Артур Конан Дойл

Записки о Шерлоке Холмсе

Arthur Conan Doyle

1859–1930

© Л. Ю. Брилова, перевод, 2017

© С. Л. Сухарев (наследники), перевод, 2017

© А. Я. Ломаев, иллюстрация на обложке, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

Звездный

– Боюсь, Ватсон, мне придется уехать, – объявил однажды Холмс, когда мы уселись завтракать.

– Уехать? Куда же?

– В Дартмур, Кингз-Пайленд.

Я ничуть не удивился. Гораздо более удивляло меня то, что Холмс до сих пор не включился в расследование сенсационного дела, о котором в стране толковали на каждом углу. Весь день мой сосед, нахмурив брови, с поникшей головой мерил шагами комнату и поминутно набивал трубку крепчайшим черным табаком; моих вопросов и замечаний он словно и не слышал. Пачки свежих газет, присылаемых нам из новостного агентства, он лишь мельком просматривал и швырял в угол. Однако, несмотря на его молчание, мне отлично было известно, чем заняты его мысли. Только одна загадка, волновавшая общество, могла привлечь его аналитический ум: невероятное исчезновение беговой лошади – фаворита предстоящих скачек на кубок Уэссекса и зверское убийство его тренера. Поэтому, когда Холмс внезапно заявил о своем намерении отправиться туда, где разыгралась эта драма, это лишь подтвердило мои надежды и ожидания.

– Если не помешаю, то охотно отправлюсь вместе с вами, – сказал я.

– Дорогой Ватсон, вы окажете мне этим огромную услугу. Полагаю, время попусту не потратите: судя по некоторым данным, дело обещает оказаться единственным в своем роде. Мы, кажется, успеваем сесть на поезд в Паддингтоне, а по дороге я поделюсь с вами подробностями. Вы очень меня обяжете, если захватите с собой ваш превосходный полевой бинокль.

И вот часом-другим позже я очутился в углу вагона первого класса на пути в Эксетер. Сидя напротив меня, Шерлок Холмс, в охотничьей шапке с наушниками, с напряженным вниманием перелистывал кипу газет, купленных им на вокзале. Мы уже давно миновали Рединг, когда он кинул под сиденье последнюю газету и протянул мне портсигар.

– Скорость у нас приличная, – заметил он, взглянув в окно, а потом на часы. – Делаем сейчас пятьдесят три с половиной мили в час.

– Мне что-то не попалось на глаза ни одного дорожного столбика.

– Мне тоже. Но расстояние между телеграфными столбами на этой линии составляет шестьдесят ярдов, так что высчитать скорость проще некуда. Вы, наверное, уже наслышаны об убийстве Джона Стрейкера и о пропаже рысака Звездного?

– Сужу по отчетам, опубликованным в «Телеграф» и в «Кроникл».

– Перед нами один из тех случаев, когда умение логически мыслить следует применять скорее к отбору фактов, нежели к поискам новых свидетельств. Случай этот настолько необычный и трагический, так близко затрагивает судьбы многих людей, что мы страдаем от переизбытка догадок, предположений и гипотез. Трудность заключается в том, чтобы отделить достоверную и неоспоримую основу от наслоений, измышленных репортерами и любителями строить теории. Затем наш долг – опираясь на надежный фундамент, нащупать выводы, которые можно извлечь из сопоставления фактов, и установить ключевые обстоятельства этого дела. Во вторник вечером я получил телеграммы и от полковника Росса – владельца лошади, и от инспектора Грегори, расследующего это дело, с просьбой о содействии.

– Во вторник вечером? – воскликнул я. – А сейчас утро четверга. Почему же вы не отправились туда вчера?

– Дорогой Ватсон, это мой промах. Боюсь, что допускаю ошибки куда чаще, чем можно предположить, исходя единственно из ваших обо мне записок. Я и мысли не допускал, что самого знаменитого в Англии рысака сумеют прятать так долго – тем более в столь малонаселенном краю, как север Дартмура. Вчера я с часу на час ожидал известия о том, что лошадь найдена, а похитителем оказался убийца Джона Стрейкера. Когда же наутро выяснилось, что не произошло ничего, кроме ареста молодого Фицроя Симпсона, я почувствовал: пора действовать. Но, думается мне, вчерашний день не пропал даром.

– У вас сложилась какая-то версия?

– Мне, по крайней мере, удалось напасть в этом деле на самое главное. Перечислю вам наиболее существенные факты: лучший способ докопаться до сути – изложить всю историю собеседнику. И вряд ли стоит рассчитывать на вашу поддержку, если я не обрисую вам нашу стартовую диспозицию.

Я откинулся на подушки, дымя сигарой, а Холмс, подавшись вперед и тыкая длинным указательным пальцем в ладонь левой руки, чтобы подчеркнуть главные детали, принялся повествовать о событиях, побудивших нас к путешествию.

– Рысак по кличке Звездный, – начал он, – потомок прославленного Айсономи, унаследовавший все его блестящие качества. Сейчас ему идет пятый год, и на скаковой дорожке он завоевал для своего счастливого владельца – полковника Росса – все возможные призы. До момента катастрофы он считался главным фаворитом скачек на кубок Уэссекса; ставки на него заключались три против одного. Впрочем, Звездный неизменно ходил в фаворитах и никогда не разочаровывал публику, поэтому даже при кажущемся перевесе соперников на него ставили громадные суммы. Ясно, что слишком многие были крайне заинтересованы в том, чтобы в ближайший вторник Звездный не стоял на старте, когда судья взмахнет флагом.

Разумеется, это прекрасно сознавали и в Кингз-Пайленде, где находится тренировочная конюшня полковника Росса. Для охраны фаворита были приняты все меры предосторожности. Тренер Джон Стрейкер прежде служил жокеем у полковника, пока не набрал веса сверх нормы. Жокеем он пробыл пять лет и семь – тренером, всегда исполняя свои обязанности ревностно и добросовестно. Под его началом было трое молодых помощников: в конюшне содержалось всего четыре лошади. Ночью один паренек дежурил в конюшне, остальные спали на сеновале. Все трое зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Джон Стрейкер жил с женой в небольшом домике в двухстах ярдах от конюшни. Супруги бездетны, обеспечены неплохо, держат служанку. Окружающая местность довольно пустынна, но около мили к северу некий подрядчик из Тэвистока выстроил несколько коттеджей для всех, кто желает поправить здоровье или просто насладиться чистым дартмурским воздухом. Сам Тэвисток расположен в двух милях к западу, по другую сторону вересковой пустоши находится Кейплтон – более обширная конюшня, принадлежащая лорду Бэкуотеру; управляет ею Сайлас Браун. Вокруг простирается совершенно безлюдная пустошь, куда порой забредают только цыгане. Таковы декорации той драмы, которая разыгралась на их фоне в минувший понедельник.

Накануне вечером лошадей, как обычно, тренировали, затем напоили, и в девять часов конюшню заперли на замок. Двое пареньков пошли в домик тренера, где на кухне их накормили, а третий конюх – Нэд Хантер – остался сторожить. В начале десятого служанка (по имени Эдит Бакстер) принесла ему ужин – баранину с острым соусом карри. Питья не взяла, так как в конюшне есть водопроводный кран, а ничего, кроме воды, на дежурстве пить не полагалось. Девушка несла с собой фонарь: уже стемнело, а дорожка к конюшне вела через пустошь.

Ярдах в тридцати от конюшни из темноты вынырнул человек и окликнул Эдит Бакстер. В круге желтого света от фонаря она увидела мужчину в гетрах – с виду джентльмена, одетого в серый твидовый костюм. На голове у него была матерчатая кепка, в руках он держал тяжелую трость с набалдашником. Девушку, однако, поразило его белое как мел, взволнованное лицо. Лет, по ее прикидкам, ему было, скорее всего, за тридцать.

«Не скажете ли, где я нахожусь? – спросил мужчина. – Я уже собрался заночевать под открытым небом, но тут увидел свет вашего фонаря».

«Вы в Кингз-Пайленде, поблизости от конюшни полковника Росса», – ответила девушка.

«Неужели? Вот так удача! – воскликнул незнакомец. – Один из младших конюхов, кажется, дежурит там каждую ночь. Вы, наверное, несете ему ужин? Думаю, вы не такая гордячка, чтобы отказаться от денежки на новое платье, не правда ли? – С этими словами он вынул из кармана жилета сложенный лист белой бумаги. – Передайте это сейчас конюху, и самое нарядное платье будет вашим».

Перепуганная такой настойчивостью, девушка ринулась мимо незнакомца к окошку конюшни, через которое обычно передавала еду. Окошко было уже распахнуто, Хантер сидел возле него за столиком. Не успела Эдит рассказать о происшествии, как незнакомец вновь оказался рядом с ней.

«Добрый вечер! – заглянув в окошко, произнес он. – Мне нужно с вами поговорить».

Девушка уверяет, будто заметила в его стиснутой руке бумажный пакетик.

«Что вам тут за дело?» – буркнул юноша.

«Дело, которое может заметно пополнить ваш карман. Два ваших жеребца – Звездный и Баярд – участвуют в скачках на кубок Уэссекса. Выложите мне все начистоту – и внакладе не останетесь. Правда ли, что в забеге с весовым гандикапом Баярд после пяти фарлонгов будет опережать Звездного на сотню ярдов и что ваше заведение делает ставку именно на него?»

«А, так вы явились сюда поразнюхивать! – закричал Хантер. – Ну, так я вам покажу, как мы в Кингз-Пайленде обходимся с такими молодчиками».

Конюх вскочил и бросился в угол конюшни – спустить с цепи собаку. Девушка побежала обратно к дому, но, оглянувшись, увидела, что незнакомец просунул голову в окошко. Впрочем, когда минуту спустя Хантер выскочил из конюшни с собакой, неизвестного и след простыл: обежав все постройки, Хантер нигде его не обнаружил.

– Постойте! – перебил я. – Когда конюх выбежал из конюшни с собакой, он оставил дверь незапертой?

– Превосходно, Ватсон, превосходно! – с улыбкой отозвался мой спутник. – Это обстоятельство показалось мне настолько важным, что для выяснения его я послал вчера в Дартмур срочную телеграмму. Запереть дверь Хантер не забыл. Могу добавить, что в окошко взрослому человеку не влезть.

Хантер дождался возвращения сотоварищей и послал одного из них к тренеру сообщить о происшествии. Стрейкер обеспокоился, хотя, по-видимому, недооценил его истинное значение. Смутная тревога, впрочем, его не оставляла: миссис Стрейкер, проснувшись в час ночи, увидела, как муж одевается. В ответ на ее расспросы он пояснил, что не может заснуть, поскольку волнуется за лошадей, и намерен сам убедиться, все ли в конюшне благополучно. Миссис Стрейкер умоляла его не выходить из дома: шел сильный дождь, но супруг, не слушая ее уговоров, накинул непромокаемый плащ и ушел.

Миссис Стрейкер проснулась в семь утра. Муж еще не вернулся. Она поспешно оделась, позвала служанку – и вместе они направились к конюшне. Дверь была отворена; Хантер сидел на стуле скрючившись, без признаков сознания; стойло фаворита пустовало, главный тренер отсутствовал.

Немедля разбудили двух других конюхов, спавших наверху, где нарезали солому. Растолкать их всегда непросто, так что ночью они, конечно, ничего не слышали. Хантер явно находился под действием какого-то сильного зелья, и добиться от него вразумительных слов было нельзя. Женщины и конюхи оставили его отсыпаться и побежали на поиски пропавших. Они все еще надеялись, что Стрейкер по неведомой причине ни свет ни заря вывел Звездного на тренировку. Взобравшись на холмик, откуда открывался широкий вид на пустошь, фаворита они нигде не увидели, зато обнаружили нечто, от чего сердца у них забились в тревоге.

Приблизительно в четверти мили от конюшни на куст дрока был наброшен плащ Джона Стрейкера. Сразу за кустом находилась пологая ложбинка, на дне которой нашли тело несчастного тренера. Его голову размозжил страшный удар какого-то тяжелого орудия; бедро было рассечено длинным ровным разрезом, нанесенным, очевидно, чрезвычайно острым инструментом. Стрейкер, вне сомнения, яростно сопротивлялся напавшим: в правой руке он сжимал ножичек, покрытый до самой рукоятки запекшейся кровью, а в левой держал красно-черный шелковый шарф, который, по словам служанки, она видела на шее незнакомца, навестившего конюшню накануне вечером.

Хантер, придя в себя, подтвердил ее показания. Кроме того, он не сомневался, что пришелец, стоя у окошка, подсыпал в тарелку с бараниной снотворное и конюшня оказалась без сторожа.

Что касается пропавшего жеребца, то многочисленные следы копыт на заболоченной почве роковой ложбинки неоспоримо свидетельствуют: Звездный был там во время схватки. С того утра, однако, его никто не видел. За известия о нем предложено огромное вознаграждение; всем дартмурским цыганам было поручено смотреть в оба, однако до сих пор о фаворите ни слуху ни духу. И наконец, анализ остатков злополучного ужина показал, что в него подсыпали солидную дозу опиума, тогда как обитатели домика ели в тот вечер то же блюдо без малейших неприятных последствий.

Вот основные факты по этому делу. Я изложил их, стараясь избегать любых домыслов. Перечислю меры, предпринятые полицией.

Инспектор Грегори, которому поручено расследование, человек в высшей степени толковый. Будь он наделен воображением, то достиг бы в своей профессии настоящих высот. По прибытии на место он незамедлительно нашел и арестовал субъекта, на которого естественным образом пали подозрения. Отыскать его было нетрудно, поскольку в здешних краях он хорошо известен. Имя его, как сообщают, Фицрой Симпсон. Происходит из благородного рода, получил прекрасное образование, но растратил все состояние на скачках, а теперь перебивается потихоньку букмекерством в спортивных клубах Лондона. В его записной книжке обнаружили несколько записей о пари до пяти тысяч фунтов против фаворита.

После ареста он открыто признался, что ездил в Дартмур в надежде раздобыть сведения о лошадях Кингз-Пайленда, а также о Дезборо – втором фаворите нынешних скачек, которого опекает Сайлас Браун в конюшне Кейплтона. Симпсон ни словом не оспаривал свидетелей своего вчерашнего поведения, однако утверждает, что не замышлял никакого злодейства, а всего лишь хотел получить данные из первых рук. При виде шарфа он сильно побледнел и не сумел объяснить, каким образом тот оказался в руке убитого. Влажная одежда Симпсона свидетельствовала о том, что ночью он попал под дождь, а его пенангская трость, налитая свинцом, вполне могла послужить тем самым оружием, которым тренеру были нанесены смертельные удары.

С другой стороны, на нем нет ни единой царапины, тогда как кровь на ножичке Стрейкера указывает на то, что в схватке был ранен хотя бы один из нападавших. Вот вкратце все, что мне известно, и я бесконечно буду вам признателен, Ватсон, если вы поможете пролить свет на это дело.

Я с величайшим интересом выслушал рассказ Холмса, изложенный с присущей моему другу предельной ясностью. Хотя со многими из фактов я был уже знаком, оценить их соотношение и взаимосвязь было непросто.

– А не могло случиться так, – предположил я, – что Стрейкер сам себя порезал ножом при конвульсиях, вызванных повреждением головного мозга?

– Это более чем возможно; это вероятно. В этом случае обвиняемый лишается одной из главных улик, которая пошла бы ему на пользу.

– И все же, – продолжал я, – даже и теперь я не в силах уразуметь, на какой версии полиция могла бы остановиться.

– Боюсь, что против любой теории найдутся самые серьезные возражения. Насколько я понимаю, в полиции считают, что Фицрой Симпсон, одурманив паренька, отпер конюшню дубликатом ключа, который он каким-то образом раздобыл, и увел жеребца предположительно с очевидным намерением его похитить. Уздечки в конюшне нет: значит, Симпсон ею воспользовался. Далее, оставив дверь распахнутой, он повел лошадь через пустошь, где его встретил или настиг тренер. Разумеется, завязалась драка. Симпсон проломил голову Стрейкера массивной тростью, сам не получив ни царапины от ножичка, которым оборонялся Стрейкер. Затем похититель либо увел лошадь в некое укрытие, либо она вырвалась и ускакала во время схватки – и сейчас бродит по пустошам. Так видится полиции. Версия маловероятная, но все прочие вероятны еще меньше. Впрочем, на месте я сумею довольно быстро ее проверить, а до того не вижу способа хотя бы немного продвинуться в нашем расследовании.

К вечеру мы добрались до Тэвистока – это небольшой городок, расположенный, подобно умбону на щите, посредине просторного Дартмурского плоскогорья. На станции нас ожидали двое: рослый бородатый блондин с львиной гривой и проницательным взглядом светло-голубых глаз; рядом – коренастый подвижный джентльмен в щегольском сюртуке и в крагах, с холеными бакенбардами и моноклем. Это были инспектор Грегори, приобретавший все более весомую репутацию в английской сыскной службе, и полковник Росс, известный поклонник спорта.

– Рад видеть вас, мистер Холмс, – сказал полковник. – Инспектор сделал все, что от него зависело, но я готов пустить в ход любые средства, лишь бы сквитаться за гибель бедняги Стрейкера и вернуть моего коня.

– Есть что-то новенькое? – осведомился Холмс.

– К сожалению, до сих пор толчем воду в ступе, – ответил инспектор. – У нас открытая коляска, а вы наверняка не прочь осмотреть место происшествия, пока не стемнело. Давайте поедем и в пути поговорим.

Через минуту удобное ландо, стуча колесами, катило нас по причудливым улицам старинного девонширского городка. Инспектор Грегори, с головой ушедший в порученное ему дело, без умолку делился с Холмсом своими соображениями, а мой друг лишь изредка хмыкал или задавал вопрос. Полковник, сложив руки на груди и надвинув шляпу поглубже, хранил молчание, тогда как я с интересом вслушивался в беседу двух детективов. Грегори излагал версию, почти в точности совпадающую с той, какую Холмс поведал мне в поезде.

– Наша сеть стягивается вокруг Фицроя Симпсона. По моему мнению, преступник именно он. Впрочем, отдаю себе отчет в том, что все улики против него – косвенные и могут быть опровергнуты; если вскроются новые обстоятельства, обвинение окажется ложным.

– А как насчет ножа Стрейкера?

– Мы пришли к твердому выводу, что при падении он поранил себя сам.

– Мой друг доктор Ватсон по дороге сюда выдвинул такое же предположение. Если так, то это не в пользу Симпсона.

– Несомненно. Ножа у него нет, ран на теле никаких. Улики против него действительно самые что ни на есть серьезные. Он был крайне заинтересован в устранении фаворита. Он подозревается в отравлении юноши-конюха; он явно промок под дождем; был вооружен тяжелой тростью; наконец, именно его шарф убитый сжимал в руке. Для суда присяжных, полагаю, этого вполне достаточно.

Холмс покачал головой:

– Умный адвокат превратит все эти доводы в труху. Зачем Симпсону понадобилось выводить лошадь из конюшни? Если он собирался ее искалечить, то мог бы сделать это и там. Дубликата ключа у него не нашли, ведь так? Что за аптекарь продал ему порошок опиума? И самое главное: где, в каком закоулке приезжий из Лондона, незнакомый с местностью, сумел спрятать жеребца, да еще столь знаменитого? Интересно, что он говорит о листке, который намеревался передать конюху через служанку?

– Говорит, что это была десятифунтовая банкнота. Такая же лежала у него в кошельке. На прочие ваши вопросы ответить легче, чем кажется. Симпсон в этих краях вовсе не чужак. Летом он дважды живал в Тэвистоке. Опиум, по-видимому, привез из Лондона. Ключ за ненадобностью мог и выкинуть. Лошадь, должно быть, лежит на дне какой-нибудь ямы или заброшенного рудника.

– А что он говорит про шарф?

– Признает в нем свою собственность, но утверждает, что где-то его потерял. Между тем вскрылось одно обстоятельство, способное объяснить, зачем Симпсон увел Звездного из конюшни.

Холмс навострил уши.

– Установлено, что в ночь с понедельника на вторник на расстоянии мили от места убийства расположился цыганский табор. Во вторник утром они куда-то перекочевали. Если предположить, что Симпсон заранее вступил с ними в сговор, то лошадь, когда его перехватили, он отвел именно к ним, и она до сих пор в таборе.

– Вполне допустимо.

– В поисках табора пустошь тщательно прочесали. Я самолично проверил также все конюшни и надворные постройки не только в Тэвистоке, но и в радиусе десяти миль.

– Насколько мне известно, поблизости находится еще одна конюшня, в которой тренируют скаковых лошадей?

– Да, и этот фактор мы непременно должны учитывать. Их жеребец Дезборо котировался вторым претендентом на приз, а потому исчезновение фаворита их очень устраивало. Известно, что тренер Сайлас Браун сделал на этот забег крупные ставки и с беднягой Стрейкером скорее враждовал. Мы, разумеется, обследовали эту конюшню, но ничего подозрительного не обнаружили.

– А нет ли указаний на то, что Симпсон был заинтересован в успехе питомцев Кейплтона?

– Ровным счетом никаких.

Холмс откинулся на спинку сиденья, и разговор прекратился. Через несколько минут наш экипаж подъехал к стоящему у дороги приятному на вид кирпичному домику с выступающим свесом крыши. Невдалеке, по другую сторону загона, виднелось длинное строение, крытое серой черепицей. Вокруг, до самого горизонта, простиралась всхолмленная пустошь, бронзовая от увядающих папоротников; однообразие пейзажа нарушали только островерхие крыши Тэвистока и теснившиеся к западу постройки кейплтонской конюшни. Мы спустились с коляски, за исключением Холмса, который сидел в прежней позе, устремив неподвижный взгляд перед собой и целиком погрузившись в размышления. Только когда я тронул его за локоть, он вздрогнул и соскочил на землю.

– Простите, – обратился он к полковнику Россу, недоуменно на него смотревшему, – я что-то замечтался.

По загоревшимся глазам Холмса и взволнованности, которую он старался замаскировать, я, хорошо изучивший его повадки, уверенно заключил, что он нашел ключ к разгадке, хотя и представления не имел, где он смог его раздобыть.

– Мистер Холмс, быть может, вы предпочтете, не откладывая, отправиться на место преступления? – спросил Грегори.

– Мне бы хотелось немного побыть здесь и прояснить два-три вопроса. Тело Стрейкера принесли сюда, не так ли?

– Да, оно лежит наверху. Коронер приступит к дознанию завтра.

– Стрейкер прослужил у вас не один год – верно, полковник?

– Это так, и он всегда был на высоте долга.

– Полагаю, что вы, инспектор, составили опись предметов, находившихся в карманах убитого на момент его смерти?

– Все эти вещи сейчас в гостиной, можете их осмотреть.

– Охотно.

Войдя в гостиную, мы уселись вокруг стола, стоявшего посередине. Инспектор открыл квадратный жестяной ящичек и выложил перед нами его небогатое содержимое: коробок восковых спичек, огарок свечки в два дюйма, трубку «A. D. P.» из верескового корня, кисет из тюленьей кожи с половиной унции кэвендишского длинно нарезанного плиточного табака, серебряные часы с золотой цепочкой, пять золотых соверенов, алюминиевый пенал, несколько бумаг и ножик с ручкой из слоновой кости с очень тонким негнущимся лезвием, на котором стояла марка «Вайс и Ко, Лондон».

– Ножичек прелюбопытный, – сказал Холмс, взяв его в руки и пристально изучая. – Судя по пятнам засохшей крови, именно его нашли в кулаке убитого. Подобный инструмент, Ватсон, вам наверняка знаком?

– Мы, хирурги, именуем его катарактальным.

– Я так и думал. Острейшее лезвие, предназначенное для тончайшей работы. Вам не кажется странным, что человек, отправляясь в небезопасный поход, берет с собой именно такой нож – тем более что его нельзя сунуть в карман сложенным?

– На кончик был насажен пробковый диск, который мы нашли возле трупа, – пояснил инспектор. – Вдова говорит, что нож несколько дней лежал на туалетном столике и Стрейкер прихватил его, направляясь к выходу. Оружие, конечно, плевое, но, видимо, ничего лучшего ему тогда под руку не подвернулось.

– Очень возможно. А что это за бумаги?

– Три оплаченных счета за доставку сена. Письмо от полковника Росса с распоряжениями. А вот это – счет от модистки, мадам Лезюрье с Бонд-стрит, выписанный на имя Уильяма Дербишира; указанная сумма – тридцать семь фунтов пятнадцать шиллингов. По словам миссис Стрейкер, этот Дербишир был другом ее покойного мужа и время от времени письма на его имя адресовались сюда.

– Вкусы мадам Дербишир обходятся ей довольно дорого, – заметил Холмс, просматривая счет. – Двадцать две гинеи за одно платье – сумма изрядная. Однако делать нам тут, пожалуй, больше нечего; давайте отправимся на место преступления.

Едва мы вышли из гостиной, навстречу нам шагнула женщина, поджидавшая нас в коридоре, и коснулась рукава инспектора. На ее худом измученном лице лежал отпечаток недавно пережитого ужаса.

– Вы их нашли? Поймали? – выдохнула она.

– Нет, миссис Стрейкер. Но вот к нам на помощь прибыл из Лондона мистер Холмс, и мы сделаем все, что только возможно.

– Миссис Стрейкер, по-моему, не так давно мы с вами виделись на приеме в Плимуте, не правда ли? – спросил Холмс.

– Нет, сэр, вы ошибаетесь.

– Неужели? Я готов биться об заклад, что это были вы. На вас было шелковое платье сизо-голубого цвета, отделанное страусиными перьями.

– У меня никогда не было такого платья, сэр!

– Ну что ж, на нет и суда нет, примите мои извинения! – С этими словами Холмс последовал за инспектором во двор.

Долго через пустошь идти не пришлось; вскоре мы оказались у ложбинки, где нашли тело убитого. У края ложбинки рос куст дрока, на котором висел плащ Стрейкера.

– Та ночь, кажется, выдалась безветренной, – произнес Холмс.

– Верно. Однако дождь лил как из ведра.

– В таком случае плащ не был занесен на куст ветром: его туда повесила чья-то рука.

– Да, плащ был наброшен сверху.

– Вы меня заинтриговали. Земля вокруг, как я вижу, сильно истоптана. Похоже, с понедельника тут побывала целая толпа.

– Сбоку мы положили половик – и, не сходя, стояли только на нем.

– Превосходно!

– А вот в этой сумке ботинок Стрейкера, ботинок Фицроя Симпсона и образец подковы Звездного.

– Дорогой инспектор, вы превзошли самого себя!

Холмс взял сумку и, спустившись в ложбинку, поместил циновку посередине. Затем улегся на нее и, подперев подбородок, принялся тщательно изучать истоптанную почву.

– Ага! – вдруг воскликнул он. – А вот это что такое?

В руках у него была восковая спичка, настолько покрытая грязью, что походила скорее на щепку.

– Не понимаю, как это я ее проглядел, – с досадой сказал инспектор.

– Где ж ее было заметить? Ее втоптали в почву. А я ее увидел только потому, что искал.

– Что? Вы ожидали найти здесь спичку?

– Такой вероятности я не исключал.

Холмс извлек из сумки ботинки и начал сличать подошвы со следами на земле. Потом выбрался из ложбинки и стал ползать между кустами и папоротниками.

– Боюсь, других следов не обнаружится, – вмешался инспектор. – Я самым придирчивым образом обследовал всю территорию в радиусе ста ярдов.

– Вот оно что! – Холмс выпрямился. – Раз так, не хочется проявлять невежливость по отношению к вам и проделывать это заново. Но я, пожалуй, немного пройдусь по пустоши, пока не стемнело, чтобы получше освоиться. Завтра это может пригодиться. А подкову на счастье заберу с собой.

Полковник Росс, с явным нетерпением следивший за неспешными и планомерными действиями моего друга, бросил взгляд на часы.

– Прошу вас, инспектор, составить мне компанию, – обратился он к Грегори. – Мне нужно кое о чем с вами посоветоваться – прежде всего, как поступить со списком участников забега. По-моему, вычеркнуть Звездного – наш долг перед публикой.

– Ни в коем случае! – твердо заявил Холмс. – Звездный должен остаться в списке.

Полковник поклонился:

– Счастлив узнать ваше мнение, сэр. Окончив прогулку, вы найдете нас в доме несчастного Стрейкера, а потом мы вместе поедем в Тэвисток.

Инспектор с полковником направились к дому, а мы с Холмсом побрели по пустоши. За кейплтонской конюшней садилось солнце, и обширную покатую равнину перед нами затопил золотистый закатный свет, отливающий красноватыми оттенками на увядших папоротниках и зарослях ежевики. Однако мой спутник, погруженный в глубокое раздумье, словно и не замечал окружающей красоты.

– Вот что, Ватсон, – произнес он наконец. – Отложим пока вопрос, кто расправился с Джоном Стрейкером, и займемся тем, что случилось с лошадью. Если предположить, что Звездный вырвался и ускакал во время схватки, то куда он мог деваться? Одиночества лошади не выносят. Оставшись без надзора, Звездный по воле инстинкта возвратился бы в Кингз-Пайленд или же завернул в Кейплтон. С какой стати ему слоняться по пустоши? Уже давным-давно он попался бы кому-нибудь на глаза. И зачем цыганам вздумалось бы его похищать? Чуть запахнет жареным, они стараются держаться подальше, лишь бы не связываться с полицией. Продать такого жеребца – нечего и надеяться. Кража связана с большим риском, а профита никакого. Двух мнений на этот счет быть не может.

– Где же тогда Звездный?

– Я уже сказал, что он либо вернулся в Кингз-Пайленд, либо прибился к Кейплтону. Раз Звездный не в Кингз-Пайленде, то вывод один: он сейчас в Кейплтоне. Примем это за рабочую гипотезу и посмотрим, что из нее воспоследует. По словам инспектора, почва в этой части пустоши высохла и затвердела. Но по направлению к Кейплтону местность понижается: уже отсюда заметна обширная лощина, где в ночь на понедельник скопилось, должно быть, немало влаги. Если мы рассуждаем правильно, то Звездный наверняка поскакал туда, и нам предстоит поискать его следы.

Беседуя на ходу, мы за несколько минут добрались до лощины. По просьбе Холмса я пошел по правой стороне, а он взял влево, но не успел я сделать и полсотни шагов, как услышал его торжествующий возглас и увидел, как он машет мне рукой. Возле ног Холмса отчетливо различался конский след. Вынутая из кармана подкова точь-в-точь совпала с отпечатком.

– Вот видите, как много значит воображение! – произнес Холмс. – А его-то Грегори и недостает. Мы нарисовали воображаемую ситуацию, предприняли действия согласно ей – и получили полное подтверждение гипотезы. Идем дальше.

Мы пересекли болотистую лощину и чуть ли не четверть мили шагали по сухому жесткому дерну. Местность снова пошла под уклон, и мы опять наткнулись на следы лошадиных копыт. Затем они исчезли и появились вновь только через полмили, вблизи Кейплтона. Первым следы заметил Холмс – и ликующе указал на них мне. Рядом с отпечатками лошадиных копыт виднелись следы человека.

– До этого лошадь брела одна! – воскликнул я.

– Совершенно верно, сначала – да. Ого, а это что такое?

Двойные следы резко поворачивали в сторону Кингз-Пайленда. Холмс присвистнул. Мы оба пошли за ними. Холмс не сводил глаз с этих следов, но я случайно бросил взгляд вбок и с удивлением увидел, что те же следы идут в обратном направлении.

– Очко в вашу пользу, Ватсон, – оценил мое открытие Холмс. – Теперь нам незачем долго шагать попусту: мы все равно вернулись бы сюда. Идемте по этим следам.

Долго идти не пришлось. Следы оборвались у асфальтовой дорожки, ведущей к кейплтонской конюшне. Навстречу нам из ворот выбежал конюх с криком:

– Чего это ради вы тут шатаетесь?

– Мне хотелось бы задать только один вопрос, – заявил Холмс, засунув большой и указательный палец в карман жилета. – Если я приду завтра в пять утра повидать вашего хозяина, мистера Сайласа Брауна, это не будет слишком рано?

– Господь с вами, сэр, уж кого-кого, а мистера Брауна всяко застанете: он ранняя пташка. А вот он и сам, задавайте ему свои вопросы. Нет-нет, сэр! Денег я при нем не возьму, иначе меня отсюда вытурят. Попозже, если угодно.

Не успел Шерлок Холмс спрятать монету в полкроны обратно в карман, как из ворот, широко шагая, к нам двинулся немолодой мужчина свирепого вида с охотничьим хлыстом.

– Что это такое, Доусон? – заорал он. – Сплетни разводите? А ну, марш работать! А вам какого черта тут понадобилось?

– Всего лишь поговорить с вами, дражайший сэр. Десяти минут мне достаточно, – елейным тоном протянул Холмс.

– Некогда мне болтать со всякими бездельниками! Посторонних мы не пускаем. Вон, а не то я собак на вас спущу.

Холмс подался вперед и шепнул что-то на ухо тренеру. Тот отшатнулся и побагровел.

– Это ложь! – выпалил он. – Наглая ложь!

– Отлично. Обсудим это на публике или побеседуем у вас в гостиной?

– Ладно, пройдемте, коли желаете.

Холмс улыбнулся:

– Побудьте минутку здесь, Ватсон. Итак, мистер Браун, я к вашим услугам.

Прошло целых двадцать минут, и закатные лучи уже померкли, когда Холмс появился вновь в сопровождении тренера. Мне никогда не доводилось видеть в человеке столь разительную перемену за считаное время. Лицо Сайласа Брауна сделалось пепельно-серым, на лбу выступили крупные капли пота, а руки дрожали так, что хлыст мотался, будто ветка на ветру. Куда только девалась его недавняя хамская бесцеремонность? Он искательно заглядывал в глаза Холмсу, будто побитый пес.

– Ваши указания будут выполнены. Все будет сделано как надо, – твердил он.

– Ошибки быть не должно! – Холмс круто повернулся к Брауну, и тот съежился под его грозным взглядом.

– Что вы, что вы! Это исключено. Доставлю куда скажете. Переменить ли?…

Холмс, подумав немного, расхохотался:

– Нет, не надо! Я вам напишу подробней. И смотрите, без всяких там штучек, а то…

– Можете на меня положиться, Богом клянусь!

– Позаботьтесь о нем так, словно это ваша собственность.

– Можете на меня положиться.

– Что ж, попробую. Завтра получите мою записку.

Холмс отвернулся, словно и не заметив протянутой к нему трясущейся руки, и мы пошагали к Кингз-Пайленду.

– Ну и молодчик этот Сайлас Браун – наглец, трус и подлиза в одном лице! Такую бесподобную смесь нечасто встретишь, – устало заметил на ходу Холмс.

– Лошадь, значит, у него?

– Он сначала из кожи лез, стараясь отвертеться, но я с такой точностью описал все его действия во вторник утром, что он вообразил, будто я таскался за ним по пятам. Вы, конечно, обратили внимание на следы его сапог – с необычными квадратными носками; эти сапоги на нем и сегодня. И конечно же, на такой поступок человек, находящийся в подчинении, вряд осмелился бы. Я напомнил Брауну, как он, по привычке поднявшись спозаранку, увидел на пустоши незнакомую лошадь. Обрисовал далее, как он подошел к ней, с изумлением различил на лбу лошади белую звездочку и понял, что судьба послала ему единственного соперника того жеребца, в которого он вложил крупную сумму. Я рассказал Брауну, что первым его побуждением было отвести Звездного в Кингз-Пайленд, но лукавый подбил его скрыть лошадь до окончания скачек. Он так и поступил: повел Звездного в Кейплтон и там спрятал. Когда я закончил мой отчет, Браун сдался и начал думать только о спасении собственной шкуры.

– Но ведь его конюшню осматривали!

– О, у этого прожженного лошадника полный короб всевозможных уловок.

– И вы не боитесь оставить лошадь в его руках? Он же очень заинтересован в том, чтобы причинить ей вред.

– Друг мой, он станет беречь ее пуще зеницы ока. Браун может рассчитывать на милосердие только в том случае, если предъявит ее в целости и сохранности.

– Полковник Росс не произвел на меня впечатления человека, склонного к милосердию.

– Дело не в полковнике Россе. Я следую моему собственному методу – и сообщаю ровно столько, сколько считаю нужным. В этом преимущество моего независимого положения. Не знаю, заметили ли вы, Ватсон, но полковник отнесся ко мне несколько свысока, и я настроен слегка над ним потешиться. Не говорите ему ни слова о Звездном.

– Разумеется, только с вашего позволения.

– Впрочем, все это сущие пустяки по сравнению с вопросом, кто убил Джона Стрейкера.

– Вы намерены немедленно приступить к расследованию?

– Напротив, мы оба возвращаемся в Лондон первым же ночным поездом.

Слова Холмса меня ошеломили. Мы пробыли в Девоншире всего несколько часов, и я никак не мог взять в толк, почему он намерен прекратить расследование, столь блестяще начатое. Однако добиться от него пояснений мне так и не удалось, пока мы не вошли в дом покойного тренера. Полковник и инспектор ожидали нас в гостиной.

– Мы с приятелем возвращаемся в Лондон ночным экспрессом, – объявил Холмс. – Приятно было хоть немного подышать вашим чудесным дартмурским воздухом.

Инспектор широко раскрыл глаза, а полковник насмешливо скривил губы.

– Итак, вы отчаялись изловить убийцу несчастного Стрейкера, – бросил он.

Холмс пожал плечами:

– С этим делом действительно сопряжены серьезные трудности. Впрочем, совершенно уверен, что во вторник ваша лошадь выйдет на старт, и прошу вас передать жокею, чтобы он был наготове. А не могу ли я взглянуть на фотографию мистера Джона Стрейкера?

Инспектор вынул снимок из конверта и протянул его Холмсу.

– Дорогой Грегори, вы предупреждаете все мои желания. С вашего позволения, господа, я на минуту вас оставлю: мне нужно задать служанке один вопрос.

– Должен признаться, что ваш лондонский консультант сильно меня разочаровал, – напрямик заявил полковник Росс, как только мой друг вышел из комнаты. – Не вижу, чтобы мы с его приезда хоть на шаг продвинулись вперед.

– Но он, по крайней мере, заверил вас, что ваша лошадь примет участие в скачках, – вмешался я.

– Заверения-то он дал, – возразил полковник, недовольно поведя плечом. – Но я предпочел бы лошадь.

Я собрался было защитить моего друга, но он как раз вернулся:

– Ну что, джентльмены, в Тэвисток?

Когда мы садились в коляску, дверцу придержал один из конюхов. Холмса, казалось, осенила какая-то мысль: он перегнулся через борт и тронул паренька за рукав:

– У вас в загоне есть овцы. Кто за ними следит?

– Я, сэр.

– Вы не замечали, не творится ли с ними в последнее время что-нибудь неладное?

– Да нет, сэр, ничего особенного: разве что три вдруг начали прихрамывать, сэр.

Холмс хмыкнул и, чрезвычайно довольный, потер руки.

– Ловко, Ватсон, очень ловко! – Он подтолкнул меня в бок. – Грегори, позвольте мне обратить ваше внимание на эту удивительную эпидемию среди здешних овец. Вперед!

Полковник Росс по-прежнему сохранял на лице кислое выражение – свидетельство, как невысоко он ценит мнение моего компаньона, – но по виду инспектора ясно было, что он крайне взволнован этим замечанием.

– Вы считаете это немаловажным? – осведомился он у Холмса.

– Более чем.

– Есть ли другие частности, над которыми я должен задуматься?

– Например, странное поведение собаки в ночные часы.

– Странное поведение? Но она никак себя не вела.

– Вот это и странно, – заключил Холмс.

Четыре дня спустя мы с Холмсом снова сидели в поезде на Винчестер, где происходили скачки на кубок Уэссекса. Полковник Росс ожидал нас, как было условлено, на станции, в запряженном четверкой экипаже, в котором мы и отправились за город, к скаковому кругу. Полковник был мрачен и держался с нами крайне холодно.

– Моей лошади нет как нет, – буркнул он.

– Полагаю, вы узнаете Звездного, когда его увидите?

Полковник разъярился:

– Я двадцать лет на бегах, и еще никому не приходило в голову задать мне подобный вопрос! Звездного – по белой отметине на лбу и пятнам на передней правой ноге – узнает любой ребенок.

– А что со ставками?

– Что-то не совсем понятное. Вчера ставили пятнадцать к одному, потом ставки пошли вниз, а сейчас ставка три к одному, да и то на волоске висит.

– М-да, – хмыкнул Холмс. – Наверняка пронюхали, что к чему, это ясно.

Мы подъехали к ограждению возле главной трибуны. Я взял афишу и начал читать:

Призовой кубок Уэссекса. Жеребцы четырех и пяти лет. 50 соверенов подписных, половинная неустойка. Первый приз – 1000 фунтов. Второй приз – 300 фунтов. Третий приз – 200 фунтов. Новая беговая дорожка (1 миля 5 фарлонгов).

1. Негр. Владелец – мистер Хит Ньютон; наездник – красный шлем, жилет светло-коричневый.

2. Боксер. Владелец – полковник Уордлоу; наездник – розовый шлем, жилет синий с черным.

3. Дезборо. Владелец – лорд Бэкуотер; наездник – шлем и рукава жилета желтые.

4. Звездный. Владелец – полковник Росс; наездник – шлем черный, жилет красный.

5. Ирис. Владелец – герцог Балморал; наездник – черные и желтые полосы.

6. Рашпиль. Владелец – лорд Синглфорд; наездник – шлем фиолетовый, рукава жилета черные.

– Мы положились на ваше слово и вторую лошадь вычеркнули, – сказал полковник. – Но что это? Звездный – фаворит?

– Звездный – пять к четырем! – слышались выкрики с трибун. – Звездный – пять к четырем! Дезборо – пятнадцать к пяти! Остальные – пять к четырем!

– Лошади выходят на старт! – воскликнул я. – Все шесть!

– Все шесть? – подхватил полковник, вне себя от волнения. – Значит, и моя лошадь здесь? Но я ее не вижу. Моих цветов нет.

– Пока что показались только пять. А, вот, должно быть, и Звездный!

В эту минуту из паддока вынесся гнедой жеребец и галопом проскакал мимо нас. Жокей был в черном и красном – хорошо известных цветах полковника.

– Это не моя лошадь! – завопил владелец. – У нее нет ни единого белого волоска! Что вы натворили, мистер Холмс?

– Ничего-ничего, посмотрим, как этот рысак себя покажет, – невозмутимо парировал Холмс. Некоторое время он не отрывал глаз от моего полевого бинокля. – Превосходно! Великолепный старт! – вдруг воскликнул он. – Ага, вот они на повороте!

Из коляски нам хорошо было видно, как лошади выбираются на прямую. Шесть рысаков шли настолько кучно, что поместились бы под одной попоной, но на половине дистанции вперед вырвался жеребец из кейплтонской конюшни с наездником в желтом. Однако прежде чем он с нами поравнялся, жеребец полковника стремительно обогнал соперника и достиг финиша на целых шесть корпусов впереди. Ирис герцога Балморала пришел третьим с большим отрывом.

– Так или не так, а кубок мой! – выдохнул полковник, утирая со лба пот. – Признаюсь, не в силах разобрать, что к чему. Вам не кажется, что вы слишком долго храните секрет, мистер Холмс?

– Согласен, полковник. Сейчас вы узнаете все. Давайте вместе взглянем на лошадь. Вот он, ваш Звездный, – произнес он, когда мы вошли в паддок, куда доступ разрешался только владельцам лошадей и их друзьям. – Достаточно протереть лоб и ногу лошади винным спиртом, и перед вами во всей красе предстанет ваш любимец.

– Как так? – Полковник не находил слов.

– Звездный попал в руки жулика, я его вызволил и взял на себя смелость выпустить на скачки в том виде, в каком его сюда доставили.

– Дорогой мой сэр, да вы настоящий волшебник! Лошадь ухожена как нельзя лучше. Сегодня Звездный превзошел сам себя. Приношу вам тысячу извинений за выказанное недоверие. Вернув Звездного, вы оказали мне неоценимую услугу. Но куда бо́льшую окажете, если изловите убийцу Джона Стрейкера.

– Он уже мной изловлен, – хладнокровно заметил Холмс.

Мы с полковником воззрились на него в полном изумлении.

– Изловлен? Вами? И где же он тогда?

– Здесь.

– Здесь? Где?

– В данный момент я нахожусь в его обществе.

Полковник от возмущения налился краской:

– Я прекрасно сознаю, мистер Холмс, что чрезвычайно вам обязан, однако ваши слова – либо дурная шутка, либо оскорбление.

Холмс рассмеялся:

– Уверяю вас, полковник, я и не думал записывать вас в преступники. Подлинный убийца находится у вас за спиной.

Он отступил в сторону и положил руку на лоснящуюся гриву породистого жеребца.

– Звездный?! – в один голос вскричали мы с полковником.

– Именно он. Но должен сказать, что вину его смягчает немаловажное обстоятельство: Звездный действовал ради самозащиты, а вот Джон Стрейкер совершенно не заслуживал вашего доверия. Ага, звонок! Я надеюсь немного выиграть в следующем забеге, поэтому сообщу вам подробности в более подходящее время.

Вечером на обратном пути в Лондон мы, сидя в углу пулмановского вагона, слушали рассказ Холмса, и время как для меня, так и, полагаю, для полковника Росса пролетело совершенно незаметно. Холмс детально описал все события, происшедшие в дартмурской конюшне ночью в понедельник, а также приемы, благодаря которым ему удалось распутать этот клубок.

– Начну с того, что все версии, выработанные мной на основе газетных сообщений, оказались ошибочными. Тем не менее даже из этих репортажей можно было бы извлечь ценные указания, не будь они завалены грудой необязательных сведений, сбивающих с пути. Я отправился в Девоншир, убежденный в том, что преступление совершил Фицрой Симпсон, хотя и понимал, что свидетельства против него слишком уж шатки.

Только в экипаже, когда мы подъехали к домику тренера, меня осенило, какую громадную роль в этом деле сыграла баранина в соусе карри. Помните мою рассеянность? Я остался в коляске, дивясь тому, что мог упустить столь очевидную подсказку.

– Признаться, – вмешался полковник, – мне и сейчас непонятно, при чем тут баранина.

– Баранина стала отправной точкой моих рассуждений. У порошкового опиума – достаточно выраженный вкус: не то чтобы неприятный, но ощутимый. Если его подсыпать в обычное блюдо, привкус наверняка заметят – и, вероятно, отодвинут тарелку подальше. А вот острая приправа карри заглушает примеси. Невозможно вообразить, что карри готовили тем вечером на кухне тренера по воле Фицроя Симпсона. Еще более фантастично, что он случайно оказался там именно в тот вечер, когда на стол у Стрейкеров подавали кушанье, более всего отвечавшее его замыслу. Это немыслимо. Итак, Симпсон выбывает из числа подозреваемых, а наше внимание приковывают Стрейкер с супругой: только они могли заказать служанке на ужин баранину с карри. Опиум добавили в отдельную тарелку, предназначенную для конюха: все прочие едоки не испытали никаких последствий. Кто же – муж или жена – мог всыпать в тарелку опиум, улучив момент, когда служанка отвернется?

Прежде чем ответить на этот вопрос, я поразмыслил над странным молчанием собаки: один правильный вывод неизбежно наталкивает и на другие. Если помните, паренек-конюх едва не натравил на Симпсона собаку. Значит, ее держали в конюшне, однако когда кто-то проник туда ночью и увел лошадь, она даже ни разу не гавкнула. А могла разбудить лаем и двух других мальцов, спавших на сеновале. Следовательно, ночного визитера собака знала хорошо.

Я уже был уверен – или почти уверен, – что среди ночи в конюшню за Звездным явился не кто иной, как сам Джон Стрейкер. Но с какой целью? Явно бесчестной, а то зачем бы ему дурманить подручного? И все же этот вопрос ставил меня в тупик. Известны случаи, когда тренеры через подставных лиц ставят огромные суммы против своих же лошадей – и обманным путем лишают их победы. Иногда подкупают жокея, чтобы тот попридержал скачущую лошадь. Иногда используют более хитрые и изощренные способы. Что же предпринял Стрейкер? Я надеялся, что содержимое его карманов наведет меня на разгадку.

Так оно и случилось. Помните необычный ножичек, зажатый в руке убитого? Ни единый человек в здравом уме не выберет его как оружие. Это был, по утверждению доктора Ватсона, хирургический инструмент, предназначенный для наиболее тонких операций. Подобная операция намечалась и той ночью. Вам, полковник Росс, как опытнейшему специалисту по скачкам, наверняка известно, что на лошадиной голени можно подрезать сухожилия под кожей совершенно незаметно, не оставив снаружи ни малейшего следа. Лошадь после такой операции будет слегка прихрамывать; хромоту объяснят ревматизмом сустава или чрезмерными тренировками, но только не злым умыслом.

– Негодяй! Мерзавец! – взорвался полковник.

– Вот для этого Джон Стрейкер и вознамерился вывести жеребца подальше на пустошь. Почувствовав укол ножа, горячий нравом Звездный неминуемо разбудил бы громким ржанием всю округу. Калечить фаворита необходимо было под открытым небом.

– Я был слеп! – воскликнул полковник. – Так вот зачем ему потребовались свеча и спички.

– Без сомнения. Но при осмотре вещей Стрейкера мне посчастливилось выявить не только способ преступления, но и его мотивы. Вы много повидали, полковник, и согласитесь, что обычно люди не носят у себя в кармане чужие счета. Как правило, нам хватает и собственных. Я тут же заключил, что Стрейкер ведет двойную жизнь и у него есть женщина на стороне. Счет свидетельствовал о том, что вкусы этой дамы обходятся весьма дорого. Вы щедро платите своим работникам, полковник, однако трудно ожидать, что ваши слуги способны покупать для возлюбленных платья стоимостью в двадцать гиней. Я мимоходом спросил у миссис Стрейкер об этом платье и, убедившись, что она в глаза его не видела, записал адрес модистки. Было у меня предчувствие, что стоит только показать ей фотографию Стрейкера, как мифический Дербишир растворится в воздухе.

Теперь все встало на свои места. Стрейкер завел лошадь в ложбину, откуда огонька свечи было не видно. Симпсон, спасаясь бегством, обронил свой шарф, и Стрейкер его подобрал – собираясь, вероятно, удерживать им лошадиную ногу. Уже в ложбине он чиркнул спичкой позади Звездного, а тот, испуганный внезапной вспышкой и ощутив, как это свойственно животным, опасность, взвился на дыбы – да так, что угодил стальной подковой прямо в лоб Стрейкеру. Стрейкер, несмотря на дождь, уже успел снять с себя плащ: дело предстояло непростое. В падении он пропорол себе скальпелем бедро. Кажется, все ясно?

– Изумительно! – вскричал полковник. – Просто невероятно! Вы как будто там присутствовали!

– Теперь последний штрих – признаться, это не сразу пришло мне в голову. Стрейкер, прежде чем приступить к столь рискованной операции на сухожилии, наверняка хотел чуточку попрактиковаться. На ком же? Мой взгляд случайно упал на овец в загоне; я задал вопрос наугад – и немало был удивлен ответом, который полностью подтвердил мое предположение.

– Теперь все совершенно ясно, мистер Холмс.

– Возвратившись в Лондон, я заявился к модистке. Она тотчас признала на фотографии своего постоянного заказчика – мистера Дербишира, женатого на страстной щеголихе, обожающей роскошные туалеты. Не сомневаюсь, что Стрейкер именно из-за этой дамы влез по уши в долги и, пытаясь их погасить, придумал этот злосчастный план.

– Вы не объяснили только одно, – проговорил полковник. – Где же Звездный провел все это время?

– А, Звездный… Он вырвался на свободу, и его приютил один из ваших соседей. Думаю, нам стоит его амнистировать. А, вот и Клэпем-Джанкшн? Минут через десять прибудем на вокзал Виктория. Если вы не прочь выкурить у нас сигару, полковник, охотно поделюсь с вами всеми прочими подробностями, какие будут вам интересны.

Желтое лицо

Эти краткие очерки повествуют о многочисленных эпизодах, в которых ярко проявилась редчайшая одаренность моего компаньона, а мне довелось оказаться свидетелем и порой участником запутанных драм. Я, вполне естественно, предпочитал подробнее останавливаться на успехах, а не на неудачах Шерлока Холмса. И побуждала меня к этому отнюдь не забота о его репутации: ведь именно тогда, когда Холмс оказывался в тупике, он особенно поражал энергией и многообразием таланта. Слишком часто случалось так, что если он терпел провал, то и никому другому не удавалось преуспеть и загадка оставалась загадкой. Иногда, впрочем, бывало, что, несмотря на заблуждения Холмса, истина тем не менее выплывала наружу. В моих заметках найдется с полдюжины подобных историй; случай со вторым пятном и дело, о котором я собираюсь рассказать, относятся к числу самых примечательных.

Шерлок Холмс редко упражнялся физически ради самого упражнения. Немногие могли превзойти его в мускульной силе, а в своем весе он был, несомненно, одним из лучших боксеров, мне известных; однако бесцельное телесное напряжение он считал напрасной тратой энергии и почти всегда начинал действовать, только когда этого требовала его профессия. В таких случаях он не знал усталости и упорно шел к цели. Удивительно, что и без постоянной тренировки он неизменно бывал в форме; правда, придерживался самой скромной диеты и сохранял образ жизни, близкий к аскетическому. Временами Холмс прибегал к кокаину, но других пороков за ним не водилось, а этим снадобьем он словно бы протестовал против монотонности существования, если расследований оказывалось недостаточно и в газетах не попадалось ничего интересного.

Как-то ранней весной Холмс пребывал в таком расслабленном состоянии, что отправился со мной в Парк, где на вязах пробивались первые несмелые побеги и клейкие копьевидные почки каштанов только начинали разворачиваться в пятиперстные листики. Мы бродили по парку часа два, едва перебросившись несколькими словами, как и подобает двум компаньонам, отлично знающим друг друга. На Бейкер-стрит вернулись уже около пяти.

– Прошу прощения, сэр, – обратился к Холмсу мальчик-слуга, открывая нам дверь. – Тут один джентльмен вас спрашивал, сэр.

Холмс глянул на меня с упреком:

– Вот вам и прогулка среди бела дня! И этот джентльмен ушел?

– Да, сэр.

– Ты предложил ему войти?

– Да, сэр, он зашел, чтобы вас дождаться.

– И долго он ждал?

– Полчаса, сэр. Очень беспокойный джентльмен, сэр. Все время расхаживал туда-сюда и топал ногой. Я ждал за дверью, сэр, и все слышал. Наконец выскочил в коридор и крикнул: «Да явится он когда-нибудь или нет?» Так прямо и сказал. «Вам нужно только самую чуточку подождать», – говорю я. «Тогда я подожду на свежем воздухе, а то тут дышать нечем, – ответил он. – Скоро вернусь». Схватился и ушел, никак его мне было не удержать.

– Ну что ж, ты сделал что мог, – проговорил Холмс, направляясь в нашу гостиную. – Однако, Ватсон, это очень досадно. Мне до зарезу нужно заняться каким-нибудь дельцем, а тут, судя по нетерпеливости посетителя, наклевывалось что-то важное. Вот те на! На столе трубка – но не ваша. Должно быть, гость оставил. Отличная вересковая трубка с превосходным длинным чубуком, который владельцы табачных лавок именуют янтарным. Интересно, сколько настоящих янтарных мундштуков насчитывается в Лондоне? Это целая коммерческая отрасль – снабжать фальшивый янтарь фальшивыми мухами. Наш визитер, вероятно, был крайне расстроен, если забыл прихватить трубку, которой явно очень дорожит.

– Почему вы так решили?

– Ну, такую трубку я оценил бы примерно в семь с половиной шиллингов. А ее, как видите, чинили дважды: один раз – деревянную часть и один раз – янтарную. Причем каждая починка – заметьте, с использованием серебряных скреп – стоила наверняка дороже, чем сама трубка. Вывод: владелец очень дорожит своей трубкой, если предпочитает ее чинить – вместо того, чтобы за те же деньги купить себе новую.

– Что-нибудь еще? – спросил я, наблюдая, как Холмс вертит трубку в руке и с присущим ему задумчивым видом пристально ее изучает.

Он выставил трубку напоказ и постучал по ней длинным тонким указательным пальцем на манер профессора, который, читая лекцию о строении скелета, постукивает по кости.

– Трубки подчас представляют собой чрезвычайный интерес, – продолжал Холмс. – Мало какой предмет столь индивидуален – кроме, возможно, часов и шнурков для ботинок. Здесь, впрочем, особенности не слишком выражены и не слишком существенны. Хозяин трубки – очевидно, человек крепкого сложения, левша, с превосходными зубами, не слишком аккуратен и не испытывает нужды в экономии.

Мой друг бросал эти сведения небрежно, словно между прочим, однако я видел, как он, скосив на меня взгляд, наблюдает, проследил ли я ход его рассуждений.

– Вы полагаете, что этот человек достаточно состоятелен, если курит трубку за семь шиллингов? – спросил я.

– Он курит гроувенорскую смесь по восемь пенсов за унцию, – сказал Холмс, выколотив немного табака на ладонь. – Поскольку за половину этой цены можно купить преотличный табак, вряд ли он так уж печется о своем кошельке.

– А что насчет прочих пунктов?

– Владелец имеет привычку разжигать трубку от ламп и газовых горелок. Обратите внимание: трубка с одной стороны сильно обуглилась. От спичек такого, конечно, не бывает. С какой стати, прикуривая, держать спичку сбоку? А вот прикурить от лампы, не опалив чашу трубки, не получится. И опалена она с правой стороны. Из этого я заключаю, что хозяин трубки – левша. Попробуйте прикурить от лампы: естественно, будучи правшой, вы поднесете ее к пламени левой стороной. Разок-другой, возможно, сделаете и наоборот, но в привычку это у вас не войдет. А эту трубку постоянно подносили именно правой стороной. Далее, янтарь глубоко прогрызен. На такое способен только сильный энергичный человек, причем с крепкими зубами. Но если не ошибаюсь, он уже поднимается по лестнице, и нам предстоит изучить кое-что поинтереснее трубки.

Мгновение спустя дверь открылась, и в комнату вошел высокий молодой человек. На нем был хороший, но не броский темно-серый костюм, в руке он держал коричневую фетровую шляпу с широкими полями. Я дал бы ему лет тридцать, хотя на самом деле он оказался несколько старше.

– Прошу прощения, – начал он, запинаясь. – Наверное, мне следовало постучать. Да, конечно же, следовало. Должен сознаться, я немного расстроен, в этом вся штука.

Он провел рукой по лбу, как человек, близкий к обмороку, и не сел, а скорее упал на стул.

– Я вижу, вы не спали ночь, а то и две, – проговорил Холмс свойственным ему мягким, доброжелательным тоном. – Это действует на нервы больше, чем работа, и даже больше, чем всякие удовольствия. Скажите, чем я могу вам помочь?

– Мне нужен ваш совет, сэр. Я не знаю, что делать. Похоже, вся моя жизнь пошла прахом.

– Вы хотите привлечь меня в качестве сыщика-консультанта?

– Не только. Мне необходимо услышать ваше мнение как человека здравого ума – имеющего богатый опыт. Я хочу узнать, что мне делать. Молю Бога, чтобы вы мне сумели это подсказать.

Молодой человек бросал короткие, отрывистые фразы; мне казалось, что речь для него мучительна и ему приходится преодолевать внутреннее сопротивление невероятным усилием воли.

– Вопрос деликатный, – продолжал он. – Кому понравится толковать о своих семейных делах с посторонними? Разве это не ужас – обсуждать поведение собственной жены с людьми, которых вижу впервые! Чудовищно, что я на такое решился. Но я дошел до точки – и мне позарез необходим совет.

– Мой дорогой мистер Грант Манро… – начал Холмс.

Наш гость вскочил с места:

– Как! Вам известно мое имя?

– Если вам угодно сохранять инкогнито, – с улыбкой заметил Холмс, – я бы порекомендовал вам не обозначать свое имя на подкладке шляпы – или, по крайней мере, поворачивать ее тульей к собеседнику. Я намеревался сказать, что мы с моим другом выслушали в этой комнате немало удивительных тайн и, признаюсь, нам посчастливилось внести мир во многие смятенные души. Смею надеяться, что и вам мы сумеем помочь. Я прошу вас, поскольку время может оказаться дорого, без дальнейшего промедления ознакомить меня с подробностями вашего дела.

Наш посетитель снова провел рукой по лбу, словно последовать этому приглашению для него было равносильно пытке. Выражение его лица и каждый жест свидетельствовали о том, что по натуре он сдержанный, замкнутый человек, с чувством достоинства и склонный скорее скрывать свои раны, нежели выставлять их напоказ. Наконец он яростно взмахнул кулаком, как бы отбрасывая прочь всякую осмотрительность, и приступил к рассказу:

– Факты таковы, мистер Холмс. Я женат – и женат уже три года. Все это время мы с женой горячо любили друг друга: счастливей супружеской пары и найти трудно. Ни в чем мы ни разу не расходились – ни в слове, ни в деле, ни в мыслях. Но вот с прошлого понедельника между нами вдруг вырос некий барьер: я понял, что в жизни моей супруги и в ее душе есть что-то такое, о чем мне ничего не известно, как ничего не известно о женщине, которая проскользнет мимо на улице. Мы стали чужими, и хотелось бы мне узнать, в чем тут причина.

Прежде чем пойти дальше, должен внушить вам, мистер Холмс, главное: Эффи меня любит. В чем в чем, а в этом пусть ни малейших сомнений у вас не будет. Она любит меня всем сердцем и всей душой, а сейчас еще больше, чем когда-либо. Я это знаю, чувствую. Незачем даже это обсуждать. Мужчина без труда определит, любит его женщина или нет. Однако между нами пролегла некая тайна, и стать прежними мы не сможем, пока она не разъяснится.

– Будьте так любезны, мистер Манро, изложите факты, – довольно нетерпеливо перебил его Холмс.

– Я сообщу вам то, что мне известно о прошлой жизни Эффи. Когда мы встретились, она была вдовой, хотя ей исполнилось-то всего двадцать пять. Звали ее тогда миссис Хеброн. Совсем молодой она уехала в Америку и жила в городе Атланте, где вышла замуж за некоего Хеброна, юриста с хорошей практикой. У них родился ребенок, но потом там вспыхнула эпидемия желтой лихорадки, которая сгубила и мужа, и ребенка. Я собственными глазами видел мужнино свидетельство о смерти. После этого Эффи в Америке сделалось тошно, она вернулась в Англию и поселилась с тетушкой, старой девой, в Пиннере, графство Миддлсекс. Стоит упомянуть, что супруг Эффи не оставил ее без средств: капитал суммой в четыре тысячи пятьсот фунтов был им так удачно размещен, что приносил доход в среднем семь процентов годовых. Когда мы познакомились, Эффи прожила в Пиннере всего полгода; мы полюбили друг друга и через несколько недель заключили брак.

Сам я торгую хмелем, мой доход составляет семь или восемь сотен, так что мы неплохо обеспечены и за восемьдесят фунтов в год снимаем загородный дом в Норбери. Обстановка там совсем деревенская, хотя до города рукой подать. Поблизости от нас – гостиница и два дома; напротив, через поле, – одинокий коттедж, и надо пройти полпути к станции, прежде чем встретишь какое-то жилье. Сезонные дела порой удерживали меня в городе, но летом свободного времени выпадало предостаточно, и тогда счастливее нас с женой было не найти. Повторю, что жили мы с Эффи душа в душу, пока не началась эта треклятая история.

И вот еще о чем я обязан вам сообщить до того, как продолжу рассказ. Едва мы поженились, Эффи перевела все свое состояние на мое имя, хотя я и возражал, понимая, какие трудности могут возникнуть, если мои дела пойдут наперекосяк. Но Эффи на этом настаивала, и я уступил. Ладно, но месяца полтора назад вдруг от нее слышу:

«Джек, когда ты взял мои деньги, то сказал: если тебе они понадобятся, хватит и одного слова».

«Конечно, – ответил я. – Все эти деньги твои».

«Хорошо, – говорит она. – Мне нужно сто фунтов».

Тут я слегка оторопел: раньше-то воображал, будто ей захочется купить новое платье или что-нибудь такое в этом роде.

«Господи, зачем тебе столько?»

«Ну, – шутливо отвечает она, – ты же обещал быть моим банкиром, а банкиры, как тебе известно, вопросов никогда не задают».

«Если тебе вправду нужны такие деньги, то, конечно же, ты их получишь».

«Да, они мне и вправду очень нужны».

«А для чего, ты так мне и не скажешь?»

«Когда-нибудь, возможно, скажу, но только не сейчас, Джек».

Пришлось мне этим ответом довольствоваться, хотя прежде никаких секретов у нас друг от друга не было. Я выписал Эффи чек и больше насчет этого не задумывался. К дальнейшему это событие, вероятно, отношения не имеет, однако я решил, что от вас ничего утаивать не надо.

Я уже упоминал, что напротив нас, через поле, стоит коттедж. Но чтобы до него добраться, нужно пройти по дороге, а потом свернуть на тропу. Прямо за коттеджем – чудесный сосновый лесок, и мне там очень нравилось гулять: в окружении деревьев всегда уютно. Коттедж последние восемь месяцев пустовал, и об этом оставалось только сожалеть: такой уютный двухэтажный домик со старомодным крыльцом и жимолостью вокруг. Я частенько задерживался возле него и думал, как славно бы кому-то там жилось.

Но вот вечером в прошлый понедельник, возвращаясь после обычной прогулки, я увидел на тропе пустой фургон, а на лужайке возле крыльца – груду ковриков и прочего скарба. Понятное дело, кто-то наконец этот коттедж арендовал. Сначала я прошел мимо, а потом от нечего делать остановился, пригляделся внимательней и задался вопросом, что за люди поселились в таком близком с нами соседстве. И вдруг заметил в окне верхнего этажа лицо, смотревшее на меня.

Не знаю, что с ним было такое, но у меня, мистер Холмс, по спине побежали мурашки. Я стоял поодаль и толком разглядеть ничего не мог, однако физиономия эта выглядела какой-то неестественной, нечеловеческой. Так мне показалось, и я поскорее шагнул вперед – разобраться, кто это за мной следит. И не успел я приблизиться, как лицо моментально исчезло – так быстро, словно наблюдателя рывком оттащили от окна. Я минут пять не двигался, стараясь разобраться в увиденном. Мужчине или женщине принадлежало это лицо – на таком расстоянии определить трудно. Больше всего меня поразил его цвет – мертвенно-желтый, точно оно застыло раз и навсегда, и было в этом что-то до ужаса ненормальное. Я так разволновался, что решил чуточку больше поразузнать о новых обитателях этого коттеджа. Подошел и постучался в дверь – ее тут же открыла высокая сухопарая женщина с грубым неприветливым лицом.

«Чего вы тут потеряли?» – спросила она с северным акцентом.

«Я ваш сосед, вон оттуда, – ответил я, кивнув в сторону нашего дома. – Вижу, вы только что въехали, вот я и подумал, не могу ли чем-то помочь…»

«Ладно, если что нам понадобится, мы вас кликнем».

И женщина захлопнула дверь у меня перед носом. Обозленный столь резким отпором, я повернулся и зашагал домой. Весь вечер, сколько я ни старался думать о другом, мысли мои постоянно возвращались к фантому в окне и к соседке-грубиянке. Жене о странной персоне я решил ничего не рассказывать: она очень впечатлительна и нервозна, и мне вовсе не хотелось делиться с ней неприятным переживанием. Впрочем, перед сном я обмолвился, что у нас появились соседи, однако жена промолчала.

Обычно я сплю как сурок. У нас в семье надо мной постоянно подшучивали: мол, ночью тебя ничем не поднять, хоть из пушки стреляй. Но той ночью я по какой-то причине – то ли слегка переволновался из-за того, что со мной приключилось, то ли еще почему – спал не очень крепко. Сквозь сон мне смутно чудилось какое-то движение в комнате, и понемногу я осознал, что жена оделась, набросила на плечи накидку и надевает капор. Я приоткрыл было губы, желая или выразить недоумение, или упрекнуть ее за сборы в неурочный час, но тут, разлепив глаза, вдруг увидел при огне свечи ее лицо и, ошеломленный, онемел. Такого выражения на лице Эффи я еще не видел – и даже вообразить его не мог. Эффи, белая как мел, часто дышала и, застегивая накидку, украдкой поглядывала на кровать, чтобы убедиться, не проснулся ли я. Потом, решив, что я сплю, бесшумно выскользнула из комнаты, и я услышал резкий скрип, какой издавали только петли нашей входной двери. Я сел в постели и постучал костяшками пальцев о кроватную раму, желая увериться, что это не сон. Вытащил из-под подушки часы. Три часа утра. Какая сила на свете могла заставить мою жену выйти на сельскую дорогу в три часа утра?

Я просидел в постели минут двадцать, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. Чем дольше думал, тем диковинней и непостижимей все это выглядело. Я все еще продолжал ломать голову, когда услышал, как дверь снова тихонько скрипнула, а жена ступила на лестницу.

«Господи, Эффи, где ты пропадала?» – воскликнул я, едва она появилась.

Стоило мне заговорить, как она вздрогнула всем телом и приглушенно вскрикнула, и это встревожило меня сильнее всего прочего: за ее испугом таилась какая-то вина. Натура у моей жены всегда была открытой и бесхитростной, и меня пробрал озноб оттого, что она тайком прокралась в нашу спальню и сжалась от страха, услышав вопрос мужа.

«Ты разве не спишь, Джек? – переспросила она с нервным смешком. – Надо же, а я думала, тебя нипочем не растолкать».

«Где ты пропадала?» – повторил я свой вопрос более строгим тоном.

«Конечно же, ты удивлен, – сказала Эффи, трясущимися пальцами расстегивая накидку. – Сама не вспомню, чтобы такое прежде на меня находило. Знаешь, я почувствовала, будто задыхаюсь, и мне страшно захотелось глотнуть свежего воздуха. Казалось, если не выйду, то упаду в обморок. Постояла немного за дверью, и сейчас мне хорошо».

Пока Эффи это говорила, она ни разу не взглянула в мою сторону, и голос у нее был словно чужой. Мне стало ясно, что правды в ее речах нет ни словечка. Я ничего не ответил, только удрученно повернулся лицом к стенке, обуреваемый ядовитыми сомнениями и подозрениями. Что скрывает от меня жена? Где она была во время этой странной вылазки? Я понимал, что не успокоюсь, пока до всего не дознаюсь, однако ничуть не желал снова ее допрашивать – после того, как она уже наплела небылиц. Всю ночь я ворочался с боку на бок, строя догадки, одна другой несообразней.

В тот день я должен был побывать в Сити, но совершенно не мог собраться с мыслями, чтобы заняться делами. Эффи тоже была явно расстроена и то и дело кидала на меня вопросительные взгляды: она понимала мое недоверие, но как вести себя дальше, не знала. За завтраком мы едва перемолвились двумя словами, а потом я сразу же отправился на прогулку – обдумать случившееся на свежем утреннем воздухе.

Я дошел до Хрустального дворца, провел в окрестностях около часа и после полудня вернулся в Норбери. Путь мой пролегал мимо коттеджа, и я замедлил шаги – посмотреть на окна, не покажется ли странное лицо, которое я видел накануне. Вообразите же мое изумление, мистер Холмс, когда дверь коттеджа открылась и оттуда вышла моя жена!

От неожиданности я онемел, но мои чувства не шли в сравнение с тем, что выразилось на лице Эффи, как только наши глаза встретились. В первый момент она вроде бы собралась юркнуть обратно, но, сообразив, что играть в прятки бессмысленно, подошла ко мне с улыбкой на губах, которая никак не вязалась с белым как мел лицом и глазами, полными страха.

«Ах, Джек, – пролепетала она. – Я просто заскочила к нашим новым соседям – спросить, не могу ли я чем-то помочь. Что ты на меня так смотришь, Джек? Ты на меня сердишься?»

«Ага, вот куда, значит, ты ходила ночью».

«Как тебя понимать?» – воскликнула Эффи.

«Ты приходила сюда. Сомнений у меня нет. Кто эти люди, которых ты сочла нужным навестить в такой час?»

«Я не была здесь раньше».

«Как ты можешь заведомо мне лгать? – воскликнул я. – У тебя даже голос меняется. Я когда-нибудь утаивал от тебя хоть что-то? Сейчас войду в этот дом – и все выясню».

«Нет-нет, Джек, ради бога – нет! – почти не владея собой, выдохнула Эффи. А когда я шагнул к двери, схватила меня за рукав и судорожно оттащила назад. – Умоляю тебя, не делай этого, Джек! Клянусь, когда-нибудь я все тебе расскажу, но если ты войдешь в коттедж, это принесет только несчастье».

Я попытался оттолкнуть Эффи, но она припала ко мне с мольбой, исступленно повторяя:

«Поверь мне, Джек! Поверь хотя бы на этот раз. Тебе никогда не придется об этом сожалеть. Ты знаешь, я не стала бы ничего от тебя утаивать – только ради твоего блага. На карту поставлена вся наша жизнь. Если мы вместе пойдем домой, все будет хорошо. Если ты силой ворвешься в этот коттедж, между нами все будет кончено».

Эффи заклинала меня так страстно, и в голосе ее звучало такое отчаяние, что я в нерешительности отступил.

«Я поверю тебе при одном условии – и только при одном, – проговорил я наконец. – Отныне между нами не должно быть никаких тайн. Ты вольна хранить свой секрет, но пообещай, что всякие ночные походы прекратятся и ты шага не ступишь без моего ведома. Я готов забыть о прошлом, если ты дашь мне слово, что ничего подобного в будущем не повторится».

«Я знала, что ты мне поверишь. – Эффи облегченно вздохнула. – Все будет по-твоему. Пойдем же, пойдем скорее домой!»

По-прежнему вцепившись мне в рукав, Эффи повела меня от коттеджа. На ходу я оглянулся: из окна на верхнем этаже за нами следила та самая мертвенно-желтая физиономия. Какая связь могла быть между этим существом и моей женой? И что у нее общего с неотесанной грубиянкой, с которой я накануне столкнулся? Головоломка очень уж замысловатая, но я чувствовал, что, пока ее не решу, душа моя будет не на месте.

Следующие два дня я провел дома, и Эффи честно соблюдала наш уговор: похоже, за порог даже и не ступала. Однако на третий день я получил доказательство того, что данное ею торжественное обещание мало чего стоит и преодолеть тайную силу, уводящую ее от мужа и семейного долга, она не способна.

В тот день я поехал в город, но вернулся поездом не в 3:36, как обычно, а раньше – в 2:40. В прихожей навстречу мне бросилась служанка, явно перепуганная.

«Где хозяйка?» – спросил я у нее и услышал в ответ:

«Кажется, ушла погулять».

В голове у меня немедля зароились подозрения. Я взбежал по лестнице – убедиться, что Эффи нет дома. Наверху, мельком глянув в окно, я увидел, что служанка, с которой я только что говорил, опрометью несется через поле к коттеджу. Разумеется, я тотчас сообразил, что к чему. Жена отправилась туда и велела служанке вызвать ее, если я вернусь. Кипя от негодования, я ринулся вниз и помчался к коттеджу, вознамерившись покончить с этой историей раз и навсегда. Краем глаза я заметил, что Эффи со служанкой спешат к нашему дому по тропе, но задерживать их не стал. В коттедже скрывалась тайна, омрачившая всю мою жизнь. Я дал себе слово: будь что будет, но я во что бы то ни стало положу этому конец. Стучать в дверь я не стал, а просто-напросто повернул ручку и ворвался в коридор.

На нижнем этаже все было тихо и мирно. На кухне со свистом закипал чайник, в корзинке лежала, свернувшись клубком, большая черная кошка, но знакомой мне женщины и след простыл. Я метнулся в соседнюю комнату – и там никого. Взбежал на верхний этаж: обе комнаты пустовали. В целом доме ни единой души. Мебель и картины на стенах самые заурядные и безвкусные, за исключением той комнаты, из окна которой на меня таращилась загадочная физиономия. Тут был наведен изысканный уют, и мои подозрения разгорелись неистовым пламенем: на каминной полке стояла фотография моей жены во весь рост, снятая по моей просьбе всего три месяца назад.

Я некоторое время побыл в доме и удостоверился, что он совершенно пуст. Потом ушел с такой тяжестью на сердце, какой в жизни не испытывал. Эффи встретила меня в передней, но боль и гнев помешали мне с ней заговорить, и я поторопился мимо нее к себе в кабинет. Она, впрочем, вошла следом, прежде чем я затворился.

«Прости, что я нарушила свое обещание, Джек, – сказала она, – но если бы ты знал все обстоятельства, то не сердился бы на меня, я уверена».

«Тогда выкладывай все начистоту».

«Не могу, Джек, не могу!»

«Пока ты не расскажешь мне, кто живет в этом коттедже и кому ты подарила свою фотографию, между нами никакого доверия быть не может».

С этими словами я вырвался из рук Эффи и покинул дом. Это случилось вчера, мистер Холмс, с тех пор мы с женой не виделись, и мне об этом странном деле больше ничего не известно. Впервые между нами легла тень, и я так этим угнетен, что понятия не имею, как лучше поступить. Сегодня утром меня вдруг осенило, что именно вы можете дать мне совет, вот поэтому я к вам и поспешил – безоговорочно отдаться на ваше усмотрение. Если я о чем-то неясно рассказал, прошу вас – задавайте вопросы. Но главное: поскорее посоветуйте, что мне делать, терпеть эту муку я больше не в силах.

Мы оба с величайшим интересом выслушали эту необычайную историю, которую наш гость изложил нам прерывистым, надломленным голосом, каким говорят только в крайнем волнении. Мой друг какое-то время просидел молча, подперев рукой подбородок и целиком уйдя в раздумье.

– Скажите, – произнес он наконец, – вы готовы присягнуть, что лицо, глядевшее на вас из окна, было лицом человека?

– Всякий раз я видел его издалека, поэтому утверждать наверняка не могу.

– Но на вас оно, кажется, произвело неприятное впечатление.

– Цвет казался неестественным, а черты – странным образом застывшими. При моем приближении оно исчезло, словно от рывка.

– Когда именно ваша супруга попросила у вас сто фунтов?

– Примерно два месяца назад.

– Вы когда-нибудь видели фотографию ее первого мужа?

– Нет, вскоре после его смерти в Атланте случился большой пожар, и все бумаги у Эффи сгорели.

– Однако свидетельство о смерти мужа сохранилось. По вашим словам, вы его видели.

– Да, после пожара ей выдали дубликат.

– Вы хоть раз встречались с кем-то, кто знаком с вашей женой по Америке?

– Нет.

– Она когда-нибудь заговаривала о поездке туда?

– Нет.

– Приходили ей письма из Америки?

– Нет, насколько мне известно.

– Благодарю вас. Теперь мне необходимо немного поразмыслить над этим делом. Если коттедж окончательно опустел, у нас могут возникнуть кое-какие трудности. Если же это не так (что, по моим предположениям, более вероятно), то есть жильцов предупредили о вашем приходе и вчера они успели скрыться до вашего появления, сейчас они, вероятно, уже вернулись, и тогда мы все без труда выясним. Позвольте дать вам совет: возвращайтесь в Норбери и проверьте, как выглядят окна коттеджа. Если убедитесь, что он обитаем, не врывайтесь туда, а пошлите нам с другом телеграмму. Спустя час мы к вам присоединимся – и тогда развязка не замедлит.

– А если коттедж по-прежнему пустует?

– В этом случае я приеду завтра, и мы с вами все обсудим. До свидания – и главное, не расстраивайтесь, пока для этого не найдется действительный повод.

– Боюсь, Ватсон, дело тут нехорошее, – сказал мой компаньон после того, как проводил мистера Гранта Манро до двери. – Ваше мнение?

– История малоприятная.

– Да. Попахивает шантажом – или я сильно заблуждаюсь.

– Но кто им занимается?

– Похоже, то самое существо, которое живет в единственной на весь дом уютной комнате и держит на каминной полке фотографию миссис Манро. Честное слово, Ватсон, в этой жуткой образине за окном есть нечто весьма привлекательное, и проворонить этот случай я не согласен ни за какие коврижки.

– У вас есть какая-то версия?

– Есть, но лишь предварительная. Однако меня удивит, если я промахнулся. В коттедже засел первый супруг этой дамы.

– Почему вы так думаете?

– А как иначе объяснить ее безумный переполох, когда туда захотел войти второй супруг? Факты, как мне представляется, таковы. Эта женщина вышла замуж в Америке. Ее благоверный выказывает некие невыносимые свойства характера – или, скажем, подцепляет дурную болезнь, становится прокаженным или сходит с ума. В итоге женщина убегает от него, возвращается в Англию, меняет имя и начинает жизнь, как ей мнится, заново. Второе замужество длится уже три года, и она считает себя в полной безопасности. Новому мужу она показала свидетельство о смерти человека, имя которого приняла, как вдруг на ее след нападает первый муж – или, не исключено, некая не обремененная моралью женщина, которая взялась ухаживать за инвалидом. Парочка пишет миссис Манро, угрожая явиться и ее разоблачить. Она, выпросив сто фунтов, делает попытку от них откупиться. Те, несмотря на это, приезжают, и, когда мистер Манро мимоходом упоминает о новых соседях, она догадывается, что это и есть ее преследователи. Дожидается, пока муж уснет, и бежит ночью в коттедж – уговорить, чтобы они оставили ее в покое. Ничего не добившись, она утром отправляется туда снова, а муж, по его словам, сталкивается с ней у входа. Она дает слово больше в коттедж не ходить, но спустя два дня не выдерживает: в надежде избавиться от страшного соседства повторяет попытку, прихватив с собой фотографию, которую, возможно, от нее потребовали. В разгар переговоров прибегает служанка с вестью, что хозяин вернулся. Миссис Манро, зная, что он немедля кинется к коттеджу, спешно выводит жильцов через черный ход и, по-видимому, прячет их в сосновом лесочке, расположенном, как нам известно, поблизости. Вот почему дом оказался безлюдным. Впрочем, буду крайне удивлен, если во время сегодняшней рекогносцировки там никого не обнаружится. Как вам моя версия?

– Сплошные догадки.

– Но, по крайней мере, все данные в нее укладываются. Если появятся новые, которые ей противоречат, мы успеем ее пересмотреть. А пока делать нечего: дождемся сообщения от нашего друга из Норбери.

Долго ждать нам не пришлось. Телеграмму принесли, когда мы покончили с чаепитием. В ней значилось: «В коттедже по-прежнему живут. Снова видел в окне это лицо. Жду вашего прибытия семичасовым поездом. Без вас ничего не предприму».

Мистер Манро встречал нас на платформе. Едва выйдя из вагона, при свете станционных фонарей мы увидели, что он очень бледен и дрожит от волнения.

– Они все еще там, мистер Холмс, – проговорил он, решительно взяв моего друга за рукав. – По пути на станции я заметил, что там горят лампы. Надо покончить с этим раз и навсегда.

– Какой же у вас план? – спросил Холмс, шагая по темной, обсаженной деревьями дороге.

– Я собираюсь силой ворваться в дом и собственными глазами увидеть, кто там есть. Хотел бы попросить вас быть при этом свидетелями.

– Вы твердо намерены так поступить, невзирая на предостережение вашей жены о том, что для вас же лучше не разоблачать этой тайны?

– Да, твердо намерен.

– Что ж, полагаю, вы правы. Правда, какая ни есть, лучше сомнений и неопределенности. Давайте не будем медлить. С точки зрения закона, мы принимаем на себя вину, но, я думаю, игра стоит свеч.

Вечер выдался на редкость темный, и начал сеять мелкий дождик, когда мы свернули с главной дороги на узкую, изрытую глубокими колеями тропу с живыми изгородями по обеим сторонам. Мистер Грант Манро, однако, неудержимо рвался вперед, и мы, спотыкаясь, старались от него не отставать.

– У меня в доме горит свет, – пробормотал он, указывая на слабое мерцание между деревьями. – А вот и коттедж, куда я любой ценой, но войду.

Мы свернули и оказались перед коттеджем. Желтая полоса света на темной земле указывала, что дверь притворена неплотно, а одно окно на верхнем этаже было ярко освещено. Вглядевшись, мы заметили, как за шторой движется смутное пятно.

– Это оно, то самое существо! – вскричал Грант Манро. – Видите, там кто-то есть? За мной, сейчас мы все узнаем.

Мы подошли к двери, но тут из тени внезапно появилась женщина и замерла в золотом отблеске лампы. Ее лица различить я не мог, но она протянула руки с умоляющим возгласом:

– Ради бога, Джек, не надо! У меня было предчувствие, что ты нагрянешь сегодня вечером. Выкинь из головы подозрения, дорогой! Поверь мне еще раз, и ты никогда об этом не пожалеешь.

– Я слишком долго верил тебе, Эффи, – сурово бросил мистер Манро. – Пропусти меня! Все равно не удержишь! Мы с друзьями положим этому конец.

Он отодвинул жену в сторону, мы последовали за ним. За распахнувшейся дверью нам попыталась преградить путь немолодая женщина, но он оттолкнул ее, и через секунду мы втроем взбежали вверх по лестнице. Грант Манро ворвался в залитую светом комнату, мы – по пятам за ним.

Комната была уютная, хорошо обставленная; две свечи горели на столе и две – на каминной полке. В углу, склонившись над письменным столиком, сидела, судя по всему, маленькая девочка. Сидела она к нам спиной, но мы разглядели, что одета она в красное платьице и что на ней длинные белые перчатки. Она живо обернулась, и я, пораженный, вскрикнул от ужаса. Ее лицо было странно-мертвенным, а черты – совершенно лишены какого-либо выражения. Мгновение – и загадка разрешилась. Холмс со смехом провел рукой за ухом девочки; маска слетела с ее лица – и перед нами предстала угольно-черная негритяночка, сверкая белейшими зубами: ее рассмешило наше изумление. Я тоже прыснул от хохота, присоединившись к ее веселью, и только Грант Манро застыл на месте как вкопанный, стиснув рукой горло.

– Господи! – воскликнул он. – Что все это значит?

– А я тебе объясню, – отозвалась его жена, вступив в комнату с гордым и решительным видом. – Ты вынудил меня, вопреки моей воле, открыть эту тайну, и теперь нам придется вместе искать выход. Мой муж умер в Атланте. Но ребенок остался жив.

– Твой ребенок?!

Миссис Манро достала спрятанный на груди крупный серебряный медальон:

– Ты ни разу не видел, что там внутри.

– Я думал, он не открывается.

Миссис Манро нажала на пружинку, и створка медальона отскочила. Под ней находился портрет мужчины, внешность которого, на редкость привлекательная и свидетельствующая о незаурядном уме, безошибочно указывала на его африканское происхождение.

– Это Джон Хеброн, уроженец Атланты, – продолжала миссис Манро, – и на свете не найти человека благороднее, чем он. Я отреклась от нашей расы, лишь бы выйти за него замуж, и ни разу ни на миг об этом не пожалела. Увы, наше единственное дитя пошло не в меня. Это нередко случается в подобных браках, и малышка Люси даже темнее своего отца. Но будь у нее хоть какая кожа, она моя дорогая девочка, и мама ее любит без памяти! – При этих словах негритяночка подбежала к матери и прильнула к ее платью. – Я оставила ее в Америке только потому, что здоровье у нее было неважное и я боялась: перемена климата может ей повредить. Заботилась о ней преданная шотландка, которая раньше нам прислуживала. Я и мысли не допускала, чтобы отказаться от своего ребенка. Но когда жизнь свела меня с тобой, Джек, и я тебя полюбила, я побоялась тебе признаться. Да простит меня Бог, но мне страшно было тебя потерять, и я так и не набралась храбрости выложить правду. Мне пришлось выбирать между вами, и я смалодушничала – отвернулась от моей родной деточки. Целых три года держала тебя в неведении; правда, от нянюшки получала известия, что Люси вполне благополучна. Но в конце концов мной овладело неодолимое желание снова с ней увидеться. Я боролась с собой, но тщетно. Понимая всю опасность, я все-таки решилась вызвать ребенка сюда, хотя бы на несколько недель. Переслала няне сто фунтов с тем, чтобы она сняла этот коттедж под видом соседки, никак со мной не связанной. Моя осторожность зашла так далеко, что я велела не выпускать девочку из дома днем, на руки надевать перчатки, а личико прятать под маской: вдруг кто-нибудь увидит ее в окне и тогда пойдут слухи – мол, по соседству появился чернокожий ребенок. Если бы я меньше остерегалась, вышло куда бы разумней, но я сходила с ума от страха, что ты доберешься до истины.

Именно ты первым сообщил мне о новых соседях. Надо было дождаться утра, но от волнения я не могла заснуть – и выскользнула из дома, зная, что тебя не добудиться. Однако ты заметил, как я уходила, и с этого начались все мои беды. На другой день раскрытие тайны зависело от твоей воли, но ты благородно не стал допытываться. А еще через три дня, когда ты вломился в дом, няня с Люси едва успели убежать через черный ход. И вот сегодня тебе все известно, и я спрашиваю: что станется с нами – со мной и с моим ребенком?

Миссис Манро стиснула руки и застыла в ожидании ответа.

Лишь через долгие две минуты Грант Манро нарушил молчание, зато ответил так, что у меня до сих пор теплеет на душе при воспоминании об этом. Он подхватил девочку, поцеловал, посадил на руку и, протянув другую руку жене, повернулся к двери со словами:

– Нам спокойнее будет поговорить обо всем дома. Я не очень-то хороший человек, Эффи, но, надеюсь, все же лучше, чем тот, кем ты меня считала.

Мы с Холмсом проводили их до тропы, и там мой друг потянул меня за рукав:

– Думаю, в Лондоне от нас будет больше пользы, чем в Норбери.

О происшедшем Холмс не обмолвился ни единым словом до самого позднего часа, когда с зажженной свечой уже направлялся к себе в спальню.

– Ватсон, – проговорил он, – если вам когда-нибудь почудится, что я чересчур самонадеянно полагаюсь на свои способности или меньше усердствую в расследовании дела, нежели оно того заслуживает, будьте добры: шепните мне на ухо одно только слово: «Норбери» – и я бесконечно буду вам признателен.

Биржевой маклер

Вскоре после женитьбы я обзавелся клиентурой в Паддингтоне. Практику я купил у пожилого доктора Фаркуара: когда-то пациенты его прямо-таки осаждали, но из-за возраста и постигшей доктора болезни (сходной с пляской святого Витта) число их значительно сократилось. Клиенты не без оснований полагают, что сам врач должен быть здоров, и с недоверием относятся к квалификации медика, неспособного себя излечить. Таким образом, практика моего предшественника постепенно сужалась и, когда я ее приобрел, вместо тысячи двухсот фунтов приносила немногим более трех сотен в год. Но я уповал на свою молодость и энергию и был уверен в скором успехе.

Первые три месяца практика отнимала у меня уйму времени, и я почти не виделся с моим другом Шерлоком Холмсом. Заглянуть на Бейкер-стрит мне было недосуг, а Холмс если куда и отправлялся, то в основном по делам своей профессии. А поэтому, листая июньским утром после завтрака «Британский медицинский журнал», я был немало удивлен, когда услышал звон колокольчика, а вслед за ним – резкий и несколько скрипучий голос моего давнего компаньона.

– О, дорогой Ватсон! – воскликнул он, шагнув в комнату. – Очень рад вас видеть! Надеюсь, миссис Ватсон вполне оправилась после всех треволнений, связанных со «Знаком четырех»?

– Благодарю вас, мы оба чувствуем себя отлично, – сказал я, сердечно пожимая ему руку.

– Надеюсь также, – продолжал Холмс, усаживаясь в кресло-качалку, – что медицинские заботы не совсем погасили ваш прежний интерес к нашим дедуктивным задачкам.

– Напротив, – возразил я, – как раз вчера вечером я просматривал свои старые записи и систематизировал кое-какие наши прошлые достижения.

– Полагаю, вы не считаете свою коллекцию завершенной?

– Никоим образом. Очень хотелось бы пополнить ее новым опытом.

– Например, сегодня?

– Если угодно, да.

– А если понадобится ехать в Бирмингем?

– Как пожелаете.

– Что с практикой?

– Когда мой сосед уезжает, я его подменяю. И он всегда готов вернуть мне долг.

– Ага, превосходно! – Холмс откинулся в качалке и пристально вгляделся в меня из-под полуприкрытых век. – Вижу, в последнее время вам нездоровилось. Простуда летом – хуже не придумать.

– Да, на прошлой неделе я целых три дня просидел дома. Впрочем, мне казалось, что от моей простуды не осталось и следа.

– Верно, выглядите вы как нельзя лучше.

– Как же вы догадались о моей болезни?

– Дружище, вам же известен мой метод.

– Вывели логическую цепочку?

– Естественно.

– И с чего начали?

– С ваших домашних туфель.

Я взглянул на свои новые лакированные туфли.

– Но как же?… – начал было я, однако Холмс меня опередил:

– Туфли у вас новые. Носите вы их две-три недели, не дольше. А подошвы, которые вы сейчас выставили на обозрение, слегка опалены. На секунду я решил, что вы их где-то промочили, а при просушке по недосмотру пережгли. Однако возле каблуков остались круглые ярлычки с торговой маркой. Влага бы их наверняка уничтожила. Следовательно, вы подолгу сиживали, вытянув ноги поближе к огню, а кто так поступает в июне, пускай и дождливом, вроде нынешнего, будучи в полном здравии?

После объяснений Холмса, как всегда, все оказалось проще простого. Прочитав эту мысль у меня на лице, он не без горечи усмехнулся:

– Боюсь, растолкованиями я ставлю себя под удар. Конечный вывод без цепочки причин впечатляет куда сильнее. Так вы готовы отправиться в Бирмингем?

– Разумеется. А в чем там дело?

– Обо всем расскажу в поезде. Клиент ждет нас в карете. Вы уже готовы?

– Одну минуту.

Я черкнул записку соседу, взбежал наверх известить жену и догнал Холмса на пороге.

– Ваш сосед, как я вижу, врач, – заметил он, кивнув на медную табличку.

– Да, он тоже купил практику.

– Давнишнюю?

– В точности такую, как у меня. Обе существуют со времени постройки домов.

– Ага. Но ваша была успешней.

– Думаю, да. Откуда вам это известно?

– Сравните ступеньки, дружище. Ваши стерты подошвами сильнее – и потому на три дюйма ниже. Но вот и наш клиент – мистер Холл Пайкрофт. Позвольте вас ему представить. А ну-ка, кэбмен, подхлестните лошадь, иначе мы опоздаем на поезд.

Я уселся напротив хорошо сложенного, цветущего здоровьем молодого человека: его открытое простодушное лицо украшали слегка вьющиеся редкие усики с рыжинкой. На голове у него красовался блестящий цилиндр, сам он носил аккуратный черный костюм, придававший ему вид толкового молодого дельца, кем он, собственно, и являлся. Он принадлежал к разряду лондонских жителей, именуемых «кокни», которые тем не менее составляют лучшую часть волонтерских полков и оказываются в нашем отечестве несравненными атлетами и спортсменами. Его круглое румяное лицо сияло природной веселостью, однако опущенные уголки губ выдавали расстройство, показавшееся мне несколько комичным. О неприятности, которая привела его к Шерлоку Холмсу, я смог разузнать только после того, как мы устроились в вагоне первого класса и поезд двинулся в сторону Бирмингема.

– Итак, в нашем распоряжении семьдесят минут, – заговорил Холмс. – Прошу вас, мистер Холл Пайкрофт, поведать моему другу о крайне любопытном случае, с которым вы столкнулись, и не упустить ни одной подробности из тех, что мне уже известны, а если возможно, добавить и новые. Мне самому небесполезно будет еще раз проследить всю последовательность событий. Важность этого дела, Ватсон, пока неясна – пустячное оно или нет, но, так или иначе, в нем содержатся довольно необычные и outrè[1] особенности, какие вам дороги не меньше, чем мне. А теперь я умолкаю: ваше слово, мистер Пайкрофт.

Наш юный спутник взглянул на меня, и глаза его заблестели.

– Хуже всего, – начал он, – что в этой истории я выгляжу законченным идиотом. Не исключено, конечно, что все уладится, да я и вряд ли мог поступить по-другому, но если потеряю эту зацепку и останусь с носом, то почувствую себя полнейшим олухом. Я не больно-то умею рассказывать, доктор Ватсон, только со мной произошло вот что.

Я служил в фирме «Коксон и Вудхауз», что в Дрейперз-Гарденз, однако весной, как вы наверняка помните, из-за венесуэльского займа у них возникли трудности, и в итоге они вылетели в трубу. Я прослужил там пять лет, и когда наступил крах, старина Коксон дал мне блестящую рекомендацию, но, разумеется, всех нас – двадцать семь клерков – выставили вон. Я сунулся поначалу туда-сюда, но неудачников вроде меня хоть пруд пруди, и податься было совсем некуда. В фирме я получал три фунта в неделю, накопил около семидесяти, но вскоре окончательно сел на мель. Дошел до последней точки – не на что было купить ни конвертов, ни марок, чтобы отвечать на объявления. Износил башмаки, обивая пороги всяких контор, а работы так и не находилось.

И вдруг узнаю о вакансии в солидной брокерской фирме «Мосон и Уильямс» на Ломбард-стрит. Смею предположить, что Восточно-Центральный округ – не то место, на котором сосредоточены ваши интересы, но поверьте мне: это едва ли не богатейшая фирма в Лондоне. Откликнуться на объявление следовало только письменно. Я, без малейшей надежды, отправил заявление вместе с рекомендацией. Получаю ответ с предложением в ближайший понедельник, не откладывая, приступить к моим новым обязанностям – при условии соответственного внешнего вида. Одному Богу ведомо, как такое решается. Говорят, будто управляющий попросту вытаскивает из груды писем наугад первое попавшееся. Но так или иначе, на сей раз посчастливилось мне, и не помню, когда еще меня больше распирало от радости. Жалованье мне положили на фунт больше, а обязанности были примерно те же, что и у Коксона.

А теперь подхожу к самой занятной части моей истории. Я снимаю каморку в Хэмпстеде, на Поттерз-Террас, семнадцать. Так вот, сидел я и покуривал себе в тот самый вечер, когда мне обещана была должность, а моя хозяйка приносит мне визитную карточку с надписью: «Артур Пиннер, финансовый агент». Имя незнакомое, и трудно было вообразить, что ему от меня понадобилось, но, конечно, я попросил хозяйку пригласить его ко мне наверх. Вошел среднего роста чернобородый брюнет, с темными глазами и слегка крючковатым, вроде бы еврейским, носом. Двигался он порывисто и говорил короткими фразами, как человек, дорожащий временем.

«Мистер Холл Пайкрофт, не так ли?» – спросил он.

«Да, сэр», – подтвердил я и пододвинул к нему стул.

«Не так давно служили у „Коксона и Вудхауза“?»

«Совершенно верно».

«А ныне состоите в штате у Мосона?»

«Именно».

«Видите ли, мне все уши прожужжали о ваших необыкновенных деловых способностях. Помните Паркера, бывшего управляющего у Коксона? Он вами нахвалиться не может».

Не скрою, мне было приятно такое о себе слышать. В делах я был не промах, но сроду бы не подумал, что в Сити обо мне ходят подобные слухи.

«У вас хорошая память?» – поинтересовался гость.

«Приличная», – скромно ответил я.

«Будучи без работы, вы следили за рынком ценных бумаг?»

«Да. Курсовой бюллетень просматриваю каждое утро».

«Вот что значит призвание! – воскликнул визитер. – Истинный путь к успеху! Вы не против, если я вас проэкзаменую? Э-э… Каков курс эрширских акций?»

«Сто пять – сто пять с четвертью».

«А „Нью-Зиланд Консолидейтед“?»

«Сто четыре».

«А „Бритиш Брокен Хиллз“?»

«Семь – семь и шесть».

«Отменно, отменно! – воскликнул гость, воздев руки. – Значит, все отзывы о вас – чистая правда. Дружище, да вы созданы для гораздо большего, нежели служба у Мосона!»

Его бурный восторг, понятно, несколько меня смутил.

«Наверное, не все обо мне такого мнения, как вы, мистер Пиннер, – сказал я. – Мне пришлось изрядно попотеть, чтобы заполучить это место, и я считаю себя настоящим счастливчиком».

«Да ну, дружище, берите выше! Их контора совсем не для вас. Скажу вам напрямик. То, что я вам предлагаю, сущая малость, если принять во внимание ваши таланты, но по сравнению с Мосоном – как небо и земля. Постойте, постойте… Когда вы идете к Мосону?»

«В понедельник».

«Ха-ха! Готов держать пари, что вы туда не пойдете».

«Как так? Не пойду к Мосону?»

«А вот так, сэр. Еще до понедельника вы займете пост коммерческого директора закрытой акционерной компании „Франко-Мидлендская скобяная“. У нас сто тридцать четыре отделения по всей Франции, не считая одного в Брюсселе и одного в Сан-Ремо».

У меня даже в горле пересохло.

«Никогда о такой не слышал».

«Весьма возможно. Мы держимся в тени, поскольку капитал составлен из частных вкладов, и настолько процветаем, что не желаем допускать посторонних. Основал фирму мой брат – Гарри Пиннер, и после распределения долей он войдет в правление директором-распорядителем. Ему известно, что я тут как рыба в воде, и потому попросил меня подыскать подходящую кандидатуру, желательно недорого. Предприимчивого, напористого молодого человека, полного энергии. Паркер рассказал мне о вас, и вот я перед вами. Для начала мы можем предложить вам только мизерные пятьсот фунтов».

«Пятьсот фунтов в год?» – вскричал я.

«Это только на первых порах. Но сверх того вы будете получать комиссионные в размере одного процента с каждого контракта, заключенного нашими агентами, и – даю вам слово – эта сумма будет превышать ваше жалованье».

«Но я понятия не имею о скобяных изделиях».

«Ну-ну, дружище, зато вы прекрасно разбираетесь в цифрах».

В голове у меня загудело, и я едва не свалился со стула, но тут же мной овладели сомнения.

«Буду с вами откровенен, – сказал я. – Мосон предлагает мне две сотни, но их учреждение более чем надежно. А о вашей компании я, признаться, мало что знаю…»

«Умница, умница! – в полном восхищении воскликнул мистер Пиннер. – Вы именно тот человек, который нам нужен. Вокруг пальца вас не обведешь – и превосходно. Возьмите-ка сто фунтов и, если вы считаете, что мы с вами поладим, положите купюру себе в карман в качестве аванса».

«Сумма очень неплохая, – заметил я. – И когда я должен приступить к новой работе?»

«Будьте завтра в Бирмингеме ровно в час. Вот эту записку передадите моему брату. Вы найдете его в доме сто двадцать шесть-Б по Корпорейшн-стрит, где временно помещается контора нашей компании. Необходимо, разумеется, заручиться его согласием, но, между нами, я, со своей стороны, полагаю дело решенным».

«По правде говоря, не знаю, как вас и благодарить, мистер Пиннер».

«Бросьте, дружище, бросьте. Вы получаете только то, что заслуживаете. Еще две-три мелочи: это простая формальность, но без нее не обойтись. Вон там на столике, рядом с вами, лежит лист бумаги. Будьте добры, напишите на нем: „Подтверждаю свое безоговорочное согласие занять пост коммерческого директора закрытой акционерной компании „Франко-Мидлендская скобяная“ с начальным жалованьем в размере 500 (пятьсот) фунтов в год“».

Я записал продиктованное мне мистером Пиннером, и он сунул бумагу в карман.

«Еще один пустяк, – сказал он. – Как вы собираетесь поступить с Мосоном?»

На радостях это совершенно вылетело у меня из головы.

«Напишу, что отказываюсь от должности».

«А вот этого как раз я советую вам не делать. С управляющим Мосона я из-за вас разругался. Зашел к нему навести о вас справки, а он встал на дыбы: обвинил меня в том, что я правдами и неправдами переманиваю вас к себе – и всякое такое. Я терпел-терпел – и под конец взорвался. Говорю ему: „Коль хотите удержать хороших работников, так платите им сполна“. А он: „Да мистеру Пайкрофту дороже наше скромное жалованье, чем ваше высокое“. – „Ставлю пять фунтов, – предложил я, – что, когда я предложу ему пост коммерческого директора, вы о нем больше ничего не услышите“. Он в ответ: „Идет! Мы, можно сказать, его из грязи вытащили, и он так просто с нами не порвет“. Это точные его слова».

«Нет, ну каков наглец! – возмутился я. – Ведь я в жизни его не видел – и с какой стати должен с ним считаться? Ни за что не стану им писать, если вы мне не советуете».

«Отлично! Вот и договорились, – произнес мистер Пиннер, поднимаясь со стула. – Ей-богу, я доволен всей душой, что нашел для брата такого замечательного сотрудника. Вот ваш аванс – сто фунтов, а вот письмо. Запишите адрес: Корпорейшн-стрит сто двадцать шесть-Б – и не забудьте явиться туда ровно в час. Спокойной ночи, и пусть удача вам сопутствует, как вы того заслуживаете!»

Вот такой, насколько мне помнится, состоялся у нас разговор. Вообразите мое ликование, доктор Ватсон: еще бы, эдакая удача мне выпала! Я не спал полночи от радости, а наутро выехал в Бирмингем поездом пораньше. По прибытии оставил вещи в гостинице на Нью-стрит и отправился по указанному адресу.

Добрался до цели за пятнадцать минут до назначенного времени, но решил, что это не так важно. Дом 126Б оказался пассажем между двумя большими магазинами, который вел к винтовой каменной лестнице – на нее выходили помещения, сдаваемые в аренду фирмам и частным предпринимателям. Названия фирм перечислялись внизу на стене, однако «Франко-Мидлендская скобяная» в списке не значилась. С упавшим сердцем я застыл на месте, гадая, не устроен ли надо мной такой изощренный розыгрыш, но тут ко мне подошел человек – очень похожий на моего вчерашнего посетителя и фигурой, и голосом, только гладковыбритый и с волосами посветлее.

«Вы мистер Холл Пайкрофт?» – осведомился он.

«Да», – подтвердил я.

«О, я вас ждал, но вы пришли чуточку раньше. Сегодня утром я получил от моего брата письмо, в котором он расхваливает вас до небес».

«Я как раз рассматривал указатель, когда вы подошли».

«Нашей вывески пока нет: мы сняли контору всего лишь неделю назад. Что ж, поднимемся наверх, там и обсудим наши дела».

Мы взобрались по очень высокой лестнице – и под самой шиферной крышей обнаружились две пустые, пыльные комнатки с голым полом и без занавесок на окнах. Я по привычке представлял себе просторную контору с рядами превосходных столов, занятых клерками, и, признаться, опешил, когда увидел, что вся меблировка состоит из двух простых стульев, столика с лежащей на нем конторской книгой и корзиной для бумаг сбоку.

«Не вешайте носа, мистер Пайкрофт, – подбодрил меня мой новый знакомый, заметив, как вытянулось мое лицо. – Рим был построен не в один день. Резервы у нас велики, но пыль в глаза мы стараемся не пускать. Прошу вас, садитесь, и покажите мне письмо».

Я протянул письмо, которое он внимательно прочитал.

«Вы явно произвели неизгладимое впечатление на моего брата Артура, – сказал шеф. – А он, я знаю, видит людей насквозь. Он приверженец всего лондонского, я же горой стою за Бирмингем, но на сей раз последую его совету. Можете считать себя нашим сотрудником – без всяких оговорок».

«А каковы мои обязанности?»

«Вскоре вы возглавите наш большой филиал в Париже, задача которого – распределить огромную партию фаянсовой посуды из Англии по нашим торговым представительствам во Франции, а всего их сто тридцать четыре. Закупка будет осуществлена через неделю, вы же тем временем принесете нам пользу своим присутствием в Бирмингеме».

«Каким образом?»

Вместо ответа шеф вынул из ящика стола толстый том в красном переплете.

«Это адресная книга Парижа, – пояснил он, – в которой указан род занятий его жителей. Возьмите ее с собой и отметьте всех торговцев скобяными изделиями, а также их адреса. Буду крайне вам за это обязан».

«Но ведь наверняка существуют отдельные списки по каждой профессии?»

«Им нельзя доверять. Французский способ классификации слишком отличается от нашего. Займитесь этим поручением – и принесите мне готовые списки в понедельник, к полудню. До свидания, мистер Пайкрофт. Примените на деле ваши способности вкупе с усердием, и вы убедитесь, что наша компания – отличный работодатель».

Я вернулся в гостиницу с увесистой книгой под мышкой, а в душе у меня боролись самые противоречивые чувства. С одной стороны, я был прочно трудоустроен и в кармане у меня лежали сто фунтов. С другой – неприглядная обстановка конторы, отсутствие вывески и прочие мелочи, которые не могли ускользнуть от внимания человека, сведущего в финансовой области, побуждали усомниться в надежности моих нанимателей. Но, разжившись деньгами, я положился на судьбу и засел за работу. Все воскресенье не поднимал головы, однако к понедельнику добрался только до буквы «К». Я отправился к шефу и застал его в той же ободранной комнате. Он велел мне продолжать работу и явиться к нему в среду. В среду работа все еще не была окончена, и я корпел над справочником до пятницы – то есть до вчерашнего дня. А вчера предъявил мистеру Гарри Пиннеру готовый список.

«Огромное вам спасибо, – ободрил меня он. – Боюсь, я недооценил трудности поставленной задачи. Но этот список чрезвычайно для меня ценен».

«Да, времени на него ушла уйма», – заметил я.

«А теперь, – продолжал он, – мне хотелось бы получить от вас перечень магазинов хозяйственного инвентаря, ведь все они торгуют фаянсовой посудой».

«Хорошо», – согласился я.

«Приходите завтра вечером в семь: посмотрим, как у вас продвигается дело. Только не перенапрягайтесь. Отдохнуть часок-другой в мюзик-холле Дэя после трудов праведных вам не повредит».

Мистер Пиннер рассмеялся, а у меня по спине пробежал холодок: на его нижнем втором слева зубе красовалась дурно изготовленная золотая пломба.

Шерлок Холмс с нескрываемым удовольствием потер руки, а я воззрился на нашего клиента в полном недоумении.

– Вы вправе удивляться, доктор Ватсон, – продолжал мистер Пайкрофт, – но дело тут вот в чем. В Лондоне брат моего шефа со смехом заявил, что к Мосону я не явлюсь, и тогда мне бросилась в глаза сверкнувшая у него во рту золотая пломба – в точности такая же, как эта. Голос и телосложение у братьев тоже ничем не различались: такого рода отличий легко добиться с помощью бритвы и парика. Сообразив это, я уже не сомневался, что передо мной тот же самый человек. Случается, конечно, что братья походят друг на друга как две капли воды, но одинаковые пломбы на одном и том же зубе – увольте. Шеф с поклоном проводил меня до двери, и я очутился на улице, совершенно ошарашенный. Доплелся до гостиницы, окунул голову в тазик с холодной водой и попытался разобраться, что к чему. С какой стати этот тип отослал меня из Лондона в Бирмингем? Почему опередил? Чего ради написал письмо сам себе? Все эти вопросы загнали меня в полный тупик, ни малейшего смысла я не улавливал. И вдруг меня озарило: что непонятно мне – мистеру Шерлоку Холмсу будет яснее ясного. Я поспешил на вечерний поезд, чтобы утром с ним увидеться, а затем поехать втроем в Бирмингем.

Биржевой маклер закончил свое необыкновенное повествование, и наступило молчание. Шерлок Холмс, подмигнув мне, откинулся на подушки. Выражение лица у него было довольное, но и критическое, как у знатока, отхлебнувшего первый глоток вина кометы.

– Отлично, Ватсон, не правда ли? – обронил он. – Иные подробности – чистейшее удовольствие. Думаю, вы согласны, что беседа с мистером Артуром Гарри Пиннером во временной конторе акционерной компании «Франко-Мидлендская скобяная» будет нам обоим чрезвычайно интересна.

– Да, но как это осуществить? – спросил я.

– Проще некуда, – с воодушевлением вставил Холл Пайкрофт. – Вы – мои друзья, ищете работу, и разве не логично, что я решил представить вас директору-распорядителю?

– Ну разумеется! – кивнул Холмс. – Очень хочется повидать этого джентльмена и разгадать, что за игру он затеял. Чем, дружище, вы ему так приглянулись? И почему он так высоко оценил ваши услуги? Впрочем, может быть…

Холмс умолк и, грызя ногти, уставился в окошко. До самой Нью-стрит мы больше не вытянули от него ни слова.

В семь вечера того же дня мы направлялись по Корпорейшн-стрит к конторе компании.

– Раньше назначенного времени являться нет смысла, – сказал наш клиент. – Шеф, похоже, приходит только на свидание со мной: до установленного им часа контора пустует.

– Хм, это наводит на размышления, – заметил Холмс.

– Ага, ну что я говорил! – воскликнул Пайкрофт. – Вон он, вышагивает впереди нас.

Наш спутник указал на невысокого, светловолосого, хорошо одетого мужчину, торопившегося по другой стороне улицы. Мы видели, как он, завидев мальчишку, который громко оповещал о свежем выпуске вечерней газеты, ринулся к нему через поток кэбов и омнибусов и купил экземпляр. Потом, стиснув в руке газету, скрылся за дверью пассажа.

– Ага, пошел в контору! – вскричал Холл Пайкрофт. – Идемте, и я в два счета все устрою.

Вслед за нашим клиентом мы поднялись на пятый этаж и остановились перед полуприкрытой дверью, в которую он и постучал. Голос пригласил нас войти, и мы очутились в голой, лишенной меблировки комнате, знакомой по описанию Холла Пайкрофта.

За одиноким столом сидел человек, только что замеченный нами на улице, и держал перед собой развернутую газету. Он поднял голову, и я прочитал у него на лице безысходное горе и сверх того – отчаяние, выпадающее на долю немногих. Его лоб блестел от испарины, щеки были мертвенно-белы, как рыбье брюшко, взгляд дико и бессмысленно блуждал по сторонам. Он вытаращился на своего клерка, точно на незнакомца, а изумление нашего проводника свидетельствовало о том, что таким он видит своего хозяина впервые.

– Мистер Пиннер, вы нездоровы? – воскликнул он.

– Да, я неважно себя чувствую, – пробормотал тот, пытаясь овладеть собой. – Что это за джентльмены, которых вы привели сюда? – прохрипел он, облизнув сухие губы.

– Мистер Харрис из Бермондси и мистер Прайс, здешний житель, – бойко отрапортовал наш проводник. – Это мои друзья, люди с опытом, но оба сейчас без работы. Надеются, что в вашей компании подыщется им местечко.

– Конечно, конечно! – жутко осклабившись, откликнулся мистер Пиннер. – Мы вас непременно пристроим, даже не сомневайтесь. На чем вы специализируетесь, мистер Харрис?

– Я бухгалтер, – ответил Холмс.

– Отлично, бухгалтеры нам очень нужны. А вы, мистер Прайс?

– Я клерк, – сообщил я.

– У меня есть все основания полагать, что наша компания примет вас с распростертыми объятиями. Как только решение будет принято, я немедленно вам сообщу. А сейчас прошу вас уйти. Ради бога, оставьте меня одного!

Последняя фраза вырвалась у него помимо воли, словно он долго крепился, но сдерживаться дольше уже не мог. Мы с Холмсом переглянулись, а Холл Пайкрофт шагнул к столу:

– Если помните, мистер Пиннер, вы назначили мне явиться за дальнейшими инструкциями.

– Да-да, мистер Пайкрофт, разумеется, – ответил директор чуть спокойнее. – Подождите минуточку, да и почему бы вашим друзьям тоже не подождать? Три минуты – и я буду весь к вашим услугам. Надеюсь вашим терпением не злоупотребить.

Мистер Пиннер встал, учтиво поклонился, прошел в смежную комнату и затворил за собой дверь.

– Что такое? – прошептал Холмс. – Он от нас не улизнет?

– Ни-ни! – заверил Пайкрофт.

– Точно?

– Соседняя комната изолирована.

– Другого выхода из нее нет?

– Нет.

– Она как-то обставлена?

– Вчера стояла пустая.

– Так что он там делает? Я чего-то не понимаю. В жизни не видел, чтобы кто-нибудь так трясся от страха. Чем он так перепуган?

– Заподозрил, что мы из полиции? – предположил я.

– Наверняка! – подхватил Пайкрофт.

Холмс покачал головой:

– Не мы заставили его побледнеть. Когда мы вошли, он уже был бледнее мела. Не исключено, что…

Холмса прервал резкий стук, послышавшийся из соседней комнаты.

– Чего это ему взбрело ломиться в собственную дверь? – воскликнул Пайкрофт.

Стук продолжался, все громче и громче. Мы не сводили глаз с закрытой двери. Лицо Холмса посуровело; крайне взволнованный, он подался вперед. Вдруг послышались приглушенные булькающие звуки и быстрые постукиванья о дверную перегородку. Холмс неистово ринулся к двери и толкнул ее. Она оказалась запертой изнутри. Мы с Пайкрофтом последовали его примеру и навалились на нее изо всех сил. Сорвалась одна петля, потом вторая, и дверь с грохотом рухнула. Мы влетели в комнату.

Она была пуста.

Но растерялись мы только на мгновение. В углу комнаты – ближайшем к той, откуда мы выбежали, – была еще одна дверца. Холмс подскочил к ней и распахнул настежь. На полу лежали пиджак и жилет, а на крюке за дверью, на собственных подтяжках, затянутых вокруг шеи, висел директор-распорядитель акционерной компании «Франко-Мидлендская скобяная». Колени его подогнулись, голова была неестественно вывернута, а подошвы туфель и производили тот стук о дверь, который прервал наш разговор. Я, не теряя ни секунды, подхватил директора за пояс и приподнял тело, пока Холмс и Пайкрофт развязывали эластичную петлю, глубоко врезавшуюся в синевато-багровые складки кожи. Затем мы перенесли Пиннера в соседнюю комнату и уложили на пол. Лицо у него посерело, фиолетово-синие губы с каждым вдохом и выдохом судорожно вздрагивали. От того человека, каким он был всего лишь пять минут назад, ничего не осталось.

– Как он, Ватсон? – спросил Холмс.

Я наклонился над пострадавшим и тщательно его осмотрел. Пульс с перебоями едва прощупывался, но дыхание понемногу выровнялось; веки слегка дрогнули, приоткрыв тонкие белые полоски глазных яблок.

– Еще бы немного – и конец, – сказал я. – Будет жить. Распахните окно и принесите мне графин с водой. – Я расстегнул лежавшему воротник, обрызгал лицо холодной водой, потом принялся поднимать и опускать его руки, пока дыхание не пришло в норму. – Прочее – вопрос времени.

Я повернулся к Холмсу: он стоял возле стола, поникнув головой и глубоко засунув руки в карманы.

– Думаю, следует вызвать полицию. Однако признаюсь, мне хотелось бы изложить им всю предысторию этого инцидента.

– Ни черта в этой истории не разберу! – Пайкрофт почесал затылок. – Для чего им понадобилось меня сюда выманивать, а потом…

– Э, все это вполне очевидно, – нетерпеливо перебил Холмс. – Необъяснима только самая последняя внезапная выходка.

– А все остальное, значит, вам ясно?

– Полагаю, загадки тут ни малейшей. А вы что скажете, Ватсон?

Я пожал плечами:

– Загадка не для моего ума.

– О, если внимательно проследить всю цепь событий, вывод однозначен.

– Какой именно?

– Видите ли, решающих обстоятельств тут два. Первое: Пайкрофта заставили написать заявление с просьбой принять его на службу в эту анекдотическую компанию. Неужели вам непонятно, какую цель этим преследовали?

– Боюсь, что нет.

– А все-таки, зачем им это было нужно? Формальность излишняя; обычно достаточно устной договоренности, и нет ни малейших оснований делать исключение из правил. Нетрудно догадаться, мой юный друг: им во что бы то ни стало требовалось заполучить образец вашего почерка, а иного способа для этого не нашлось.

– Но зачем им мой почерк?

– Резонный вопрос. Дав на него ответ, мы приблизимся к решению задачи. Зачем им ваш почерк? Разумное объяснение только одно. Кому-то нужно было наловчиться подделывать вашу руку, а без образца вашего почерка было никак не обойтись. Перейдя теперь ко второму обстоятельству, увидим, что оно бросает свет на первое, и наоборот. Пиннер просил вас не уведомлять управляющего этой крупной фирмы о вашем отказе от места, то есть оставить его в полной уверенности, что некий мистер Холл Пайкрофт, которого он в глаза не видел, явится на службу в понедельник утром.

– Боже мой! – завопил наш клиент. – Какой же я идиот!

– Итак, с образцом почерка теперь все понятно. Явись вместо вас субъект, почерк которого разительно отличался бы от вашей руки в письме с вопросом о вакансии, аферу ожидал бы неминуемый провал. Однако жулик успел навостриться в подделке вашего почерка, и разоблачение ему не грозило, ибо вас, насколько мне известно, ни единая душа в конторе ни разу не видела.

– Ни единая! – простонал Холл Пайкрофт.

– Отлично. Разумеется, мошенникам было крайне важно, чтобы вы не передумали и не встретились с теми, кто мог бы вам сообщить, что у Мосона работает ваш двойник. Посему они вручили вам солидный аванс, отослали в Бирмингем и так нагрузили работой, чтобы вам и в голову не взбрело вернуться в Лондон, где вы могли бы вывести их на чистую воду. Дело предельно ясное.

– Но с какой стати этот тип выдавал себя за собственного брата?

– Это тоже понятно. Их, по всей вероятности, только двое. Один орудует за вас у Мосона. Второй представился вам как наниматель, но обнаружил, что предъявить вам директора фирмы означало бы вовлечь в заговор третьего. Что крайне нежелательно. Второй изменил, насколько сумел, внешность, полагая, что сходство, которое от ваших глаз не могло ускользнуть, вызвано близким родством. Если бы золотая пломба не вызвала подозрений, вы в жизни ни о чем бы не догадались.

Холл Пайкрофт затряс в воздухе стиснутыми кулаками:

– Господи боже мой! Пока меня тут дурачили, чем же занят у Мосона этот второй Холл Пайкрофт? Что нам делать, мистер Холмс? Подскажите, что мне делать!

– Необходимо дать телеграмму.

– По субботам они закрываются в двенадцать часов дня.

– Не важно. Наверняка там есть швейцар или какой другой смотритель…

– Ну да, они держат специального охранника, потому что хранят множество ценных бумаг. Помнится, об этом толковали в Сити.

– Превосходно! Мы ему телеграфируем и узнаем, все ли обстоит как надо, и работает ли там служащий с вашим именем. Все это ясно как божий день, но загадка вот в чем: отчего этот пройдоха, едва только нас завидел, выскочил из комнаты и полез в петлю.

– Газета! – послышался за нашими спинами хриплый голос. Самоубийца сидел на полу с перекошенным лицом и бледный как смерть. Взгляд его приобрел осмысленность, и он нервно растирал широкую алую полосу на горле.

– Газета! Ну да, конечно же! – взвился Холмс, до крайности взбудораженный. – Таких олухов, как я, поискать! Я сосредоточил все мысли на нашем визите, а о газете и думать забыл. Разгадка тайны, несомненно, в ней. – Холмс расстелил газету на столе и не сдержал торжествующего возгласа: – Взгляните-ка, Ватсон! Газета лондонская, утренний выпуск «Ивнинг стандард». То, что нам нужно. Полюбуйтесь на заголовки: «Злодеяние в Сити. Убийство в компании „Мосон и Уильямс“. Грандиозная попытка ограбления. Преступник пойман». Все мы, Ватсон, сгораем от нетерпения поскорее узнать, что там стряслось. Сделайте любезность, прочтите нам новости вслух.

Судя по тому, сколько места отвела газета этому происшествию, оно явилось главным событием дня. Вот что я прочитал:

«Сегодня в Сити совершена дерзкая попытка ограбления. Один человек погиб, преступник схвачен. Некоторое время тому назад известная финансовая компания „Мосон и Уильямс“ приняла на хранение ценные бумаги общей суммой, значительно превышающей миллион фунтов стерлингов. Генеральный директор компании, сознавая возложенную на него громадную ответственность, установил сейфы новейшей конструкции и нанял вооруженного охранника для круглосуточного дежурства. На прошлой неделе штатным сотрудником компании стал клерк по имени Холл Пайкрофт. Принятый сотрудник оказался не кем иным, как Беддингтоном – небезызвестным взломщиком и фальшивомонетчиком, который со своим братом лишь недавно вышел на свободу после пяти лет каторжных работ. Каким-то образом (пока не уточненным) ему удалось под чужим именем устроиться на службу в конторе, благодаря чему он смог подобрать отмычки к нужным замкам и тщательно изучить местоположение кладовой и сейфов.

В субботу служащие компании обычно покидают здание в полдень. Сержант Тьюсон из столичной полиции был поэтому удивлен, увидев джентльмена с саквояжем, спускавшегося по лестнице, когда часы показывали двадцать минут второго. Заподозрив неладное, сержант последовал за неизвестным и при содействии констебля Поллока сумел его задержать, несмотря на отчаянное сопротивление злоумышленника. Не оставалось сомнений, что совершено беспримерно дерзкое ограбление. В саквояже нашли американские железнодорожные облигации стоимостью около ста тысяч фунтов, а также большое количество сертификатов горнорудных и прочих компаний.

При осмотре здания обнаружили скрюченный труп несчастного охранника, засунутый в наиболее объемистый сейф, где он пролежал бы до утра понедельника, если бы не расторопность сержанта Тьюсона. Череп охранника был размозжен ударом кочерги, нанесенным сзади. Очевидно, Беддингтон сумел проникнуть обратно в контору под предлогом, что забыл какую-то вещь. Расправившись с охранником, он проворно опустошил вместительный сейф и попытался скрыться с захваченной добычей. Брат грабителя, обычно действующий с ним в паре, на сей раз отсутствовал, однако полиция принимает самые энергичные меры, чтобы установить его местопребывание».

– Что ж, нам под силу избавить полицию от лишних хлопот, – произнес Холмс, взглянув на жалкую фигуру, съежившуюся у окна. – В душе человека чего только не намешано, Ватсон. Как видите, даже изверг и убийца настолько предан своему брату, что готов руки на себя наложить, узнав о грозящем тому смертном приговоре. Впрочем, как нам поступить, выбирать не приходится. Мы с доктором постоим на страже, а вы, мистер Пайкрофт, будьте добры, сбегайте за полицией.

«Глория Скотт»

– Ватсон, у меня тут хранятся кое-какие бумаги, – сказал мой друг Шерлок Холмс, когда мы сидели зимним вечером у огня. – Думаю, вам стоит их просмотреть. Это документы по делу достаточно необычному – о «Глории Скотт». А вот записка, по прочтении которой мировой судья Тревор, пораженный ужасом, упал замертво.

Холмс вынул из ящика стола пожелтевший от времени бумажный сверток и, развязав тесемку, подал мне короткую записку, нацарапанную на половинном листе серой бумаги:

«Дела не так плохи. Мухоловками заведует Хадсон. Фазан уже запел. Требуется дичь. Давай иди на тягу».

Оторвавшись от этого загадочного послания, я заметил, что Холмс довольно посмеивается над моей растерянностью.

– Вы, кажется, несколько озадачены, – произнес он.

– Не понимаю, отчего эта записка могла внушить такой ужас. По-моему, нелепость – и ничего больше.

– Допустим. И тем не менее факт остается фактом: человека крепкого, немолодого, но в полном здравии, она свалила с ног, точно его хватили по голове рукояткой пистолета.

– Вы разожгли во мне любопытство. Но раз уж вы советуете мне ознакомиться с этим случаем, на то есть какие-то особенные причины?

– Дело в том, что это мое первое расследование.

Я не раз пробовал выпытать у моего компаньона, что побудило его обратиться к расследованию преступлений, однако до сих пор он неизменно отмалчивался. Теперь же, подавшись вперед в кресле и разложив бумаги на коленях, он разжег трубку и некоторое время молча их перебирал.

– Мне не доводилось рассказывать вам о Викторе Треворе? – спросил он. – Он был моим единственным другом за те два года, когда я учился в колледже. Общительность, Ватсон, мне и раньше была мало свойственна: я предпочитал отсиживаться у себя в комнате, предаваясь выработке собственных методов мышления, и с ровесниками приятельства не заводил. Спортом, помимо бокса и фехтования, не увлекался, и характер моих занятий настолько отличался от досуга моих однокашников, что наши интересы решительно ни в чем не совпадали. Знакомство у меня завязалось с одним только Тревором, да и то случайно: его бультерьер намертво вцепился мне в лодыжку, когда я шел в часовню.

Начало дружбы прозаическое, но результативное. Я провалялся в постели десять дней, и Тревор постоянно заходил меня проведать. Поначалу беседа длилась минуту-другую, потом Тревор стал засиживаться у меня все дольше, и к концу семестра мы сошлись очень тесно. Открытый и жизнерадостный, полный энергии и воодушевления, Тревор во многих отношениях представлял мне полную противоположность, но имелось у нас и кое-что общее, а окончательно скрепило нашу близость отсутствие друзей как у него, так и у меня. Наконец он пригласил меня погостить в отцовском имении в Донниторпе, графство Норфолк, и я согласился провести там месяц в летние каникулы.

Старик Тревор, состоятельный землевладелец и мировой судья, явно пользовался в округе уважением. Донниторп – небольшая деревушка к северу от Лангмира, невдалеке от Норфолкских озер. К широко раскинувшемуся кирпичному дому Тревора, выстроенному на старинный лад, с балками из дуба, вела чýдная липовая аллея. На болотах – отличная утиная охота, рыбалка тоже на зависть. В доме (от прежнего, по-видимому, владельца) сохранилась небольшая, но со вкусом подобранная библиотека. На кухне готовили вполне сносно. Словом, только редкий привереда не провел бы здесь время с удовольствием.

Тревор-старший жил вдовцом, и мой друг был его единственным сыном. Дочь, насколько я слышал, умерла от дифтерита в Бирмингеме, куда поехала погостить. Старший Тревор чрезвычайно меня заинтересовал. Заметного образования он не получил, но обладал незаурядным умом и недюжинной физической силой. В книги он вряд ли заглядывал, зато много путешествовал, немало повидал и хранил в памяти весь накопленный опыт. Это был коренастый, плотного сложения человек с копной седоватых волос. На его загорелом, обветренном лице выделялись голубые глаза, глядевшие пронзительно и чуть ли не свирепо. Однако в округе он слыл добряком и щедрым благотворителем, а выносимые им судейские приговоры отличались мягкостью.

Однажды вечером, вскоре после моего приезда, мы, пообедав, сидели за бокалом портвейна. Младший Тревор заговорил о моей наблюдательности и способности к умозаключениям, из которых я уже успел выработать систему, хотя тогда еще не представлял, какую роль она сыграет в моей жизни. Старик, выслушав рассказ о моих двух-трех пустячных достижениях, по всей видимости, считал, что мои таланты сыном явно преувеличены.

«Ну хорошо, мистер Холмс, – молвил он, добродушно посмеиваясь. – Чем я не подходящий объект? Испробуйте ваш метод на мне».

«Боюсь, многого извлечь мне не удастся, – ответил я. – Рискну предположить, что последний год вы опасались чьего-то нападения».

Смех замер на губах старика, и он потрясенно уставился на меня.

«Да, действительно, – подтвердил он и повернулся к сыну: – Ты знаешь, Виктор, когда мы разогнали шайку браконьеров, они пригрозили нас зарезать, и сэр Эдвард Хоби вправду пострадал. Я с тех пор держусь настороже, но как вы об этом догадались?»

«У вас превосходная трость, – пояснил я. – Судя по надписи, она у вас не больше года. Однако вы не поленились просверлить набалдашник и влить внутрь расплавленный свинец, чтобы обзавестись внушительным оружием. Я заключил, что вы вряд ли стали бы принимать такие меры предосторожности, если бы не чувствовали какой-то угрозы со стороны».

«Что еще?» – с улыбкой спросил Тревор.

«В молодости вы довольно много занимались боксом».

«Опять в точку. Как это вы определили? Нос у меня кривоват?»

«Нет, по форме ушей. Они у вас по-особенному сплющены и уплотнены, как это бывает у боксеров».

«Еще что?»

«Мозолистые ладони свидетельствуют, что вы немало потрудились землекопом».

«Да, все свои деньги я заработал на золотых приисках».

«Вы побывали в Новой Зеландии».

«И это верно».

«Посетили Японию».

«Не отрицаю».

«А еще вы были очень тесно связаны с человеком, инициалы которого Дж. А., но потом постарались выбросить из головы всякую о нем память».

Мистер Тревор медленно выпрямился, устремил на меня свои большие голубые глаза, застывшие от ужаса, и рухнул без чувств на скатерть, усеянную ореховой скорлупой.

Можете представить, Ватсон, как мы были потрясены. Впрочем, обморок длился недолго: когда мы расстегнули старику воротник и обрызгали лицо водой из чаши для ополаскивания пальцев, он два-три раза глубоко вдохнул и снова уселся в кресло.

«Ах, мальчики! – с натянутой улыбкой произнес он. – Надеюсь, я не очень вас испугал? На вид я здоровяк, но сердце пошаливает – чуть что, и ноги подламываются. Не знаю, как у вас это получается, мистер Холмс, но, сдается мне, все сыщики – что в жизни, что в книгах – по сравнению с вами сущие младенцы. Это ваше истинное призвание, сэр; поверьте человеку, который немало повидал в жизни».

И вот именно этот совет, вкупе с преувеличенной оценкой моих способностей, впервые – поверьте, Ватсон, – заставил меня осознать, что простое хобби может стать серьезной профессией. В ту минуту, однако, все мои мысли были поглощены внезапным недомоганием хозяина дома.

«Надеюсь, мои слова никак вас не задели?» – спросил я.

«По правде сказать, вы и впрямь коснулись больного места. Могу я спросить, откуда вам это известно и многое ли?»

Тревор силился сохранять полушутливый тон, но его взгляд выдавал глубоко затаившийся страх.

«Объяснение самое простое, – сказал я. – Когда вы засучили рукав, чтобы втащить рыбу в лодку, на сгибе вашего локтя я заметил татуировку – Дж. А. Она все еще была различима, но расплывчата, а кожа вокруг потемнела: ясно, что буквы старались вывести без следа. Очевидно, эти инициалы когда-то были вам очень сродни, но впоследствии вам хотелось о них забыть».

«Ну и зоркость! – воскликнул Тревор с облегчением. – Все было именно так. Но довольно: худшие из призраков – те, кто был нам дорог. Пойдемте в бильярдную и спокойно выкурим по сигаре».

С этого дня, несмотря на всю сердечность, в отношении мистера Тревора ко мне неизменно сквозила тень подозрительности, что не ускользнуло даже от его сына. «Взбудоражили вы старика изрядно, – сказал Виктор мне. – Он теперь не перестанет гадать, что вам еще о нем известно». Мистер Тревор, несомненно, старался держаться невозмутимо, но от этой мысли явно никак не мог избавиться и выдавал себя на каждом шагу. В конце концов я убедился, что стал для него источником постоянной тревоги, и решил покинуть имение. Однако в тот же самый день, прежде чем я уехал, произошло событие, которое повлекло немаловажные последствия.

Мы втроем расположились на лужайке в плетеных креслах, наслаждаясь солнцем и прекрасным видом на Норфолкские озера. Подошла служанка с известием, что какой-то человек желает увидеться с мистером Тревором.

«Его имя?» – спросил хозяин дома.

«Он себя не назвал».

«Чего тогда ему нужно?»

«Он говорит, что вы его знаете; просит вас всего на два слова».

«Приведите его сюда».

Вскоре перед нами предстал иссохший человечек с раболепными ужимками и неуклюжей походкой. На рукаве его распахнутой куртки темнело пятно дегтя. Он носил красно-черную клетчатую рубашку, штаны из грубой бумажной ткани и стоптанные тяжелые башмаки. С его худого смуглого лица не сходила хитроватая ухмылка, обнажавшая неровные желтые зубы. Морщинистые руки то и дело порывались сжаться в кулак – жест, свойственный морякам. Когда он вразвалку приблизился к нам, из горла мистера Тревора вырвался полузадушенный возглас; он вскочил с кресла и ринулся в дом. Вернулся через минуту, и, когда он проходил мимо, я уловил сильный запах бренди.

«Так-так, приятель, – обратился мистер Тревор к гостю. – Чем могу быть полезен?»

Моряк, прищурившись, с развязной усмешкой продолжал вглядываться в хозяина:

«Неужто не узнаете?»

«Бог ты мой, да уж не Хадсон ли это?» – с деланым удивлением протянул мистер Тревор.

«Так точно, сэр, – ответствовал моряк. – Да ведь уж тридцать лет с гаком прошло, как мы не виделись. Вы вот в собственном доме сидите, а я до сих пор таскаю солонину из бочки».

«Ну-ну, прошлого я не забываю, сами убедитесь! – Мистер Тревор подошел к моряку вплотную и что-то сказал ему вполголоса. – Пройдите на кухню, – громко продолжил он, – там вам дадут выпить и закусить. Какое-никакое местечко я вам наверняка подыщу».

«Благодарю вас, сэр, – отозвался моряк, коснувшись пряди на лбу. – Я два года оттрубил на грузовом пароходе. Тащился он со скоростью восемь узлов, да и рабочих рук там не хватало, так что я малость подустал. Задумал передохнуть либо у вас, либо у мистера Беддоуза».

«Вот оно как?! – вскричал Тревор. – Вам известно, где сейчас мистер Беддоуз?»

«Господь с вами, сэр! Мне ли не знать, где все мои старые друзья?» Моряк зловеще осклабился и поковылял вслед за служанкой на кухню. Мистер Тревор промямлил, что сдружился с этим типом, когда оба они служили матросами, возвращаясь морем на прииски. Потом, оставив нас на лужайке, направился в дом. Часом позже, войдя в гостиную, мы обнаружили старика на диване, мертвецки пьяного. Весь этот инцидент показался мне очень неприятным, и на следующий день я без сожаления покинул Донниторп, понимая, что своим присутствием должен вызывать у моего друга чувство неловкости.

Все это случилось в первый месяц каникул. Я вернулся в Лондон и семь недель занимался опытами по органической химии. Но вот однажды в разгар осени, когда каникулы близились к концу, я получил телеграмму от моего друга с настоятельной просьбой вернуться в Донниторп: ему крайне необходимы мой совет и моя помощь. Разумеется, я бросил все дела и вновь отправился на север.

Мой друг ожидал меня на станции в догкарте, и я с первого взгляда увидел, что два последних месяца дались ему нелегко. Он похудел, выглядел измученным, говорил через силу и невесело – совсем не так, как прежде.

«Отец при смерти», – это были первые его слова.

«Невозможно! – воскликнул я. – Что с ним?»

«Апоплексический удар. Нервное потрясение. Весь день на грани. Не уверен, застанем ли мы его в живых».

Вообразите, Ватсон, как меня ужаснуло это неожиданное известие.

«Чем вызван его недуг?»

«В том-то и загвоздка. Садитесь в экипаж, по дороге обсудим. Помните того субъекта, который явился к нам вечером накануне вашего отъезда?»

«Отлично помню».

«А знаете, кого мы тогда впустили в дом?»

«Понятия не имею».

«Сущего дьявола, Холмс!» – выкрикнул мой друг.

Я воззрился на него в изумлении.

«Да-да, это сатана во плоти. С тех пор нам и часа спокойного не выпало. Отец как повесил голову в тот вечер, так больше ее и не поднимал, а теперь жизнь его кончена, сердце разбито – и всему причиной этот треклятый Хадсон!»

«Как же он забрал себе эдакую власть?»

«Да я все отдам, лишь бы это выяснить. Мой отец – добрый, щедрый, великодушный старик – как он мог попасть в лапы этому мерзавцу? Но я очень рад, что вы приехали, Холмс. Целиком полагаюсь на вашу рассудительность и прозорливость. Уверен, что лучшего советчика мне не найти».

Мы неслись по гладкой белой сельской дороге; впереди открывался широкий вид на Норфолкские озера, мерцавшие в алых лучах заходящего солнца. Слева за рощей различались высокие дымовые трубы и флагшток на доме Треворов.

«Отец поставил негодяя садовником», – продолжал мой спутник, – «а потом, когда тот остался недоволен, назначил дворецким. Дом, казалось, сделался его вотчиной: он повсюду болтался и творил что вздумается. Служанки жаловались на его пьяную развязность и сквернословие. Папа, чтобы их как-то вознаградить, повысил жалованье всем без исключения. Негодяй брал у отца лодку, лучшее ружье и вовсю развлекался охотой. И все это – с кривой, насмешливой, наглой гримасой! Я двадцать раз сбил бы его с ног, не будь он меня старше. Поймите, Холмс, я вынужден был все это время сдерживаться, зато теперь спрашиваю себя: дай я себе тогда чуточку свободы, разве пришлось бы мне об этом сожалеть?»

«Так вот, дела у нас шли все хуже и хуже: Хадсон, скотина, зарвался дальше некуда, и как-то раз, услышав, как нагло он отвечает отцу, я схватил его за шиворот и вытолкал вон из комнаты. Он подчинился, но окинул меня злобным и угрожающим взглядом, говорившим о его ненависти ко мне красноречивее всяких слов. Не знаю, что после этого произошло между ним и моим несчастным отцом, но наутро папа пришел ко мне с просьбой принести Хадсону извинения. Я, как вы догадываетесь, наотрез отказался – и спросил, с какой стати отец позволяет этому проходимцу распоряжаться у нас в доме, будто он тут хозяин.»

«Ах, мой мальчик, – услышал я, – тебе хорошо говорить, но ты не ведаешь, в каких я тисках. Скоро, Виктор, ты обо всем узнаешь. Я позабочусь о том, чтобы ты обо всем узнал, а там будь что будет. Ты ведь не подумаешь дурно о своем бедном старом отце – правда, малыш?»

Отец был очень расстроен, заперся на целый день в кабинете, и через окно было видно, как он сосредоточенно что-то писал.

Тем вечером у меня гора свалилась с плеч: Хадсон заявил, что собирается нас покинуть. Он вошел в гостиную, когда мы сидели там после обеда, и объявил хриплым полупьяным голосом:

«Сыт я по горло вашим Норфолком. Нацелюсь на Хэмпшир. Мистер Беддоуз, думаю, обрадуется мне не меньше вашего».

«Надеюсь, Хадсон, вы не держите на нас зла», – кротко отозвался отец, отчего кровь забурлила у меня в жилах.

«Извиниться передо мной так и не удосужились», – угрюмо буркнул Хадсон, метнув взгляд в мою сторону.

«Виктор, – обратился ко мне отец, – признай, что обошелся с этим достойным человеком не совсем вежливо».

«Напротив, – возразил я. – Полагаю, мы оба проявили по отношению к нему чудеса терпения».

«Ах вот вы как! – огрызнулся Хадсон. – Ладно-ладно, приятель. Мы еще посчитаемся!»

Ссутулившись, он выбрался за дверь и спустя полчаса покинул наш дом, оставив отца в самом жалком взвинченном состоянии. По ночам я слышал, как он без устали вышагивает по комнате из угла в угол. К отцу только-только начинало возвращаться прежнее самообладание, когда разразилась катастрофа.

«Что же произошло?» – нетерпеливо перебил я.

«Нечто в высшей степени странное. Вчера вечером отец получил письмо с почтовым штемпелем Фордингбриджа. Прочитав его, отец схватился за голову и принялся кругами бегать по комнате, точно помешанный. Когда мне удалось наконец уложить его на диван, рот и веки у него перекосило, глаза закатились. Мне стало ясно, что его хватил удар. Доктор Фордем явился тотчас же. Мы перенесли отца на кровать, уже полностью парализованного. Сознание к нему так и не вернулось, и я не знаю, дышит он еще или нет».

«Тревор, вы меня пугаете! – воскликнул я. – Что же было в этом письме, если оно привело к такой ужасной развязке?»

«Ничего особенного. Вот это и есть самое необъяснимое. Записка бессмысленная – сущая чепуха… О господи, вот этого я и боялся!»

В эту минуту мы обогнули изгиб подъездной аллеи и в закатном свете увидели, что все шторы в доме опущены. Мы бросились к входной двери; на пороге появился господин в черном костюме, при виде которого лицо моего друга исказилось от горя.

«Когда это случилось, доктор?» – спросил Тревор.

«Почти сразу после вашего отъезда».

«Он приходил в сознание?»

«На минуту до кончины».

«Что-нибудь просил мне передать?»

«Только одно: бумаги лежат в потайном ящике японского шкафчика».

Мой друг поднялся с доктором в комнату покойного, а я остался в кабинете, снова и снова перебирая в голове все связанное с этим делом. Большей беспросветности я в жизни, кажется, еще не испытывал. Каким было прошлое Тревора – кулачного бойца, путешественника, золотодобытчика? Как вышло, что он подпал под влияние этого морячка с ехидной физиономией? И с какой стати было ему падать в обморок при одном упоминании о полустертых инициалах на сгибе локтя? Почему письмо из Фордингбриджа навлекло на него гибель? Мне вспомнилось, что Фордингбридж находится в Хэмпшире и что мистер Беддоуз, к которому отправился морячок (вероятно, с целью шантажа), тоже проживает в Хэмпшире. Письмо, следовательно, пришло либо от Хадсона, сообщавшего о раскрытии им некоей постыдной тайны (очевидно, реальной), либо от Беддоуза, который предупреждал давнего соучастника о неминуемом разоблачении. С этим вполне ясно. Но могло ли тогда это письмо быть бессмысленным – сущей чепухой, как о нем отозвался Виктор? Наверняка он не сумел верно его истолковать. Коли так, то письмо, по-видимому, искусно зашифровано: написано одно, а подразумевается другое. Мне необходимо увидеть письмо собственными глазами. Если в нем запрятан скрытый смысл, я, безусловно, вытащу его на свет. Предавшись раздумьям, я чуть ли не час просидел в полумраке, пока заплаканная служанка не внесла лампу, а следом за ней вошел мой друг Тревор – бледный, но собранный, держа в руках бумаги, которые сейчас лежат у меня на коленях. Он сел напротив меня, пододвинул лампу к краю стола и передал мне короткую записку, нацарапанную, как видите, на листке серой бумаги: «Дела не так плохи. Мухоловками заведует Хадсон. Фазан уже запел. Требуется дичь. Давай иди на тягу».

Должен признаться, что при первом знакомстве с этим посланием лицо у меня вытянулось не меньше вашего. Затем я перечитал записку возможно тщательней. Вне всякого сомнения, как я и предвидел, из этой мешанины следовало извлечь тайный смысл. Или таким словам, как «мухоловки» и «фазан» было заранее приписано какое-то определенное значение? В таком случае догадаться о тайном смысле невозможно. И все же мне не хотелось верить, что так оно и есть; к тому же слово «Хадсон» указывало на то, что я верно угадал тему записки, а ее автором был Беддоуз. Я попробовал прочитать записку задом наперед, но слова «тягу на иди» меня расхолодили. Я брал то четные, то нечетные слова, однако «Дела так мухоловками» и «Не плохи заведует» не бросили свет на загадку. А потом меня словно бы осенило: ключ оказался самым простым. Достаточно было взять каждое третье слово, начиная с первого, чтобы получилось известие, которое и повергло старика Тревора в отчаяние.

Это было предостережение, сжатое и красноречивое. Я прочитал его вслух:

«Дела плохи. Хадсон запел. Давай тягу».

Виктор Тревор дрожащими руками закрыл лицо.

«Да, выходит так! – едва выговорил он. – Но ведь это бесчестье, хуже смерти. Однако при чем тут „дичь“ и „фазан“?»

«В записке это просто слова-затычки, ничего не значащие, но если бы у нас не было иных указаний на отправителя, они послужили бы хорошей наводкой. Смотрите, он сперва написал: „Дела… плохи… Хадсон…“ и так далее. Затем нужно было заполнить пробелы любыми словами – естественно, первыми, какие пришли ему в голову. Если упоминаются „дичь“ и „фазан“, значит автор наверняка страстный охотник или же увлекается разведением домашней птицы. Вам известно что-нибудь о Беддоузе?»

«В самом деле! – ответил Тревор. – Помнится, мой несчастный отец каждую осень получал от него приглашение поохотиться в его угодьях».

«Тогда нет сомнений, что записку послал Беддоуз. Необходимо только выяснить, какую тайну Хадсон повесил дамокловым мечом над головами этих состоятельных и достопочтенных людей».

«Увы, Холмс! Боюсь, что связывали их преступление и позор… Но от вас я не стану ничего скрывать. Вот отчет, написанный моим отцом, когда он убедился, что Хадсон приведет угрозу в исполнение. Я нашел этот документ в японском шкафчике, о котором упомянул доктор. Возьмите и прочитайте его вслух: у меня нет на это ни сил, ни храбрости».

Вот бумаги, Ватсон, которые Тревор мне вручил, и я прочитаю их вам, как прочитал ему тем вечером в старинном кабинете. Как видите, на обороте надпись: «О некоторых подробностях плавания барка „Глория Скотт“, вышедшего из порта Фалмут 8 октября 1855 года и потерпевшего крушение 6 ноября того же года под 15°20' северной широты и 25°14' западной долготы». Отчет имеет форму письма. Оно гласит:

«Дорогой, любимый мой сын! Теперь, когда близящийся позор грозит омрачить мне последние годы жизни, могу открыто и совершенно чистосердечно тебе признаться: не страх перед законом, не утрата общественного положения, не мое падение в глазах всех, кто меня знал, причиняют невыносимую муку. Нестерпима мысль, что тебе придется за меня краснеть, – тебе, кто меня так любит и почти никогда, как я надеюсь, не имел причин отказать мне в уважении. Но если гроза, которая издавна надо мной нависала, все-таки разразится, я хочу, чтобы ты прочитал эти строки – и узнал от меня самого, насколько велика моя вина. С другой стороны, если все обойдется благополучно (да будет на то воля Господа Вседержителя!), а эта бумага случайно уцелеет и попадет тебе в руки, заклинаю тебя всем, что для тебя свято, – памятью твоей дорогой матери и нашей взаимной привязанностью: брось эти записки в огонь и никогда больше о них не вспоминай.

Если же ты продолжаешь читать дальше, то я не сомневаюсь, что меня уже разоблачили и силой оторвали от дома; впрочем, более вероятно иное (ты знаешь, сердце у меня слабое) – уста мои навеки запечатала смерть. И в том и в другом случае пора умолчания миновала: все мои слова от первого до последнего – чистая правда; готов в этом поклясться в надежде на милосердие.

Зовут меня, милый мальчик, совсем не Тревор. В молодости я носил имя Джеймс Армитедж. Ты понимаешь, как я был потрясен, когда не столь давно твой друг мне об этом напомнил: мне показалось, что он раскрыл мою тайну. Я поступил служащим в один из лондонских банков под своим именем – и как Армитедж был осужден за нарушение закона и приговорен к ссылке. Дружок мой, не думай обо мне очень уж дурно. Я обязан был уплатить так называемый долг чести – и рассчитался чужими деньгами в полной уверенности, что возмещу эту сумму гораздо раньше, чем ее хватятся. Но меня преследовал злой рок. Ожидаемые деньги так и не поступили, а непредвиденная ревизия обнаружила недостачу. Сейчас к моему проступку могли бы отнестись более снисходительно, но тридцать лет тому назад законы блюлись гораздо суровей, и вот в тот самый день, когда мне исполнилось двадцать три года, я был закован в кандалы как уголовный преступник – и вместе с тридцатью семью другими каторжниками посажен на борт барка „Глория Скотт“, отплывшего в Австралию.

Шел 1855 год; Крымская война была в разгаре, и суда, предназначенные для отправки каторжников, в основном служили транспортниками в Черном море. Правительство вынуждено было использовать для ссыльных суда меньшего размера и не слишком для того пригодные. „Глория Скотт“ перевозила чай из Китая, но это было тяжелое, неуклюжее, допотопное судно, которое вытеснили новейшие клиперы. Водоизмещение барка составляло пятьсот тонн; кроме тридцати восьми ссыльных, на борту его находилось двадцать шесть человек команды, восемнадцать солдат, капитан, три помощника капитана, судовой врач, священник и четверо караульных. Таким образом, когда мы отплыли из Фалмута, всего на корабле находилось около ста человек.

Переборки между камерами для заключенных были не из прочного дуба, как предписано для подобных кораблей, а довольно тонкими и хлипкими. В кормовой части моим соседом оказался тот, кого я заприметил, еще когда нас вели по набережной, – молодой человек с гладким лицом, длинным точеным носом и тяжелой нижней челюстью. Он шел развязной походкой, высоко закинув голову, и отличался необыкновенным ростом – не меньше шести с половиной футов: вряд ли кто-то из нас доставал ему до плеча. Было удивительно среди такого множества хмурых и унылых физиономий видеть лицо, горевшее энергией и решимостью. Мне оно представилось костром в мареве снежной бури. Поэтому меня очень обрадовало его соседство, а когда я глухой полночью услышал его шепот прямо над ухом – сквозь отверстие, проверченное им в перегородке, – то прямо-таки возликовал.

„Эй, приятель! – зашептал он. – Как тебя звать-называть и за что тебя сюда закатали?“

Я ответил и в свою очередь поинтересовался, с кем разговариваю.

„Меня зовут Джек Прендергаст, и, Бог свидетель, ты еще благословишь мое имя, прежде чем мы разойдемся“.

Я вспомнил о его деле, которое незадолго до моего ареста произвело в стране настоящую сенсацию. Прендергаст воспитывался в хорошей семье, но ему – наряду с немалыми способностями – присуща была неискоренимая порочность. Он изобрел оригинальную схему мошенничества и выудил у ведущих лондонских коммерсантов громадные суммы.

„Ага, так ты обо мне помнишь?“ – не без гордости хохотнул он.

„Еще бы, конечно“.

„В таком случае, быть может, тебе запала в память и одна особенная подробность?“

„А именно?“

„Наличными у меня было около четверти миллиона, да?“

„Так утверждали“.

„И вернуть их не удалось, верно?“

„Да“.

„Куда же, по-твоему, девались эти денежки?“

„Понятия не имею“.

„Я зажал их в кулаке! – вскричал он. – Клянусь небом, фунтов у меня больше, чем волос на твоей голове. А если ты заграбастал их порядочно, детка, и хорошо кумекаешь, как с ними обращаться, любые горы тебе нипочем. Неужто ты думаешь, что такой сам себе господин, как я, намерен протирать штаны в этой дряхлой вонючей посудине, в этом затхлом каботажном гробу вместе с крысами и клопами? Нет, сэр, такой человек усердно позаботится не только о себе, но и о своих дружках. Не сомневайся! Держись за него руками и ногами – и можешь поклясться на Библии, что он дотащит тебя на буксире до самой безопасной гавани“.

Прендергаст продолжал разливаться соловьем и дальше; поначалу я считал его слова пустой болтовней, но через какое-то время – после того, как он меня испытал и заставил принести самую торжественную клятву, – открыл мне существование заговора, имеющего целью захватить корабль. Еще на суше этот план был разработан дюжиной сообщников во главе с Прендергастом, которым он обещал щедрое вознаграждение.

„Я не один, у меня есть компаньон, – втолковывал мне Прендергаст. – Таких, как он, поискать, и надежней не сыщешь. Вот он-то и бережет мой капитал, а где сейчас, по-твоему, этот банкир? Подвизается капелланом на нашем суденышке – ни больше ни меньше! Явился на борт в черной сутане с бумагами, выправленными как надо, а деньжат у него в сундуке хватит на то, чтобы положить это корыто себе в карман целиком, не глядя. Вся команда за него горой. Да он и скупил их оптом за наличный расчет еще на берегу, пока они только нанимались. Подкупил он также двоих караульных и Мерсера, второго помощника; подкупит и самого капитана, коли понадобится“.

„А что нам предстоит сделать?“ – спросил я.

„Что сделать? Разукрасить алые солдатские мундиры, да поярче, чем они от портного вышли“.

„Но солдаты вооружены“, – напомнил я.

„А мы, по-твоему, с голыми руками на них пойдем? Для каждого из наших молодчиков запасено по паре пистолетов, и если при поддержке команды мы не завладеем этой посудиной, то нас самое время отослать в пансион для девиц. Переговори сегодня со своим соседом слева: узнай, можно ли ему доверять“.

Я выполнил это поручение; второй мой сосед оказался юношей, который совершил правонарушение, сходное с моим: подделал вексель. Звали его Эванс, но впоследствии он, как и я, сменил имя, а сейчас живет на юге Англии в полном благополучии и на широкую ногу. Он с готовностью согласился примкнуть к заговору, не видя иного способа спастись, и еще до того, как мы пересекли Бискайский залив, оставалось только двое ссыльных, не посвященных в наш секрет. Один из них был слабоумным, и мы не решались ему довериться, а второй страдал желтухой и вряд ли мог быть нам полезен.

С самого начала не было решительно никаких помех к достижению цели. Команда состояла из головорезов, специально для того и отобранных. Мнимый капеллан заглядывал в наши каморки, дабы направить нас на путь исправления. Он не расставался с черной сумкой, набитой якобы брошюрами благочестивого содержания, и посещал он нас так часто, что уже на третий день у каждого из нас в изножье койки были припрятаны напильник, пара пистолетов, фунт пороха и двадцать пуль. Двое караульных были доверенными лицами Прендергаста, а второй помощник капитана – его правой рукой. Нам противостояли капитан, два его помощника, двое караульных, восемнадцать солдат под командованием лейтенанта Мартина и судовой врач. Несмотря на всю надежность нашего положения, мы решили принять все меры предосторожности и напасть внезапно, ночью. Однако развязка наступила гораздо быстрее, чем мы ожидали.

Шла третья неделя плавания, и однажды вечером судовой врач спустился осмотреть больного арестанта. Опершись рукой на изножье койки, он нащупал там пистолеты. Не подай доктор вида, нас ожидал провал, но выдержкой он не отличался, а потому вскрикнул от удивления и сделался белее мела. Наш товарищ сразу сообразил, к чему дело идет, бросился на врача, прежде чем тот успел поднять тревогу, заткнул ему рот и привязал к койке. Затем отпер дверь на палубу, и мы всей гурьбой ринулись туда. Застрелили двоих караульных и капрала, который выбежал на шум. Кают-компанию сторожили еще два солдата – по-видимому, с незаряженными ружьями, – выстрелить им не удалось, и мы их уложили, пока они пытались привернуть штыки. Потом мы ринулись к каюте капитана, но не успели туда ворваться, как за дверью раздался выстрел. Капитан сидел за столом, поникнув головой на развернутую карту Атлантического океана, а рядом стоял капеллан с дымящимся пистолетом в руке. Двоих помощников капитана захватила команда. Дело, казалось, было успешно кончено.

Кают-компания находилась рядом с каютой капитана: мы набились туда всей толпой, плюхнулись на диваны и заговорили наперебой, опьяненные свободой. Вдоль стен стояли шкафчики: Уилсон, капеллан-самозванец, вышиб дверцу у одного из них и вытащил дюжину бутылок темного хереса. Мы отбили у бутылок горлышки, разлили херес по бокалам и только-только собрались залпом их осушить, как загремели выстрелы и каюта наполнилась таким густым дымом, что мы едва различали друг друга. Когда дым рассеялся, стали видны следы жуткого побоища, о котором мне до сих пор тошно вспоминать. Уилсон и еще восемь наших соратников корчились на полу в предсмертных судорогах, пролитый херес перемешался с кровью. Это зрелище повергло нас в такой ужас, что мы наверняка бы сдались, если бы не Прендергаст. Взревев, точно бык, он метнулся к выходу и увлек за собой оставшихся в живых. Выскочив наружу, мы увидели на корме лейтенанта в окружении десяти его подчиненных. В кают-компании над столом был приоткрыт световой люк, и они стреляли в нас через эту щель. Мы набросились на них, прежде чем они успели перезарядить ружья; они отчаянно сопротивлялись, но у нас было явное преимущество, и схватка продлилась не долее пяти минут. Господи боже! Превращался ли хоть один корабль в такую бойню? Прендергаст свирепствовал хуже разъяренного дьявола: он хватал солдат, будто младенцев, и швырял их за борт, не разбирая, жив кто или нет. Один тяжелораненый сержант поразительно долго держался на воде, пока кто-то из жалости не вышиб ему мозги пулей. Когда битва закончилась, из наших врагов уцелели только караульные, помощники капитана и судовой врач.

Из-за того, как решить их судьбу, и разгорелась перепалка. Многие из нас радовались отвоеванной свободе и вовсе не желали отягощать совесть убийством. Одно дело – одолеть вооруженных солдат, и совсем другое – присутствовать при хладнокровной расправе над беззащитными. Восемь человек – пятеро ссыльных и три матроса – решительно запротестовали, но Прендергаста и его сторонников было ничем не взять. Единственный залог нашей безопасности, сказал он, в том, чтобы довести дело до конца: нельзя выпускать на свободу ни одного свидетеля. Мы едва не разделили участь пленников, однако в конце концов Прендергаст предложил нам отправиться в шлюпке на все четыре стороны. Подавленные кровопролитием, мы ухватились за эту возможность – тем более что ничего хорошего ожидать не приходилось. Нам выдали по бушлату, а также снабдили тремя бочонками – с пресной водой, с солониной и с галетами, не забыли и про компас. Прендергаст кинул нам в шлюпку карту, крикнул, что мы – уцелевшие моряки с корабля, потерпевшего крушение под 15° северной широты и 25° западной долготы, и перерубил носовой фалинь.

А теперь, мой дорогой сын, я перехожу к наиболее диковинной части моего повествования. Во время бунта „Глория Скотт“ стояла носом к ветру, но после нашего ухода курс изменился; подул легкий северо-восточный ветер, и барк медленно начал от нас удаляться. Наша шлюпка плавно покачивалась на невысоких волнах; мы с Эвансом, как самые грамотные, углубились в изучение карты, пытаясь определить, где мы находимся и к какому берегу лучше плыть. Вопрос был не из легких: острова Зеленого Мыса располагались примерно в пятистах милях к северу, берег Африки отстоял приблизительно на семьсот миль к востоку. Ветер менялся на северный, и мы решили, что лучше всего направить шлюпку в сторону Сьерра-Леоне. „Глория Скотт“ к этому времени почти скрылась из вида по нашему правому борту. Внезапно над ней взвилось густое облако черного дыма, повисшее над горизонтом наподобие чудовищного дерева. Чуть позже донесся гул взрыва, схожий с раскатом грома, а когда дым рассеялся, „Глории Скотт“ словно и в помине не было. Мы без промедления развернулись и, налегши изо всех сил на весла, направили шлюпку туда, где над водой все еще висела в воздухе легкая пелена – свидетельство катастрофы.

Добирались туда мы очень долго и вначале боялись, что спасать кого-либо уже поздно. Колыхаясь на волнах, расщепленные обломки рангоута и брусьев указывали на место, где судно пошло на дно, но живой души нигде не было видно. Отчаявшись, мы уже поворачивали назад, как вдруг заслышали крик о помощи: чуть поодаль на обломке мачты простерся человек. Мы втащили его в шлюпку – это оказался молодой матрос по имени Хадсон. Обожженный и обессилевший, он смог рассказать нам о случившемся только на следующее утро.

Сразу после нашего отплытия Прендергаст со своими подручными приступил к расправе над пятью пленниками. Двух караульных застрелили и выбросили за борт, за ними последовал и третий помощник капитана. Затем Прендергаст спустился в твиндек и собственноручно перерезал горло несчастному медику. Живым оставался только первый помощник капитана – человек отважный и способный к решительным действиям. Завидев головореза, идущего к нему с окровавленным ножом, он скинул с себя путы, которые изловчился ослабить, пробежал по палубе и нырнул в кормовой трюм.

С десяток приспешников Прендергаста погнались за беглецом с пистолетами и настигли его у открытой пороховой бочки (на борту их насчитывалась целая сотня) с коробкой спичек в руках. Смельчак поклялся, что если его хоть пальцем тронут, то все до единого взлетят на воздух. Мгновение спустя произошел взрыв – по мнению Хадсона, не от зажженной спички, но из-за неточного выстрела кого-то из преследователей. Так или иначе, „Глории Скотт“ пришел конец, а вместе с ней – и банде, захватившей барк.

Вот вкратце, дорогой мой мальчик, и вся зловещая история, в которой я оказался замешан. Через день нас подобрал бриг „Хотспер“, шедший в Австралию. Капитана без труда удалось убедить, что мы чудом спаслись с затонувшего пассажирского корабля. В Адмиралтействе транспортное судно „Глория Скотт“ занесли в список пропавших без вести; сведения о его судьбе так никуда и не просочились. „Хотспер“ благополучно доставил нас в Сидней, где мы с Эвансом взяли новые имена и отправились на золотые прииски. Там, среди орав, собравшихся со всех концов света, до наших биографий никому дела не было.

Об остальном рассказывать незачем. Мы преуспели, немало поскитались, вернулись в Англию богатыми колонистами, обзавелись имениями. Свыше двадцати лет жили мирно и с пользой, в надежде, что прошлое похоронено навсегда. Вообрази же мое потрясение, когда в забредшем к нам моряке я тотчас узнал человека с „Глории Скотт“! Каким-то образом он нас выследил и решил нажиться на наших страхах. Ты поймешь теперь, почему я старался сохранять с ним мир, и отчасти посочувствуешь преисполнившему меня ужасу – теперь, когда он отправился ко второй жертве с недвусмысленными угрозами».

Внизу документа дрожащей рукой, почти неразборчиво выведено: «Беддоуз шифром сообщил мне, что у Х. развязался язык. Боже милостивый, сжалься над нашими душами!»

Вот что я прочитал тем вечером младшему Тревору. Полагаю, Ватсон, что история эта поистине трагична. Мой добрый приятель был совершенно убит горем. Он отправился в Терай на чайные плантации, и, судя по слухам, там ему сопутствует успех. Что касается моряка и Беддоуза, ни о том ни о другом с того самого дня, когда было получено предостережение, ничего не известно. Оба исчезли бесследно и безвозвратно. В полицию никаких жалоб не поступало: Беддоуз, возможно, заблуждался, приняв угрозу за действительный донос. Говорят, будто Хадсона где-то видели: в полиции считают, что он разделался с Беддоузом и скрылся. На мой взгляд, более вероятно другое: Беддоуз, доведенный до отчаяния и уверенный в том, что изобличен, отомстил Хадсону сполна и ударился в бега, покинув страну с наличностью, сколько смог ее захватить. Таковы все обстоятельства этого дела, доктор, и если они годятся для вашей коллекции, то располагайте ими, как сочтете нужным.

Обряд рода Масгрейвов

Личности моего друга Шерлока Холмса была свойственна странная черта, не раз меня изумлявшая: хотя склад его ума отличался необычайной точностью и скрупулезностью и одевался он в высшей степени тщательно, в быту его стойкое пристрастие к беспорядку могло довести всякого, кто делил с ним жилье, до полного отчаяния. Сам я в этом отношении – отнюдь не пример. Суматошная жизнь в Афганистане усилила мою природную безалаберность, и я сделался более расхлябанным, нежели то приличествует медику. Но предел неряшества существует и для меня: наблюдая за человеком, который хранит сигары в ведерке с углем, табак – в носке персидского шлепанца, а неотвеченные письма прикалывает складным ножом посередке деревянной каминной доски, я начинаю чваниться своей добродетелью. Далее: я придерживаюсь мнения, что упражняться в стрельбе из пистолета следует исключительно на открытом воздухе, а поэтому, когда на Холмса находил стих устроиться в кресле с пистолетом и сотней патронов Боксера, чтобы с помощью пуль украсить противоположную стену патриотическим вензелем V. R.[2], во мне с особенной силой крепло убеждение: ни атмосферу, ни интерьер нашей комнаты этот досуг не улучшает.

Наше жилище вечно захламляли химические реактивы и улики. Они забредали в самые неожиданные закоулки и обнаруживались в масленке или в еще менее пригодных местах. Но более всего мне досаждали бумаги Холмса. Он охотнее руку бы дал себе отрубить, нежели уничтожить документ, особенно если тот был связан с его прошлыми расследованиями, но пересмотреть и рассортировать накопившийся архив отваживался не чаще чем раз в год или два. Где-то в своих малосвязных записях я уже упоминал, что бурные приступы неудержимой энергии, позволявшие Холмсу совершать памятные всем деяния, перемежались затяжными периодами апатии, когда он целыми днями, обложившись книгами, валялся на диване со скрипкой и нехотя вставал разве что к обеденному столу. Таким образом, бумаги копились месяцами – до тех пор, пока все углы не оказывались завалены связками рукописей, которые ни под каким видом не дозволялось жечь, и никто, кроме самого владельца, не имел права до них дотрагиваться.

Однажды зимним вечером, когда мы сидели у камина, я отважился намекнуть Холмсу, поскольку он кончил вклеивать в блокнот газетные вырезки, что не худо бы потратить часок-другой на приведение нашей гостиной в более жилой вид. Холмс не мог отрицать справедливости моего воззвания: насупившись, он направился к себе в спальню и вскоре вернулся оттуда, волоча за собой объемистый жестяной ящик. Установив его в центре комнаты, он примостился перед ним на скамеечку и откинул крышку. Я увидел, что ящик уже на треть заполнен пачками бумаг, каждая из которых была перевязана красной тесьмой.

– Тут немало любопытного, Ватсон, – произнес он, поглядывая на меня с хитрецой. – Думаю, знай вы о том, что здесь припрятано, вы умоляли бы меня извлечь на свет божий старые бумаги, а не набивать этот ящик новыми.

– Так, выходит, это отчеты о ваших давних расследованиях? Мне частенько хотелось их заполучить.

– Да, дружище, всем этим я занимался до того, как у меня появился собственный биограф, возжелавший меня прославить. – Холмс бережно, почти что с нежностью, вынимал из ящика связку за связкой. – Не всегда я одерживал верх, Ватсон, но голову порой приходилось ломать изрядно. Вот дело об убийствах в Тарлтоне. Вот отчет о деле Вамберри, виноторговца, а вот происшествие с одной старухой из России. Вот на редкость причудливая история с алюминиевым костылем. Вот полный отчет о косолапом Риколетти и о его ужасной жене. А вот… Ага, да это воистину чудо что такое.

Холмс засунул руку на самое дно ящика и достал деревянную коробочку с выдвижной крышкой, в каких держат детские игрушки. Из коробочки он вынул скомканный лист бумаги, старинный медный ключ, деревянный колышек с привязанным к нему мотком бечевки и три ржавых металлических диска.

– Ну, дружище, что скажете об этом наборе? – поинтересовался Холмс, забавляясь моим недоумением.

– Коллекция занятная.

– О да, очень занятная. А история, которая с ней связана, покажется вам еще занятней.

– Так у этих реликвий есть история?

– Более того: они сами и есть история.

– Что вы хотите этим сказать?

Шерлок Холмс поочередно вынул из коробочки все предметы и разложил их на краю стола. Потом снова уселся в кресло и окинул трофеи довольным взглядом:

– Это все, что я оставил себе на память о приключении с обрядом рода Масгрейвов.

Холмс и прежде не раз упоминал об этом деле, однако мне никак не удавалось добиться от него подробностей.

– Буду рад, если вы мне о нем расскажете.

– И оставлю мусор неубранным? – ехидно спросил он. – Да, Ватсон, недолго продержалась ваша тяга к аккуратности. Зато меня очень утешит, если вы приобщите это расследование к своим анналам. Иные моменты позволяют причислить это дело к совершенно уникальным преступлениям в криминальной хронике не только Англии, но и, смею полагать, других стран. Летопись моих скромных подвигов явно будет неполной без отчета об этом весьма примечательном случае.

Думаю, вы помните, как эпопея с «Глорией Скотт» и мой разговор с несчастным стариком, о судьбе которого я вам рассказал, впервые побудили меня поразмыслить о профессии, ставшей моим основным занятием. Теперь, как видите, мое имя известно всем и каждому: не только публика, но и власти обращаются ко мне как к последней инстанции в решении сложных загадок. Даже при нашем первом знакомстве, когда я занимался расследованием, которое вы обрисовали под названием «Этюд в багровых тонах», я уже обзавелся немалыми, хотя и не очень денежными, связями. Вряд ли вы представляете, Ватсон, с какими трудностями я столкнулся вначале и как долго мне пришлось ждать успеха.

Впервые оказавшись в Лондоне, я поселился на Монтегю-стрит, за углом от Британского музея, и там заполнял досуг, которого у меня было в избытке, изучением различных областей научного знания, полезных для моего профессионального совершенствования. Время от времени ко мне обращались за консультацией – главным образом по рекомендации однокашников: в последние годы моего обучения в университете там немало толковали обо мне и о моих методах. Третье по счету дело, в которое меня посвятили, было связано с обрядом рода Масгрейвов: именно благодаря интересу общества к этой невероятной цепи событий, возымевших огромной важности последствия, я и смог сделать первый шаг к моему нынешнему положению.

Реджинальд Масгрейв учился в одном колледже со мной, и я с ним был немного знаком. В студенческой среде он особенной популярностью не пользовался, хотя мне всегда казалось, что за тем, что казалось высокомерием, крылась крайняя природная застенчивость. Он выглядел типичнейшим аристократом: худощавый, с большим носом и крупными глазами, в обращении вял, но учтив. Он и в самом деле являлся потомком одного из древнейших семейств в Англии – правда, младшей его ветви, которая отъединилась от северных Масгрейвов и обосновалась в Западном Сассексе, где главный дом их поместья – Херлстон – вероятно, наиболее старинное жилище в этом графстве. Реджинальд чем-то походил на место своего рождения: глядя на его бледное выразительное лицо и гордо вскинутую голову, я неизменно представлял серые башенные своды с арками, окна с многочастным переплетом и прочие достойные почитания останки феодальных твердынь. Раза два-три мы вступали с ним в беседу, и, помнится, он всегда живо интересовался моими методами наблюдения и логического мышления.

Мы не виделись четыре года, и вот однажды утром Реджинальд появился у меня на Монтегю-стрит. Он почти не переменился, одет был по последней моде (он и раньше слыл щеголем) и сохранил прежнюю невозмутимую обходительность.

«Как поживаете, Масгрейв?» – спросил я, когда мы обменялись дружеским рукопожатием.

«Вы, вероятно, слышали о кончине моего бедного отца, – ответил он. – Это случилось два года тому назад. Конечно же, мне пришлось взять на себя управление Херлстонским поместьем. А поскольку я еще и депутат от нашего округа, то занят по горло. А вы, Холмс, как я понимаю, взялись применять на практике свои способности, которыми нас так изумляли?»

«Да, – сказал я. – Зарабатываю на жизнь своим умом».

«Рад это слышать, поскольку ваш совет был бы для меня сейчас просто бесценен. У нас в Херлстоне произошли странные события, и полиция не в силах прояснить случившееся. Дело поистине необычное и непостижимое».

Можете вообразить, Ватсон, с какой жадностью я слушал. Ведь наконец-то мне выпал шанс, которого я не один месяц нетерпеливо дожидался в бездействии. В глубине души я не сомневался, что способен одержать победу там, где другие не сумели ничего добиться, и вот теперь мне выпала возможность испытать свои силы.

«Прошу вас, расскажите обо всем поподробней!» – воскликнул я.

Реджинальд Масгрейв расположился напротив и закурил предложенную мной папиросу.

«Должен сказать, – начал он, – что, хотя я и не женат, мне необходимо держать в Херлстоне немалый штат прислуги. Дом построен давно и беспорядочно, а потому нуждается в усиленном присмотре. Кроме того, у меня есть заказник, и в сезон охоты на фазанов обычно собирается много гостей, которым требуется прислуживать. Всего у меня восемь горничных, повар, дворецкий, два лакея и мальчик на побегушках. В саду и на конюшне тоже, разумеется, есть люди.

Дольше всего в нашей семье прослужил дворецкий Брантон. Отец его нанял, когда он был молодым школьным учителем без места, и вскоре Брантон благодаря сильному характеру и кипучей энергии сделался в доме незаменимым человеком. Это рослый, приятной наружности мужчина с высоким лбом, и хотя он прожил с нами уже двадцать лет, ему никак не больше сорока. Удивительно, что, столь привлекательный внешне и многообразно одаренный (он говорит на нескольких языках и владеет чуть ли не всеми музыкальными инструментами), Брантон так долго довольствовался своим скромным положением, но, полагаю, чувствовал он себя комфортно и не прилагал усилий для перемен в жизни. У всех наших гостей херлстонский дворецкий надолго оставался в памяти.

Однако и у этого образца совершенства имелся изъян. Брантон отчасти донжуан: понятно, что в глухом сельском уголке такому кавалеру эта роль дается без малейшего труда.

Пока Брантон был женат, все обходилось гладко, но когда он стал вдовцом, о покое нам пришлось забыть. Несколько месяцев тому назад – после его помолвки со второй горничной Рейчел Хауэллз – мы надеялись, что он наконец угомонится, но не тут-то было: он ее бросил и связался с Джанет Трегеллис, дочерью главного егеря. Рейчел – славная девушка, но характер у нее как порох, истинно валлийский. С ней случилось воспаление мозга, и теперь она бродит по дому с ввалившимися глазами, точно тень самой себя, – во всяком случае, бродила до вчерашнего дня. Вот первая трагедия, разыгравшаяся у нас в Херлстоне, но вторая оттеснила первую на задний план, а предшествовала ей позорная выходка дворецкого Брантона, которому я отказал от места.

Вот как все произошло. Я уже упоминал, что Брантон очень умен, и как раз это его и подвело: им овладело ненасытное любопытство к тому, что его никоим образом не касалось. Я и понятия не имел, как далеко он зашел, пока по чистейшей случайности у меня не открылись глаза.

Если помните, дом наш построен крайне беспорядочно. На прошлой неделе – а именно в ночь на четверг – я никак не мог заснуть: выпил по глупости после обеда чашку крепкого черного кофе. Промучившись бессонницей до двух часов, понял, что бороться с ней бесполезно, встал с постели и зажег свечу, чтобы почитать начатый роман. Но книга осталась в бильярдной, а потому я накинул халат и отправился туда.

Мне нужно было спуститься на один лестничный пролет и пересечь коридор, ведущий в библиотеку и оружейную. Вообразите мое удивление, когда, ступив в коридор, я увидел в дальнем его конце слабый свет из открытой двери библиотеки. Перед тем как ложиться в постель, я сам погасил там лампу и затворил дверь. Естественно, я сразу подумал, что в дом забрались воры. Стены херлстонских коридоров обильно украшены старинным оружием – трофеями моих предков. Я сорвал со стены алебарду, поставил свечу на пол, на цыпочках подкрался к двери и заглянул внутрь.

В кресле, одетый как обычно, сидел дворецкий Брантон. На коленях у него лежал лист бумаги, похожий на карту; подперев лоб рукой, он смотрел на него в глубокой задумчивости. Я взирал на него из темноты, совершенно ошеломленный. При слабом свете огарка было видно, что Брантон явно не переодевался ко сну. Внезапно он поднялся с кресла, подошел к боковому бюро, отпер его и выдвинул один из ящиков. Достал оттуда какую-то бумагу, вернулся на прежнее место, разостлал ее на столе возле огарка и принялся внимательнейшим образом изучать. Хладнокровное обследование нашего фамильного архива настолько меня взбесило, что я не выдержал и ступил на порог. Брантон оглянулся и увидел меня. Он вскочил на ноги, лицо его помертвело от страха, и он поспешно сунул за пазуху карту, которую только что изучал.

„Так-так! – выпалил я. – Вот как вы отплатили за наше доверие! С завтрашнего дня вы у меня больше не служите“.

Брантон поклонился с совершенно убитым видом и, не промолвив ни слова, выскользнул из библиотеки. Огарок остался на столе, и я рассмотрел бумагу, которую Брантон вынул из бюро. К моему удивлению, это был не какой-то важный документ, а всего лишь копия вопросов и ответов, которые произносят при совершении своеобразной древней церемонии под названием „Обряд рода Масгрейвов“. На протяжении столетий каждый представитель нашего рода, достигнув совершеннолетия, выполняет особый ритуал. Ни для кого из посторонних он интереса не представляет – разве что может быть любопытен для знатоков древностей, наряду с нашими геральдическими символами, которые давно утратили всякий практический смысл».

«Думаю, к этому документу нам стоит позднее вернуться», – сказал я Масгрейву.

«Если вы и вправду считаете это необходимым», – неуверенно отозвался он. – «Итак, я продолжу. Я снова запер бюро ключом, которым пользовался Брантон, и уже шагнул к двери, как с удивлением увидел перед собой дворецкого».

«Мистер Масгрейв, сэр! – воскликнул он голосом, охрипшим от волнения. – Мне не пережить бесчестья, сэр. Я всегда гордился своим положением, и позор меня просто раздавит. Моя смерть ляжет грузом на вашу совесть – да-да, именно так, сэр! – если вы доведете меня до крайности. Если вы теперь отказываете мне от места, то, ради бога, оставьте за мной право уйти якобы по собственной воле, предупредив за месяц. Это я сумею стерпеть, но быть выдворенным в присутствии тех, кого я знаю насквозь, – нет, этого мне просто не вынести!»

«Вы не заслуживаете снисхождения, Брантон, – отрезал я. – Ваш проступок предельно гнусен. Впрочем, вы так долго пробыли в нашем доме, что у меня нет желания позорить вас публично. Но месяц – это слишком долго. Уходите через неделю – и под каким угодно предлогом».

«Всего через неделю, сэр? – вскричал Брантон в отчаянии. – Дайте мне две недели, хотя бы две!»

«Неделя! – повторил я. – И считайте, что обошлись с вами милостивей некуда».

Повесив голову на грудь, Брантон поплелся прочь, а я потушил огарок и вернулся к себе в спальню.

Два последующих дня Брантон исполнял свои обязанности чрезвычайно усердно. О происшедшем я ни словом не упоминал, не без любопытства ожидая, каким способом он постарается прикрыть свой позор. Однако на третий день он, вопреки обыкновению, не появился за завтраком, чтобы выслушать мои поручения. Выходя из столовой, я встретил горничную, Рейчел Хауэллз. Я уже говорил о ее недавней болезни; теперь Рейчел выглядела такой бледной и изнуренной, что я упрекнул ее – зачем она приступила к работе.

«Вам надо отлежаться, – сказал я. – Когда окрепнете, тогда и возьметесь за дело».

Рейчел взглянула на меня так странно, что я заподозрил, не тронулась ли она умом.

«Я уже окрепла, мистер Масгрейв», – ответила она.

«Посмотрим, что скажет доктор. А пока что бросайте работу и идите вниз – скажите Брантону, мне он нужен».

«Дворецкого больше нет», – сказала Рейчел.

«Нет? Как это нет?»

«Нет – и все тут. Никто его не видел. В комнате у него пусто. Да-да, пусто – нет его, нет!»

Рейчел, прислонившись к стене, зашлась в истерическом хохоте, а я, перепуганный этим внезапным припадком, ринулся к колокольчику – позвать на помощь. Девушку (она продолжала неудержимо хохотать вперемешку с рыданиями) отвели в ее комнату, а я занялся расспросами о Брантоне. Сомнений не оставалось: он бесследно исчез. Постель его не была расстелена, и с тех пор, как он удалился к себе накануне вечером, никто его не видел. Но трудно было представить, как он выбрался из дома: все окна и двери до самого утра не отпирались. Одежда, часы, даже деньги – все было на месте, кроме черного костюма, который Брантон обычно носил. Пропали также его комнатные туфли, но ботинки никуда не делись. Куда же мог дворецкий отправиться ночью – и что с ним сталось?

Разумеется, мы обыскали весь дом и службы, но Брантон как в воду канул. Наш старинный дом, повторяю, походит на лабиринт, и в особенности – старейшее крыло, сейчас почти нежилое, но мы обшарили все закоулки – и безуспешно. Мне казалось невероятным, чтобы Брантон ушел, не забрав свои вещи. Так куда же все-таки он девался? Я обратился в местную полицию, хотя и без толку. Накануне вечером лил дождь, поэтому мы обследовали газон и близлежащие тропинки, но не нашли никаких следов. Вот так обстояли дела, пока новое происшествие не отвлекло нас от неразрешенной загадки.

Рейчел Хауэллз два дня то бредила, то билась в истерике. Пришлось на ночь приставить к ней сиделку. На третью ночь после исчезновения Брантона сиделка, убедившись, что больная мирно спит, тоже прикорнула в кресле рядом с ней. Пробудившись рано утром, она увидела, что в постели никого нет, окно распахнуто настежь, а Рейчел исчезла. Меня тотчас же разбудили, и я в сопровождении двух лакеев отправился на поиски пропавшей девушки. В какую сторону она убежала, определить было нетрудно: от окна ее следы шли через газон к пруду и кончались возле посыпанной гравием дорожки, которая выводила за пределы наших владений. Глубина пруда составляет восемь футов, и можете представить наши чувства, когда мы увидели, что отпечатки ног несчастной умалишенной обрываются у самой воды. Разумеется, мы немедля вооружились баграми и принялись вылавливать тело утопленницы, однако так его и не обнаружили. Зато извлекли на поверхность совершенно неожиданную находку: полотняный мешок, набитый обломками ржавого металла, потерявшего цвет от времени, и тусклыми осколками не то стекла, не то гальки. Помимо этого странного трофея, в пруде ничего не нашлось. Несмотря на все вчерашние поиски и расспросы, о судьбе ни Рейчел Хауэллз, ни Ричарда Брантона нам решительно ничего не известно. Местная полиция пребывает в полном замешательстве, и вы – наша последняя надежда.

Вообразите, Ватсон, с какой жадностью я выслушал этот рассказ о головокружительной череде событий и как остро мне захотелось связать их вместе, нанизать на единую нить!

Дворецкий исчез. Исчезла и горничная, которая была в него влюблена, а позднее по праву могла возненавидеть. Урожденная валлийка, она обладала пылким и необузданным нравом. Когда исчез дворецкий, она была крайне взволнована. Утопила в пруду мешок с более чем странным грузом. Необходимо было учесть все эти обстоятельства, однако ни одно не приближало меня к разгадке. Где искать отправную точку? У меня в руках была только оборванная ниточка из очень запутанного клубка.

«Масгрейв, – сказал я, – мне нужно ознакомиться с документом, который изучал ваш дворецкий, раз Брантон считал его настолько важным, что не побоялся потерять место».

«Наш обряд лишен всякого смысла, – ответил он. – Единственное его оправдание – древность. У меня с собой копия вопросов и ответов; если хотите – можете взглянуть».

Масгрейв протянул мне ту самую бумагу, Ватсон, которую я держу в руках. Это нечто вроде катехизиса, который по достижении совершеннолетия должен был вызубрить каждый представитель рода Масгрейвов. Я прочитаю вам вопросы и ответы в том порядке, в каком они здесь следуют:

«Кто этим владел?»

«Тот, кто ушел».

«Кто этим овладеет?»

«Тот, кто придет».

«Какой был месяц?»

«Шестой с начала».

«Где стояло солнце?»

«Над дубом».

«Где лежала тень?»

«Под вязом».

«Как ступали?»

«На север – десять и десять, на восток – пять и пять, на юг – два и два, на запад – один и один, а потом вниз».

«Что мы отдадим за это?»

«Все, что нам принадлежит».

«Во имя чего?»

«Во имя верности».

«Дата в оригинале не проставлена, – заметил Масгрейв, – но, судя по правописанию, это середина семнадцатого столетия. Боюсь, впрочем, что бумага эта никак не поможет разрешить нашу головоломку».

«Зато она предлагает нам вторую – даже более захватывающую, нежели первая. Не исключено, что разгадка одной приведет к разгадке другой. Простите, Масгрейв, но, по-моему, ваш дворецкий умом и проницательностью превосходит десять поколений своих хозяев».

«Не понимаю вас. На мой взгляд, эта бумага не имеет ни малейшего практического значения».

«А мне представляется, что практическое ее значение громадно; наверняка так считал и Брантон. Вероятно, эта бумага была ему знакома и до той ночи, когда вы его изобличили».

«Более чем вероятно. Мы никогда ее не прятали».

«Думаю, ему просто захотелось тогда освежить в памяти ее содержание. Насколько я понял, с этой бумагой он сравнивал какую-то карту, которую при вашем появлении сунул в карман?»

«Да, это так. Но какое ему дело до нашего старинного фамильного ритуала и что означает вся эта чепуха?»

«Полагаю, нам не слишком трудно будет все это выяснить, – заключил я. – С вашего позволения, отправимся завтра в Сассекс первым же поездом – и уже на месте вникнем в подробности».

В тот же день мы отправились в Херлстон. Вам, вероятно, доводилось видеть изображение и читать описания этой старинной достопримечательности, поэтому скажу только, что здание имеет форму буквы «L», причем длинное крыло – позднейшая пристройка, а короткое – изначальное его ядро, впоследствии расширенное. В центре этой древней части над низким входом с массивной дверной перемычкой вырезана дата «1607», однако знатоки сходятся во мнении, что деревянные балки и каменная кладка гораздо старше. На редкость толстые стены и крохотные окна в этой части здания побудили владельцев воздвигнуть в прошлом столетии новое крыло; старое временами используется как кладовая и погреб. Жилище окружено великолепным парком с мощными деревьями; пруд, о котором упоминал мой клиент, расположен невдалеке от подъездной аллеи, ярдах в двухстах от дома.

К этому моменту, Ватсон, я уже пришел к твердому убеждению, что передо мной не три загадки, а только одна, и если правильно истолковать обряд рода Масгрейвов, у меня в руках окажется ключ, который поможет объяснить судьбу дворецкого Брантона и горничной Хауэллз. На этом я и сосредоточил все свои силы. Почему дворецкий так стремился постичь этот давнишний вопросник? Явно потому, что уловил в нем смысл, который не замечали целые поколения владельцев поместья, и предвкушал для себя некую выгоду. Что же это было за открытие и как оно сказалось на его участи?

Когда я прочитал «Обряд», мне сделалось совершенно ясно, что указанные числа ведут к какому-то определенному месту, о котором идет речь и в других пунктах, и, найдя его, мы приблизимся к разгадке тайны, которую былые Масгрейвы сочли необходимым передать своим потомкам столь примечательным способом. Исходными ориентирами были два дерева: дуб и вяз. Относительно дуба сомнений быть не могло. Прямо перед домом, по левую сторону от дорожки, высился дуб-патриарх, внушительнее которого я, пожалуй, и не видывал.

«Этот дуб стоял здесь, когда был записан ваш „Обряд“?» – спросил я, любуясь им на ходу.

«И даже, по всей вероятности, еще во времена Нормандского завоевания, – отозвался Масгрейв. – Двадцать три фута в обхвате».

Итак, один важный для меня пункт прояснился.

«А старые вязы у вас есть?»

«Вон там рос очень старый, но десять лет назад в него ударила молния, и нам пришлось его выкорчевать».

«Но вы помните, где он стоял?»

«Конечно».

«И других таких вязов больше нет?»

«Старых не осталось, зато есть множество буков».

«Мне бы хотелось взглянуть на то место, где он стоял».

Мы приехали в догкарте, и мой клиент сразу же, не заходя в дом, повел меня к шраму на газоне, где когда-то рос вяз: приблизительно на полпути между домом и дубом. Итак, расследование продвигалось.

«Наверное, уже нельзя сказать, какой он был высоты?» – спросил я.

«Отвечу не задумываясь: шестьдесят четыре фута».

«Откуда вы знаете?» – изумился я.

«Когда домашний учитель задавал мне задачи по тригонометрии, они всегда были связаны с измерениями высоты. В отрочестве я измерил все деревья и все строения в нашем поместье».

Нежданная удача! Сведения поступали куда быстрее, чем можно было надеяться.

«А ваш дворецкий никогда вас об этом не спрашивал?»

«Да-да, припоминаю. – Реджинальд Масгрейв посмотрел на меня в изумлении. – Действительно, Брантон несколько месяцев тому назад поинтересовался у меня, какой высоты был этот вяз: у них с конюхом вышел спор».

Это было отличное известие, Ватсон: оно означало, что путь избран верно. Я взглянул на небо. Солнце уже садилось, и я рассчитал, что не пройдет и часа, как оно окажется точно над верхними ветвями старого дуба. Таким образом, одно из условий, упомянутых в документе, будет выполнено. А «тень от вяза», надо полагать, означала крайнюю ее точку, иначе ориентиром назвали бы ствол. Итак, предстояло определить, куда дотянулась бы тень от вяза, когда солнце достигнет верхушки дуба.

– Непростая задача, Холмс: ведь вяз срубили задолго до того.

– Ну, я знал, что Брантон с ней справился, а чем я хуже? Да, собственно, особой трудности и не было. Я пошел с Масгрейвом в его кабинет и выстрогал вот этот колышек, к которому привязал длинную бечевку с узелками, отмечающими каждый ярд, а потом связал вместе два удилища – общей длиной в шесть футов. Мы с моим клиентом отправились к тому месту, где стоял вяз. Солнце как раз зависло над вершиной дуба. Я поставил шест вертикально, закрепил его и отмерил длину тени: ровно девять футов.

С дальнейшими вычислениями сладил бы и ребенок. Если шест высотой в шесть футов отбрасывает тень длиной в девять футов, то дерево высотой в шестьдесят четыре фута отбросит тень длиной в девяносто шесть футов, а направление тени будет, разумеется, тем же самым. Я отмерил это расстояние и почти уперся в стену дома. Воткнул в землю колышек – и что же? Вообразите мое ликование, Ватсон, когда в двух дюймах от моего колышка обнаружилась конусообразная ямка! Кроме Брантона, сделать ее было некому: значит, я следовал за ним по пятам.

Из этой точки я и пустился в путь, сверившись с карманным компасом. Десять и десять шагов к северу (поочередно каждой ногой) повели меня параллельно стене дома, где я остановился и также вбил в землю колышек. Затем тщательно отсчитал пять и пять шагов на восток, два и два на юг – и оказался почти что на пороге старой двери. Теперь предстояло сделать два шага на запад – по выложенному каменными плитами коридору: именно на это место и указывал «Обряд».

Никогда в жизни, Ватсон, я не испытывал столь горького разочарования. На миг мне показалось, что в своих вычислениях я допустил какую-то грубейшую ошибку. Закатное солнце ярко освещало пол коридора, и я видел яснее ясного, что эти серые от времени, стертые каменные плиты намертво скреплены строительным раствором и уж наверняка не сдвигались с места многие десятилетия. Брантону тут делать было нечего. Я постучал по полу, но звук всюду был одинаков: нигде ни трещины, ни щели. К счастью, Масгрейв (он начал вникать в смысл моих действий и был взбудоражен не меньше моего) извлек из кармана документ, чтобы свериться с моими расчетами.

«А потом вниз! – воскликнул он. – Вы упустили „вниз“!»

Прежде я думал, что это значило «копай», но теперь мое заблуждение рассеялось.

«Так, выходит, под этими плитами есть подвал?» – вырвалось у меня.

«Да-да, он ровесник дома. Скорее сюда, через эту дверь».

Мы спустились по винтовой каменной лестнице, и мой спутник, чиркнув спичкой, зажег большой фонарь, стоявший на бочке в углу. Нам сразу же стало понятно, что попали мы куда нужно и что кто-то недавно тут уже побывал.

В подвале хранились дрова, однако поленья, которые раньше, как видно, лежали на полу, теперь были сложены вдоль стен – с тем, чтобы освободить пространство посередине. А посередине нашим глазам предстала широкая и тяжелая железная плита с заржавленным кольцом, к которому был привязан плотный клетчатый шарф.

«Вот те на! – вскричал мой клиент. – Да это же шарф Брантона. Ей-богу, я не раз видел этот шарф у него на шее. Что тут делал этот мерзавец?»

Я предложил вызвать двух местных полицейских – и в их присутствии попытался приподнять плиту, потянув за шарф. Она почти не шелохнулась, и только с помощью одного из констеблей мне удалось наконец сдвинуть ее в сторону. Под плитой обнаружилась темная яма, в которую мы заглянули все разом, а Масгрейв, встав на колени, опустил туда фонарь.

Мы увидели клетушку – футов семь глубиной и четыре в поперечнике. У стенки помещался приземистый, окованный медью деревянный сундук с откинутой крышкой; из замочной скважины торчал вот этот самый причудливый старинный ключ. Снаружи сундук покрывал толстенный слой пыли. Сырость и черви изъели дерево настолько, что даже нутро сундука густо поросло плесенью. На дне его было разбросано несколько металлических кружков (очевидно, старых монет: они сейчас перед вами) – и только.

Впрочем, в ту минуту содержимое древнего сундука заботило нас меньше всего – глаза наши были прикованы к другому зрелищу. Скрючившись и обхватив сундук обеими руками, в его край упирался лбом человек в черном костюме. Лицо мертвеца побурело от застоявшейся крови и было искажено чудовищной гримасой, однако, когда мы приподняли тело, по росту, платью и цвету волос мой клиент без труда опознал в нем пропавшего дворецкого. Брантон умер несколько дней назад, но из-за отсутствия ран и кровоподтеков причину его страшной гибели установить было непросто. Когда мы вытащили труп наружу, новая загадка представлялась нам едва ли не столь же головоломной, что и начальная.

Признаюсь честно, Ватсон: результаты расследования меня обескуражили. Я полагал, что дело разрешится само собой, стоит мне только оказаться на месте, к которому вел «Обряд». И вот я туда проник, однако ничуть не приблизился к выяснению фамильной тайны, веками оберегаемой с таким изощренным старанием. На участь Брантона свет я пролил, это верно, но теперь следовало установить, каким образом она его постигла и какую роль сыграла исчезнувшая женщина. Я присел на бочонок в углу и мысленно стал перебирать все подробности этой истории.

Вам известно, Ватсон, какой метод я применяю в подобных случаях. Я ставлю себя на место злоумышленника и, прежде всего оценив его умственный уровень, пытаюсь вообразить, как бы действовал сам в подобной ситуации. В данном случае задача упрощалась: смекалкой Брантон отличался перворазрядной, а посему мне было незачем прибегать, как сказали бы астрономы, к уравнению наблюдателя. Брантон пришел к выводу, что где-то спрятано нечто ценное. Где оно спрятано – он определил. Но выяснилось, что каменную плиту над сокровищем в одиночку не сдвинуть. Что же делать? Призвать на помощь кого-то со стороны было нельзя: даже если бы нашелся надежный пособник, пришлось бы отпирать наружные двери – с огромным риском разоблачения. Проще всего было заручиться содействием домочадца. К кому мог бы обратиться Брантон? К девушке, когда-то ему преданной. Мужчина редко когда осознает, что женщина бесповоротно его разлюбила, даже если обращался с ней из рук вон гадко. Брантон, оказывая мелкие знаки внимания, постарался помириться с Рейчел Хауэллз, а потом склонил стать его сообщницей. Ночью они спустились в подвал, и вместе им удалось поднять плиту. До сих пор я следовал за ними, словно там присутствовал.

Для двоих – притом, что один из них женщина, – работа тяжелейшая. Мне и местному здоровяку-полисмену пришлось изрядно попотеть. Что могло им облегчить задачу? Вероятно, то же, что могло бы и мне. Встав с бочонка, я пристально осмотрел раскиданные там и сям деревяшки – и почти сразу наткнулся на искомое. Конец одного полена (около трех футов длиной) был явно расщеплен, а несколько других сплющены с боков, словно под сильным давлением. Очевидно, ночные посетители, стараясь приподнять плиту, просовывали поленья в щель, пока та не расширилась настолько, что через нее можно было пролезть; затем плиту подперли вертикальным поленом, которое под давлением расщепилось на нижнем конце, в месте упора. Пока что все мои предположения выглядели убедительно.

Но как теперь восстановить все перипетии полночной драмы? Ясно, что в углубление мог протиснуться только кто-то один, а именно Брантон. Девушке следовало дожидаться его наверху. Брантон отпер сундук и, вне сомнения, передал девушке его содержимое (иначе куда же оно девалось?), а потом… что же произошло потом?

А не вспыхнул ли внезапно ярким пламенем мстительный огонек, тлевший в страстной душе девушки кельтского рода, когда она увидела, что ее обидчик – причинивший, быть может, больше зла, нежели мы подозреваем, – находится всецело в ее власти? Случайно ли подломилась шаткая опора и каменная плита превратилась для Брантона в надгробие? Виновна ли Рейчел только в том, что умолчала о случившемся? Или же она, поддавшись порыву, толкнула полено и обрушила плиту на прежнее место? Как бы то ни было, но мне казалось, я воочию вижу эту девушку: вот она, прижав к груди драгоценный клад, летит вверх по винтовой лестнице, а в ушах ее – приглушенные крики и неистовые удары кулаков о каменную плиту, под которой задыхается ее неверный возлюбленный.

Этим и объяснялись наутро ее мертвенная бледность, нервное расстройство и приступы истерического хохота. Однако что хранилось в сундуке? Как она поступила с находкой? И что это было? Разумеется, древние железки и камушки, которые мой клиент выловил из пруда. Девушка при первой же возможности утопила там единственные улики своего преступления.

Минут двадцать я просидел неподвижно, обдумывая происшедшее. Масгрейв, белее мела, вглядывался в углубление, покачивая фонарь на весу.

«Это монеты времен Карла Первого, – сказал он, протягивая мне металлические кружочки, вынутые из сундука. – Как видите, в датировке „Обряда“ мы не ошиблись».

«Так, возможно, Карл Первый оставил для нас и еще кое-что! – воскликнул я, озаренный внезапной догадкой о значении первых двух вопросов документа. – Дайте-ка мне взглянуть на ваш недавний улов».

Мы поднялись с Масгрейвом в его кабинет, и он выложил передо мной содержимое мешка, извлеченного из воды. При виде этого вороха мне стало понятно, почему он посчитал находку совсем никчемной: металл потемнел почти дочерна, а камушки подернулись тусклым налетом. Я потер один из них о рукав, и он заискрился у меня на ладони. Металлические обломки имели форму двойного обруча, но были согнуты и скручены так, что потеряли первоначальную форму.

«Вам, несомненно, известно, – обратился я к Масгрейву, – что роялисты не прекратили сопротивления даже после гибели короля. Когда же им в итоге пришлось спасаться бегством, то более чем вероятно, что многие свои драгоценности они спрятали – в надежде вернуться за ними в более мирные времена».

«Мой пращур, сэр Ральф Масгрейв, был видным „кавалером“ и правой рукой Карла Второго во время его скитаний», – ответил мой друг.

«А, вот оно как! Что ж, тогда перед нами последнее недостающее звено. Должен вас поздравить. Вы обрели, хотя и при трагических обстоятельствах, реликвию, которая чрезвычайно ценна сама по себе, но еще и является величайшей исторической редкостью».

«Что же это такое?» – еле выговорил ошеломленный Масгрейв.

«Ни больше ни меньше, как древняя корона английских монархов».

«Корона?!»

«Именно. Припомните вопросы „Обряда“: „Кто этим владел?“ – „Тот, кто ушел“. Речь идет о казни Карла Первого. Далее: „Кто этим овладеет?“ – „Тот, кто придет“. Имеется в виду Карл Второй, чье пришествие предвидели уже тогда. Думаю, нет сомнений, что эта помятая и бесформенная корона венчала некогда головы царственных Стюартов».

«Но как же она оказалась в пруду?»

«А вот на этот вопрос с ходу не ответить».

Далее я последовательно обрисовал Масгрейву всю длинную череду предположений и доказательств. Когда я умолк, уже сгустились сумерки и на небе ярко сияла луна.

«Почему же Карл Второй, вернувшись, не заполучил свою корону обратно?» – спросил Масгрейв, снова засовывая реликвию в полотняный мешок.

«О, на этот вопрос мы вряд ли когда-нибудь сумеем дать ответ. Скорее всего, хранивший тайну Масгрейв скончался до Реставрации и по оплошности передал наставление своему преемнику, не пояснив заложенного в нем смысла. С тех пор документ переходил от отца к сыну, пока наконец не попал в руки человеку, который раскрыл секрет, однако поплатился за свою дерзость жизнью».

Вот такова история, связанная с обрядом рода Масгрейвов, Ватсон. Корона хранится в Херлстоне, хотя нынешним владельцам поместья пришлось изрядно помыкаться по судам и выплатить солидную сумму за право оставить ее у себя. Уверен, что, если вы назовете мое имя, они с удовольствием покажут вам эту реликвию. Что касается Рейчел Хауэллз, то о ней больше ничего не было слышно. По всей вероятности, она покинула Англию и унесла в заморские края память о своем преступлении.

Райгейтские сквайры

Весной 1887 года моему другу Шерлоку Холмсу пришлось работать чрезвычайно напряженно, отчего его здоровье расстроилось и на восстановление сил потребовалось время. Вся история с Нидерландско-Суматранской компанией и грандиозными махинациями барона Мопертюи не успела еще стереться из памяти публики, к тому же она слишком тесно связана с вопросами политики и финансов, и я не решаюсь включить ее в свои записки. Между тем она косвенным путем привела моего друга к необычному и очень непростому расследованию, в ходе которого он доказал действенность нового оружия борьбы с преступностью – одного из многих, какие ему довелось применять.

Согласно моим записям, 14 апреля я получил телеграмму из Лиона, в которой было сказано, что Холмс лежит больной в отеле «Дюлон». Не прошло и суток, как я приехал туда и с облегчением убедился, что его недомогание не столь уж серьезно. Тем не менее даже его железный организм не выдержал непрерывной двухмесячной работы, которой Холмс был вынужден посвящать не менее пятнадцати часов в сутки, причем, как он заверил, порой не покладал рук по пяти дней кряду. Несмотря на полный триумф расследования, страшная усталость не могла не сказаться, и, меж тем как имя Холмса гремело по всей Европе и его номер в отеле был буквально по лодыжку устлан толстым ковром поздравительных телеграмм, я застал своего друга погруженным в самую черную тоску. Даже сознание, что он преуспел там, где потерпела неудачу полиция трех государств, и что он по всем статьям переиграл самого изощренного из европейских мошенников, не помогало ему справиться с упадком сил.

Через три дня мы оба вновь обосновались на Бейкер-стрит, но было очевидно, что мой друг нуждается в перемене обстановки, да я и сам не прочь был в весеннюю пору провести недельку за городом. Мой старый приятель, полковник Хейтер, которого я лечил в Афганистане, снял недавно дом в Саррее, близ Райгейта, и неоднократно приглашал меня погостить. В последний раз он заметил, что с удовольствием примет и моего друга, если тот согласится составить мне компанию. Пришлось немного поуговаривать Холмса, но, осознав, что в холостяцком жилище полковника его ждет полная свобода, он согласился с моими планами, и через неделю после возвращения из Лиона мы прибыли в Райгейт. Хейтер был прекрасный человек, старый солдат, повидавший мир, и, как я и ожидал, вскоре он обнаружил, что у них с Холмсом очень много общего.

В вечер нашего приезда мы зашли после обеда в комнату, где хранились охотничьи ружья. Холмс прилег на диван, а мы с Хейтером стали рассматривать небольшую коллекцию оружия.

– Кстати, – вдруг проговорил полковник, – я возьму один из этих пистолетов с собой наверх, на случай ночной тревоги.

– Какой тревоги? – удивился я.

– Да у нас тут недавно был переполох. В прошлый понедельник кто-то вломился в дом старика Эктона, одного из местных богачей. Ценного ничего не пропало, но грабители до сих пор гуляют на свободе.

– И никаких зацепок? – встрепенулся Холмс.

– Пока ни единой. Но это дельце самое незначительное – обычное сельское преступление; после громкого международного расследования, мистер Холмс, вы, наверное, сочтете, что оно не заслуживает внимания.

Холмс махнул рукой, но невольно улыбнулся, выдавая, что польщен комплиментом.

– Были там какие-нибудь интересные подробности?

– Как будто нет. Воры обшарили библиотеку, а взяли всего ничего. Все перевернули вверх дном, вынули ящики, перерыли шкафы, а в результате хозяин недосчитался томика Гомера в переводе Поупа, двух позолоченных подсвечников, пресс-папье из слоновой кости, небольшого барометра в дубовой оправе и мотка бечевки.

– Какой удивительный набор! – воскликнул я.

– Ну, грабители, похоже, хватали все, что попадалось под руку.

Холмс хмыкнул, не вставая с дивана.

– Полиция графства должна была прийти к некоторым выводам. Вполне очевидно…

Я предостерегающе поднял палец:

– Вы, дружище, приехали сюда отдыхать. Бога ради, пока не восстановите себе нервы, не беритесь за новую загадку.

Холмс пожал плечами и бросил на полковника взгляд, исполненный комичного смирения. Разговор потек по менее опасному руслу.

Однако судьба распорядилась так, что о моих предостережениях пришлось забыть: на следующее утро мы узнали о новом повороте событий, после которого не смогли уже оставаться равнодушными свидетелями, и наша загородная поездка обернулась приключением, какого мы никак не ожидали. Когда мы завтракали, в комнату влетел дворецкий, начисто забыв о том, как приличествует себя вести лицам его звания.

– Сэр, слышали новость? – выдохнул он. – У Каннингемов, сэр!

– Ограбление? – Полковник застыл, не донеся до рта чашку кофе.

– Убийство!

Полковник присвистнул.

– Боже правый! И кто убит? Сам мировой судья или его сын?

– Ни тот ни другой, сэр. Уильям, кучер. Застрелен прямо в сердце, сэр, умер на месте.

– Кто же его застрелил?

– Грабитель, сэр. А потом был таков, не поймали. Он как раз влез через окно буфетной, а Уильям – ему навстречу. Так и погиб, защищая хозяйское добро.

– Когда это случилось?

– Прошлой ночью, сэр, около полуночи.

– Ну что ж, чуть позже мы туда наведаемся. – Полковник как ни в чем не бывало вновь принялся за завтрак. – Паршивые дела! – добавил он, когда дворецкий вышел. – Старик Каннингем у наших сквайров вроде предводителя; кстати, он притом очень приличный человек. Он будет очень огорчен: кучер давно состоял на службе и был на очень хорошем счету. Видно, это те же негодяи, что вломились в дом Эктона.

– И унесли столь странный набор предметов, – проговорил Холмс задумчиво.

– Именно.

– Хм! За этим может стоять самое что ни на есть простое объяснение, и все же на первый взгляд история не лишена интереса, не правда ли? Если в графстве завелась воровская шайка, можно ожидать, что она не станет сидеть на одном месте, вторгаясь поочередно в соседние дома. Когда вы прошлым вечером упомянули о мерах предосторожности, мне подумалось, что во всей Англии этот приход наименее привлекателен для грабителя или грабителей, – из чего следует, что мне еще нужно учиться и учиться.

– Думаю, это кто-то из местных, – сказал полковник. – В таком случае понятно, почему он выбрал дома Эктона и Каннингема – они больше остальных, причем намного.

– И богаче?

– Ну, были бы – но сквайры уже не первый год ведут тяжбу, которая, кажется, высосала кровь из обоих семейств. Старик Эктон претендует на половину имения Каннингема, и адвокаты охотно пользуются случаем поживиться.

– Если преступник из местных, выследить его будет нетрудно. – Холмс зевнул. – Ладно, Ватсон, я не собираюсь вмешиваться.

– Инспектор Форрестер, сэр, – объявил дворецкий, распахивая дверь.

На пороге возник неглупый на вид молодой человек.

– Доброе утро, полковник, – сказал он. – Надеюсь, я не помешал, но мы слышали, что здесь находится мистер Холмс с Бейкер-стрит.

Полковник указал на моего друга, и инспектор поклонился:

– Мы подумали, мистер Холмс, что вы, быть может, захотите принять участие.

– С судьбой не поспоришь, Ватсон, – рассмеялся Холмс. – Когда вы вошли, инспектор, мы как раз обсуждали это дело. Может, вы ознакомите нас с подробностями?

Когда Холмс привычно откинулся на спинку стула, я понял, что вмешиваться бесполезно.

– В деле Эктона нам было не за что зацепиться. Но теперь улик сколько угодно и нет сомнений в том, что действовала одна и та же шайка. Преступника видели.

– Вот как!

– Да, сэр. Но после выстрела, убившего беднягу Уильяма Керуана, он удрал проворней зайца. Мистер Каннингем видел его из окна спальни, а мистер Алек Каннингем – из коридора. Тревога поднялась без четверти двенадцать. Мистер Каннингем только-только отправился спать, а мистер Алек, в халате, курил трубку. Оба услышали, как Уильям, кучер, звал на помощь, и мистер Алек побежал вниз посмотреть, что стряслось. Задняя дверь была открыта, и он, добравшись до подножия лестницы, увидел, что снаружи схватились двое. Один выстрелил из пистолета, другой упал, убийца кинулся через сад к живой изгороди и перемахнул на ту сторону. Мистер Каннингем наблюдал через окно спальни, как он выбрался на дорогу, но тут же потерял его из виду. Мистер Алек склонился к умирающему в надежде чем-нибудь ему помочь, а негодяя тем временем и след простыл. Он был среднего роста и в темной одежде – вот и все свидетельства, но поиски идут полным ходом, и, если преступник не местный, мы скоро его обнаружим.

– А что делал там этот Уильям? Он сказал что-нибудь перед смертью?

– Ни слова. Он жил вместе с матерью в сторожке, а поскольку он был преданный слуга, мы предполагаем, что он подошел к дому узнать, все ли в порядке. После случая у Эктона все здесь держатся настороже. Грабитель, вероятно, распахнул дверь (замок был взломан), и тут на него набросился Уильям.

– Говорил Уильям что-нибудь матери, перед тем как выйти из дома?

– Она совсем старуха и глуховата, от нее ничего не узнаешь. От потрясения у нее ум зашел за разум; впрочем, как я понимаю, она и прежде не отличалась сообразительностью. Тем не менее у нас имеется одна важная улика. Взгляните!

Инспектор расправил на колене обрывок из записной книжки.

– Мертвец сжимал это между указательным и большим пальцем. Похоже, оторвано от большего листа бумаги. Вы, конечно, заметите, что упомянутое здесь время совпадает с тем, когда беднягу настигла смерть. Как видите, остаток листа вырвал из руки Уильяма убийца – или, наоборот, Уильям рванул лист и завладел этим маленьким фрагментом. Похоже, там говорится о назначенной встрече.

Холмс взял обрывок, который я воспроизвожу здесь:

– Если предположить, что речь идет о встрече, – продолжал инспектор, – то, разумеется, возникает версия, что Уильям Керуан, несмотря на репутацию честного человека, был в сговоре с вором. Он встретился с ним перед дверью, быть может, даже помог ему взломать замок, а потом они что-то не поделили.

– Это чрезвычайно интересный документ, – сказал Холмс, с напряженным вниманием изучая обрывок. – Тайна куда глубже, чем я думал.

Холмс опустил лицо в ладони, а инспектор улыбнулся, довольный тем, какое впечатление произвело его дело на знаменитого лондонского специалиста.

– Ваша версия, – заговорил вскоре Холмс, – о том, что взломщик и слуга могли быть в сговоре и один назначил другому встречу, остроумна и вполне могла бы соответствовать действительности. Но эта записка… – Он снова спрятал лицо в ладонях и несколько минут напряженно думал. Когда Холмс поднял голову, я удивился: щеки его окрасились румянцем, глаза блестели, как до болезни. Энергично, как прежде, он вскочил на ноги.

– Вот что, – сказал он. – Мне нужно бы в спокойной обстановке выяснить некоторые детали этого дела. В нем есть нечто очень захватывающее. С вашего разрешения, полковник, я покину вас и моего друга Ватсона и отправлюсь с инспектором проверить некоторые мои предположения. Я вернусь через полчаса.

Прошел час с половиной; инспектор вернулся один.

– Мистер Холмс ходит туда-сюда по лужайке, – рассказал он. – Просил передать, чтобы мы вчетвером шли к дому.

– К дому мистера Каннингема?

– Да, сэр.

– Зачем?

Инспектор пожал плечами:

– Точно не знаю, сэр. Между нами, мне сдается, мистер Холмс еще не вполне оправился от болезни. Он очень взбудоражен и ведет себя как-то странно.

– Не думаю, что вам стоит беспокоиться, – заверил его я. – Обычно я убеждался в том, что в его безумии есть система.

– Некоторые сказали бы, что в его системе есть безумие, – пробормотал инспектор. – Но он сгорает от нетерпения, полковник, поэтому, если вы готовы, нам лучше поторопиться.

Холмса мы застали меряющим шагами лужайку; подбородок его был опущен на грудь, руки засунуты в карманы брюк.

– Дело становится все интересней, – сообщил он. – Это вы хорошо придумали, Ватсон, отправиться за город. Утро удалось на славу.

– Как я понял, вы побывали на месте преступления, – сказал полковник.

– Да, мы с инспектором предприняли небольшую совместную разведку.

– Что-нибудь обнаружили?

– Да, нам на глаза попалось кое-что очень любопытное. Рассказываю по порядку. Первым делом мы осмотрели тело этого несчастного. Он действительно умер от огнестрельного ранения.

– Выходит, вы в этом сомневались?

– Ну, проверка никогда не помешает. Время было потрачено не зря. Потом мы поговорили с мистером Каннингемом и его сыном; они точно запомнили, где именно убийца, спасаясь бегством, перелез через садовую изгородь. Было очень интересно посмотреть на это место.

– Что и понятно.

– Далее мы повидали мать несчастного конюха. Но ничего полезного от нее не узнали: она совсем старуха и очень слаба.

– И каков результат вашего расследования?

– Мы убедились, что это преступление ни на что не похоже. Не исключено, что мы сможем отчасти в нем разобраться, если посетим место происшествия. Думаю, инспектор, мы с вами согласны в том, что обрывок бумаги в руке убитого, с точным временем его смерти, это очень важная улика.

– Она может послужить указанием, мистер Холмс.

– Она уже послужила указанием. Кто бы это ни написал, именно он выманил Уильяма Керуана ночью из постели. Но где же бóльшая часть листка?

– Я обыскал все вокруг, надеясь его найти, – сказал инспектор.

– Кто-то вырвал его из руки мертвеца. Зачем этому человеку так понадобилась записка? Потому что это была улика против него. И что он сделал с бумажкой? Наверняка сунул в карман, не заметив, что уголок остался у мертвеца. Если мы сможем добыть этот листок, мы, несомненно, приблизимся к тому, чтобы разгадать загадку.

– Да, но как добраться до кармана преступника, прежде чем мы доберемся до самого владельца?

– Что ж, над этим стоит поразмышлять. Есть и еще одна очевидная зацепка. Записку Уильяму послали. Тот, кто ее написал, не мог доставить ее сам: встретившись с Уильямом, он, конечно, предпочел бы объясниться устно. В таком случае кто же принес записку? Или она пришла по почте?

– Я навел справки, – проговорил инспектор. – Вчера с послеполуденной почтой Уильяму пришло письмо. Конверт он уничтожил.

– Блестяще! – Холмс хлопнул инспектора по спине. – Вы уже встретились с почтальоном. Одно удовольствие работать с вами. Ну вот и сторожка, и если вы, полковник, соблаговолите пройти еще несколько шагов, я покажу вам место преступления.

Мы миновали нарядный коттедж, в котором жил убитый, и по дубовой аллее приблизились к красивому старинному дому времен королевы Анны с обозначенной над дверью датой битвы при Мальплаке. Холмс с инспектором повели нас кругом, к боковому выходу; напротив него, за полоской сада, находилась живая изгородь, отделявшая участок от дороги. В дверях кухни стоял констебль.

– Будьте любезны, откройте дверь, – распорядился Холмс. – Итак, младший мистер Каннингем стоял на нижней ступеньке лестницы и видел там, где мы сейчас находимся, как двое дерутся. Старший мистер Каннингем, глядя в окно – вон то, второе слева, – наблюдал, как неизвестный обогнул слева вот этот куст. Сын тоже это видел. Насчет куста они оба сходятся. Потом мистер Алек выбежал наружу и опустился на колени рядом с раненым. Земля, как видите, очень твердая, изучить следы невозможно.

Пока он говорил, из-за угла дома вышли двое и двинулись по садовой тропе. Один был старик с решительным, в глубоких морщинах, лицом и усталыми глазами, другой – подвижный юноша, чье веселое, улыбающееся лицо и броская одежда находились в странном противоречии с делом, которое нас сюда привело.

– Похоже, расследование не закончено? – спросил он Холмса. – Я думал, вы, лондонцы, не знаете неудач. Но похоже, не так-то вы проворны.

– О, дайте нам немного времени, – добродушно отозвался Холмс.

– Вам оно понадобится. На мой взгляд, зацепок нет ни одной.

– Только одна, – вмешался инспектор. – Мы подумали, если только отыщется… Боже правый, мистер Холмс! Что с вами?

Лицо моего бедного друга страшно преобразилось. Глаза закатились, черты исказила гримаса боли, и он с негромким стоном упал ничком на землю. Испуганные этим внезапным и жестоким приступом, мы отнесли Холмса в кухню, и несколько минут он тяжело дышал, полулежа в просторном кресле. Наконец Холмс с пристыженным видом попросил прощения за свою слабость и поднялся на ноги.

– Ватсон подтвердит, что я серьезно болел и только-только поправился, – объяснил он. – У меня бывают внезапные нервные припадки.

– Не отослать ли вас домой в моей двуколке? – предложил старший Каннингем.

– Раз уж я здесь, мне хотелось бы кое в чем удостовериться. Это будет нетрудно.

– В чем именно?

– Возможно, Уильям подошел к двери не до того, как грабитель ее взломал, а после. Вы как будто не сомневаетесь в том, что грабитель вскрыл дверь, но внутри не побывал.

– По-моему, это совершенно очевидно, – пожал плечами мистер Каннингем. – Ведь мой сын Алек еще не ложился, он бы услышал, если бы кто-нибудь расхаживал по дому.

– Где он находился?

– Я курил у себя в гардеробной.

– Которое это окно?

– Крайнее слева – рядом с окном отца.

– И у вас обоих, разумеется, горел свет?

– Верно.

– Как любопытно, – улыбнулся Холмс. – Разве не удивительно, что взломщик – причем имеющий некоторый опыт – выбрал для вторжения тот час, когда, судя по свету в окнах, двое жильцов еще не ложились?

– Видимо, преступник отличается дерзостью.

– Ну, будь это таким уж простым делом, нам бы не пришлось обращаться к вам за объяснением, – сказал мистер Алек. – Но ваша версия, что преступник успел что-то украсть до столкновения с Уильямом, представляется мне полной нелепостью. Неужели мы не заметили бы беспорядка в доме и пропажи вещей?

– Зависит от того, что это за вещи, – сказал Холмс. – Вспомните: наш грабитель – парень оригинальный и ведет себя весьма своеобразно. Взять, например, необычный набор предметов, украденных у Эктона… Что там было? Моток веревки, пресс-папье, еще какие-то мелочи!

– Что ж, мы полностью в вашем распоряжении, мистер Холмс, – промолвил старый Каннингем. – Все, чего потребуете вы или инспектор, будет, разумеется, выполнено.

– В первую очередь, – начал Холмс, – я бы хотел, чтобы вы предложили награду, причем от себя: пока чиновники согласятся насчет суммы, пройдет время, а оно очень дорого. Я тут набросал образец, если вы не против подписать. Думаю, пятидесяти фунтов вполне достаточно.

– Я охотно дал бы и пять сотен, – кивнул мировой судья, беря протянутые листок бумаги и карандаш. – Но тут ошибки, – добавил он, когда просмотрел документ.

– Я торопился.

– Видите, в начале: «Поскольку в ночь на вторник, приблизительно без четверти час, была предпринята попытка…» – и так далее. На самом деле это было без четверти двенадцать.

Я огорчился, потому что знал, как станет переживать Холмс из-за такого промаха. Он отличался особой аккуратностью в том, что касается фактов, но силы его были подорваны недавней болезнью, и, судя по недавнему припадку, до полного выздоровления было еще очень далеко. На миг он явно смешался, меж тем инспектор поднял брови, а Алек Каннингем рассмеялся. Старый джентльмен исправил ошибку и вернул Холмсу бумагу.

– Отдайте это в газеты как можно скорее, – сказал он. – Думаю, вам пришла в голову превосходная мысль.

Холмс бережно упрятал листок в свою записную книжку.

– А теперь будет очень хорошо, если мы вместе пройдемся по дому и проверим, не унес ли все же этот не вполне обычный взломщик что-нибудь из имущества.

Прежде чем войти, Холмс рассмотрел взломанную дверь. Было очевидно, что преступник сунул в щель долото или прочный нож и отжал замок. Мы заметили царапины на дереве.

– Что, засовами вы не пользуетесь? – спросил Холмс.

– В них никогда не было необходимости.

– И собаки у вас нет?

– Есть, но она сидит на цепи с другой стороны дома.

– Когда отправляются спать слуги?

– Около десяти.

– Как я понимаю, Уильям тоже обычно ложился в это время?

– Да.

– Странно, что именно этой ночью он оставался на ногах. А теперь, мистер Каннингем, вы меня очень обяжете, если проведете нас по дому.

Мощенный каменными плитами коридор, к которому примыкали кухонные помещения, упирался в деревянную лестницу, ведущую на лестничную площадку второго этажа. Напротив располагалась вторая лестничная площадка, куда поднималась из холла парадная лестница. Туда выходили двери гостиной и нескольких спален, в том числе мистера Каннингема и его сына. Холмс шел неспешно, внимательно изучая архитектуру дома. По его лицу я видел, что он взял след, но какими он руководствуется умозаключениями, можно было только гадать.

– Дражайший сэр, – с ноткой нетерпения в голосе произнес мистер Каннингем, – мы зря теряем время. Ближайшая комната, у лестницы, – это моя спальня, дальше находится спальня сына. Судите сами, мог ли вор подняться наверх, не потревожив нас.

– Наверное, лучше бы вам походить вокруг да поискать свежий след, – заметил его сын с довольно ехидной улыбкой.

– И все же я должен просить вас снизойти к моему капризу и еще немного потерпеть. Мне бы хотелось, к примеру, знать, насколько далекий вид открывается из окон ваших спален. Значит, это комната вашего сына. – Холмс распахнул дверь. – А это, вероятно, та самая гардеробная, где он курил, когда поднялась тревога. Куда выходит ее окно?

Холмс пересек спальню, открыл дверь и оглядел другую комнату.

– Надеюсь, теперь вы удовлетворены? – раздраженно осведомился мистер Каннингем.

– Спасибо, думаю, я видел все, что хотел увидеть.

– Тогда, если в этом действительно есть нужда, мы можем пройти в мою комнату.

– Если это не слишком вас обеспокоит.

Мировой судья пожал плечами и повел нас в самую обычную, безыскусно отделанную комнату. На пути к окну Холмс замедлил шаг, и мы оказались позади всех. В ногах кровати на столике стояли блюдо с апельсинами и графин с водой. Когда мы проходили мимо, Холмс, к моему крайнему удивлению, склонился, преграждая мне дорогу, и намеренно опрокинул столик. Стекло разлетелось на тысячу осколков, фрукты раскатились по всей комнате.

– Ну вот, Ватсон, доигрались, – произнес он хладнокровно. – Смотрите, что вы устроили на ковре.

Несколько ошарашенный, я наклонился и стал подбирать фрукты; мне было понятно, что Холмсу почему-то нужно, чтобы я взял вину на себя. Остальные тоже принялись подбирать фрукты и поднимать столик.

– Эй, – крикнул инспектор, – где он?

Холмс исчез.

– Подождите-ка здесь, – сказал Алек Каннингем. – Сдается мне, у него не все дома. Пойдем, отец, посмотрим, куда он подевался!

Они выбежали из комнаты, а мы с инспектором и полковником растерянно уставились друг на друга.

– Ей-богу, я склонен согласиться с мастером Алеком, – сказал полицейский. – Может, это последствия болезни, но мне кажется…

Внезапно его прервал крик: «На помощь! Убивают!» Я вздрогнул, узнав голос моего друга. Сломя голову я кинулся на лестничную площадку. Крики, перешедшие в нечленораздельный хрип, слышались в комнате, которую мы посетили прежде. Я ворвался в спальню, потом в расположенную за ней гардеробную. Оба Каннингема склонились над простертым на полу Шерлоком Холмсом, младший душил его за горло, старший как будто выворачивал ему запястье. В один миг мы оттащили их в сторону, и Холмс, обессиленный, бледный как полотно, с трудом поднялся на ноги.

– Арестуйте этих людей, инспектор, – выдохнул он.

– По какому обвинению?

– По обвинению в убийстве их кучера, Уильяма Керуана.

Инспектор растерянно огляделся.

– Ну что вы, мистер Холмс, – произнес он наконец. – Вы же не думаете…

– Да вы поглядите на их лица! – бросил Холмс.

Никогда прежде мне не доводилось видеть на человеческом лице столь недвусмысленного признания вины. Старик, казалось, окаменел; его выразительные черты говорили о том, как сильно он потрясен. Сын же разом утратил свою обычную бесшабашную веселость и, щерясь и люто сверкая темными глазами, сделался похож на дикого зверя. Инспектор не сказал ни слова и, подойдя к двери, дунул в свисток. На зов явились два констебля.

– У меня нет выхода, мистер Каннингем, – произнес он. – Наверняка выяснится, что это ошибка, но вы видите… Э, да вы что? А ну, бросьте!

Молодой человек взводил курок, но инспектор ударил его по руке, и пистолет со стуком упал на пол.

– Возьмите, на суде пригодится. – Холмс хладнокровно наступил ногой на пистолет. – Но нужнее всего нам вот это.

В руках он держал скомканную бумажку.

– Та самая записка! – воскликнул инспектор.

– Именно.

– Где она была?

– Там, где я и ожидал. Потом я все объясню. Полковник, отправляйтесь, пожалуй, с Ватсоном домой, а я к вам присоединюсь через час, не позднее. Мы с инспектором поговорим с арестованными, но к обеду я непременно вернусь.

Шерлок Холмс сдержал обещание: около часа дня он присоединился к нам в курительной комнате полковника. Холмса сопровождал низкорослый пожилой джентльмен, которого он представил мне как мистера Эктона, чей дом ранее подвергся ограблению.

– Мне хотелось, чтобы мистер Эктон присутствовал, когда я буду рассказывать вам об этом деле, – сказал Холмс, – ведь ему, естественно, очень хочется узнать подробности. Боюсь, дорогой полковник, вы раскаетесь, что предоставили ваш дом такому буревестнику, как я.

– Напротив, – сердечно заверил полковник, – для меня большая честь – наблюдать на практике ваши методы расследования. Признаюсь, действительность превзошла ожидания; я даже не представляю, как вы достигли результата. Я не видел до сих пор ни намека на улики.

– Боюсь, мое объяснение вас разочарует, но я не привык держать свои методы в секрете – как от моего друга Ватсона, так и от любого, кто ими серьезно интересуется. Но прежде, поскольку я еще не совсем оправился после переделки в гардеробной, налью-ка я себе, пожалуй, капельку вашего бренди. В последнее время мне изрядно достается.

– Но нервные приступы, наверное, не повторялись?

Шерлок Холмс рассмеялся.

– До этого еще дойдет очередь. Я поведу рассказ последовательно, перечисляя факты, которые помогли мне раскрыть истину. Если что-то покажется не совсем понятным, не стесняйтесь прерывать меня.

В искусстве сыска очень важно уметь отличить важные факты от случайных, иначе ваши силы и внимание рассеются, а не сосредоточатся. Так вот, в этом случае я нисколько не сомневался, что ключ к делу содержится в обрывке бумаги, зажатом в руке мертвеца.

Но прежде всего я хотел бы привлечь ваше внимание к одному факту: если рассказ Алека Каннингема был правдив и преступник, застрелив Уильяма Керуана, сразу пустился в бегство, тогда он, очевидно, не мог вырвать из руки убитого записку. Но если убийца этого не делал, тогда это сделал сам Алек Каннингем, ведь к моменту появления старика на месте преступления уже толпились слуги. Вывод несложный, но инспектор его не сделал, поскольку исходил из предположения, что местные богачи никак не могут быть тут замешаны. Я же стою на том, что всегда избегаю предвзятости и сужу исключительно на основании фактов; и вот на первой же стадии расследования роль, сыгранная мистером Алеком Каннингемом, показалась мне несколько подозрительной.

Я тщательно изучил уголок листа, который нам дал инспектор. Мне сразу стало ясно, что он составлял часть очень примечательного документа. Вот эта записка. Не наводит ли она вас на какие-то мысли?

– Почерк какой-то неравномерный, – сказал полковник.

– Дорогой сэр, – воскликнул Холмс, – нет ни малейшего сомнения в том, что писали двое, меняясь через каждое слово. Если я укажу вам на энергичное «т» в словах «ты» и «восточным» и попрошу сравнить его с бледным, наклоненным влево «т» в словах «только» и «воротам», вы сразу поймете, в чем дело. Краткого анализа этих четырех слов будет достаточно, чтобы вы уверенно распознали: «удивит» и «никому» написаны твердой рукой, а «очень» – нетвердой.

– Бог мой, да это ясно как день! – вскричал полковник. – Но зачем двум людям прибегать к такому способу письма?

– Очевидно, они затеяли что-то дурное, и первый, не доверявший второму, решил сделать так, чтобы оба были замешаны в равной степени. Не вызывает сомнения и то, что из этих двоих главным был тот, кто писал «ты» и «восточным».

– Как вы об этом догадались?

– Это вытекает из сравнения почерков. Но у нас есть и более веское основание так думать. Изучив этот обрывок, вы заключите, что человек с твердым почерком написал свои слова первым, оставив промежутки, которые должен был заполнить его сообщник. Этих промежутков не всегда хватало: видите, как сообщник ужимал свое «четверти», втискивая его между «без» и «двенадцать»; это означает, что последние два слова были написаны раньше. Тот, кто писал первым, по всей видимости, и спланировал всю затею.

– Блестяще! – воскликнул мистер Эктон.

– Но это лежало на поверхности. А теперь перейдем к одному важному факту. Вы, быть может, не знаете, что эксперты научились с большой точностью определять по почерку возраст писавшего. В обычных случаях они уверенно устанавливают, который ему пошел десяток. Я говорю «в обычных случаях», потому что, если юноша слаб и хвор, его почерк можно принять за стариковский. В данном случае, глядя на уверенную, твердую руку одного и слабый, хотя по-прежнему разборчивый почерк другого, с бледным, неуверенным «т», мы заключаем, что первый – молодой человек, а второй немолод, хотя еще не дряхлый старец.

– Блестяще! – повторил мистер Эктон.

– Есть и другая особенность, не столь очевидная, но еще интересней. Между этими почерками имеется сходство. Они принадлежат кровным родственникам. Вы это заметите по «е», похожему на греческое «ε», я – по множеству других мелких признаков. Не сомневаюсь, что в обоих случаях можно проследить фамильную манеру письма. Я, разумеется, знакомлю вас только с главными выводами. У меня есть и другие наблюдения, числом двадцать три, но они заинтересуют только специалистов. Во мне все более крепло подозрение, что письмо писали Каннингемы – отец и сын.

Следующий шаг, конечно, – изучить подробности преступления и посмотреть, не окажутся ли они нам чем-нибудь полезны. Я побывал с инспектором у дома и осмотрел все, что можно. Судя по виду раны, можно с полной уверенностью утверждать, что стреляли из револьвера, с расстояния чуть больше четырех ярдов. Следов пороха на одежде не осталось. Следовательно, Алек Каннингем лгал, говоря, будто выстрел раздался во время схватки. Опять же, и отец, и сын указывали на одно и то же место, где злоумышленник якобы выбрался на дорогу. Но там пролегает довольно широкая канава с мокрым дном. Поскольку отпечатков ног на дне не обнаружилось, я уверился не только в том, что Каннингемы опять сказали неправду, но и в том, что никакой незнакомец здесь вообще не появлялся.

А теперь нужно было подумать о мотиве этого необычного преступления. Чтобы до него добраться, я прежде всего попытался разгадать загадку первого взлома, у мистера Эктона. Со слов полковника я узнал, что между вами, мистер Эктон, и Каннингемами идет судебный спор. Разумеется, мне сразу пришла мысль, что в вашу библиотеку вторглись именно Каннингемы, чтобы завладеть каким-то важным документом, имеющим отношение к тяжбе.

– Все верно, – подтвердил мистер Эктон. – Насчет их намерений нельзя сомневаться. Я совершенно основательно заявляю права на половину их нынешнего имения, но если бы они сумели завладеть одним-единственным документом – который, по счастью, хранится в сейфе моих адвокатов, – я, несомненно, проиграл бы процесс.

– Ну вот! – улыбнулся Холмс. – Это была дерзкая авантюра, в которой я усматриваю руку юного Алека. Ничего не найдя, они решили обратить подозрения полиции на обычных грабителей и для этого утащили первое, что попалось под руку. Это вполне понятно, однако во многом еще предстояло разобраться. Прежде всего мне была нужна пропавшая часть записки. Я был уверен, что Алек вырвал ее из руки мертвеца, и почти уверен, что он сунул ее в карман халата. Куда же еще? Главный вопрос – осталась ли она на месте. Это стоило выяснить, и мы отправились в дом Каннингемов.

Как вы, конечно, помните, Каннингемы подошли, когда мы стояли у задней двери. Самым важным было, конечно, не напомнить им о записке, иначе бы они, естественно, тут же ее уничтожили. Инспектор собирался им рассказать, какие надежды мы на нее возлагаем, но тут я весьма кстати свалился в припадке и разговор свернул на другую тему.

– Боже правый! – Полковник рассмеялся. – Выходит, это было притворство и мы зря вам сочувствовали?

– Как медик скажу: симуляция была безупречной, – признал я, восхищенно глядя на Холмса, чья очередная хитроумная уловка как всегда сбила меня с толку.

– Это искусство нередко оказывается полезным. А придя в себя, я – по-моему, не без остроумия – заставил старика Каннингема написать слово «двенадцать», чтобы можно было сравнить его с тем же словом на бумажке.

– Каким же я был ослом! – воскликнул я.

– Я видел, что вы сочувствуете моей слабости, – рассмеялся Холмс. – Вы огорчились, и я почувствовал себя виноватым. Потом мы пошли наверх, и за дверью спальни я увидел на вешалке халат. Опрокинув столик, я сумел ненадолго отвлечь внимание Каннингемов и вернулся, чтобы обыскать карманы. Едва я успел завладеть листком (оказавшимся, как я и ожидал, в одном из карманов халата), как на меня напали оба Каннингема и, ей-богу, убили бы, если бы вы любезно не поспешили мне на помощь. Младший так стиснул мне горло, что я до сих пор чувствую его хватку, а отец стал выворачивать запястье, чтобы отнять записку. Им стало понятно, что я все знаю об их преступлении, и, внезапно утратив уверенность в своей безнаказанности, они были готовы на что угодно.

Позднее я немного расспросил старого Каннингема о мотивах преступления. С ним вполне можно иметь дело, но вот сын его – сущий дьявол; будь у него пистолет, он вышиб бы мозги из кого угодно, включая самого себя. Убедившись, что улики неопровержимы, Каннингем пал духом и выложил все начистоту. Похоже, в ту ночь, когда они предприняли налет на дом мистера Эктона, Уильям тайком последовал за своими хозяевами, узнал их секрет и стал вымогать деньги, угрожая разоблачением. Но мистер Алек человек опасный, с ним шутки плохи. Ему пришла поистине гениальная идея: избавиться от шантажиста, воспользовавшись для этого всколыхнувшими всю округу слухами об ограблении. Уильям попался в ловушку и был застрелен; нужно было только не оставлять у него в руке уголок записки и немного тщательней обставить преступление. Тогда, вполне вероятно, никто бы Каннингемов не заподозрил.

– А как с запиской? – спросил я.

Шерлок Холмс положил перед мной листок:

– Чего-то такого я и ожидал, – сказал он. – Разумеется, нам пока неизвестно, какие отношения связывали Алека Каннингема, Уильяма Керуана и Энни Моррисон. Результат доказывает, что приманка сработала. Уверен, вы получите удовольствие, проследив наследственное сходство в очертаниях букв «о» и хвостиках «у». Также очень характерна угловатая буква «и» в почерке старика. Ватсон, думаю, наш безмятежный отдых на лоне природы удался как нельзя лучше, и завтра я вернусь на Бейкер-стрит исполненным новых сил.

Увечный

Однажды поздним летним вечером, через несколько месяцев после моей женитьбы, я, наработавшись за день, курил у камина трубку на сон грядущий и клевал носом над каким-то романом. Жена уже поднялась в спальню, внизу щелкнул замок – значит, слуги, заперев парадную дверь, тоже ушли спать. Я встал и начал выбивать трубку, как вдруг зазвенел колокольчик.

Я взглянул на часы: без четверти двенадцать, для гостей слишком поздно. Очевидно, это пациент, и, не исключено, всю ночь придется провести на ногах. Приуныв, я вышел в холл и открыл дверь. К моему удивлению, на пороге стоял Шерлок Холмс.

– А, Ватсон! – сказал он. – Я надеялся, вы еще не улеглись.

– Дружище, прошу, заходите.

– Вы удивлены, и это понятно! Но, думается, от души у вас отлегло! Гм! А вы по-прежнему, как в холостяцкие дни, курите «Аркадскую смесь»! Рыхлый пепел у вас на куртке ни с чем не спутаешь. А ведь на вас просто написано, Ватсон, что вы привыкли носить мундир. Пока вы не отучитесь засовывать носовой платок за обшлаг, вам ни за что не сойти за штатского. Не согласитесь ли приютить меня на ночь?

– С удовольствием.

– Вы говорили, в доме имеется холостяцкий угол, а я вижу, что других гостей у вас нынче нет. Мне это подсказывает ваша вешалка для шляп.

– Я буду очень рад, если вы останетесь.

– Спасибо. Тогда я воспользуюсь свободным крючком. Огорчительно видеть, что у вас побывал «британский рабочий». Зловещая примета. Надеюсь, с канализацией ничего не стряслось?

– Нет, это по части газа.

– Ага! На линолеуме, как раз в пятне света, видны две царапины от гвоздиков на его сапогах. Нет, спасибо, я уже поужинал на вокзале Ватерлоо, но охотно выкурю с вами трубку.

Я протянул Холмсу кисет, он сел напротив меня и некоторое время молча курил. Уверенный, что лишь какое-то важное дело могло привести ко мне Холмса в столь поздний час, я терпеливо ждал, пока он заговорит.

– Вижу, у вас в последнее время довольно много работы, – сказал Холмс, пристально вглядываясь в меня.

– Да, день был хлопотный, – признался я. – Считайте меня простофилей, но я не пойму, как вы догадались.

Холмс усмехнулся себе под нос:

– Дорогой Ватсон, мне ведь знакомы ваши привычки. Когда вам предстоит короткий обход, вы идете пешком, а когда длинный – едете на хэнсоме. Вижу, ботинки вы надевали, но грязи на них нет, из чего я уверенно заключаю: нынче вы заняты настолько, что вам понадобился хэнсом.

– Блестяще! – воскликнул я.

– Элементарно, – отозвался Холмс. – Обычная история: собеседник поражается твоему умозаключению, так как упустил мелкую деталь, положенную в его основу. То же самое, дружище, можно сказать и о ваших зарисовках: они производят эффект, потому что вы скрываете от читателя некоторые предпосылки, важные для расследования. Кстати, сейчас я сам нахожусь в положении такого читателя, поскольку держу в руках некоторые нити одного из самых странных случаев, когда-либо смущавших человеческий ум, но мне недостает одной или двух подробностей, чтобы сделать мою теорию полной. Но я заполучу их, Ватсон, заполучу непременно!

В его глазах сверкнул огонек, на худых щеках выступил слабый румянец. На миг, не более, он выдал присущие его натуре азарт и увлеченность. Но, взглянув на Холмса еще раз, я убедился, что его лицо обрело прежнюю, поистине индейскую невозмутимость, благодаря которой многие видели в нем скорее механизм, нежели человека.

– Загадка не лишена интереса, – продолжил Холмс. – Я бы сказал, на редкость занимательна. Я уже приступил к расследованию, и, думаю, выводы назрели. Если сможете сопровождать меня на последнем этапе, вы окажете мне большую услугу.

– Я буду счастлив.

– А в Олдершот завтра выберетесь?

– Не сомневаюсь, Джексон согласится взять на себя моих пациентов.

– Отлично. Я хотел бы выехать в одиннадцать десять с вокзала Ватерлоо.

– Время вполне удобное.

– Тогда, если вас еще не очень тянет ко сну, я расскажу, что это за история и что мне осталось сделать.

– Я клевал носом до вашего прихода, но теперь взбодрился.

– Постараюсь быть кратким, но не настолько, чтобы упустить важные детали. Возможно, вам даже попадались на глаза сообщения об этом деле. Речь идет о предполагаемом убийстве, которое я расследую. Произошло оно в Олдершоте, жертва – полковник Баркли из Королевского малловианского полка.

– Впервые слышу.

– Пока что оно не вызвало особого внимания за пределами Олдершота. Этой новости всего два дня. Вкратце факты таковы: Королевский малловианский, как вам известно, один из самых прославленных ирландских полков в британской армии. Он совершал чудеса на Крымской войне, во время восстания сипаев и впоследствии отличился во всех военных действиях. Вплоть до вечера понедельника во главе полка стоял Джеймс Баркли, доблестный ветеран, который начинал рядовым, за храбрость во время восстания сипаев был пожалован в офицеры, а со временем дослужился до командующего тем самым полком, где прежде состоял стрелком.

Еще сержантом будущий полковник Баркли вступил в брак с мисс Нэнси Девуа, дочерью бывшего сержанта-знаменщика того же полка. Само собой, когда юная пара (да, они были еще молоды) водворилась в своем новом окружении, не обошлось без косых взглядов. Но молодожены, похоже, быстро применились к обстановке, и миссис Баркли, как я понимаю, пользовалась у офицерских жен такой же благожелательностью, как ее супруг у офицеров. Добавлю, что она была на редкость хороша собой и даже сейчас, спустя три с лишним десятка лет, не потеряла своей поразительной красоты.

Похоже, семейная жизнь полковника Баркли протекала вполне счастливо. Майор Мерфи, от которого я почерпнул почти все эти сведения, заверяет, что никогда не слышал, чтобы у супругов случались разногласия. В целом, считает майор, Баркли был больше привязан к жене, чем она к нему. Стоило им разлучиться хотя бы на день, и он терял покой. Она же, оставаясь верной и преданной женой, никогда не проявляла столь навязчивой привязанности. В полку их считали образцовой супружеской парой средних лет. Ничто в их отношениях не предвещало трагедии.

Полковник Баркли отличался своеобразным характером. Иной раз вместо бывалого вояки, бравого и общительного, он представал человеком гневливым и мстительным. Впрочем, эти свои свойства он, похоже, никогда не обращал против жены. Майор Мерфи и трое из пяти офицеров, которых я опросил, отметили еще одну странность: время от времени на Баркли находило необъяснимое уныние. По словам майора, посреди веселого офицерского застолья Баркли мог вдруг нахмуриться, словно невидимая рука стирала с его лица улыбку. Иной раз подавленное настроение владело им несколько дней кряду. Кроме этого, собратья-офицеры не замечали в его характере ничего необычного, за вычетом некоторой склонности к суевериям. Дело в том, что Баркли не любил оставаться один, особенно когда стемнеет. Окружающие часто гадали и судачили о том, как человек, чья храбрость не подлежит сомнению, может поддаваться ребяческим страхам.

Первый батальон Королевского малловианского (прежде он назывался 117-м) уже несколько лет размещался в Олдершоте. Женатые офицеры проживали вне бараков, и полковник все это время занимал виллу Лэшин, в полумиле от северного лагеря. Дом окружен парком, но с запада примыкает к большой дороге, проходящей в каких-нибудь тридцати ярдах. Штат прислуги состоит из кучера и двух служанок. Кроме них и хозяев, на вилле Лэшин никто не живет: детей у Баркли нет, а гости обычно на ночь не остаются.

А теперь о том, что произошло на вилле в прошлый понедельник, между девятью и десятью вечера.

Миссис Баркли принадлежит, как выяснилось, к католической церкви; она немало потрудилась для учреждения Союза святого Георга при часовне на Уотт-стрит: там раздают бедным старую одежду. Тем вечером, в восемь, как раз состоялось собрание союза, и миссис Баркли, чтобы успеть, перенесла обед на более ранний час. Кучер слышал, как она перед уходом сказала мужу несколько самых обычных фраз и пообещала не задерживаться. Потом она зашла в соседнюю виллу за своей молодой соседкой мисс Моррисон, и дамы вместе отправились на собрание. Оно продолжалось сорок минут. Вернулась миссис Баркли в четверть десятого, распрощавшись с мисс Моррисон у порога ее дома.

На вилле Лэшин есть гостиная, где хозяева обычно проводят утро. Она находится со стороны, обращенной к дороге; застекленные раздвижные двери выходят на лужайку. Ширина лужайки – тридцать ярдов, от дороги ее отделяет только невысокая стена с железной оградкой поверху. В эту комнату и направилась миссис Баркли после собрания. Шторы были подняты, потому что хозяева редко бывают там вечерами, но миссис Баркли сама зажгла лампу и позвонила в колокольчик, чтобы Джейн Стюарт, горничная, принесла чашку чаю. Все это шло вразрез с обычными привычками хозяйки. Полковник сидел в столовой, но, услышав, что жена вернулась, присоединился к ней в утренней гостиной. Кучер видел, как он пересек холл и вошел в комнату. Больше полковника живым не видели.

Горничная принесла чай через десять минут, но у двери ее подстерегала неожиданность: хозяин и хозяйка ожесточенно пререкались. Горничная постучала – ответа не последовало; она даже попробовала повернуть ручку, но обнаружила, что дверь заперта изнутри. Джейн Стюарт, разумеется, кинулась звать кухарку, обе женщины вместе с кучером поднялись в холл и стали прислушиваться к ссоре, которая продолжалась с прежним неистовством. Все они свидетельствуют, что слышались два голоса – Баркли и его жены. Баркли говорил приглушенно, и его краткие реплики было невозможно разобрать. Яростный голос жены, напротив, поднимался до крика и тогда звучал вполне отчетливо. «Ты трус! – повторяла она вновь и вновь. – Как теперь все поправить? Как? Верни мне мою жизнь! Не хочу больше даже дышать с тобой одним воздухом! Трус! Трус – вот ты кто!» Разговор завершился отчаянным воплем, шумом падения и пронзительным женским криком. Не сомневаясь, что произошло нечто ужасное, кучер кинулся к двери и налег на нее плечом; женщина продолжала кричать. Кучеру, однако, не хватило сил взломать дверь, а от испуганных служанок не было никакой подмоги. Внезапно кучера осенило, он через дверь холла выбежал наружу и, обогнув дом, добрался до лужайки, куда выходили остекленные двери. Проникнуть в комнату ничего не стоило – одна из створок была распахнута (летом, как я понимаю, их обычно не закрывают). Хозяйка больше не кричала, она без чувств покоилась на кушетке, а несчастный вояка без признаков жизни лежал в луже собственной крови. Задранные ноги опирались о край кресла, голова – на полу, вблизи угла каминной решетки.

Убедившись, что хозяину уже ничем не поможешь, кучер, естественно, сразу кинулся открывать дверь. Но тут он столкнулся со странным и неожиданным препятствием: в замочной скважине не было ключа, не обнаружился он и в комнате. Кучер поэтому вышел тем же путем, что и вошел, и вернулся в сопровождении полисмена и медика. Даму (которую, естественно, заподозрили в убийстве) перенесли в ее комнату; сознание к ней не вернулось. Тело полковника положили на диван; помещение, где произошла трагедия, тщательно осмотрели.

Смерть несчастного ветерана вызвал удар по затылку: рваная рана длиной около двух дюймов была нанесена, очевидно, каким-то тупым предметом. Что послужило орудием – догадаться было нетрудно. На полу рядом с телом валялась необычного вида дубинка из твердого резного дерева, с костяной рукояткой. Полковник владел разнообразной коллекцией оружия, привезенного из стран, где ему довелось воевать, и полицейские предположили, что дубинка принадлежит к числу его трофеев. Слуги утверждали, что прежде ее не видели, но они могли просто не обратить на нее внимания, так как подобных диковинок в доме было полно. Больше ничего существенного полиция не обнаружила, хотя оставалось загадкой, куда делся ключ: ни у миссис Баркли, ни у жертвы, ни в комнате его не было. Дверь в конце концов вскрыл слесарь из Олдершота.

Так, Ватсон, обстояли дела во вторник утром, когда я по просьбе майора Мерфи поехал в Олдершот, чтобы помочь полиции в расследовании. Думаю, вы согласитесь с тем, что уже тогда случай представлялся не лишенным интереса, но после первых наблюдений я понял: он куда поразительней, чем я мог ожидать.

Перед тем как осмотреть комнату, я расспросил слуг, но узнал от них только то, что уже пересказал. Лишь горничная Джейн Стюарт вспомнила один любопытный факт. Как вы помните, она, услышав возбужденные голоса, сходила вниз за остальными слугами. По ее словам, пока она была одна, хозяин с хозяйкой разговаривали негромко; слов она не разбирала, о ссоре догадалась только по тону. Однако я настаивал, и она вспомнила: хозяйка дважды произнесла имя Давид. Это крайне важно для выяснения причин внезапной ссоры. Полковника, как вы помните, звали Джеймс.

Одно обстоятельство произвело очень глубокое впечатление как на слуг, так и на полицию. Лицо полковника было искажено гримасой страха. По их рассказам, на нем был написан ужас, какой только способны выразить человеческие черты. Кое-кто из свидетелей даже лишился чувств. Было ясно, что полковник предвидел свою судьбу и отчаянно ее страшился. Это, конечно, не противоречило версии, принятой полицией: полковник понимал, что жена собирается его убить. Не опровергал эту версию и тот факт, что рана находилась на затылке, поскольку жертва, вероятно, пыталась уклониться от удара. Сама дама показаний не давала: из-за воспаления мозга она временно была не в себе.

От полиции я узнал, что мисс Моррисон, которая, как вы помните, сопровождала в тот вечер миссис Баркли, уверяла, что не имеет понятия, отчего ее приятельница вернулась домой в таком расстройстве.

Собрав эти сведения, Ватсон, я выкурил за размышлениями несколько трубок. Нужно было отделить существенные факты от случайных. Безусловно, главное внимание в этом деле следовало сосредоточить на странном исчезновении ключа от двери. Его в комнате не нашли, как ни искали. Следовательно, кто-то этот ключ взял. Но совершенно ясно, что этого не могли сделать ни полковник, ни его супруга. Значит, в комнату входил кто-то третий. И войти он мог только через застекленную дверь. Мне представлялось, что при тщательном осмотре комнаты и лужайки я обнаружу какие-нибудь следы этого загадочного персонажа. Вам известны мои методы, Ватсон. При расследовании я использовал их все до одного. И следы в конце концов нашлись, но совсем не те, которых я ожидал. В комнате побывал некий мужчина: пришел он с дороги, пересек лужайку. Мне попалось пять достаточно отчетливых следов: один на дороге у того места, где незнакомец перебрался через стенку, два на лужайке и два очень слабых отпечатка на дощатом полу у застекленной двери, через которую он вошел. По лужайке он, очевидно, бежал: носки обуви вдавились гораздо глубже, чем пятки. Но поразил меня не этот человек, а его спутник.

– Спутник?

Холмс достал из кармана большой лист папиросной бумаги и аккуратно расправил на колене.

– Что вы думаете об этом? – спросил он.

Бумага была испещрена следами какого-то мелкого животного. На лапе ясно виднелись пять подушечек, различались длинные когти, и весь отпечаток не превышал размером десертную ложку.

– Собака, – сказал я.

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы собака взбиралась по занавескам? А эта тварь взбиралась – я нашел явственные следы.

– Тогда обезьяна?

– Это не обезьяний след.

– Так кто это может быть?

– Не собака, не кошка и не обезьяна. Ни одно из хорошо известных нам животных. Я попытался восстановить его облик на основе измерений. Вот четыре следа, оставленных зверем, когда он стоял неподвижно. Видите, расстояние между передней и задней лапой составляет не меньше пятнадцати дюймов. Добавьте сюда шею и голову, и вы получите животное длиной не меньше двух футов, а может, и больше, если у него есть хвост. А теперь обратим внимание вот на что. Животное бежало, и у нас есть длина его шага. Где ни посмотри, около трех дюймов, не более. Все указывает на то, что к длинному туловищу приделаны совсем коротенькие ножки. Зверек не позаботился оставить мне образец своей шерсти, но его общий облик таков, как я описал. К тому же он умеет карабкаться по занавескам и питается мясом.

– Что вас натолкнуло на этот вывод?

– Он карабкался по занавеске. На окне висит клетка с канарейкой, и зверь, судя по всему, увидел в ней добычу.

– Тогда что же это за зверь?

– Если бы я это знал, я бы уже далеко продвинулся в расследовании. Вероятно, это родственник ласки или горностая, но среди них мне не встречалось таких крупных.

– Но какое отношение он имеет к убийству?

– Это по-прежнему остается тайной. Но, как вы видите, мы уже многое выяснили. Мы знаем, что кто-то стоял на дороге, наблюдая ссору супругов Баркли: шторы были подняты, в комнате горел свет. Нам также известно, что этот человек перебежал лужайку и вошел в сопровождении странного животного. Затем произошло одно из двух: либо он ударил полковника, либо, что равновероятно, полковник при виде его испугался, упал и раскроил себе голову об угол каминной решетки. Наконец, мы располагаем таким любопытным фактом: незваный гость унес с собой ключ.

– Похоже, эти открытия не проясняют, а еще больше запутывают дело, – заметил я.

– Именно так. Они убеждают в том, что эта история не так проста, как показалось полиции на первый взгляд. Я обдумал ее и пришел к выводу, что дело нужно распутывать с другого конца. Но, право, Ватсон, я вам не даю лечь, меж тем как мог бы все это поведать завтра по пути в Олдершот.

– Спасибо, но рассказ продвинулся уже слишком далеко, чтобы здесь поставить точку.

– Известно, что в половине восьмого, уходя из дома, миссис Баркли пребывала в хороших отношениях с мужем. Она (помнится, я об этом упоминал) никогда не выставляла на вид своей привязанности к супругу, но кучер слышал в тот вечер, как она вполне дружелюбно беседовала с полковником. Также известно, что непосредственно после возвращения миссис Баркли удалилась в комнату, где никак не могла застать своего супруга, и, явно в расстроенных чувствах, потребовала чаю. Когда явился муж, она принялась яростно осыпать его упреками. Следовательно, в промежутке между половиной восьмого и девятью произошло нечто, изменившее ее отношение к полковнику. Но в течение этих полутора часов рядом с ней все время находилась мисс Моррисон. Значит, как бы она ни отрицала, ей что-то об этом известно.

Сначала я предположил, что между молодой леди и старым солдатом когда-то существовали некие отношения и теперь мисс Моррисон призналась в этом его жене. Это бы объяснило, почему миссис Баркли охватило негодование и почему молодая женщина заявила, будто ничего необычного не случилось. Слова миссис Баркли, подслушанные слугами, не расходились с этим предположением. Но в мою версию никак не укладывались упоминание «Давида» и всем известная любовь полковника к жене, не говоря уже о роковом вторжении какого-то другого мужчины, которое, конечно, могло быть совершенно не связано с тем, что происходило ранее. Задача передо мной стояла непростая, но я склонялся к тому, чтобы отвергнуть идею о связи полковника с мисс Моррисон. Притом я еще более укрепился в убеждении, что молодая леди должна что-то знать о причинах внезапно вспыхнувшей ненависти миссис Баркли к мужу. Я предпринял очевидный шаг, то есть явился к мисс Моррисон и объяснил ей, что, по моему глубокому убеждению, она скрывает некие факты и, если происшедшее останется тайной, ее подруге, миссис Баркли, грозит скамья подсудимых.

Мисс Моррисон оказалась хрупким, эфирным созданием с испуганными глазами и белокурыми локонами, однако же проницательности и здравого смысла ей было не занимать. Выслушав меня, она некоторое время размышляла, а потом, преисполнясь решимости, приступила к удивительному рассказу, который я, дабы не злоупотреблять вашим вниманием, изложу сокращенно.

«Я обещала подруге молчать об этом деле, а слово нужно держать, – начала она. – Но раз ей грозит серьезное обвинение, а оправдаться она, бедняжка, не может из-за болезни, то, думаю, я вольна нарушить обещание. Я без утайки расскажу вам все, что произошло в понедельник вечером.

Приблизительно без четверти девять мы возвращались от миссии на Уотт-стрит. Путь лежал по Хадсон-стрит, где никогда не бывает людно. Фонарь там только один, на левой стороне, и когда мы к нему приблизились, я заметила шедшего нам навстречу человека, скорченного в три погибели. На плече у него висела коробка. Голова у него была низко свешена, колени согнуты, и я решила, что он калека. Когда мы с ним поравнялись под фонарем, прохожий поднял на нас глаза, застыл как вкопанный и отчаянно выкрикнул: „Боже правый, да это же Нэнси!“ Миссис Баркли смертельно побледнела и упала бы на землю, если бы уродливый калека ее не подхватил. Я собиралась позвать полицию, но миссис Баркли, к моему изумлению, обратилась к прохожему вполне мирно.

„Я думала, ты уже тридцать лет как умер, Генри“, – проговорила она дрожащим голосом.

„Так оно и есть“, – отозвался увечный, и голос его был страшен. Его смуглое до черноты, безобразное лицо, сверкающий взгляд являются мне теперь во сне. В волосах и бакенбардах незнакомца виднелась седина; кожа, как увядшее яблоко, была покрыта сеткой морщин.

„Ступай чуть вперед, дорогая, – сказала миссис Баркли. – Мне нужно поговорить с этим человеком. Бояться нечего“. Она старалась говорить твердо, но была бледна как полотно. Губы ее так дрожали, что я едва различала слова.

Я подчинилась. Разговор длился несколько минут, потом миссис Баркли подошла ко мне – глаза ее сверкали, – а несчастный калека, оставшийся под фонарем, с бешеной яростью стал потрясать в воздухе кулаками. Миссис Баркли молчала и только у двери пожала мне руку и попросила никому не рассказывать о случившемся. „Это мой старинный знакомый, которому не посчастливилось в жизни“, – пояснила она. Я дала ей обещание, она поцеловала меня в щеку, и с тех пор мы не виделись. Я рассказала вам всю правду, а от полиции ее скрывала только потому, что не знала, какая опасность грозит моей дорогой подруге. Мне понятно теперь, что своей откровенностью я ей только помогу».

Такие она дала показания, Ватсон, и как вы догадываетесь, для меня они стали лучом света, разогнавшим мрак. Разрозненные факты начали становиться на свои места, и у меня в голове вырисовался примерный ход событий. Следующим шагом, разумеется, было найти человека, который произвел такое сильное впечатление на миссис Баркли. Если он оставался в Олдершоте, это было проще простого. Штатской публики там немного, и калека, конечно, должен был привлечь внимание. День я провел за поисками и вечером – этим самым вечером, Ватсон, – его выследил. Зовут его Генри Вуд, и обитает он в съемной комнате на той самой улице, где дамы его повстречали. В городе он пробыл всего пять дней. Я представился его квартирной хозяйке агентом, проверяющим списки избирателей, и у нас состоялся весьма интересный разговор. Зарабатывает он себе на жизнь ремеслом фокусника и артиста, обходит по вечерам войсковые столовые и в каждой дает небольшое представление. Он носит с собой в коробке какого-то зверька, наводящего, похоже, немалый страх на хозяйку, потому что она прежде таких не видела. По ее словам, жилец использует животное в своих номерах. К этим сведениям женщина добавила, что удивляется, как такой перекошенный калека вообще жив, и что временами он говорит на странном языке, а в последние две ночи было слышно, как он у себя в спальне стонет и плачет. Что касается квартирной платы, он исправный жилец, но в его залоге оказался вроде бы фальшивый флорин. Она показала мне монету, Ватсон, – это индийская рупия.

Итак, дружище, теперь вы знаете точно, как обстоят наши дела и зачем вы мне понадобились. Ясно как день, что, расставшись с дамами, этот человек, держась поодаль, последовал за ними, через окно увидел, как ссорились супруги, вбежал в комнату и бывший при нем зверек выскочил из коробки. Во всем этом сомневаться не приходится. Но что в точности происходило в той комнате – может сказать только Генри Вуд.

– И вы собираетесь его спросить?

– Непременно – но в присутствии свидетеля.

– И этот свидетель – я?

– Если вы будете так любезны. Если он сможет прояснить события – тем лучше. Если откажется, нам останется только требовать его ареста.

– Но почему вы уверены, что к нашему приезду он будет на месте?

– Я принял необходимые меры. За ним следит один из мальчишек с Бейкер-стрит, который вцепится в него как клещ и будет сопровождать повсюду. Не сомневайтесь, Ватсон, мы застанем его завтра на Хадсон-стрит, а тем временем было бы преступлением с моей стороны и дальше задерживать ваш отход ко сну.

До места трагедии мы добрались к полудню, и мой спутник повел меня на Хадсон-стрит. Хотя Холмс умел скрывать свои чувства, мне было заметно, что он едва сдерживает волнение. Я и сам испытывал приятный трепет, отчасти интеллектуального, отчасти охотничьего свойства, как бывало всякий раз, когда мне случалось участвовать в расследовании моего друга.

– Вот она, эта улица, – произнес Холмс, когда мы свернули в короткий проезд с незатейливыми двухэтажными домами из кирпича. – А, вот и Симпсон со своим отчетом.

– Он на месте, мистер Холмс, – доложил, подбегая к нам, уличный постреленок.

– Отлично, Симпсон! – Холмс потрепал его по голове. – Идемте, Ватсон. Это тот самый дом.

Холмс дал слуге визитную карточку с запиской, сообщавшей, что он явился по важному делу, и очень скоро мы оказались лицом к лицу с человеком, которого хотели видеть. Погода стояла теплая, но обитатель комнатки, натопленной так, что нечем было дышать, жался к камину. Человек, скособочившийся на стуле, поражал уродством своего сложения, но обращенное к нам лицо, пусть смуглое и немолодое, хранило остатки былой красоты. Он подозрительно оглядел нас желтоватыми глазами и молча, не вставая, указал нам на два других стула.

– Полагаю, вы мистер Генри Вуд. Недавно из Индии, – дружелюбным тоном начал Холмс. – Я пришел по дельцу, связанному со смертью полковника Баркли.

– С чего вы решили, будто мне что-то об этом известно?

– Это я и хочу установить. Наверное, вы понимаете, что, если обстоятельства дела не прояснятся, миссис Баркли, ваша давняя знакомая, скорее всего, предстанет перед судом по обвинению в убийстве?

Калека дернулся как ужаленный.

– Не знаю, кто вы такой, – выкрикнул он, – и откуда вы все это знаете, но поклянетесь ли вы, что сказали истинную правду?

– Полиция ждет только, когда миссис Баркли придет в себя, чтобы ее арестовать.

– Боже правый! А сами вы – из полиции?

– Нет.

– Тогда какое вам дело до всего этого?

– Помочь торжеству справедливости – долг каждого.

– Клянусь вам, она невиновна.

– Тогда виновны вы.

– Нет, я тоже невиновен.

– Кто же тогда убил полковника Джеймса Баркли?

– Провидение – вот кто. Но имейте в виду: если бы мозги ему вышиб я, как мне и хотелось, он всего лишь получил бы по заслугам. Его покарала собственная нечистая совесть, иначе, вполне возможно, я взял бы на душу этот грех. Вы хотите услышать от меня эту историю. Что ж, почему бы и нет, мне ведь стыдиться нечего.

Произошло это так. Нынче вы, сэр, видите перед собой калеку с верблюжьим горбом и кривыми ребрами, но было время, когда капрал Генри Вуд слыл первым молодцом в Сто семнадцатом пехотном. Мы стояли тогда в Индии, жили в военном лагере близ города, который назывался – скажем, Бхурти. Покойный Баркли служил сержантом в той же роте, что и я, а полковой красавицей – прекраснейшей девушкой из всех, кто когда-либо вбирал дыхание жизни устами своими, – была Нэнси Девуа, дочь сержанта-знаменщика. Ее любили двое, она же любила одного, и, глядя на согбенного калеку перед очагом, вы усмехнетесь, когда я скажу, что ее сердце покорила моя наружность.

Сердце Нэнси принадлежало мне, но ее отец стоял на том, чтобы она вышла за Баркли. Я был ветреный малый, а тот – образованный человек, которому недолго осталось дожидаться офицерской портупеи. Однако девушка сохраняла верность мне, и дело шло к свадьбе, но тут случилось восстание сипаев и страна превратилась в ад.

Мы оказались под осадой в Бхурти: наш полк с полудивизионом артиллерии, рота сикхов, множество женщин и штатских. Нас окружало десять тысяч мятежников, жадных до добычи, как терьеры перед клеткой с крысой. На вторую неделю у нас закончилась вода, и все зависело от того, удастся ли нам связаться с колонной генерала Нилла, которая продвигалась вглубь страны. В этом состояла наша единственная надежда, потому что пробиваться с боем, имея при себе женщин и детей, мы не могли. Я вызвался добраться до генерала Нилла и известить его о нашей беде. Мое предложение было принято, и я обсудил план действий с сержантом Баркли, который, как считалось, лучше всех знал местность. Он нарисовал маршрут, где мне легче будет проскользнуть через линию неприятеля. Тем же вечером в десять я отправился в путь. Я должен был спасти тысячу жизней, но, перебираясь через стену, думал только об одной.

Путь шел по высохшему руслу: мы надеялись, что там меня не увидят вражеские часовые. Но за углом я наткнулся сразу на шестерых, которые поджидали меня, притаившись в темноте. Меня оглушили ударом по голове и связали. Но больше головы болело мое сердце: мало-мальски понимая местную речь, я узнал из неприятельских разговоров, что тот самый человек, на которого я положился в выборе маршрута, с помощью туземного слуги предал меня в руки врагов.

В дальнейших подробностях нужды нет. Теперь вы знаете, на что был способен Джеймс Баркли. На следующий день Бхурти был освобожден Ниллом, но мятежники уволокли меня в свое убежище, и лишь через долгие годы я снова увидел лицо белого человека. Меня пытали, я бежал, меня поймали и снова мучили. Вы сами видите, во что меня превратили. Часть мятежников бежала в Непал, за самый Дарджилинг, потащили с собой и меня. Местные горцы перебили моих мучителей, я попал к ним в рабство и со временем сумел бежать, но не на юг, а на север, к афганцам. Там я бродяжничал не один год и наконец вернулся в Пенджаб, где жил в основном среди туземцев, зарабатывая на жизнь фокусами, которым обучился в странствиях. Что толку, если я, несчастный калека, вернусь в Англию или дам о себе знать старым товарищам? Даже жажда мести не толкала меня к этому. Пусть лучше, думал я, Нэнси и мои друзья будут вспоминать, как Генри Вуд умер с высоко поднятой головой, чем увидят его живого, ковыляющего с палкой, как шимпанзе. Они не сомневались, что я погиб, и я не собирался опровергать это заблуждение. Я слышал, что Баркли женился на Нэнси и быстро пошел в гору, но даже это не заставило меня объявить о себе.

Но когда стареешь, тобой овладевает тоска по дому. Годами мне грезились живые изгороди и зеленые поля Англии. Наконец я решился повидать их перед смертью. Я скопил достаточно денег на переезд, а тут обосновался поближе к военным, так как хорошо их знаю и умею потешить; среди них мне проще себя прокормить.

– То, что вы рассказали, очень интересно, – проговорил Шерлок Холмс. – Я уже слышал, как вы встретились с миссис Баркли и узнали друг друга. Потом, как я понимаю, вы последовали за ней к ее дому и наблюдали через стекло ее ссору с мужем, когда она, несомненно, обвинила его в подлом предательстве. Вы не выдержали, пересекли лужайку и вломились к ним в комнату.

– Да, сэр, и я даже не знаю, с чем сравнить ужас, отразившийся в его чертах. Упав, он ударился головой о каминную решетку. Но умер он еще раньше. Я прочел смерть на его лице так же легко, как могу прочесть в свете камина эту записку. Один мой вид как пуля пронзил его отягощенное виной сердце.

– А потом?

– Потом Нэнси лишилась сознания, и я взял у нее из рук ключ, чтобы открыть дверь и позвать на помощь. Но тут мне пришло в голову, что лучше будет убраться, оставив все как есть, ведь меня могут заподозрить, да и моя тайна выйдет наружу. В спешке я сунул ключ в карман, а трость обронил, когда гонялся за Тедди, который взбежал по занавеске. Когда удалось упрятать Тедди в коробку, откуда он улизнул, я пустился в бега.

– Кто этот Тедди? – спросил Холмс.

Калека открыл дверцу стоявшей в углу клетки. В то же мгновение оттуда выскочил красивый рыжий зверек, с вытянутым гибким телом, лапами как у горностая, тонкой мордочкой и парой красных глазок, каких я не видел ни у одного другого животного.

– Мангуст! – вскричал я.

– Кто-то зовет их мангустами, кто-то ихневмонами, – кивнул калека. – Я их называю змееловами, и Тедди удивительно проворен, когда охотится на кобру. У меня есть одна, беззубая, и Тедди ловит ее каждый вечер, чтобы потешить публику в военной столовой. Что-нибудь еще, сэр?

– Мы обратимся к вам снова, если миссис Баркли будет грозить серьезная опасность.

– В этом случае я, конечно, вмешаюсь.

– Но если дело повернется иначе, не вижу смысла в том, чтобы ворошить прошлое и позорить мертвеца, какие бы подлые поступки он ни совершал при жизни. Во всяком случае, вы можете утешаться сознанием, что все эти тридцать лет он терзался угрызениями совести. А, вот полковник Мерфи идет по той стороне улицы. Прощайте, Вуд. Я хочу узнать, не произошло ли за сутки чего-нибудь новенького.

Мы успели догнать майора, прежде чем он завернул за угол.

– А, Холмс! – промолвил он. – Вы, наверное, слышали, что вся эта суета завершилась ничем?

– А именно?

– Следствие закончено. Из свидетельства медика недвусмысленно явствует, что причиной смерти был апоплексический удар. Как видите, случай все же оказался самым простым.

– О да, наипростейшим, – улыбнулся Холмс. – Пойдемте, Ватсон; думаю, в Олдершоте мы больше не нужны.

– Остался один вопрос, – сказал я по дороге к станции. – Если мужа звали Джеймс, а другого мужчину – Генри, при чем тут Давид?

– Дорогой Ватсон, будь я тем безупречным мыслителем, каким вы любите меня представлять, одного этого имени мне бы хватило, чтобы прозреть всю историю. Имя Давид было брошено в упрек.

– В упрек?

– Да. Как вы знаете, Давиду случалось временами сбиваться с пути истинного. Однажды он совершил тот же грех, что и сержант Джеймс Баркли. Помните историю с Урией и Вирсавией? Мои библейские познания, боюсь, уже повыветрились из памяти, но вы найдете этот рассказ то ли в Первой, то ли во Второй книге Царств.

Домашний пациент

Просматривая свои довольно беспорядочные заметки, имеющие целью дать представление о необычных свойствах ума моего друга мистера Шерлока Холмса, я поразился тому, насколько трудно отыскать в них примеры, полностью отвечающие поставленной задаче. Как раз в тех случаях, когда Холмсу случалось проявить наивысшее аналитическое мастерство, неоспоримо продемонстрировать действенность своих методов расследования, сама история оказывалась зачастую столь незначительной и банальной, что я не считал себя вправе предлагать ее вниманию публики. С другой стороны, случаи наиболее примечательные и яркие нередко не устраивали меня как биографа, поскольку заслуга Холмса в их расследовании была не слишком значительна. Примерами таких Сциллы и Харибды, вечно грозящих хроникеру, могут послужить небольшое расследование, описанное мною под заголовком «Этюд в багровых тонах», и другое, связанное с исчезновением «Глории Скотт». В истории, которую я сейчас берусь описать, мой друг, возможно, не сыграл решающей роли, однако цепь событий, ее составляющих, настолько примечательна, что исключить ее из своих записок я никак не могу.

Стоял душный и дождливый октябрьский день.

– Нездоровая погода, – заметил мой друг, – но вечер принес прохладу. А не пройтись ли нам по Лондону?

Мне наскучила наша тесная гостиная, и я с радостью согласился. Три часа мы гуляли по улицам, наблюдали за изменчивым калейдоскопом толп, снующих по Флит-стрит и Стрэнду. Я увлеченно внимал речам Холмса, свидетельствовавшим, как обычно, о тонкой наблюдательности и изощренной логике моего друга.

На Бейкер-стрит мы вернулись уже в одиннадцатом часу. У наших дверей стоял брум.

– Хм! Врач… терапевт, как я понимаю, – проговорил Холмс. – Практикует не так давно, однако завален работой. Наверное, явился за консультацией! Вовремя мы вернулись!

Я был достаточно хорошо знаком с методами Холмса, чтобы проследить ход его рассуждений и понять, что к этим молниеносным выводам он пришел, рассмотрев при свете фонаря плетеную корзинку с медицинскими принадлежностями, оставшуюся в бруме, и оценив их подбор и степень изношенности. Свет в нашем окне указывал на то, что поздний визитер приехал именно к нам. Любопытствуя, что привело в этот поздний час моего собрата по медицине, я последовал за Холмсом в нашу святая святых.

При нашем появлении из кресла у огня поднялся бледный мужчина с заостренным книзу лицом и рыжеватыми бакенбардами. Вряд ли он был старше тридцати трех – тридцати четырех лет, но, судя по его изможденному виду и нездоровому оттенку кожи, жизнь нашему посетителю выпала нелегкая и беспечной молодостью насладиться не пришлось. Держался он робко, нервозно, что говорило о тонкой, ранимой натуре; худая белая кисть руки, которой он, встав, оперся о каминную полку, могла бы принадлежать скорее художнику, чем хирургу. Одет он был неприметно, в темные тона: черный сюртук, темные брюки. Единственным ярким пятном выглядел галстук.

– Добрый вечер, доктор, – весело приветствовал посетителя Холмс. – Рад видеть, что ваше ожидание не затянулось дольше нескольких минут.

– Вы, вероятно, говорили с моим кучером?

– Нет, мне хватило свечи, что на приставном столике. Пожалуйста, возвращайтесь в кресло и рассказывайте, чем я могу быть вам полезен.

– Я доктор Перси Тревельян, – представился посетитель, – живу на Брук-стрит в доме четыреста три.

– Не вы ли автор монографии о поражениях нервов неясной этиологии? – спросил я.

Узнав, что я слышал о его работе, посетитель зарделся от удовольствия.

– Эту работу так редко упоминают, что я думал, она никому не нужна. Отчет издателя о продажах не внушает надежд. Вы, наверное, сами имеете отношение к медицине?

– Я военный хирург в отставке.

– Нервные болезни – мое давнее увлечение. Хорошо бы сделать их своей специальностью, но на первых порах у человека не всегда есть выбор. Впрочем, это не относится к целям моего прихода, и я понимаю, мистер Шерлок Холмс, насколько драгоценно ваше время. Дело в том, что недавно в моем доме на Брук-стрит случился ряд очень странных происшествий, а нынче вечером события приняли такой оборот, что мне безотлагательно потребовались ваши совет и помощь.

Шерлок Холмс сел и закурил трубку.

– И в том и в другом вам не будет отказа, – заверил он. – Пожалуйста, расскажите подробно, что вас так встревожило.

– Иные происшествия настолько незначительны, что мне даже неловко их упоминать, – сказал доктор Тревельян. – Однако вся история представляется загадкой, а недавний ее поворот и вовсе непостижим уму, поэтому я лучше изложу вам все как есть, а вы уж судите, что тут важно, а что нет.

Для начала я должен рассказать, как и где обучался. У меня за плечами, знаете ли, Лондонский университет, и, наверное, вы не сочтете это нескромным, если я скажу, что профессора называли меня весьма многообещающим студентом. Закончив университет, я занял скромную должность в больнице Кингз-колледжа, где продолжил заниматься наукой. Мне посчастливилось привлечь немалое внимание к моим исследованиям каталепсии и удостоиться наконец премии и медали Брюса-Пинкертона за монографию о повреждении нервов, которую упомянул ваш друг. Не будет преувеличением сказать: в ту пору никто не сомневался, что мне уготована самая блестящая будущность.

Беда в том, что у меня не хватало денег. Вы, конечно, меня поймете, если я скажу, что карьеру известного специалиста следует начинать на одной из дюжины улиц в квартале Кавендиш-сквер, а это требует больших затрат на съем жилья и обзаведение. Помимо этого, нужно быть готовым к тому, что первые несколько лет придется жить за счет накоплений; понадобится также нанять приличный экипаж с лошадью. Такие расходы далеко превосходили мои возможности; оставалось надеяться, что после десяти лет строгой экономии я смогу завести себе кабинет и вывеску. Но внезапно передо мной открылись иные перспективы.

Мне нанес визит совершенно незнакомый джентльмен – некто Блессингтон. Он явился ко мне домой однажды утром и сразу приступил к делу.

«Вы тот самый Перси Тревельян, который так блестяще начал карьеру и недавно получил крупную премию?» – спросил он.

Я поклонился.

«Отвечайте мне честно, – продолжил он, – это, как вы убедитесь, в ваших интересах. Ум, потребный для успеха, у вас есть. А как насчет такта?»

Неожиданный вопрос ошеломил меня, и я не удержался от улыбки.

«Думаю, известная доля имеется».

«А дурные привычки? К бутылке приложиться любите?»

«Ну, знаете, сэр!» – вскричал я.

«Ладно-ладно, успокойтесь! Просто я обязан был спросить. И, обладая всеми этими достоинствами, почему вы не имеете частной практики?»

Я пожал плечами.

«Ну-ну! – проговорил он все так же суматошно. – Старая история. В голове густо, в карманах пусто – так ведь? А что вы скажете, если я помогу вам завести практику на Брук-стрит?»

Я удивленно на него уставился.

«О, я это предлагаю ради себя, не ради вас! – воскликнул посетитель. – Буду с вами совершенно откровенен, и если сделка вас устроит, меня она устроит тоже. У меня есть несколько тысяч, которые я хочу вложить в дело, и я подумываю вложить их в вас».

«Но почему?» – вырвалось у меня.

«Обычная сделка, причем надежней многих».

«И что от меня требуется?»

«Я вам скажу. Я нанимаю дом, обставляю, оплачиваю горничных, организую все хозяйственные дела. Вам нужно только просиживать кресло во врачебном кабинете. Я снабжаю вас карманными деньгами и всем прочим. Далее вы отдаете мне три четверти своего заработка и четверть оставляете себе».

Да, мистер Холмс, необычное предложение сделал мне этот Блессингтон. Не стану утомлять вас подробностями того, как шли и чем завершились наши переговоры. Кончилось тем, что я к следующему Благовещению переехал в свой нынешний дом и начал практику примерно на тех условиях, какие были предложены Блессингтоном. Сам он поселился у меня на правах домашнего пациента. У него как будто было слабое сердце, и он нуждался в постоянном медицинском присмотре. Из двух лучших комнат на втором этаже он устроил себе гостиную и спальню. Привычки у него были необычные, общества он чурался, на улицу выходил очень редко. Не то чтобы Блессингтон вел размеренную жизнь, но в одном неизменно проявлял пунктуальность. Каждый вечер, в один и тот же час, он являлся в мой медицинский кабинет, проверял журнал, отсчитывал мне по пять шиллингов три пенса за каждую заработанную гинею, а остальное уносил к себе и прятал в сейф.

Могу утверждать с уверенностью, что не дал Блессингтону ни единого повода раскаяться в нашей сделке. Она показала себя удачной с самого начала. Благодаря нескольким успешным излечениям, а также репутации, заработанной в больнице, я очень быстро был причислен к лучшим специалистам и за последние год или два сделал Блессингтона богатым человеком.

Это, мистер Холмс, что касается моего прошлого и связей с мистером Блессингтоном. Осталось только рассказать, что случилось недавно и почему я к вам сегодня явился.

Два-три месяца назад мистер Блессингтон, казавшийся очень взволнованным, спустился ко мне. Он рассказывал о каком-то взломе, совершенном в Вест-Энде; помнится, этот случай его слишком уж задел и он объявил, что нам нужно незамедлительно снабдить окна и двери более мощными засовами. Целую неделю он не находил себе места, постоянно выглядывал в окна и отказался от привычки совершать перед обедом краткую прогулку. Мне почудилось, что он кого-то или чего-то смертельно боится, и я попробовал его расспросить, но встретил такой отпор, что вынужден был замолчать. Со временем Блессингтон как будто пришел в себя и вернулся к своим прежним обычаям, но после нового происшествия совершенно пал духом и сейчас пребывает в самом жалком состоянии.

А случилось вот что. Позавчера я получил письмо, которое сейчас вам прочитаю. Ни адреса, ни даты на нем не было.

«Русский дворянин, проживающий в настоящее время в Англии, – говорилось в письме, – желал бы воспользоваться профессиональными услугами доктора Перси Тревельяна. Уже несколько лет он страдает от каталепсических припадков – болезни, по которой, как всем известно, доктор Тревельян является крупнейшим специалистом. Если доктору Тревельяну будет удобно его принять, он явился бы завтра вечером, в четверть седьмого».

Письмо очень меня заинтересовало: каталепсию трудно изучать как раз потому, что это очень редкая болезнь. Как вы понимаете, в назначенный час, когда мальчик-слуга впустил в мой кабинет пациента, я был на месте.

Пациент оказался немолодым худощавым человеком самой заурядной наружности – русского дворянина представляешь себе совсем не так. Гораздо большее впечатление произвел на меня человек, который его сопровождал. Он был высок, молод, удивительно красив, с хищными чертами смуглого лица, с конечностями и торсом Геркулеса. Спутник поддерживал пациента под руку, а потом нежно и бережно усадил в кресло. Люди с такой внешностью редко ведут себя подобным образом.

– Простите, доктор, что я позволил себе войти. – По-английски он говорил слегка пришепетывая. – Это мой отец, а для меня нет ничего важнее, чем его здоровье.

Меня тронула эта сыновняя заботливость.

– Вам, наверное, хотелось бы присутствовать при консультации?

– Ни за что на свете, – с испуганным жестом отозвался посетитель. – Для меня это такая мука, что просто не выразить. Если бы мне довелось видеть отца во время одного из его жутких припадков, я бы этого не пережил. У меня самого на редкость чувствительная нервная система. С вашего разрешения, я, пока вы будете заниматься отцом, подожду в приемной.

Я, разумеется, не стал возражать, и молодой человек удалился. Мы с пациентом стали беседовать о его болезни, причем я вел подробные записи. Умом пациент не блистал и ответы давал часто невнятные, что я объяснял плохим знанием языка. Но вдруг, пока я писал, он прекратил отвечать на вопросы. Повернувшись к нему, я испугался: он сидел в кресле прямой как палка, глаза на неподвижном лице смотрели на меня ничего не выражавшим взглядом. С ним случился очередной приступ его загадочной болезни.

Сначала, как уже было сказано, я ощутил страх и жалость. Но далее, увы, к ним присоединилось удовольствие профессионала. Я измерил пульс и температуру пациента, проверил сопротивление гладких мышц, изучил рефлексы. Ни в чем я не обнаружил существенных отклонений, что не противоречило моим прежним наблюдениям. В подобных обстоятельствах я с успехом применял пары нитрита амила; данный случай давал отличную возможность еще раз проверить их действенность. Склянка находилась внизу, в лаборатории, и я, оставив пациента в кресле, побежал за ней. Я нашел ее не сразу (минут, наверное, через пять), а потом вернулся в кабинет. Представьте себе мое изумление, когда я увидел, что пациент исчез и в помещении никого нет!

Разумеется, я сразу кинулся в приемную. Сына тоже не было. Входная дверь была прикрыта, но не заперта. Мальчик, который впускает пациентов, поступил на службу недавно и проворством не отличается. Он дежурит внизу и по звонку из кабинета взбегает вверх, чтобы проводить больного. Он ничего не слышал, и вся история осталась для меня полнейшей загадкой. Вскоре пришел с прогулки мистер Блессингтон, но я ни слова ему не сказал: по правде, с недавних пор я старался как можно меньше с ним общаться.

Никак не думал, что мне еще придется свидеться с русским и его сыном, но, к моему удивлению, нынче вечером, в то же самое время и ровно тем же манером, они вошли в мой кабинет.

«Понимаю, доктор, что должен нижайше просить у вас прощения за свой внезапный уход», – начал пациент.

«Признаюсь, вы меня ошеломили».

«Дело в том, – объяснил он, – что после припадков я с трудом вспоминаю то, что им предшествовало. Я очнулся, как мне показалось, в чужой комнате и, поскольку вас не было, в полубессознательном состоянии поспешил на улицу».

«А я, – продолжил сын, – увидел через дверь приемной отца и решил, что консультация закончилась. Мы успели вернуться домой, и только тут я понял, что случилось».

«Что ж, – сказал я со смехом, – ничего страшного не произошло, только я был сбит с толку. Если вы, сэр, соблаговолите пройти в кабинет, я буду рад продолжить нашу столь внезапно прерванную беседу».

Примерно полчаса я обсуждал со старым джентльменом его симптомы, а потом, получив предписания, он удалился под руку с сыном.

Я говорил вам, что мистер Блессингтон в это время суток обычно прогуливался. Вскоре он вернулся и поднялся на второй этаж. Но почти сразу я услышал, как он бегом спускается вниз. Охваченный, судя по всему, безумным страхом, он ворвался в мой кабинет.

«Кто входил в мою комнату?» – крикнул он.

«Никто», – ответил я.

«Ложь! – взревел Блессингтон. – Поднимитесь и сами посмотрите!»

Я не стал отвечать на его грубость, так как видел, что он вне себя от ужаса. Когда мы поднялись в его комнату, он указал на отпечатки обуви на светлом ковре.

«По-вашему, это мои?» – выкрикнул он.

Отпечатки в самом деле были много большего размера, чем его нога, и явно совсем свежие. Днем, как вы знаете, прошел сильный дождь, а посетителей, кроме моих пациентов, в доме не было. Получалось так, что молодой человек, ждавший в приемной, почему-то воспользовался тем, что я был занят пациентом, и поднялся в комнату мистера Блессингтона. Ничто не пропало, ни одна вещь не была сдвинута с места, но следы неопровержимо доказывали, что чужой здесь все же побывал.

Мистер Блессингтон был чрезмерно взволнован происшедшим, хотя, конечно, этот случай обеспокоил бы кого угодно. Опустившись в кресло, он залился самыми настоящими слезами, и я едва вытянул из него несколько внятных слов. Именно он предложил мне обратиться к вам, и я, разумеется, признал его правоту: случай и в самом деле очень странный, хотя мистер Блессингтон явно переоценивает его значение. Если бы вы согласились отправиться в моем бруме к нам домой, он бы, по крайней мере, немного успокоился, хотя у меня мало надежды, что вы сумеете объяснить это поразительное происшествие.

Шерлок Холмс выслушал это длинное повествование очень внимательно, из чего я заключил, что оно пробудило в нем острое любопытство. На его лице, как обычно, не дрогнул ни один мускул, но глаза совсем спрятались за тяжелыми веками, и клубы дыма из трубки густели всякий раз, когда доктор излагал очередной необычный эпизод. Когда посетитель умолк, Холмс, не говоря ни слова, вскочил на ноги, сунул мне в руки мою шляпу, схватил со стола свою и вслед за доктором Тревельяном направился к двери. Через четверть часа мы уже были на Брук-стрит, у дома врача – одного из тех мрачных и скучных обиталищ, какие выбирают для себя практикующие в Вест-Энде врачи. Мальчик открыл нам дверь, и мы двинулись вверх по широкой, застеленной толстым ковром лестнице.

Но тут случилось нечто странное, и мы застыли на месте. Свет на верхней площадке внезапно потух, и во мраке раздался голос, слабый и дрожащий:

– У меня пистолет! Клянусь, еще шаг – и я стреляю.

– Ну знаете, мистер Блессингтон, это уже слишком! – крикнул доктор Тревельян.

– А, так это вы, доктор. – Из темноты послышался вздох облегчения. – Но другие джентльмены – те ли они, за кого себя выдают?

Мы чувствовали, что Блессингтон долго изучает нас в потемках.

– Да, да, все хорошо, – услышали мы наконец. – Можете подниматься. Простите, что побеспокоил вас своими предосторожностями.

Свет на лестнице опять зажегся, и мы увидели мужчину с очень необычной внешностью, которая, как и голос, свидетельствовала о расстроенных нервах. Он был очень толст и, судя по всему, в недавнем времени был еще толще; висящие мешками щеки походили на брылы у бладхаунда; кожа имела нездоровый оттенок. Жидкие рыжеватые волосы, казалось, топорщились тем сильнее, чем более сильные его обуревали чувства. В руке он держал пистолет, но, когда мы приблизились, спрятал его в карман.

– Добрый вечер, мистер Холмс, – произнес толстяк. – Не знаю, как и благодарить вас за приезд. Мне, как никому и никогда, нужен ваш совет. Доктор Тревельян, наверное, уже рассказал вам о безобразном вторжении в мою комнату.

– Именно так, – подтвердил Холмс. – Кто были эти двое, мистер Блессингтон, и почему они вздумали вам докучать?

– Ну, – неуверенно проговорил домашний пациент, – трудно сказать. Вряд ли вы ждете, что я вам отвечу, мистер Холмс.

– Вы хотите сказать, что не знаете?

– Заходите сюда, прошу вас. Будьте так любезны.

Блессингтон провел нас в свою спальню – просторную и уютно обставленную.

– Вот, посмотрите. – Он указал на черный сундучок в ногах кровати. – Я никогда не был богачом, мистер Холмс. За всю жизнь я сделал всего одно вложение – доктор Тревельян подтвердит. Но я не доверяю банкирам. Не доверяю – и точка, мистер Холмс. Между нами, вся та малость, которой я располагаю, хранится в этом сундучке, а потому вам должно быть понятно, как я отношусь к тому, что какие-то неизвестные вторгаются в мое жилище.

Холмс измерил Блессингтона своим обычным пристальным взглядом и покачал головой.

– Если вы станете меня обманывать, я не смогу вам помочь.

– Но я рассказал все, что знаю.

Недовольно махнув рукой, Холмс отвернулся.

– Доброй ночи, доктор Тревельян, – попрощался он.

– Так вы не дадите мне совет? – срывающимся голосом взмолился Блессингтон.

– Сказать правду – вот мой вам совет, сэр.

Выйдя на улицу, мы направились домой. Мы пересекли Оксфорд-стрит и прошагали половину Харли-стрит, и только тут мой спутник прервал молчание:

– Простите, Ватсон, что вовлек вас в такую дурацкую вылазку. Впрочем, за этим стоит какая-то небезынтересная история.

– Я мало что понял, – признался я.

– Что ж, совершенно очевидно, что имеются двое (то есть как минимум двое – их может быть больше), кому по той или иной причине понадобился этот Блессингтон. Ничуть не сомневаюсь, что в обоих случаях молодой человек забирался в комнату Блессингтона, в то время как его сообщник искусно отвлекал доктора.

– А каталепсия?

– Симуляция, Ватсон, хотя я, пожалуй, не решусь смутить таким намеком нашего специалиста. Сымитировать эти симптомы ничего не стоит. Я и сам это проделывал.

– Что дальше?

– По чистой случайности Блессингтон оба раза отсутствовал. Необычный час для консультации был выбран, очевидно, с тем расчетом, чтобы не застать в приемной других пациентов. Однако получилось так, что он совпал с моционом Блессингтона, – значит, злоумышленники были плохо знакомы с его ежедневным расписанием. Если бы их целью было ограбление, они бы, по крайней мере, попытались найти ценности. Кроме того, по взгляду этого человека я понял, что он боится не за что-нибудь, а за свою шкуру. Трудно себе представить, чтобы он приобрел себе двух, судя по всему, смертельных врагов и сам этого не заметил. Не сомневаюсь, он прекрасно знает, кто эти люди, но имеет причины это скрывать. Возможно, завтра мы застанем его в более общительном настроении.

– А если существует другое объяснение, – предположил я, – в высшей степени неправдоподобное, но все же возможное? Что, если история с русским каталептиком и его сыном – выдумка доктора Тревельяна, который ради каких-то собственных целей побывал в комнатах Блессингтона?

В свете газового фонаря я заметил, как развеселила Холмса моя блестящая гипотеза.

– Дружище, – сказал он, – это было одно из первых предположений, пришедших мне на ум, но вскоре я убедился, что доктор говорит правду. Молодой человек оставил следы и на лестничной ковровой дорожке, так что можно было даже не рассматривать ковер в комнате. Узнав, что это была обувь на дюйм с третью длиннее, чем у доктора, и с квадратными носами (у ботинок Блессингтона они заостренные), вы согласитесь, что посторонний там действительно побывал. Но утро вечера мудренее: я очень удивлюсь, если завтрашний день не начнется с каких-нибудь новостей с Брук-стрит.

Пророчество Шерлока Холмса вскоре сбылось, причем самым драматическим образом. Утром в половине восьмого, когда только начало светать, я увидел у своей постели Холмса, одетого, как обычно, в халат.

– Ватсон, нас ожидает брум, – сказал он.

– Что случилось?

– Дело Брук-стрит.

– Что-то новое?

– Трагедия, но непонятная. – Холмс поднял шторы. – Посмотрите, это листок из записной книжки. «Бога ради, приезжайте немедля. П. Т.», нацарапано карандашом. Писал наш друг доктор, и в очень взбудораженном состоянии. Поехали, дружище, дело срочное.

Через четверть часа мы снова были у дома доктора. Когда он выбежал нам навстречу, на его лице был написан ужас.

– Случилось несчастье! – выкрикнул он, прижимая ладони к вискам.

– Какое?

– Блессингтон покончил с собой!

Холмс присвистнул.

– Да, нынче ночью он повесился.

Мы вошли, и доктор проводил нас в комнату, которая, очевидно, служила ему приемной.

– У меня голова идет кругом! – воскликнул он. – Полиция уже наверху. Такое потрясение – никак не приду в себя.

– Когда вы это обнаружили?

– Каждое утро спозаранку ему приносили чай. Около семи горничная вошла к нему, а он, бедняга, висит посреди комнаты. Встал на тот самый сундучок, который нам вчера показывал, привязал веревку к крюку, всегда державшему тяжелую лампу, и спрыгнул.

Холмс застыл ненадолго в глубоком раздумье.

– С вашего разрешения, – произнес он наконец, – я бы хотел подняться наверх и все посмотреть.

Мы поднялись по лестнице, доктор шел за нами.

За дверью спальни нас ожидало страшное зрелище. Я говорил уже, что Блессингтон, с его обвисшим животом и щеками, походил на мешок. Теперь, когда он болтался на крюке, это сходство усилилось настолько, что трудно было признать в нем человека. Вытянутая, как у ощипанной курицы, шея – и тучное, неестественно раздутое по контрасту с ней туловище. Из одежды на нем была только длинная ночная рубашка, внизу торчали отекшие лодыжки и неуклюжие ступни. Рядом стоял неглупый на вид полицейский инспектор и что-то записывал в книжечку.

– А, мистер Холмс, – сердечно приветствовал он моего друга, – очень рад вас видеть.

– Доброе утро, Лэннер, – отозвался Холмс, – уверен, вы не обидитесь на меня за вторжение. Вы слышали о событиях, которые предшествовали этой трагедии?

– Да, кое-что слышал.

– Пришли уже к каким-то выводам?

– Насколько я понимаю, этот человек был безумно напуган. Постель, видите, смята – в ней спали. Вмятина осталась довольно глубокая. Как вы знаете, самоубийства по большей части совершаются около пяти утра. Примерно в это время он и повесился. Похоже, это был обдуманный шаг.

– Судя по окоченению мышц, я бы сказал, что смерть наступила часа три назад, – вставил я.

– Заметили в комнате что-нибудь особенное? – спросил Холмс.

– На столике для умывальных принадлежностей лежали отвертка и несколько шурупов. Кроме того, в помещении сильно накурено с ночи. В камине я нашел четыре кончика сигары.

– Хм, а его мундштук?

– Мундштука не видел.

– Ну а портсигар?

– Портсигар – да, в кармане пиджака.

Открыв портсигар, Холмс обнюхал единственную имевшуюся там сигару.

– О, это гаванская сигара, а те – особого сорта, какие привозят голландцы из своих колоний в Ост-Индии. Их, знаете ли, обычно оборачивают соломой, и по сравнению с сигарами других марок они более вытянуты.

Холмс взял сигарные кончики и тщательно изучил через карманную лупу.

– Две выкурили через мундштук, две – без мундштука, – сказал он. – Два кончика отрезаны очень острым ножом, два откушены чьими-то очень крепкими зубами. Это не самоубийство, мистер Лэннер. Это хорошо спланированное, хладнокровное убийство.

– Не может быть! – воскликнул инспектор.

– Почему же?

– Зачем кому-то понадобилось убивать человека таким неудобным способом, как повешение?

– Это мы должны выяснить.

– Как они проникли в дом?

– Через парадную дверь.

– Она в это утро была закрыта на засов.

– Значит, ее закрыли, когда они вышли.

– Почему вы так думаете?

– Я видел их следы. Если дадите мне минутку, я смогу сообщить вам другие их приметы.

Холмс подошел к двери и, повернув замок, стал со своей обычной тщательностью его рассматривать. Потом он вынул ключ, остававшийся в скважине с внутренней стороны, и тоже изучил. Кровать, ковер, стулья у камина, мертвое тело и веревка – все в свой черед подверглось осмотру. В конце концов Холмс признал, что полностью удовлетворен. Они с инспектором обрезали веревку, бережно спустили мертвое тело на пол и прикрыли простыней.

– Как насчет этой веревки? – спросил Холмс.

– Ее отрезали отсюда. – Доктор Тревельян извлек из-под кровати длинную, сложенную кольцом веревку. – Он всегда панически боялся пожара и держал при себе веревку, чтобы, если лестница будет в огне, спастись через окно.

– Похоже, она пришлась им очень кстати, – проговорил Холмс задумчиво. – Да, факты достаточно красноречивы, и я очень удивлюсь, если сегодня же днем не смогу вам их объяснить. Возьму-ка я фотографию Блессингтона, что стоит на полке, – она может мне понадобиться при расследовании.

– Но вы же ничего нам не сказали! – вскричал доктор.

– О, ход событий совершенно ясен. В деле замешаны трое: юноша, старик и третий, который мне неизвестен. Первые двое – излишне объяснять – являлись к вам под маской русского графа с сыном, так что мы располагаем их полным описанием. Их впустил сообщник, живущий в доме. Если позволите, инспектор, дам вам совет: арестуйте того мальчика-слугу. Как я понимаю, доктор, вы приняли его на службу совсем недавно?

– Чертенка нигде нет, – отозвался доктор Тревельян, – горничная и кухарка только что его искали.

Холмс пожал плечами:

– Его роль в драме была немаловажной. Трое поднялись по лестнице на цыпочках, первым старик, вторым молодой человек, последним неизвестный…

– Холмс, дружище?! – вырвалось у меня.

– О, я сужу по наложению следов, ошибки быть не может. К тому же, чьи они, я выяснил вчера вечером. Итак, они поднимаются к двери Блессингтона и обнаруживают, что она заперта. Но с помощью проволоки проворачивают ключ. На бородке остались царапины – это видно даже без лупы.

В комнате они наверняка начинают с того, что вставляют кляп в рот мистеру Блессингтону. Он, должно быть, спал или был слишком парализован ужасом, чтобы кричать. Стены толстые, и даже если у него было время крикнуть, никто не услышал.

Убедившись, что он не может позвать на помощь, сообщники, как я понимаю, затевают какие-то переговоры. Вероятно, это было нечто вроде судилища. Оно заняло не так уж мало времени: хватило, чтобы выкурить сигары. Старик сидел в плетеном кресле; мундштуком пользовался именно он. Молодой человек – вот там; он постукивал сигарой по комоду, стряхивая пепел. Третий ходил по комнате. Блессингтон, думаю, сидел в постели, но я не вполне в этом уверен.

Кончилось тем, что они взяли Блессингтона и повесили. Исход был предрешен, так что сдается мне, они даже захватили с собой подобие ворота, чтобы использовать его как виселицу. И надо полагать, закрепить его собирались с помощью тех самых шурупов и отвертки. Но, увидев крюк, они, естественно, решили упростить себе задачу. Совершив задуманное, они скрылись, а сообщник закрыл за ними дверь.

Мы слушали затаив дыхание: Холмс восстановил события этой ночи по столь незначительным уликам, что даже теперь, когда он на них указал, нелегко было следовать за ходом его рассуждений. Инспектор тотчас поспешил навести справки о мальчишке, а мы с Холмсом вернулись на Бейкер-стрит и сели завтракать.

– Я вернусь к трем, – сказал Холмс, когда с едой было покончено. – Явятся доктор с инспектором, и я надеюсь к тому времени разобраться со всеми мелкими неясностями, какие остаются в этом деле.

Гости прибыли в указанный час, но мой друг появился только в четверть четвертого. По его лицу я понял, однако, что ему все удалось.

– Есть новости, инспектор?

– Мы обнаружили мальчишку, сэр.

– Отлично, а я обнаружил взрослых.

– Неужели? – воскликнули мы все в один голос.

– Во всяком случае, я узнал, кто они. Так называемый Блессингтон, чего я и ожидал, хорошо известен полицейским верхам, равно как и его убийцы. Их зовут Биддл, Хейуорд и Моффат.

– Шайка, ограбившая Уортингдон-банк! – воскликнул инспектор.

– Именно, – подтвердил Холмс.

– Этот Блессингтон, должно быть, Саттон.

– Верно.

– Тогда все ясно как божий день.

Но мы с Тревельяном обменялись недоуменными взглядами.

– Вы наверняка помните громкое дело с ограблением Уортингдон-банка, – объяснил Холмс. – Участников было пятеро – эта четверка и некий Картрайт. Был убит сторож, Тобин, и грабители скрылись с семью тысячами фунтов. Произошло это в тысяча восемьсот семьдесят пятом году. Всех пятерых арестовали, но для осуждения не хватало улик. Этот Блессингтон, или Саттон, худший из всей шайки, согласился дать показания. На основании его свидетельства Картрайта приговорили к повешению, а остальных – к пятнадцати годам каждого. Срок они отсидели не полностью и, выйдя не так давно на свободу, решили, понятное дело, отыскать предателя и поквитаться с ним за смерть своего товарища. Две их попытки были неудачны, третья, как видите, увенчалась успехом. Требуются еще какие-нибудь объяснения, доктор Тревельян?

– Думаю, понятнее быть не может, – отозвался доктор. – Несомненно, в первый раз он всполошился из-за того, что прочитал в газетах об их освобождении.

– Именно так. О краже со взломом он рассказывал, чтобы прикрыть истинную причину.

– Но почему он не был откровенен с вами?

– Милейший сэр, зная о мстительности своих прежних сообщников, он никому не признавался, кто он такой. Да и каково бы ему было поделиться столь позорной тайной? Однако, даже будучи последним негодяем, он находился под охраной британского закона, и вы, инспектор, несомненно, согласитесь: где не помог щит правосудия, должен вмешаться его карающий меч.

Вот и все подробности странной истории домашнего пациента и доктора с Брук-стрит. Трое убийц с того вечера так и не попались на глаза полиции, и в Скотленд-Ярде предположили, что они были в числе пассажиров злополучного парохода «Нора Крейна», который, вместе со всей командой, исчез несколько лет назад у португальского берега, в нескольких лигах от Порту. Мальчика-слугу пришлось отпустить за недостатком улик, и так называемая «Тайна Брук-стрит» до сегодняшнего дня дожидалась своего полного разоблачения в печати.

Грек-переводчик

За все время моего длительного и тесного знакомства с мистером Шерлоком Холмсом он едва ли хоть раз заговаривал при мне о своей прежней жизни и хранил полное молчание о своих родственниках. От этого во мне еще более укрепилось ощущение, что он стоит отдельно от человечества; иной раз я ловил себя на том, что смотрю на него как на особый феномен: мозг, лишенный сердца, необычный не только силой ума, но и – в неменьшей степени – отсутствием привязанностей. Отличительными чертами бесстрастной натуры Холмса были антипатия к женщинам и нежелание заводить новых друзей, но то, что он не обмолвился ни словом о своей семье, характеризовало его ничуть не меньше. В конце концов я решил, что Холмс – сирота, оставшийся без родных, но однажды, к моему великому изумлению, он заговорил со мной о своем брате.

Произошло это летом, после чаепития, в ходе бессвязной беседы – вначале о гольф-клубах, затем о том, почему меняется наклонение эклиптики, и, наконец, об атавизме и наследственности. Мы рассуждали о том, в какой мере человек, наделенный необычайными дарованиями, обязан этим своим предкам и в какой мере – собственным стараниям в пору ранней юности.

– Что касается вас, – сказал я, – то, судя по вашим словам, как наблюдательность, так и редкостную способность к дедукции вы выработали в себе путем систематических упражнений.

– В какой-то мере, – отвечал Холмс задумчиво. – Мои предки были деревенскими сквайрами, которые вели жизнь самую обычную для своего сословия. И все же мои наклонности я получил от рождения, и передались они мне, вероятно, от бабушки, сестры французского художника Верне. Если артистизм в крови, он может принимать самые неожиданные формы.

– Но почему вы решили, что он наследственный?

– Потому что мой брат Майкрофт одарен еще больше меня.

Новость застала меня врасплох. Если в Англии живет еще один обладатель таких необычайных способностей, почему ни полиции, ни публике ничего о нем не известно? Я задал этот вопрос не без намека на то, что слова моего друга продиктованы исключительно скромностью. Холмс в ответ рассмеялся.

– Дорогой Ватсон, – сказал он, – я не согласен с теми, кто причисляет скромность к добродетелям. Человек, мыслящий логически, оценивает все строго по достоинству. Преуменьшая свои заслуги, ты точно так же отклоняешься от истины, как и преувеличивая их. Стало быть, если я говорю, что Майкрофт наблюдательней меня, считайте это чистой и безусловной правдой.

– Он младше вас?

– Старше на семь лет.

– Как получилось, что о нем никто не знает?

– О, в своем кругу он очень известен.

– А что это за круг?

– Клуб «Диоген», например.

Я ничего не слышал об этом клубе и, очевидно, состроил такое недоуменное лицо, что Шерлок Холмс вынул свои часы.

– «Диоген» – самый странный из лондонских клубов, а Майкрофт – один из самых странных людей. Он бывает там каждый день: приходит без четверти пять и уходит без двадцати восемь. Сейчас шесть, погода прекрасная, и если вы не против вечерней прогулки, я буду счастлив познакомить вас с этими двумя диковинами.

Через пять минут мы были уже на улице и шагали к Риджент-Серкус.

– Вы любопытствовали, – сказал мой приятель, – почему Майкрофт не использует свои способности для раскрытия преступлений. Он на это не способен.

– Но мне показалось, вы сказали…

– Я сказал, что он превосходит меня в наблюдательности и дедукции. Если бы искусство сыщика сводилось к тому, чтобы рассуждать, сидя в кресле, мой брат был бы величайшим сыщиком всех времен и народов. Но у него нет ни честолюбия, ни энергии. Он не нарушит свои привычки даже ради того, чтобы проверить собственные выводы. Пусть лучше его сочтут неправым, чем хлопотать, доказывая свою правоту. Много раз мне случалось знакомить его с очередным делом и получать правильное, как я убеждался впоследствии, объяснение. Но он совершенно не способен проделать работу, необходимую, чтобы представить доказательства суду или присяжным.

– Выходит, он по профессии не сыщик?

– Никоим образом. Если для меня это занятие – источник дохода, то для него не более чем хобби, дилетантское увлечение. У него редкий дар к вычислениям, и он служит аудитором в одном из правительственных ведомств. Живет Майкрофт на Пэлл-Мэлл, по утрам отправляется за угол, на Уайтхолл, вечером возвращается обратно. Из года в год он не меняет свой маршрут и нигде больше не показывается, за исключением клуба «Диоген», расположенного напротив его дома.

– Не припомню это название.

– Вполне вероятно. Знаете, в Лондоне есть немало людей, которые из робости или мизантропии сторонятся своих ближних. В то же время они ничего не имеют против удобного кресла и свежих газет. Ради таких и был создан клуб «Диоген», и сейчас в нем состоят самые необщительные, неклуболюбивые горожане. Членам клуба не разрешается показывать, что они друг друга замечают. Разговаривать нельзя нигде, кроме комнаты для посетителей, и ни при каких обстоятельствах. Трехкратное нарушение этого правила выносят на комиссию клуба; болтуну грозит исключение. Мой брат был одним из основателей, и я сам убеждался, что атмосфера в клубе самая умиротворяющая.

За разговором мы добрались до Пэлл-Мэлл и двинулись от Сент-Джеймс-стрит в другой конец. У одной из дверей, недалеко от клуба «Карлтон», Шерлок Холмс остановился и, подав мне знак молчать, первым переступил порог. В холле я разглядел через стеклянные панели большой, роскошно отделанный зал, где сидело за газетами немалое число джентльменов, каждый в своем уголке. Холмс провел меня в маленькую комнату, окна которой выходили на Пэлл-Мэлл. Ненадолго меня покинув, он вернулся со спутником – несомненно, своим братом.

Майкрофт Холмс намного превосходил Шерлока ростом и весом. Тело у него изрядно расплылось, однако лицо, при всей тяжеловесности, сохраняло внимательное, живое выражение, столь характерное и для младшего брата. Водянисто-серые, необычно светлые глаза смотрели отсутствующе; такой же погруженный в себя взгляд я замечал только у Шерлока, когда его ум трудился в полную силу.

– Рад с вами познакомиться, сэр, – произнес Майкрофт, протягивая широкую и пухлую руку, похожую на тюлений плавник. – С тех пор как вы сделались летописцем Шерлока, я со всех сторон только о нем и слышу. Кстати, Шерлок, я рассчитывал повидать тебя на прошлой неделе, чтобы посоветоваться относительно той истории с особняком. Я подумал, эта загадка – слишком крепкий для тебя орешек.

– Нет, я ее решил, – улыбнулся мой друг.

– Конечно же, это был Адамс.

– Да, Адамс.

– Я с самого начала в этом не сомневался. – Братья устроились рядышком на стульях в эркере. – Для того, кто желает изучить человечество, это место самое подходящее, – сказал Майкрофт. – Посмотри на эти великолепные типы! К примеру, на тех двух, что приближаются к нам.

– На маркера и того, второго?

– Именно. Что ты думаешь о втором?

Двое остановились против окна. Единственным знаком того, что один из них имеет отношение к бильярду, были следы мела на жилетном кармане. Второй был очень маленького роста, чернявый, со сбитой на затылок шляпой и несколькими пакетами под мышкой.

– Старый солдат, как вижу, – произнес Шерлок.

– В отставку вышел совсем недавно, – заметил его брат.

– Служил, очевидно, в Индии.

– Сержантом.

– Видимо, в Королевской артиллерии, – сказал Шерлок.

– Вдовец.

– Но с ребенком.

– С детьми, дорогой братец, с детьми.

– Ну, знаете, – рассмеялся я, – это уж слишком.

– Когда встречаешь человека, на вид гордого и привыкшего командовать и к тому же загорелого, – отозвался Холмс, – само собой напрашивается заключение, что он военный, не рядовой солдат и недавно вернулся из Индии.

– А поскольку он до сих пор носит свои, как это называется, походные ботинки, понятно, что службу он оставил недавно, – заметил Майкрофт.

– Походка у него не кавалерийская, меж тем шапку он носил набекрень: лоб загорел неравномерно. Судя по весу, он и не минер. Значит, артиллерист.

– Глубокий траур говорит, разумеется, о том, что он потерял близкого человека. Похоже, жену – ведь он сам делает покупки. Среди покупок, как вы заметили, детские вещи. Видите погремушку? Среди детей есть младенец. Вероятно, жена умерла от родов. Под мышкой у этого человека книжка с картинками – есть и другой ребенок, требующий заботы.

Я начал понимать, что имел в виду мой друг, когда говорил, что брат превосходит его способностями. Кинув на меня взгляд, Шерлок улыбнулся. Майкрофт взял понюшку из черепаховой табакерки и красным шелковым платком смахнул со своего пиджака случайную пылинку.

– Кстати, Шерлок, – сказал он, – у меня имеется в запасе кое-что в твоем вкусе: очень необычная загадка, которую меня попросили решить. Я поленился расследовать ее до конца, но получил очень занятную пищу для размышлений. Если хочешь узнать факты…

– Дорогой Майкрофт, с превеликим удовольствием.

Брат Холмса нацарапал в записной книжке несколько слов, вызвал звонком официанта и отдал ему листок.

– Я пригласил сюда мистера Меласа, – объяснил он. – Это мой сосед с верхнего этажа, мы немного знакомы, и потому он обратился ко мне за помощью. Мистер Мелас по происхождению грек, притом отлично владеет многими языками. Ради заработка он служит толмачом в суде, а еще гидом при богатых гостях с Востока, которые останавливаются в отелях на Нортамберленд-авеню. Думаю, лучше будет услышать примечательную историю мистера Меласа из его собственных уст.

Вскоре к нам присоединился плотный коротышка, смуглое лицо и угольно-черные волосы которого свидетельствовали о южном происхождении, но по речи я принял бы его за образованного англичанина. Он радостно обменялся рукопожатием с Шерлоком Холмсом. В глазах мистера Меласа сверкнуло удовольствие, когда он узнал, что известный сыщик жаждет услышать его историю.

– Похоже, полиция мне не верит… Ясное дело, не верит, – пожаловался он. – Они о подобном никогда не слышали – значит такого быть не может. Но я не смогу спать спокойно, пока не узнаю о судьбе того бедняги с пластырем на лице.

– Я весь внимание, – сказал Шерлок Холмс.

– Нынче вечер среды, – продолжал мистер Мелас. – Стало быть, это случилось вечером в понедельник – прошло всего двое суток. Сосед вам, наверно, уже говорил, что я служу толмачом. Перевожу со всех – или почти всех – языков, но поскольку я грек и ношу греческое имя, во мне видят прежде всего переводчика с греческого. Долгие годы я был главным в Лондоне переводчиком с этого языка, мое имя хорошо известно в гостиницах города.

Случается, причем нередко, что за мной посылают в неурочные часы: попал в затруднительное положение иностранец или нуждается в моей помощи припозднившийся путешественник. Потому я не удивился, когда в понедельник ближе к ночи ко мне на квартиру явился щегольски одетый молодой человек, представившийся мистером Латимером, и попросил, чтобы я сел с ним в кэб, который ожидал у двери. Он объяснил, что к нему приехал по делу приятель-грек и, поскольку тот не владеет языками, кроме собственного, без помощи переводчика никак не обойтись. Посетитель дал понять, что живет поблизости, в Кенсингтоне; притом он, похоже, очень спешил: стоило нам выйти за порог, как он тут же затолкал меня в кэб.

Я сказал «кэб», но внутри мне показалось, что это скорее карета. Я обратил внимание на явно бо́льшую вместимость, чем у лондонского позорища на четырех колесах, и богатое, хотя и потертое, убранство. Мистер Латимер уселся напротив, и мы, миновав Чаринг-Кросс, покатили по Шафтсбери-авеню. Мы вывернули на Оксфорд-стрит, и тут я позволил себе заметить, что это не самый короткий путь в Кенсингтон, однако не договорил до конца, поскольку меня поразило поведение моего спутника.

Он вытащил из кармана самого устрашающего вида дубинку, налитую свинцом, и несколько раз качнул ее туда-сюда, словно желая убедиться, что она достаточно увесиста. Потом он молча опустил дубинку рядом с собой на сиденье. Вслед за тем мистер Латимер поднял с обеих сторон окна, и я с удивлением увидел, что они затянуты непрозрачной бумагой.

«Простите, мистер Мелас, что лишаю вас возможности наблюдать за пейзажем, – проговорил он. – Дело в том, что вы не должны видеть, куда мы направляемся. Если вы запомните дорогу, для меня это может обернуться неприятностями».

Как вы понимаете, его заявление меня ошеломило. Нечего было и думать о том, чтобы вступить в противоборство с моим спутником – человеком молодым, крепким и широкоплечим, а к тому же и вооруженным дубинкой.

«Это просто неслыханно, мистер Латимер! – выдавил я из себя. – Вы, конечно, понимаете, что ваше поведение идет вразрез с законом!»

«Не буду отрицать, что поступаю против правил, но мы возместим все неудобства. Однако должен вас предупредить, мистер Мелас: если вы нынче вечером вздумаете поднять тревогу или иным способом мне помешать, вам придется плохо. Прошу не забывать, что о вашем местопребывании никто не знает: и в карете, и у меня дома вы находитесь в моей полной власти».

Выражения мистер Латимер употреблял сдержанные, но резкий, угрожающий тон означал, что он не шутит. Я молча гадал, чего ради было устроено столь диковинное похищение. Так или иначе, сопротивляться было бесполезно, оставалось только ждать, что произойдет дальше.

Мы ехали почти два часа, и у меня не было ни малейшей возможности определить куда. Когда колеса грохотали, я догадывался, что под ними мощеная дорога; когда катили плавно и тихо – асфальт, но где мы проезжаем, я судить не мог, так как других подсказок у меня не было. Бумага на окнах не пропускала свет, переднее стекло было задернуто синей занавеской. С Пэлл-Мэлл мы выехали в четверть восьмого, а остановились, как показали мои часы, без десяти девять. Мой спутник опустил окно, и я увидел низкую арочную дверь с висевшим над ней фонарем. Меня поспешно вывели наружу, дверь распахнулась, и я, не успев толком рассмотреть лужайку и деревья, оказался в доме. Не скажу даже, был ли это частный дом, окруженный парком, или настоящее сельское владение.

В холле горела цветная газовая лампа, но очень слабо, и я разглядел только, что помещение довольно обширное и стены увешаны картинами. При тусклом свете виднелся плюгавый, сутулый недомерок не первой молодости, открывший мне дверь. Когда он к нам обернулся, блеснули его очки.

«Ну что, Гарольд, это мистер Мелас?» – спросил он.

«Да».

«Отлично, отлично! Надеюсь, мистер Мелас, вы не очень сердитесь. Мы просто не могли без вас обойтись. Будете нас слушать – останетесь довольны, но боже вас упаси хитрить!»

Свою нервную, отрывистую речь незнакомец перемежал смешками, но почему-то он пугал меня еще больше, чем мистер Латимер.

«Чего вы от меня хотите?» – спросил я.

«Всего лишь задать несколько вопросов греческому джентльмену, который у нас гостит, и перевести ответы. Но если вы добавите хоть слово к тому, что велено перевести, тогда… – Незнакомец снова нервно хихикнул. – Тогда вы пожалеете, что родились на свет».

Открыв дверь, он провел меня в комнату с очень богатой, как мне показалось, отделкой, хотя и тут горела вполсилы единственная лампа. Ясно было, что помещение большое и, судя по толщине ковра, в котором утопали мои ноги, роскошно обставленное. Я замечал то обитые бархатом стулья, то высокий камин из белого мрамора, то как будто японские доспехи рядом с камином. Прямо под фонарем стоял стул, и старший сделал знак, чтобы я сел. Младший нас покинул и неожиданно вернулся через другую дверь, ведя с собой какого-то джентльмена в одеянии, похожем на просторный халат. Когда джентльмен, медленно приблизившись, ступил в круг тусклого света, я разглядел его и вздрогнул от ужаса. Смертельно бледный и страшно худой, он смотрел горящим взором человека, изнуренного телесно, но не сломленного духом. Но более, чем признаки физического истощения, меня поразило его лицо с нелепыми крестообразными наклейками из лейкопластыря и плотно залепленный пластырем рот.

«Гарольд, у тебя найдется грифельная доска? – крикнул старший. Тем временем странная тень человека скорее рухнула, чем опустилась на стул. – Руки у него развязаны? Так дай ему карандаш. Вам нужно будет задавать вопросы, мистер Мелас, а он станет писать ответы. Прежде всего спросите, согласен ли он подписать бумаги».

Глаза джентльмена сверкнули.

«Никогда!» – написал он по-гречески на грифельной доске.

«Ни при каких условиях?» – спросил я по приказу нашего недруга.

«Только если ее обвенчает в моем присутствии знакомый мне греческий священник».

Незнакомец в очередной раз злобно хихикнул.

«Вы понимаете, что вас в этом случае ждет?»

«О себе я не забочусь».

Из таких вот вопросов и ответов и состояла наша наполовину устная, наполовину письменная беседа. Снова и снова мне приходилось спрашивать, согласен ли он смириться и подписать документы. Снова и снова следовал тот же исполненный негодования ответ. Но скоро мне пришла в голову счастливая мысль. Я стал к каждому вопросу присоединять несколько слов от себя, вначале невинных, чтобы определить, не понимает ли кто-нибудь из сообщников хоть немного по-гречески. Не заметив никаких признаков этого, я повел более опасную игру. Разговор шел примерно так:

«Упрямство вам не поможет. Кто вы?»

«Мне все равно. Я не из Лондона».

«Вам останется пенять только на себя. Как давно вы здесь?»

«Пусть будет так. Три недели».

«Владения вам все равно не достанутся. Вас пытают?»

«Зато не попадут в руки негодяям. Меня морят голодом».

«Подпишите и будете свободны. Что это за дом?»

«Никогда. Не знаю».

«Этим вы ей не поможете. Как ваше имя?»

«Пусть она сама мне это скажет. Кратидес».

«Вы ее увидите, если подпишете. Откуда вы?»

«В таком случае я никогда ее не увижу. Из Афин».

Еще пять минут, мистер Холмс, и я бы прямо у них под носом выведал всю историю. Дело могло бы проясниться уже после следующего вопроса, но тут дверь распахнулась и в комнату вошла женщина. Я смог разглядеть только, что она высока ростом и изящна, волосы у нее черные, платье белое, свободного покроя.

«Гарольд, – заговорила женщина по-английски с сильным акцентом, – я не могу дожидаться. Наверху так одиноко – ведь там, кроме… О боже, да это Павел!»

Последние слова женщина произнесла по-гречески, и в тот же миг мужчина отчаянным усилием сорвал со рта пластырь и с криком «София, София!» бросился ей в объятия. Но вместе они пробыли недолго: младший из сообщников схватил женщину и вытолкал из комнаты, а старший, легко одолев своего истощенного пленника, уволок его в другую дверь. Когда я остался один, у меня мелькнула мысль, что надо бы раздобыть какую-нибудь подсказку, которая поможет узнать, что это за дом. К счастью, я успел только вскочить на ноги: в дверном проеме уже стоял старший сообщник и сверлил меня взглядом.

«Мы в вас больше не нуждаемся, мистер Мелас, – сказал он. – Как вы поняли, мы доверились вам в весьма личном деле. Мы бы вас не побеспокоили, если бы наш друг, который владеет греческим и начал эти переговоры, не был вынужден, в силу обстоятельств, вернуться на Восток. Пришлось искать ему замену, и, к счастью, мы услышали о вас».

Я поклонился.

«Вот пять соверенов, – сказал он, приблизившись. – Надеюсь, этого вознаграждения достаточно. Но помните… – Он легонько похлопал меня по груди и хихикнул. – Если хоть одна живая душа узнает от вас, что здесь произошло… Помните, хоть одна живая душа… Вам останется уповать только на милость Божью!»

Не могу описать, какое отвращение и какой ужас внушал мне этот плюгавый человечишко. Он стоял теперь как раз под фонарем, и я смог получше разглядеть его чахлое, обтянутое землистой кожей лицо, жидкую бороденку. Говоря, он вытягивал вперед подбородок, а губы и веки его постоянно подрагивали, как при пляске святого Витта. Я заподозрил, что и его странные смешки являются симптомом какой-то нервной болезни. Но самым страшным были его глаза: серые, как сталь, с холодным блеском, таившие в глубине беспредельную злобу и жестокость.

«Если вы проговоритесь, мы узнаем, – заключил он. – У нас свои методы разведки. А теперь прошу в карету. Мой друг вас проводит».

Меня быстро вывели через холл к карете; деревья и сад я снова видел лишь мельком. Мистер Латимер следовал за мной по пятам и, не говоря ни слова, занял место напротив. Безмолвное путешествие в карете с поднятыми окнами казалось нескончаемым, но вот, в начале первого, мы остановились.

«Вам выходить, мистер Мелас, – сказал мой спутник. – Сожалею, что приходится высаживать вас так далеко от дома, но делать нечего. Не вздумайте следить за каретой: вам это дорого обойдется».

Едва я успел выскочить в открытую дверцу, как кучер хлестнул лошадь и карета понеслась прочь. Я удивленно огляделся. Вокруг было открытое, поросшее вереском пространство, где тут и там темнели дроковые заросли. Вдали тянулся ряд домов; верхние окна кое-где светились. С другой стороны виднелись красные сигнальные огни железной дороги.

Карета уже скрылась. Пока я озирался и гадал, куда меня занесло, из темноты показался человек. Когда он приблизился, я понял, что это грузчик с железной дороги.

«Не скажете ли, как называется это место?» – спросил я.

«Уондзуорт-Коммон», – ответил грузчик.

«Смогу я сесть на городской поезд?»

«Если пройдете пешком примерно милю до Клэпем-Джанкшн, как раз поспеете на последний к вокзалу Виктория».

На том, мистер Холмс, и завершилось мое приключение. Где я был, с кем разговаривал – не имею понятия; знаю только то, что вы от меня услышали. Но я уверен, что игра идет грязная, и хотел бы, если это в моих силах, помочь несчастному. Наутро я рассказал эту историю мистеру Майкрофту Холмсу, а затем полиции.

Выслушав этот необычный рассказ, мы некоторое время молчали. Потом Шерлок посмотрел на брата.

– Предпринято что-нибудь? – спросил он.

Майкрофт взял с приставного столика «Дейли ньюс».

– «Предлагается награда за сведения о местонахождении греческого господина по имени Павел Кратидес, из Афин, не говорящего по-английски. Такое же вознаграждение будет выплачено и за сведения о даме из Греции по имени София. X 2473». Это было опубликовано во всех ежедневных газетах. Никто не откликнулся.

– А греческое посольство?

– Я справлялся. Им ничего не известно.

– А как насчет телеграммы главе афинской полиции?

– Вся энергия в нашей семье досталась Шерлоку, – подмигнул мне Майкрофт. – Тогда уж будь любезен, возьми это дело на себя, а меня известишь, получилось ли что-нибудь.

– Непременно, – заверил мой друг, вставая со стула. – Я дам тебе знать и мистеру Меласу тоже. Тем временем, мистер Мелас, я бы на вашем месте поберег себя: увидев объявление, они поймут, что вы их не послушали.

Когда мы возвращались на Бейкер-стрит, Холмс зашел на телеграф и отправил несколько телеграмм.

– Видите, Ватсон, – заметил он, – нынешний вечер не прошел впустую. Именно через Майкрофта мне достались несколько интереснейших случаев. История, с которой мы только что ознакомились, допускает лишь одно толкование, но кое в чем она все же очень примечательна.

– Вы надеетесь раскусить этот орешек?

– При тех данных, которые у нас есть, странно было бы не раскрыть остальное. У вас наверняка сложилась в уме теория, объясняющая услышанные нами факты.

– Да, хоть и не до конца.

– И что же вы думаете?

– Мне представляется очевидным, что молодой англичанин по имени Гарольд Латимер похитил эту юную гречанку.

– Где похитил?

– В Афинах, наверное.

Шерлок Холмс помотал головой:

– Молодой человек ни слова не знает по-гречески. А дама сносно владеет английским. Отсюда я заключаю, что она прожила некоторое время в Англии, а он не бывал в Греции.

– Тогда остается предположить, что она гостила в Англии и этот Гарольд уговорил ее бежать с ним.

– Это более правдоподобно.

– Потом из Греции прибывает брат (мне кажется, они брат и сестра), чтобы вмешаться. Не остерегшись, он становится пленником молодого человека и его старшего сообщника. Они держат его в заточении и силой заставляют подписать бумаги, по которым им в руки должно перейти состояние девушки (брат, наверное, является опекуном). Брат отказывается. Для ведения переговоров им нужен переводчик, и они прибегают к услугам сначала одного, а потом другого, то есть мистера Меласа. Девушке не говорили о приезде брата, она столкнулась с ним по чистой случайности.

– Превосходно, Ватсон! – воскликнул Холмс. – Думаю, вы недалеки от истины. Как видите, у нас на руках все карты; опасаться следует лишь того, что преступники внезапно прибегнут к насилию. Если они дадут нам время, мы их непременно отыщем.

– Но как нам найти этот дом?

– Что ж, если наши предположения правильны и девушку зовут – или звали – София Кратидес, мы без труда найдем ее следы. В этом наша главная надежда, потому что брата, разумеется, здесь никто не знает. Ясно, что интриге между Гарольдом и девушкой никак не меньше полутора-двух месяцев, ведь брат успел об этом услышать и приехать из Греции. Если они за это время никуда не переезжали, то, скорее всего, мы дождемся отклика на объявление Майкрофта.

За разговором мы подошли к дверям нашего дома на Бейкер-стрит. Холмс первым поднялся по лестнице, открыл дверь нашей комнаты и остолбенел от удивления. Заглянув ему через плечо, я удивился не меньше. В кресле сидел и покуривал его брат Майкрофт.

– Входи, Шерлок! Входите, сэр, – любезно пригласил он, улыбаясь при виде наших изумленных физиономий. – Что, Шерлок, не ожидал от меня такой прыти? Эта история почему-то задела меня за живое.

– Как ты здесь очутился?

– Взял хэнсом и обогнал тебя.

– Есть что-то новенькое?

– Получил ответ на свое объявление.

– О!

– Да, через пять минут после вашего ухода.

– И какой же?

Майкрофт Холмс вынул листок бумаги.

– Вот он. Писал пером рондо на королевской кремовой бумаге мужчина средних лет, не отличающийся крепким здоровьем. «Сэр, в ответ на ваше сегодняшнее объявление осмелюсь известить вас, что я очень хорошо знаком с названной молодой леди. Если вы изволите меня посетить, я сообщу вам некоторые подробности о пережитых ею несчастьях. В настоящее время она обитает в усадьбе „Мирты“, Бекенем. Искренне Ваш, Дж. Давенпорт».

– Отправлено из Лоуэр-Брикстона, – добавил Майкрофт Холмс. – Как ты думаешь, Шерлок, не отправиться ли нам к нему за этими подробностями прямо сейчас?

– Дорогой Майкрофт, жизнь брата – бо́льшая ценность, чем история сестры. Думаю, нам надо наведаться в Скотленд-Ярд, захватить там инспектора Грегсона и поспешить в Бекенем. Человек находится в руках убийц, дорог каждый час.

– Хорошо бы заехать по пути за мистером Меласом, – предложил я. – Нам может понадобиться переводчик.

– Отлично! – заключил Холмс. – Посылаем мальчика за извозчичьей каретой и сразу выходим. – Он открыл ящик стола, вынул оттуда револьвер и сунул в карман. – Да, – ответил Холмс на мой немой вопрос, – судя по рассказу, мы имеем дело с очень опасной преступной шайкой.

Когда мы добрались до квартиры мистера Меласа на Пэлл-Мэлл, уже начали сгущаться сумерки. Оказалось, за ним явился посетитель и мистер Мелас ушел.

– Не скажете ли куда? – спросил Майкрофт Холмс.

– Не знаю, сэр, – ответила женщина, открывшая дверь. – Знаю только, что он уехал с этим джентльменом в карете.

– Джентльмен назвал свое имя?

– Нет, сэр.

– Это был высокий и красивый молодой человек с темными волосами?

– О нет, сэр. Невысокий, в очках, худой с лица, но так мило беседует – скажет слово и посмеивается.

– Вперед! – скомандовал Шерлок Холмс. – Дело принимает нехороший оборот, – заметил он на пути к Скотленд-Ярду. – Мелас снова попал в руки этим людям. Храбростью он не отличается, после той истории они это поняли. Негодяй при первой встрече одним своим видом поверг его в ужас. Несомненно, им требуются его профессиональные услуги, но, когда он сделает свое дело, у них может возникнуть желание наказать его за то, что они считают предательством.

Мы надеялись на то, что поездом доберемся до Бекенема одновременно с каретой или раньше. В Скотленд-Ярде, однако, понадобилось больше часа на розыски инспектора Грегсона и улаживание формальностей, без которых нельзя проникнуть в чужой дом. К Лондонскому мосту мы подъехали без четверти десять, а на платформе Бекенема высадились в половине одиннадцатого. Еще полмили пути, и мы приблизились к «Миртам» – большому темному дому, стоявшему на собственном участке в стороне от дороги. Тут мы отпустили кэб и вчетвером направились по подъездной аллее к двери.

– В окнах света нет, – заметил инспектор. – Похоже, дом пуст.

– Птицы улетели, гнездо пусто, – проговорил Холмс.

– С чего вы это взяли?

– Не более часа назад здесь проезжала тяжело нагруженная карета с багажом.

Инспектор рассмеялся:

– Я видел следы колес в свете фонаря у ворот, но где наследил багаж?

– Вы могли заметить следы тех же колес, ехавших в противоположную сторону. Но следы, ведущие от дома, много глубже, из чего мы можем заключить, что карета была тяжело нагружена.

– Тут вы меня обскакали, – признал инспектор, пожимая плечами. – Эту дверь взломать непросто, но придется попробовать, если не достучимся.

Он стал громко стучать дверным молотком и звонить в колокольчик, но отклика не было. Холмс куда-то исчез, но вскоре вернулся.

– Я вскрыл окно, – сказал он.

– Счастье, мистер Холмс, что вы стоите на стороне закона, а не наоборот, – заметил инспектор, увидев, каким хитроумным способом мой друг отжал задвижку. – Думаю, в этих обстоятельствах мы вправе войти без приглашения.

Один за другим мы проникли в большое помещение – очевидно, то самое, куда привели в тот раз мистера Меласа. Инспектор зажег свой фонарь, и при свете мы разглядели две двери, занавес, лампу и японские доспехи, которые описывал переводчик. На столе нашлись два стакана, пустая бутылка из-под бренди и остатки еды.

– Что это? – внезапно спросил Холмс.

Мы насторожились. Где-то у нас над головами слышались как будто тихие стоны. Мой друг выскочил в холл. Зловещие звуки доносились с верхнего этажа. Холмс ринулся к лестнице, мы с инспектором следовали за ним по пятам, Майкрофт поспешал, насколько позволяла его полнота.

На третьем этаже оказалось три двери, и стоны, то пронзительные, то переходившие в глухое бормотанье, звучали за средней. Она была заперта, но из замочной скважины торчал ключ. Распахнув дверь, Холмс ворвался внутрь, но тут же выбежал, держась за горло.

– Угарный газ! – крикнул он. – Пусть развеется.

Мы заглянули в комнату. Тьму рассеивало только тусклое голубое пламя, мерцавшее в небольшом медном треножнике, который стоял в центре. На полу лежал круг неестественно-синеватого света, за пределами которого в тени смутно виднелись два человека, жавшиеся к стене. Из открытой двери потянуло ядовитым дымом; мы стали кашлять и задыхаться. Холмс взлетел на самый верх лестницы, чтобы глотнуть свежего воздуха, затем вбежал в комнату, поднял оконную раму и вышвырнул медный треножник в сад.

– Еще минута, и мы сможем зайти, – выдохнул он, снова выбежав за порог. – Где свеча? Сомневаюсь, что в такой атмосфере можно зажечь спичку. Посвети у двери, Майкрофт, и мы их вынесем!

В доли секунды мы добрались до отравленных и выволокли их в холл. Оба были без сознания, с синими губами, опухшими лицами, выкаченными глазами. Черты их были искажены настолько, что лишь по черной бороде и плотному сложению мы узнали в одном из пострадавших грека-переводчика, с которым всего несколько часов назад расстались в клубе «Диоген». Руки и ноги его были крепко связаны, глаз окружал огромный синяк. Второй пленник, также крепко связанный, был высокий мужчина в предельной стадии истощения; лицо его испещряли нелепые наклейки из пластыря. Когда мы опустили его на пол, он перестал стонать, и я сразу понял, что ему мы уже ничем не поможем. Убедившись, что мистер Мелас еще жив, я прибег к помощи нашатырного спирта и бренди. Не прошло и часа, как переводчик открыл глаза, и я был счастлив знать, что отвел его от долины мрака, где сходятся все пути человеческие.

Его незамысловатый рассказ подтвердил все наши догадки. Посетитель, войдя к нему комнату, извлек из рукава дубинку, налитую свинцом, и переводчик так испугался скорой и неминуемой смерти, что дал похитить себя во второй раз. Влияние этого хихикающего негодяя на несчастного лингвиста было почти месмерическим; при одном его упоминании у переводчика тряслись руки и бледнели щеки. Мистера Меласа спешно доставили в Бекенем и снова заставили быть посредником в разговоре, причем двое англичан угрожали пленнику немедленной смертью, если он не исполнит их требований. Наконец, убедившись, что угрозами пленника не сломить, его вернули в узилище, Меласа же обвинили в предательстве, о котором свидетельствовало газетное объявление, и оглушили ударом трости. Далее он ничего не помнил, пока не увидел наши склоненные лица.

Такова необычайная история грека-переводчика, частично оставшаяся для нас загадкой. Связавшись с джентльменом, который откликнулся на объявление, мы выяснили, что несчастная молодая дама происходила из богатого греческого семейства и гостила в Англии у друзей. Там ей встретился молодой человек по имени Гарольд Латимер, который обрел над ней власть и в конце концов уговорил бежать с ним. Ее друзья, потрясенные происшедшим, отправили сообщение брату в Афины, после чего умыли руки. По прибытии в Англию брат, поведя себя опрометчиво, попал в руки Латимера и его сообщника по имени Уилсон Кемп – человека с очень темным прошлым. Не зная языка, он был беспомощен, чем и воспользовались двое негодяев. Они держали его под замком, подвергали пыткам и не кормили, чтобы заставить подписать бумаги о передаче им собственности и брата, и сестры. Девушка не имела понятия, что брата держат в том же доме; лицо пленника заклеили пластырем, чтобы сестра не узнала его, если случайно увидит. Предосторожность, однако, не помогла: при первой встрече в присутствии переводчика девушка благодаря женской интуиции тут же распознала маскарад. Бедняжка, однако, и сама находилась в плену: в доме не было никого, кроме кучера и его жены, а они полностью подчинялись заговорщикам. Поскольку их тайна была раскрыта, а пленник не желал сдаваться, негодяи бежали вместе с девушкой, едва успев предупредить хозяев своего съемного дома, но прежде позаботились о мести человеку, который им не уступил, и другому, который их выдал.

Прошло несколько месяцев, и нам прислали из Будапешта любопытную газетную вырезку. Там рассказывалось о трагическом конце двух англичан, которые путешествовали вместе с некой женщиной. Оба были найдены заколотыми, и венгерская полиция полагала, что они повздорили и смертельно ранили друг друга. Однако Холмс, сдается мне, придерживается иного мнения. Он по сей день убежден, что молодая гречанка, если бы удалось ее найти, могла бы многое рассказать о том, кто и как отомстил за причиненное ей и ее брату зло.

Морской договор

Первый месяц моей семейной жизни, июль, ознаменовался тремя интересными случаями, при расследовании которых мне выпало счастье близко общаться с Шерлоком Холмсом и изучать его методы. Среди моих записей обнаружились отчеты, озаглавленные «Второе пятно», «Морской договор» и «Усталый капитан». Первое из этих дел, однако, представляет такую важность и касается столь высокопоставленных особ королевства, что его нельзя будет обнародовать еще много лет. Этот случай как нельзя лучше свидетельствует о действенности аналитических методов Холмса; именно он произвел самое глубокое впечатление на тех, кто сотрудничал с моим другом. У меня сохранился в едва ли не дословной записи рассказ Холмса о подлинном ходе событий, обращенный к месье Дюбюку из парижской полиции и Фрицу фон Вальдбауму, известному специалисту из Данцига (усилия обоих, как выяснилось, пропали зря, так как были направлены по ложному следу). И все же лишь с наступлением нового века я уверюсь в своем праве изложить эту историю широкой публике. А тем временем перейду ко второму номеру из своего списка – делу, также касавшемуся благополучия всей страны и в некоторых аспектах поистине уникальному.

В школьные дни я тесно сдружился с Перси Фелпсом, моим ровесником, опередившим меня тем не менее на два класса. Он отличался блестящим умом, получил все награды, какие давали в школе, и наконец заслужил стипендию, чтобы продолжить свою триумфальную карьеру в Кембридже. Помнится, он происходил из очень высокопоставленной семьи, и мы все, даже когда были совсем маленькими, знали, что мать Фелпса приходилась сестрой лорду Холдхерсту, видному политику-консерватору. Нельзя сказать, что в школе Фелпс извлекал из своего родства какую-то выгоду. Напротив, на спортивных площадках мы вели на него настоящую охоту и норовили ударить по лодыжке столбиками для крикетных воротец. Но стоило ему расстаться со школой, и все изменилось. До меня доходили слухи, что благодаря своим способностям и семейным связям Фелпс занял хороший пост в Министерстве иностранных дел. Впоследствии он совершенно выпал у меня из памяти, и я вспомнил о его существовании, только когда получил следующее письмо.

«Брайарбрей, Уокинг.

Дорогой Ватсон, ты, наверно, не забыл „Головастика“ Фелпса – когда ты был в третьем классе, я учился в пятом. Возможно, ты даже слышал, что благодаря дядиным связям я получил хорошее назначение в Министерстве иностранных дел и передо мной открывалась надежная и почетная карьера, но ее перечеркнула внезапная и ужасная беда.

Нет смысла сейчас входить в подробности свалившегося на меня несчастья. Детальный рассказ потребуется, вероятно, если ты согласишься выполнить мою просьбу. Я только-только оправился от воспаления мозга, длившегося больше двух месяцев, и все еще очень слаб. Как ты думаешь, не смог бы ты привезти ко мне домой твоего друга мистера Холмса? Власти уверяют, что больше ничего сделать нельзя, но мне хотелось бы услышать его мнение об этой истории. Постарайся, пожалуйста, его привезти – и чем раньше, тем лучше. Я изнываю от беспокойства, и минуты кажутся часами. Заверь его: я не обратился к нему раньше не оттого, что не ценю его таланты. Просто у меня помутилось в голове, когда случилась эта беда. Теперь мое сознание прояснилось, но возвращаться мыслями к катастрофе я боюсь, чтобы снова не спятить. Я до сих пор слаб, и это письмо, как видишь, мне пришлось продиктовать. Постарайся, пожалуйста, привезти своего друга.

Твой старый школьный приятель

Перси Фелпс».

Письмо меня взволновало: уж очень жалобными показались мне мольбы привезти Холмса. Я был так тронут, что взялся бы и за более сложную задачу, но мне было известно, что Холмс любит свое ремесло и с готовностью откликается на такого рода просьбы. Жена согласилась, что мне следует связаться с Холмсом незамедлительно, и в то же утро я снова посетил знакомую квартиру на Бейкер-стрит.

Холмс, одетый в халат, сидел за пристенным столиком и занимался химическими опытами. Над голубым пламенем бунзеновской горелки кипела в большой изогнутой реторте какая-то жидкость, в двухлитровой емкости осаждались капли конденсата. Мой друг едва скользнул по мне взглядом, и я, видя, что застал его за важным исследованием, сел в кресло и стал ждать. Он набрал стеклянной пипеткой по две-три капли из нескольких колб, затем поместил пробирку с раствором на стол. В правой руке Холмс держал полоску лакмусовой бумаги.

– Вы явились в самый ответственный момент, Ватсон, – сказал он. – Если эта бумажка останется голубой – все хорошо. Если же она покраснеет, кое-кому это будет стоить жизни. – Он обмакнул полоску в раствор, и она окрасилась в густой темно-малиновый цвет. – Хм! Так я и думал! Еще минута, Ватсон, и я буду в вашем распоряжении. Возьмите табак – вот там, в персидской туфле.

Холмс вновь обернулся к столу, чтобы нацарапать несколько телеграмм, которые отдал мальчику-слуге. Потом он опустился в кресло напротив меня, притянул колени к груди и обхватил пальцами свои тощие лодыжки.

– Самое заурядное убийство, – заметил он. – У вас, похоже, имеется нечто занимательней. Вы, Ватсон, настоящий буревестник преступлений. И что же произошло?

Я протянул Холмсу письмо, и тот внимательнейшим образом его изучил.

– Не очень-то много из него узнаешь, да? – Он вернул мне письмо.

– Почти ничего.

– Но почерк все же небезынтересный.

– Это не его почерк.

– Именно. Почерк женский.

– Да нет же, мужской! – вырвалось у меня.

– Нет, женский, причем женщины весьма своеобразной. Начнем расследование с того интересного факта, что клиент тесно связан с человеком столь исключительных свойств – не знаю уж, к добру они или к худу! Я уже заинтригован. Если вы готовы, отправимся в Уокинг прямо сейчас, посмотрим на вашего попавшего в беду дипломата и женщину, которой он диктует письма.

Нам повезло попасть на ранний поезд с вокзала Ватерлоо, и через неполный час мы оказались среди еловых лесов и верещатников Уокинга. Брайарбрей, как выяснилось, находится в нескольких минутах ходьбы от станции; это большой особняк, окруженный обширным двором. Мы отдали визитные карточки, и прислуга провела нас в элегантно обставленную гостиную, куда вскоре явился мужчина довольно плотного сложения, оказавший нам очень дружелюбный прием. Ему было за тридцать, ближе к сорока, но благодаря румяным щекам и веселым искрам в глазах он походил на пухлого проказливого мальчишку.

– Я так вам рад, – произнес незнакомец, восторженно тряся нам руки. – Перси справлялся о вас каждое утро. Ах, бедняга, он цепляется за каждую соломинку! Его отец с матерью просили, чтобы я вас принял: им самим слишком мучительно даже упоминать об этой истории.

– Нам пока о ней не известно ровно ничего, – заметил Холмс. – Вы, как я понимаю, не родственник?

У нашего собеседника округлились глаза, но, опустив взгляд, он тут же рассмеялся.

– Понятно, вы заметили монограмму «Дж. Х.» у меня на медальоне. А я-то подумал – что-то мудреное. Меня зовут Джозеф Харрисон. Перси собирается жениться на моей сестре Энни, так что я стану если не родственником, то свойственником. Сестра сейчас у него; эти два месяца она не отходит от его постели. Наверное, нам лучше поспешить: я знаю, он изнывает от нетерпения.

Комната, куда нас провели, находилась на том же этаже. Обставлена она была частью как гостиная, частью как спальня; по всем углам стояли изящные букеты. Молодой человек, очень бледный и изможденный, лежал на кушетке у открытого окна, из которого тянуло ароматным летним воздухом и пряными запахами сада. У кушетки сидела женщина, при нашем появлении она встала.

– Перси, мне уйти? – спросила она.

Он удержал ее за руку.

– Как поживаешь, Ватсон? – сердечно приветствовал он меня. – Никогда бы не узнал тебя с этими усами, да и ты не подтвердил бы под присягой, что я – это я. А это, как я догадываюсь, твой знаменитый друг, мистер Шерлок Холмс?

Я кратко представил их друг другу, и мы сели. Толстячок вышел, но его сестра (больной по-прежнему держал ее за руку) осталась. Эта женщина сразу приковывала к себе внимание – не изяществом пропорций (она была полновата для своего роста), но нежной смугловатой кожей, большими и темными глазами, как у итальянки, и копной черных волос. Рядом с такой яркой красотой еще больше бросались в глаза бледность и худоба мужчины.

– Не стану злоупотреблять вашим временем, – сказал Перси, приподнимаясь, чтобы сесть, – обойдусь без предисловий. Я был счастливым и успешным человеком, мистер Холмс, как раз собирался вступить в брак, но тут случилось страшное несчастье, обратившее в прах все мои планы и надежды.

Как вы, наверное, уже слышали от Ватсона, я поступил в Министерство иностранных дел и, пользуясь протекцией своего дяди, лорда Холдхерста, быстро дослужился до ответственной должности. Когда дядя занял в нынешнем правительстве пост министра иностранных дел, он дал мне несколько доверительных поручений, которые я успешно выполнил, чем окончательно убедил его в том, что на мою умелость и такт можно положиться.

Примерно два с половиной месяца назад – а точнее, двадцать третьего мая – дядя пригласил меня в свой личный кабинет и, похвалив за предыдущую работу, сказал, что намерен поручить мне еще одно дело.

«Это, – сказал он, вынимая из бюро серый бумажный свиток, – оригинал секретного договора между Англией и Италией. Как это ни досадно, слухи о нем уже просочились в печать. Крайне важно, чтобы не случилось новых утечек. Французское и русское посольства заплатили бы громадные деньги, чтобы узнать, что содержится в этих бумагах. Их не следовало бы вынимать из бюро, но необходимо сделать с них копию. У тебя в конторе есть свой письменный стол?»

«Да, сэр».

«Тогда запри договор там. Я распоряжусь, чтобы тебя оставили в помещении, когда другие сотрудники уйдут, и ты сможешь без помех и опасений скопировать договор. Когда закончишь, запри и оригинал, и копию в стол, а завтра утром сам их мне принесешь».

Я взял бумаги и…

– Одну секунду, – прервал его Холмс. – Вы разговаривали без свидетелей?

– Кроме нас, не было ни одной живой души.

– В большом помещении?

– Тридцать на тридцать футов.

– Вы находились в центре?

– Да, приблизительно.

– Разговаривали негромко?

– У дяди на редкость тихий голос. А я почти не открывал рта.

– Спасибо. – Холмс закрыл глаза. – Продолжайте, прошу вас.

– Я в точности последовал его указаниям и подождал, пока остальные клерки уйдут. У одного из моих соседей по комнате, Чарльза Горо, оставались какие-то доделки, поэтому я покинул его и пошел пообедать. Когда я вернулся, его не было. Я очень спешил с работой, потому что Джозеф – мистер Харрисон, которого вы только что видели, – находился в городе, собирался вернуться в Уокинг одиннадцатичасовым поездом, и я хотел к нему присоединиться.

Заглянув в договор, я тут же убедился, что дядя ни на йоту не преувеличивал его значение. Не вдаваясь в подробности, могу сказать, что в нем определялась позиция Великобритании по отношению к Тройственному союзу и намечалась ее дальнейшая политика в том случае, если французский флот в Средиземном море достигнет полного преобладания над итальянским. Документ касался исключительно военно-морских проблем. Заключали его подписи высоких сановников. Мельком просмотрев бумагу, я уселся ее копировать.

Документ, очень пространный, был написан на французском и состоял из двадцати шести статей. Я торопился изо всех сил, но к девяти было готово только девять из них. Стало ясно, что на поезд я не успею. Из-за набитого желудка, а также от усталости после длинного рабочего дня, веки у меня слипались, мысли путались. Чашка кофе помогла бы мне сосредоточиться. На первом этаже, в каморке у лестницы, всю ночь дежурит швейцар; он обычно готовит кофе на спиртовке для чиновников, оставшихся поработать сверхурочно. Я позвонил в колокольчик.

К моему удивлению, на вызов откликнулась женщина в переднике – немолодая, крупная, с грубым лицом. Женщина объяснила, что она жена швейцара и занимается уборкой. Я попросил у нее кофе.

Я переписал еще две статьи, и тут меня окончательно разморило. Я встал и, чтобы размять ноги, принялся мерить шагами комнату. Кофе все еще не было, и я не понимал, отчего случилась задержка. Решив это выяснить, я вышел за дверь. Передо мной лежал ровный коридор, тускло освещенный. В комнату, где я работал, другого пути нет. Коридор ведет к изогнутой лестнице, каморка швейцара находится в самом низу. На середине спуска имеется небольшая площадка, оттуда под прямым углом отходит другой коридор. Через него и еще одну лесенку можно добраться до боковой двери, которой пользуются слуги и клерки как кратчайшим путем на Чарльз-стрит. Вот набросок плана.

– Спасибо. Пока что мне все понятно, – кивнул Шерлок Холмс.

– Это чрезвычайно важно – пожалуйста, обратите особое внимание. Спустившись в холл, я обнаружил, что швейцар у себя в каморке крепко спит, а в чайнике над спиртовкой отчаянно булькает вода. Я снял чайник с огня и задул спиртовку, потому что кипяток брызгал на пол. Я уже собирался потрясти мирно спавшего швейцара за плечо, но тут у него над головой громко звякнул колокольчик, и он встрепенулся.

«Мистер Фелпс, сэр!» Швейцар изумленно воззрился на меня.

«Я сошел вниз, чтобы посмотреть, готов ли кофе».

«Я поставил чайник, сэр, но меня сморил сон».

Швейцар перевел глаза с меня на все еще дрожавший колокольчик. Во взгляде его росло недоумение.

«Если вы здесь, сэр, то кто тогда звонил?»

«Который это колокольчик?» – воскликнул я.

«От той самой комнаты, где вы работали».

Душа у меня ушла в пятки. Выходит, кто-то проник в комнату, где лежит на столе мой драгоценный договор? Я стрелой взбежал по лестнице, миновал коридор. Нигде, мистер Холмс, не было ни души. В комнате тоже было пусто. Все оставалось на своих местах, за исключением доверенных мне бумаг. Копия оставалась на столе, оригинал исчез.

Холмс приподнялся в кресле и потер руки. Я понял, что задача оказалась из тех, какие он любит.

– Что вы сделали дальше? – промурчал он.

– Я мгновенно сообразил, что вор поднялся по лестнице, ведущей к боковой двери. Иначе я бы непременно столкнулся с ним по дороге.

– А если он прятался все время в комнате или в коридоре, который, как вы сказали, был тускло освещен?

– Это совершенно исключено. Ни там, ни там не затаится даже крыса. Ни одного укромного уголка.

– Спасибо. Продолжайте, прошу вас.

– Швейцар, видя, как я побледнел, заподозрил неладное и последовал за мной наверх. Развернувшись, мы бросились к лестнице, ведущей к Чарльз-стрит, сбежали по крутым ступеням. Уличная дверь была прикрыта, но не заперта. Мы выскочили за порог. Помню отчетливо, что в это время часы на ближней церкви пробили три раза. Было без четверти десять.

– Это очень важно. – Холмс сделал пометку у себя на манжете.

– Стояла темень, моросил теплый дождичек. На Чарльз-стрит было безлюдно, но вдали, на Уайтхолле, как обычно, кишел народ. Как были, без головных уборов, мы припустили по тротуару и на дальнем углу наткнулись на полицейского.

«Ограбление! – выдохнул я. – Из Министерства иностранных дел похищен очень важный документ. Здесь кто-нибудь проходил?»

«Я стою здесь четверть часа, сэр, – отозвался полисмен, – и из прохожих видел только высокую пожилую женщину в шали „пейсли“».

«А, да это моя жена! – крикнул швейцар. – Другие не проходили?»

«Ни души».

«Значит, вор побежал в другую сторону». Швейцар потянул меня за рукав.

Но я на этом не успокоился. Попытка сбить меня со следа подкрепила мои подозрения.

«В какую сторону она направилась?»

«Не знаю, сэр. Я ее заметил, но следить за ней не было причины. Мне показалось, она спешила».

«Как давно это было?»

«Несколько минут назад».

«Меньше пяти или больше?»

«Нет, пять – самое большее».

«Вы только теряете время, сэр, а дорога каждая минута! – крикнул швейцар. – Поверьте, моя старуха тут ни при чем, побежим лучше в другую сторону. Коли вы не хотите, я один побегу».

И он припустил в обратную сторону.

Но я тут же догнал его и схватил за рукав.

«Где вы живете?» – спросил я.

«Айви-лейн, шестнадцать, в Брикстоне. Но, мистер Фелпс, вы взяли не тот след. Пойдемте лучше в другой конец улицы – не слышно ли чего там».

Терять мне было нечего, и я последовал совету. Мы с полисменом поспешили туда, но нашли только снующие туда-сюда кареты и толпу пешеходов, озабоченных тем, чтобы поскорее спрятаться от непогоды. Праздных зевак было не видать, и спрашивать было некого.

Мы вернулись в контору, осмотрели лестницы и коридор – все безрезультатно. В коридоре, ведущем к комнате, линолеумный пол кремового цвета, на котором хорошо видны отпечатки. Мы оглядели его весь в поисках следов, но ничего не нашли.

– Дождило весь день?

– Примерно с семи.

– Но как случилось, что женщина, заходившая в комнату около девяти, не принесла грязи на мокрых башмаках?

– Я рад, что вы задали этот вопрос. Мне он тогда тоже пришел в голову. Уборщицы обычно оставляют уличную обувь в швейцарской и надевают комнатные туфли.

– Ну да, понятно. Выходит, следов не оказалось, меж тем как вечер был дождливый? На редкость интересная цепь событий. Что вы стали делать дальше?

– Мы обыскали и комнату. На потайные дверцы никаких намеков, окна – в тридцати футах от земли, и оба надежно заперты изнутри. Пол устлан ковром, там тоже не может быть потайного хода; потолок побеленный, самый обыкновенный. Жизнью готов поклясться: похититель бумаг мог войти только через дверь.

– Как насчет камина?

– Камина там нет, есть печка. Шнурок от колокольчика висит на проволоке рядом с моим столом, справа. Кто хочет позвонить, тот должен подойти вплотную к столу. Но чего ради преступнику дергать за шнурок? Поистине неразрешимая загадка.

– Происшествие, конечно, незаурядное. Каковы были ваши дальнейшие шаги? Полагаю, вы принялись искать какие-нибудь улики, оставленные незваным гостем: кончик сигары, оброненную перчатку, шпильку для волос – что-нибудь подобное?

– Ничего такого не было.

– А запах?

– О запахе мы не подумали.

– О, в такого рода расследованиях запах табака может сослужить большую службу.

– Я сам не курю, а потому, наверное, учуял бы запах. Нет, ключей к загадке не нашлось нигде и никаких. Единственным осязаемым фактом было то, что жена швейцара (ее звали миссис Танги) поспешила скрыться с места происшествия. Швейцар объяснений не дал, помимо того, что она всегда уходила домой примерно в это время. Мы с полисменом сошлись на том, что, если бумаги у нее, надо схватить ее прежде, чем она от них избавится.

К тому времени сигнал тревоги достиг Скотленд-Ярда, на место событий сразу явился детектив, мистер Форбс, который очень энергично взялся за дело. Мы наняли хэнсом и через полчаса прибыли по указанному адресу. Дверь открыла молодая женщина – как оказалось, старшая дочь миссис Танги. Матери еще не было, и нам предложили подождать в гостиной.

Минут через десять в дверь постучали, и тут я совершил серьезную ошибку, за которую до сих пор себя корю. Вместо того чтобы открыть дверь самим, мы позволили это сделать девушке. Вслед за ее словами «Матушка, тебя ожидают двое мужчин» из коридора послышался топот. Форбс распахнул дверь, и мы оба влетели в заднюю комнату или кухоньку, но женщина нас опередила. В ее взгляде был дерзкий вызов, сменившийся, когда она внезапно меня узнала, бесконечным изумлением.

«О, да это же мистер Фелпс из конторы!» – воскликнула она.

«А кого вы ожидали увидеть, когда пустились наутек?» – спросил мой спутник.

«Я думала, вы судебные приставы, мы тут не поладили с одним торговцем».

«Отговорка не пройдет. У нас есть основания думать, что вы похитили важный документ в Министерстве иностранных дел и хотели его припрятать. Вам придется пойти с нами в Скотленд-Ярд на обыск».

Женщина протестовала и упиралась, но это не помогло. Мы втроем сели в извозчичью карету. Но прежде мы с Форбсом обыскали кухню, поскольку женщина на какие-то секунды оставалась там одна, – и прежде всего очаг. Ни золы, ни обрывков бумаги нигде не нашлось. В Скотленд-Ярде задержанной сразу занялась одна из служащих. Я сидел как на иголках в ожидании результата. Бумаг не обнаружилось.

И тут впервые я полностью осознал ужас случившегося. До тех пор я был слишком занят, чтобы его оценить. Я рассчитывал вернуть документ и отгонял мысли о том, что меня ждет в случае неудачи. Но время действовать закончилось, и я мог на досуге подумать о своем положении. Случилось настоящее бедствие. Ватсон подтвердит, что я и в школе был нервным, впечатлительным мальчиком. Таков мой склад характера. Я думал о дяде, о его коллегах по Кабинету министров, о позоре, который падет на него, на меня, на всех, кто со мной связан. Случай чрезвычайный, но что из того? Этим не оправдаешься, ведь речь идет о дипломатических интересах. Я уничтожен, уничтожен окончательно и бесповоротно. Не помню, что я делал потом. Наверное, со мной произошла истерика. Смутно вспоминаю толпившихся вокруг полицейских чиновников, повторявших слова утешения. Один из них проводил меня на вокзал Ватерлоо и посадил в поезд на Уокинг. Полицейский сопровождал бы меня до самого дома, не случись в поезде мой сосед доктор Феррьер. Доктор любезно взялся меня опекать, и не зря: на станции со мной произошел припадок и домой я прибыл уже в бреду.

Можете себе представить, что было с домашними, когда доктор звонком поднял их с постелей и они увидели меня. Бедная Энни с моей матушкой были просто убиты. Доктор Феррьер, успевший на вокзале побеседовать с детективом, в общих чертах рассказал, что произошло, и нельзя сказать, что это их успокоило. Все понимали, что скорого выздоровления ожидать не приходится, поэтому Джозефа выселили из этой уютной спальни, отведя ее больному. Я пролежал здесь больше двух месяцев, мистер Холмс, в бреду, с воспалением мозга. Если бы не заботы мисс Харрисон и доктора, я бы с вами сейчас не разговаривал. Мисс Харрисон приглядывала за мной днем, а платная сиделка – ночью, ведь в беспамятстве я был способен на что угодно. Постепенно ко мне вернулся рассудок, а в последние три дня – и память. Иногда я об этом жалею. Первым делом я послал телеграмму мистеру Форбсу, который занимался расследованием, и он приехал сюда. По его словам, были приложены все усилия, однако документ не нашли и где его искать – никто не знал. Изучили все подробности, касающиеся швейцара и его жены, но дело от этого яснее не стало. Потом подозрения полиции обратились на юного Горо, который, как вы, наверное, помните, в тот вечер задержался в конторе сверх урочного времени. Кроме этого факта, а также французской фамилии моего сослуживца, придраться было не к чему, да и, собственно говоря, я принялся за работу только после его ухода. К тому же семья Горо, хоть и происходит от гугенотов, по своим привычкам и привязанностям такие же англичане, как мы с вами. Никаких улик против него не нашлось, на том дело и заглохло. Вы, мистер Холмс, моя последняя надежда. Если вы не поможете, с честью и положением мне придется проститься навсегда.

Устав от долгого рассказа, больной снова опустился на подушки, и мисс Харрисон налила ему какого-то подкрепляющего лекарства. Холмс сидел молча, откинув голову назад и прикрыв глаза. Незнакомому человеку эта поза показалась бы апатичной, но я знал, что Холмс целиком ушел в напряженное раздумье.

– Ваши показания были настолько подробны, – произнес он наконец, – что у меня осталось совсем немного вопросов. Один из них все же существенно важен. Вы рассказывали кому-нибудь об особом поручении вашего дядюшки?

– Ни одной живой душе.

– Мисс Харрисон, к примеру, тоже ничего не знала?

– Ничего. Я взялся за работу в тот же день, не выезжая в Уокинг.

– И никто из вашей родни вас случайно не посетил?

– Никто.

– Кто-нибудь из них бывал раньше в вашей конторе?

– О да, я им всем показывал свое место работы.

– Но, разумеется, если вы никому не проговорились о договоре, эти вопросы излишни.

– Нет, я молчал.

– Вам известно что-нибудь о швейцаре?

– Только что он старый солдат, больше ничего.

– Какого полка?

– Я слышал, Колдстримского гвардейского.

– Спасибо. Не сомневаюсь, подробности я узнаю от Форбса. Официальные сыщики превосходно справляются со сбором фактов, хотя не всегда извлекают из них пользу. Что за дивный цветок эта роза!

От кушетки Холмс шагнул к открытому окну и, взяв в руку поникший стебель мускусной розы, стал любоваться изысканным сочетанием малинового и зеленого. Прежде он не проявлял при мне интереса к живой природе; эта сторона его натуры была для меня открытием.

– Религия – это та область, которая более всех прочих нуждается в дедукции, – сказал он, опираясь спиной о ставень. – Мыслитель способен выстроить ее как точную науку. Для меня главным доказательством благости Провидения служат цветы. Без всего прочего: наших сил, желаний, хлеба насущного – мы не могли бы существовать. А вот эта роза – излишество. Ее цвет и краски украшают существование, а не являются его условием. Только благая воля может даровать излишества, и потому я повторяю: цветы для нас – источник надежды.

Пока длился этот монолог, на лицах Перси Фелпса и его нареченной были написаны удивление и даже разочарование. Не выпуская из пальцев розу, Холмс задумался. Несколько минут длилось молчание, потом молодая леди его прервала.

– Как вы думаете, мистер Холмс, эту загадку можно разгадать? – произнесла она с некоторой колкостью.

– А, загадка! – Холмс вздрогнул, возвращаясь к реальности. – Ну, глупо было бы отрицать, что случай очень непростой, но я постараюсь в нем разобраться. Если узнаю что-нибудь достойное внимания, сообщу вам.

– Вы видите какие-нибудь ключи к разгадке?

– Вы дали мне целых семь, но, разумеется, я должен их проверить, прежде чем судить.

– Вы кого-нибудь подозреваете?

– Самого себя…

– Как так?

– …в том, что сужу слишком поспешно.

– Тогда отправляйтесь в Лондон, чтобы проверить ваши догадки.

– Превосходный совет, мисс Харрисон. – Холмс встал. – Думаю, Ватсон, это будет самое лучшее. Не обольщайте себя ложными надеждами, мистер Фелпс. Дело очень запутанное.

– Я буду считать минуты до нашей новой встречи! – воскликнул дипломат.

– Я приеду завтра тем же поездом, хотя, вероятнее всего, не смогу сообщить ничего обнадеживающего.

– Благослови вас Бог за обещание приехать. Вы вдохнули в меня новую жизнь; теперь я знаю, что дело пошло. Кстати, я получил письмо от лорда Холдхерста.

– О! И что там сказано?

– Он изъясняется холодно, но не сурово. Осмелюсь предположить, он сдерживает себя из-за моей тяжелой болезни. Он повторно подчеркивает важность этого дела и добавляет, что решения касательно моего будущего (имеется в виду, конечно, моя отставка) откладываются до того времени, когда я буду здоров и воспользуюсь возможностью исправить происшедшее.

– Что ж, это разумно. Пойдемте, Ватсон, у нас в городе полно работы.

Мистер Джозеф Харрисон отвез нас на станцию, и вскоре мы уже катили прочь в портсмутском поезде. Холмс с головой ушел в раздумья и до самого Клэпем-Джанкшн не проронил ни слова.

– Мне очень нравится въезжать в Лондон по высокой насыпи – такой, как здесь, – и глядеть сверху на дома.

Зрелище было довольно убогое, и я подумал, что Холмс шутит, но он пояснил свою мысль:

– Видите там и сям большие группы зданий? Они высятся над шиферными крышами других строений, как кирпичные острова над свинцово-серым морем.

– Это общественные школы.

– Это маяки, дружище! Сигнальные огни будущего! Коробочки, где зреют сотни семян. В свое время из них взрастет новая Англия – мудрее и лучше прежней. Этот Фелпс как будто не злоупотребляет спиртным?

– Думаю, нет.

– Мне тоже так кажется, но мы должны учитывать все возможности. Бедняга, несомненно, увяз по самые уши, и вопрос в том, удастся ли нам его вытащить. Что вы думаете о мисс Харрисон?

– Девушка с сильным характером.

– Да, но из добропорядочных, или я очень сильно ошибаюсь. Мисс Харрисон и ее брат – единственные дети одного промышленника; он владел металлургическим заводом где-то на севере, в Нортамберленде. Фелпс обручился с ней прошлой зимой, в поездке. Она приехала познакомиться с его семьей, брат ее сопровождал. Потом случилась эта беда, и мисс Харрисон осталась ухаживать за своим женихом, а брат Джозеф, которому понравилось у будущей родни, задержался тоже. Как видите, я уже успел навести кое-какие справки. Но сегодня нужно будет весь день посвятить этому занятию.

– Моя практика… – начал я.

– Ну, если ваши дела вам интереснее моих… – прервал меня Холмс не без резкости.

– Я хотел сказать, что моя практика вполне может день или два подождать. В это время года как раз наступает затишье.

– Отлично! – Холмс снова повеселел. – Тогда возьмемся за это дело вдвоем. Думаю, для начала стоит повидать Форбса. Скорее всего, мы узнаем от него подробности, которые подскажут, с какой стороны копать.

– Вы говорили, что усмотрели какой-то ключ?

– Даже не один, но все идеи нуждаются в проверке. Сложнее всего расследовать те преступления, в которых нет смысла. Здесь смысл есть. Кому может быть на руку эта кража? Есть французский посол, русский, есть кто-то, кто замыслил продать бумаги одному из них, и есть, наконец, лорд Холдхерст.

– Лорд Холдхерст?

– Обстоятельства вполне могут сложиться так, что государственный муж не будет огорчен, если подобный документ будет как бы по случайности уничтожен.

– Да, но это же лорд Холдхерст, человек с безупречной репутацией!

– Вероятность существует, и мы должны с ней считаться. Мы посетим его сегодня и послушаем, что он скажет. Но тем временем я уже предпринял кое-какие шаги.

– Уже?

– Да, я послал со станции в Уокинге телеграммы во все лондонские вечерние газеты. В них появится вот это объявление.

Холмс протянул мне листок, вырванный из записной книжки. На нем было нацарапано карандашом:

«Вознаграждение 10 фунтов. Номер кэба, который вечером 23 мая, без четверти десять, высадил пассажира у дверей Министерства иностранных дел или где-то поблизости. Обращаться: Бейкер-стрит, 221Б».

– Вы уверены, что похититель приехал в кэбе?

– Нет, однако я ничего не теряю. Но если мистер Фелпс прав и ни в комнате, ни в коридорах не спрятаться, значит похититель явился с улицы. Там было сыро, однако мокрых следов на линолеуме не обнаружили, а ведь с момента кражи прошло всего несколько минут. Напрашивается вывод, что без кэба не обошлось. Да, это более чем вероятное предположение.

– Похоже на то.

– Это один из упомянутых мной ключей. Он может нас на что-то навести. И есть, разумеется, колокольчик – самая необычная деталь во всем деле. Почему звонил колокольчик? За шнурок дернул из бравады сам вор? Или с вором был кто-то, желавший таким образом предотвратить преступление? Или звонок был случайностью? Или… – Холмс откинулся назад и замолчал, вернувшись как будто к прежним мыслям, но мне, изучившему все его настроения, показалось, что моего друга осенила какая-то новая идея.

В двадцать минут четвертого мы прибыли на вокзал и, наскоро перекусив в буфете, поспешили в Скотленд-Ярд. Холмс уже телеграфировал Форбсу, и тот нас ожидал. Это был некрупный рыжеватый человечек – со смышленым, однако ни в коей мере не дружелюбным лицом. Держался он подчеркнуто холодно, в особенности после того, как узнал о цели нашего прихода.

– Я уже наслышан о ваших методах, мистер Холмс, – заявил он вызывающе. – Вытягиваете из полиции как можно больше сведений, чтобы завершить дело самостоятельно и присвоить себе все заслуги.

– Наоборот, – возразил Холмс. – В последнее время я провел пятьдесят три расследования, и только в четырех случаях успех связали с моим именем, в сорока же девяти он был приписан полиции. Не стану осуждать вас за то, что вы этого не знаете, поскольку вы молоды и неопытны, но если вы хотите продвинуться по службе, лучше сотрудничайте со мной, а не ставьте палки мне в колеса.

– Буду только рад, если вы что-нибудь подскажете, – произнес детектив уже иным тоном. – Пока что я мало преуспел.

– Как вы действовали?

– Мы установили слежку за Танги, швейцаром. В гвардии его аттестовали хорошо, ничего подозрительного за ним не замечено. Но вот жена его – сомнительная особа. Думаю, ей известно больше, чем кажется на первый взгляд.

– Вы за ней проследили?

– Дали поручение одной из наших служащих. Миссис Танги неравнодушна к спиртному, дважды наша сотрудница заставала ее навеселе, но ничего не сумела из нее вытянуть.

– Как я понимаю, в дом приходили судебные приставы?

– Да, но им заплатили, и они ушли.

– Откуда взялись деньги?

– Все законно. Из пенсии. Нет никаких признаков, что у них завелись лишние деньги.

– Чем женщина объяснила то, что явилась вместо мужа на вызов мистера Фелпса?

– Сказала, что муж очень устал и она хотела ему помочь.

– Чуть позднее его обнаружили спящим – одно с другим вполне согласуется. Против пары нет ничего, кроме слабости миссис Танги. Вы спросили ее, куда она так спешила тем вечером? Констебль обратил внимание, что она очень торопилась.

– Она припозднилась и хотела домой.

– Вы указали, что добрались к ней домой раньше ее, хотя вышли на двадцать минут позже?

– Она говорит, наш хэнсом опередил ее омнибус.

– Она объяснила, почему, войдя в дверь, опрометью кинулась в заднюю кухоньку?

– По ее словам, там лежали деньги, чтобы откупиться от судебных приставов.

– Что ни спроси, у нее готов ответ. А вы спрашивали, не заметила ли она кого-нибудь на Чарльз-стрит, когда уходила из конторы?

– Никого, кроме констебля.

– Похоже, допрос вы провели очень обстоятельно. Что вы сделали еще?

– Все эти два с лишним месяца мы следили за клерком Горо, но безрезультатно. Он тоже не вызвал никаких подозрений.

– Что еще?

– Зацепиться не за что – свидетельств никаких.

– У вас появились какие-нибудь идеи относительно того звонка?

– Признаться, ничего не приходит в голову. Кем бы ни был вор, дерзости ему не занимать – надо же, самому поднять тревогу.

– Да, странная выходка. Что ж, премного благодарен вам за сведения. Я еще дам о себе знать, если буду готов передать преступника вам в руки. Пойдемте, Ватсон!

– Куда мы теперь? – спросил я, когда мы вышли на улицу.

– Настало время побеседовать с лордом Холдхерстом, членом Кабинета министров и будущим премьером Англии.

Нам повезло: лорд Холдхерст еще не покинул Даунинг-стрит. Получив карточку Холмса, он тотчас распорядился провести нас к себе. Министр принял нас со старомодной любезностью, которой славился, и усадил в два роскошных кресла по обе стороны камина, а сам остановился на коврике посередине. Высокий и стройный, с выразительным лицом и глубокомысленным взглядом, с курчавыми, преждевременно тронутыми сединой волосами, он, казалось, являл собой не слишком распространенный тип аристократа, благородного не только по рождению.

– Мне очень хорошо знакомо ваше имя, мистер Холмс, – начал он с улыбкой. – Конечно, я не стану притворяться, будто не догадываюсь о цели вашего визита. В нашем департаменте не случилось ничего достойного вашего внимания, за исключением одного происшествия. Можно спросить, в чьих интересах вы действуете?

– Мистера Перси Фелпса, – отвечал Холмс.

– А, моего злополучного племянника! Как вы понимаете, мне никоим образом нельзя за него вступаться, тем более что мы с ним родственники. Боюсь, происшедшее самым пагубным образом скажется на его карьере.

– А если документ найдется?

– Тогда, разумеется, дело другое.

– Если позволите, я бы хотел задать вам несколько вопросов.

– Буду рад поделиться всеми сведениями, какими располагаю.

– Когда вы давали мистеру Фелпсу поручение скопировать документ, разговор происходил в этой комнате?

– Да.

– Тогда вас вряд ли мог кто-то подслушать?

– Это исключено.

– Не случилось ли вам кому-нибудь обмолвиться о том, что вы намерены отдать договор на копирование?

– Ни единой душе.

– Вы совершенно уверены?

– Совершенно.

– Итак, поскольку вы молчали, мистер Фелпс тоже молчал и посторонним ничего не было известно, значит вор попал в помещение по чистой случайности. Увидел шанс и воспользовался им.

Министр улыбнулся:

– Об этом мне трудно судить.

Холмс ненадолго задумался.

– Есть еще один важный вопрос, о котором я хотел бы с вами поговорить. Как я понимаю, вы опасались самых тяжких последствий в том случае, если содержание договора сделается известным?

По выразительному лицу министра пробежала тень.

– Да-да, самых тяжких.

– И они наступили?

– Пока нет.

– Если бы, скажем, договор попал в Министерство иностранных дел Франции или России, вы бы об этом услышали?

– Услышал бы. – Лорд Холдхерст изменился в лице.

– Прошло уже почти десять недель, а вестей не поступало. Следовательно, не будет ошибкой предположить, что договор по каким-то причинам еще не там.

Лорд Холдхерст пожал плечами:

– Мистер Холмс, вряд ли похититель завладел документом, чтобы вставить его в рамочку и повесить на стену.

– Быть может, он ждет, пока предложат хорошую цену.

– Помедлит еще немного – и останется ни с чем. Через несколько месяцев договор перестанет быть тайной.

– Это очень важно, – кивнул Холмс. – Конечно, нельзя исключать, что вор внезапно заболел…

– Воспалением головного мозга, к примеру? – Министр скользнул взглядом по лицу Холмса.

– Этого я не сказал, – невозмутимо отозвался Холмс. – Что ж, лорд Холдхерст, мы уже слишком злоупотребили вашим драгоценным временем. Пора проститься.

– Всяческих успехов в расследовании. Кто бы ни оказался преступником. – Министр с поклоном проводил нас до двери.

– Прекрасный человек, – заметил Холмс, когда мы вышли на Уайтхолл. – Но ему нелегко держаться на плаву. Он далеко не богат, а расходов много. Вы, конечно, заметили, что у него на ботинках новые подметки. А теперь, Ватсон, не стану вас больше отрывать от ваших основных обязанностей. Если никто не откликнется на объявление о кэбе, моя работа на сегодня закончена. Но я вам буду крайне обязан, если завтра вы отправитесь со мной в Уокинг – тем же поездом, что и сегодня.

Наутро мы встретились и вместе поехали в Уокинг. Холмс сказал, что на объявление не было ответа и в деле не появилось новых данных. Холмс умел, когда ему хотелось, делать каменное, как у индейца, лицо, и я не мог определить по его виду, доволен ли он ходом расследования. Помнится, он завел разговор о системе измерений Бертильона и очень восхищался этим французским специалистом.

Наш клиент по-прежнему пребывал под опекой своей преданной сиделки, но выглядел уже значительно лучше. Когда мы вошли, он легко поднялся с дивана, чтобы нас приветствовать.

– Есть новости? – нетерпеливо спросил он.

– Как я и предвидел, похвастаться нечем. Я встретился с Форбсом, встретился с вашим дядей, начал разработку кое-каких идей, которая может дать результат.

– Значит, вы не отчаиваетесь?

– Никоим образом.

– Благослови вас Господь за эти слова! – воскликнула мисс Харрисон. – Правда должна обнаружиться – нам нужно только верить в успех и не терять терпения.

– По части новостей мы вас опередили. – Фелпс снова опустился на кушетку.

– Я на это надеялся.

– Да, нынче ночью у нас кое-что случилось, и, похоже, это не пустяк. – Лицо Фелпса помрачнело, в глазах как будто мелькнула тень страха. – Знаете, я начинаю думать, что, сам того не ведая, оказался в центре чудовищного заговора, угрожающего не только моей чести, но и жизни.

– Да что вы?

– Этому трудно поверить, потому что, насколько мне известно, у меня нет ни единого врага. Но после нынешней ночи приходится признать, что враг все же существует.

– Пожалуйста, расскажите, что произошло.

– Да будет вам известно, что прошлой ночью у меня впервые не дежурила сиделка. Мне стало лучше, и я решил, что могу обойтись без нее. Свет в комнате тем не менее горел. Около двух я задремал, но внезапно пробудился от негромкого шума. Звук был такой, словно скребется мышь. Думая, что это мышь и есть, я лежал и слушал. Скрежет усилился, внезапно звякнул металл. Я сел и удивленно уставился на окно. Мне сделалось ясно, что это за звуки. Вначале кто-то просовывал в щель рамы какой-то инструмент, потом попытался поддеть задвижку.

Минут на десять все затихло, словно тот, снаружи, хотел убедиться, что я не проснулся. Потом окно тихонько скрипнуло и медленно отворилось. Нервы у меня теперь не те, и дольше я не вытерпел. Я вскочил с постели и распахнул шторы. Под окном кто-то был: он стоял пригнувшись. Разглядеть его я не успел, он исчез с быстротой молнии. Знаю только, что незваный гость кутался в плащ, скрывавший нижнюю часть лица. С уверенностью могу сказать одно: в руке он держал какое-то оружие. Мне показалось, что это длинный нож. Когда незнакомец повернулся, я заметил блеск металла.

– Это очень интересно, – сказал Холмс. – И что вы сделали потом?

– Если бы не слабость, я бы выпрыгнул в открытое окно и кинулся за ним. А так я позвонил в колокольчик и поднял на ноги домашних. На это ушло время, потому что колокольчик звонит в кухне, а все слуги спят наверху. Но я закричал, на крик прибежал Джозеф и поднял остальных. Джозеф с конюхом нашли на клумбе под окном отпечатки ног, но они затерялись в траве, ведь дождя в последние дни не было. Однако, как мне рассказали, след обнаружился на деревянном заборе, что идет по краю дороги: кто-то надломил доску, перебираясь на ту сторону. Местной полиции я ничего не говорил, хотел сначала узнать ваше мнение.

Рассказ клиента, по видимости, необычайно взбудоражил Холмса. Вскочив со стула, тот принялся мерить шагами ком-нату.

– Беда не приходит одна, – улыбнулся Фелпс, хотя было заметно, что ему не по себе.

– Вам уж точно досталось изрядно. Вы сможете прогуляться со мной вокруг дома?

– Да, немного солнечного света мне не повредит. Джозеф пойдет тоже.

– И я, – вмешалась мисс Харрисон.

– Боюсь, что не получится. – Холмс помотал головой. – Я должен попросить вас оставаться там, где вы сейчас сидите.

Молодая леди с недовольным видом села. Ее брат, однако, присоединился к нам, и мы вышли из дома вчетвером. Миновав лужайку, мы приблизились к окну молодого дипломата. Как он и говорил, на клумбе виднелись отпечатки, но безнадежно нечеткие и едва различимые. Холмс склонился над ними, но тут же встал и пожал плечами.

– По этим следам ничего не поймешь. Давайте обойдем дом и посмотрим, почему грабитель выбрал именно эту комнату. В большой гостиной и столовой окна шире – они и должны бы, мне кажется, привлечь грабителя.

– Они заметнее с дороги, – подсказал мистер Джозеф Харрисон.

– А, да, конечно. Вот и дверь, можно было попытать ее на крепость. Что это за дверь?

– Боковой вход для торговцев. Само собой, на ночь он запирается.

– Прежде у вас бывали такие случаи?

– Никогда, – заверил наш клиент.

– Вы держите в доме столовое серебро или другие ценности, на которые могут позариться грабители?

– Ничего дорогостоящего.

Заложив руки в карманы и приняв несвойственный ему беспечный вид, Холмс прошелся вокруг дома.

– Кстати, – сказал он Джозефу Харрисону, – вы, как я понимаю, нашли место, где грабитель повредил забор. Давайте-ка посмотрим!

Толстячок подвел нас к месту, где на верхушке деревянной доски виднелась трещина и висела полуоторванная щепа. Холмс оторвал щепку и пристально рассмотрел.

– Вы думаете, это произошло вчерашней ночью? На вид щепка старая, не правда ли?

– Да, возможно.

– Там, где грабитель должен был спрыгнуть, никаких отпечатков. Нет, думаю, здесь мы не узнаем ничего полезного. Давайте вернемся в спальню и все обсудим.

Перси Фелпс передвигался очень медленно, опираясь на руку своего будущего шурина. Холмс проворно пересек поляну, и мы оказались перед открытым окном спальни много раньше остальных.

– Мисс Харрисон, – произнес Холмс с чрезвычайным напором, – вам нужно будет целый день оставаться там, где вы сидите. Ни в коем случае не покидайте своего места весь день. Это крайне важно.

– Разумеется, мистер Холмс, раз вы этого хотите, – удивленно отвечала девушка.

– Когда отправитесь в постель, заприте эту дверь снаружи и ключ возьмите с собой. Обещайте.

– Но Перси?

– Он поедет с нами в Лондон.

– А я останусь здесь?

– Это ради него. Так вы ему поможете. Быстрей! Обещайте!

Девушка успела кивнуть, и тут подошли Фелпс с Харрисоном.

– Энни, что ты чахнешь в помещении? – воскликнул ее брат. – Выходи на солнышко!

– Нет, Джозеф, спасибо. У меня разболелась голова, а здесь прохладно и покойно.

– Что вы предлагаете делать дальше, мистер Холмс? – спросил наш клиент.

– Разбираясь с этим мелким происшествием, мы не должны оставлять наше главное расследование. Вы оказали бы мне неоценимую помощь, если бы поехали в нами в Лондон.

– Сейчас?

– Ну, когда соберетесь. Скажем, через час.

– Сил у меня достаточно. Если от этого будет польза, поеду.

– Громадная польза.

– Вероятно, ночь мне нужно будет провести в Лондоне?

– Я как раз собирался вам это предложить.

– Тогда, если ночной посетитель явится снова, его ждет разочарование. Мы в вашем распоряжении, мистер Холмс; вам нужно только распорядиться, и мы все сделаем. Может, вы предпочтете, чтобы Джозеф тоже поехал – приглядывать за мной?

– О нет; мой друг Ватсон, как вы знаете, врач, он о вас позаботится. Если разрешите, мы здесь перекусим, а потом втроем отправимся в город.

Так и было сделано, хотя мисс Харрисон, следуя указаниям Холмса, отказалась покинуть спальню. Ради чего мой друг предпринимает эти маневры, я не понимал, разве что ему понадобилось держать мисс Харрисон подальше от Фелпса, который сидел вместе с нами в столовой за ланчем, радуясь тому, что поздоровел и будет помогать расследованию. Но мы удивились еще больше, когда Холмс, сопроводив нас на станцию и усадив в поезд, преспокойно объявил, что не собирается покидать Уокинг.

– У меня остались тут кое-какие дела, и я хочу до отъезда с ними покончить, – объяснил он. – Ваше отсутствие, мистер Фелпс, некоторым образом будет мне на руку. Ватсон, вы меня очень обяжете, если по прибытии в Лондон отправитесь с нашим другом прямиком на Бейкер-стрит и останетесь с ним, пока я к вам не присоединюсь. Вам повезло, что вы школьные приятели и тем для беседы у вас более чем достаточно. Мистер Фелпс воспользуется свободной спальней, а я приеду к завтраку: поезд прибывает на вокзал Ватерлоо в восемь.

– Но как же наше расследование в Лондоне? – спросил Фелпс уныло.

– Мы сможем заняться им завтра. Думаю, в настоящее время я нужнее здесь.

– В Брайарбрей можете сказать, что я рассчитываю быть дома завтра вечером, – прокричал Фелпс, когда поезд тронулся.

– Я вряд ли туда вернусь, – отозвался Холмс, провожая нас улыбкой и взмахом руки.

Мы с Фелпсом так и сяк толковали об этом в пути, но никто из нас не придумал, как объяснить его поступки.

– Наверное, он хочет узнать что-то насчет ночного грабителя, если это в самом деле был грабитель. Сам я склоняюсь к тому, что речь идет не о краже.

– Тогда о чем же, по-твоему?

– Ты скажешь, что у меня шалят нервы, но, ей-богу, заговорщики плетут вокруг меня какую-то политическую интригу и по загадочной, непостижимой уму причине задумали меня устранить. Это глупость, я слишком много возомнил о своей персоне? Но задумайся о фактах! С какой стати вор ломился в окно спальни, где явно нечем поживиться, и зачем ему понадобился длинный нож?

– Ты уверен, что это не был воровской ломик?

– Нет-нет, это был нож. Я ясно видел, как блеснуло лезвие.

– Но с чего кто-то пожелал непременно сжить тебя со свету?

– В том-то и вопрос.

– А что, если Холмс пришел к тому же мнению? Тогда ведь все понятно? Положим, твоя теория верна; тогда, поймав человека, который покушался на тебя прошлой ночью, Холмс продвинется в расследовании дела о краже морского договора. Ведь трудно допустить, что у тебя завелось сразу два врага: один крадет договор, другой нападает с ножом.

– Но мистер Холмс сказал, что не собирается в Брайарбрей.

– Я знаком с ним не первый день, – сказал я, – и всегда убеждался: всему, что он делает, имеются очень основательные причины.

После этих слов беседа свернула на другие темы.

Тем не менее день прошел для меня очень утомительно. Фелпс еще не совсем оправился от своей длительной болезни и только и делал, что ныл и дергался. Напрасно я заводил разговор об Афганистане, Индии, социальных вопросах – направить его мысли по другому руслу никак не удавалось. Всякий раз он вспоминал об утраченном договоре, пускался в рассуждения о том, что затеял Холмс, как поступит лорд Холдхерст, какие новости мы услышим наутро. Мне было все труднее его выносить.

– Ты веришь в Холмса полностью и целиком? – спрашивал он.

– Он совершал при мне настоящие чудеса.

– Но настолько сложные загадки ему разгадывать не доводилось?

– Как же, случалось обходиться и совсем скудными уликами.

– Но ведь государственные интересы не бывали затронуты?

– Об этом не знаю. Скажу лишь с уверенностью: Холмсу поручали расследование три европейские монархии, причем речь шла о чрезвычайно важных делах.

– Но, Ватсон, ты же хорошо его изучил. Он такой непроницаемый, по нему ничего не поймешь. Как ты думаешь, он не утратил надежды? Рассчитывает на успех?

– Он ничего не говорил.

– Плохой знак.

– Напротив, я заметил: когда он сбивается со следа, то обычно признается в этом вслух. А молчит он, когда идет по следу, но пока не вполне уверен в себе. Дружище, беспокойством мы делу не поможем, поэтому сделай одолжение, ступай в постель, чтобы во всеоружии встретить завтрашнее утро.

В конце концов я уговорил приятеля последовать моему совету, хотя не особенно надеялся, что в таком возбужденном состоянии он сумеет заснуть. Его настрой оказался заразительным: я полночи проворочался с боку на бок, размышляя над этой странной загадкой и строя множество теорий, одна нелепей другой. Зачем Холмс остался в Уокинге? Для чего просил мисс Харрисон весь день дежурить в комнате больного? Почему скрывал от жителей Брайарбрея, что собирается остаться поблизости? Ломая себе голову в попытках объяснить все эти факты, я наконец уснул.

Пробудился я в семь, сразу зашел к Фелпсу и застал его бледным и измотанным после бессонной ночи. Первым делом он спросил, прибыл ли уже Холмс.

– Он явится точно в обещанное время, ни раньше ни позже.

И я не ошибся. В начале девятого к двери подлетел хэнсом, и из него вышел наш друг. Из окна мы увидели, что левая рука у него забинтована, а бледное лицо нахмурено. Холмс вошел в дверь, но не сразу поднялся наверх.

– Выглядит совсем разбитым! – воскликнул Фелпс.

Мне пришлось признать, что он прав.

– Как видно, – сказал я, – ключ к разгадке находится в городе.

Фелпс застонал.

– Уж не знаю, – проговорил он, – но я связывал такие надежды с его возвращением… Слушайте, вчера у него не была забинтована рука. Что бы это значило?

– Холмс, вы не ранены? – спросил я, когда мой друг вошел в комнату.

– А, пустячная царапина, сам виноват, – отозвался Холмс, приветствуя нас кивком. – Ваше дело, мистер Фелпс, одно из сложнейших, какие я когда-либо расследовал.

– Я боялся, оно окажется вам не по плечу.

– Это был поистине примечательный опыт.

– И небезопасный, судя по бинту, – заметил я. – Не скажете, что произошло?

– После завтрака, дорогой Ватсон. Не забывайте, что я три десятка миль дышал саррейским воздухом. Полагаю, на объявление про кэбмена никто не откликнулся? Что ж, нельзя рассчитывать на постоянное везение.

Стол был уже накрыт, и, как раз когда я собирался позвонить, явилась миссис Хадсон с чаем и кофе. Вскоре она принесла три прибора, и мы втроем уселись за завтрак: Холмс – с волчьим аппетитом, я – мучимый любопытством, Фелпс – в полнейшем унынии.

– Миссис Хадсон сделалась превосходной хозяйкой. – Холмс снял крышку с блюда, где лежал цыпленок-карри. – Ее кулинария не очень разнообразна, однако в том, что касается завтраков, она не уступает шотландкам. Что у вас там, Ватсон?

– Яичница с ветчиной, – ответил я.

– Отлично! Что вам положить, мистер Фелпс? Курятину-карри, яичницу? Или возьмете сами?

– Спасибо. У меня нет аппетита.

– А, ерунда! Попробуйте с того блюда, что перед вами.

– Спасибо, но мне в самом деле не хочется.

– Ну тогда… – Холмс озорно подмигнул. – Тогда вы, наверное, не откажетесь положить мне кусочек?

Фелпс поднял крышку и громко вскрикнул. Лицо у него сделалось белей фарфора, на который он смотрел. В центре блюда лежала свернутая в трубочку голубовато-серая бумага. Схватив листы, Фелпс впился в них взглядом, затем прижал их к груди и с восторженными воплями пустился в бешеный пляс. В кресло он вернулся настолько обессиленным, что лишился бы чувств, если бы мы не влили ему в рот бренди.

– Ну-ну! – стал успокаивать его Холмс, похлопывая по плечу. – Это была не лучшая идея – так вас огорошить, но Ватсон подтвердит: когда выпадает случай устроить театральный эффект, я не могу противиться соблазну.

Схватив его руку, Фелпс прижался к ней губами:

– Благослови вас Господь! Вы спасли мою честь.

– Ну, знаете, моя честь тоже была поставлена на карту. Заверяю: если для вас самое страшное не справиться с поручением начальника, то для меня – потерпеть неудачу в расследовании.

Фелпс засунул драгоценный документ во внутренний карман пиджака.

– Не решаюсь дольше задерживать вас с завтраком, однако мне до смерти хочется узнать, как вам достался документ и где он был.

Шерлок Холмс выпил чашку кофе и занялся яичницей с ветчиной. Потом он встал, закурил трубку и устроился в кресле.

– Сперва я расскажу, что я сделал, а потом уже объясню почему. Расставшись с вами на станции, я совершил приятнейшую прогулку, любуясь природными красотами Саррея. Дорога привела меня в живописную деревушку под названием Рипли, где я попил чаю в гостинице, предусмотрительно наполнил фляжку спиртным и сунул в карман пакет с сэндвичами. Там я оставался до вечера, а затем вернулся в Уокинг. Закат застал меня на большой дороге перед Брайарбрей.

Я подождал, пока скроется из вида последний прохожий (их, как я понимаю, и днем не так уж много), и перелез через забор в парк.

– Но ведь ворота были открыты! – удивился Фелпс.

– Да, но я в таких случаях придерживаюсь своих предпочтений. Я выбрал место, где стоят три ели, и под их прикрытием проник в парк незаметно для обитателей дома. На той стороне я припал к земле и пополз от куста к кусту – видите, в какое плачевное состояние пришли колени моих брюк? Так я добрался до зарослей рододендронов напротив окна вашей спальни, присел на корточки и стал ждать.

Занавеска в вашей комнате не была опущена, и я видел, как мисс Харрисон читала за столом. В четверть одиннадцатого она захлопнула книгу, заперла ставни и удалилась. Я слышал, как закрылась дверь, и не сомневался, что мисс Харрисон повернула ключ в замке.

– Ключ? – удивился Фелпс.

– Да, я попросил мисс Харрисон, чтобы она перед уходом закрыла дверь снаружи и взяла ключ с собой. Она точнейшим образом исполнила все мои инструкции; если бы не она, документ не лежал бы сейчас у вас в кармане пиджака. Мисс Харрисон удалилась, свет в доме погас, я по-прежнему таился в рододендронах.

Погода стояла прекрасная, и все же ночная стража была утомительной. Конечно, я ощущал азарт, как охотник, который в засаде у водоема ожидает крупную дичь. Время тянулось медленно – почти как тогда, Ватсон, в роковой комнате, при расследовании дела о пестрой ленте. Церковные часы в Уокинге отзванивают четверти часа, и мне уже не однажды чудилось, что они встали. Наконец, около двух, я услышал, как тихонько стукнул дверной засов и заскрипел ключ. Тут же открылась дверь черного хода и в лунном свете показался мистер Джозеф Харрисон.

– Джозеф?! – изумился Фелпс.

– Головного убора он не надел, но на плечи накинул черный плащ, чтобы в случае тревоги спрятать лицо. Он шел на цыпочках и жался к стене; у вашего окна он просунул в щель рамы длинный нож и отодвинул шпингалет. Открыл окно, поддел лезвием засов и распахнул ставни.

Из своего убежища я хорошо видел комнату и все передвижения Джозефа Харрисона. Он запалил две свечи на каминной полке и стал отворачивать угол ковра у двери. Внезапно он остановился и вынул дощечку, какие оставляют для слесарей над стыками газовых труб. За дощечкой находится тройник, через который газ поступает вниз, в кухню. Харрисон извлек из тайника свернутую в трубочку бумагу, вернул на место дощечку, разгладил ковер, задул свечи и попал прямо мне в объятия, так как я поджидал его снаружи под окном.

Честно говоря, не рассчитывал я, что господин Джозеф окажет мне такой яростный отпор. Он бросился на меня с ножом, поранил пальцы; я дважды сбивал его с ног и одолел не сразу. Когда потасовка закончилась, его незаплывший глаз светился лютой злобой, однако злоумышленник прислушался к голосу разума и отдал мне бумаги. Получив их, я выпустил вора, но сегодня утром сообщил по телеграфу Форбсу все подробности. Если он окажется достаточно проворным и поймает птичку – хорошо. Но если, как я небезосновательно подозреваю, Форбс застанет гнездо опустевшим, тем лучше для правительства. Сдается мне, и лорд Холдхерст, и мистер Перси Фелпс отнюдь не стремятся к тому, чтобы эта история дошла до полицейского суда.

– Боже! – изумился наш клиент. – Значит, пока длились эти десять недель мучений, украденные бумаги лежали тут же, в моей комнате?

– Именно так.

– И Джозеф! Джозеф – негодяй и вор!

– Хм! Боюсь, он не так прост и безобиден, как можно заключить по виду. Поговорив с ним этим утром, я узнал, что он крупно погорел на торговле акциями и не остановится ни перед чем, только бы поправить свои дела. Абсолютный себялюбец по натуре, он готов был при случае пожертвовать как счастьем сестры, так и вашей репутацией.

Перси Фелпс опустился на стул.

– У меня голова идет кругом. Вы меня ошеломили.

– При расследовании вашего случая, – начал Холмс свойственным ему менторским тоном, – главная трудность заключалась в избытке свидетельств. Важные улики терялись среди тех, что к делу не относятся. Из всех фактов нужно было отобрать те, которые представляются существенными, и выстроить их по порядку, воспроизведя весьма необычную цепь событий. Я начал подозревать Джозефа сразу, когда услышал, что вы собирались тем вечером возвращаться домой вместе с ним, а значит, он, зная, где вы работаете, вполне мог по пути зайти за вами в здание министерства. Мои подозрения сменились уверенностью, когда я услышал, что кто-то намеревался проникнуть в вашу спальню, где спрятать что-то мог только Джозеф (вы сами рассказывали, что, вернувшись с доктором, выжили его с насиженного места). Попытка вторжения пришлась на первую же ночь, когда в комнате не было сиделки, откуда вытекало, что злоумышленник хорошо знаком с обстановкой в доме.

– Как же я был слеп!

– Насколько мне удалось выяснить, факты таковы. Джозеф Харрисон явился в контору с Чарльз-стрит и, зная дорогу, направился прямиком в вашу комнату, откуда вы только что вышли. Не застав никого, он сразу звонит в колокольчик, но тут же замечает бумагу на столе. Одного взгляда хватило, чтобы он понял: перед ним лежит поистине бесценный государственный документ. Харрисон хватает бумагу, сует в карман и пускается наутек. Как вы помните, сонный швейцар не сразу обратил ваше внимание на звонок, и этих нескольких минут похитителю хватило, чтобы скрыться.

Он добирается до Уокинга первым же поездом, рассматривает свою добычу и, убедившись, что завладел настоящим сокровищем, прячет ее в самом надежном, как ему кажется, тайнике, чтобы через день-два вынуть и отнести во французское посольство или куда угодно, где предложат лучшую цену. И тут возвращаетесь вы. Не дав времени на сборы, его выселяют из комнаты, и далее у вашей постели всегда кто-нибудь дежурит, мешая забрать сокровище. Представляю себе, как он бесился. Но наконец ему вроде бы выпадает шанс. Харрисон пытается потихоньку забраться в спальню, но вы, оказывается, не спите. Помните, вы тогда не приняли на ночь лекарство?

– Помню.

– Подозреваю, Джозеф Харрисон позаботился о том, чтобы лекарство оказало снотворное действие, и не рассчитывал застать вас бодрствующим. Разумеется, мне было ясно, что при первой возможности он повторит попытку. Вы уехали, и ему представился шанс. Чтобы он нас не опередил, я устроил так, чтобы в спальне весь день просидела мисс Харрисон. Внушив ему, что путь свободен, я, как было сказано, устроил засаду. Я знал уже, что бумаги, скорее всего, спрятаны в этой комнате, но мне не хотелось сдирать повсюду обшивку. Я подождал, пока Харрисон достанет их из тайника, и тем избавил себя от беспокойства. Все ясно – или остались какие-то вопросы?

– Почему в первом случае он лез через окно, тогда как мог войти в дверь? – спросил я.

– По пути к двери пришлось бы миновать семь спален. Кроме того, ему проще всего было скрыться, выпрыгнув из окна на лужайку. Что еще?

– Выходит, вы не думаете, что он был готов меня убить? Нож послужил ему, только чтобы вскрыть окно.

– Возможно, и так. – Холмс пожал плечами. – Я уверен только в том, что ни за что на свете не стал бы полагаться на милосердие этого джентльмена.

Последнее дело Холмса

С тяжелым сердцем берусь я за перо, чтобы сделать эту запись – последний из очерков о необычайных дарованиях моего друга Шерлока Холмса. В своих разрозненных заметках, далеко не отвечающих поставленной задаче, я попытался ознакомить читателей со странными событиями, в которых мне довелось принять участие совместно с ним: от нашего нечаянного знакомства во времена «Этюда в багровых тонах» до дела о «Морском договоре», когда вмешательство Холмса, несомненно, предотвратило серьезные осложнения в международной политике. На последнем деле я и собирался поставить точку, дабы умолчать о происшествии, после которого в моей жизни возникла пустота, даже и теперь, по прошествии двух лет, ничем не заполненная. Однако я был принужден изменить это решение из-за недавних писем полковника Джеймса Мориарти, выступившего в защиту памяти брата, и мне ничего не остается, как в точности изложить публике все факты. Одному мне ведома истина, и я доволен, что дожил до того часа, когда нет никаких причин ее скрывать. Насколько мне известно, в печати эти события упоминались трижды: в «Журналь де Женев» от 6 мая 1891 года, в английских газетах от 7 мая со ссылкой на агентство Рейтер и, наконец, в названных письмах. Первое и второе сообщения предельно немногословны, а в последнем, как я намерен показать, факты грубо искажены. Мне первому предстоит поведать миру, что в действительности произошло между профессором Мориарти и мистером Шерлоком Холмсом.

Напомню, что после того, как я женился и приступил к частной практике, о прежней теснейшей связи с Холмсом пришлось забыть. Он обращался ко мне время от времени, когда при очередном расследовании ему требовался товарищ, но это случалось все реже и реже, и за 1890 год я обнаружил в своих записях всего три отчета о его расследованиях. Зимой того же года и в начале весны 1891-го я узнал из газет, что французское правительство привлекло его к делу чрезвычайной важности; из двух записок Холмса, посланных из Нарбонна и Нима, следовало, что он, вероятно, задержится во Франции надолго. Поэтому я несколько удивился, когда вечером 24 апреля Холмс явился в кабинет, где я принимал пациентов. Я заметил, что он еще больше прежнего побледнел и осунулся.

– Да, я в последнее время не знал ни сна ни отдыха, – заметил он, отвечая скорее на мой взгляд, чем на слова. – Дел было по горло. Не возражаете, если я закрою ставни?

Единственным источником света в комнате была настольная лампа, при которой я читал. Холмс обошел комнату вдоль стены, захлопнул ставни и тщательно запер на задвижку.

– Чего-то опасаетесь? – спросил я.

– Опасаюсь.

– Чего?

– Пневматического ружья.

– Холмс, дружище, о чем вы?

– Вы хорошо меня знаете, Ватсон, и не думаете, будто я человек нервный. Но закрывать глаза на явную опасность – это не храбрость, а глупость. Не позволите ли спичку?

Он затянулся сигаретой, словно бы нуждался в успокаивающем действии табака.

– Я должен просить прощения за столь поздний визит и необычную просьбу: позвольте мне выйти в заднюю дверь и перелезть через ограду садика.

– Но что все это значит? – удивился я.

Холмс вытянул руку, и в свете лампы я увидел, что костяшки пальцев у него ободраны до крови.

– Можете убедиться, это не плод воображения, – улыбнулся он, – а, напротив, вполне осязаемая реальность, о которую можно и пораниться. Миссис Ватсон дома?

– Уехала в гости.

– Ага, так вы сейчас в одиночестве?

– В полном.

– Тем проще мне будет предложить вам на недельку отправиться со мной на Континент.

– Куда именно?

– Да куда угодно. Мне все равно.

Все это было очень странно. Холмс не имел обыкновения пускаться в бесцельные поездки, к тому же вид у него был бледный и измученный, что говорило о натянутых до предела нервах. Заметив мой вопросительный взгляд, Холмс сложил домиком кончики пальцев, упер локти в колени и начал рассказ.

– Вам, вероятно, не приходилось слышать о профессоре Мориарти?

– Нет.

– Чудеса да и только! Этот человек пронизал весь Лондон, однако никто о нем не слышал. Потому-то ему и принадлежит верхняя строчка в анналах преступлений. Заверяю вас, Ватсон, совершенно серьезно: если я смогу одолеть этого человека, избавить от него общество, это будет означать, что я достиг вершины своей карьеры и пора подумать о более спокойном образе жизни. Между нами, после недавних расследований, когда мне удалось оказать помощь скандинавской королевской семье и властям Французской республики, я могу позволить себе вести то существование, которое отвечает моим вкусам, то есть заниматься исключительно химией. Но, Ватсон, мне не будет ни сна, ни отдыха, пока я знаю, что по лондонским улицам расхаживает такой человек, как профессор Мориарти.

– Что же он натворил?

– Его карьера совершенно исключительна. Он происходит из родовитой семьи, получил превосходное образование, к тому же природа наделила его феноменальными математическими способностями. В возрасте двадцати одного года он написал научную работу о биноме Ньютона и получил европейскую известность. Благодаря этому его назначили заведовать кафедрой математики в одном из наших второстепенных университетов. Перед ним открывалось блестящее будущее. Однако от предков он унаследовал поистине дьявольские наклонности. В жилах Мориарти течет кровь преступника; исключительный ум повлиял на его натуру лишь в худшую сторону, сделав его тем более опасным. В университетском городе о нем пошли нехорошие слухи; в конце концов ему пришлось отказаться от кафедры и вернуться в Лондон, где он сделался репетитором и стал готовить к экзаменам на офицерское звание. Это общедоступные сведения; то, что будет рассказано дальше, разузнал я сам.

Как вам известно, Ватсон, нет никого, кто лучше меня изучил бы верхушку лондонского преступного мира. Год за годом я все больше убеждался, что за злодеяниями, творящимися в городе, стоит какая-то сила – тайная сила, которая организует нарушения закона и укрывает преступников. Снова и снова, за самыми разнообразными черными делами – подделкой документов, грабежами, убийствами – мне чудилась эта сила; я наблюдал ее влияние во многих нераскрытых преступлениях, расследованием которых сам не занимался. Годами я пытался откинуть завесу тайны, ухватил наконец нить, последовал за нею, и она, после множества хитросплетений, привела меня к экс-профессору Мориарти, светилу математики.

Это Наполеон преступного мира, Ватсон. Половина всех преступлений в нашем огромном городе, едва ли не все нераскрытые преступления устроены именно им. Мориарти – гений, философ, абстрактный мыслитель. Мало кто сравнится с ним по уму. Он на манер паука сидит неподвижно в центре своей паутины; лишь только дрогнет одна из тысячи радиальных нитей, ему это тотчас становится известно. Сам он почти ничего не делает. Только планирует. Но у него множество агентов, и они блестяще организованы. Когда нужно нарушить закон, скажем, украсть документ, ограбить дом, устранить человека – заказ передают профессору и тот все организует. Исполнителя могут поймать. В таком случае находятся деньги, чтобы внести залог и заплатить адвокатам. Но того, кто отдает исполнителям приказы, никогда не поймают и даже не заподозрят. С помощью логики я обнаружил целую преступную организацию и всего себя посвятил тому, чтобы вывести ее на чистую воду и уничтожить.

Однако профессор окружил себя такими хитрыми мерами безопасности, что я, при всех стараниях, все больше убеждался в невозможности добыть доказательства его вины, пригодные для суда. Вам, дорогой Ватсон, известны мои силы, и все же через три месяца я был вынужден признать, что встретил наконец противника, равного по интеллекту. Ужасаясь его преступлениям, я не мог не восхищаться его ловкостью. Но вот Мориарти совершил промах, малюсенький промах, но все же непростительный, когда я был так близко. Мне представился шанс, и с этой минуты я начал оплетать профессора сетью. Еще немного, и ему не выпутаться. Через три дня, то есть в следующий понедельник, все будет готово, и профессор, вместе с основными сообщниками, окажется в руках полиции. Последуют самый громкий судебный процесс нашего века, разоблачение преступлений, числом более четырех десятков, и виселица для всех членов шайки. Но только нельзя делать поспешных шагов, иначе преступники, даже в последний момент, могут ускользнуть.

Сумей я скрыть свои старания от профессора Мориарти, все шло бы как по маслу. Но его так просто не проведешь. Пока я готовил западню, он следил за каждым моим шагом. Снова и снова он пытался разорвать путы, но я обычно его опережал. Говорю вам, друг мой, если подробности нашего негласного противостояния изложить на бумаге, его признают самым блестящим поединком за всю историю уголовных расследований. Никогда прежде я не поднимался до таких высот и никогда не встречался со столь упорным сопротивлением. Мориарти копал глубоко, но я глубже. К сегодняшнему утру последние меры были приняты, до полной победы оставалось три дня. Я сидел у себя и размышлял об этом деле, но тут распахнулась дверь – и передо мной предстал профессор Мориарти.

Нервы у меня крепкие, Ватсон, но, сознаюсь, я вздрогнул, увидев у себя на пороге того, о ком в последнее время так много думал. Как профессор выглядит, я знал и раньше. Он необычайно высок и худощав, высокий белый лоб выгнут дугой, глаза глубоко посажены. Гладко выбритые щеки, аскетическая бледность – по некоторым чертам в нем еще можно узнать профессора. Плечи его ссутулены – он много корпел над книгами; голова вечно наклонена вперед и слегка покачивается из стороны в сторону, как у рептилии. Мориарти разглядывал меня, и в его прищуренных глазах светилось любопытство.

«Лобная кость у вас не такая массивная, как я предполагал, – произнес он наконец. – Что за опасная привычка – ощупывать заряженный револьвер в кармане халата».

Едва его завидев, я понял, что мне грозит страшная опасность. Профессор мог спастись только одним способом – заставив меня молчать, – поэтому я в то же мгновение выхватил из ящика револьвер, сунул в карман и прикрыл карман ладонью. В ответ на слова профессора я вытащил револьвер и, взведя курок, положил на стол. Мориарти улыбался и щурился, но, видя выражение его глаз, я порадовался, что запасся оружием.

«Вы, очевидно, меня не знаете», – сказал он.

«Напротив, вполне очевидно, что я вас знаю. Прошу садиться. Если вы желаете что-то сказать, могу уделить вам пять минут».

«Все, что я желаю сказать, вам ясно без слов».

«Тогда, наверное, вам ясен мой ответ».

«Вы тверды в своих намерениях?»

«Абсолютно».

Рука Мориарти скользнула в карман, и я схватил со стола пистолет. Но профессор достал лишь записную книжку с какими-то цифрами.

«Вы перебежали мне дорогу четвертого января, – сказал он. – Двадцать третьего вы доставили мне легкое неудобство, а в середине февраля – серьезное. В конце марта вы полностью расстроили мои планы, а теперь, на исходе апреля, мне по вашей милости недолго и потерять свободу. Такое положение нельзя больше терпеть».

«И что вы предлагаете?» – спросил я.

«Вы должны прекратить это, мистер Холмс, – произнес он, покачивая головой. – Просто обязаны».

«Не раньше вторника».

«Ну-ну. Человек с вашим умом, конечно, должен понимать, что выход только один. Вы должны отступиться. Вашими же стараниями у нас осталось лишь одно средство. Для меня было истинным удовольствием следить за вашими действиями, и скажу без притворства: я буду глубоко огорчен, если придется прибегнуть к крайним мерам. Вы улыбаетесь, сэр, но поверьте – это действительно так».

«Мое ремесло сопряжено с опасностью», – заметил я.

«Это не опасность. Это неизбежное уничтожение. Вы встали на пути не отдельного человека, а могущественной организации, размаха которой, при всем своем уме, даже не можете себе представить. Отойдите в сторону, мистер Холмс, иначе вас растопчут».

«Боюсь, за нашей приятной беседой я совсем забыл о том, что должен отлучиться по важному делу». Я встал.

Профессор тоже поднялся с места и молча оглядел меня, печально качая головой.

«Ну ладно, – промолвил он наконец. – Жаль, но я сделал все, что мог. Мне известен каждый ход в вашей игре. До понедельника вы ничего не сможете предпринять. Мы с вами, мистер Холмс, скрестили оружие в поединке. Вы надеетесь посадить меня на скамью подсудимых. Говорю вам, этому не бывать. Вы надеетесь обыграть меня. Говорю вам, этому тоже не бывать. Если вам хватит ума, чтобы погубить меня, знайте, вас ждет то же самое».

«Вы удостоили меня нескольких комплиментов, мистер Мориарти. Дабы в свою очередь отдать вам должное, скажу так: если я добьюсь первого, то, в интересах общества, охотно примирюсь со вторым».

«Одно я вам обещаю, другое – нет», – бросил он сердито, обратил ко мне свою сутулую спину и, все так же моргая и щурясь, вышел за дверь.

Такой странный разговор состоялся у меня с профессором Мориарти. Признаюсь, у меня остался после него неприятный осадок. Ровный тон и четкие выражения больше убеждают в искренности намерений собеседника, нежели бурная ругань и угрозы. Вы скажете, конечно: «Почему бы не пожаловаться на него в полицию?» Да потому, что я убежден: удар нанесет не он, а кто-то из его агентов. У меня есть все основания так думать.

– На вас уже покушались?

– Дорогой Ватсон, профессор Мориарти не такой человек, чтобы сидеть сложа руки. Около полудня я отправился на Оксфорд-стрит, где у меня были дела. На углу Бентинк-стрит и Уэлбек-стрит, когда я переходил дорогу, из-за поворота вывернул запряженный двойкой фургон и с грохотом полетел прямо на меня. Я был в секунде от гибели, но успел спастись, прыгнув на тротуар. Фургон свернул на Мэрилебон-лейн и мгновенно скрылся из виду. После этого я старался не сходить с тротуара, но на Вир-стрит с крыши дома свалился кирпич и разлетелся на осколки прямо у моих ног. Я вызвал полицию, крышу осмотрели. Там обнаружилась куча кирпичей и кусков шифера, запасенных для починки, и меня стали убеждать, будто виной всему порыв ветра. Я, конечно, знал, что это не так, но ничего не мог доказать. Далее я взял кэб и отправился к брату на Пэлл-Мэлл, где и провел день. По пути к вам на меня напал какой-то головорез с дубинкой. Я сбил его с ног, и теперь он сидит в кутузке, но нимало не сомневаюсь: полиция никогда не заподозрит связь между джентльменом, о чьи передние зубы я ободрал костяшки пальцев, и скромным репетитором, который, наверно, в десятке миль отсюда решает задачки на школьной доске. Теперь, Ватсон, вы не станете удивляться тому, что, войдя к вам, я первым делом закрыл ставни. И дом я, с вашего позволения, покину не через парадную дверь, а другим, не столь заметным способом.

Я и прежде нередко восхищался храбростью моего друга, но в этот раз, слушая, как он преспокойно перечисляет происшествия, слившиеся в один сплошной кошмар, был просто поражен.

– Вы заночуете здесь? – спросил я.

– Нет, дружище, не исключено, что я нынче опасный гость. У меня есть план, и все будет хорошо. Дело зашло так далеко, что вплоть до ареста сможет двигаться без моего участия, хотя, когда пойдет речь об осуждении, я непременно понадоблюсь. Значит, на несколько дней, до той поры, когда у полиции будут развязаны руки, мне лучше бы скрыться. А потому я был бы очень рад, если бы вы согласились поехать со мной на Континент.

– Пациентов сейчас немного, к тому же соседский врач всегда любезно меня подменяет. Поеду с удовольствием.

– И даже завтра утром?

– Если это необходимо.

– Крайне. Тогда я дам вам инструкции и прошу, дорогой Ватсон, неукоснительно их исполнить, потому что теперь вы на пару со мной вступили в противоборство с самым мощным в Европе преступным синдикатом. Итак, слушайте! Соберите багаж и отправьте его вечером с надежным посланцем на вокзал Виктория. Адрес не указывайте. Утром пошлите слугу за хэнсомом, оговорив, чтобы он не брал ни первый, ни второй попавшийся. Садитесь в экипаж и езжайте к Лоутерскому пассажу со стороны Стрэнда; адрес укажите кэбмену на листке бумаги и предупредите, чтобы он не выбрасывал записку. Плату держите наготове и, как только кэб остановится, молнией летите через пассаж. Ровно в четверть десятого вы должны быть на другом конце. У обочины будет ждать небольшой брум с кучером, одетым в плотный черный плащ с красной отделкой по воротнику. Садитесь туда. На вокзал Виктория вы прибудете как раз к континентальному экспрессу.

– И где мы встретимся?

– На вокзале. Наше место в вагоне первого класса, втором с головы поезда.

– Встретимся в вагоне?

– Да.

Тщетно я уговаривал Холмса провести вечер у меня. Я понимал: единственная причина состоит в том, что он не хочет навлечь беду на мой кров. Добавив второпях еще несколько слов о наших завтрашних планах, Холмс вышел со мной в сад, перелез стену, выходящую на Мортимер-стрит и тут же подозвал свистком хэнсом. Я услышал грохот удалявшегося экипажа.

Утром я в точности исполнил все указания Холмса. Хэнсом наняли с такими предосторожностями, что он никак не мог быть подставным. Сразу после завтрака я выехал в Лоутерский пассаж, где бегом припустил в другой конец. Там действительно ожидал брум. Едва я сел, как весьма корпулентный кучер, закутанный в черный плащ, хлестнул лошадь; мы покатили к вокзалу Виктория. Я сошел, кучер развернул экипаж и, ни разу даже не взглянув в мою сторону, унесся прочь.

До сих пор все шло как по маслу. Багаж меня ждал, я без труда нашел вагон, о котором говорил Холмс, тем более что на нем единственном висела табличка «Занято». Меня тревожило только отсутствие Холмса. Согласно вокзальным часам, до отбытия поезда оставалось всего семь минут. Я безуспешно оглядывал пассажиров и провожающих – моего друга среди них не было. Несколько минут ушло на помощь почтенному священнику-итальянцу, который на ломаном английском пытался объяснить носильщику, что его багаж отправляется транзитом в Париж. Еще раз скользнув взглядом по толпе, я возвратился в свой вагон, где обнаружил, что носильщик, не посмотрев на билет, навязал мне в спутники престарелого итальянца. Объяснять, что он занял чужое место, было бесполезно: я владел итальянским еще хуже, чем он английским. Отчаявшись, я пожал плечами и вновь принялся высматривать Холмса. При мысли, что ночью он мог стать жертвой покушения, меня бросило в дрожь. Двери вагона уже закрыли, раздался свисток, и тут…

– Дорогой Ватсон, – послышался чей-то голос, – что ж вы даже не пожелали мне доброго утра?

В изумлении я оглянулся. Пожилой служитель церкви смотрел прямо на меня. На мгновение его морщины разгладились, нос укоротился, оттопыренная нижняя губа встала на место, рот перестал жевать, в тусклых глазах зажегся огонь, осевший корпус распрямился. Еще миг – и Холмса не стало, мой спутник снова сник и одряхлел.

– Боже правый, – вскрикнул я, – как вы меня напугали!

– Осторожность по-прежнему необходима, – шепнул он. – Сдается мне, нас выследили. А, вот и Мориарти собственной персоной.

Мы уже тронулись с места. Обернувшись, я заметил высокого мужчину, который яростно продирался через толпу и махал рукой, словно желая остановить поезд. Однако было уже поздно, мы быстро набирали скорость. Вскоре вокзал скрылся из виду.

– Еще немного, и все наши меры предосторожности оказались бы бесполезны, – рассмеялся Холмс. Он встал, сбросил черную сутану и шляпу, составлявшие часть его маскарада, и сложил их в ручной чемоданчик.

– Вы видели утренние газеты, Ватсон?

– Нет.

– Значит, вы не знаете новости с Бейкер-стрит?

– С Бейкер-стрит?

– Прошлой ночью подожгли нашу квартиру. Ущерб не очень большой.

– Боже правый, Холмс, это уж слишком!

– Похоже, они потеряли мой след, когда их головорез с дубинкой попал под арест. Иначе бы они знали, что я не возвращался к себе. Но очевидно, слежку устроили за вами, что и привело Мориарти на вокзал Виктория. Вы не совершили по дороге никаких промахов?

– Я действовал в точности так, как вы советовали.

– Вы нашли брум, о котором я говорил?

– Да, он меня ждал.

– Узнали кучера?

– Нет.

– Это был мой брат Майкрофт. Очень хорошо, когда в таких случаях нет необходимости полагаться на наемных помощников. Но теперь давайте решим, что делать с Мориарти.

– Поскольку это экспресс, а отплытие парохода согласовано с железной дорогой, мы, надо полагать, благополучно отделались от профессора.

– Дорогой Ватсон, вы, очевидно, не приняли всерьез мои слова о том, что этот человек ничуть не уступает мне по интеллекту. Вам ведь не придет в голову, что, будь я преследователем, меня сбило бы с толку такое ничтожное препятствие? Почему же вы о нем думаете так плохо?

– Что он будет делать дальше?

– А что делал бы я?

– И что же?

– Заказал бы экстренный поезд.

– Но он прибудет слишком поздно.

– Ничего подобного. Наш поезд делает остановку в Кентербери; кроме того, пароход отходит не сразу, а никак не ранее чем через четверть часа. Там он до нас и доберется.

– Можно подумать, преступники – это мы. Распорядитесь, чтобы сразу по приезде Мориарти арестовали.

– Тогда пойдут прахом все мои трехмесячные труды. Большую рыбу мы поймаем, но мелочь ускользнет из сети. В понедельник же мы возьмем всех до единого. Нет, об аресте не может быть и речи.

– Что тогда?

– Мы выйдем в Кентербери.

– А дальше?

– Нам нужно будет добраться до Ньюхейвена и оттуда переправиться в Дьепп. Мориарти снова поступит так, как поступил бы я. Он прибудет в Париж, найдет наш багаж и два дня будет ждать на вокзале. Мы же тем временем приобретем по саквояжу и, поощряя местных производителей, не спеша, через Люксембург и Базель, проследуем в Швейцарию.

Я слишком опытный путешественник, чтобы меня смутила потеря багажа, но признаюсь, мне была неприятна мысль о том, что приходится хитрить, прячась от человека, чья жизнь запятнана самыми гнусными злодеяниями. Однако было очевидно, что Холмс лучше понимает наше положение. Итак, в Кентербери мы сошли с поезда и выяснили, что поезд в Ньюхейвен отходит только через час.

Я провожал печальным взглядом быстро удалявшийся багажный вагон с моим гардеробом, но тут Холмс потянул меня за рукав и указал на железнодорожные пути.

– Смотрите-ка – уже.

Вдали, среди стволов кентского леса, тянулся вверх тоненький дымок. Еще минута – и на открытом изгибе дороги, что ведет к станции, показался паровоз с одним вагоном. Мы едва успели спрятаться за грудой багажа, как паровоз со стуком и грохотом пронесся мимо, дохнув нам в лицо горячим воздухом.

– Это он, – кивнул Шерлок Холмс, пока мы наблюдали, как поезд трясет на стрелках. – Видите, разум нашего приятеля все же имеет свои пределы. Вот если бы он разгадал ход моей мысли и стал действовать соответственно – это был бы coup-de-maître[3].

– Что бы он предпринял, если бы догнал нас?

– Попытался бы меня убить – это уж точно. Впрочем, я так просто не дамся. Теперь вопрос в том, устроить ли преждевременный ланч здесь или терзаться муками голода, пока не доберемся до буфета в Ньюхейвене.

Той же ночью мы прибыли в Брюссель, провели там два дня и на третий переехали в Страсбург. Утром в понедельник Холмс отправил телеграмму лондонской полиции, и вечером ответ ждал нас в гостинице. Холмс вскрыл телеграмму и, выругавшись, швырнул ее в камин.

– Я должен был это предвидеть, – простонал мой друг. – Он бежал!

– Мориарти?

– Они захватили всю шайку, кроме него. Он их провел. Конечно, когда я уехал, в стране не осталось никого, кто мог бы с ним сладить. Но я-то думал, что дал им все козыри. Наверное, Ватсон, вам лучше будет вернуться в Англию.

– Почему?

– Потому что я теперь опасный спутник. Этот человек остался без дела. Вернуться в Лондон для него равносильно гибели. Если я правильно разобрался в его натуре, он отныне посвятит все силы тому, чтобы мне отомстить. Настойчиво вам советую: возвращайтесь к своим пациентам.

Старый солдат и старый друг не мог внять такому призыву. Полчаса мы спорили, сидя в страсбургском salle-à-manger[4], но тем же вечером снова пустились в путь по направлению к Женеве.

Мы провели прекрасную неделю, странствуя по долине Роны, в Лëйке свернули, миновали перевал Гемми, еще лежавший под снегом, и через Интерлакен направились к Майрингену. Это было захватывающее путешествие: внизу нежная весенняя зелень, наверху – девственные снега зимы. Мне, однако, было понятно, что Холмс ни на мгновение не забывает о нависшей над ним тени. И в уютных альпийских деревушках, и на одиноких горных перевалах я замечал, как бегают по сторонам его глаза, как пристально он изучает лица прохожих. Это означало, что он твердо убежден: где бы мы ни оказались, всюду по пятам за нами следует опасность.

Помнится, оставив позади Гемми, мы шли по мрачному берегу Даубензее, и вдруг с гребня горы справа скатился большой камень и с шумом ухнул в озеро прямо за нашими спинами. В то же мгновение Холмс взлетел по склону и, стоя на могучей скале, стал озирать окрестности. Тщетно уверял его проводник, что по весне в этом месте нередко случается камнепад. Холмс молчал, но многозначительно мне улыбался.

При всей своей бдительности Холмс никогда не впадал в уныние. Напротив, не припомню, когда еще он бывал в таком приподнятом настроении. Снова и снова он повторял, что с радостью завершил бы свою карьеру, если бы знал, что общество избавлено от профессора Мориарти.

– Думаю, Ватсон, не будет преувеличением сказать, что моя жизнь прожита не зря, – заметил он однажды. – Даже если сегодня в моей профессиональной биографии будет поставлена точка, мне не придется за нее краснеть. Благодаря мне в Лондоне теперь дышится легче. Я провел более тысячи расследований и ни разу, насколько мне известно, не помогал неправой стороне. В последнее время меня больше тянет разгадывать тайны природы, нежели те неглубокие загадки, которые порождает общество, созданное руками человеческими. Материал для ваших записок, Ватсон, будет исчерпан в тот день, когда я увенчаю свою карьеру поимкой или устранением самого умного и опасного преступника во всей Европе.

Приступая к тому немногому, что мне осталось поведать, я буду краток, но точен. Я охотно воздержался бы от этого рассказа, но вижу свой долг в том, чтобы не упустить ни единой подробности.

Третьего мая мы прибыли в деревушку Майринген и остановились в гостинице «Энглишер Хоф», принадлежащей Петеру Штайлеру-старшему. Наш хозяин, очень неглупый человек, прекрасно говорил по-английски, так как три года прослужил половым в лондонском отеле «Гроувенор». По его совету мы днем 4-го числа отправились в поход, намереваясь пересечь холмы и провести ночь в селении Розенлау. Притом хозяин строго-настрого наказал на полдороге сделать небольшой крюк, чтобы осмотреть Райхенбахский водопад.

Место это поистине пугающее. Поток, питаемый талыми снегами, низвергается в чудовищную пропасть, откуда, как клубы дыма при пожаре, взлетает водяная пыль. Обрывистое русло, по которому стремится река, представляет собой гигантскую, сходящуюся книзу расщелину; воды, бегущие меж ее блестящих, угольно-черных стен, падают в бездонную, подобную кипящему котлу чашу, с неровного края которой поток снова обрушивается вниз. От шума, сопровождающего этот зеленоватый поток на всем его длинном пути, от шипенья брызг, сливающихся в сплошную завесу, от всего этого коловращения и грохота у тебя начинает кружиться голова. Мы подошли к водопаду, чтобы посмотреть, как искрится внизу, дробясь о черные скалы, вода, и послушать ее гулкие, словно бы человеческие, стоны, восходящие из пропасти вместе с брызгами.

Вдоль водопада, для удобства наблюдения, высечена тропа, но на полпути она обрывается, и путешественнику приходится тем же путем возвращаться назад. Мы как раз повернули обратно и тут увидели парнишку-швейцарца, который бежал нам навстречу с листком в руке. Это было письмо от нашего хозяина, написанное на почтовой бумаге со знаком гостиницы и адресованное мне. Оказывается, сразу после нашего ухода в гостиницу прибыла английская леди в последней стадии чахотки. Она провела зиму в деревне Давос-Плац и теперь ехала в Люцерн, чтобы встретиться там с друзьями, но внезапно у нее пошла горлом кровь. По-видимому, жить ей остается час-другой, но для нее было бы большим утешением поговорить с врачом-англичанином, и если бы я вернулся… и т. д., и т. д. В постскриптуме добряк Штайлер добавлял, что и сам умоляет меня об этом одолжении, так как дама наотрез отказывается говорить с доктором-швейцарцем, и на хозяине гостиницы лежит тяжкий груз ответственности.

Не откликнуться на такую просьбу было невозможно. Как откажешь соотечественнице, которая умирает в чужой стране? Но мне было неловко покидать Холмса в одиночестве. В конце концов мы решили, что при нем останется юный гонец, который послужит ему проводником и спутником, я же вернусь в Майринген. Мой друг, по его словам, собирался немного постоять у водопада, а потом не спеша отправиться через холмы в Розенлау и дождаться вечера, когда я к нему присоединюсь. Перед тем как отправиться в путь, я взглянул на Холмса. Он стоял, прислонившись спиной к скале и скрестив на груди руки, и смотрел вниз на водопад. Я не знал, что вижу его на этой земле в последний раз.

Спустившись с холма, я оглянулся. Водопад с этого места не виден, но видна вьющаяся по склону тропа, которая к нему ведет. Помню, по ней быстро шагал какой-то человек. На фоне зелени четко обрисовывался его черный силуэт. Я заметил и то, как энергично он одолевал подъем, но нужно было спешить, и я выбросил незнакомца из головы.

В Майринген я добрался через час с небольшим. Старик Штайлер стоял на крыльце гостиницы.

– Ну что, – спросил я на ходу, – ей, надеюсь, не стало хуже?

Хозяин удивленно поднял брови, и я похолодел.

– Вы не писали этого? – Я вынул из кармана письмо. – В гостиницу не приезжала больная англичанка?

– Нет! – воскликнул он. – Но бумага помечена знаком гостиницы! Не иначе, письмо написал тот высокий англичанин, который явился, когда вы ушли. Он сказал…

Но я не дослушал объяснения. Обмирая от страха, я кинулся по деревенской улице к знакомой тропе. Дорога вниз заняла у меня час. На подъем я, как ни спешил, потратил целых два. У Райхенбахского водопада мне на глаза попался альпеншток Холмса, прислоненный к скале там, где я оставил моего друга. Холмса нигде не было, и на мой крик отозвалось только эхо, прокатившееся по окрестным утесам.

При виде альпенштока сердце у меня упало. Значит, Холмс не пошел в Розенлау. Он остался на тропе, трех футов шириной; с одной стороны отвесный склон, с другой – отвесный обрыв. Тут его и застиг враг. Юный швейцарец тоже исчез. Наверное, ему заплатил Мориарти и он оставил их наедине. Что произошло потом? Кто скажет?

Пораженный ужасом, я застыл на месте, чтобы немного прийти в себя. Мне вспомнились методы Холмса, и я решил разобраться в трагедии с их помощью. Увы, это была совсем несложная задача. Беседуя, мы достигли конца тропы; альпеншток отмечал то место, где мы остановились. Черная земля, постоянно орошаемая водяной пылью, никогда не высыхает – птица и та оставит отпечаток. В конце тропы виднелись две четкие дорожки шагов. Они вели туда, обратных следов не было. В нескольких ярдах от края истоптанная земля напоминала болото, кусты и папоротники по кромке были оборваны и заляпаны грязью. Я лег на живот, стараясь рассмотреть что-нибудь сквозь летящие брызги. Уже начало темнеть, и я замечал только, как блестят на черных стенах мокрые пятна и искрится в самом низу дробящаяся вода. Я крикнул, но единственным откликом был все тот же, похожий на человеческий, стон водопада.

Однако судьба не оставила меня без последнего привета от моего друга и товарища. На верхушке скалы, к которой был прислонен альпеншток, я заметил какой-то блестящий предмет. Это оказался серебряный портсигар Холмса. Когда я его взял, на землю слетел лежавший под ним квадратик бумаги. Расправив его, я обнаружил, что это три листка из блокнота и написанное на них адресовано мне. Четкое обозначение адресата, ровный и разборчивый почерк, словно Холмс сидел в своем кабинете, – все это как нельзя лучше говорило о том, что за человек был мой друг.

«Дорогой Ватсон (гласила записка), я пишу эти короткие строки благодаря любезности мистера Мориарти, согласившегося немного обождать, прежде чем мы приступим к окончательному выяснению наших разногласий. Он вкратце обрисовал мне методы, с помощью которых ускользнул от английской полиции и получал сведения о наших передвижениях. Узнав все это, я утвердился в своем высоком мнении о его умственных способностях. Мне приятно думать, что я избавлю общество от этого человека и плодов его деятельности; боюсь только, что цена, которую придется заплатить, огорчит моих друзей – и в особенности вас, мой дорогой Ватсон. Впрочем, я уже объяснял вам, что моя карьера достигла вершины и именно такое ее завершение видится мне самым подходящим. Если начистоту, я ни секунды не заблуждался относительно письма из Майрингена и, позволяя вам уйти, предвидел дальнейшее развитие событий. Передайте инспектору Паттерсону, что бумаги, которые нужны, чтобы осудить шайку, находятся в ящике под литерой „М“, в голубом конверте с надписью „Мориарти“. Распоряжения относительно своей собственности я сделал перед отъездом из Англии и передал своему брату Майкрофту. Пожалуйста, поклонитесь от меня миссис Ватсон. Заверяю вас, мой дорогой Ватсон, в самых искренних дружеских чувствах.

Ваш Шерлок Холмс».

Мне остается добавить всего несколько слов. Эксперты, осмотрев место событий, пришли к бесспорному выводу, что схватка окончилась тем, чего и следовало ожидать: крепко вцепившись друг в друга, оба противника свалились в пропасть. Разыскивать тела было совершенно бесполезно, и там, в бурлящем котле, где вскипает пена и крутятся водовороты, на веки вечные останутся лежать опаснейший из преступников своего поколения и первейший в своем поколении поборник закона. Мальчика-швейцарца не нашли; не сомневаюсь, что это был один из многочисленных агентов Мориарти. Что касается его шайки, то, как помнит публика, Холмс и после смерти не ослабил хватки и собранных им доказательств с избытком хватило для осуждения всех ее участников. Имя их зловещего предводителя редко упоминалось на суде, и если я теперь вынужден пролить свет на его дела, виной тому те, кто по неразумию его обеляет, бросая при этом тень на человека, лучше и мудрее которого я не знал и никогда не узнаю.

Примечания

1

Шокирующие (фр.).

2

V. R. (Victoria Regina) – королева Виктория (лат.).

3

Мастерский прием (фр.).

4

Ресторанный зал (фр.).

Content

Артур Конан Дойл
Записки о Шерлоке Холмсе
Arthur Conan Doyle
1859–1930

Звездный

Желтое лицо

Биржевой маклер

«Глория Скотт»

Обряд рода Масгрейвов

Райгейтские сквайры

Увечный

Домашний пациент

Грек-переводчик

Морской договор

Последнее дело Холмса

Примечания