвище «длинноволосые».

49

Имеется в виду восьмигранная 78-метровая пагода, так называемая Фарфоровая башня, которая в течение нескольких столетий являлась архитектурной доминантой Нанкина.

50

Имеется в виду Ян Сюцин, один из четырех руководителей Тайпинского восстания, получивших стороны света в Тайпинском государстве.

51

Гам Саан в переводе с кантонского означает «золотая гора».

52

В китайской культуре белый символизирует смерть и является цветом траура.

53

Ныне носит название Хайхэ.

54

Цяньлун – шестой маньчжурский правитель империи Цин, правивший в течение 59 лет (1735–1795).

55

Редкий сорт душистого зеленого чая с многовековой историей, который подавали при дворе.

56

Хутуны – это кварталы старого Пекина, переулки и дворы, соединенные между собой.

57

Один из четырех китайских великих классических романов.

58

Татарский город носит такое название, поскольку построен во времена монгольского завоевания в XIII в.

59

Джеймс Легг (1815–1897) – британский синолог шотландского происхождения, миссионер, первый профессор китайского языка в Оксфордском университете.

60

Хун Жэньгань – один из лидеров восстания тайпинов, двоюродный брат лидера движения Хун Сюцюаня. Хун Жэньгань был очень дружен с Леггом.

61

Китайские пельмени.

62

В соответствии с китайским сельскохозяйственным календарем год делится на двадцать четыре сезона. В названиях каждого сезона находят отражение погодные особенности данного времени года или сельхозработы.

63

Гучжэн – старинный китайский смычковый музыкальный инструмент; пипа – традиционный китайский щипковый инструмент.

64

Речь о левосторонней свастике, символе, который впоследствии был заимствован фашистами в правостороннем варианте и получил негативную коннотацию.

65

«Засада с десяти сторон» – классическая пьеса, посвященная битве, во время которой генерала Сян Юя разбил Лю Бан, основавший династию Хань.

66

Имеется в виду дворец в Чэндэ, носивший официальное название «Горное пристанище от летнего зноя».

67

Речь о знаменитом дворце Гунванфу, который входит в Реестр государственного культурного наследия Китая.

68

Речь идет о посланнике Российской империи Николае Павловиче Игнатьеве.

69

Старый Летний дворец так и остался в руинах как символ национального унижения.

70

Имеется в виду семь крупномасштабных военно-торговых экспедиций в страны Индокитая, Индостана, Аравийского полуострова и Восточной Африки под командованием легендарного командующего Чжэн Хэ.

71

Считалось, что через стихийные бедствия, а также необычные атмосферные явления Небо сообщало о том, что кредит доверия нынешней власти исчерпан, а также о предстоящей кончине правителей.

72

До сих пор в китайской культуре бледная кожа считается признаком утонченности, поэтому китаянки стараются прятаться от солнца.

73

Китайская версия сказки о Золушке, впервые вошедшая в сборник историй и анекдотов в конце эпохи Тан, в 850 г.

74

Перевод А. Гитовича.

75

Императрица У Цзэтянь вошла в историю Китая как первая и единственная женщина, единолично правившая страной более сорока лет.

76

Имеется в виду Цзунли ямынь, институт правительства империи Цин, выполнявший функции Министерства иностранных дел, в котором служил в том числе и князь Гун.

77

После долгого периода самоизоляции эпохи Токугава в 1854 г. произошло так называемое открытие Японии американской эскадрой коммодора Перри.

78

Поэтический сборник эпохи Хань.

79

Боксерское восстание, или восстание ихэтуаней – восстание против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая.

80

Будущий 31-й президент США.

81

Подразделение из 10 000 китайских мусульман из северо-западной провинции Ганьсу.

82

Китайский традиционный прямой меч.

83

Речь о книге «Императрица Цыси. Наложница, изменившая судьбу Китая. 1835–1908».

Content

Эдвард Резерфорд
Китай

Предисловие

Красное солнце над желтой рекой

Опиум

Макао

Гонконг

Окно

«Немезида»

Чжапу

Дворец

Тайпины

Момент истины

Летний дворец

Узы долга

Миссионер

Цзиндэчжэнь

Западное озеро

Желтая река

Боксерское восстание

Небесный Мандат

Послесловие

Примечания