Карл Май

Сын вождя

© М. Ю. Курушин, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Валерия Гореликова

* * *

Вступление

Красный человек на грани вымирания! От Огненной Земли до североамериканских озер угасает неизлечимый пациент, подавленный неумолимой, не знающей жалости судьбой. Из последних сил противился он ей, но тщетно – его силы таяли, как весенний снег. И вот теперь это беззащитное тело, издающее слабые вздохи, во власти судорог и конвульсий, тех самых, что предвещают скорую смерть.

Виноват ли он сам в таком скоропостижном конце? Заслужил ли его?

Если верно, что все живое на Земле имеет полное право на жизнь и относиться к любому индивиду следует одинаково, значит и краснокожий обладает не меньшим, нежели белый, правом на существование, законно претендуя на эволюционное развитие в соответствии со своей индивидуальностью. Конечно, многие в наше время уверены, что у индейца нет никаких необходимых государствообразующих качеств. А верно ли это? Отвечаю: нет! Но не стану больше ничего утверждать, ибо это тема отдельного научного труда. Белый человек веками развивался вместе с природой: от охотника – к пастуху, а от пастуха – к земледельцу и промышленнику. У красного человека времени для этого не оказалось. Сама судьба не предоставила его. Индейцу пришлось совершить гигантский скачок с низшей, первой ступени, ступени охотника, на высшую, последнюю. При этом те, кто предъявляет ему сегодня невыполнимые требования, совершенно не думают о том, что он уже изначально был обречен на тяжелое падение со смертельным исходом.

Выживает сильнейший – таков жестокий закон бытия всей земной природы. Но мы все же должны понимать, что жестокость эта – всего лишь внешний атрибут. На самом деле она способствует христианскому прощению, ибо вечная мудрость, породившая этот закон, одновременно и вечная любовь. Но можем ли мы утверждать, что в отношении вымирающих индейцев совершен акт милосердия?

Индсмены встретили первых бледнолицых очень гостеприимно, поистине с божественным уважением. И что получили в ответ? У них отняли землю. Сколько при этом свершилось жестокостей и сколько пролито крови, знает каждый, кто читал историю «знаменитых» конкистадоров. Дальше – больше. Белые пришли со сладкими речами на устах, но с заточенными ножами за поясом и с заряженными ружьями в руках. Они обещали любовь и дружбу, а принесли ненависть и кровь. Краснокожие шаг за шагом вынуждены были отступать. Иногда белые на словах предоставляли краснокожим «вечное» право на их территорию, после чего снова продолжали преследование, прогоняя индейцев все дальше и дальше. При этом землю скупали за бесценок либо не платили вообще.

А потом индсмену поднесли медленно действующий яд, «огненную воду». За ней пришли оспа и другие отвратительные болезни, уничтожившие деревни и выкосившие целые племена. Когда красный человек заявлял о своих правах, ему отвечали порохом и свинцом. Он снова отступал перед превосходящими силами бледнолицых. Ожесточенный и загнанный в угол, краснокожий мстил каждому белому, повстречавшемуся на его пути. В ответ вырезались целые племена. Постепенно этот храбрый охотник, бывший когда-то гордым, правдивым, искренним и всегда верным своим друзьям, превратился в недоверчивое и лживое существо, тайно подкрадывающееся к своему врагу, чтобы нанести коварный удар. Но разве не белый виноват в этом?

Табуны диких мустангов, из которых краснокожий выбирал себе самого смелого скакуна, – где они сейчас? Где теперь увидишь бизонов, когда-то миллионами обитавших в прериях? Чем он живет сегодня, этот красный человек? Муко́й и мясом, которые ему поставляют? Да вы только посмотрите, сколько извести и других «прекрасных штучек» в этой муке́? Разве можно ее употреблять в пищу!

Как-то раз в одно из племен должны были отправить стадо скота из сотни жирных голов. По пути к месту назначения оно странным образом превратилось в пару-тройку старых, страшно исхудавших коров, от которых воротили шеи даже падальщики-грифы. Если красный человек займется хлебопашеством, сможет ли он рассчитывать хотя бы на худой урожай, он, бесправный, которого теснят со всех сторон и которому нигде нет пристанища? А ведь каким гордым и прекрасным он был прежде, когда летал над саванной, обдуваемый гривой своего верного мустанга! И каким жалким и опустившимся выглядит он ныне в лохмотьях, не прикрывающих его наготы! Когда-то смело вступавший в схватку с серым гризли, теперь он крадется по углам, словно шелудивый пес, ворующий или выпрашивающий мелкие кусочки полусгнившего мяса.

Да, теперь он болен и медленно умирает. А мы жалостливо стоим над его убогим ложем, но ничего не предпринимаем, чтобы хоть что-то изменить. Стоять у смертного одра – дело не из легких, но стократно ужаснее, когда это ложе целого народа. Множество вопросов мучает меня. И прежде всего – что произошло бы с индейцами, получи они достаточно пространства и времени для физического и духовного развития? И какую особую форму культуры потеряет человечество вследствие их гибели? Пусть этот умирающий не смог приспособиться, но неужели из-за своей самобытности ему грозит полное вымирание и нет никакой надежды на спасение? Даже бизонам нашлось место в Национальных парках Монтаны и Вайоминга, иначе они вымерли бы окончательно. Так почему же бывшим законным хозяевам земли нет места, где они смогли бы жить и духовно расти?

Впрочем, какая польза от таких вопросов на пороге неотвратимой гибели! Чем помогут упреки и стенания, когда вообще уже ничто не может помочь! И я не могу ничего изменить. Могу лишь скорбеть, но ведь мертвых не воскресить. Я… А почему, собственно, я? Только потому, что давно и хорошо знаю краснокожих, среди которых есть один, живущий в моем сердце и памяти чистым светом. Он, лучший из лучших и самый верный из всех моих друзей, всегда готовый на жертву, был подлинным представителем своей расы. И так же, как и эта раса, погасший от смертельной пули врага. Я любил его, как никого на свете. Я и сегодня продолжаю любить этот умирающий народ, чьим благороднейшим сыном он был. Не раздумывая, я пошел бы на смерть, чтобы только сохранить его жизнь. Ту жизнь, которой он сотни раз рисковал ради меня. Однако этого не случилось – он ушел, спасая своего друга. Но умер он лишь телесно. Здесь, на этих страницах, он продолжает жить, как живет он вечно в моей душе. Он – Виннету, великий вождь апачей! Его памяти я посвящаю эту книгу. И если читатель сумеет почерпнуть из нее правду о народе, чьим истинным вождем он был, я буду вознагражден.

Автор

Глава первая

Гринхорн

Знаешь ли ты, дорогой читатель, что означает слово «гринхорн»? Это кличка, обидная и презрительная. «Грин» – по-английски «зеленый», а «хорн» можно перевести как «щупальце». Стало быть, гринхорн – незрелый, зеленый, лишенный всякого опыта юнец, впервые попавший в чужую страну и потому вынужденный очень осторожно выпускать свои щупальца, чтобы не попасть впросак[1].

Гринхорн – из тех, кто не уступит стула леди; он первым протянет руку хозяину, прежде чем раскланяться с миссис или мисс; а заряжая ружье, он не тем концом вложит патрон или забьет в ствол пыж, затем пулю и только потом насыплет пороху. Гринхорн либо совсем не говорит по-английски, либо изъясняется чересчур правильно и изысканно; на него наводят ужас и язык янки, и выражения невежд. Гринхорн примет енота за опоссума, а хорошенькую мулатку[2] не отличит от квартеронки[3]. Он дымит сигареткой и презирает господ, жующих табак. Получив оплеуху от какого-нибудь Пэдди – то бишь ирландца, – гринхорн мчится жаловаться мировому судье, вместо того чтобы, как настоящий янки, пристрелить обидчика на месте. Следы дикого индюка он примет за медвежьи, а узкую спортивную яхту – за пароход с Миссисипи. Ему претит положить свои грязные ноги на колени попутчика и хлебать суп, фыркая как издыхающий бизон. Чистоплотности ради он тащит с собой в прерию губку размером с гигантскую тыкву, не забывает и о десяти фунтах мыла, а в карман засовывает компас, стрелка которого уже на третий день пути показывает куда угодно, но только не на север. Гринхорн старательно запишет восемьсот индейских выражений, но при первой же встрече с краснокожими окажется, что все записи он давно отправил домой в последнем конверте, вот только само письмо конечно же осталось при нем. Прикупив пороху и решив выстрелить, гринхорн вдруг замечает, что ему подсунули толченый древесный уголь. Лет десять он штудировал астрономию, но сколько бы ни пялился в звездное небо, так и не может определить, который сейчас час. Гринхорн обязательно заткнет нож Боуи[4] за пояс так, что при любом движении клинок впивается ему в бедро. На Диком Западе он палит такие костры, что огонь взмывает к верхушкам деревьев, и еще бесконечно удивляется, когда индейцы обнаруживают и обстреливают его убежище. Короче, гринхорн – он и есть гринхорн. И я сам когда-то был таким же незрелым ротозеем.

Только не думайте, будто мне приходило в голову хоть как-то подозревать об отношении ко мне этой презрительной клички. О нет! Отличительная черта всякого гринхорна как раз и состоит в том, что он готов кого угодно считать зеленым юнцом, но только не самого себя. Напротив, мне казалось, что я весьма мудр и даже опытен. Ведь я получил высшее образование и не боялся никаких экзаменов. Своим юношеским разумом я не мог постичь тогда, что истинной школой является сама жизнь, ежедневно и ежечасно подвергающая учеников суровым испытаниям. Весьма плачевные события на родине и, признаюсь, врожденная жажда деятельности заставили меня перебраться через океан в Соединенные Штаты, где в то время молодому, напористому субъекту гораздо легче было добиться успеха, нежели теперь. Я мог бы недурно устроиться в восточных штатах, но меня тянуло на Запад. Занимаясь то тем, то этим, я вскоре кое-что подзаработал и, прихватив все необходимое, полный радостных надежд, добрался до Сент-Луиса. Там судьба привела меня в немецкую семью, предложившую мне приют и место домашнего учителя. В тот дом часто захаживал некий мистер Генри, оружейник и большой чудак, отдававшийся своему ремеслу с пылом истого художника и с унаследованной от предков гордостью, называвший себя «мистером Генри, ружейных дел мастером».

Человек он был добрейший, хотя внешность и поведение производили прямо противоположное впечатление, ибо он не знался почти ни с кем, кроме упомянутой семьи. И даже со своими клиентами обращался столь неприветливо, что те продолжали ходить к нему только из-за отличного качества его товара.

Жену и детей он потерял в результате какого-то ужасного события. Мистер Генри никогда об этом не рассказывал, но по некоторым его словам я догадался, что его родные стали жертвой кровавого нападения. В этом горе, вероятно, истоки его вечной суровости и нелюдимости. Сам он, скорее всего, просто не замечал резкости своих манер, в душе оставаясь добрым и мягким. Не раз я видел, как у него на глазах выступали слезы во время моих рассказов о родине и соотечественниках, с которыми я всегда был и до сих пор остаюсь связан всей душой.

Почему старик проявил симпатию именно ко мне, чужаку, я долго не мог понять, пока он сам мне не объяснил. С тех пор как я появился в этой немецкой семье, он стал захаживать туда чаще и нередко присутствовал на наших занятиях, по окончании которых мне приходилось уделять ему свободное время. В конце концов он пригласил меня к себе, но я не торопился воспользоваться приглашением, поскольку не хотел злоупотреблять гостеприимством такого человека. Как сейчас помню гневное выражение его лица, когда однажды вечером все же зашел к нему, и тон, которым он меня встретил, не ответив на мое приветствие.

– Куда это вы вчера запропастились, сэр?

– Дома был.

– А позавчера?

– Тоже.

– Что за ерунда?

– Я говорю правду, мистер Генри.

– Хо! Желторотики вроде вас недолго прячутся в гнездышке. Они всюду суют свой нос, но только не туда, куда надо!

– И куда же мне надо было его сунуть, позвольте спросить?

– Сюда, ко мне, понятно? Я давно уже собирался задать вам пару вопросов.

– Так почему не задали?

– Потому, что не хотел.

– А когда захотите?

– Может, сегодня.

– Так спрашивайте смелее! – нетерпеливо произнес я, усаживаясь на верстак, у которого он работал.

Мистер Генри удивленно посмотрел на меня, с сомнением покачал головой и ответил:

– «Смелее»? Может, мне и в самом деле спросить разрешения у такого гринхорна?!

Чувствуя себя оскорбленным, я наморщил лоб.

– Будем считать, мистер Генри, что это слово сорвалось у вас с языка случайно!

– Да что вы себе воображаете, сэр? Говорил я вполне обдуманно. Вы – настоящий гринхорн да еще какой! Содержание прочитанных книг вы, похоже, действительно крепко усвоили. Не перестаю удивляться, сколько всего вы на родине сумели изучить! Молодой человек точно знает, как далеки от нас звезды, что там писал на камнях Навуходоносор[5] и сколько весит невидимый нами воздух! Зная все это, он воображает, что шибко умен! Но понюхайте жизни, лет эдак с полсотни, только тогда – и то не наверняка – вы постигнете истинную мудрость! Все ваши знания до сего момента, в сущности, просто ничто. А то, на что вы способны, – еще меньше! Вы даже стрелять-то не умеете!

Сказал это он в высшей степени презрительным тоном, да еще с такой уверенностью, будто успел уже убедиться в этом.

– Не умею стрелять? Хм… – ответил я не без улыбки. – Это и есть тот вопрос, что вы хотели мне задать?

– Именно! Отвечайте же!

– Дайте мне хорошее ружье, и все увидите сами.

Тут он нехотя отложил в сторону ружейный ствол, в котором делал нарезы, затем поднялся, подошел ближе, смерил меня удивленным взглядом и воскликнул:

– Дать ружье? Да ни за что на свете! Мои ружья попадают в руки только тем, кому я могу доверить свою честь.

– Мои руки как раз подойдут, – возразил я.

Он снова взглянул на меня, в этот раз искоса, потом сел на прежнее место и принялся снова колдовать над ружьем, бурча под нос: «Вот так гринхорн! Его дерзость выведет меня из себя!»

Спорить я не стал, а вытащил сигару и закурил. Около четверти часа мы просто молчали, но дольше мистер Генри не выдержал. Он поднял ружейный ствол против света, внимательно поглядел в него и при этом заметил:

– Стрелять определенно труднее, нежели звезды считать или читать древние надписи, не так ли? Вы когда-нибудь держали ружье в руках?

– Думаю, да.

– А курок спускали?

– Конечно.

– И попадали?

– Еще бы!

Оружейник опустил ствол, снова смерил меня недоверчивым взглядом и спросил:

– Попадать – попадали, но куда?

– В цель, понятно.

– Черт возьми, сэр! Ну и болтун! Да вам и в стену не попасть, будь она хоть двадцать локтей в высоту и пятьдесят в длину! И вы нагло утверждаете совершенно невозможное с таким серьезным, внушающим доверие лицом, что я могу не сдержаться! Я же не мальчишка, которому вы даете уроки! Понятно? И этот гринхорн, книжный червь, вдруг утверждает, что умеет стрелять! Всю жизнь рыться в турецких, арабских и других невесть каких древних книгах – когда же у вас было время стрелять? А ну, снимите со стены вот этот старый флинт[6] и попробуйте-ка взять что-нибудь на мушку. Из него валят медведя – лучшего ружья не найти.

Я уверенно взял в руки ружье и прицелился.

– Эй! – воскликнул мистер Генри, вскочив с места. – Не так! Вы обращаетесь с ним как с тросточкой, а ведь это самое тяжелое ружье из тех, что я знаю. Неужели вы и впрямь обладаете такой силой?

Вместо ответа я, схватив его за полу куртки и ремень, легко приподнял вверх.

– Дьявольщина! – заголосил он. – Пустите меня! Вы сильнее моего Билла!

– Вашего Билла? Кто это?

– Это мой сын, но он… оставим это! В общем, он погиб вместе со всеми… Какой толковый парень вышел бы из него! Вы с ним одного роста, да и фигуры ваши похожи, у вас почти такие же глаза и даже форма рта… впрочем, это вас не касается…

Глубокая печаль всей жизни отразилась вдруг на лице оружейника. Он провел по лбу рукой, словно желая отогнать горе прочь, потом продолжил чуть бодрее:

– Очень жаль, сэр, что при такой физической силе вы корпите только над книгами. Вам следовало бы заняться тренировками!

– А я занимаюсь.

– Боксом?

– Нет, у нас он мало известен. А вот гимнастикой и борьбой…

– А верховой ездой?

– Тоже.

– А фехтованием?

– Даже уроки давал.

– Эй, а не болтаете ли вы?

– Снова проверить хотите?

– Спасибо, хватит! Вообще-то, мне пора работать. Присаживайтесь!

Он вернулся к верстаку, а я последовал его приглашению. Дальнейший разговор оказался весьма односложным, поскольку мысли мистера Генри были заняты чем-то более важным. Внезапно он прекратил работу и спросил:

– А математикой вы занимались?

– Мой любимый предмет.

– Арифметика, геометрия?

– Разумеется.

– А может, и с топографией дружите?

– Дружу. Не раз колесил по окрестностям просто так с теодолитом[7] в руках.

– Вы действительно сумеете провести топографическую съемку?

– Да. Я делал и горизонтальный, и вертикальный план местности, хотя и не берусь утверждать, что мои познания в геодезии достигают профессионального уровня.

– Все это очень похвально!

– Но почему вы об этом спрашиваете, мистер Генри?

– Есть на то причина. Еще узнаете, понятно? Сперва я должен узнать – хм, да, – как у вас со стрельбой.

– Так испытайте меня.

– Обязательно. Не сомневайтесь! Когда у вас занятия?

– В восемь утра.

– Хорошо, приходите в шесть ко мне. Пойдем на стрельбище, где я пристреливаю свои ружья.

– В такую рань?

– Не хочу больше ждать, ибо горю желанием доказать, что вы – настоящий гринхорн. Ну хватит об этом. У меня есть другие дела, поважнее ваших!

Ствол ружья, похоже, уже был готов, и мистер Генри вынул из шкафчика многогранный металлический брусок, после чего начал напильником ровнять его углы. Тут я заметил, что на каждой грани бруска имелись отверстия.

Он так сосредоточился на работе, что, похоже, забыл о моем присутствии. Его глаза блестели, и, когда он время от времени прерывался, чтобы полюбоваться собственным произведением, лицо его светилось истинным счастьем. Сомнений не было: эта металлическая болванка представляла для него большую ценность. Удержаться я не смог и спросил:

– Неужели из этого получится какая-нибудь часть ружья, мистер Генри?

– Конечно, – ответил он, словно только что вспомнил о моем присутствии.

– Но я не знаю ни одной системы оружия с такой составной частью.

– Охотно верю. Система еще только рождается – это будет новое ружье Генри.

– Вот как! Стало быть, изобретение?

– Да.

– Тогда простите мое нетерпение, это ведь пока тайна?

Он еще долго смотрел в каждое отверстие, вертел болванку во все стороны, несколько раз прикладывал ее к задней части только что приготовленного ствола, после чего наконец ответил:

– Да, это тайна. Но вам я ее доверю, потому что вы – хоть и гринхорн до мозга костей! – умеете молчать, если надо. Я вам скажу, что из этого получится: штуцер с двадцатью пятью зарядами.

– Не может быть!

– Спокойно! Я не так глуп, чтобы браться за что-либо невозможное.

– Но тогда где же ваш патронник на двадцать пять патронов?

– Все есть.

– Кажется, штуковина получится довольно большая и громоздкая…

– Хо! Всего лишь один барабан, зато весьма удобный. Он совершенно не мешает. Эта болванка и есть будущий патронный барабан.

– Хм… Я, конечно, слабо разбираюсь в вашем искусстве, но как насчет температуры? Не будет ли перегрева ствола?

– Ни в коем случае! Материал и способ изготовления – мой секрет. Впрочем, зачем выпускать подряд все двадцать пять пуль?!

– Это точно.

– То-то! Из металлической болванки получится отличный барабан. После каждого выстрела барабан вращается и досылает следующий патрон в патронник. Много лет я носился с этой идеей, но ничего путного сделать не удавалось. Теперь, кажется, дело пойдет на лад. У меня уже есть доброе имя, но вскоре обо мне узнают сотни других людей. И я, может быть, заработаю много денег.

– А заодно – и нечистую совесть.

Мистер Генри удивленно взглянул на меня.

– Полагаете, убийца может иметь чистую совесть? – продолжил я, не дав ему опомниться.

– Бог мой! Хотите сказать, что я убийца?

– Пока нет, но…

– Могу им стать, так?

– Да, содействие убийству – не менее тяжкое преступление.

– Придержите язык! Никакому убийству я потакать не собираюсь! Что вы несете?

– Речь идет даже не об одном убийстве, а о настоящей бойне.

– Что? Не понимаю, о чем вы?

– Если всякий сможет купить ваше опасное оружие, вы очень быстро распродадите несколько тысяч таких штуцеров. Ими будут истреблять бизонов, а заодно и всякую дичь, которой и так не хватает индсменам. Сотни и тысячи охотников вооружатся вашими ружьями и ринутся на Запад. Начнется бойня – людская и звериная кровь польется ручьями, и скоро ни одной живой души не будет ни по ту, ни по эту сторону Скалистых гор!

– Черт возьми! – гаркнул он в ответ. – Вы что, в самом деле только что из Германии?

– Да.

– И раньше никогда не были здесь, на Диком Западе?

– Нет.

– Значит, вы – самый настоящий гринхорн, пускающий пыль в глаза, будто он предок всех индейцев и живет здесь тысячу лет! Хотите подшутить надо мной? Даже если бы все было так, как вы утверждаете, мне никогда и в голову не пришло бы открывать оружейный завод для производства ружей. Я живу один, таковым и останусь. У меня нет ни малейшего желания искать постоянные проблемы с сотней-другой рабочих!

– Вы можете получить патент на ваше изобретение и продать его.

– Зачем, сэр? До сих пор мне всего хватало. Надеюсь, что и впредь проживу без патента. А теперь уходите – вам пора домой. У меня нет никакой охоты слушать писк птенца, который еще не оперился, а уже пытается петь и свистеть.

Обижаться на его неучтивость я не собирался – такая уж у него была натура. Но я был уверен, что он желает мне добра и хочет помочь в меру своих сил и возможностей. Протянув на прощанье руку, которую он стиснул и от души потряс, я ушел.

Конечно, тогда я и не предполагал, сколь важное значение будет иметь для меня тот вечер, тот тяжелый «медведебой», названный мистером Генри «старым флинтом», и конечно же штуцер Генри, которому суждено сыграть в моей жизни важнейшую роль. Я с нетерпением и радостью ожидал утра, поскольку, имея в стрельбе некоторый опыт, был совершенно уверен, что удачно выдержу испытание у своего нового странного знакомого.

Ровно в шесть часов я вошел в его дом. Мистер Генри уже ждал меня, и, когда протянул мне руку, на его добром, но грубоватом лице скользнуло некое подобие улыбки.

– Прошу вас, сэр! Кажется, вы уверены в победе и думаете, что не промажете в стену, о которой мы вчера говорили?

– Надеюсь.

– Ладно, тогда идемте прямо сейчас! Я возьму вот это ружьишко, а вы понесете «медведебой». Я не хочу тащить такую махину.

Он забросил на плечо легкую двустволку, а я взял флинт. Когда мы пришли на стрельбище, он сразу зарядил оба ружья и сначала дважды выстрелил сам. Я понял, что наступила моя очередь, и молча осмотрел тяжелую двустволку. С таким типом ружья я еще не встречался и потому первым выстрелом задел лишь черный круг мишени. Второй выстрел оказался более удачным, а в третий раз я попал в самый центр мишени, после чего остальные пули прошли через ту же самую дыру, сделав ее чуть шире. Удивление мистера Генри росло с каждым выстрелом. Мне пришлось испытать и его ружьишко – результаты были те же.

– Либо в вас сидит сам дьявол, либо вы прирожденный вестмен[8], сэр. До сих пор не видел ни одного гринхорна, умеющего так стрелять!

– Какой уж тут дьявол, мистер Генри! – рассмеялся я. – Я душу свою никому не продам!

– Тогда вы просто обязаны стать вестменом! Есть желание?

– Почему бы и нет?

– Ладно, посмотрим! Поглядим, что можно сделать из гринхорна! Верхом ездить умеете?

– Если понадобится.

– Если понадобится? Что, хуже, чем стреляете?

– Не думаю. Самое трудное – сесть в седло. Но если мне это удается, ни один конь не сможет меня сбросить!

Он пристально взглянул на меня, словно проверял, болтаю я или нет. Я же изо всех сил старался казаться равнодушным, будто ни о чем не догадывался. Тут он спросил:

– Вы так думаете? Полагаете, надо держаться за гриву? Ошибаетесь! Вы верно сказали, что самое трудное – забраться на лошадь. Действительно, это зависит только от вас. А вот спуститься на землю легче – об этом уж конь позаботится, будьте уверены, хе-хе!

– Тяжело ему будет со мной.

– Что ж, поглядим! Попробуете?

– С удовольствием.

– Тогда идемте! Сейчас только семь, у вас еще целый час времени. Мы зайдем к торговцу лошадьми Джиму Корнеру. У него есть чалый жеребец, он-то уж постарается!

Возвратившись в город, мы разыскали торговца – владельца большого манежа, окруженного конюшнями. Корнер сам вышел к нам и спросил о цели нашего прихода.

– Этот парень утверждает, что его не сбросит ни одна лошадь, – ответил мистер Генри. – Что скажете, мистер Корнер? Может, дадите ему влезть на вашего чалого?

Торговец окинул меня испытующим взором и кивнул в знак согласия.

– Костяк у него, похоже, что надо… впрочем, молодежь не так легко сворачивает себе шею, как старики. Если этот джентльмен жаждет испытать чалого – я не имею ничего против.

Он распорядился, и вскоре два конюха вывели оседланного жеребца. Тот вел себя очень неспокойно, то и дело старался вырваться. Старый мистер Генри, видно, испугался, поскольку попросил меня отказаться от испытания, но я, во-первых, не чувствовал никакого страха, и, во-вторых, для меня это был вопрос чести. Мне дали хлыст и пристегнули шпоры. После нескольких тщетных попыток, несмотря на яростное сопротивление жеребца, я все же вскочил на него. Едва я оказался верхом, конюхов как ветром сдуло, а скакун, встав на дыбы, буквально взлетел в небеса. А потом – в сторону…

Не помню, как я удержался в седле, но теперь спешил вдеть ноги в стремена. Мне это удалось, однако жеребец начал лягаться, нагибая голову. Ему это не помогло, тогда он прижался к стене, чтобы сбросить меня, но хлыстом я отогнал буяна прочь. И тут между ним и мной началась тяжкая и опасная борьба. Я призвал на помощь всю свою сноровку и весьма скромный опыт, напряг последние силы и в конце концов одолел животное. Когда я слез с коня, ноги мои дрожали от напряжения, а у взмыленного жеребца пот катил градом. Теперь он слушался малейшего движения узды.

Торговец не на шутку струхнул – он велел накрыть коня покрывалом и медленно водить по кругу. Затем обратился ко мне:

– М-да, не ожидал, молодой человек, не ожидал! Я думал, вы уже после первого скачка грохнетесь оземь. Конечно, никаких денег от вас я не возьму. Если хотите доставить мне удовольствие, приходите еще раз и образумьте до конца эту бестию. Речь тут идет не о десяти долларах – лошадь дорогая, и если ее обуздать, то на ней можно неплохо заработать.

– Если вы согласны, то и мне это доставит удовольствие, – ответил я.

До сих пор мистер Генри не проронил ни слова и только смотрел на меня, качая головой. В конце концов он хлопнул в ладоши и воскликнул:

– Что за удивительный гринхорн! Чуть не до смерти заморил лошадь, а себя сбросить не дал! Кто вас этому обучил, сэр?

– Случай, благодаря которому мне подвернулся полудикий венгерский степной жеребец. Он никому не позволял забраться к нему на спину. Я все же его обуздал, хотя чуть не распрощался с жизнью.

– Нет уж, извольте! По мне, так лучше старый, мягкий стул, который не станет взбрыкивать, когда на него садишься! Идемте! А то у меня даже голова закружилась. Но все это не зря – будьте спокойны! Мне нужно было знать, как вы стреляете и ездите верхом.

Мы разошлись по домам. В течение двух следующих дней мистер Генри не заходил к нам, и я также не имел возможности его навестить. Только на четвертый день он зашел ко мне после обеда – знал, что я был свободен.

– Хотите прогуляться? – спросил он.

– Куда?

– К одному джентльмену. Он жаждет с вами познакомиться.

– По какому случаю?

– Нетрудно догадаться: он никогда еще не видел ни одного гринхорна!

– Тогда пошли.

Мистер Генри лукаво улыбался – наверняка приготовил мне очередной сюрприз. Мы долго шли по каким-то улочкам, пока наконец он не втолкнул меня в некую контору. Он и сам ворвался туда как метеор, и я даже не успел прочитать золоченые буквы, красовавшиеся на огромных стеклах входной двери. Все же мне показалось, что там промелькнули слова «офис» и «геодезия». Вскоре выяснилось, что я не ошибся.

В конторе сидели трое мужчин, которые встретили мистера Генри очень вежливо и радушно, а меня – с нескрываемым любопытством. На столе были разложены карты, планы и среди них всевозможные измерительные инструменты. Мы находились в геодезическом бюро.

Цель нашего прибытия мне была совершенно непонятна. Мистер Генри не делал заказов, не наводил справок, – казалось, он пришел только ради беседы со своими друзьями. Скоро она приняла оживленный характер, и мы совершенно незаметно заговорили об окружающих предметах. Меня это порадовало, ибо и я мог принять участие в разговоре, касавшемся теперь тем, мне более знакомых, нежели просто местные проблемы.

Похоже, мистера Генри сильно увлекла геодезия – он хотел знать о ней все. Он и меня увлек, да так, что мне в конце концов пришлось только отвечать на вопросы, объяснять применение всевозможных инструментов и описывать, как чертят карты и планы. Тогда я действительно был настоящим гринхорном, поскольку вовсе не догадывался о намерениях мистера Генри. Рассказывая о сущности и различиях координатных, полярных и диагональных методов, о периметрической триангуляции[9], я заметил, что мистер Генри тайком переглядывается с остальными присутствующими. Мне это показалось подозрительным, и я встал, дав понять, что хочу уйти. Мистер Генри не стал возражать, и нас проводили еще более приветливо, чем встретили.

Когда мы отошли настолько, что нас не могли уже видеть из конторы, мистер Генри остановился, положил руку мне на плечо и сказал весьма довольным тоном:

– Сэр, молодой человек, гринхорн! Вы и не подозреваете, какую радость доставили мне сегодня! Я прямо горжусь вами!

– Почему?

– Потому, что вы превзошли ожидания этих господ и мои рекомендации!

– Рекомендации? Ожидания? Не понимаю…

– И не надо. На самом деле все очень просто. Вы недавно утверждали, что кое-что смыслите в геодезии. Желая узнать, не врете ли вы, я и привел вас к этим джентльменам – моим хорошим друзьям. Вы с честью выдержали испытание!

– Врать? Мистер Генри, если вы считаете меня способным на это, то больше я к вам никогда не приду!

– Не смешите меня! Вы что, хотите лишить меня, старика, радости видеть молодого человека, так похожего на моего сына? Вы еще раз заглядывали к торговцу?

– Я бываю там каждое утро.

– И объезжали чалого?

– Разумеется!

– Ну и будет из коня толк?

– Надеюсь, но сомневаюсь, сможет ли будущий его владелец справиться с ним. Жеребец привык только ко мне, любого другого он сбросит.

– Хм, весьма и весьма рад! Очевидно, ему по нраву носить на спине только гринхорнов. А ну-ка, свернем вот в этот проулок! Там я знаю замечательный салунчик, где можно славненько набить брюхо, а еще лучше – сполоснуть глотку. Отпразднуем экзамен, столь великолепно выдержанный вами сегодня!

Я не мог понять мистера Генри – он вдруг совершенно изменился. Этого одиночку понесло в салун! Лицо его совсем изменилось, а голос звучал радостно и звонко. Слово «экзамен» поразило меня, хотя в данном случае оно, скорее всего, ничего особенного не означало.

С этого дня он стал ежедневно наведываться ко мне и общался со мной так, будто я был для него самый дорогой друг. При этом он не забывал в определенный момент сбить мою спесь тем самым роковым словом «гринхорн».

Удивительно, но в то же самое время изменилось отношение ко мне всей семьи, приютившей меня. Родители стали более внимательными, дети – более ласковыми. Не раз я ловил тайно обращенные на меня взгляды, однако не мог ничего понять, – казалось, они выражали и любовь и сожаление одновременно.

Приблизительно через три недели после нашего странного посещения геодезической конторы хозяйка попросила меня остаться на ужин дома, хотя мои планы были совершенно другими. Она мотивировала это тем, что придет мистер Генри, а также еще два джентльмена, один из которых – Сэм Хокенс, знаменитый вестмен. Мне, гринхорну, его имя ничего не говорило, хотя я был не прочь познакомиться с настоящим, да еще и прославленным вестменом.

Здесь я был свой, поэтому, не дожидаясь удара гонга, заглянул в столовую раньше. С удивлением я заметил, что стол накрыт по-праздничному. Пятилетняя малышка Эмми, оказавшаяся без присмотра, выуживала пальчиками ягоды из фруктового компота. Как только я вошел, она моментально отдернула ручку и тут же вытерла ее о свои светлые волосы. Я погрозил ей, а она тотчас подскочила ко мне и со смехом начала что-то шептать на ухо. Желая загладить вину, девчушка выболтала мне заветный секрет, от которого, похоже, щемило ее сердечко. Сначала мне показалось, что я ослышался, но она несколько раз повторила одни и те же слова: «Ваши проводы, ваши проводы, ваш прощальный ужин».

Мой прощальный ужин?! Что за детская фантазия, возникшая, вероятно, из-за какого-то недоразумения?! Я лишь усмехнулся. Но тут из прихожей послышались голоса. Пришли гости, и я отправился их встречать.

Все трое появились одновременно; позже я узнал, что они так сговорились. Генри сперва представил меня мистеру Блэку, несколько неуклюжему на вид молодому человеку, потом – Сэму Хокенсу, вестмену.

Живой настоящий вестмен! Думаю, что вид у меня был не очень, когда я уставился на него, словно баран на новые ворота. Такого человека я прежде никогда не видел, хотя впоследствии мне доводилось познакомиться с не менее замечательными людьми. Кстати, удивляться было чему! Мало того что сама внешность охотника приковывала внимание, впечатление усиливалось еще и тем, что он стоял в приемной так, будто находился в прерии: в шляпе и с длинным ружьем наперевес!

Зрелище впечатляющее: из-под уныло свисающих полей фетровой шляпы, бог ее знает какого возраста, цвета и формы, среди леса спутанных темных волос торчал устрашающих размеров нос, вполне способный заменить стре́лку солнечных часов. На фоне сплошной бороды, кроме носа, можно было разглядеть лишь пару маленьких, умных и чрезвычайно подвижных глазок, сверкавших неподдельным лукавством. Он рассматривал меня так же внимательно, как и я его. Причину такого внимания с его стороны я узнал позже.

Его туловище облачала старая, сшитая из козьей шкуры куртка, доходившая ему до самых колен. Куртка была явно с чужого плеча: этот маленький человечек выглядел в ней, как ребенок, шутки ради впрыгнувший в дедушкин халат. Из-под куртки торчали две тощие серпообразные ноги, на которых болтались кожаные леггины[10], обшитые бахромой; из них владелец, похоже, вырос лет двадцать назад. А в его невероятных размеров индейских мокасинах[11], кажется, мог целиком поместиться и он сам.

В руке знаменитый вестмен держал ружье, прикоснуться к которому я не решился бы за все золото мира. Оно скорее напоминало дубину, нежели огнестрельное оружие. В тот момент нельзя было придумать лучшей карикатуры на охотника прерий, однако вскоре я смог полностью оценить его незаурядность.

Внимательно разглядев меня, он тонким, почти детским голосом обратился к ружейному мастеру:

– Это и есть тот юный гринхорн, о котором вы рассказывали, мистер Генри?

Тот кивнул.

– Ладно! Мне он даже нравится! Надеюсь, Сэм Хокенс ему тоже будет по нутру!

Со своеобразным смехом, который я услышу еще тысячу раз, он повернулся к открывшейся в тот момент двери. Вошли хозяин и хозяйка, и из того, как они поздоровались с ним, можно было заключить, что они встречались и раньше. Затем хозяева пригласили нас в столовую.

Мы последовали приглашению, при этом Сэм почему-то не стал раздеваться. Только когда мы сели, он пояснил, указывая на свое старомодное ружье:

– Настоящий вестмен никогда не бросит свою хлопушку, тем более я – свою старушку Лидди! Я повешу ее вот сюда, на розетку от гардин.

Итак, свое ружье он величал Лидди! Позже я узнал, что у многих вестменов вошло в моду давать имена оружию и обращаться с ним как с живым существом. Повесив ружье, Хокенс решил сделать то же самое со своей замечательной шляпой. Он снял ее, и… К моему великому ужасу, в ней остались все его волосы! Кроваво-красный, полностью лишенный растительности череп охотника мог напугать любого! Наша хозяйка громко вскрикнула, а дети завизжали, как только могли. На это Сэм спокойно повернулся к ним и как ни в чем не бывало сказал, перемежая речь своим особым смехом:

– Не пугайтесь, господа! Что тут такого? С честью и полным правом, которое не посмел бы оспорить ни один адвокат, я с детства носил собственные волосы, пока на меня не напали пауни[12], содравшие с моей башки вместе с волосами и кусок кожи. Чертовски неприятно было, должен вам признаться! Однако все закончилось благополучно. Потом я отправился в Текаму и купил себе новый скальп, если не ошибаюсь! Его называли париком, и стоил он мне трех связок бобровых шкурок. Хотя все это пустяки! Новая кожа лучше старой, особенно летом: вот могу снять ее, если пот прошибет!

Он повесил шляпу на дуло ружья, а парик снова напялил на голову. Затем Сэм снял кожаную куртку и бросил ее на спинку стула. Куртка была сплошь в заплатах, кожаные лоскуты громоздились друг на друге, да так, что одеяние напоминало настоящий панцирь, который, похоже, не могла пробить даже индейская стрела.

Теперь, когда старый вестмен остался в кожаной охотничьей жилетке, мы увидели его худые кривые ноги во всей красе. За поясом у него торчали два пистолета и нож. Усевшись на стул, он бросил сначала на меня, а потом на хозяйку лукавый взгляд и напыщенно спросил:

– Не соблаговолит ли миледи, прежде чем мы примемся за еду, сообщить этому гринхорну, в чем, собственно, дело, если не ошибаюсь?

В очередной раз произнесенное «если не ошибаюсь» было его любимой присказкой. Хозяйка кивнула, повернулась ко мне, потом указала на другого молодого человека и заметила:

– Сэр, вы, вероятно, еще не в курсе, что мистер Блэк останется у нас вместо вас?

– Вместо меня? – Своего удивления я скрыть не смог.

– Конечно! Сегодня мы прощаемся с вами, но нам необходимо было найти нового учителя.

– Прощаетесь… со мной?!

Надо сказать, я ужасно благодарен судьбе, что тогда никому не пришло в голову запечатлеть на фотографии мой до смешного растерянный вид!

– Ну конечно, сэр, – ответила хозяйка, благожелательно улыбаясь, что я, впрочем, посчитал совершенно неуместным. После чего она добавила: – Раз речь идет о вашем счастье, мы не станем чинить вам препятствия. Поверьте, нам очень жаль расставаться с вами, и мы желаем вам всего самого наилучшего. Отправляйтесь завтра с богом!

– Завтра? Но куда? – бормотал я, ничего не понимая.

Тут слово взял Сэм Хокенс, стоявший рядом со мной. Он хлопнул меня по плечу и со смехом произнес:

– Куда? На Дикий Запад, вместе со мной! Вы блестяще выдержали экзамен. Другие геодезисты отправляются завтра – ждать дольше они уже не могут. И вы должны без разговора ехать с ними. Меня с Диком Стоуном и Уиллом Паркером наняли проводниками на пути вдоль русла Канейдиан вглубь Нью-Мексико. Не сомневаюсь, что у вас и мысли не возникнет остаться здесь зеленым гринхорном, а?

Вот оно что! Теперь я наконец прозрел. Похоже, они уже обо всем сговорились заранее. Мне определили роль геодезиста, быть может, на одной из больших железных дорог, которых тогда проектировалось немало. Мне даже не пришлось расспрашивать ни о чем, ибо все сведения я тотчас получил от своего доброго друга мистера Генри. Он подошел ко мне и сказал:

– Знаете, почему я так хорошо отношусь к вам? Сейчас вы живете у прекрасных людей, но учительствовать не ваше призвание. Вам просто необходимо попасть на Запад! Потому я и обратился в компанию «Атлантик энд Пасифик», чтобы они испытали вас. Экзамен вы выдержали – и вот ваше назначение на должность.

Мистер Генри передал мне документ. Когда я в него заглянул и увидел сумму своего вероятного заработка, то не поверил своим глазам. А мистер Генри продолжал:

– Теперь дальше… Вы поедете верхом, значит вам нужна хорошая лошадь, так? Я купил того чалого, что вы сами объездили. Забирайте его. Разумеется, понадобится и ружье. Вот вам мой старый тяжелый «медведебой». Я слишком стар для него, а вы из него не промажете. Что скажете, сэр?

Поначалу я ничего не мог ответить, а когда ко мне вернулся дар речи, я принялся отказываться от дорогих подарков, в чем, однако, не преуспел. Добрый старик решил меня буквально осчастливить, и мой отказ глубоко бы его обидел. Чтобы хоть на время прекратить этот разговор, хозяйка села за стол, приглашая последовать ее примеру. Все принялись за еду и не стали возвращаться к разговору.

Только после ужина узнал я все подробности. Железную дорогу предполагалось провести от Сент-Луиса через Индейские территории, штаты Нью-Мексико, Аризона и Калифорния до тихоокеанского побережья. Все это огромное расстояние предстояло исследовать и измерить на отдельных участках. Мне и трем другим геодезистам во главе с главным инженером надлежало работать на участке от истоков Рио-Пекос до Южного Канейдиана. Три надежных проводника – Сэм Хокенс, Дик Стоун и Уилл Паркер – будут нас сопровождать до определенного места, где нас ожидают другие опытные и храбрые вестмены, оставленные для обеспечения нашей безопасности. Кроме того, мы могли рассчитывать на поддержку всех местных фортов.

Обо всем этом рассказали мне лишь сегодня только из желания сделать приятный сюрприз. Сюрприз сюрпризом, но поздновато… Однако все нужное для длительной поездки уже подготовили. Теперь меня необходимо было представить коллегам, ожидавшим на квартире главного инженера. Я отправился туда в сопровождении мистера Генри и Сэма, где меня встретили весьма дружелюбно. Мои будущие сослуживцы не держали на меня зла за опоздание, поскольку знали о том, что для меня все это оказалось большой неожиданностью.

Следующим утром мне ничего не оставалось, как проститься с приютившей меня семьей, после чего я отправился к мистеру Генри. Когда же я стал благодарить его, он резко перебил меня:

– Да помолчите вы, сэр! Я ведь только для того отправляю вас туда, чтобы снова заговорило мое старое ружье. Когда вернетесь, обязательно разыщите меня и расскажите обо всем, что видели и пережили. Тогда и посмотрим, останетесь ли вы тем, кем являетесь сегодня (хотя категорически не согласны с этим), – то есть гринхорном, самым что ни на есть…

С такими словами он вытолкал меня за дверь, но прежде чем она закрылась, я успел заметить, что в его глазах стояли слезы.

Глава вторая

Клеки-Петра

Чудесная североамериканская золотая осень подходила к концу. Мы работали более трех месяцев, однако опаздывали и не сумели выполнить задание, в то время как геодезисты других участков почти все уже вернулись домой. На столь плачевное состояние дел повлияли две причины.

Главная заключалась в сложностях местного ландшафта. Железнодорожная ветка должна была идти через прерию вдоль русла Южного Канейдиана. Четкое направление нам указали только до истоков реки, а дальше, начиная от Нью-Мексико, пришлось решать самим, куда двигаться дальше. Таким образом, наш дальнейший путь по Нью-Мексико определялся исключительно рельефом долин и каньонов.

Мы смогли взяться за основную работу только после долгих утомительных странствий и всевозможных вспомогательных измерений. Кроме того, мы оказались в очень опасной местности. Здесь бродили кайова[13], команчи[14] и апачи[15], не желавшие и слышать о дороге через территорию, которую считали своей собственностью. Мы находились в постоянном напряжении, что, само собой разумеется, сильно тормозило работу. То и дело ожидая нападения краснокожих, нам пришлось отказаться от охоты – индейцы запросто обнаружили бы наши следы. Все, что нам было нужно, в том числе и продовольствие, мы привозили на волах из Санта-Фе. Но и этот способ транспортировки, к сожалению, был ненадежен: обоз вечно опаздывал. Нередко в ожидании провианта и других необходимых вещей мы просто не могли двигаться дальше и работа стояла.

Второй причиной промедления являлись разногласия внутри нашего пестрого отряда. Я рассказывал уже, как в Сент-Луисе меня очень дружелюбно встречали главный инженер и трое геодезистов. Разумеется, я полагал, что между нами установится продуктивное сотрудничество. К сожалению, я жестоко ошибся.

Все мои коллеги были чистокровные янки, видевшие во мне только гринхорна и неопытного «голландца»[16]. Сами они хотели лишь побольше заработать, а качество работы их совершенно не волновало. «Честный немец» был для них не иначе как «тормозом», и очень скоро они отказали мне в своем расположении. Так или иначе, но я спокойно продолжал исполнять обязанности. Вскоре я заметил, что и познания в своей специальности у них весьма скудны. Самую тяжелую работу они легко подсовывали мне, себе же всячески облегчали задачу. Я не стал возражать, поскольку всегда придерживался того мнения, что трудности закаляют.

Главный инженер, мистер Банкрофт, – надо сказать, самый сведущий из них, – питал слабость к виски. Из Санта-Фе привезли несколько бочонков этого пагубного зелья, которое с тех пор интересовало его гораздо больше, нежели измерительные инструменты. Бывало, что он полдня лежал в лежку совершенно пьяный. Землемеры Риггс, Мэрси и Уилер, как, впрочем, и я, должны были платить за виски из своего кармана, поэтому они и пили наравне с ним, чтобы не оказаться внакладе. Естественно, и эти джентльмены частенько находились в приподнятом настроении. Сам я ни капли в рот не брал, вся работа валилась на меня, а они то пили, то отсыпались с похмелья. Уилер, будучи лучшим из худших, хотя бы понимал, что я вкалывал за них, совершенно не обязанный этого делать.

Другие члены отряда также оставляли желать лучшего. Когда мы прибыли на участок, то застали там ожидавших нас двенадцать вестменов. Первое время как новичок я испытывал к ним довольно большое почтение. Но вскоре я понял, что имею дело с людьми весьма низкой морали.

Они были призваны защищать нас и оказывать помощь при работе. К счастью, за все три месяца не произошло ничего, что могло бы вынудить меня прибегнуть к их сомнительной защите. А что касается помощи в работе, то с полным правом могу утверждать: здесь собрались самые отъявленные бездельники со всех Соединенных Штатов. О какой там дисциплине могла идти речь?!

Банкрофт считался у нас старшим, и хотя он старался изо всех сил это подчеркнуть, его никто не слушал. На его приказания отвечали усмешками, а он извергал проклятия, которые мне редко приходилось слышать. После этого он спокойно отправлялся к своему бочонку. Риггс, Мэрси и Уилер едва ли от него отличались. Все эти обстоятельства заставили меня взять бразды правления в свои руки, однако действовать пришлось так, чтобы это не бросалось в глаза. Ждать серьезного отношения к молодому неопытному человеку, каковым я был тогда, не приходилось. Все же рассудок подсказывал мне, как действовать. Если бы я говорил с ними приказным тоном, то, разумеется, ничего, кроме громкого и презрительного смеха, в ответ не услышал бы. Нет, я должен был действовать незаметно и осторожно, как мудрая женщина, умеющая искусно повелевать строптивым мужем, который и не подозревает об этом. Эти полудикие, необузданные вестмены раз десять на дню обзывали меня гринхорном, при этом все же бессознательно подчинялись мне, абсолютно уверенные, что повинуются лишь собственной воле.

Помогали мне только Сэм Хокенс и его спутники, Дик Стоун и Уилл Паркер. Все трое были в высшей степени честные, опытные, умные и смелые люди, слава о которых давно переступила границы Дикого Запада. Обычно они находились рядом со мной, других же старались избегать, но делали это так, чтобы никого не обидеть. Хокенс, несмотря на свои странности, отлично справлялся с остальными горе-вестменами. Он постоянно говорил обо всем шутя, однако умел настоять, и его желание всегда исполнялось, что помогало мне в достижении цели.

Между нами втайне установились такие отношения, которые я сравнил бы с суверенными отношениями двух государств. Он негласно стал моим покровителем, даже не спросив на то моего согласия. Я ведь был гринхорном, а он – опытным вестменом, слова и действия которого не подлежали критике. В любой подходящий момент он принимался за мое практическое и теоретическое обучение во всем, что, по его мнению, необходимо было уметь и знать на Диком Западе. И хотя свою высшую школу я позже прошел у Виннету, моим первым учителем все же был Сэм Хокенс. Он своими руками сделал мне лассо и заставил упражняться в метании, позволив мне накидывать веревку не только на лошадь, но и на него самого. Когда я научился из любого положения захлестывать петлю, он искренне обрадовался и воскликнул:

– Великолепно, юный сэр! Вот так! Но не задирайте нос слишком высоко! Временами учитель должен похвалить и самого нерадивого ученика, чтобы тот окончательно не пал духом. Через мои руки прошел не один желторотик. Признаюсь, все они успевали лучше и понимали гораздо быстрее вас. Но если вы будете продолжать в том же духе, быть может, через шесть-восемь лет вас не станут больше величать гринхорном. А до того момента не падайте духом, иногда дураку удается добиться гораздо большего, нежели умнику, если не ошибаюсь!

На первый взгляд он говорил совершенно серьезно, а я так же серьезно воспринимал его речи, однако я отлично знал, что же он думал на самом деле.

Хотя занятия под его началом мне нравились больше всего, у меня было слишком много работы по службе. Скажу откровенно: если бы не Сэм, я никогда бы не нашел столько времени для упражнений в ловкости, необходимой для охотника прерий. Кстати, об этих занятиях никто не знал – они проходили обычно на таком расстоянии от лагеря, чтобы нас оттуда никто не увидел. Таково было условие Сэма, и когда однажды я захотел узнать причину, он мне ответил:

– Все это ради вас, сэр. Вы так во многом неловки, что я на вашем месте сгорел бы от стыда, если бы эти дурни застукали меня за подобными занятиями. Теперь вы это знаете! Запомните мои слова!

В конце концов дошло до того, что вся компания стала сомневаться в моей физической силе и в умении обращаться с оружием, хотя меня это нисколько не обижало.

Несмотря на все упомянутые трудности, наступил момент, когда мы наконец смогли рассчитать, что через неделю доберемся до соседнего участка. Необходимо было выслать курьера, чтобы сообщить об этом нашим соседям. Мы не раз через курьеров поддерживали отношения с соседними участками. Однако Банкрофт заявил, что поедет сам в сопровождении одного из вестменов в ближайшее воскресенье. В день отъезда закатили пирушку, где участвовали все, кроме меня и Хокенса, которых не пригласили, а также Стоуна и Паркера, которые просто отказались. Как я и предполагал, пьянство прекратилось лишь тогда, когда Банкрофт уже не смог ворочать языком. Его собутыльники также не ворочали языками и были не менее пьяны, чем он. Естественно, о поездке не могло быть и речи. Все расползлись по кустам, чтобы выспаться.

Что оставалось делать? Послать курьера было просто необходимо, а продрать глаза братия могла не раньше вечера. Лучше всего было бы отправиться самому – но мог ли я покинуть лагерь? Я не сомневался, что за четыре дня моего вероятного отсутствия здесь никто палец о палец не ударит. Пришлось посоветоваться со старым Сэмом. Выслушав меня, он с хитрой улыбкой указал пальцем на запад и произнес:

– Вам вовсе не надо ехать, сэр! Можно передать новость через всадников, что едут сюда!

Повернув голову, я действительно увидел двух всадников, направлявшихся прямо к нам. Это были белые, в одном из которых я узнал старого скаута; он уже несколько раз привозил нам вести с соседнего участка. Другой всадник, которого я раньше никогда не видел, был помоложе, и одежда его резко отличалась от костюма вестмена. Когда я вышел навстречу, оба придержали лошадей, а незнакомец спросил мое имя. Услышав его, он взглянул на меня приветливым, но испытующим взглядом.

– Вы и есть тот самый молодой джентльмен, что работает здесь за всех остальных бездельников?! Наверное, вы догадаетесь, кто я, когда я представлюсь. Моя фамилия Уайт.

Действительно, я слышал о нем. Это был управляющий соседнего с нами участка, куда мы собирались отправить курьера. Очевидно, здесь он неспроста. Уайт слез с лошади, протянул мне руку и оглядел наш лагерь более внимательно. Увидев спящих, а также бочонок из-под виски, он улыбнулся, однако вовсе не дружелюбно.

– Похоже, пьяны? – спросил он.

Я кивнул.

– Что, все?

– Да, мистер Банкрофт собирался отправиться к вам и устроил маленькую прощальную пирушку. Я его разбужу и…

– Стойте! – перебил он меня. – Пусть спит! Я хочу поговорить с вами наедине. Отойдемте в сторону. Кто эти люди, что стояли рядом с вами?

– Сэм Хокенс, Уилл Паркер и Дик Стоун. Они – наши скауты, на которых вполне можно положиться.

– А-а, Хокенс, этот маленький удивительный охотник… Дельный парень! Я о нем многое слышал. Пусть эти трое идут с нами.

Я подал знак скаутам и затем спросил:

– Вы явились сюда лично, мистер Уайт. Случилось что-нибудь важное?

– Ничего особенного! Только хотел посмотреть, как идут дела, да поговорить с вами. Мы давно справились с нашим участком, а вы еще нет…

– Но в этом виноват рельеф, и я хочу…

– Знаю, знаю! – перебил он. – К сожалению, все знаю! Если бы вы не старались за троих, Банкрофт до сих пор бы топтался на месте.

– Нет, мистер Уайт, дело не в этом. Я, впрочем, не знаю, почему у вас создалось ложное мнение, будто я один тут работаю. Это же моя обязанность…

– Ну хватит, хватит, сэр! Мы ведь поддерживали отношения через курьеров. Я их расспросил о многом. Очень великодушно, конечно, с вашей стороны защищать этих пьянчуг, но я хочу знать правду. А вы, кажется, слишком благородны, чтобы сказать ее, поэтому я спрошу Сэма Хокенса. Присядем-ка здесь!

Мы остановились возле палатки. Он спокойно сел на траву и предложил нам последовать его примеру. Тут же он принялся расспрашивать Хокенса, Стоуна и Паркера, которые, ничего не перевирая, рассказали ему обо всем, что происходило. Желая почему-то защитить своих коллег и сделать их в более выгодном свете, я пытался вставить несколько замечаний, но это не оказало на Уайта никакого действия. Напротив, он убеждал меня не тратить зря время.

Наконец, узнав все в подробностях, он попросил меня показать чертежи и дневник. Я передал их, хотя мог бы этого и не делать, но мне не хотелось его обижать. К тому же я чувствовал, что он желает мне только добра. Мистер Уайт очень внимательно просмотрел документы. В итоге мне пришлось признаться, что в действительности никто, кроме меня, не написал в них ни строчки.

– Впрочем, из дневника не видно, сколько часов наработал каждый, – констатировал он. – Ваша товарищеская солидарность похвальна, но вы, кажется, зашли слишком далеко!

На что Хокенс не без лукавства заметил:

– А вы загляните-ка в его боковой карман, мистер Уайт! Там есть жестянка из-под сардин. Рыбкой там и не пахнет, зато есть кое-что получше – записная книжка, если не ошибаюсь! Там вы найдете то, чего нет в официальных документах!

Хитрец Сэм знал, что я вел частные записи, которые всегда носил при себе в пустой банке из-под сардин. Не скажу, что мне понравилась эта его выходка, однако времени на выяснение отношений не было. Уайт попросил у меня и этот дневник. Что было делать? Я не стремился навредить своим коллегам, но и отказывать Уайту было бы глупо, поэтому я вручил ему дневник с условием, что он никому не скажет о его содержании. Он прочел его и, вернув мне, сказал:

– Собственно говоря, я должен забрать эти листки с собой и отдать их куда следует. Эти ваши коллеги абсолютно нетрудоспособны, и им не следовало бы выплачивать больше ни одного доллара. По идее, вам полагается тройная оплата. Ну ладно, дело ваше! Но лучше бы вам сохранить эти заметки. Они потом могут вам пригодиться. А теперь пора будить почтенных джентльменов!

Уайт встал и ударил в гонг. Из-за кустов потихоньку стали выползать помятого вида «джентльмены» с очень расстроенными лицами. Недовольный Банкрофт хотел было выругаться, что потревожили его сон, но, после того как я сообщил ему о приезде мистера Уайта, стал вести себя сдержаннее. Прежде они никогда не виделись, и первое, что сделал Банкрофт, – это предложил гостю виски, совершив тем самым непоправимую ошибку. Уайт воспользовался приглашением только для того, чтобы высказать Банкрофту все, что он о нем думает. Некоторое время Банкрофт слушал Уайта с явным удивлением, но потом, резко схватив говорящего за рукав, закричал:

– Да кто вы такой?

– Я – главный инженер соседнего участка.

– Кто-нибудь из нас имеет право там распоряжаться?

– Полагаю, что нет!

– Так вот! Моя фамилия Банкрофт, я – главный инженер этого участка. Никто не смеет мне приказывать, а уж тем более вы, мистер Уайт!

– В этом вы правы, – ответил тот спокойно. – Но если один замечает, что другой губит дело, он просто обязан обратить внимание этого другого на его ошибки! Неужели, кроме этого бочонка, вам ничего не нужно? Когда я приехал сюда два часа назад, я увидел шестнадцать человек – и все они были пьяны!

– Два часа тому назад? – недоверчиво буркнул Банкрофт. – Вы здесь уже так давно?

– Именно. Я успел ознакомиться с чертежами и узнать, кто их составлял. Хорошо вы тут жили, пока один-единственный человек, самый младший из вас, справлялся со всей работой!

Банкрофт шагнул ко мне и прошипел:

– Это вы сказали? Да вы просто гнусный лжец и предатель!

– Нет, – твердо ответил ему Уайт. – Ваш молодой коллега поступил как джентльмен. Он даже с похвалой отзывался о вас. Он защищал вас, и я советую извиниться перед ним за ваше оскорбление!

– Извиниться? Ха! – язвительно усмехнулся Банкрофт. – Этот гринхорн не может отличить треугольник от четырехугольника, зато воображает себя геодезистом! Наша работа оттого и не продвигается, что он тормозит ее, делая все наоборот! Если он теперь, вместо того чтобы признаться в этом, врет и клевещет на нас…

На середине фразы Банкрофт осекся. Целых три месяца я все сносил и позволял этим людям думать обо мне все что угодно. Но теперь наступил наконец момент показать им, что они глубоко заблуждались! Я стиснул руку Банкрофта с такой силой, что у того сперло дыхание и он от боли не мог дальше говорить.

– Мистер Банкрофт! Вы слишком много выпили и не проспались! Поэтому будем считать, что вы мне просто ничего не говорили!

– Я пьян? Да ты спятил!

– Если бы вы были трезвы и осознанно оскорбили меня, мне пришлось бы по-настоящему разобраться с вами! Понятно? Хватит ли у вас еще смелости отрицать, что вы не проспались?

Я продолжал крепко сжимать его руку. Разумеется, раньше ему и в голову не могло прийти бояться меня, но теперь дело обстояло именно так – я это видел. Его ни в коем случае нельзя было назвать слабым человеком, но он не на шутку испугался. Он очень не хотел согласиться с тем, что еще пьян, и в то же время не осмеливался настаивать на обвинении, а потому обратился за помощью к предводителю двенадцати вестменов, обязанных защищать нас от индейцев:

– Эй, мистер Рэтлер, вы допустите, чтобы этот гринхорн просто так хватал меня? Разве вы не для того здесь, чтобы нас защищать?

Этот Рэтлер – широкоплечий малый, обладавший силой четверых, – был чрезвычайно грубым и жестоким субъектом, к тому же любимым собутыльником Банкрофта. Он меня на дух не переносил и спьяну искренне обрадовался возможности выплеснуть на меня накопившуюся ненависть. Подойдя ближе, он схватил меня за руку, подобно тому как это сделал я с Банкрофтом, и пробормотал:

– Нет, мистер Банкрофт, этого я не допущу! Мальчишка не стоптал и первых башмаков, а осмеливается грозить взрослым! Убери руки от мистера Банкрофта, желторотый мерзавец! А не то я покажу тебе, что ты за гринхорн! – С этими словами он сильно сжал мою руку.

Я прекрасно знал, что Рэтлер был сильнее Банкрофта, и если бы мне удалось проучить его, это произвело бы большее впечатление на остальных. Я резко вырвал свою руку и подзадорил громилу:

– Эй, возьмите свои слова обратно, мистер Рэтлер, а не то я свалю вас на землю!

– Что? Меня? – рассмеялся он. – Какой-то гринхорн кричит, что…

Договорить он не успел, поскольку я с такой силой ударил его кулаком в висок, что он, как мешок, рухнул на землю, так и оставшись лежать без движения. Воцарилось молчание, которое вскоре нарушил один из товарищей Рэтлера:

– Черт возьми! Мы что, так и будем спокойно смотреть, как этот проклятый голландец бьет нашего предводителя? Эй, а ну дайте ему как следует, ребята!

С этими словами он первым бросился на меня, но тут же получил удар ногой в живот. От такого встречного удара противник всегда падает, но самому нужно при этом крепко держаться на ногах. Парень грохнулся в пыль. В тот же миг я очутился на нем и оглушил кулаком по голове. Тут же я быстро вскочил, выхватил из-за пояса оба револьвера и предупредил:

– Кто следующий? Пусть попробует!

Банда Рэтлера была бы не прочь отомстить за поверженных товарищей, однако горе-вестмены вопросительно уставились друг на друга. Не давая опомниться, я крикнул им:

– Слушайте меня! Еще один шаг – получите пулю в лоб! О гринхорнах думайте что хотите, но я вам докажу, что один из них неплохо справится с дюжиной вестменов вроде вас!

В этот момент Сэм Хокенс встал рядом со мной и усмехнулся:

– И я, Сэм Хокенс, тоже предупреждаю вас, если не ошибаюсь! Этот молодой немецкий гринхорн находится под моей защитой. Если хоть один волосок упадет с его головы, я продырявлю ваши беспутные души! Говорю я это совершенно серьезно!

Дик Стоун и Уилл Паркер неторопливо присоединились к нам, не спуская глаз с развеселой компании и дав понять, что и они того же мнения. На моих противников все это произвело должное впечатление. Изрыгая проклятия и угрозы, они рассредоточились и стали приводить в чувство обоих товарищей.

Банкрофт посчитал самым благоразумным исчезнуть в своей палатке. Уайт сверлил меня удивленным взглядом, не зная, что и сказать. В конце концов, тряхнув головой, он произнес с неподдельным изумлением:

– Ну и ну, сэр! Не хотел бы я попасть к вам в лапы. Вас следовало бы назвать Шеттерхэндом[17], если одним ударом кулака вы сшибаете с ног такого верзилу! Никогда не видел ничего подобного!

Похоже, идея пришлась по вкусу Хокенсу. Он радостно воскликнул:

– Олд Шеттерхэнд! Гринхорну – боевую кличку, да еще такую! Когда Сэм Хокенс берется за гринхорна, из него всегда выйдет толк, если не ошибаюсь… Шеттерхэнд, Олд Шеттерхэнд! Прямо как Олд Файерхэнд[18], тоже вестмен, сильный, как медведь! Эй, Уилл, Дик, что скажете?

Я так и не расслышал их ответа, поскольку должен был уделить внимание Уайту, который, взяв меня под руку, отвел в сторону и сказал:

– А вы мне жутко нравитесь, сэр! Может, поедете со мной?

– Даже если я захочу это сделать, мистер Уайт, я не вправе!

– Почему же?

– Я обязан остаться здесь.

– Зачем? Я беру на себя всю ответственность!

– Это мне не поможет. Меня направили сюда, чтобы я помог измерить этот участок, и я не могу уйти, пока мы не справимся с работой.

– Банкрофт закончит измерения с остальными рабочими.

– Нет, я должен остаться!

– Не забывайте, что вам здесь угрожает опасность!

– Какая?

– Разве вам не ясно, что эти люди теперь ваши смертельные враги?

– Возможно, но я не боюсь их! Эти два удара заставят их уважать меня. Не скоро кто-нибудь из них подойдет ко мне! Впрочем, на моей стороне Хокенс, Стоун и Паркер.

– Дело ваше! Но вы могли бы мне пригодиться… Хорошо, тогда хотя бы проводите меня.

– Вы уходите, мистер Уайт?

– Да, обстоятельства таковы, что у меня нет никакой охоты оставаться здесь дольше, чем нужно.

– Может, что-нибудь перекусите, прежде чем отправляться в дорогу?

– Не волнуйтесь, сэр! В седельных сумках у нас есть все необходимое.

– Однако вы ведь приезжали к Банкрофту по какому-то делу?

– Разумеется. Но теперь я могу поговорить об этом и с вами. Думаю, вы меня даже лучше поймете. Хочу предостеречь вас от краснокожих.

– Вы их видели?

– Их никто не видел, а вот следы… Сейчас наступает время, когда мустанги и бизоны отправляются на юг. Индейцы покидают стойбища, чтобы поохотиться и запастись мясом. Кайова нам не опасны, поскольку мы сумели договориться с ними насчет дороги. А вот команчи и апачи о ней пока ничего не знают, а значит, нам ни в коем случае нельзя показываться им на глаза. Что касается меня, то я справился со своим участком и покидаю эти места. Заканчивайте и вы поскорее! Обстановка здесь с каждым днем накаляется. Вот так, а теперь седлайте лошадь и спросите Хокенса, не составит ли он мне компанию.

Сэм конечно же согласился. Сначала я вспомнил о работе, но, поскольку было воскресенье, я решил, что имею наконец право на отдых. Заглянув в палатку к Банкрофту, я заявил ему, что не намерен сегодня работать и собираюсь вместе с Сэмом проводить Уайта.

– Катитесь вы к дьяволу, и пусть он свернет вам шею! – услышал я в ответ.

Удивительно, но его пожелание чуть было не исполнилось!

Чалого я не седлал уже несколько дней, и теперь он радостно заржал, когда я подошел и погладил его по крупу. Он действительно оказался превосходным скакуном, и я заранее предвкушал, с каким удовольствием сообщу об этом старому оружейнику мистеру Генри.

В то прекрасное осеннее утро, которое не могли испортить даже происшедшие неприятные события, мы бодро отправились в путь, ведя разговоры о проектируемой железной дороге и о других интересных нам вещах. Уайт давал столь необходимые мне указания относительно соединения обоих участков. Где-то в полдень мы достигли реки и решили сделать привал, чтобы подкрепиться. После скромного завтрака мы расстались с Уайтом и его скаутом, а сами еще некоторое время лежали в траве и мирно беседовали.

Решив возвращаться в лагерь, мы поднялись, а я нагнулся к воде, чтобы зачерпнуть воды и попить перед дорогой. В тот же миг я заметил в воде отпечаток чьей-то ноги и обратил на него внимание Сэма. Тот тщательно осмотрел след и серьезно произнес:

– Мистер Уайт был совершенно прав, предостерегая нас от индейцев.

– Думаете, Сэм, это след краснокожего?

– Безусловно! Здесь ступал индейский мокасин. Как ваше самочувствие? Не боитесь, а?

– И не думаю!

– Что, никаких ощущений?

– Нет.

– Похоже, вы не знаете краснокожих.

– Надеюсь, вскоре узнаю. Они такие же враги своих врагов и друзья своих друзей. У меня нет намерений враждебно относиться к ним, потому мне и нечего их бояться.

– Вы – неисправимый гринхорн и останетесь им навеки! О ваших отношениях с индейцами можете думать что хотите, но на самом деле все будет иначе, потому что события не подвластны вашей воле! Скоро сами убедитесь, но я искренне не хотел бы, чтобы вы заплатили за это куском собственного мяса или, чего доброго, жизнью!

– Когда здесь проходил индсмен?

– Дня два тому назад. Мы бы увидели его следы и в траве, если бы они не успели исчезнуть за это время.

– Наверное, разведчик?

– Да, разведчик, ищущий бизонов. Это не военный лазутчик – между здешними племенами топор войны зарыт. Этот малый был крайне неосторожен, – очевидно, он еще молод.

– О чем вы?

– Опытный воин никогда не войдет в воду там, где его след может остаться на мелком дне. Только болван – краснокожий гринхорн, совершенно похожий на своего белого брата, мог совершить подобную глупость! Хотя белые гринхорны обычно еще глупее… Не забывайте об этом, сэр!

Старик тихо хихикнул и поднялся, чтобы сесть на лошадь. Иногда добряк Сэм любил показать свое расположение ко мне, просто называя меня болваном!

Мы могли бы вернуться прежней дорогой, но, поскольку моя задача как землемера заключалась в том, чтобы изучить свой участок, мы сначала свернули в сторону, а потом двинулись параллельно первому пути.

Вскоре мы оказались в довольно широкой долине, поросшей сочной травой. Окаймлявшие ее по обе стороны холмы были покрыты кустарником, ближе к вершинам переходившим в лес. Долина тянулась прямой полосой, так что можно было даже видеть ее противоположный конец. Чтобы добраться до него, требовалось около получаса.

Наши лошади сделали всего несколько шагов по долине, как вдруг Сэм резко осадил коня и стал внимательно всматриваться в даль.

– Бог мой! – воскликнул он. – Вот они! В самом деле, это они, самые первые!

– Кто? – непонимающе спросил я, после чего далеко впереди нас заметил около двух десятков медленно передвигающихся темных точек.

– Кто? – переспросил Сэм, беспокойно вертясь в седле. – Стыдно вам, молодой человек, задавать такие вопросы! Впрочем, вы ведь гринхорн, да еще какой! Юнцы вроде вас вечно жмурят глаза! Глубокоуважаемый сэр, соблаговолите угадать, что же это за точки, которые привлекли ваш восхитительный взор? – Последние слова Хокенс сказал с явной издевкой.

– Угадать, хм! Я, может, и принял бы их за оленей, если бы не знал, что те живут стадами, не больше десяти голов в каждом. Судя по расстоянию, эти животные, хотя и кажутся очень мелкими, значительно крупнее оленей.

– Олени! – воскликнул Сэм и рассмеялся своим особым смехом. – Тут, у истоков Канейдиан? Неплохо звучит! Хотя в остальном вы рассуждаете верно. Действительно, эти животные гораздо, гораздо больше оленей.

– Уж не бизоны ли это, дорогой Сэм?

– А кто же еще! Бизоны, настоящие кочующие бизоны, которых я вижу в этом году впервые. Теперь вам понятно, что мистер Уайт был прав? Я имею в виду бизонов и индейцев! О краснокожих говорят пока только их следы, ну а бизоны – вот они, собственной персоной! Что на это скажете, если не ошибаюсь?

– Надо подойти ближе.

– Конечно!

– И посмотреть на них.

– Посмотреть? – спросил старик, окинув меня удивленным взглядом.

– Ну да. Я никогда не встречал бизонов, и мне бы очень хотелось понаблюдать за ними.

Во мне вдруг вспыхнул настоящий зоологический интерес, что маленькому Сэму было совершенно непонятно. Он лишь развел руками и запричитал:

– Понаблюдать, только понаблюдать! Прямо как мальчишка, что приникает глазами к щели кроличьего загона, чтобы понаблюдать за этими плутами! Эх, гринхорн, сколько же еще мне с вами маяться! Охотиться на них я буду, а не смотреть и наблюдать!

– Сегодня, в воскресенье?

Сэм непонимающе уставился на меня. Похоже, он разозлился не на шутку.

– Говорят вам, придержите язык, сэр! При чем здесь воскресенье, когда перед носом снуют первые бизоны? Это же мясо, понятно? Еще какое, если не ошибаюсь! Бизонье филе по вкусу затмит божественную амброзину[19], или как там ее называли древние греки. Я раздобуду хорошую бизонью тушу, пусть это будет стоить мне жизни! Ветер встречный – отлично! Весь северный склон долины купается в солнце, а там, с другой стороны, хозяйничает тень. Нам надо держаться в тени, бизоны не смогут нас заметить. Пошли!

Он осмотрел оба ствола своей Лидди, а затем погнал лошадь к южному склону. Следуя его примеру, я проверил свой «медведебой». Сэм, заметив это, приостановил лошадь и спросил:

– Что, хочется принять участие в охоте?

– Разумеется!

– Нет-нет! Не суйтесь, если не хотите, чтобы зверье затоптало вас и превратило в кашу! Бизон – это не канарейка, что садится на палец и чирикает. Погода в Скалистых горах сменится еще не раз, прежде чем вас можно выпускать в такую глушь…

– Но все же хотелось бы…

– Слушайте и повинуйтесь! – перебил он меня таким тоном, которого я от него никогда еще не слышал. – Вы готовы идти на верную смерть, да вот только я не хочу брать грех на душу! Не со мной делайте что хотите, но со мной я не допущу неповиновения!

Если бы у нас с ним не было действительно хороших отношений, я бы не сдержался, однако я молча поехал следом, ведя жеребца в тени леса. При этом Сэм, маяча впереди, продолжал говорить дальше, но уже более мирно:

– Их всего двадцать. А были времена, когда можно было встретиться с сотней этих упрямцев в открытой прерии! Когда-то я видел стада в несколько тысяч голов! Это же «индейский хлеб», который отобрали белые. Краснокожие щадили зверье, потому что оно давало им пищу, они убивали ровно столько, сколько требовалось, чтобы прокормиться. Но белые гнали стада, как алчные хищники, и, даже когда набивали свое брюхо, продолжали убивать ради развлечения. Так будет до того, как не останется ни одного бизона, а стало быть, и ни одного индейца. А мустанги? Раньше их было не счесть! Радуйтесь, если повстречаете хоть какой-нибудь табун.

Оказавшись приблизительно на расстоянии четырехсот шагов от животных, Хокенс остановил свою кобылу. Бизоны паслись, медленно продвигаясь вперед. Ближе всех к нам находился старый бык, гигантские размеры которого просто поражали: около двух метров в высоту и трех – в длину. Тогда я не умел по виду бизона определять его вес, но теперь сказал бы, что он весил больше тонны – чудовищная гора мяса и костей! Животное комфортно чувствовало себя в грязной луже, на которую случайно набрело.

– Вожак, – шепотом пояснил Сэм, – самый опасный из всего стада. Кто рискнет его потревожить, пусть сначала черкнет завещание. Вон та молодая самка, справа, – то, что надо. Глядите в оба, куда я пущу ей пулю! Туда, сбоку, позади лопатки, прямо в сердце. Самый верный выстрел, если не считать свинцовой пилюли прямо в глаз. Но кому придет в голову, – если он не сумасшедший, – напасть спереди на бизона, чтобы влепить ему в глаз? Останьтесь здесь и хорошенько спрячьтесь с жеребцом в кустах! Если они меня увидят и побегут, то направятся как раз сюда. Но я запрещаю вам покидать убежище, прежде чем вернусь или позову вас!

Он подождал, пока я скрылся среди кустов, затем медленно и бесшумно двинулся вперед. Наблюдать за действиями Сэма мне было крайне любопытно. О том, как правильно охотиться на бизонов, мне доводилось читать не раз. Но одно дело – читать, другое – видеть, как все происходит на самом деле. Мою душу раздирали противоречия. Если прежде я хотел только понаблюдать, то теперь ощущал непреодолимое желание поучаствовать. Пусть Сэм занимается коровой, а я…

Мой конь тоже вел себя неспокойно: пританцовывал – похоже, бизонов видел впервые, – боялся и стремился уйти. Удержать его мне стоило немалых усилий. Неужели мне не удастся заставить его перебороть страх? Я уже начал было сомневаться, но тут все решилось само собой.

Когда до бизонов оставалось шагов триста, Сэм пришпорил свою кобылу, которая тотчас во весь опор понесла к стаду. Промчавшись мимо гиганта-вожака, Сэм погнал лошадь прямо к самке, упустившей подходящий момент для бегства. Охотник поравнялся с ней, хладнокровно выстрелил и поскакал дальше. Животное вздрогнуло и опустило голову. Упала ли она, я не заметил, поскольку все мое внимание было обращено в другую сторону.

Огромный вожак выскочил из лужи и уставился на Сэма. Какой мощный зверь! Его огромная башка с выпуклым черепом, широким лбом и короткими, но страшными, загнутыми вверх рогами, густая косматая грива… Картину первозданной необузданной мощи завершал высокий загривок. Существо было крайне опасное, и все же вид неукротимого зверя возбуждал желание помериться с ним силами.

Мой чалый вдруг понес меня прочь из кустарника и свернул влево, но я крепко его взнуздал, и мы помчались направо, к быку, который услышал топот и обернулся. Увидев всадника, бизон резко опустил голову, готовый поднять на рога человека и лошадь. Кажется, Сэм кричал что-то мне изо всех сил, но я даже не имел возможности взглянуть на него.

Вогнать пулю в быка было невозможно, поскольку, во-первых, он слишком неудобно стоял, а во-вторых, конь никак не желал мне повиноваться – от ужаса он летел прямо на гиганта. Бизон расставил ноги и сильным толчком поднял голову, чтобы принять нас прямо на рога, но в тот же миг мне все же удалось повернуть коня чуть в сторону. Широким прыжком чалый вдруг перелетел через бизона, да так, что мои ноги едва не задели его рогов. Единственное, что я успел понять, – то, что мы неизбежно летели в лужу, где только что нежился бизон. Я едва успел выдернуть ноги из стремян, как жеребец поскользнулся – и мы грохнулись в грязь. Я до сих пор не могу понять, как все произошло, но в следующий момент я уже стоял возле лужи, крепко сжимая в руке ружье. Бизон обернулся и не очень ловкими прыжками рванулся к чалому, который тоже успел подняться и намеревался обратиться в бегство. Левый бок чудовища был открыт – лучшего момента не будет. Я вскинул ружье. Тяжелый «медведебой» впервые должен был показать себя в деле. Еще один прыжок – и бизон настиг бы чалого. Но в этот момент я спустил курок. Опешивший бык буквально застыл на бегу. Напугал ли его громкий выстрел, или же я удачно попал, разбираться было некогда, а потому я быстро пустил в него вторую пулю. Бизон медленно поднял голову и замычал так, что у меня мороз пробежал по спине. Несколько раз пошатнувшись, он наконец рухнул в траву.

Я едва не вскрикнул, опьяненный славной победой, но меня ждали другие сюрпризы. Чалый, оказавшись без всадника, несся по правому склону, а с противоположной стороны долины во весь опор мчался Сэм, преследуемый еще одним быком, немного меньшим моего вожака.

Известно, что разъяренный бизон не отстает от своего противника, не уступая в скорости лошади. При этом он проявляет немало смелости, хитрости и выдержки – качества, которые в нем вряд ли можно было бы предположить.

И этот зверь, преследовавший Сэма, уже шел за охотником по пятам. Избегая опасности, Хокенсу приходилось выписывать самые рискованные повороты, утомлявшие его кобылу. Было ясно: в таком состязании ей не устоять – срочно требовалась посторонняя помощь.

Не успев убедиться в гибели вожака, я быстро зарядил двустволку и перебежал на противоположный склон. Хокенс успел это заметить и быстро повернул кобылу в мою сторону. Однако это было ошибкой – догонявший бык получил теперь возможность пересечь дорогу всаднику. Я заметил, как бизон пригнул голову. Сильный удар – и всадник вместе с лошадью оказались в воздухе. После ужасного пируэта они свалились на землю, но бизон не отступал, яростно и свирепо бодая их рогами. Сэм что есть мочи взмолился о помощи. Нельзя было терять ни секунды, хотя я и находился на расстоянии примерно в сто пятьдесят шагов. Стоило мне подбежать ближе, я имел бы больше шансов на удачный выстрел, но, прежде чем я это сделаю, Сэм погибнет. Стреляя прямо сейчас, я, конечно, мог бы и промазать, но, по крайней мере, отвлекал выстрелом внимание зверя. Я быстро прицелился чуть ниже лопатки и спустил курок. Бизон поднял голову, словно прислушиваясь, потом медленно повернулся. Заметив меня, он рванулся в мою сторону, но сильно разбежаться так и не смог. И это меня спасло. Когда мне удалось наконец с лихорадочной поспешностью снова перезарядить ружье, между мной и разъяренным животным оставалось не более тридцати шагов. Бежать оно уже не могло и направлялось ко мне медленной рысью, низко опустив голову и выпучив свирепые, налитые кровью глаза. Все ближе и ближе, словно неудержимый рок! Я стал на одно колено и прицелился. Мое движение заставило бизона приостановиться и немного поднять голову, чтобы лучше разглядеть противника. Его глаза оказались как раз перед стволами «медведебоя». Я выстрелил сначала в правый, а затем в левый глаз. Легкая дрожь пробежала по телу зверя, и он рухнул на землю.

Я вскочил, готовый броситься к Сэму, но это оказалось лишним – он уже сам бежал ко мне.

– Эй! – крикнул я ему. – Вы живы? Неужели даже не ранены?

– Цел и невредим, – прозвучало в ответ, – только вот правое бедро побаливает, а может, левое, если не ошибаюсь. Никак в толк не возьму.

– А ваша лошадь?

– Там она. Правда, жива еще, но бык разодрал ей брюхо. Придется пристрелить бедное животное, чтобы не мучилось! Бизон убит?

– Надеюсь. Идемте посмотрим!

Подойдя к туше, мы убедились, что в ней не было никаких признаков жизни. Помолчав немного, Хокенс глубоко вздохнул и сказал:

– Ну и наделал тут шороху этот старый бычина! Бизониха обошлась бы со мной гораздо приветливее. Впрочем, что с быка взять?!

– Как ему в башку пришло связаться с вами?

– Разве вы не видели?

– Нет.

– Я подстрелил корову, а моя кляча помчалась во весь опор. Мне удалось остановить ее только тогда, когда она с разбегу наткнулась на этого монстра. Ему это не пришлось по вкусу, и он решил преследовать меня. Правда, я вогнал в него еще одну пулю из моей Лидди, но она его, похоже, не образумила, ибо он привязался ко мне еще крепче, нежели прежде, чему я, понятно, едва ли обрадовался. Он так меня затравил, что я даже не имел ни малейшей возможности еще раз зарядить ружье. Пришлось отбросить его к дьяволу, чтобы легче управляться с лошадью, если не ошибаюсь. Бедная кляча сделала все, что было в ее силах, но все же недотянула.

– Мне кажется, вы слишком круто повернули! Надо было объехать быка по дуге – так бы вы спасли свою лошадь.

– Спас бы ее? Вы говорите прямо как опытный вестмен! Не ожидал от гринхорна!

– Хо! Гринхорны тоже кое-что могут!

– Да, не будь вас, лежать бы мне тут разодранным на куски вроде моей лошади. Пойдемте к ней.

Состояние клячи Сэма было плачевным. Внутренности свисали из распоротого брюха, бедная лошадка жалобно фыркала от боли. Сэм принес ружье, отброшенное во время схватки, зарядил его и молча пристрелил лошадь. Затем он снял с нее седло и уздечку, сказав:

– Теперь я сам себе конь. Всегда так бывает, когда имеешь дело с диким быком.

– Где же вы теперь возьмете другую лошадь? – спросил я.

– Меня это меньше всего волнует. Поймаю какую-нибудь, если не ошибаюсь.

– Мустанга?

– А как же! Бизоны уже появились – они перекочевывают на юг, значит скоро появятся и мустанги. Я это знаю.

– А меня возьмете?

– Разумеется! Вам и этому надо научиться. Ну а теперь пошли! Поглядим на старого вожака! Может, он еще жив. Такие Мафусаилы[20] очень живучи.

Мы подошли к громадной туше. Бизон был мертв, и мы могли как следует разглядеть его. Сэм буквально пожирал гиганта глазами, скорчив при этом невообразимую гримасу. Тряхнув головой, он сказал:

– Немыслимо, прямо-таки необъяснимо! Знаете, куда вы попали?

– Ну куда же?

– Как раз куда надо! Парень был очень стар, и я бы раз десять подумал, прежде чем наброситься на него. Знаете, сэр, кто вы?

– Кто?

– Самый легкомысленный человек на свете!

– Ого! Никогда не отличался легкомыслием!

– Значит, теперь отличаетесь! Понятно? Я ведь приказал вам оставить в покое бизонов, а самому посидеть в кустах. Почему вы не послушали меня?

– Я и сам не знаю…

– Значит, вы способны на беспричинные выкрутасы! Это ли не легкомыслие?

– Не думаю. На такое должна быть важная причина.

– Тогда вы должны ее знать!

– Может, все это оттого, что мне приказали сидеть, а я не выношу приказаний!

– Так! Значит, вы нарочно подвергаете себя опасности, когда вас предупреждают о ней?

– Я отправился на Дикий Запад не для того, чтобы прятаться от опасности!

– Ладно. Но ведь вы пока гринхорн и потому должны быть особо осторожны. Раз уж вам не хотелось следовать за мной, зачем вы взялись за этого гиганта, а не за какую-нибудь там корову?

– Потому, что я хотел поступить по-рыцарски.

– «По-рыцарски»! Гринхорн воображает себя рыцарем, если не ошибаюсь?

Сэм рассмеялся, держась за свой толстый живот, после чего продолжил:

– Прежде чем напялить рыцарские доспехи, сыграйте роль оруженосца. Для Баярда[21] или Роланда[22] у вас кишка тонка! Найдите себе бизониху и ждите ее по вечерам. Только не увлекайтесь сильно, а то ваш околевший труп может стать добычей койотов и грифов. Когда настоящий вестмен берется за дело, он не спрашивает, по-рыцарски он поступает или нет, главное – будет ли польза!

– Но ведь сегодня так и получилось. Я предпочел быка корове, потому что в нем гораздо больше мяса.

Сэм с недоумением посмотрел на меня и воскликнул:

– Больше мяса? Этот гринхорн ради мяса убил быка! Не сомневаетесь ли вы в моей храбрости из-за того, что я наметил его увесистую подружку?

– Нет! Но я считаю, что выбрать животное посильнее – занятие более достойное!

– Чтобы потом давиться мясом быка? Да уж, в разуме вам не откажешь! Быку этому было, несомненно, лет восемнадцать, если не двадцать! У него только и остались шкура да сухожилия! А его мясо таковым вообще не назовешь – оно жесткое, как дубленая кожа. Варить вам его или жарить придется не один день, а разжевать все равно не удастся. Мало-мальски опытный вестмен, естественно, подстрелит корову, ибо мясо у нее нежнее и сочнее. Теперь вы, надеюсь, понимаете, что вы за гринхорн? Я даже не успел заметить, как вы совершили это легкомысленное нападение.

Пришлось рассказать старику обо всем подробно. Когда я замолчал, он удивленно взглянул на меня, покачал головой и почти приказал:

– Спускайтесь в долину и ловите своего жеребца! Он еще понадобится для перевозки мяса, которое мы заберем с собой.

Я повиновался, но чувствовал себя немного разочарованным. Он ни словом не обмолвился о моем поступке, чего я, в общем-то, от него не ожидал. Но лично на него я не обижался, поскольку был не из тех, для кого чужая похвала имела принципиальное значение.

Когда я привел коня, Сэм на корточках сидел перед убитой коровой и, успев удалить шкуру с одной из задних ног, ловко вырезал окорок.

– Вот так, – подвел итог он, – отличное жаркое на ужин, такого мы еще не пробовали! Окорок вместе с седлом и уздой погрузим на вашего жеребца. Кстати, мясо достанется только нам с вами, Уиллу и Дику. Если и другие захотят пожевать, пусть сами едут сюда за коровой!

– Если только над ней не успеют потрудиться стервятники и другое зверье.

– О! Какой вы снова умный! Само собой, мы прикроем тушу ветками, а сверху обложим камнями. Только медведь или кое-кто побольше сможет добраться до нее.

Я срезал в кустах едва ли не все толстые ветки и натаскал тяжелых камней. Всем этим мы накрыли тушу, после чего принялись нагружать мою лошадь. При этом я спросил:

– Что же будет с быком?

– А что с него взять?

– Шкуру, например…

– Вы умеете дубить кожу? Я в этом ни черта не смыслю!

– Когда-то я читал, что тушу бизона можно сохранить в специальном тайнике!

– Да? Ну если так, то я вам верю, поскольку все, что читаешь про Дикий Запад, абсолютная правда! Конечно, встречаются вестмены, убивающие зверей ради их шкур. Я такими делами тоже занимался, но с этим покончено. Мне и в голову не придет тащить с собой эту тяжелую шкуру!

Мы отправились в путь и где-то через полчаса прибыли в лагерь, находившийся недалеко от долины, в которой я впервые в жизни подстрелил двух бизонов.

Естественно, в лагере немало удивились, увидев нас пешими, а Сэма вообще без лошади, и принялись расспрашивать.

– Мы охотились на бизонов, и моя старушка отошла в мир иной, – спокойно ответил Хокенс.

– Охотились на бизонов! Бизоны! – послышалось со всех сторон. – Где?

– В получасе езды отсюда. Вот этот окорок мы взяли для себя. Остальное можете взять сами, если хотите.

– Едем прямо сейчас! – воскликнул Рэтлер, делая вид, что между нами ничего не произошло. – Где это место?

– Держитесь нашего следа – и все найдете! Глаз-то у вас более чем достаточно, если не ошибаюсь.

– Сколько же их там было?

– Двадцать.

– А сколько вы убили?

– А, одну корову.

– И все? Куда же делись остальные?

– Поищите их сами! Я не спрашивал у них о том, куда они собрались прогуляться!

– Два охотника, которые из двадцати бизонов убивают только одного! – послышался чей-то пренебрежительный голос.

– Убейте больше, если сможете! Уверен, вы-то уж точно прикончили бы их всех! Там, правда, остались еще два старых, двадцатилетних, быка, убитых вот этим молодым джентльменом.

– Быков? – закричали вокруг. – Стрелять в быков может только настоящий гринхорн!

– Смейтесь над ним, господа, однако на быков все же полюбуйтесь! Этот парень спас мне жизнь!

– Каким образом?

Они хотели все знать, но Сэм уклонился от дальнейшего разговора.

– У меня нет ни малейшего желания говорить об этом, можете поверить. Пусть он все расскажет сам, если вы проявите благоразумие и отправитесь за мясом с наступлением темноты.

Хокенс был прав, ибо солнце заканчивало свой дневной путь, готовое бесследно раствориться в сумрачной дымке. Однако все знали, что я не собирался выступать в роли рассказчика, а потому они оседлали лошадей и быстренько отправились в путь. Я подчеркну, что отправились именно все, поскольку ни один из них не доверял другому. Среди охотников, связанных узами дружбы, существует негласный закон: любая дичь, добытая одним из них, принадлежит всем. У этой банды подобное чувство солидарности напрочь отсутствовало. Позже мне рассказывали, как они, будто дикари, набросились на корову, и каждый, осыпая проклятьями другого, старался отрезать себе кусок побольше да пожирнее.

Когда они уехали, мы освободили лошадь от ноши, и я отвел ее в сторону, чтобы разнуздать и привязать к колышку. Это заняло некоторое время, которым воспользовался Сэм, чтобы рассказать Паркеру и Стоуну о наших приключениях. Между ними и мной стояла натянутая палатка, моего приближения они заметить не могли. Когда я закончил с делами и подошел к палатке, я вдруг услышал восхищенный голос Сэма:

– Поверьте мне, дело было так! Парень взялся за самого здорового бычару и убил его, как это делает старый, опытный охотник! Я, конечно, сделал вид, что считаю это мальчишеством, и хорошенько отчитал его. Но я-то отлично знаю, что из него выйдет толк!

– Похоже, быть ему настоящим вестменом! – узнал я голос Стоуна.

– В самом ближайшем будущем! – подтвердил Паркер.

– Ну хватит, – прервал их Хокенс. – Я вижу, друзья, что он просто создан для этого! А его физическая сила! Вчера он тащил фуру, в которую мы впрягаем волов, и совершенно без посторонней помощи! Ударь он кулаком по земле – так на том месте трава вообще расти не будет! Ладно, вы мне должны кое-что обещать!

– Ты о чем? – спросил Паркер.

– Он ни в коем случае не должен знать, что́ мы о нем думаем!

– Почему?

– Зазнается еще!

– Вряд ли…

– Парень он, правда, скромный и вроде не расположен нос задирать, но никого и никогда не следует хвалить: так можно испортить даже самый хороший характер. Зовите его гринхорном – а он таковой и есть! – хотя и обладает всеми чертами настоящего вестмена, правда в зачаточном состоянии. Ему еще многому надо научиться и многое испытать.

– Ты хоть спасибо сказал ему за спасение?

– И не собираюсь! Меня совершенно не интересует, что он подумает, совершенно! Разумеется, он меня считает самым неблагодарным чурбаном на свете, но это дело второе, если не ошибаюсь. Самое главное, что он себя не превозносит и остается таким, какой есть.

– Похоже, мозги свои ты совсем отморозил…

– Что? Очень дружелюбно с твоей стороны. Сейчас не время болтать. Да и речь не о тебе! Мы, кажется, говорили о гринхорне. Так вот, когда окорок будет готов, он получит лучший, самый сочный кусок. Я сам его отрежу. Он его вполне заслужил. А знаете, что я сделаю завтра?

– Что? – усмехнулся Стоун.

– Доставлю ему большую радость.

– Чем же?

– Дам ему поймать мустанга.

– Хочешь поохотиться на лошадок?

– Да, мне нужна лошадь. И ты одолжишь мне свою на время охоты. Сегодня появились бизоны, значит завтра придут мустанги. Сдается мне, мы поедем в прерию, где позавчера проводили измерения. Там лучшее пастбище для мустангов, если они только появятся здесь…

Дальше слушать я не стал, а отошел чуть назад, продрался сквозь кусты и появился перед троицей с другой стороны. Охотники не должны были знать, что я в курсе их разговора, не предназначенного для моих ушей.

Вскоре развели костер, возле которого воткнули в землю две толстые рогатки. На них положили крепкий прямой сук, он нам послужит вертелом. Трое вестменов насадили на него окорок, после чего Сэм взял остальную работу на себя, принявшись с усердием знатока вращать палку. Больше всего меня забавляло его по-детски радостное выражение лица.

Когда остальные вернулись в лагерь, они тут же последовали нашему примеру и разожгли костер. Однако у них все обошлось не столь мирно, как у нас. Мяса они привезли немало, но каждый стремился жарить отдельно для себя и при этом многим просто не хватило места. В конце концов им пришлось съесть свои порции полусырыми.

Самый лучший кусок – фунта эдак на три – действительно достался мне, и я съел его целиком. Любой посчитал бы меня обжорой, хотя я всегда ел меньше других, находившихся в моем положении. Тому, кто сам не испытал подобной жизни, трудно представить, сколько мяса может или даже должен потреблять вестмен.

Во время еды вестмены живо принялись обсуждать подробности нашей охоты. Из разговоров выяснилось, что, увидев убитых бизонов, они несколько изменили мнение обо мне и моей «глупости».

Следующим утром я почти уже взялся за работу, как вдруг заявился Сэм и сказал:

– Оставьте ваши инструменты в покое, сэр! Сегодня будет кое-что получше.

– О чем вы?

– Скоро узнаете… Седлайте жеребца – сейчас же едем!

– Прогуляться? А работа?

– Тьфу! Вы еще не натрудились? Думаю, что к обеду вернемся. Тогда можете измерять и вычислять, сколько душе угодно!

Я предупредил Банкрофта, после чего мы отправились в путь. Всю дорогу Сэм вел себя как-то очень странно, а я, естественно, молчал о том, что уже знаю его намерение. Мы ехали по уже знакомой нам дороге, пока не достигли долины, имевшей четыре английские мили в длину и две в ширину. Со всех сторон ее окружали поросшие лесом холмы, а посередине бежал широкий ручей, питающий влагой буйно разросшуюся траву. С севера сюда можно было попасть только через узкий проход между двумя вершинами, а на юге прерия переходила в долину, по которой мы сюда и приехали.

Когда мы прибыли на место, Сэм Хокенс окинул равнину изучающим взглядом и направил коня дальше, вверх по ручью. Вдруг он резко осадил животное, спешился и, перескочив через ручей, стал тщательно осматривать примятую траву. Через несколько минут он молча снова вскочил в седло и двинулся дальше, но уже не на север, а под прямым углом на запад, так что вскоре мы оказались в западной части долины. Здесь Сэм слез с коня и, стреножив его, пустил пастись. С момента обнаружения следа вестмен не промолвил ни слова, но на его бородатом лице, словно луч солнца, блеснула улыбка явного удовлетворения. Только теперь охотник обратился ко мне:

– Слезайте, сэр, и хорошенько привяжите своего чалого! Подождем здесь.

– Но зачем же крепко его привязывать? – якобы удивленно спросил я Сэма, хотя отлично знал, в чем дело.

– Иначе вы легко можете его лишиться. Частенько бывало, что лошади в таких случаях удирали.

– В каких?

– Не догадываетесь?

– Нет.

– Может, угадаете?

– Мустанги?

– Хе! Как это вы вдруг догадались? – спросил он, удивленно уставившись на меня.

– Читал когда-то о том, что домашние лошади, если их крепко не привязать, охотно уходят с дикими мустангами.

– Дьявол вас возьми! Все-то вы читали – ничем вас не удивишь!

– А вы хотели меня удивить? Охотой на мустангов?

– Конечно!

– Вряд ли удалось бы! Удивить можно только тем, о чем ничего не знаешь. А вам все равно пришлось бы рассказать мне обо всем до прихода мустангов.

– Соображаете, хм… Так знайте: мустанги уже побывали здесь!

– Это их следы мы видели по дороге?

– Да! Они вчера здесь прошли. Передовой отряд, разведка, стало быть! Поверьте мне, мустанги в высшей степени умные животные. Их маленькие отряды всегда идут впереди и по бокам табуна. У них есть свои офицеры, прямо как в армии, а вожаком всегда выбирают самого опытного, сильного и смелого жеребца. Пасутся они на одном месте или кочуют, но табун всегда окружен жеребцами, за которыми идут кобылы, и только в самой середине находятся жеребята. Я уже вам рассказывал, как ловят мустанга с помощью лассо. Помните?

– Само собой!

– Хотите поймать хотя бы одного?

– Разумеется.

– Сэр, к полудню вы получите такую возможность!

– Благодарю, но я не воспользуюсь ею.

– Что? Дьявольщина! Почему?

– Конь мне не нужен.

– Разве настоящий вестмен спрашивает, нужен ему конь или нет?

– В моем представлении благородный вестмен выглядит иначе.

– И как же?

– Вчера вы рассказывали о белых горе-охотниках, убивающих сотни бизонов вовсе не ради мяса. Я уверен, что это наносит вред животным и индейцам, ведь мы лишаем их пропитания. Согласны со мной?

– Конечно!

– То же самое и с лошадьми. Не хочу понапрасну лишать свободы ни одно из этих прекрасных животных. Зачем? Мне конь не нужен.

– Браво, браво, сэр. Именно так должен думать, говорить и поступать каждый нормальный христианин. Только с чего вы взяли, что лишите свободы мустанга? Это всего лишь удобный случай на практике проверить то, чему я вас учил. Хочу испытать вас!

– Тогда другое дело. Согласен.

– Вот и прекрасно! Мне-то ведь в самом деле нужна хорошая верховая лошадь. Ладно, вернемся к делу. Я твердил вам сотню раз и повторю снова: самое главное – крепко держаться в седле и суметь осадить коня в тот момент, когда натянется лассо и вы почувствуете рывок, иначе окажетесь на земле, а мустанг унесет вас за собой. Тогда быть вам, сэр, жалким пехотинцем вроде меня.

Он хотел продолжить, но прервался, указав рукой в сторону упомянутых вершин, находившихся в северной части прерии. Там виднелся одинокий конь. Он мелкой рысью бежал вперед, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону и втягивая ноздрями воздух.

– Видите? – шепнул Сэм, от волнения заговоривший совсем тихо, хотя лошадь никак не могла нас услышать. – Я же предупреждал вас, что они придут! Это – разведчик, осматривающий местность, чтобы убедиться в ее безопасности. Хитер! Как извивается и крутится во все стороны! Но нас ему не заметить – ветер дует нам навстречу. Потому я и выбрал это место.

Мустанг повернул назад и прибавил ходу. Он бежал то прямо, то забирая влево или вправо, пока не скрылся там же, откуда и появился.

– Наблюдали за ним? – спросил Сэм. – Какой молодец! Каждый куст использовал для защиты, чтобы не оказаться замеченным! Даже краснокожий разведчик вряд ли проделает это лучше! Сейчас он вернется к своему четвероногому генералу с рапортом, что воздух чист. Но они ошибаются! Готов поспорить, что через десять минут все они будут здесь. Смотрите в оба! Знаете, как мы поступим?

– Ну?

– Скорее возвращайтесь к выходу из долины и ждите меня. Я поеду вниз, к другому ее концу, и спрячусь там, в лесу. Я пропущу табун, потом сзади погоню его к вам. Мустанги бросятся наверх, к выходу, а вы перекройте им путь, да так, чтобы они повернули назад. Так мы сможем гонять коней из одного конца в другой, пока не выберем и не поймаем двух лучших жеребцов. Из них я выберу себе самого лучшего, а остальным мы предоставим полную свободу. Согласны?

– Вы еще спрашиваете? Я и понятия не имею о том, как охотятся на мустангов, но вы – мастер своего дела! Повинуюсь вам беспрекословно.

– Ладно, вы правы! Диких мустангов объездил я немало, и вы не ошиблись, употребив слово «мастер». За дело, время не ждет, иначе все прозеваем.

Мы опять сели на лошадей и разъехались: он – на север, я – на юг. Я прекрасно понимал, что тяжелый «медведебой» будет мешать мне, и с удовольствием избавился бы от него, но вспомнил главную заповедь вестмена: с оружием можно расстаться лишь тогда, когда абсолютно уверен в безопасности. Сейчас же в любую минуту мог появиться либо индеец, либо какой-нибудь хищный зверь, поэтому я только подтянул ремень на плече, чтобы во время скачки старое ружье не колотило по спине.

Мне не терпелось увидеть мустангов. Остановившись на опушке леса, примыкающего к долине, я собрал лассо в петли и удобно расположил под правой рукой, чтобы в любой момент метнуть его, не забыв, конечно, привязать конец веревки к луке седла.

Не прошло и четверти часа, как я увидел вдалеке массу темных точек, увеличивающихся по мере приближения к моей засаде. Сначала они казались воробьями, потом кошками, собаками, телятами, пока не приблизились настолько, что я разглядел их настоящую величину. Это были дикие мустанги, в экстазе погони мчавшиеся прямо на меня.

Зрелище было впечатляющим! Длинные гривы, словно пламя, развевались вокруг шей, пышные хвосты, подобно пучкам перьев, разлетались по ветру. Животных было не более трех сотен, но земля, казалось, дрожала под их копытами! Восхитительный белый жеребец буквально парил впереди всех. Его, конечно, можно было бы поймать, но ни одному охотнику прерий не взбредет в голову сесть на белого коня – ведь он выдаст хозяина любому врагу!

Пришло время выходить из засады. Я быстро выбрался из лесной чащи, чем вызвал немалый переполох. Белый вожак отпрянул, будто в него попали пулей, и табун мгновенно остановился – слышно было лишь испуганное фырканье. Через несколько секунд весь табун повернул назад, а вожак оказался уже на другом конце. Мустанги помчались обратно.

Я медленно двинулся за ними. Спешить мне было незачем, поскольку я рассчитывал, что Сэм снова направит их на меня. При этом я пытался объяснить себе одно удивившее меня обстоятельство. Хотя дикие лошади появились передо мной лишь на мгновение, мне показалось, что одно животное было мулом, а не мустангом. Я мог и ошибиться, но все же полагал, что хорошо разглядел его. Во второй раз я решил быть более внимательным. Мне запомнилось, что мул находился в первом ряду, как раз за вожаком. Значит, мустанги считали его не только ровней себе, он, по-видимому, занимал какое-то особое положение в их среде.

Вскоре табун снова двинулся мне навстречу, но, увидев меня, опять повернул обратно. Такое повторилось еще раз, и я понял, что не ошибся: среди мустангов находился светло-коричневый мул с темной полосой на спине. Несмотря на большую голову и длинные уши, он казался красивым животным. Мул менее требователен, чем конь, у него более уверенная поступь, и он никогда не испытывает головокружения над пропастью. Все эти преимущества на Диком Западе имеют немалое значение. Правда, животное это очень упрямо. Я видел мулов, позволяющих избивать себя чуть не до смерти, но не двигающихся с места, несмотря на отличную дорогу и отсутствие всякой поклажи, просто потому, что они не желали идти!

В какой-то миг мне даже показалось, что в глазах у этого мула светилось больше ума, чем у лошадей. И тут я решил поймать его. Наверное, он просто сбежал от своего хозяина, примкнув к табуну диких лошадей.

Тем временем Сэм снова погнал стадо на меня. Расстояние между нами было совсем маленьким – мы могли видеть друг друга. Теперь оба пути для мустангов были отрезаны. Они ринулись в сторону, мы – за ними. Табун разделился, а я заметил, что мул остался в главном стаде и мчался бок о бок с вожаком. Я погнался за ними. Сэм, казалось, тоже положил на них глаз.

– Загоняйте их в середину: я – слева, вы – справа! – заорал он.

Пришпорив лошадей, мы не только не отстали от мустангов, но нагнали их раньше, чем они достигли леса, перед которым опять повернули и хотели проскочить между нами. Стремясь помешать этому, мы ринулись навстречу друг другу. Мустанги рассыпались во все стороны, подобно курам, спасающимся от ястреба. Белый вожак и мул, отделившись от других, промчались между нами. Мы погнались следом. Сэм, размахивая лассо над головой, воскликнул:

– Опять этот гринхорн! Быть вам таким до конца дней своих!

– Почему?

– Потому, что ловите белого жеребца, а это может сделать только гринхорн!

Ответ мой он не услышал – его громкий смех заглушил мои слова. Значит, он думает, что я наметил жеребца. Пусть думает! Я предоставил ему мула, а сам помчался к остальным мустангам, с испуганным фырканьем и ржанием мчавшимся в беспорядочном смятении по долине. Сэм настолько приблизился к мулу, что ему удалось забросить на него лассо. Прицел был верный – петля обвилась вокруг шеи животного. Хокенс придержал свою лошадь и попятился с нею назад, чтобы устоять против толчка, когда лассо туго натянется. Однако проделал он это недостаточно быстро, и его лошадь, не успевшая занять устойчивое положение, от сильного толчка упала на землю. Сэм, лихо перевернувшись в воздухе, свалился навзничь. Лошадь его быстро поднялась и побежала дальше, лассо снова ослабло, и мул, крепко стоявший на ногах, ощутил свободу действий. Он помчался что есть мочи в прерию, увлекая за собой и лошадь Сэма, к луке седла которой было приторочено лассо.

Я поспешил к Сэму, желая узнать, жив ли он. Не успел я приблизиться, как он уже вскочил на ноги и испуганно вскричал:

– К дьяволу их всех! Кляча Дика, пожалуй, сейчас смоется вместе с мулом! Даже не попрощавшись, если не ошибаюсь!

– Вы не ранены?

– Нет. Слезайте быстро с коня и дайте его мне. Я должен поймать их!

– И не подумаю! От ваших кувырков все лошади разбегутся!

Я во весь опор погнал своего жеребца следом за мулом, который уже отбежал на порядочное расстояние. Издали я видел, как у упрямца с кобылой что-то не заладилось: он рвался в одну сторону, та – в обратную. При этом они оставались рядом – мешало лассо. Я быстро нагнал обоих, но раскручивать свое лассо не собирался, а схватился за то, которое связывало обоих животных. Обмотав его несколько раз вокруг руки, я пребывал в полной уверенности, что мне удастся обуздать мула. Тот продолжал бежать, а я мчался позади, постепенно натягивая ремень, чтобы потуже стянуть петлю. Через пару минут я довольно хорошо научился управлять мулом. Разными уловками и мнимыми уступками я заставил его пробежать по дуге и вернуться к тому месту, где находился Сэм. Тут я резко и сильно затянул петлю – у мула сперло дыхание, и он свалился на землю.

– А ну, держите этого плута, пока я не скажу отпустить его! – закричал Сэм, подскочивший к мулу и ставший рядом.

Поверженное животное что есть мочи отбивалось копытами.

– Хватит! – не без улыбки сказал мне Сэм.

Я отпустил лассо. Мул перевел дух и вскочил, но еще быстрее Сэм оказался у него на спине. Упрямое животное на миг застыло от испуга, а потом принялось подбрасывать Сэма в воздух. Это не удалось, и тогда мул внезапно прыгнул в сторону, по-кошачьи выгнув спину, однако Сэм держался крепко.

– Теперь он сделает последнюю попытку и помчится со мной в прерию. Ждите меня здесь, я приведу его покорным! – заверил меня Сэм Хокенс.

Но он ошибся. Мул не стал мчаться в прерию, а бросился на землю и принялся по ней кататься. Чтобы не переломать все ребра, Сэму пришлось выскользнуть из седла. Я тоже спрыгнул с жеребца, схватил волочившийся по земле конец лассо и дважды обвил им ствол ближайшего дерева. Мул, сумевший освободиться от всадника, вскочил на ноги и хотел было обратиться в бегство, но ствол оказался крепким. Лассо натянулось как стрела, а животное снова рухнуло на землю.

Сэм Хокенс, отскочивший в сторону и убедившийся в целости своих ребер, сказал:

– Отпустите бестию! Никому не обуздать этого упрямца, если не ошибаюсь!

– Вот еще! Чтобы меня пристыдил потомок осла, а не джентльмена! Нет, он будет подчиняться. Смотрите!

Отвязав лассо от дерева, я стал прямо над животным, широко расставив ноги. Получив передышку, мул тотчас вскочил и поднял меня вверх. Теперь все зависело от того, насколько крепко я смогу сдавить его бока; в этом я, пожалуй, превосходил маленького Сэма. Под шенкелями всадника ребра животного давят на внутренности, вызывая смертельный страх. Мул попытался сбросить меня тем же способом, что и Сэма, но я подхватил свисавшее у него с шеи лассо, скрутил его и ухватился за веревку возле самой петли. Как только я замечал, что мул собирается броситься на землю, я затягивал петлю. Проделывая это и продолжая сдавливать ему ребра, я сумел удержать мула на ногах. Между нами шла тяжелая борьба. Пот катил с меня градом, а мул взмок еще больше, изо рта у него хлопьями падала пена. Движения упрямца постепенно ослабевали и становились непроизвольными, а его злобное фырканье перешло в короткий хрип. Наконец ноги его подкосились, и он рухнул на землю, истощив последние силы.

Окинув взглядом животное, лежавшее неподвижно с безумно вытаращенными глазами, я смог перевести дух. Усталость была смертельная.

– Бог мой, да вы сильнее зверя! Если бы вы только могли сейчас увидеть свое лицо! – Восторг Сэма не знал границ. – Глаза вот-вот выпрыгнут из орбит, губы распухли, того и гляди брызнет кровь.

– Ничего удивительного, такое бывает с гринхорном, когда он не позволяет себя сбросить, пока опытный мустангер валяется на земле, да еще отпускает собственную кобылу на прогулку по прерии.

Тут Сэм скорчил жалкую гримасу и примирительно заметил:

– Помолчите, сэр! Уверяю вас, такое может случиться даже с самыми опытными охотниками. А вы – везунчик. И вчера и сегодня.

– Надеюсь, удача и впредь не покинет меня. А вот о вас такого не скажешь. Как там у вас с ребрами и косточками?

– Пока не знаю. На досуге соберу их и посчитаю, а пока пускай себе бренчат. Такая бестия мне еще не попадалась! Похоже, теперь он… Эй, это ведь мулица!

– Точно. Смотрите, как бедняжка измучена. Пусть отдохнет, потом ее оседлаем, и вы поедете на ней домой.

– А если опять взбрыкнет?

– Не тревожьтесь! Она, кажется, уже смирилась, и у вас теперь замечательная лошадка.

– Я тоже так думаю! Она мне сразу приглянулась. А вот белый вожак… Глупо с вашей стороны за ним гоняться!

– Тут вы ошибаетесь. Я тоже выбрал мула, поскольку понимаю, что вестмену белый конь только в обузу. Помогите мне поднять мулицу на ноги.

Пока мы поднимали мулицу, та вела себя смирно, хотя и дрожала всем телом. Не противилась она и потом, когда мы начали ее седлать. А когда Сэм сел на нее, мулица покорно и чутко слушалась узды, будто хорошо объезженная лошадь.

– У нее раньше был хозяин, – заметил Сэм, – должно быть, хороший наездник. Это чувствуется. Она, наверное, сбежала от него… А знаете, как я ее назову?

– Ну?

– Мэри. Раньше у меня была уже одна Мэри, и мне незачем утруждать себя поисками другого имени.

– Стало быть, мул Мэри и ружье Лидди!

– Точно. Милейшие имена, не правда ли? А теперь сделайте мне одно одолжение.

– Охотно исполню вашу просьбу.

– Не надо никому рассказывать о происшедшем! Поверьте, я сумею оценить ваше молчание.

– Само собой разумеется! Не стоит и говорить об этом.

– И все же! Хотел бы я слышать смех этой банды в лагере, если бы она узнала, как Сэм Хокенс заполучил себе прелестницу Мэри! Вот была бы для них потеха! Если будете держать язык за зубами, я…

– Прошу вас, хватит об этом! – перебил его я. – Вы мой учитель и друг. К чему все эти разговоры?

Его маленькие плутоватые глазки блеснули, и он восторженно воскликнул:

– Да, я ваш друг, сэр, и если бы я знал, что вы хоть немножко мне симпатизируете, это было бы для меня, старика, большой радостью!

Протянув ему руку, я сказал:

– Такую радость я могу вам доставить, дорогой Сэм! Вы для меня… ну, почти как хороший, бравый, почтенный дядя! Вам этого достаточно?

– Вполне, сэр, вполне! Я восхищен и готов тут же чем-нибудь угодить вам в свою очередь…

– Успокойтесь! – снова перебил его я. – Вы столько раз оказывали мне разные услуги, что я и в будущем ваш должник. А пока нам лучше поспешить в лагерь! Мне надо работать!

– Работать! А здесь что вы делали? Если это не работа…

Я не стал отвечать, привязал лошадь Дика к своей, и мы отправились в путь. Мустанги, конечно, давно уже скрылись. Мул покорно повиновался всаднику, а Сэм всю дорогу продолжал восторгаться:

– Она прекрасно вышколена, эта Мэри! С каждым шагом убеждаюсь, что у меня будет отличная лошадка. Вот сейчас эта умница тихонько вспоминает все, что когда-то умела и что в стаде мустангов у нее вылетело из головы. Похоже, у нее есть не только темперамент, но и характер.

– А если еще нет, у вас она пройдет великолепную выучку. Она еще не так стара.

– Сколько ей лет, как вы думаете?

– Лет пять, не больше.

– Я тоже так полагаю. Потом установим поточнее. За Мэри я обязан только вам. Вот так денечки! Сколько событий – недобрых для меня и славных для вас! Разве вы когда-нибудь думали, что так быстро изучите охоту на мустангов вслед за охотой на бизонов?

– Почему бы и нет? Здесь, на Западе, можно всего ожидать. Полагаю, это не последняя охота.

– Хм, да. Надеюсь, что и в будущем вы останетесь целы и невредимы. Еще вчера ваша жизнь висела на волоске! Все это из-за вашей безрассудной отваги. Не стоит забывать, что вы еще гринхорн! Вы еще слишком неопытны и недооцениваете противника. Будьте осторожнее и не слишком полагайтесь на свои силы! Охота на бизонов – дело крайне рискованное. Правда, есть один вид охоты, который еще опаснее!

– А именно?

– Охота на медведя.

– Надеюсь, речь не идет о черном медведе с желтой мордой?

– Вы о барибале?[23] Конечно нет! Это очень добродушный, миролюбивый зверь, его даже можно научить гладить белье и рукодельничать. Нет, я имею в виду гризли – серого медведя Скалистых гор! Когда он стоит на задних лапах, то фута на два выше вас. Одним укусом превратит вашу голову в кашу, а если рассвирепеет, не успокоится, пока не разорвет вас в клочья! Вы, наверное, читали о нем?

– Читал.

– Не дай бог с ним свидеться!

– Я понимаю, он опасен, но даже на дикого зверя можно найти управу. В том числе и на гризли.

– Вы и это в ваших книжках прочитали?

– Конечно.

– Хм, сдается мне, книжки ваши во всем виноваты! Хотя вы, сэр, человек разумный, если не ошибаюсь, у вас, чего доброго, хватит ума сразиться с серым медведем, как вчера с бизоном. Нападать на гризли – верное самоубийство!

– Не совсем так. Если зверь застанет меня врасплох, если не будет времени для бегства, придется обороняться. А если он бросится на моего друга, я приду на помощь. А вообще, я не прочь просто поохотиться на серого медведя, хотя бы для того, чтобы испытать себя. Говорят, медвежьи лапы – настоящий деликатес.

– Вы безнадежно неисправимы – я боюсь за вас! Молите Господа, чтобы не пришлось поближе познакомиться с этими лапищами! Впрочем, вкус у них в самом деле отменный. Это вам не бизоний окорок.

– Трястись за меня не стоит. А здесь водятся гризли?

– А куда же они денутся? Они живут в основном в горах, но иногда спускаются вдоль рек в долины. Ну хватит об этом!

Мы оба в тот момент и не подозревали, что разговор о гризли возобновится уже на следующий день и что мы скоро встретимся с этим опасным зверем. Впрочем, у нас вообще не было времени продолжать разговор, поскольку мы уже прибыли в лагерь, который за время нашего отсутствия переместился на порядочное расстояние. Банкрофт и его землемеры вдруг принялись за работу, чтобы показать наконец, на что они способны. Наше появление привлекло всеобщее внимание.

– Мул, мул! – закричали со всех сторон. – Где вы его достали, Хокенс?

– Прислали прямым сообщением, – ответил охотник серьезным тоном.

– Не может быть! Кто прислал его вам, кто?

– В посылке прибыл, что по два цента за фунт. Хотите посмотреть на упаковку?

Кто-то тупо расхохотался, кто-то начал ругаться, но Сэм достиг своей цели: его больше не расспрашивали. Рассказал ли он обо всем Стоуну и Паркеру, я так и не понял, ибо вестмен тотчас же принялся за измерительные работы.

Вообще, дело у нас спорилось, и на следующее утро мы смогли приступить к измерению той самой долины, где произошла моя встреча с бизонами. Когда вечером зашел об этом разговор, я справился у Сэма, не помешают ли нам бизоны, которые, очевидно, часто там проходят. На это Сэм ответил:

– Не волнуйтесь, сэр! Буйволы не глупее мустангов. Тот бизоний «форпост», с которым мы столкнулись, успел вернуться и предупредить все стадо. Будьте уверены, оно пойдет теперь в другом направлении.

Утром мы перенесли лагерь в верхнюю часть долины. Хокенс, Стоун и Паркер не принимали в этом участия: первый решил объездить свою Мэри, а двое других сопровождали его в долину, где был пойман мул; именно там, подальше от посторонних глаз, Сэм хотел осуществить свой план.

Мы, землемеры, занялись закреплением вешек, при этом нам помогали несколько подчиненных Рэтлера, хотя сам он слонялся вокруг без дела. Во время работы мы вплотную подошли к тому месту, где я убил бизонов. К великому моему изумлению, туши старого вожака там не оказалось. Подобравшись ближе, мы увидели широкий след, ведущий к кустам: трава здесь была примята полосой около двух локтей в ширину.

– Дьявольщина! – сокрушенно воскликнул Рэтлер. – Когда мы приезжали сюда за мясом, я хорошенько осмотрел бизонов: все они были мертвы. Значит, в этом старом вожаке все еще тлела жизнь!

– Вы уверены? – спросил я его.

– Разумеется! Или вы полагаете, что уже околевший бизон мог удалиться?

– Почему удалиться? Его могли удалить. Индейцы, например. Мы уже видели след краснокожего.

– А-а, вот оно что! Гринхорн иногда может мыслить мудро! Если бизона унесли индейцы, откуда они сами-то взялись?

– Откуда-нибудь.

– Совершенно верно. Наверное, с неба упали – следов-то не видно! Нет, бизон был еще жив и, очнувшись, уполз в кусты. Он и сейчас там лежит, околевший. Идем поищем его!

Рэтлер со своими людьми двинулся прямо по странным следам. Вероятно, он думал, что и я отправлюсь следом, но мне не понравился его насмешливый тон, и я решил остаться. Кроме того, мне в принципе было совершенно все равно, куда девалась туша. Я снова принялся за работу, но не успел взять в руки колышек, как в кустах раздались испуганные крики, грохнуло два-три выстрела и донеслось приказание Рэтлера:

– Эй, всем на деревья! Живей! На дерево ему не влезть!

Не успел я подумать, о ком это шла речь, как один из его спутников с шумом продрался сквозь кусты. Он выделывал такие прыжки и пируэты, каких можно ожидать только от напуганного насмерть человека.

– Что случилось? – крикнул я ему.

– Медведь, огромный… серый гризли! – прохрипел он, пробегая мимо.

В тот же миг кто-то заорал не своим голосом:

– На помощь! Он схватил меня!

Опасность, похоже, действительно была нешуточной. Нужно помочь! Но как? Свое ружье я оставил в палатке, поскольку оно мешало при работе. Это не было неосторожностью с моей стороны – ведь нас, геодезистов, по идее, должны были защищать вестмены. Если бы я побежал сначала к палатке, то медведь успел бы разорвать несчастного в клочья. Я принял решение немедленно бежать на выручку, хотя имел только нож да два револьвера за поясом. Но что это за оружие против гризли, близкого родственника вымершего давно пещерного медведя. Порой гризли достигает десяти футов в высоту, да и весит немало. Серый великан обладает такой силой, что способен бежать рысью, держа в пасти оленя, жеребенка или молодого бизона. Невероятная сила, безумная ярость и необыкновенная выносливость делают его практически неуязвимым. Только на очень хорошей лошади всаднику удается спастись от этого зверя. Убить гризли – для индейца настоящий подвиг.

Итак, я бросился в кустарник. Следы вели все дальше, к деревьям. Очевидно, медведь оттащил бизона именно туда. Оттуда же пришел и он сам. Мы раньше не видели следов, потому что их стерла туша огромного бизона. Позади были слышны крики землемеров, бежавших к палаткам за оружием, впереди голосили вестмены, и среди всего этого гама разносился непереносимый вой, издаваемый жертвой медведя.

Каждый прыжок приближал меня к месту трагедии. Я уже различал рев медведя, – точнее, это не был рев, ибо именно его отсутствием этот громадный зверь и отличается от других своих собратьев. Он не ревет, как многие, от боли или злобы; единственный звук, издаваемый им, – своеобразное громкое и прерывистое сопение и фырканье.

И вот я у цели. Передо мной лежала разодранная на куски бизонья туша, справа и слева меня окликали вестмены, успевшие укрыться на деревьях и чувствующие себя в сравнительной безопасности, поскольку гризли почти никогда не влезает на деревья. Напротив меня, с другой стороны от бизоньей туши, один из вестменов, обхватив обеими руками ствол, навалился верхней частью туловища на нижний сук. Очевидно, пытаясь взобраться на дерево, он все же оказался в объятиях медведя, который, став на дыбы, яростно раздирал ему передними лапами бок. Бедняга был обречен на верную смерть. Я, в сущности, не мог помочь ему, и, если бы даже убежал, никто не посмел бы упрекнуть меня в этом. Однако ужасная картина, представшая моим глазам, подействовала на меня совершенно иначе.

Подхватив одно из брошенных ружей, я быстро вскинул его, но, к сожалению, заряда в нем не оказалось. Тогда я схватил оружие за ствол, перескочил через бизона и изо всей силы ударил медведя прикладом по огромной голове. Что тут сказать! Ружье разлетелось, словно стекло, на множество осколков – к такому черепу и с топором не подступишься! И все же я достиг некоторого эффекта – отвлек внимание гризли от жертвы. Зверь медленно повернул голову, словно недоумевая по поводу моего глупого наскока, и в этом движении сказалось его отличие от хищников кошачьей и собачьей породы, которые сделали бы это гораздо быстрее. Оглядев меня маленькими глазками, он, похоже, обдумывал: разделаться с первой жертвой или же приняться за следующую. Заминка спасла мне жизнь, ибо за это время у меня мелькнула мысль – единственная, которая могла спасти из ситуации, в которой я находился.

Выхватив револьвер, я подскочил со спины к медведю, который продолжал глядеть на меня, повернув голову, и четыре раза подряд выстрелил ему прямо в глаза. Точно так же, как в случае со вторым бизоном, которого я уложил недалеко отсюда. Все это произошло очень быстро, а в следующий миг я уже отпрыгнул далеко в сторону и, вытащив нож Боуи, застыл на месте.

Сделай я это чуть позже – заплатил бы жизнью, ибо ослепленный зверь тотчас оставил дерево в покое и метнулся туда, где я только что находился. Не найдя меня, он, злобно фыркая и бешено ударяя лапами по чему попало, принялся искать своего неожиданного противника. Точно взбесившись, гризли кувыркался, рыл землю, прыгал в стороны, размахивал лапами, пытаясь зацепить своего обидчика, однако схватить меня ему не удавалось. Возможно, запах и привел бы его ко мне, но он неистовствовал от ярости и боли, что мешало ему спокойно следовать своему чутью и инстинкту.

В конце концов он отвлекся и занялся своими ранами. Пыхтя и скаля зубы, медведь уселся на задние лапы, а передними стал водить по глазам. Я быстро подскочил к нему и дважды вонзил клинок зверю между ребер. Гризли хотел было схватить меня, но я снова успел улизнуть. Однако в сердце ему я не попал, и медведь с удвоенной яростью пустился за мной в погоню, продолжавшуюся около десяти минут. При этом зверь потерял много крови и заметно ослаб. Потом он опять весь выпрямился, чтобы достать лапами до глаз. Воспользовавшись моментом, я и нанес ему еще два удара подряд, на этот раз более удачных. Хищник грузно опустился на передние лапы и, пока я отскакивал в сторону, помчался куда-то вперед, шатаясь и фыркая. Затем – опять в сторону, и – снова обратно. Он хотел еще раз подняться на задние лапы, но сил у него не хватило, и он упал. Тщетно стараясь встать, он несколько раз перекатывался с одного бока на другой, пока наконец не вытянулся и не затих.

– Слава богу! – раздался с дерева голос Рэтлера. – Околел наконец!

– Спускайтесь на землю! – бросил я ему через плечо.

– Еще рано! Осмотрите сперва гризли – вдруг он жив?

– Он мертв.

– Да вы и понятия не имеете о живучести такого зверя. Ну осмотрите же его!

– Ради вас, что ли? Хотите узнать, околел он или нет, осмотрите его сами! Разве слова неопытного гринхорна что-нибудь значат для вас?

Я повернулся к его спутнику, который продолжал лежать или висеть на дереве в прежнем положении. Он уже не кричал и не двигался. Его лицо было искажено до неузнаваемости, а остекленевшие глаза смотрели сквозь меня. Клочья мяса висели у него от бедра до щиколотки, а из живота вываливались внутренности. Я пересилил овладевший мной ужас и крикнул ему:

– Сэр, отпустите руки! Я сниму вас с дерева.

В ответ – тишина. Он молчал, ни малейшим движением не обнаруживая, что слышит мои слова. Я попросил его товарищей спуститься на землю и помочь мне. Однако знаменитые вестмены решились на это только после того, как я несколько раз перевернул медведя и таким образом убедил их в его смерти. Только тогда они помогли мне снять с дерева страшно изуродованную жертву гризли. Сделать это оказалось не просто, поскольку руки несчастного так крепко вцепились в ствол, что мы лишь с неимоверными усилиями смогли их отцепить. Конечно, несчастный был уже мертв.

Его ужасная кончина как будто нисколько не подействовала на банду Рэтлера, все ее члены собрались вокруг медведя, и их предводитель сказал:

– Сперва медведь хотел нас сожрать, а теперь и сам пойдет нам на ужин. Эй, ребята, живо за дело! Сначала сдерем с него шкуру, а там доберемся до окорока и лап!

Рэтлер вытащил нож и присел на корточки, готовый действовать. Тут я не выдержал и произнес:

– Не лучше ли вам было бы испытать свой нож на медведе, когда он был еще жив? Сейчас, по-моему, поздновато. Не трудитесь зря!

– Что? – вспыхнул главарь. – Уж не запретите ли вы мне вырезать кусок из этой туши?

– Именно так, мистер Рэтлер!

– На каком основании?

– На том, что это я убил медведя.

– Это вранье. Вы будете утверждать, что гринхорн ножом сможет убить гризли? Мы первыми стреляли по нему, как только увидели!

– А потом взобрались на деревья. Да, это было так, а не иначе!

– Мы попали в него несколько раз! Оттого он и издох в конце концов. А не от пары булавочных уколов, которые вы нанесли ему, когда он был уже полумертв. Медведь принадлежит нам, и что захотим, то с ним и сделаем! Ясно?

Рэтлер снова собрался приняться за дело, но я предостерег его:

– Оставьте медведя в покое, мистер Рэтлер, иначе я заставлю вас уважать чужое право! Надеюсь, вы меня тоже поняли?

Рэтлер не среагировал, а полоснул ножом по шкуре медведя. И тут я взорвался: схватил его прямо в том положении, как он сидел, поднял и швырнул о ближайшее дерево с такой силой, что оно, кажется, затрещало. В этот момент я разошелся не на шутку, и мне было решительно все равно, что с ним произойдет. Он еще летел к дереву, а я уже выхватил второй заряженный револьвер и был готов к любым неожиданностям. Рэтлер вскочил на ноги, угрожающе махнул ножом и, яростно сверкнув глазами, воскликнул:

– Поплатишься! В третий раз не тронешь!

Он сделал шаг мне навстречу. Я же направил на него дуло револьвера и пригрозил:

– Еще шаг, и я пущу вам пулю в лоб! Уберите нож, а то заржавеет! Считаю до трех. Раз, два…

Рэтлер держал нож крепко, но я на самом деле решил стрелять: если и не в голову, то в руку, поскольку только так мог заставить его себя уважать. К счастью, дело не дошло до стрельбы: в самый критический момент раздался чей-то громкий голос:

– Джентльмены, вы с ума сошли! Должна быть веская причина, чтобы белый белого спроваживал на тот свет. Остановитесь!

Все повернулись в направлении, откуда донеслись слова, и увидели выходящего из-за дерева человека. Он был маленького роста, тощий и горбатый, но одет и вооружен почти как краснокожий. Хотя разобраться сразу, белый он или индеец, было невозможно, резкие черты лица указывали скорее на индейское происхождение. И все же цвет опаленной солнцем кожи выглядел более светлым, нежели у индсмена. Головного убора он не носил, а темные волосы спадали до плеч. Его одежда состояла из кожаных штанов, что носят индейцы, рубахи из такого же материала и грубых мокасин. При себе он имел только ружье и охотничий нож. Пришелец обладал чрезвычайно проницательным взглядом и, несмотря на свой уродливый облик, не оставлял смешного впечатления. Вообще, только слабоумные и жестокие люди могут морщить нос при виде какого-нибудь физического недостатка. Их не так много, но именно к этой категории принадлежал Рэтлер, который, увидев пришельца, со смехом воскликнул:

– Эй, что это за карлик? Просто урод какой-то! Глазам не верю – разве на прекрасном Западе встречаются такие чучела?

Незнакомец ответил спокойно и с достоинством:

– Благодарите Бога, что у вас руки и ноги на месте! Впрочем, суть не в том, каков человек внешне, а что у него внутри. В этом смысле сравнений с вами мне бояться не стоит!

Он сделал пренебрежительный жест рукой, после чего обратился ко мне:

– Ну и сила у вас, сэр! Едва ли кто сможет повторить ваш опыт и подбросить так высоко этого грузного верзилу! Наблюдать за этим было одно удовольствие! – Незнакомец толкнул тушу медведя ногой и с сожалением продолжил: – Его-то мы и искали! Но поздно… Очень жаль!

– Вы хотели его убить? – спросил я.

– Да. Вчера мы напали на его след и шли по нему, не разбирая ни дороги, ни направления. Когда же наконец добрались до места, оказалось, что работа уже сделана другим.

– Вы говорите «мы», сэр. Вы не один?

– Со мной еще два джентльмена.

– Кто же они?

– Скажу не раньше, чем узнаю, кто вы. Вы должны знать, что в этих местах человек никогда не чувствует себя в безопасности. Здесь встречаешь чаще плохих людей, чем хороших.

Взгляд его скользнул по Рэтлеру и его спутникам, после чего он продолжил дружелюбным тоном, обращаясь ко мне:

– По вашим глазам джентльмена сразу видно, что вам можно доверять. Я слышал конец вашего разговора и теперь хорошо знаю, с кем имею дело.

– Мы геодезисты, сэр, – объяснил я ему. – Главный инженер, четыре землемера, три скаута и двенадцать вестменов, которым положено защищать нас в случае нападения.

– Хм, что касается последнего, то вы, по-моему, в защите не нуждаетесь! Итак, вы землемер?

– Да.

– Что же вы измеряете?

– Новую ветку для железной дороги.

– Она будет здесь проходить?

– Конечно.

– Значит, вы купили эту местность?

Пришелец испепелил меня пронизывающим взглядом, а лицо его приняло совершенно серьезный вид. Создавалось впечатление, будто он имел основание наводить подобные справки, поэтому я ответил:

– Мне поручили принять участие в измерительных работах, и я выполняю их, не вмешиваясь в остальное.

– Хм, так-так! И все же, думаю, вы знаете, в чем дело. Земля, на которой вы стоите, принадлежит апачам племени мескалеро. Могу с полной уверенностью утверждать, что эту землю никому не продавали и не уступали каким-либо иным путем.

– Это вас не касается! – грубо вмешался Рэтлер. – Не надо вмешиваться в чужие дела, позаботьтесь о своих собственных!

– Именно это я сейчас и делаю, потому что я апач и принадлежу к мескалеро.

– Не смешите меня! Нужно быть слепым, чтобы не видеть, что вы – белый.

– Вы ошибаетесь! Не надо смотреть на цвет моей кожи, лучше обратите внимание на мое имя. Меня зовут Клеки-Петра.

На языке апачей, которого я в то время еще не знал, имя означало Белый Отец. Рэтлер, похоже, слышал его раньше; он отступил на шаг и не без иронии заметил:

– А-а, Клеки-Петра, знаменитый учитель апачей! Жаль, что только горбатый. Наверное, нелегко вам было добиться, чтобы вас не высмеивали малолетние красномазые идиоты!

– Пустяки, сэр! К насмешкам детей я привык, а от благоразумных людей их не услышишь. Теперь, когда я узнал, кто вы и чем здесь занимаетесь, я могу рассказать о своих спутниках. Впрочем, лучше я представлю их вам…

Клеки-Петра повернулся и крикнул в сторону леса какое-то непонятное слово по-индейски – и из чащи вышли два интересных, преисполненных собственного достоинства человека, которые направились прямо к нам. Это были индейцы; при первом же взгляде сомневаться не приходилось: отец и сын.

Старший был ростом чуть выше среднего, но весьма крепкого сложения. Во всей его осанке сквозило истинное благородство, а движения выдавали чрезвычайную ловкость. Черты его лица, хотя и типичные для индейца, не были столь резки и угловаты, как у большинства краснокожих. В его глазах читалось спокойствие, выражающее внутреннюю сосредоточенность, которая, очевидно, давала ему превосходство над соплеменниками. Шляпы он не носил, а из его темных волос, собранных на голове в шлемообразный пучок, торчало орлиное перо – знак отличия индейских вождей. Простая и чрезвычайно прочная одежда краснокожего состояла из кожаной охотничьей куртки, обшитых бахромой леггин и мокасин. Из-за пояса торчал нож, а кроме того, на нем висело несколько мешочков со всякими мелочами, столь необходимыми каждому вестмену. Еще один мешочек – с лечебными травами – вместе с трубкой мира из священной глины и разными амулетами болтался на шее. В руке краснокожий сжимал двустволку, приклад которой был искусно обит серебряными гвоздями. Этому оружию, прозванному Серебряным ружьем, суждено будет обрести громкую славу благодаря подвигам Виннету – сына его прежнего владельца.

Одежда молодого воина была такой же, как и у его отца, но выглядела более изысканно. Его мокасины украшала щетина дикобраза, а швы на штанах и куртке были тонко отделаны красными нитями. На шее, как и отец, он носил мешочек с травами и трубку. Вооружение его состояло из ножа и двустволки. Только черные волосы сына не украшало перо, они были настолько длинные, что спадали на плечи густой волной. Таким прекрасным иссиня-черным волосам, без сомнения, позавидовала бы любая дама. В выражении его матово-коричневого лица с бронзовым отливом светилось еще большее благородство, нежели у отца. Как я впоследствии узнал, мы с ним были ровесниками, и при первой же встрече он произвел на меня глубокое впечатление. Я сразу почувствовал в нем хорошего, богато одаренного природой человека. Мы долго и внимательно рассматривали друг друга, причем мне показалось, что в его серьезных темных бархатистых с блеском глазах на какой-то миг вспыхнул приветливый луч, подобный сиянию солнца, внезапно выглянувшему из-за облаков.

– Это мои друзья и спутники, – произнес Клеки-Петра, указывая сначала на отца, затем на сына. – Инчу-Чуна – Доброе Солнце – великий вождь мескалеро, которого признают все остальные ветви апачей. А это – его сын Виннету[24], совершивший, несмотря на свою молодость, больше смелых подвигов, чем иные десять воинов смогут совершить за всю жизнь! Его имя скоро прогремит над Скалистыми горами и близлежащими саваннами.

Я сразу подумал, что Клеки-Петра переборщил с титулами, но впоследствии убедился, что он нисколько не преувеличивал. Однако Рэтлер с насмешкой воскликнул:

– Такой юнец – и уже так знаменит! Самое большее, что он действительно совершил, могло быть лишь кражей или мошенничеством. Кто не знает, что все краснокожие – воры и грабители?

Это было тяжкое оскорбление, но пришельцы сделали вид, что не расслышали. Они молча подошли к медведю, и Клеки-Петра, присев на корточки, принялся внимательно его рассматривать.

– Смерть ему принесла не пуля, а нож, – с уверенностью сказал он, обращаясь ко мне.

Вероятно, Белый Отец слышал наш спор с Рэтлером и хотел со своей стороны подтвердить, что я прав.

– Это мы еще выясним, – пробурчал Рэтлер. – Что вообще понимает этот горбатый наставник школяров в охоте на медведя! Когда стянем с гризли шкуру, узнаем, какая из ран оказалась смертельной. Я не собираюсь уступать свое право на добычу какому-то гринхорну!

В это время Виннету тоже наклонился к медведю, прикоснулся к его ранам и спросил у меня на хорошем английском:

– Кто из вас отважился напасть на медведя с ножом в руках?

– Я, – пришлось признаться мне.

– Почему мой юный бледнолицый брат не стрелял в него?

– Потому, что у меня не было ружья.

– Здесь же лежат ружья!

– Они не мои. Их владельцы бросили их, а сами влезли на деревья.

– Когда мы шли по следу медведя, до нас доносились вопли страха. Где это кричали?

– Здесь.

– Уфф! Только белки да скунсы спасаются от врага на деревьях. Мужчина должен сражаться, он должен побороть сильнейшего зверя. Если мой бледнолицый брат так смел, почему его называют гринхорном?

– Потому что я впервые попал на Дикий Запад и здесь совсем недавно.

– Бледнолицые – очень странные люди! Юного воина, который с одним ножом выходит на гризли, они называют гринхорном. Те, кто со страху лезет на деревья и воет там от ужаса, зовут себя бравыми вестменами! Красные люди более справедливы. Трус никогда не прослывет храбрецом, а храбрец – трусом!

– Мой сын говорит верно, – произнес старший индеец на менее правильном английском. – Этот смелый бледнолицый юноша больше не гринхорн! Если он убил гризли для того, чтобы спасти жизнь трусам, он вправе ожидать от них не брани, а благодарности. Хуг! А теперь уйдем отсюда и посмотрим, зачем бледнолицые пришли сюда.

Какая огромная разница была между моими белыми спутниками и презираемыми ими индейцами! Чувство справедливости побудило краснокожих без всякой для них нужды высказаться в мою пользу. Причем ничего, кроме неприятностей, их не ожидало. Индейцев было только трое, а сколько нас, они вообще не знали. Сразу превращая вестменов в своих врагов, они подвергали себя серьезной опасности. Об этом они, казалось, не думали. Медленно и гордо прошли они мимо нас и направились в долину. Мы последовали за ними.

Неожиданно, заметив вешки, Инчу-Чуна остановился. Он обернулся ко мне и спросил:

– Что здесь делается? Разве бледнолицые собираются мерить эту землю?

– Да.

– Зачем?

– Будем строить дорогу для Огненного Коня.

Глаза вождя гневно вспыхнули, и он торопливо спросил меня:

– Ты тоже с этими людьми?

– Да.

– И ты измерял землю вместе с ними?

– Да!

– Тебе платят за это?

– Разумеется.

Окинув меня пренебрежительным взором, Инчу-Чуна с презрением обратился к Клеки-Петре:

– Твое учение очень хорошее, но не всегда верное. Сегодня нам наконец встретился смелый бледнолицый с честным открытым взглядом, но и он, оказывается, пришел грабить нашу землю. Лица белых могут быть добрыми или злыми, но внутри все они одинаковы!

Должен признаться, что в ответ сказать было нечего – мне вдруг стало неловко. Вождь был прав. Мог ли я гордиться своей профессией в сложившихся обстоятельствах?

Главный инженер с тремя геодезистами все это время прятался в палатке, к которой мы между тем подошли. Через узкое отверстие входа они со страхом высматривали медведя. Увидев нас, они отважились покинуть убежище, немало удивленные, а может быть, и испуганные присутствием незнакомых индейцев. Конечно, первый их вопрос касался того, как удалось нам справиться с медведем. На что Рэтлер тотчас же рявкнул:

– Мы его подстрелили! К обеду нас ждут медвежьи лапы, а на ужин – окорок.

Краснокожие вопросительно взглянули на меня. Я понял, что обязан говорить, и сказал:

– Гризли заколот мной. Перед вами три знатока дела, признавшие мою правоту. Но это обстоятельство не должно решать спора. Пусть Хокенс, Стоун и Паркер, когда вернутся, выскажут свое мнение, оно и будет для нас решающим. До того момента медведь останется нетронутым.

– К черту эту троицу! Их мнение меня не интересует! – пробормотал Рэтлер. – Я сейчас же отправлюсь со своими людьми за медвежатиной и всякому, кто рискнет помешать нам, пущу полдюжины пуль в лоб!

– Не надо трепать языком, мистер Рэтлер! Ваши пули не наведут того ужаса, который испытали вы, прячась от медведя. Я ничего не имею против того, чтобы вы отправились в лес, но надеюсь, вы это сделаете ради вашего несчастного товарища, которого следовало бы предать земле.

– Разве кто-то погиб? – озабоченно спросил Банкрофт.

– Медведь порвал Роллинса, – кивнул Рэтлер, отводя взгляд в сторону. – Этот бедняга погиб по глупости другого, а то бы тоже спасся.

– По чьей глупости?

– Он, как и мы, вскарабкался было на дерево, но в этот самый момент является этот глупый гринхорн. Он-то и начал дразнить гризли! Тот, понятно, рассвирепел, бросился на Роллинса и растерзал его!

На этот раз в своей низости Рэтлер зашел слишком далеко – от удивления я просто не находил слов. Представить дело в таком виде, да еще в моем присутствии…

– Вы в этом искренне убеждены, мистер Рэтлер? – Я взглянул лжецу прямо в глаза.

– Да! – резко ответил тот и вытащил свой револьвер, ожидая выпада с моей стороны.

– Ну ладно. Я утверждаю, что медведь вцепился в Роллинса еще до моего прихода.

– Врете!

– Хорошо! Тогда вы сейчас узнаете правду!

С этими словами я левой рукой вырвал у него револьвер, а правой хватил по физиономии так, что наглец отлетел в сторону шагов на восемь. Вскочив на ноги, он выхватил нож и бросился на меня, рыча, словно разъяренный зверь. Левой рукой мне удалось отвести удар, после чего правым кулаком я нанес ему такой удар, от которого он без сознания рухнул в траву.

– Уфф! – вырвалось из груди Инчу-Чуны, забывшего от удивления об обязательной для индейцев сдержанности. Уже в следующий момент было видно, что он пожалел об этом.

– Снова Шеттерхэнд! – не сдержался землемер Уилер.

Я не обратил внимания на его слова, готовясь отразить нападение дружков Рэтлера, из которых никто почему-то так и не решился приблизиться ко мне, хотя злоба, похоже, раздирала их на части. Отваги у этих трусов хватило лишь на то, чтобы вполголоса посылать мне проклятья.

– Мистер Банкрофт, – потребовал я, – хоть раз призовите Рэтлера к порядку! Он все время ищет со мной ссоры. Добром это не кончится. Увольте его наконец, иначе уйду я.

– Сэр, неужели все так серьезно?

– Вполне! Вот его нож и револьвер, не отдавайте ему, пока не успокоится, иначе я буду защищаться и просто пристрелю его. Можете называть меня гринхорном, но безжалостный закон прерии мне известен: того, кто угрожает ножом или револьвером, убивают на месте без суда и следствия.

Я имел в виду не только Рэтлера, но и остальных его дружков-вестменов. Разумеется, они все поняли, но промолчали.

Неожиданно к главному инженеру обратился Инчу-Чуна:

– Мое ухо слышало, что ты имеешь право приказывать всем окружающим нас бледнолицым. Это так?

– Да, – кивнул тот.

– Тогда мне нужно поговорить с тобой.

– О чем?

– Сейчас услышишь! По индейскому обычаю совещаются сидя.

– Может, ты станешь нашим гостем?

– Нет, это невозможно. Я не могу быть гостем на своей земле! Пусть белые люди сядут! Кто эти бледнолицые, которые идут сюда?

– Это тоже наши.

– Тогда пусть и они сядут вместе с нами!

Речь шла о Сэме, Дике и Уилле, вернувшихся из поездки. Будучи опытными вестменами, они нисколько не удивились присутствию индейцев, но проявили беспокойство, когда узнали, что это апачи.

– Кто третий? – спросил меня Сэм.

– Клеки-Петра. Рэтлер назвал его учителем.

– Клеки-Петра, учитель? Я слышал о нем, если не ошибаюсь. Таинственная фигура. Белый, но давно живет среди апачей. Он вроде миссионера, хотя и не священник. Впрочем, рад его видеть. Прощупаем его немного!

– Если позволит.

– Не укусит же он меня! Эй, да тут, похоже, еще что-то произошло!

– Кое-что.

– Выкладывайте!

– Пришлось сделать то, от чего вы меня вчера предостерегали.

– Не понимаю, о чем вы. Я вас о многом предупреждал.

– Гризли.

– Что? Вы повстречали серого косолапого?

– Да еще какого! Там, внизу, за кустами, в лесу. Он притащил туда тушу старого бизона.

– Это правда? Черт возьми! И надо же было этому случиться как раз тогда, когда никого из моих не было в лагере! Жертвы есть?

– Да, Роллинс.

– А вы? Что делали вы? Держались подальше?

– Угу.

– Это правильно! Хотя что-то не верится.

– Можете поверить. Я держался от него ровно на таком удалении, на котором он ничего не мог со мной сделать, но достаточном для того, чтобы всадить ему нож меж ребер.

– Вы в своем уме? Напали на него с одним ножом?

– Хм, ружья-то у меня не было.

– Что за малый! Поистине неразумный гринхорн! Таскает с собой тяжелое ружье для охоты на медведя, а, когда тот появляется, убивает его ножом. Ну и дела! Как это произошло?

– Так, как я говорю. Только вот Рэтлер утверждает, будто бы не я уложил гризли, а он.

Далее я вкратце рассказал Сэму о происшедшем, а также о новой размолвке с Рэтлером.

– Молодой человек, вы слишком легкомысленны! – заключил он. – Никогда раньше не видя серого медведя, вы при первой же встрече кидаетесь на него, будто речь идет о каком-нибудь дряхлом пуделе! Во что бы то ни стало я должен сейчас же взглянуть на хищника. Дик, Уилл, пошли! Вам тоже не мешает посмотреть, каких глупостей опять наделал этот гринхорн!

В этот момент очнулся Рэтлер, и Сэм бросил ему:

– Послушайте, мистер, я вас уже предупреждал, но вы снова ссоритесь с моим юным другом. Если вы снова на это решитесь еще хоть раз, он станет для вас последним. Запомните: мое терпение кончилось!

Сказав это, Сэм торжественно удалился вместе с друзьями. Лицо Рэтлера исказилось яростью, он с ненавистью взглянул на меня, но промолчал, хотя готов был взорваться, как мина, в любую секунду.

Между тем оба индейца и Клеки-Петра сели на траву. Главный инженер устроился напротив, но предполагаемую беседу отложили до возвращения Сэма, чтобы узнать и его мнение. Тот вскоре вернулся, закричав еще издали:

– Какая глупость сначала стрелять в гризли, а потом бежать от него. Если не собираешься вступать с ним в схватку, оставь его в покое! Тогда медведь тебя не тронет. А Роллинс выглядит ужасно! Кто все-таки прикончил медведя?

– Я, – поспешил отозваться Рэтлер.

– Вы? Чем же?

– Пулей.

– Верно! Медведь убит пулей.

– Значит, он принадлежит мне! Вы слышите, люди? Сэм Хокенс высказался в мою пользу! – с торжеством воскликнул Рэтлер.

– Не торопитесь! Ваша пуля пролетела мимо его башки и оторвала ему кончик уха. От этого медведь, конечно, сразу околел! Остальные, похоже, со страху вообще промазали, только одна пуля задела ухо. Есть там еще четыре удара ножом. Два из них – прямо в сердце, два – рядом. Кто это сделал, мне известно. – Сэм повернулся ко мне. – Медведь ваш. Это значит, что шкура по праву принадлежит вам, а мясо – мы ведь тут все товарищи! – разделим на всех. Только делить его будете вы сами. Таков обычай на Диком Западе. Что скажете, мистер Рэтлер?

– Катитесь вы к дьяволу!

Грубый Рэтлер изрыгнул еще несколько яростных проклятий, затем направился к бочонку с бренди. Я видел, как он нацедил себе кружку «огненной воды», и не сомневался, что он будет пить до тех пор, пока не свалится с ног.

Итак, вопрос уладили, и Банкрофт предложил вождю апачей высказать просьбу.

– Я обращаюсь к бледнолицым не с просьбой, а с требованием! – гордо ответил Инчу-Чуна.

– Нам никто не указчик! – не менее гордо возразил ему главный инженер.

По лицу вождя скользнула досада, но он сдержался и спокойно сказал:

– Пусть мой бледнолицый брат ответит на несколько вопросов, но говорить он должен только правду! Есть ли у него дом там, где он живет?

– Да.

– А рядом с домом сад?

– Есть и сад.

– Если бы сосед захотел провести дорогу через этот сад, то белый брат позволил бы это?

– Нет.

– Земли, что раскинулись по ту сторону Скалистых гор и на восток от Миссисипи, принадлежат бледнолицым. Что сказали бы они, если бы туда пришли индейцы и захотели бы построить железную тропу?

– Они прогнали бы их.

– Мой брат сказал правду. Но бледнолицые пришли сюда, в прерию, которая принадлежит нам. Они ловят наших мустангов и убивают бизонов. Они ищут золото и драгоценные камни. К тому же они хотят построить длинную дорогу, по которой побежит большой Огненный Конь. По ней к нам будут приезжать все больше и больше бледнолицых. Они нападут на нас и отнимут то немногое, что у нас осталось. Чем ответим мы?

Банкрофт молчал.

– Разве мы имеем меньше прав на эту землю, чем вы? Разве она не вся принадлежит краснокожим? У нас многое отняли, а что мы получили взамен? Нищету и горе! Вы гоните нас все дальше, скоро нам нечем станет дышать! Зачем вы это делаете? Вам не хватает места? Нет, всему виной ваша жадность – в ваших странах достаточно земли для многих людей. Но каждый из вас хочет владеть целой страной, а краснокожий, который здесь родился, не имеет права на жизнь! Мы отступали и поселились здесь в надежде получить передышку. Но вы опять преследуете нас и готовы провести железную тропу. По нашим законам мы должны всех вас убить. Но мы желаем всего лишь, чтобы ваш закон применялся и к нам. Но ваш закон двулик, и вы обращаете его к нам той стороной, которая для вас выгоднее. Ты собираешься строить здесь дорогу? А у нас ты спросил?

– Нет. Ваше разрешение мне не нужно.

– Почему? Разве земля твоя? Она принадлежит нам. Или ты ее купил? А может, мы ее тебе подарили?

– Мне – нет.

– Другим – тоже нет. Если ты честный человек и тебя послали сюда строить дорогу для Огненного Коня, ты должен был спросить пославшего тебя, имел ли он на это право. Ты этого не сделал! Я запрещаю вам дальше мерить нашу землю!

Последние слова Инчу-Чуна произнес почти в гневе. Его речь, исполненная суровой решимости, меня потрясла. Много книжек прочитал я об индейцах, но везде они изображались совсем другими. Инчу-Чуна говорил по-английски, доводы и логика его речи свидетельствовали о ясном уме. Может, это заслуга Белого Отца – Клеки-Петры?

Банкрофт оказался в весьма затруднительном положении. Будь главный инженер честным человеком, он признал бы справедливость обвинений вождя. Но мистер Банкрофт таковым не являлся, а потому принялся выкручиваться, пытаясь оправдать наше присутствие. Когда вождь апачей легко разбил его слабые аргументы своей железной логикой, главный инженер в раздражении обратился ко мне:

– Сэр, вы слышите, о чем идет речь? Скажите же свое веское слово.

– Спасибо, мистер Банкрофт, но я геодезист, а не адвокат. Мне приказано делать измерения, а не произносить речи.

Инчу-Чуна решительно отрезал:

– Не надо лишних слов! Я сказал, что больше вас здесь не потерплю. Вы сегодня же должны убраться туда, откуда пришли. Мы с моим сыном Виннету сейчас уйдем и вернемся по истечении времени, которое бледнолицые называют часом. И тогда вы дадите мне ответ. Если вы решите уйти – мы останемся братьями; если нет – апачи поднимут томагавк войны! Мое имя Инчу-Чуна, я – вождь всех апачей. Я все сказал. Хуг!

Инчу-Чуна встал, Виннету последовал его примеру. Они медленно удалились, спустившись в долину, и скоро скрылись за поворотом.

Клеки-Петра остался. Инженер обратился к нему за советом, что делать дальше, на что старик ответил:

– Поступайте как знаете, сэр! Я согласен с вождем. Краснокожих жестоко и целенаправленно уничтожают. Но я белый и понимаю, что сопротивление бесполезно. Даже если вы сегодня уйдете отсюда, завтра придут другие и завершат ваше дело. Но хочу предостеречь вас: Инчу-Чуна не шутит!

– А куда он пошел?

– За нашими лошадьми.

– А вы верхом?

– Разумеется. Мы спрятали их, когда преследовали медведя, ведь на гризли верхом не охотятся.

Тут он поднялся, дав понять, что дальнейший спор бесполезен, и хотел было уйти. Я последовал за ним и спросил:

– Сэр, можно мне пойти с вами? Обещаю вам ничего не спрашивать и не делать того, что может вызвать ваше недовольство. Меня просто очень заинтересовали вождь и его сын!

О том, что и он сам меня заинтересовал не меньше, я промолчал.

– Идемте, если хотите, – ответил он. – Я давно покинул белых и не желаю больше ничего знать о них, но вы мне нравитесь. Похоже, вы самый благоразумный из всей этой компании. Я не ошибся?

– Я самый младший здесь и не имею той деловой хватки, что есть у остальных.

– Не имеете хватки? Но ведь каждый американец в той или иной степени обладает этим качеством!

– Я не американец.

– А кто же вы, если мой вопрос не покажется вам нескромным?

– У меня нет оснований умалчивать о своем отечестве, которое я очень трепетно люблю. Я – немец.

– Немец? – Он неожиданно резко поднял голову. – Тогда приветствую земляка! Теперь я понял, что притягивало меня к вам! Мы, немцы, народ особенный. Наши сердца всегда чувствуют друг друга, прежде чем мы заговорим. Итак, перед вами немец, ставший апачем. Вам не кажется это странным?

– Нет. Пути Господа неисповедимы.

– Пути Господа?! Почему вы говорите о Боге, а не о Провидении, судьбе или роке, наконец?

– Потому что я христианин и никогда не отступлюсь от веры.

– Тогда вы счастливый человек. Да, вы правы: пути Господа часто неисповедимы. Величайшие чудеса являются следствием естественных законов, а самые обычные явления природы – поистине великие чудеса. Простой немец – правда, образованный и ставший ученым, – а теперь вдруг самый настоящий апач… Это невероятно, но путь, что привел меня к этой цели, вполне естествен.

Если поначалу он держался со мной довольно сдержанно, то теперь, казалось, был рад возможности высказаться. Очень скоро я понял, что имею дело с человеком необыкновенным, который, правда, весьма неохотно рассказывал о себе. В ответ на мой вопрос о его прошлом он стал расспрашивать о моей жизни. Я начал рассказывать довольно подробно, что, похоже, пришлось ему по душе.

Не уходя далеко от лагеря, мы расположились под раскидистым деревом. Я получил возможность спокойно рассмотреть его лицо, на котором долгая жизнь оставила глубокие следы нужды, лишений и потерь. Можно лишь догадаться, сколь часто его глаза выражали гнев или даже отчаяние. Сейчас они были ясны и спокойны, словно ровная гладь лесного озера, нетронутая порывом легкого ветерка. Когда он услышал обо мне все, что ему было нужно, он слегка кивнул и неожиданно произнес:

– Вы только начинаете борьбу, которую я вел всю свою жизнь. Но для вас она всего лишь внешнее проявление, не внутреннее. С вами Бог, Всевышний, который никогда вас не оставит. У меня было по-другому. Я потерял Бога, когда покинул родину и променял богатства искренней веры на самое худшее, что есть в человеке, – нечистую совесть…

Тут он смерил меня испытующим взором и, убедившись в моем спокойствии, продолжил:

– Вас это не ужасает?

– Нет.

– Но ведь нечистая совесть…

– Чепуха! Вы не вор и не убийца. На низкие дела вы не способны.

Он пожал мне руку, но заметил:

– Благодарю вас от всего сердца, но вы ошибаетесь. Я был вором, в руках которого побывало немало дорогих вещей. Я был убийцей, загубившим жизни многих людей. Когда-то я преподавал в одной из школ, в какой – не важно. Я страшно гордился своим вольнодумством и стремился доказать, что вера в Бога не имеет никакого смысла. Я умел неплохо говорить и мог увлечь речами своих слушателей. Да, худое споро, не сорвешь скоро – я стал тем самым типом, что убивал в них веру во Всевышнего. Тут еще пришло время революции. Я открыто выступил вождем недовольных. Они ловили каждое оброненное мной слово – этот дурманящий яд, который я сам принимал тогда за целебнейшее лекарство. Они собирались в толпы и хватались за оружие. Сколько их погибло в борьбе! А я стал их убийцей! И не только их одних. Еще и тех, кто умер позже в тюрьме. Естественно, за мной охотились, но мне удалось уйти. Без особой грусти покинул я свое отечество. Ни одна живая душа не плакала по мне, никого из родных у меня тогда уже не осталось – только враги! Но я не думал об этом до тех пор, пока не произошло нечто, едва не выбившее меня из седла жизни навсегда. В тот день, когда я уже почти достиг спасительной границы, полиция напала на мой след. Я прорывался через одну бедную фабричную деревню. Волей случая я оказался в каком-то маленьком дворике и доверился пожилой хозяйке и ее дочери. Имени своего я не назвал, но они спрятали меня в подвале, посчитав сподвижником своих мужей, участвующих в революции. Пока мы вместе сидели в темном углу, они поведали о постигшем их горе. Жили они хотя и бедно, но честно. Дочь вышла замуж где-то за год до нашей встречи. Ее молодой муж, воодушевленный моими речами, увлекся идеями свободы и нигилизма. На одно из собраний он взял с собой тестя. На того яд тоже сильно подействовал. Получалось, что именно я лишил счастья этих четырех добрых людей. Молодой человек погиб, и вряд ли это произошло на поле праведной брани. А его тестя бросили в тюрьму. Все это рассказали мне несчастные женщины, сами того не ведая, спасавшие виновника их бед. Я точно знаю, что речь шла обо мне, потому что они даже назвали мое имя – мужья рассказали в свое время. Но они даже предположить не могли, что виновник их бед сидел рядом с ними. Для меня это было как удар молота, буквально расколовший мою душу. Бог долго ждет, да больно бьет… В Америке мне удалось сохранить свободу, но внутри меня раздирали муки, на которые меня не смог бы обречь ни один мирской судья. Я скитался из одного штата в другой, но нигде не находил покоя. Совесть мучила меня просто невыносимо! Сколько раз я был близок к самоубийству, но почему-то всегда невидимая Божья длань отводила меня от последнего шага. Она привела меня, после стольких лет страданий и скитаний, в Канзас к одному немецкому пастырю, который разгадал состояние моей души и по-настоящему излечил ее. Твердая вера и указание нового пути стали для меня поистине настоящим счастьем. Благодарю тебя за это, Господь!

Он замолчал, сложил руки и поднял глаза к небу. Долго он всматривался куда-то ввысь, потом произнес:

– Чтобы найти опору в душе и снова обрести себя внутренне, я скрылся от мира. Но не только вера, несущая спасение и благо, гнала меня в глушь. Древо веры должно плодоносить, а растить его – во власти Господа. Я снова жаждал действовать, но теперь совершенно по-иному, не так, как прежде. Когда здесь я увидел красного человека, отчаянно сопротивлявшегося неминуемой гибели, и безжалостных убийц, облепивших его тело, словно алчные мухи, мое сердце едва не вырвалось из груди, переполненное гневом, состраданием и жалостью. Судьба краснокожих была решена, но я не мог их спасти. Однако же в моих силах было облегчить им предсмертные муки светом любви и примирения. Я сам пришел к апачам и сумел донести им свои мысли с учетом их индивидуальности. В конце концов мне удалось добиться их полного доверия. Как бы я хотел, чтобы вы поближе узнали Виннету! Он, собственно говоря, мое творение. Этот юноша создан для великих дел. Будь он сыном европейского монарха, он стал бы великим полководцем или еще более великим «князем мира». Будучи наследником индейского вождя, он погибнет, как и вся его раса. Если бы я только мог увидеть день, когда он назовет себя христианином! Увижу или нет, но во всех искушениях, опасностях и трудностях буду вместе с ним до последнего моего вздоха. Он – мое духовное детище. Я люблю его больше самого себя, и, если вдруг посланная врагами роковая пуля пробьет вместо его мое сердце, я с радостью приму эту смерть, посчитав ее окончательным искуплением моих прежних грехов.

Тут он замолчал и опустил голову. Я был глубоко тронут, но ничего не сказал, потому что чувствовал, что после такого признания любая нота прозвучала бы фальшиво. Я просто взял его за руку. Легким кивком он дал мне понять, что понял мой жест. Выждав некоторую паузу, он тихо спросил:

– Хм, как же так получилось, что я рассказал это вам? Я вижу вас сегодня первый раз и, вероятно, больше никогда не увижу. А может, наша встреча здесь и сейчас – это Божественное провидение? Видите ли, когда-то я отрекся от Бога, а теперь делаю все, чтобы вернуться к нему. У меня на сердце большая печаль, но эта печаль не имеет ничего общего с сердечной болью. Похожее чувство обычно приходит с началом осени, когда опадает листва. Уж не падает ли она с древа моей жизни? А может, треснуло и само дерево… раньше времени, отпущенного природой…

Невольно его взгляд упал на долину, когда в ней снова появились фигуры Инчу-Чуны и Виннету. Оба были верхом, ведя в поводу лошадь Клеки-Петры. Мы поднялись, чтобы вернуться в лагерь, куда и прибыли почти одновременно с всадниками.

Первый, кого мы увидели, был облокотившийся о борт фургона Рэтлер с огненно-красным распухшим лицом и вытаращенными глазами. Этот потерявший человеческий облик субъект успел за короткое время нашего отсутствия проглотить столько виски, что просто не мог уже больше пить. В его взгляде читалась ярость дикого быка, готовящегося к нападению. Я решил не спускать с него глаз.

Вождь апачей и Виннету спешились, после чего направились прямо к нам. Мы стояли, образуя довольно широкий круг.

– Итак, что решили мои бледнолицые братья: оставаться им здесь или уйти? – первым спросил Инчу-Чуна.

Банкрофт, очевидно что-то замыслив, ответил:

– Даже если бы нам хотелось уйти, нам придется остаться. Мы не можем ослушаться данных нам приказаний. Сегодня же пошлю гонца в Санта-Фе с запросом. После его возвращения я смогу дать тебе ответ.

Выдумка и вправду оказалась хитрой, поскольку мы должны были закончить работу еще до возвращения гонца. Но вождь решительно возразил:

– Я не стану ждать так долго. Мои бледнолицые братья должны прямо сейчас сказать, что они будут делать.

В этот момент, как всегда некстати, явился Рэтлер с кружкой, полной бренди. Я решил было, что он снова в качестве жертвы наметил меня, но он двинулся прямиком к краснокожим и заплетающимся языком пробормотал:

– Если индсмены выпьют со мной, мы исполним их желание и уйдем. И только так! Начнем с молодого! Эй, Виннету, вот «огненная вода»!

Белый решительно протянул кружку сыну вождя. Тот спокойно отступил на шаг, сделав отстраняющий жест рукой.

– Что? Не хочешь пить со мной? Это уже оскорбление! Тогда я разолью виски по всей твоей физиономии, проклятый краснокожий! Слизывай его, если не хочешь пить!

Прежде чем кто-либо успел помешать ему, Рэтлер выплеснул содержимое кружки молодому апачу прямо в лицо. По индейским понятиям подобное оскорбление каралось смертью. Виннету, не раздумывая, нанес мерзавцу такой удар кулаком в подбородок, что тот буквально пропахал землю своим затылком. Несколько секунд он лежал без движений. Затем, приложив немалые усилия, медленно поднялся. Я уже хотел было вмешаться, поскольку ожидал, что он в ярости бросится в атаку, но этого не произошло. Осыпая апачей страшными проклятьями, Рэтлер, пошатываясь, направился к фургону.

Виннету спокойно вытер свое лицо, которое в тот момент показалось мне высеченным из камня. Что происходило в его душе, узнать было невозможно.

– Спрашиваю еще раз, – снова обратился к нам вождь, – в последний! Покинут ли сегодня бледнолицые эту долину?

– Мы не сможем этого сделать, – прозвучало в ответ.

– Тогда мы покидаем ее. Но между нами не будет мира.

Я совершил очередную попытку посредничества, но тщетно – трое пришельцев направились к своим лошадям. И вдруг в этот момент раздался пьяный голос Рэтлера:

– Убирайтесь, краснокожие собаки! А за удар в лицо ты мне ответишь, молокосос!

В десять раз быстрее, чем можно было ожидать от него в таком состоянии, Рэтлер выхватил из находившейся рядом с ним повозки ружье. Вскинув оружие, он прицелился в Виннету. Последний стоял без всякого прикрытия, и пуля неминуемо должна была попасть в него.

– Беги, Виннету! Скорее! – раздался голос Клеки-Петры.

В тот же миг, когда раздался выстрел, его тело мелькнуло перед сыном вождя. Белый Учитель схватился рукой за грудь, пошатнулся несколько раз и тяжело опустился на землю. Тут же свалился и Рэтлер – только уже от моего удара. Я бросился к бандиту за секунду до выстрела, но опоздал. Вокруг все закричали, но оба апача не проронили ни слова. Стоя на коленях перед пожертвовавшим собой другом, они молча осматривали рану. Она была возле самого сердца, кровь из нее струилась ручьями.

Я подскочил к ним. Лицо Клеки-Петры стало бледным, его глаза были закрыты.

– Подними его голову к себе на колени, – предложил я Виннету. – Ему будет легче умирать, если он увидит тебя.

Молодой индеец молча повиновался. Ни один мускул не дрогнул на его лице, пока он не спускал глаз с умирающего. Наконец раненый медленно поднял веки. Когда старик увидел склонившегося над ним Виннету, на его лице мелькнула улыбка. Он прошептал:

– Виннету, сын мой…

Угасающий взор стал искать кого-то и вдруг остановился на мне.

– Останьтесь с ним, чтобы… чтобы продолжить мое дело… – угасающим голосом прошептал Клеки-Петра по-немецки.

Он умоляюще поднял руку, я сжал ее и ответил:

– Я исполню вашу волю!

Тут его лицо приняло какое-то почти неземное выражение.

– Господь, прости меня… Я ухожу… – зашептал старик.

Из его раны вновь заструилась кровь. В этот момент голова Клеки-Петры безжизненно откинулась назад. Сомнений не было: Белый Учитель скончался.

Сын Инчу-Чуны осторожно опустил голову умершего на траву, затем медленно поднялся и вопросительно посмотрел на отца.

– Там лежит убийца, – кивнул я в сторону поверженного Рэтлера. – Делайте с ним, что хотите.

– Огненная вода! – таков был краткий, но суровый и презрительный ответ вождя.

– Я хочу быть вашим другом и братом! – сорвалось вдруг у меня с языка. – Я хочу пойти с вами!

На это разгневанный вождь плюнул мне в лицо и произнес:

– Паршивый пес! Ты воруешь чужую землю, и за это тебе платят! Смердящий койот! Только посмей следовать за нами, и моя рука убьет тебя!

Если бы это сказал кто-нибудь другой, я бы ответил кулаком. Почему я этого не сделал? А разве я не заслужил такое наказание, вторгнувшись в чужие владения? Поддавшись инстинкту самосохранения, я не мог исполнить волю умершего.

Белые молча обступили апачей, очевидно ожидая, что же будет дальше. Но краснокожие не удостоили никого из нас ни единым взглядом. Они молча подняли покойника на лошадь и крепко привязали его к седлу. Затем вскочили на своих мустангов и медленно двинулись вперед, поддерживая тело своего Учителя с обеих сторон. Больше мы не услышали ни одной угрозы, ни одного слова о мести – апачи даже не посмотрели в нашу сторону. Было ясно, что теперь все наши шансы на выживание практически равнялись нулю.

– Это было ужасно, но может стать еще страшнее! – первым нарушил молчание Сэм Хокенс. – Вот лежит мерзавец, оглушенный вашим ударом и ополоумевший от спирта. Что с таким делать?

Вопрос относился ко мне, но я промолчал. Оседлав своего чалого, я погнал его прочь. Мне нужно было побыть одному, чтобы попытаться забыть эти кошмарные полчаса.

В лагерь я вернулся затемно, смертельно усталый и полностью разбитый.

Глава третья

Виннету в плену

Чтобы не тащить далеко тушу медведя, лагерь в мое отсутствие перенесли ближе к месту, где я уложил хищника. Последний был так тяжел, что десять сильных мужчин с трудом доволокли его из кустов к огню.

Несмотря на поздний час, все бодрствовали, кроме Рэтлера – хмель свалил его наповал. Его оттащили в сторону, так и бросив в траве. Хокенс мастерски содрал с медведя шкуру, однако к мясу не притронулся.

Когда я спрыгнул с коня, стреножил его и подошел к костру, Хокенс спросил:

– Где же вы бродите, сэр? Мы уж заждались! Так хочется отведать медвежатины. Но без вас мы даже не можем располосовать эту тушу! Правда, куртку с него я все же снял. Портной скроил ее очень ладно, ни одной складки! Надеюсь, вы оцените, а? А теперь скажите, как нам разделить мясо? Надо бы поджарить пару кусков, прежде чем спать завалимся.

– Делите по вашему усмотрению, – холодно ответил я, – мясо принадлежит всем.

– Ладно, только хочу вам сказать вот что: самое вкусное – это лапы. На свете нет ничего вкуснее медвежьих лап. Правда, им положено вылежаться кое-какое время, пока в них не заведутся черви, – только тогда они будут что надо! Но так долго ждать мы не можем, ибо, боюсь, апачи испортят весь наш пир. Поэтому давайте-ка прямо сейчас позаботимся о лапах, чтоб к тому моменту, когда нами займутся апачи, мы уже успели ими насладиться. Вы не против, сэр?

– Нет, конечно.

– Ладно, тогда за дело! С аппетитом у нас все в порядке, если не ошибаюсь!

Старый Сэм разделал лапы и разрезал их на куски, выделив каждому по штуке. Мне досталась лучшая часть от одной из передних лап. Я завернул ее и убрал подальше, пока остальные торопились зажарить свои порции. Страшный голод разрывал мой желудок, но еще сильнее обуревали меня мысли о сегодняшнем дне. Перед моими глазами продолжала стоять сцена нелепого и ужасного убийство Клеки-Петры. Только что, сидя рядом, я слушал его исповедь, полную предчувствия смерти. И вот она – смерть, казавшаяся такой далекой. Его жизнь оборвала рука пьяного мерзавца, который до сих пор лежит без чувств. Я без сожаления выпустил бы в него несколько пуль, но этот Рэтлер был мне настолько противен, что я даже не мог просто смотреть в его сторону. Уверен, что и апачи не расправились с убийцей на месте только из чувства омерзения. «Огненная вода!» – с какой ненавистью и презрением бросил Инчу-Чуна, выразивший этой фразой и обвинение и упрек.

Единственным, хотя и слабым для меня утешением было то, что Клеки-Петра ушел из жизни, как и хотел, – на руках у Виннету, от пули, предназначенной его любимому воспитаннику. Но почему именно меня просил Клеки-Петра остаться с сыном вождя и продолжить начатое дело? Почему? Всего за несколько минут до кровавого события Клеки-Петре казалось, что мы больше никогда не увидимся и что жизненный путь никогда не приведет меня к апачам, а потом вдруг он потребовал клятву, которая непременно должна связать меня с этим племенем.

Зачем я так быстро дал умирающему свое согласие? Неужели из жалости? Вполне возможно. Но был и другой повод: сам Виннету, который, как никто прежде, произвел на меня огромное впечатление.

Мы были ровесниками, но он во многом превосходил меня – и я это сразу ощутил. Достоинство, гордость, чистота помыслов, спокойная уверенность его движений и манера держаться, а также выражение глубокой сдержанной печали, которое я уловил на его юном и прекрасном лице, – все это потрясло меня. Отец и сын даже не взглянули на убийцу, ни малейшим жестом, ни единым мускулом не показали, что происходит в их душах. Как жалко выглядим мы по сравнению с ними! С такими мыслями сидел я у костра, совершенно не замечая, как мои спутники уплетали медвежатину. Только громкий голос Сэма Хокенса вернул меня к реальности:

– Эй, что это с вами, сэр? Вы что, не голодны?

– Есть я не буду.

– Вот как! Решили пофилософствовать? Должен вас предупредить – это очень скверная штука. Меня тоже не слишком порадовало сегодняшнее происшествие, но вестмен должен справляться с подобными случаями. Не зря же Дикий Запад величают «краем темным и кровавым». Поверьте, каждая пядь этой земли пропитана кровью, а тот, чей слишком чувствительный нос не выносит ее запаха, пусть сидит дома и попивает сахарную воду. Не принимайте все так близко к сердцу! Скоро сюда заявятся апачи, можете быть уверены. Так что надо успеть как следует подкрепиться. Давайте-ка я лично зажарю для вас кусок медвежьей лапы!

– Благодарю, Сэм, но я правда не могу есть. Вы уже решили, что делать с Рэтлером?

– Да, уже обсуждали этот вопрос.

– И какое будет наказание?

– Наказание? Вы считаете, что его надо наказать?

– Безусловно.

– И как именно? Может, прикажете отвезти его в Сан-Франциско, Нью-Йорк или Вашингтон и предать суду за убийство?

– Чепуха! Мы сами здесь олицетворяем власть, которая должна его судить, руководствуясь законами Запада.

– О-о! Смотрите-ка! Гринхорн знает законы Запада! Может, вы специально прибыли сюда из доброй Германии, чтобы сыграть роль главного судьи? А может, Клеки-Петра – ваш родственник или друг?

– Да нет…

– То-то! У Дикого Запада свои собственные законы: око за око, зуб за зуб, кровь за кровь, прямо как в Библии, если не ошибаюсь. За смерть здесь карают смертью на месте! А если этого не произошло, то собирают суд присяжных, и те незамедлительно выносят приговор. Именно так здесь учат уму-разуму негодяев, мешающих жить честным охотникам.

– Так давайте созовем такой суд.

– Сначала нужно найти обвинителя.

– Я готов.

– Вы?

– Почему бы и нет? Я не могу оставить такое убийство безнаказанным.

– Тьфу, снова рассуждаете как гринхорн! Обвинителем можно выступать только в двух случаях: во-первых, если убитый был вашим близким родственником или другом, но вы только что сказали, что это не так; во-вторых, если вы сами были бы этим убитым! Похоже, у нас второй случай?

– Сэм, шутки ваши здесь неуместны!

– Ну-ну, согласен! Я хотел лишь уточнить, что убитый имеет неоспоримое право требовать наказания убийцы. У вас такого права нет, так же как и у нас, а там, где нет обвинителя, нет и судьи. Мы не можем судить его!

– Хотите сказать, что Рэтлер не будет наказан?

– Этого я не говорил. Можете не сомневаться: ему отомстят апачи.

– А вместе с ним и нам!

– Весьма вероятно. А вы думаете, что мы избежим расправы, если вздернем Рэтлера? Ошибаетесь. Работали вместе, вместе попадем в плен и вместе погибнем. Не помешавший беззаконию виноват так же, как и тот, кто совершил его. Таков закон апачей.

– А если мы просто избавимся от Рэтлера?

– Это ничего не меняет. Нас просто перестреляют, не спрашивая, с нами он или нет. И как вы хотите избавиться от него?

– Прогнать – и все.

– Мы думали и об этом, но, во-первых, мы не имеем права прогонять его, а во-вторых, нам нельзя поступать так из соображений безопасности.

– Не понимаю! Если чье-то общество меня не устраивает, я просто расстаюсь с этим человеком. Что же, и дальше терпеть присутствие мерзавца и пьяницы, который причиняет нам все новые и новые беды?

– К сожалению, да. Рэтлер, как и я, Стоун и Паркер, был нанят на работу, и только те, кто его нанимали и платят, могут его выгнать. Мы обязаны неукоснительно следовать букве закона.

– По отношению к тому, кто этот закон попирает, не только человеческий, но и божий!

– Он негодяй, вы совершенно правы, но мы, вестмены, в данном случае олицетворяем власть и не имеем права нарушить ее предписания. Но даже если отбросить эту проблему, что, по-вашему, предпримет Рэтлер в случае его изгнания?

– Это его дело.

– Нет! И наше тоже! Он будет нам мстить. Пусть болтается здесь, так легче за ним присматривать. А если его выгнать, он все равно будет где-нибудь поблизости, Вам хочется получить пулю в спину? Надеюсь, я вас убедил?

Сказав это, Сэм взглядом указал на приятелей Рэтлера, которым, естественно, никто не доверял и которые, скорее всего, встанут на его защиту.

– Вынужден согласиться с вами, – ответил я Сэму, – но боюсь, апачи будут мстить нам.

– Хм, конечно будут, тем более что ни слова угрозы не сорвалось с их уст. Они ни словом не обмолвились о мести, чем проявили не только свою гордость, но и большой ум. Я бы даже сказал, дальновидность! Если бы они сразу отплатили за убийство, то месть пала бы только на идиота Рэтлера, но они решили отомстить нам всем, поскольку убийца-то из нашего отряда, а мы измеряем украденную у них землю. Как пить дать, они вернутся, чтобы отомстить. Если их план удастся, придется готовиться к мучительной смерти. Клеки-Петра пользовался непререкаемым уважением. Нам отомстят втройне!

– И все из-за пьяницы! Похоже, сюда заявятся все апачи, какие только есть в округе.

– Не сомневайтесь! Вопрос только в том, когда они пожалуют. Конечно, мы можем успеть унести ноги отсюда, прежде чем они появятся. Но тогда наша работа останется незаконченной.

– Этого нужно избежать во что бы то ни стало.

– И какой срок вам нужен, чтобы закончить с делами?

– Думаю, еще пять дней.

– Хм! Насколько я знаю, поблизости нет ни одной стоянки апачей. Ближайшее селение мескалеро находится в трех днях пути отсюда, если не ошибаюсь. Значит, Инчу-Чуна и Виннету, везя покойника, доберутся до своих не раньше чем через четыре дня. Где-то три дня потребуется на обратный путь. Итого семь дней. Думаю, вы смело можете продолжать измерения.

– А если ваши расчеты окажутся неверными? Вполне возможно, что, доставив покойника в безопасное место, апачи вернутся и устроят нам засаду. Они могут встретиться с соплеменниками раньше названного вами срока, а может быть, их друзья находятся где-нибудь поблизости. Я бы удивился, если бы эти два индейца, к тому же вожди, удалились так далеко от своей стоянки и при этом их бы никто не сопровождал! Можно наконец предположить, что Инчу-Чуна и Виннету из какого-нибудь охотничьего отряда, находящегося по соседству с нами, от которого они по какой-то причине отделились на короткое время. Все это следует принять во внимание, если мы хотим быть осторожны и предусмотрительны.

Сэм прищурил один глаз, скорчил удивленную гримасу и воскликнул:

– Черт возьми! Какой вы умник! Похоже, сегодня цыпленок учит наседку, если не ошибаюсь. Хотя готов признать, что вы сказали не такую уж глупость. Я вполне согласен с вами: мы должны считаться со всем, о чем вы упомянули. Нам необходимо узнать, куда направились Инчу-Чуна и Виннету. Поутру я пойду по их следам.

– Я поеду с тобой, – сказал Дик.

– И я тоже, – подал голос Уилл.

Немного подумав, Сэм ответил:

– Вы оба останетесь в лагере – и точка! Ваша помощь может понадобиться здесь, понятно? – С этими словами он кивнул в сторону спутников Рэтлера. – В их обществе можно ожидать всего, особенно после пробуждения их вожака.

– Но ты не можешь ехать один! – не унимался Уилл.

– Если бы хотел, то смог. Но не хочу, – хитро улыбнулся Сэм. – Я все-таки выберу себе спутника.

– И кого?

– Молодого гринхорна! – Сэм указал на меня.

– Я его не отпущу! – раздался протестующий вопль главного инженера.

– Почему, мистер Банкрофт?

– Потому что он мне нужен.

– Для чего?

– Для работы, конечно. Если мы собираемся закончить ее за пять дней, для этого нужно использовать все силы. Мне необходима помощь всех землемеров.

– Вот как! До сих пор вы эти силы не использовали, а точнее, один из вас отдувался за всех. Настала очередь и за него потрудиться.

– Мистер Хокенс, хотите мной покомандовать? Зарубите себе на носу: это не ваше дело!

– И не собирался. Замечание – еще не предписание! Что касается работы, то вряд ли вы надолго отстанете, если один день четверо поработают за пятерых. Кроме того, беря с собой гринхорна, прозванного Шеттерхэндом, я преследую особую цель.

– Это какую?

– Он должен научиться выслеживать индейцев. Умение находить их следы послужит ему только на пользу.

– А мне-то какая польза?

– Мой путь очень опасен. Нам всем выгодно, чтобы меня сопровождал человек большой физической силы, умеющий ловко обращаться со своим «медведебоем».

– Черт возьми, я не вижу никакой выгоды для нас.

– Это правда? Вы меня удивляете. Вы ведь джентльмен довольно сметливый! – с легкой иронией заметил Хокенс. – Пораскиньте мозгами! Что будет, если я наткнусь на врагов, направляющихся сюда, и они прикончат меня? Тогда никто не сможет предупредить вас об опасности, индейцы нападут и перебьют всех! А если со мной отправится вот этот гринхорн, сшибающий с ног своей ручонкой любого громилу, то, по всей вероятности, мы с уцелевшей шкурой вернемся в лагерь. Надеюсь, теперь понятно?

– Хм… да.

– А самое главное, он не должен здесь оставаться, чтобы завтра не произошло еще одного столкновения. Вы прекрасно знаете, что Рэтлер не успокоится. Когда этот любитель виски проснется, вероятно, он снова станет искать повод для драки. Мне этот Рэтлер бесполезен, поэтому я возьму с собой другого. Хотя бы для того, чтобы они не мозолили друг другу глаза. Имеете ли вы еще что-нибудь против моего плана?

– Нет, – нехотя буркнул Банкрофт. – Забирайте гринхорна!

– Отлично! Значит, договорились. – Сэм повернулся ко мне и добавил: – Слышали, какой тяжелый день ждет вас завтра? Может статься, что у нас не найдется ни минутки свободного времени, чтобы закусить и отдохнуть в дороге. Поэтому я настоятельно рекомендую вам не упорствовать, а съесть хоть маленький кусочек медвежатины.

– Пожалуй, вы правы.

– Вот именно. Я-то знаю, чем это кончится! Стоит вам только проглотить кусок, как вы начнете с таким аппетитом уплетать это лакомство, что от него ничего не останется! Давайте сюда ваше мясо, я зажарю его по всем правилам. Гринхорн все равно в этом ничего не разумеет. А теперь внимательно следите за мной, чтобы самому постичь эту науку! Случись мне жарить для вас такой деликатес еще раз, вам ничего не достанется – сам все съем.

Добряк Сэм был прав: едва я проглотил первый кусок, как у меня сразу же разыгрался аппетит. Забыв на время об угнетавших меня мыслях, я насытился так, как, наверное, никогда прежде.

– Ну вот! – засмеялся Сэм. – Пожирать медведя гораздо приятнее, нежели его убивать, если не ошибаюсь. Сегодня и до вас это дошло! А теперь отрежем кусочек на дорогу и прямо сейчас зажарим. Завтра возьмем его с собой, ведь в подобных переделках всегда надо быть готовым к тому, что дичь подстрелить не успеешь, а если и подстрелишь, то костер не разведешь, чтобы не привлекать врагов. Так или иначе, ложитесь и постарайтесь получше выспаться: мы отправимся в путь на заре, и нам понадобятся все наши силы, если не ошибаюсь.

– Уговорили, я лягу спать. Но прежде скажите, на какой лошади вы поедете?

– На Мэри, конечно! На ком же еще?

– Не советую.

– Почему?

– Вы слишком мало ее знаете.

– Зато она знает меня прекрасно и глубочайше почитает!

– Завтра у нас очень ответственный поход, и ненадежная лошадь может все испортить. Важна каждая мелочь. Можно поплатиться жизнью, если мулица не вовремя фыркнет.

– Вы и об этом знаете? Тоже читали, сэр?

– Разумеется.

– Эх… Чтение книг, должно быть, очень занимательное занятие. Если бы я сам не был вестменом, то, наверное, жил бы где-нибудь в восточном штате, лежал бы на диване да почитывал выдуманные истории про индейцев. Думаю, что формы мои стали бы еще круглее, хотя медвежьи лапы видел бы я только на бумаге. Очень хотелось бы знать, те господа хорошие, что пишут всякую ерунду, хоть раз бывали на другой стороне старой Миссисипи?

– Большинство, вероятно, да.

– Вы действительно так думаете?

– А почему бы и нет?

– Я не верю. У меня очень серьезные причины сомневаться в этом.

– И что это за причины?

– Хочу вам кое-что сказать, сэр. Раньше я тоже умел писать, правда, потом все это умение за ненадобностью улетучилось, и сейчас я вряд ли смогу нацарапать даже свое имя. Руке, привыкшей держать поводья, ружье и лассо, тяжко выводить каракули на бумаге. А вообще, настоящий вестмен никогда не станет писать о тех вещах, в которых ничего не смыслит.

– Чтобы написать книгу о Диком Западе, вовсе не обязательно пробыть там столько, чтобы разучиться писать.

– Вы меня не поняли, мистер! Я сказал, что написать правду сможет лишь настоящий вестмен, но настоящий вестмен никогда этого не сделает.

– Почему?

– Потому, что ему никогда не придет в голову променять Запад на чернильницу. Прерия как море – не отпускает никого из познавших и полюбивших ее. Нет, все эти мнимые писатели не знают Запада! Кто полюбил Запад, никогда не уедет отсюда!

– Вы не правы. Я вот знаю человека, который полюбил Запад и хочет стать настоящим охотником. Но он когда-нибудь обязательно вернется в цивилизованный мир, чтобы написать о Западе.

– И кто это? – спросил Сэм, с интересом поглядывая на меня. – Уж не себя ли вы имеете в виду? Хотите примкнуть к армии книжников?

– Возможно.

– Бросьте вы это дело, сэр. Поверьте мне, вы пропадете!

– Сомневаюсь.

– Готов поклясться! Вы хоть представляете, что вас ждет?

– Конечно. Поезжу по свету, изучу страны и народы, со временем вернусь к себе на родину и напишу обо всем, что увидел и пережил.

– Но зачем?

– Чтобы стать учителем для своих читателей. Ну, и заодно заработать немного денег…

– Учителем для читателей! Заработать денег! Уж не спятили вы часом, сэр? Да что вы сможете написать? Как гринхорн может учить других? Уверяю вас – не будет у вас ни одного читателя! Зачем становиться учителем, если учеников у вас все равно не будет? Неужели в мире так мало учителей и профессоров? Что, хотите пополнить их ряды?

– Послушайте, Сэм, эта профессия очень важна.

– Тьфу, разве она сравнима с вестменом? Вы и заработать-то толком не сможете. Сколько будет стоить одна такая ваша книга?

– Ну, доллар-два. Может быть, три…

– Да одна шкура бобра стоит десятка ваших книжек. А что за жизнь вас ждет! Вместо чистейшей родниковой воды Запада будете глотать густые чернила, вместо медвежьей лапы или бизоньей ляжки – жевать гусиное перо. Вместо бескрайней синевы неба над вами нависнет облупившийся потолок, а вместо зеленой мягкой травы под вами окажется жесткая и скрипучая деревянная койка. Ревматизм обеспечен! Здесь вы восседаете на лошади, а там – в мягком кресле. Здесь всякий раз, когда во время дождя и грозы вы пользуетесь драгоценными дарами божьими, как говорится, из первых рук, а там с первой каплей дождя раскрываете пестрый зонт. Здесь вы свободный и веселый человек с ружьем в руках, а там будете попусту тратить силы на какую-то писанину. Нет, все, а то меня хватит удар! Если вы действительно готовы стать учителем ваших читателей, то вы – самый достойный сожаления человек на нашей распрекрасной Земле!

К концу длинной тирады Сэм совсем вскипел, его маленькие глазки разгорелись, лицо покраснело даже сквозь густую бороду, а нос приобрел пурпурный оттенок. Я догадывался, на что он сердится, но хотел услышать об этом от него самого, поэтому добавил:

– Вам, дорогой Сэм, тоже будет приятно, если осуществится моя мечта.

– Мне? Знаете, молодой человек, от ваших шуток меня уже тошнит!

– Это вовсе не шутка!

– Тогда не понимаю.

– В моих книгах я и о вас напишу.

– Обо мне? – неподдельно удивился Хокенс, и в его маленьких глазках зажглись живые огоньки.

– Я расскажу обо всем, что нам пришлось пережить вместе. Вы будете у меня одним из главных героев.

Сэм вдруг отбросил кусок медвежатины, который поджаривал во время нашего разговора, схватился за ружье, вскочил на ноги и грозно крикнул:

– Я вас серьезно спрашиваю при свидетелях: вы действительно намерены сделать это?

– Конечно.

– Сейчас же откажитесь от своих слов и поклянитесь, что не станете даже думать об этом. Я требую! Иначе пальну сейчас из старой Лидди! Нет, лучше, пожалуй, приложу…

С этими словами разбушевавшийся маленький старичок замахнулся на меня прикладом своего старого ружья.

Я продолжал сидеть совершенно спокойно. Сэм с досадой бросил ружье в траву, раздраженно взмахнул руками и запричитал:

– Этот человек – сумасшедший, совершенно сумасшедший! Прежде я об этом только подозревал, а теперь уверен! Только сумасшедший может сидеть тихо и спокойно, когда моя Лидди висит у него над головой. Что с вами делать? Лечить?

– Никакого лечения не нужно, Сэм, – улыбнулся я. – Я в здравом уме.

– Тогда почему отказываетесь дать мне клятву даже под страхом смерти?

– Я прекрасно знаю, что Сэм Хокенс не сделает мне ничего дурного.

– Так-так, значит, знаете… Ну да, к сожалению, это правда. Я скорее себе выбью мозги, чем трону вас пальцем.

– Давайте оставим эту клятву. Вы же знаете, что угрозы на меня не действуют. Задумка с книгами не так глупа, как вам кажется. Позже, когда у нас будет больше времени, я постараюсь вам объяснить, что я имел в виду.

– Покорнейше благодарю! – ехидно заметил старик, снова усаживаясь у костра и принимаясь за мясо. – Я не нуждаюсь в никчемных объяснениях. Все это просто смешно!

– Сэм, а как же честь и почет? – снова улыбнулся я.

– Какой еще почет? – Хокенс повернулся ко мне с усталым видом.

– Представляете, вас столько народу читает! Вы становитесь знаменитым…

Хокенс поднял вверх правую руку, сжимавшую кусок мяса, и воскликнул:

– Прекратите немедленно, сэр, иначе вот эта двенадцатифунтовая вырезка полетит вам в голову! Да вы глупее самого дикого гризли! Прославиться изданием книг! Ерунда какая-то! Что вы знаете об известности и славе? Хотите, я вам скажу, как эту славу заслужить? Видите эту медвежью шкуру? Глядите сюда. Отрежьте уши вот так и заткните их за ленту шляпы, из лап вырвите когти, а из пасти – зубы, сделайте из них ожерелье и повесьте на шею. Так делает каждый вестмен и каждый индеец, если ему посчастливится убить гризли. Вам начнут почтительно уступать дорогу, молва о вас разнесется быстро, и вы обретете славу. Вот так я понимаю славу! Ясно? О каком почете вы можете мечтать, сидя над книжонками?

– Сэм, а не все ли вам равно, что я стану делать? Что это вас так задевает?

– Черт возьми! Он в самом деле ничего не смыслит! Люблю я его, как родного сына, если не ошибаюсь. Что же, мне равнодушно смотреть, как он катится в пропасть? У парня сила бизона, выносливость мустанга, скорость оленя, взор сокола, слух мыши и пято́к фунтов мозгов в голове. Стреляет он как опытный охотник, укрощает любую лошадь, запросто идет на бизона и медведя, хотя до сих пор их и в глаза не видел. И этот человек, настоящий охотник прерий, прирожденный вестмен, хочет вернуться домой и писать книги! Что может быть глупее! Разве настоящий вестмен может это выдержать!

Сэм победоносно взглянул на меня, ожидая ответа, но я промолчал. Удивительно, но он попался на мою удочку. Я придвинул к себе седло, подложил его под голову, вытянулся и закрыл глаза.

– Молчите? – возмутился Сэм, размахивая поджаренным медвежьим окороком.

– Спокойной ночи, Сэм! Приятных снов!

Озадаченный старик опустил руку с окороком, сконфуженно закхекал и пробормотал:

– Дьявол! Этот юнец… этот гринхорн… меня, хм, хм…

– Спокойной ночи, Сэм Хокенс! – повторил я.

– Да спите уж, висельник! Век бы вас не слышать, ибо вы самый что ни на есть пройдоха! Между нами все кончено!

Слова прозвучали так гневно и столь искренне, что, казалось, и в самом деле это наш последний разговор. Однако спустя несколько минут Сэм как ни в чем не бывало подал голос:

– Ладно! Засыпайте поскорее, нам надо хорошенько выспаться!

Старый Хокенс был милым и добрым малым.

Крепкий сон сковал меня тотчас, как только я закрыл глаза. А когда их открыл, надо мной уже стоял Сэм. Он меня и разбудил. Удивительно, но я встал совершенно свежим. Паркер и Стоун тоже уже проснулись, остальные – и Рэтлер в их числе – все еще сладко похрапывали.

Мы подкрепились мясом, запив его водой, затем напоили лошадей и после кратких наставлений Сэма своим друзьям отправились в путь.

Солнце еще не взошло. Это была моя первая разведка, и мне безумно хотелось узнать, чем она кончится. Сколько раз впоследствии мне придется повторять подобные вылазки! А тогда…

Разумеется, мы держались того направления, в котором удалились апачи: вниз по долине, потом – за лесную опушку. Следы всадников еще виднелись в траве, и даже я, гринхорн, сумел их заметить. Отпечатки вели на север, однако, по мнению Сэма, апачей следовало искать к югу от нас.

Вскоре мы выехали на большую прогалину, возникшую, похоже, вследствие прожорливости каких-то вредных насекомых. Следы вели вверх, и через некоторое время прогалина перешла в прерию, похожую на покатую зеленую крышу. Здесь все так же ясно были видны отпечатки лошадиных копыт, из чего мы заключили, что апачи сделали большой круг: они обогнули лагерь.

Поднявшись на гребень, мы поразились красоте окрестностей. Открывшийся необъятный обзор на широкую, сплошь поросшую травой равнину, не имевшую к югу конца, остановил нас на несколько минут. Хотя апачи скрылись почти сутки назад, мы отчетливо видели их следы, прямой лентой прорезавшие равнину. Индейцы двигались верхо́м. Сэм, до сих пор не проронивший ни звука, неодобрительно покачал головой и буркнул в бороду:

– Не нравятся мне эти отпечатки.

– А мне наоборот, – возразил я.

– Потому что вы – гринхорн! Они слишком четкие, даже слепой может нащупать их руками. Мне такое дело кажется очень подозрительным.

– А мне ничуть!

– Да помолчите, вы, уважаемый сэр! Я взял вас с собой не для того, чтобы вы своими скороспелыми суждениями утирали мне бороду. Такие следы индейцев всегда наводят на размышления. От этих апачей жди беды! Уверен, что они готовят нам ловушку. Они прекрасно знают, что мы поедем следом.

– Что за ловушка?

– Пока трудно сказать.

– И где они ее нам приготовили?

– Конечно там, на юге. Они специально облегчили нам задачу следовать за ними. Если бы у них не было определенного намерения, они постарались бы уничтожить следы.

– Хм… – выдавил я из себя.

– О чем это вы?

– О том, что я с вами не согласен. Не верю я ни в какие ловушки.

– Почему же?

– Оба апача стремятся поскорей соединиться со своими соплеменниками, чтобы собрать воинов и напасть на нас. Смотрите – какое пекло, а они везут с собой покойника! Это важные причины, чтобы поторопиться! Труп по дороге начнет смердеть, а если они потеряют время, то рискуют потерять из виду и нас! Стало быть, у них просто не было времени уничтожить следы.

– Хм… – в свою очередь промычал Сэм.

– Даже если бы я оказался не прав, – продолжил я, – мы можем спокойно ехать вперед. Пока мы находимся на этой широкой равнине, нам нечего опасаться, потому что здесь любой враг заметен издали и мы успеем скрыться.

– Хм… – снова промычал Сэм, покосившись на меня. – Вы говорите о покойнике. Вы уверены, что апачи в такую жару все еще везут его с собой?

– Разумеется.

– Почему же им не закопать его где-нибудь по дороге?

– Клеки-Петра пользовался среди них огромным уважением, и обычай требует, чтобы его похоронили со всеми почестями. Вы же сами знаете. Высшей кульминацией было бы, если бы апачам удалось привести убийцу, поставить его к столбу пыток, а потом похоронить вместе с жертвой. Они не станут предавать покойника земле, а постараются поймать Рэтлера, а заодно и нас с вами.

– О-о, откуда вы это знаете? Вы что, родились в стране апачей?

– Нет. Я знаю это из книг, о которых вы ничего не желаете слышать.

– Ладно, – кивнул старик. – Поехали дальше!

Он так и не сказал мне, согласен он или нет. Однако каждый раз, когда он поворачивал ко мне голову, я замечал, что его густая борода слегка подрагивает. Верный признак того, что его разум отказывается что-то понимать.

Мы понеслись галопом по равнине, одной из многих саванн, поросших низкой травой, нередко встречающихся в районах, расположенных между Канейдиан и Рио-Пекос. Следы шли тремя параллельными линиями, будто их кто-то провел огромным трезубцем. Было ясно, что лошади апачей по-прежнему бежали рядом. Про себя я подумал, что пора бы апачам и передохнуть.

Хокенсу показалось, что сейчас самое время начать мое обучение, и он принялся доходчиво объяснять мне, по каким признакам можно определить, как двигались лошади: галопом, рысью или шагом.

Через полчаса езды мы увидели лес. Равнина круто забрала в сторону, и лес остался от нас по левую руку. Я обратил внимание, что деревья росли в нем довольно редко – между ними легко можно было бы проехать друг за другом. Однако апачи, чтобы не нарушать строй, обогнули лес, отклонившись от прямого пути.

Мы продвигались по их следам все дальше и дальше. Если бы мы отправились напрямик через лес, то выиграли бы время и снова вышли с другой стороны на следы апачей. Но мы этого не сделали, потому что не были уверены в успехе.

Прерия постепенно сужалась, и наступил момент, когда она перешла в узкую продольную долину, поросшую редким кустарником. Мы подъехали к месту, где апачи незадолго до нас сделали привал. Среди кустарников здесь гордо возвышались стройные дубы и буки. Сначала мы осторожно объехали это место кругом и, только убедившись, что краснокожие покинули его, решили приблизиться. При более тщательном осмотре выяснилось, что апачи спешились и сняли с седла покойника, положив его на траву. Потом они проникли в чащу и нарезали дубовых ветвей, многие из которых так и остались валяться на земле.

– Как думаете, зачем они им понадобились? – спросил Сэм, поглядывая на меня как учитель на школяра.

– Наверное, чтобы сделать носилки для покойника.

– Откуда вы знаете?

– Везти столько миль покойника в седле – шутка ли! Я предполагал, что они на первой же стоянке постараются устроиться как-нибудь по-другому.

– Хм, неплохая идея. Опять прочитали в ваших книгах, сэр?

– В этом случае – нет. Но все зависит от того, кто читает книги и как он это делает. Не буду же я вам, как школьнику, объяснять, что из книг вы действительно можете почерпнуть много нового, а затем и применить в своей собственной жизни.

– Неужели? Хотите сказать, что все же кое-кто из этих писак побывал на Западе и может накалякать что-то стоящее? Впрочем, в данном случае ваше предположение не шибко отличается от моего. Поглядим дальше…

– Полагаю, что вместо носилок они соорудили нечто вроде саней, на которые и уложили труп.

– С чего вы так решили?

– Для перевозки покойника на носилках нужны две лишние лошади, а у апачей их всего три. Чтобы волочить ношу по земле, потребуется только одна лошадь.

– Совершенно верно, вы правы. Речь идет о волокушах. Но в таком случае они должны были оставить дьявольски крупный след. Но так они лишний раз подвергнут себя опасности. Апачи были здесь вчера поздно вечером. Мы скоро выясним, делали они еще где-нибудь привал или же ехали всю ночь без остановок.

– Скорее, последнее, ведь две важные причины заставляют их торопиться.

– Давайте-ка посмотрим внимательнее!

Мы соскочили на землю и медленно пошли по следам, все еще состоявшим из трех полос, выглядевших, правда, по-иному. Средний след принадлежал копытам лошади, а боковые два – волокушам, остроумному приспособлению апачей, состоявшему из двух длинных жердей, поперек которых были положены и прикреплены друг к другу ветки с привязанным к ним трупом.

– Теперь они поехали друг за другом, – заметил Сэм. – Значит, была на то особая причина, ведь здесь достаточно места, чтобы ехать рядом. Едем дальше!

Мы опять вскочили на лошадей и поскакали вперед. По дороге я все время старался понять, что заставило апачей ехать друг за другом. В какой-то миг, после долгого раздумья, мне показалось, что я близок к истине.

– Сэм, напрягите-ка ваше зрение! Скоро в следах произойдут кое-какие изменения, которые индейцы хотели от нас скрыть.

– Что за изменения?

– Все очень просто! Волокуши не только облегчили апачам перевозку покойника, но и дали им возможность разъехаться.

– Что у вас там за фантазии?! Разъехаться? Бред какой-то! Да им и в голову не придет расстаться по пути.

Спорить с Сэмом мне не хотелось, тем более что я легко мог оказаться неправым, ибо Сэм, будучи опытным скаутом, не хуже меня должен был знать апачей. Поэтому я молчал, однако продолжал внимательно рассматривать следы.

Вскоре мы подъехали к широкому, но мелкому и совершенно высохшему руслу какой-то реки. Вода, похоже, появлялась в нем только весной, когда в горах таял снег. Дно между низкими берегами покрывала отшлифованная галька; лишь в некоторых местах виднелись отдельные островки светлого мелкого песка. Следы пересекали русло и вели дальше.

Пока мы медленно переправлялись на другой берег, я зорко разглядывал песок и гальку. Если моя догадка верна, именно здесь было наиболее подходящее место, чтобы кому-то из апачей свернуть в сторону. Он мог отъехать по сухому руслу вниз, и, если лошадь его ступала не по песку, а по крупному щебню, на котором не оставалось отпечатков копыт, апач спокойно исчезал незамеченным. А следы двух лошадей, продолжавших прежний путь, легко можно было принять за следы трех.

Все это время я держался за Сэмом. Когда я почти уже переправился на другую сторону, на песчаной отмели я заметил круглое углубление с обвалившимися краями. Оно было величиной приблизительно с большую кофейную чашку. Ни острого глаза, ни опыта, ни проницательности у меня тогда еще не было, но я понял, что это след от лошадиного копыта, соскользнувшего со щебня в песок. Выбравшись на противоположный берег, Хокенс хотел было продолжать путь, но я остановил его:

– Сэм, держитесь левее!

– Чего ради?

– Кое-что покажу.

– Что там еще?

– Сейчас увидите. Поехали!

Проехав вдоль берега, поросшего густой травой, около двухсот шагов, мы заметили отпечатки лошадиных копыт, протянувшиеся с севера на юг.

– Что это, Сэм?! – спросил я, немного по-детски возгордившись своей правотой.

Плутоватое лицо старого вестмена неестественно вытянулось, а маленькие острые глазки, казалось, окончательно затерялись в своих впадинах.

– Следы! – удивленно воскликнул он.

– Откуда они здесь?

Хокенс взглянул на русло реки и с удивлением произнес:

– Вероятно, отсюда, с реки…

– Конечно. Только кто их оставил?

– Почем мне знать?

– А я знаю. Это один из наших апачей!

Лицо охотника вытянулось еще больше. Такого выражения я прежде у него никогда не видел.

– Один из апачей? – воскликнул Сэм. – Не может быть.

– Но это так! Видите – они разъехались, как я и предполагал. А теперь давайте вернемся немного назад. Бьюсь об заклад: те следы, что там, принадлежат только двум лошадям!

– Хм! Давайте поглядим! Весьма любопытно.

Мы вернулись назад и действительно убедились в том, что после переправы осталось только два всадника. Сэм прокашлялся, смерил меня подозрительным взглядом и спросил:

– Откуда вам пришла в голову идея, что индейцы расстались в высохшем русле реки?

– По следу на песке.

Когда я подвел его к тому месту, Сэм посмотрел на меня с еще большей подозрительностью и спросил:

– Сэр, может, хоть в этот раз скажете правду?

– Я никогда вас не обманывал, Сэм!

– Ну да, я всегда считал вас прямым и честным человеком, но только не сейчас. Вы действительно никогда не бывали в прерии?

– Никогда.

– А на Диком Западе тоже?

– Тоже.

– А вообще в Соединенных Штатах?

– Никогда не был.

– Может быть, вы когда-нибудь посещали страну, похожую на эту?

– Нет, я впервые покинул родину.

– Да чтоб вас черт побрал, непостижимый вы экземпляр!

– Ого, Сэм! И это благословение от человека, который называет себя моим другом?

– Что мне остается думать? Гринхорн, который совсем не нюхал пороху, первый раз идет в разведку и утирает нос старому Сэму Хокенсу. Надо родиться эскимосом, чтобы при таких обстоятельствах оставаться хладнокровным. В вашем юном возрасте я был в десять раз умнее вас, а теперь, на старости лет, похоже, стал в десять раз глупее! Это ли не печаль для бродяги, у которого еще осталась толика самолюбия, если не ошибаюсь!

– Не принимайте так близко к сердцу, Сэм!

– Это все слова! Вынужден признать, что вы попали в самую точку, хотя до сих пор не понимаю, как вам это удалось.

– Простая логика.

– Простая логика? Поясните!

– В данном случае все предельно просто. Предполагаем, что индейцы едут друг за другом. И соответственно, делаем вывод: они хотят скрыть свое истинное количество. Эту логику вы понимаете?

– Само собой.

– Ну, и тогда другой пример. – Тут я решил сострить. – Вас, например, зовут Хокенс. На английском языке «хок» значит «ястреб». Так?

– Ну…

– Слушайте дальше! Ястреб охотится на полевых мышей. Понятно для чего – чтобы их есть. А раз вас зовут Хокенс, значит и вы поедаете полевых мышей.

Сэм от неожиданности открыл рот, чтобы глотнуть воздуха и собраться с мыслями. Он посмотрел на меня совершенно отсутствующим взором и вдруг завопил:

– Вы что, издеваетесь надо мной? Сэр, я запрещаю вам это! Я не какой-нибудь паяц, которому на шею может сесть всякий идиот! Вы меня оскорбили, серьезно оскорбили! И я требую удовлетворения! Будем стреляться!

– Великолепно!

– Вы, кажется, учились. Значит, имеете право дать сатисфакцию. Я скоро пришлю моего секунданта. Понятно?

– Да. Но вы-то никогда не были студентом. А значит, не имеете никакого права требовать сатисфакции, – улыбнулся я. – Может, обойдемся без крови? Я прямо сейчас дам вам удовлетворение. Дарю вам мою медвежью шкуру.

Маленькие глазки старика загорелись, однако он пробурчал:

– Оставьте ее себе!

– Сэм, я дарю ее вам!

– Правда? Хм, не откажусь! Большое спасибо! Представляю, как все с ума сойдут от зависти! Кстати, знаете, что я из нее сделаю?

– Нет.

– Новую охотничью куртку. Куртка из шкуры серого медведя! Сказка! Сам ее сошью, а портной я первоклассный. Взгляните, как хорошо я залатал мою старую куртку.

Старик продемонстрировал во всей красе свое допотопное рубище, от множества кожаных заплат ставшее толстым и твердым, прямо как рыцарские латы.

– Но уши, когти и клыки по праву ваши! – великодушно добавил он. – Из них я сделаю для вас ожерелье. Идет?

– Угу, – кивнул я.

– Так-так… Вы, значит, молодец, большой молодец! Подарить старику шкуру гризли! Теперь Сэму все равно, даже если ему вместо полевых мышей подсунут настоящую крысу. Если вам нравится, сэр, говорите что хотите. А относительно книг… Признаю, что они не так уж и плохи и кое-чему могут научить. Вы на самом деле напишете такую книгу?

– Может, и не одну. Я расскажу в них о самых выдающихся из моих друзей. Это будет им памятник.

– Хм! Звучит недурно. Вчера я, похоже, ослышался. Значит, и обо мне?

– Только с вашего согласия.

– Я уже согласен, сэр. Едем дальше? – оживился Хокенс.

– Да.

– Но по какому следу?

– Вот по этому, боковому. Это след Виннету.

– Откуда вы знаете?

– Тот, что с убитым, ехал медленно, а второй мчался вперед очень быстро. Его цель – как можно скорее собрать воинов. Наверняка это был вождь.

– Верно! Значит, вождь нас теперь не интересует. Стало быть, едем по следу его сына! Надо бы узнать, делал ли он еще один привал. Для нас это очень важно. Вперед, сэр!

Мы снова поехали на юг. Дорога стала однообразной и скучной. Только перед самым полуднем Сэм остановил свою лошадь и сказал:

– Пора возвращаться. Виннету, похоже, ехал всю ночь напролет и не останавливался. В ближайшие пять дней, которые нам осталось работать, стоит ожидать нападения апачей.

– Дело скверное.

– Куда уж сквернее! Если вы прекратите работу и мы удерем от краснокожих, она останется незаконченной. Если мы останемся, апачи на нас непременно нападут, и работа опять же не будет сделана. Вопрос надо серьезно обсудить с Банкрофтом.

– Может, найдется какой-нибудь выход?

– Какой именно?

– Ну, допустим, мы спрячемся где-нибудь в безопасное место, а когда апачи вернутся домой, закончим работу.

– Обсудим в лагере. Поглядим, как к этому отнесутся остальные. Надо торопиться, чтобы засветло вернуться к нашим.

Возвращались той же самой дорогой. Скакунов своих мы не жалели, но мой чалый пока не чувствовал усталости, да и Мэри бежала так бодро и легко, будто ее только что выпустили из кораля. Гораздо быстрее, чем можно было ожидать, мы почти приблизились к лагерю. Добравшись до какой-то речки со студеной водой, мы решили устроить привал, напоить животных и немного отдохнуть. Спешившись, мы растянулись на мягкой траве в окружении густого кустарника.

Наговорившись в пути, мы лежали, ни звуком не нарушая царившего кругом безмолвия. Я думал о Виннету и предстоящей схватке с апачами, а Сэм, кажется, мирно спал. Прошлой ночью ему не удалось хорошенько выспаться, поэтому, положившись на мою бдительность, он решил наверстать упущенное. Однако вскоре мне снова представилась возможность убедиться в том, как тонко развиты зрение и слух у животных и людей на Диком Западе.

Мулица Сэма, обгладывая зеленые ветки, забралась в кусты так, что ее оттуда не было видно. Его Мэри оказалась весьма необщительной, избегала лошадей и предпочитала одиночество. Чалый стоял недалеко от меня, пощипывая траву своими острыми зубами.

Вдруг мулица как-то странно и, я бы даже сказал предостерегающе, фыркнула. Сэм тотчас проснулся и вскочил на ноги.

– Мэри фыркнула! Сюда кто-то идет! Где моя мулица?

– Там, в кустах. Идемте туда!

Продравшись сквозь заросли, мы увидели Мэри, осторожно выглядывающую из-за ветвей. Она живо подергивала длинными ушами, и ее хвост ни на минуту не оставался в покое. Увидев нас, она успокоилась, ее хвост и уши неподвижно застыли. Сэму несказанно повезло, что вместо мустанга он поймал такое умное вышколенное животное.

Раздвинув ветви, мы взглянули в том направлении, куда смотрела Мэри, и я обомлел. С севера по нашим следам один за другим сюда двигались шесть всадников. Это были краснокожие.

Тот воин, что ехал впереди, был небольшого роста, но казался крепким и мускулистым. Он ехал с опущенной головой и не отрывал взгляда от наших следов. Все индейцы были одеты в кожаные леггины и темные рубахи. Вооружение их состояло из ружей, ножей и томагавков. Лица, лоснящиеся от размазанного по ним жира, пересекали две полосы: синяя и красная.

Мной начало овладевать беспокойство, однако Сэм моей тревоги не разделял и, казалось, чувствовал себя прекрасно. Не заботясь о том, что его могут услышать, он обратился ко мне:

– Вот так встреча! Как она нам на руку, сэр!

– Что? Зачем так кричать, Сэм? Парни уже близко и могут услышать нас.

– Они и должны услышать. Это – кайова. Того, что едет впереди, зовут Бао, – на их языке это означает «лис». Он очень храбрый и, главное, хитрый воин, что и подтверждает его имя. А их вождя зовут Тангуа, тот еще фрукт! Но мы с ним хорошие приятели. Их лица в боевой раскраске, значит перед нами разведчики. Правда, я что-то не слышал, чтобы они вырыли топор войны…

Племя кайова, как считают многие исследователи, возникло при смешении шошонов с пуэбло. Их землями традиционно считается территория Индианы, однако многие кайова часто скитаются по пустыням Техаса, вплоть до Нью-Мексико. Эти краснокожие – великолепные наездники, и у них всегда много прекрасных лошадей. В поисках легкой добычи кайова занимаются разбоем, поэтому между ними и жителями фронтира[25] царит постоянная вражда. Враждуют они и с некоторыми племенами апачей, при этом не щадят ни имущества, ни жизни своих краснокожих братьев. Одним словом, это настоящие разбойники Дикого Запада. Как они докатились до такой жизни, пожалуй, спрашивать не стоит.

Индейские всадники были уже почти рядом. Как они могли нас спасти, я пока даже не представлял – шестеро краснокожих вряд ли оказали бы нам существенную подмогу. Что имел в виду Сэм, я понял лишь позже, а пока мог только порадоваться, что это были его знакомые и нам не стоило их опасаться.

Кайова остановились недалеко от зарослей, увидев, что следы сворачивали в кусты. Для них сомнений не было: где-то рядом прячутся люди. Индейцы моментально повернули лошадей и помчались обратно, чтобы удалиться на дистанцию ружейного выстрела. В этот момент из кустарника вышел Сэм и сложил ладони рупором. По равнине пронесся его пронзительный клич, очевидно знакомый индейцам, ибо они сразу остановили лошадей и оглянулись. Сэм крикнул еще раз и замахал руками. Они узнали маленького старичка и галопом помчались прямо к нам. Казалось, будто они готовы нас затоптать – всадники неслись в нашу сторону просто бешено. Мы – я к тому моменту находился рядом с Сэмом – продолжали спокойно оставаться на месте. Буквально в трех шагах ловкие кайова круто осадили едва не присевших лошадей и выпрыгнули из седел, предоставив скакунам полную свободу.

– Что здесь делает наш белый брат Сэм? Почему он на тропе своих краснокожих друзей? – спросил Хокенса их предводитель на ломаном, но довольно понятном английском языке.

– Бао, Хитрый Лис, должен был встретить меня – ведь он шел по моему следу! – уклончиво ответил хитрый Сэм Хокенс.

– Мы думали, что это следы краснокожих собак, которых мы ищем, – заявил Бао.

– О каких собаках говорит мой краснокожий брат?

– Апачи племени мескалеро.

– Почему мой брат называет их собаками? Разве между ними и моими братьями, отважными кайова, возник раздор?

– Между нами и этими паршивыми койотами вырыт томагавк войны.

– Уфф! Меня это радует! Пусть мои братья сядут. Я сообщу им нечто важное.

Вождь испытующе взглянул на меня и спросил:

– Я никогда не видел этого бледнолицего прежде. Он еще очень молод. Он имеет имя?

Если бы Сэм назвал мое настоящее имя, оно не произвело бы здесь никакого впечатления. Но старик отлично знал все местные обычаи, а потому вспомнил воинственное прозвище, данное мне Уайтом:

– Мой молодой друг и брат, недавно приехавший сюда по Большой Воде, – великий воин своего племени. Он никогда в жизни не видел ни бизонов, ни медведей, но уже позавчера, спасая мне жизнь, успел прикончить двух старых быков, а вчера заколол ножом серого медведя Скалистых гор, не получив при этом даже царапины!

– Уфф! Уфф! – искренне воскликнули изумленные индейцы.

Сэм, не стесняясь преувеличивать, продолжал:

– Пущенная им пуля всегда попадает в цель! А в его руке столько силы, что ударом кулака он сшибает с ног любого противника! Поэтому белые люди с Запада дали ему прозвище Олд Шеттерхэнд, по-вашему – Разящая Рука.

Итак, не спрашивая моего согласия, меня окрестили столь громкой кличкой, которая позже закрепится за мной на всю жизнь. Вообще, на Западе обычное дело, когда даже лучшие друзья иногда не знают настоящих имен друг друга.

Бао протянул мне руку и приветливо сказал:

– Если Олд Шеттерхэнд позволит, мы будем его друзьями и братьями. Мы приветствуем того, кто одним ударом кулака может сбить с ног любого врага! Ты всегда желанный гость наших палаток.

Иными словами, это означало, что им нужны крепкие парни, обладающие большой физической силой, чтобы заниматься разбоем и грабежом, поэтому они рады принять меня в свои ряды. Не обращая внимания на истинный смысл сказанного, я с достоинством ответил:

– Я люблю краснокожих сынов Великого Духа. Мы с вами братья и будем защищать друг друга от всех ваших и наших врагов.

По его вымазанному жиром и краской лицу скользнула благожелательная улыбка, и он заявил:

– Олд Шеттерхэнд сказал верно. Мы выкурим с ним трубку мира.

Все сели полукругом. Бао достал трубку, от которой исходил какой-то приторный резкий запах, и набил ее адской смесью, состоявшей, как мне показалось, из натертой свеклы, листьев конопли, щавеля и измельченных желудей. Затем он зажег ее, встал, затянулся дымом и произнес:

– Там, наверху, живет Добрый Дух, а здесь, на земле, есть растения и водятся звери, подаренные им воинам кайова.

Затем Бао снова четыре раза затянулся и, выдохнув дым на север, юг, восток и запад, продолжил:

– Там живут краснокожие и белые люди, которые несправедливо владеют этими зверями и растениями. Но мы их разыщем и отберем у них то, что принадлежит нам. Я все сказал. Хуг!

Весьма странная речь. Она разительно отличалась от всего того, что мне приходилось читать раньше и что мне суждено еще услышать впоследствии. Этот краснокожий открыто заявлял, что вся флора и фауна – собственность его племени. Он смотрел на разбой не только как на свое право, но и как на некий долг. И мне предстояло стать другом этих людей! Но делать нечего: с волками жить – по-волчьи выть…

Бао передал свою далеко не мирную трубку Сэму. Тот храбро затянулся шесть раз подряд и заметил:

– Сердца воинов кайова полны отваги, неустрашимы и верны. Мое сердце привязано к ним, как моя мулица к древу, от которого ей не убежать. И так будет всегда, если не ошибаюсь! Я все сказал. Хуг!

Слова отлично характеризовали веселого хитреца Сэма, умевшего в любой вещи и любой ситуации сыскать выгоду. Индейцы сопроводили его слова несмолкающими возгласами «уфф, уфф!».

Далее Сэм совершил то, что должен был совершить: сунул мне в руки противную глиняную вонючку, дав понять, что мне от нее не отвертеться. Покорившись необходимости, я все же твердо решил сохранить свое достоинство и не изменять спокойного выражения лица.

Признаюсь откровенно, я всегда охотно курил и за всю жизнь не встретил сигары, оказавшейся для меня слишком уж крепкой. Даже знаменитая «Тройка», обязанная своим названием не только отвратительному вкусу, но и поверьем, что того, кто ее курит, удержать в вертикальном положении смогут только три человека, не валила меня с ног. Посему я надеялся, что и эта трубка мира не окажет на меня серьезного действия. Поднявшись в полный рост, я сделал торжественный жест рукой и осторожно затянулся в первый раз. Да, все составляющие адской смеси – конопля, щавель, желуди и свекла – были налицо! Однако пятого, главного элемента я еще не упомянул. То был, наверное, кусок войлока, придававший куреву эдакое неповторимое своеобразие.

Выпустив струю дыма в небо и к земле, я сказал:

– Солнце и дождь – блага неба. Земля, принимая тепло и влагу, дарит нам бизонов и мустангов, медведей и оленей, тыкву и кукурузу, а главное – самое благородное растение, из которого мудрые краснокожие делают кинникинник, источающий из трубки мира ароматы любви и братства!

Когда-то я читал, что индейцы называют табачную смесь кинникинник, и решил применить свои знания. После второй затяжки я выпустил дым во все стороны света. И тут почувствовал, что запах сложнее, нежели казалось прежде: добавились канифоль и срезанные ногти.

Нужно было продолжать, что я и сделал:

– На западе высятся Скалистые горы, на востоке раскинулись бескрайние равнины, на юге блестят озера, а на севере бушуют холодные моря. Если бы это была моя страна, я подарил бы ее воинам кайова, потому что они мои братья. Пусть им сопутствует удача, пусть у них будет в десять раз больше бизонов и в пятьдесят раз больше медведей, чем людей в их племени. Хуг! Я все сказал!

Пожелать им всех благ мне не составляло труда, но они обрадовались так, будто бы уже их получили. Вряд ли белый человек раньше желал им подобного – об этом свидетельствовали крики «уфф!» и заверения Бао в вечной дружбе.

Я впервые участвовал в священном обряде краснокожих. Трубка мира для индейцев – занятие крайне важное и ответственное, влекущее за собой серьезные последствия. Позже мне часто приходилось раскуривать трубку мира, и я всегда осознавал всю важность этой церемонии. Но в тот раз я сразу почувствовал отвращение. Более того – вся процедура показалась смешной, особенно когда Сэм заговорил о своем «привязанном» сердце. Когда трубка ушла из моих рук, я облегченно вздохнул. Пришлось даже достать из кармана сигару, чтобы перебить жуткий запах и вкус.

Увидев это, Бао настолько удивился, что чуть не выронил трубку. Лис был опытный воин, но даже он не смог скрыть, что готов променять на сигару все набитые кинникинником трубки мира на свете.

Постоянную связь с Санта-Фе наша экспедиция не прерывала, поэтому, кроме необходимого провианта, в повозках привозили и сигары, которые я всегда носил с собой. Это оказалось кстати, ибо я смог угостить ими индейцев. Бао тотчас вынул изо рта трубку и закурил сигару, а остальные просто начали жевать неожиданные подарки бледнолицего. При виде всего этого я про себя поклялся больше никогда не дарить сигары краснокожим.

Когда формальности были соблюдены, индейцы пришли в прекрасное расположение духа. Сэм принялся их расспрашивать:

– Мои братья сказали, что между ними и апачами вырыт томагавк войны. Я ничего об этом не знаю. С каких пор они на тропе войны?

– С тех пор прошел срок, который бледнолицые называют двумя неделями. Мой брат Сэм был далеко отсюда, а потому не мог об этом знать.

– Это действительно так. Но ведь племена жили в мире! Что за причина заставила моего брата взяться за оружие?

– Эти собаки, апачи, убили четырех наших воинов.

– Где?

– У Рио-Пекос.

– Но там нет ваших вигвамов?

– Зато есть вигвамы мескалеро.

– Что делали там ваши воины?

Бао без малейшего колебания ответил:

– Несколько наших воинов отправились к апачам, чтобы увести у них лошадей. Но эти смердящие псы хорошо стерегли их и стойко защищались. Они убили четырех отважных кайова. Поэтому мы подняли томагавк войны.

Значит, кайова решили украсть у апачей лошадей, но их застали с поличным и прогнали ни с чем. Если кто из них и поплатился жизнью, виноват был сам, поскольку апачи только защищали свою собственность и право было на их стороне. Но кайова поклялись отомстить апачам за свою неудачу. Я собрался было честно заявить об этом стоявшим передо мной мошенникам, но Сэм, сделав предостерегающий жест рукой, продолжил расспросы:

– Знают ли апачи, что ваши воины выступили против них?

– Неужели бледнолицый брат думает, что мы предупредим их? Мы нападем внезапно, перебьем всех, кого сможем, и заберем с собой их скарб.

Это уж слишком! Тут я сдержаться не смог:

– Зачем моим храбрым братьям нужны лошади апачей? Я слышал, что у богатого племени кайова гораздо больше лошадей, чем нужно его воинам.

Бао с усмешкой заглянул мне в лицо и сказал:

– Мой молодой брат Олд Шеттерхэнд недавно прибыл с той стороны Большой Воды и потому еще не знает, как живут и думают люди по эту ее сторону. Да, у нас много лошадей, но к нам пришли белые люди и захотели купить их. Наших лошадей им не хватило. Они рассказали о больших табунах апачей и обещали дать за каждого их мустанга столько же товаров и «огненной воды», сколько стоит одна лошадь кайова. Тогда наши воины отправились за лошадьми апачей.

Кого следовало винить в смерти погибших и в предстоящем кровопролитии? Может быть, белых торговцев, обещавших заплатить за лошадей спиртным и толкнувших кайова на конокрадство! Я собирался дать волю накипевшим во мне чувствам, но Сэм снова подал мне знак, чтобы я молчал, и осведомился:

– Мой брат Бао отправился на разведку?

– Да.

– Когда остальные воины последуют за ним?

– Они уже едут за нами на расстоянии одного дня пути.

– Кто ведет их?

– Храбрейший вождь Тангуа.

– Сколько у него воинов?

– Два раза по сто.

– И вы надеетесь, что застанете апачей врасплох?

– Мы нападем на них, подобно орлам, бросающимся на зазевавшихся ворон.

– Мой брат ошибается. Апачи знают, что кайова хотят напасть на них!

Бао недоверчиво покачал головой и ответил:

– Откуда им знать! Разве их уши дотянулись до вигвамов кайова?

– Похоже, да.

– Бао не понимает брата Сэма. Пусть он объяснит, что значат его слова!

– У апачей есть уши, которые умеют ходить и даже ездить верхом. Мы вчера видели две пары таких ушей, которые побывали у палаток кайова и подслушивали их.

– Уфф! Две пары ушей? Значит, два воина-разведчика?

– Конечно.

– Я должен сейчас же вернуться к вождю. Мы взяли с собой только две сотни воинов. Их было бы достаточно, если бы апачи ничего не знали. Но теперь они знают наши планы, и нам нужно подкрепление.

– Похоже, мои краснокожие братья поступили не совсем правильно. Инчу-Чуна, вождь всех апачей, – очень мудрый воин. Когда он увидел, что его люди убили четырех индейцев-кайова, он понял, что за смерть своих соплеменников ответят другие, и отправился следить за вами.

– Уфф! Он сам там был?

– Да. Он и его сын Виннету!

– Уфф! И этот волчонок тоже? Если бы мы знали, то поймали бы этих койотов! Они соберут много воинов, чтобы встретить нас. Я должен все это сказать вождю, он должен остановиться и послать за другими воинами. Поедут ли со мной Сэм и Олд Шеттерхэнд?

– Да.

– Тогда – вперед!

– Не нужно так спешить. Мне необходимо еще переговорить с тобой.

– Ты можешь все сказать по дороге.

– Нет. Я поеду с тобой, но не к Тангуа, вождю кайова. Ты проводишь нас к нашему лагерю.

– Мой брат Сэм ошибается.

– Ничуть! Слушай, что я тебе скажу. Хотите поймать живьем Инчу-Чуну, вождя апачей?

– Уфф! – Бао не смог скрыть своих чувств, а его спутники навострили уши.

– А заодно и его сына Виннету?

– Уфф! Уфф! Разве это возможно?

– Легче, чем ты думаешь!

– Я слишком хорошо знаю моего брата Сэма, чтобы подумать о нем как о шутнике.

– Я говорю вполне серьезно. Вы можете схватить вождя и сына живыми.

– Когда?

– Я думал, что дней через пять-шесть, а может, и семь, но теперь я знаю, что это может случиться гораздо раньше.

– Где?

– У нашего лагеря.

– Я не знаю, где он находится.

– Скоро узнаешь, и вы охотно поедете с нами после того, что я сейчас расскажу.

Сэм поведал им о нашей экспедиции, о ее целях, против которых кайова не стали возражать, а также о нашей встрече с апачами. В конце он сказал:

– Меня очень удивило, что вожди были одни. Я решил, что они просто хотят здесь поохотиться и на короткое время отделились от своих воинов. Теперь же я отлично знаю, в чем дело. Оба апача были разведчиками. И если разведкой занялись вожди, то дело очень серьезное. Наверняка они уже вернулись к своим. Виннету задержался в пути из-за покойника, а Инчу-Чуна поспешил вперед и не пожалеет коня, чтобы быстро собрать своих воинов.

– Я тоже должен известить нашего вождя Тангуа как можно быстрее!

– Пусть мой брат вооружится терпением и даст мне высказаться. Апачи жаждут двойной мести: во-первых, они хотят отомстить вам; во-вторых, требует отмщения убийство их белого друга, Клеки-Петры. Против вас они вышлют большой отряд, а к нашему лагерю направят группу поменьше, в которой обязательно будут находиться вождь и его сын. Когда маленькому отряду удастся расправиться с нами, он примкнет к остальным воинам. Я покажу тебе наш лагерь, чтобы ты потом смог найти его. Потом ты поедешь к своему вождю и сообщишь ему все, что я рассказал. Дальше вы все вместе приедете к нам, чтобы подстеречь Инчу-Чуну с его маленьким отрядом и захватить в плен. Вас будет двести человек, а он возьмет с собой не больше пятидесяти. Нас в лагере двадцать человек, и мы все, конечно, поможем вам в бою. Победа над апачами нам обеспечена! Если оба вождя попадут вам в руки, вы сможете требовать от племени чего захотите. Понимает ли меня брат мой?

– Да. План моего брата Сэма очень хорош. Когда вождь кайова узнает его, он очень обрадуется, и мы поступим так, как советует мой брат.

– Тогда мы должны немедленно отправиться в путь, чтобы еще до наступления ночи прибыть в лагерь.

Вскочив на лошадей, успевших за это время отдохнуть, мы галопом помчались на север. На этот раз мы не слишком придерживались следов, а просто скакали напрямик.

Скажу откровенно, я совершенно не понимал поведение Сэма, – скорее, я даже был зол на него. Они хотели заманить в ловушку Виннету, этого благородного юношу, вместе с его отцом и отрядом из пятидесяти воинов! Если бы кайова это удалось, то обоих вождей апачей вместе с их людьми ждала неминуемая гибель. Неужели Хокенс предложил все это от чистого сердца! Он знал ведь, какую симпатию я чувствовал к Виннету, я сам ему рассказывал! Мне казалось, что он и сам был расположен к молодому сыну вождя.

На все мои попытки отъехать в сторону, хотя бы на короткое время, Сэм отвечал категорическим отказом. Я хотел убедить его не делать глупостей и взамен предложить другой план действий, но старик, казалось, чувствовал это и держался все время около Бао.

Наконец мы прибыли в лагерь. Я спрыгнул с коня, снял с него седло и в крайне дурном расположении растянулся на траве. Появление индейцев поначалу вызвало в лагере настоящий переполох. Какова же была радость, когда выяснилось, что эти кайова – наши союзники и теперь опасаться апачей не стоит! Под защитой двух сотен краснокожих воинов мы могли бы спокойно продолжать работу.

Индейцам оказали настоящее гостеприимство, их до отвала накормили медвежатиной. Однако ночевать Бао не согласился и быстро собрался в обратный путь. Кайова решили всю ночь провести в дороге, чтобы поскорее сообщить обо всем Тангуа. Едва они покинули лагерь, как Сэм подошел ко мне, лег рядом на траву и сказал свойственным ему покровительственным тоном:

– У вас, сэр, что-то очень недовольная мина сегодня! Причина, вероятно, в расстройстве пищеварения или душевного состояния! Сдается мне, что последнее более правдоподобно. Не так ли?

– Разумеется! – буркнул я.

– Облегчите ваше сердце и поделитесь проблемами. Я вас вылечу!

– Хотелось бы, Сэм, чтобы это было так. Но я очень сомневаюсь.

– И все же я могу вас вылечить. Самое главное – положитесь на меня!

– Скажите сначала, Сэм, какое ваше впечатление от Виннету?

– Самое наилучшее!

– И вы хотите его погубить? Как это вяжется одно с другим?

– Погубить? Да такое и в голову не приходило сыну моего отца!

– Но ведь Виннету схватят!

– Конечно!

– А потом убьют!

– А вот тут вы ошибаетесь, сэр! Виннету мне настолько по душе, что я охотно рискнул бы своей шкурой ради его спасения, если бы ему действительно грозила какая-нибудь опасность.

– Но зачем тогда весь этот маскарад? Зачем вы хотите заманить его в ловушку?

– Чтобы спасти нас от апачей.

– А потом?

– Потом? Хм… Вы что, собираетесь принять участие в его судьбе?

– Не просто собираюсь, а обязательно это сделаю! Если его схватят, я сам освобожу его. А если на него поднимут руку, я стану на его сторону и буду сражаться вместе с ним. Заявляю вам это прямо и откровенно!

– Вот как? Неужели так и поступите?

– Я обещал это умирающему Клеки-Петре и не нарушу клятвы.

– Очень рад! Значит, мы с вами одного мнения.

– И все же скажите, – нетерпеливо забормотал я, – как согласовать ваши добрые речи с вашими злыми намерениями?

– Хотите знать? Да, старик Сэм Хокенс еще по дороге заметил, что вам не терпелось поговорить с ним. Но этого нельзя было допустить, иначе рухнул бы весь мой блестящий план! Старый Сэм не всегда говорит то, что думает, поскольку не хочет раскрывать карты раньше времени! Для вас, правда, сделаю исключение, потому что вы мне поможете, как Стоун и Паркер, если не ошибаюсь… Итак, насколько я могу судить, Инчу-Чуна не только отправился с Виннету на разведку, но и успел еще раньше собрать своих воинов и приказал им выступить в поход без него. За это время апачи, наверное, преодолели немалое расстояние. Инчу-Чуна, если еще не встретился с воинами, будет без отдыха скакать всю ночь и, самое большее, завтра до полудня встретится с ними. Послезавтра вечером мы уже можем ожидать их здесь. Видите, сколь близка опасность! Хорошо, что мы поехали по следам Виннету, хорошо, что мы встретили кайова и от них все узнали! Завтра они явятся сюда с двумя сотнями воинов и…

– Я предупрежу Виннету об опасности, – перебил я его.

– Только не это! – воскликнул он. – Так мы себе крупно навредим: апачам удастся улизнуть, и мы никогда не избавимся от них, несмотря на помощь кайова. Нет, они должны попасть в плен и встретиться со смертью. Если мы их тайно освободим, они будут нам по гроб благодарны и навсегда откажутся от мести. Правда, они могут потребовать выдачи Рэтлера, и я, право, не отказал бы им в этом! Ну что на все это скажете, разгневанный джентльмен?

Я протянул ему руку и ответил:

– Вы меня успокоили, дорогой Сэм. Сейчас ваша мысль мне очень даже по душе.

– Неужели? Оказывается, Сэм Хокенс умеет не только пожирать мышей, но и кое-что другое! Значит, согласны?

– Конечно.

– В таком случае отправляйтесь на боковую и постарайтесь заснуть. Завтра у нас много дел. Мне еще надо предупредить обо всем Стоуна и Паркера.

Ну разве он не был удивительным добряком – дорогой старый Сэм? Впрочем, говоря «старый» или «старик», я не хочу, чтобы меня понимали буквально. Хокенсу было немногим более сорока; однако густая борода, покрывавшая почти все его лицо, ужасный нос, торчащий башней среди этой растительности, наконец, кожаное рубище, словно сколоченное из дубовых досок, – все это сильно его старило. Однако речь здесь шла о другом: английскому слову «олд», или «старый», здесь, на Западе, часто придают другое значение, подчеркивающее или усиливающее какую-нибудь отличительную черту. Самого знаменитого охотника прерий звали Олд Файерхэнд. Он прославился чрезвычайно меткой стрельбой, а слово «Олд» возводило эту меткость в ранг высочайшего мастерства. Подобное произошло и со мной, когда к прозвищу «Шеттерхэнд» стали прибавлять «Олд».

Сэм ушел, и я попробовал заснуть, но мне это долго не удавалось. Землемеры и вестмены продолжали обсуждать приезд кайова, и под их громогласные рассуждения спать было совершенно невозможно. Не давали мне покоя и собственные мысли. Сэм с такой уверенностью говорил о своем плане, как будто мы были гарантированы от любых неудач. Я никак не мог согласиться с такой точкой зрения. Мы решили освободить Инчу-Чуну и Виннету, но о других апачах, которые будут взяты в плен, не было и речи. Неужели они останутся в руках у кайова? Такое положение казалось мне явной несправедливостью. Освободить всех апачей вчетвером мы, конечно, не могли, особенно с учетом того, что пришлось бы делать все в величайшей тайне и не навлечь на себя ни малейшего подозрения. Возникал еще вопрос: каким образом кайова сумеют захватить апачей в плен? Во время сражения? Думаю, что как раз Инчу-Чуна и Виннету станут защищаться особенно храбро и больше остальных подвергнут себя смертельной опасности. Как предотвратить кровопролитие? Ведь если апачи не сдадутся, кайова могут перебить их всех. Такого исхода нельзя было допустить ни в коем случае!

Я долго думал, но не мог найти подходящего решения. Оставалась лишь надежда на хитрого Сэма с его спасительным выходом. Как бы там ни было, я твердо решил стать на защиту обоих вождей, даже пожертвовав собой, если нужно. Я так и не заметил, как заснул.

Ранним утром я с удвоенным рвением принялся за работу, чтобы наверстать упущенное за прошедший день. Сегодня каждый из нас старался работать изо всех сил, и мы гораздо скорее продвигались вперед, чем обычно. Рэтлер явно избегал нас и слонялся без дела по лагерю. Его вестмены относились к нему, как и раньше, по-приятельски, словно за последние дни ничего серьезного не произошло. Лишний раз меня это убедило, что нам на их помощь в случае нового столкновения с Рэтлером рассчитывать нечего. К вечеру выяснилось, что мы измерили почти вдвое большее расстояние, чем обычно за такое же время, хотя местность для работы была очень непростой. Неудивительно, что к вечеру все чувствовали сильную усталость и сразу же после ужина легли спать. Лагерь наш мы еще днем перенесли в другое место, что всегда делалось после завершения работ на очередном участке.

На следующий день мы продолжали вести измерения с тем же усердием, но в полдень в работе произошла крупная задержка: к нам пожаловали кайова. Их разведчики легко нашли нас по следам. Индейцы имели весьма воинственный вид: они появились на превосходных лошадях и все без исключения были вооружены ружьями, ножами и томагавками. Я насчитал более двухсот воинов. Их предводитель выделялся большим ростом, строгими чертами лица и глазами хищника, в которых читалась необузданная жажда наживы и насилия. Это был Тангуа, или «вождь» на языке кайова. Судя по прозвищу, как вождю ему не было равных. Увидев его лицо и глаза, я испытал тревогу и даже страх за Инчу-Чуну и Виннету.

Тангуа явился в наш лагерь другом и союзником, но вел себя по отношению к нам не очень дружелюбно. Его поведение можно было сравнить с повадками тигра, отправляющегося на охоту вместе с леопардом, которому по ее окончании уготована та же участь, что и дичи. Приблизившись к нам вместе с Бао, предводителем группы разведчиков, он не соизволил даже слезть с лошади, не произнес приветствия, а сделал лишь повелительный жест рукой, после чего его люди тотчас окружили нас. Затем он направился к одному из наших крытых фургонов, приподнял парусину и без всякого стеснения стал осматривать его содержимое.

– Ого! – раздался недовольный голос старого Сэма. – Похоже, этот болван нас вместе со всем скарбом рассматривает как хорошую добычу, если не ошибаюсь!

– Тихо, Сэм! – предупредил я его. – Эти две сотни ребят все же чего-то да стоят!

– Бьются не числом, а умением!

– Но они нас уже окружили.

– Вы полагаете, что мой глаз совсем замылился? Я хорошо вижу этих незваных гостей. Тангуа приказал нас окружить, и это наталкивает на мысль, что он планирует заарканить нас заодно с апачами или даже сожрать. Только кусок ему не по зубам, точно вам говорю! Идемте к повозке – там услышите, как Сэм Хокенс поговорит с этим пройдохой. Он со мной хорошо знаком и, скорее, делает вид, будто бы не заметил. Вы только взгляните на эти дикие физии, которыми они косятся на нас! Такое впечатление, будто они нас всех в чем-то подозревают. Хм, придется им все же иметь дело со мной. А ну, пошли!

Мы решительно подошли к фургону, держа ружья наготове. Честно говоря, мне было как-то не по себе. Сэм тем временем уже обратился к Тангуа с угрозой в голосе:

– Разве славный вождь кайова собирается отправиться в Страну Вечной Охоты?

Тангуа, находившийся спиной к нам, неторопливо распрямился, обернулся и нехотя ответил:

– Зачем бледнолицые задают мне такой глупый вопрос? Когда-нибудь Тангуа как великий вождь найдет дорогу в Страну Вечной Охоты, но до этого пройдет немало времени!

– На это может уйти не больше одной минуты!

– Почему?

– Слезай с повозки, и все узнаешь!

– Я останусь здесь.

– Хорошо, но тогда ты взлетишь на воздух!

С этими словами Сэм повернулся и сделал вид, будто хочет уйти. Заметив это, вождь кайова все-таки спрыгнул с фургона, резким движением поймал Сэма за руку и воскликнул:

– Взлететь на воздух? Почему Сэм Хокенс говорит такие слова?

– Просто хотел предостеречь тебя.

– От чего?

– От смерти, которая неминуемо настигла бы тебя, останься ты в фургоне хотя бы еще на пару мгновений.

– Уфф! Разве там обитает смерть?

– Да.

– Покажи мне ее!

– Потом как-нибудь! Разве твои разведчики не донесли тебе, зачем мы прибыли сюда?

– Да, я знаю от них, что вы будете строить дорогу для Огненного Коня!

– Верно! Дорога пройдет через реки и ущелья, а также через скалы, которые нам придется взрывать. Думаю, что все это ты знаешь.

– Да, мне это известно. Но как это связано со смертью, которая угрожала мне?

– Напрямую. Может, ты слышал, чем мы взрываем скалы, стоящие на пути Огненного Коня? Думаешь – ружейным порохом?

– Нет. Бледнолицые изобрели другое оружие, с помощью которого они могут взрывать целые горы!

– Ты снова прав. Вот это самое изобретение сейчас и находится в нашем фургоне. Оно хорошо упаковано, но если до него дотронется кто-нибудь, не знающий, как с ним обращаться, он погибнет. Пакет моментально взорвется и разнесет его в клочья!

– Уфф! – вырвалось у Тангуа. – Неужели я был так близко от этого пакета?

– Так близко, что уже одной ногой стоял в Стране Вечной Охоты! Но в каком виде ты явился бы туда? Без скальпа и «лекарства»! Что от тебя осталось бы? Разве ты смог бы стать там великим вождем и править страной? Ведь в этом случае твои бренные останки оказались бы втоптанными в землю духами-лошадьми той страны.

По индейским поверьям, каждого краснокожего, попавшего в Страну Вечной Охоты без скальпа и священных «лекарств», души умерших героев встречают с презрением, и он не смеет попадаться им на глаза. Попасть туда с разорванным на тысячи мелких кусков телом – великое несчастье! Тангуа не на шутку испугался, его бронзовое лицо стало почти серым.

– Хорошо, что ты вовремя предупредил меня, – кивнул вождь. – Но зачем вы храните это страшное изобретение в повозке, где у вас так много других полезных вещей?

– Не оставлять же нам эти пакеты на земле, где при малейшем толчке они могут принести беду? Я ведь сказал тебе, что они и так очень опасны! Если такой пакет взорвется, то все, что находится поблизости, взлетит на воздух!

– Неужели и люди?!

– А как же! И люди, и животные! Если поставить одну за другой сто лошадей, это и будет то расстояние, на котором погибнет все живое!

– Уфф! Я должен предупредить своих воинов, чтобы они не приближались к опасной повозке.

– Обязательно предупреди! Иначе и мы все можем погибнуть из-за оплошности одного из ваших. Видишь, как я забочусь о вас! И все потому, что я считаю кайова нашими друзьями. Впрочем, я, кажется, ошибся. Ведь друзья при встрече приветствуют друг друга, а потом раскуривают трубку мира. Ты, похоже, не собираешься этого делать!

– Ты уже курил трубку мира с моим разведчиком Бао.

– Только я и вот этот белый воин, что рядом со мной. Если вы не поздороваетесь с остальными, я буду считать, что ваше дружелюбие показное.

Тангуа на секунду потупил взор, но, быстро придумав отговорку, ответил:

– Мы сейчас в походе, и потому у нас нет с собой кинникинника для трубки мира.

– Язык Тангуа говорит не то, что думает его сердце. На его поясе я вижу мешочек с кинникинником. И он, кажется, полон. Но он нам не нужен, потому что у нас хватит и своего табаку. Вовсе не обязательно, чтобы все принимали участие в курении. Ты будешь курить за себя и своих воинов, а я – за себя и присутствующих здесь белых. В любом случае дружеский союз, заключенный нами, будет иметь силу для всех находящихся в лагере.

– Зачем же нам курить с тобой, если мы и так братья! Пусть Сэм Хокенс считает, что мы уже выкурили трубку за всех.

– Как знаешь! Но тогда мы, белые, поступим по своему разумению, и тебе не удастся победить апачей.

– Хочешь их предупредить? – повысил голос Тангуа, грозно сверкнув очами.

– Нет, этого я не сделаю, потому что они наши враги и жаждут нашей смерти. Но я не скажу тебе, как лучше их поймать!

– Для этого ты мне не нужен. Я сам сделаю это.

– Ого! Тебе известно, когда и откуда они придут и где мы на них наткнемся?

– Я могу все это узнать, если вышлю им навстречу разведчиков.

– Ты этого не сделаешь, потому что знаешь, что апачи быстро обнаружат следы твоих людей и приготовятся к сражению. Они будут делать каждый шаг с величайшей осторожностью. Неизвестно еще, удастся ли тебе вообще захватить их! По тому плану, что я хотел предложить, вы могли бы неожиданно их окружить и захватить в плен, если не ошибаюсь…

Я заметил, что слова Сэма легли на благодатную почву. После короткого раздумья Тангуа заявил:

– Я поговорю со своими воинами.

Он тотчас направился к Бао, пригласил жестом еще нескольких краснокожих, и мы увидели, что они начали совещаться.

– Устроенный им совет как раз и доказывает его двуличие. Он что-то замышлял против нас! – с уверенностью сказал Сэм.

– Это подло с его стороны! Вы же его друг и ничего дурного ему не сделали, – удивленно произнес я.

– Друг? Что вы называете другом у кайова? Это ведь настоящие мошенники и убийцы, живущие грабежом! Ты им друг, пока есть что с тебя взять. У нас несколько фургонов с припасами и всевозможными другими, ценными с точки зрения индейцев, вещами. Думаете, Бао здесь зря тратил время? Его люди донесли Тангуа обо всем, что тут засекли, и с того момента вождь кайова решил разграбить наш лагерь.

– Ну и? Что дальше?

– Дальше? Хм… думаю, нам больше нечего опасаться.

– Хотелось бы верить!

– Вероятно, так и будет! Я знаю этих людей! Мне пришла в голову удачная мысль уверить этого разбойника, что у нас в повозке имеется чуть ли не «адская машина»! Иначе все, что там находилось, было бы уже его добычей! Надеюсь, его испуг и в дальнейшем принесет нам известную пользу. На всякий случай я суну себе в карман банку из-под сардин и намекну, что в ней лежит динамит. У вас ведь тоже есть такая банка с вашим дневником. При случае воспользуйтесь ею!

– Надеюсь, это окажет действие. А что скажете по поводу трубки мира?

– Сначала у них определенно было решение не курить ее, но теперь, мне кажется, вся эта банда одумалась. Мой веский аргумент убедил вождя, то же самое произойдет и с остальными кайова. Однако доверять им ни в коем случае нельзя!

– Вот видите, Сэм, позавчера я был отчасти прав. Вы хотели осуществить свой план с помощью кайова, а добились того, что мы теперь у них в руках! Мне крайне любопытно узнать, что из всего этого получится!

– Именно то, чего я жду и предвижу. Можете не сомневаться! Правда, Тангуа собирался нас ограбить и уже без нас устроить прием апачам. Но теперь-то он понял, что апачи слишком хитры, чтобы дать себя схватить и прикончить. Без нас кайова апачей в ловушку не заманят. Мескалеро не слепые куры… Стойте! Они кончили совещаться, Тангуа идет сюда, значит дело сейчас решится.

Вождь еще не успел приблизиться, а о принятом решении можно было догадаться, поскольку сразу же, после нескольких окриков Бао, окружавшее нас кольцо краснокожих распалось и всадники спешились. Оцепление было снято.

– Я поговорил с воинами, – объявил Тангуа с менее мрачным лицом, нежели прежде, – они согласны со мной. Я готов выкурить трубку мира со своим братом Сэмом. Она будет иметь силу для всех.

– Я ожидал это, поскольку ты не только храбрый, но и умный человек. Пусть воины кайова сядут полукругом, и мы все разделим дым мира и дружбы.

Итак, Тангуа и Сэм выкурили трубку мира, соблюдая все полагающиеся при этом церемонии. Затем белые обошли всех краснокожих и каждому пожали руку. Мы могли надеяться, что, по крайней мере в ближайшие дни, кайова не будут таить против нас злого умысла. Но лишь надеяться, ибо никто не знал, что на самом деле станут они замышлять в дальнейшем.

У нас принято говорить «выкурить трубку мира». Индейцы, по их признаниям, не курят табак, а «пьют дым». Дело в том, что краснокожий во время церемонии непрерывно всасывает дым, после чего выпускает его малыми порциями.

О том, как высоко почитается этот ритуал среди индейцев, говорит, например, тот факт, что на всех диалектах апачей слово «трубка» обязательно сочетается со словом «вождь», которое звучит как «натан». Трубка у апачей обозначается выражением «натан-тсе», и «тсе» можно перевести как «камень». Основным элементом трубки считается ее чашечка, которую делают обычно из священной глины, собранной в каменоломнях Дакоты.

После достижения относительного взаимопонимания Тангуа потребовал созвать большой совет с участием всех белых и краснокожих. Это обстоятельство мешало работе, которую следовало бы закончить как можно скорее, ведь известно, что совет у краснокожих может затянуться до бесконечности. Я попросил Сэма поговорить с вождем и перенести сборище на вечер, на что Хокенс ответил:

– Тангуа действует как благородный индсмен не по своей воле. Апачей, скорее всего, придется ждать долго, поэтому он требует созвать совет, чтобы обсудить мой план. Потом они тут собираются пировать, если не ошибаюсь. Продуктов у нас хватит, да и кайова привезли пеммикан на вьючных лошадях. К счастью, Тангуа согласился, чтобы в совете участвовали лишь я, Дик Стоун и Уилл Паркер. Так что вы можете приступить к работе.

– Значит, можем? Он разрешил? Сейчас я им покажу, кто здесь решает! – взорвался вдруг я, удивившись своей решимости.

– Не валяйте дурака, сэр! Сделайте вид, что ничего не произошло. Их нельзя злить, если мы хотим, чтобы все кончилось нормально.

– Но мне надо присутствовать на совете.

– Это лишнее.

– Не думаю. Мне необходимо знать о принятых решениях.

– Вы о них узнаете.

– А если я с ними не соглашусь?

– Не согласитесь? – Сэм прищурил свои и без того маленькие глазки. – Что за гринхорн! Вы в самом деле собираетесь утверждать решения, принятые Сэмом Хокенсом? Может, мне спросить у вас, когда мне постричь ногти или почистить сапоги?

– Не надо утрировать, Сэм! Мне всего лишь нужно знать, что жизни Виннету и его отца ничто не угрожает.

– Положитесь на старого Сэма. Даю вам слово, с ними ничего не случится. Вы удовлетворены?

– Вашего слова достаточно.

– Приступайте к работе и не беспокойтесь. Все будет хорошо!

Мне пришлось смириться. Конечно, и угроза нападения апачей, и соседство с кайова не сулили ничего хорошего. Однако, закончив съемку местности до появления апачей, мы могли быстро убраться отсюда, сохранив и жизнь, и полученные материалы.

Итак, мы с усердием принялись за межевание. В этот раз Банкрофт и его подчиненные напрягали все силы, поэтому мы продвигались вперед очень быстро. У меня, собственно, работы не убавилось. Я не только измерял, но и вел книги, изготовлял чертежи, которые делал в двойном экземпляре. Один получал главный инженер, а копию я оставлял на всякий случай себе. Кто знает, что будет завтра? Возможно, эта предосторожность была не лишней.

Злополучный совет затянулся до вечера и завершился как раз к нашему возвращению. Кайова пребывали в превосходном настроении, потому что Сэм угостил их остатками бренди из нашего бочонка. Просить на это разрешения у Рэтлера Сэму и в голову не пришло. В лагере запалили несколько костров, вокруг них сидели довольные краснокожие. Рядом паслись лошади, а чуть дальше, где-то во тьме, охраняли лагерь расставленные вождем воины.

Я подсел к Сэму и его неразлучным товарищам, Паркеру и Стоуну. За ужином я с интересом разглядывал лагерь, который для меня, новичка, представлял довольно необычный вид. Чувствовалось, что дело шло к войне. Кругом – свирепые бронзовые лица людей, не способных на жалость и великодушие. Нашего бренди хватило каждому индейцу на пять-шесть глотков, поэтому никто не опьянел, однако «огненная вода» сделала свое дело: повсюду велись слишком уж громкие, оживленные разговоры.

Я сразу осведомился у Сэма о решениях, принятых на совете.

– Можете быть довольны, – заявил он, – вашим любимчикам не причинят никакого вреда.

– А если они будут сопротивляться?

– До этого не дойдет: их схватят и свяжут прежде, чем они поймут, что случилось!

– Ого! Как вы себе все это представляете, дорогой Сэм?

– Очень просто. Апачи придут сюда по определенной дороге. Догадываетесь, сэр, по какой именно?

– Разумеется! Прежде всего они явятся на ту стоянку, где встретились с нами, а потом направятся по нашим следам.

– Совершенно верно. Итак, во-первых, направление, откуда их следует ожидать, нам уже известно. Во-вторых, нам необходимо выяснить время их прихода.

– Это мы могли бы узнать только после разведки местности, – заметил я, – о которой вы и слышать не желаете. Вы считаете, что следы лазутчиков могут нас выдать.

– Краснокожих лазутчиков! Заметьте, сэр, только краснокожих! То, что мы здесь находимся, апачи отлично знают, и следы белого разведчика не вызовут у них никакого подозрения. А если они обнаружат следы индейцев?

– Полагаете, нам надо послать навстречу апачам не краснокожих, а белых разведчиков?

– Безусловно! Но не многих, а одного.

– Не маловато ли?

– Самое оно! Есть один парень, на которого вполне можно положиться! Его зовут Сэм Хокенс, если не ошибаюсь… Знаете его, сэр?

– Еще бы! – кивнул я с улыбкой. – Если он возьмется за дело, то не даст провести себя апачам!

– Провести не проведут, зато увидят!

– Как? Они должны вас увидеть? А если убьют?

– И не подумают даже! Апачи слишком умны! Я специально устрою, чтобы они меня увидели, но не догадались о подмоге. Увидев меня спокойно разгуливающим у них на виду, они решат, что мы чувствуем себя как у Христа за пазухой. Они мне все равно ничего не сделают, чтобы не возбуждать у нас подозрений, если я вдруг не вернусь в лагерь. Они будут уверены, что я все равно никуда от них не денусь.

– Но может случиться, что они вас заметят, а вы их – нет…

– Глаза Сэма хоть и малы, но зорки! Как только я увижу разведчиков апачей из укрытия, я сразу сообщу вам об этом, а когда они подкрадутся к лагерю, вы сделаете вид, что ничего не подозреваете.

– Но они ведь увидят кайова и донесут об этом своему вождю!

– Кайова? Дорогой мой гринхорн! Я уж позабочусь о том, чтобы ни кайова, ни их следов не было видно, понятно? Наши «дорогие друзья» кайова спрячутся, чтобы в подходящий момент выскочить из засады. Разведчики апачей увидят только тех, кого прежде видели Виннету и его отец.

– Это меняет положение дел.

– Как только разведчики-апачи удалятся, я тайком отправлюсь следом, чтобы выведать время прибытия их отряда. Разумеется, они нападут не днем, а ночью, чтобы как можно ближе подойти к лагерю незамеченными. К тому времени мы разведем костер, и они смогут нас хорошенько разглядеть. Пока мы не погасим пламя, они затаятся и будут ждать. Как только наступит полная темь, мы тихо, но быстро отправимся за кайова. Апачи волками набросятся на лагерь и… никого там не найдут! Они немало удивятся и раздуют огонь, чтобы найти нас. Таким образом мы получим возможность видеть их так же хорошо, как они видят нас. Итак, смена ролей: мы окажемся в роли нападающих, а им придется защищаться. Для них это будет ударом! На Западе надолго запомнят трюк хитроумного Хокенса, если не ошибаюсь!

– Хорошо, если все произойдет именно так. А что будет после? Мы тайком освободим апачей?

– По крайней мере, Инчу-Чуну и Виннету.

– А остальных?

– Попробуем. Может, и поможем кому, но только так, чтобы не выдать себя.

– Что все-таки будет с другими?

– Им будет совсем не так уж плохо, смею вас заверить! В первый момент кайова будут думать о них меньше, чем о беглецах. Если же дело дойдет до кровопролития, не следует забывать, что Сэм Хокенс пока еще жив! И вообще, бросьте вы ломать себе голову! Что случится – то и случится. Мы все уже обсудили. Хватит! С завтрашнего дня начнем действовать!

Хокенс был прав. Тратить лишние слова и строить планы сейчас было ни к чему, оставалось спокойно ждать дальнейшего хода событий. Мы отправились спать.

Ночь выдалась весьма неприятной. Погода испортилась. Еще вечером поднялся сильный ветер, перешедший в настоящий ураган. К утру совсем похолодало, что, надо сказать, в этих местах явление довольно редкое – мы ведь находились где-то на широте Дамаска.

Первым проснулся Сэм. Он испытующе взглянул на небо и громко сказал:

– Сегодня произойдет весьма редкое для этих мест событие: пойдет дождь, если не ошибаюсь. И он поможет нам!

– Каким образом? – спросил я потягиваясь.

– Не догадываетесь? Посмотрите, как примята трава кругом! Если мимо проедут апачи, они сразу смекнут, что здесь было гораздо больше людей и животных, чем раньше. Но дождь смоет все следы, а трава после него выпрямится очень быстро. Пора ехать.

– Хотите выбрать место для нападения?

– Конечно. В принципе, индейцев можно было бы оставить пока здесь, но чем скорее они уйдут, тем быстрее исчезнут их следы. Да и вам спокойней работаться будет.

Он сообщил вождю кайова о своем намерении, и тот не замедлил дать согласие. Очень скоро индейцы вместе с Сэмом и его двумя неразлучными спутниками ускакали в прерию. Само собой разумеется, место, которое Сэм собирался выбрать, должно находиться недалеко от трассы, для которой мы делали измерения.

По мере того как двигалась наша работа, мы медленно, но верно следовали за отправившимися вперед индейцами. Около полудня сбылось предсказание Сэма: грянул ужаснейший ливень. Казалось, целое озеро прорвало на небе плотину, и теперь вода бешеным потоком низвергалась на землю.

Во второй половине дня из-за стены могучего потока вдруг вынырнули Сэм, Дик и Уилл. Дождь был такой сильный, что в лагере заметили всадников на расстоянии какой-нибудь дюжины шагов. Промокшие насквозь охотники рассказали, что им удалось найти подходящее место для засады. Теперь в обязанности Стоуна и Паркера входило показать нам его. А Хокенс, прихватив провиант, снова ушел в дождь, только теперь пешком, – так ему было гораздо легче прятаться. Когда я увидел, что он скрылся за плотной завесой ливня, мной овладело удручающее чувство, будто катастрофа, неотвратимо приближающаяся к нам гигантскими шагами, уже совсем рядом.

Ливень прекратился так же неожиданно, как и начался, и из-за туч снова выглянуло солнце. Мы вернулись к прерванной работе. Плоская, с трех сторон окруженная лесом прерия с кое-где пробивающимся кустарником оказалась идеальным местом для межевания, и мы работали довольно быстро. Я обратил внимание, что Сэм очень верно предсказал последствия дождя: кайова проехали до нас как раз по тому месту, где мы теперь работали, и, несмотря на это, никаких следов лошадиных копыт не было видно. Если бы апачи двинулись по нашим следам прямо сейчас, они не смогли бы догадаться о существовании двух сотен кайова.

С наступлением сумерек мы прекратили работу. От Стоуна и Паркера мы узнали, что оказались совсем близко от предполагаемого места сражения. Мне очень хотелось осмотреть его, но было уже слишком поздно.

На следующее утро после нескольких часов работы мы вышли к ручью, который в одном месте превращался в широкое, похожее на озеро углубление. Оно, вероятно, всегда было наполнено водой, а вот русло ручья оказалось залитым до краев только из-за вчерашнего ливня. К озеру вела узкая долина, окаймленная с обеих сторон кустами и деревьями.

Особенностью озера был полуостров, поросший кустами и деревьями и расширяющийся почему-то к середине озера, образуя при этом почти правильный круг. Его можно было сравнить с кастрюлей, подвешенной за ручку к суше. С другой стороны озера поднималась отлогая возвышенность, поросшая густым лесом.

– Вот это место и выбрал Сэм, – заметил Стоун, озираясь по сторонам с видом знатока. – Оно как нельзя лучше соответствует нашим планам!

Замечание молчаливого вестмена побудило меня оглядеться по сторонам.

– А где же кайова, мистер Стоун? – спросил я его.

– Они спрятаны! – последовал ответ. – Как бы вы ни старались, вам ни за что не найти ни малейшего следа их присутствия. Но я знаю, что они видят нас и могут спокойно наблюдать за нами.

– Но где же они?

– Подождите, сэр! Сперва я должен вам объяснить, почему хитрец Сэм выбрал именно это место. В прериях, через которые мы приехали сюда, растет много отдельных кустов. Ими разведчики апачей могут пользоваться как укрытием. А теперь взгляните-ка на эту окаймленную деревьями долину, ведущую к островку! Мы разведем здесь большой костер. Он будет далеко виден в прериях и заманит сюда апачей, которые легко приблизятся к лагерю, придерживаясь окружающих кустов и деревьев. Повторяю, господа: лучшего места для схватки с краснокожими не найдешь!

При этом худощавое обветренное лицо старика прямо-таки сияло от удовольствия. Но главный инженер Банкрофт совершенно не разделял его восхищения. Покачав головой, он заметил:

– Ну и странный же вы тип, мистер Стоун! Радуетесь тому, что на вас так удобно можно напасть! Меня лично это мало занимает, и я постараюсь куда-нибудь спрятаться.

– Чтобы попасть в лапы апачей? Даже не думайте об этом, мистер Банкрофт! Я рад, потому что мы нашли великолепное место для решения наших проблем. А наша главная задача – переловить апачей. Взгляните туда, на другую сторону пруда! Там, на вершине холма, посреди леса, устроились кайова. Их лазутчики засели на верхушках самых высоких деревьев и, безусловно, видели, как мы пришли сюда. Так же заметят они и апачей, поскольку просматривают прерию на многие мили.

– Какая нам от этого польза? – отозвался Банкрофт. – Ведь во время нападения апачей кайова будут находиться в лесу по ту сторону озера и реки.

– Там они останутся только до поры до времени. Не могли же они расположиться прямо здесь, иначе их непременно накрыли бы разведчики апачей! Как только разведчики уйдут, кайова сразу же переправятся к нам и спрячутся на полуострове, где их невозможно заметить.

– Разве лазутчики апачей не смогут туда пробраться?

– Конечно, они могли бы это сделать, но мы их не пустим. Мы преградим дорогу. Вон на том узеньком перешейке мы привяжем к деревьям лошадей, и можете быть спокойны, ни один индеец не осмелится приблизиться, поскольку фырканье лошадей моментально его выдаст. Итак, мы позволим разведчикам обойти лагерь и хорошенько осмотреться, но на остров они не попадут. Когда же они отправятся за своими воинами, кайова поспешат к нам и спрячутся на полуострове. А апачи подкрадутся к лагерю и будут ждать, пока мы ляжем спать.

– А если они не захотят так долго ждать? – возразил я. – Тогда мы не успеем скрыться.

– Ничего страшного, – ответил Стоун, – кайова поспешат нам на выручку.

– Дело не обойдется без кровопролития, а этого мы как раз хотели бы избежать.

– Хм, сэр, здесь, на Западе, не принято считать каждую каплю крови. Однако не беспокойтесь! Как раз те же опасения будут удерживать и апачей, пока мы не уснем. Они отлично понимают, что мы не сдадимся без боя и что, хотя нас всего-то двадцать человек, многие из индейцев найдут свою смерть, прежде чем им удастся нас обезоружить. О, они щадят свою жизнь и кровь так же, как и мы! Несомненно, они будут ждать, а мы, как только потухнет костер, быстро проберемся на остров.

– А что мы будем делать до этого? Сможем ли мы работать?

– Разумеется. Только возвращайтесь к назначенному часу.

– В таком случае не будем терять времени. Идемте, джентльмены, и мы успеем еще что-нибудь сделать!

Мои коллеги приняли мое предложение, хотя, собственно говоря, им было не до работы. Я уверен, что все они охотно сбежали бы отсюда куда глаза глядят, но тогда работа осталась бы неоконченной, и, согласно контракту, они не имели права на вознаграждение. С другой стороны, если бы им даже и удалось сбежать, апачи все равно захватили бы их в плен. Здесь, в лагере, было сравнительно безопаснее, поэтому все решили остаться.

Что касается меня, то честно скажу, мое отношение к предстоящим событиям было далеко не равнодушным. За последние дни я так много думал о Виннету, что он даже поселился у меня в душе. Молодой индеец почему-то был мне дорог, хотя я не пользовался его дружбой и даже был лишен возможности его видеть. Весьма странное и своеобразное явление, если не психологическая загадка! А самое интересное, – это я впоследствии узнал от Виннету, – он в те же дни не менее часто вспоминал обо мне.

Во время работы моя тревога не уменьшалась, но я твердо знал, что с наступлением развязки она исчезнет. Этого момента я ожидал с нетерпением, тем более что сознавал его неизбежность.

Едва наступил полдень, как мы увидели приближавшегося к нам Сэма. По-видимому, он был сильно переутомлен, но его маленькие шустрые глазки чрезвычайно бойко выглядывали из-под густых бровей.

– Все нормально? – осведомился я. – Впрочем, это видно по вашему лицу, дорогой Сэм! Но ради бога, скажите быстрее, что вы узнали?

– Об этом потом! Собирайте-ка ваши инструменты и отправляйтесь в лагерь! Я тоже скоро приду. Сейчас мне надо к кайова, чтобы решить с ними, как действовать дальше.

Старик пошел вдоль берега, пока не остановился в том месте, где суживался ручей. Там он перескочил через него и скрылся в лесной чаще. Мы же собрали свои вещи и направились к лагерю, где остались ждать Хокенса. Мы так и не смогли ни увидеть, ни услышать его приближение. Сэм появился внезапно и весело заявил:

– А вот и я, милорды! Где ваши глаза и уши? Похоже, даже слон, шаги которого слышны за милю, застанет вас врасплох.

– До слона вам еще далеко, – заметил я с улыбкой.

– Может, и так. Я просто хотел показать, как можно неожиданно подкрасться к беспечным путникам. Вы тут сидите тихо и молча, но меня все равно не услышали. Вчера случилось то же самое, когда я подслушивал апачей…

– Расскажите нам это, расскажите!

– Ладно, слушайте! Только сперва я должен усесться поудобнее, а то устал смертельно – все тело ломит. Ноги мои давно отвыкли от таких пеших прогулок. Короче, я давно уже скорее кавалерист, нежели инфантерист, если не ошибаюсь.

Он сел рядом со мной, перемигнулся со всеми нами, а потом сказал, важно закачав головой:

– Пляски начнутся сегодня вечером!

– Уже сегодня? – спросил я, искренне удивившись. – Может, расскажете наконец, что же вы слышали!

– Терпение, мой друг, терпение! Все по порядку! Сразу я не могу вам сказать, что я слышал, ибо сначала вы должны узнать, что случилось прежде. Так вот, ушел я в самый проливной дождь. Ждать его окончания мне было незачем – даже такому ливню не промочить насквозь моей куртки! Я добежал почти до места нашей прежней стоянки, когда туда уже явились апачи. Я быстренько спрятался. Индейцы обшарили всю местность, не нашли моих следов и уселись под деревьями, ибо в прерии было слишком сыро. Там они прождали битых два часа. Я тоже примостился под деревом и тоже убил два часа весьма драгоценного времени. Должен же был я знать, что произойдет дальше! И вот появилась группа всадников в боевой раскраске. Я сразу же узнал их: Инчу-Чуна и Виннету со своими воинами.

– Сколько их было всего?

– Ровно столько, сколько я предполагал: около пятидесяти человек. Разведчики вышли из-под деревьев и рассказали вождям обо всем, что видели. Затем они снова двинулись вперед, а за ними и вся процессия. Надеюсь, вы догадались, что и Сэм Хокенс отправился по пятам краснокожих. Правда, следы лошадиных копыт были смыты дождем, но вбитые вами вешки служили отличными указателями дороги. Апачи вели себя очень осторожно, потому что за каждым кустом и поворотом дороги могли наткнуться на вас. Двигались вперед они очень медленно. Они действовали при этом просто восхитительно! Я по-прежнему утверждаю, что апачи во многом превосходят всех других краснокожих. Инчу-Чуна и Виннету – настоящие мудрые воины, просто молодцы! Все их малейшие движения были точно рассчитаны. Ни единого слова не было сказано, они объяснялись только знаками. Индейцы успели проехать не более двух миль, когда наступил вечер. Они спешились и привязали лошадей к деревьям, потом исчезли в лесу, чтобы устроить там привал.

– Вы их подслушали? – спросил я.

– А как же! Как и все разумные люди, костров они не жгли, а поскольку Сэм Хокенс не глупее их, я решил сделать так, чтобы им трудно было заметить меня в чаще. Я прокрался под деревьями и прополз на брюхе приличное расстояние, пока не очутился совсем близко от цели. Теперь я мог подслушать все, о чем они говорили.

– И все поняли?

– Что за вопрос? Я пока еще не совсем оглох.

– Я про другое: они использовали в разговоре англо-индейский сленг?

– Говорили на диалекте мескалеро, если не ошибаюсь, в котором я кое-что разумею. Они обменивались короткими, но полными смысла фразами, как и подобает индейской традиции. Я узнал достаточно и теперь понимаю, что нам делать дальше.

– Не тяните, Сэм, выкладывайте! – не удержался я после его очередной паузы.

– Так вот, их цель – не убивать нас, а взять в плен!

– Они хотят оставить нас в живых?

– От затеи прикончить нас они не откажутся, но не сейчас. Они планируют схватить нас целыми и невредимыми, чтобы привезти в стойбище мескалеро у Рио-Пекос. Там нас привяжут к столбам пыток и зажарят живьем. Совсем как карпов из домашнего пруда, да еще приправят это блюдо по своему усмотрению, если не ошибаюсь! Хотел бы я знать, какое жаркое получится из старика Сэма, особенно если они положат его целиком на сковородку и зажарят прямо в куртке!

Старик тихо рассмеялся и продолжил:

– Прежде всего их интересует наш дорогой мистер Рэтлер, который сидит тут и радостно смотрит на меня, будто скоро ждет его манна небесная! Да, мистер Рэтлер, вы сами заварили кашу, которую мне расхлебывать не хочется. Они посадят вас на вертел, отравят, заколют, пристрелят и повесят; и все это по порядку, одно за другим, не торопясь, чтобы вы не отбросили копыта раньше времени да хорошенько прочувствовали все эти сладостные мгновения! А если вдруг вы после этого не умрете, вас положат в яму вместе с Клеки-Петрой, которого вы отправили к праотцам, и закопают заживо!

– Черт возьми! И они все это обговаривали? – раздался испуганный голос Рэтлера, который, похоже, серьезно расстроился.

– Точно так! Впрочем, поделом вам. Тут я ничем не могу помочь. Желаю только одного: не повторяйте ваших глупостей, если вам удастся избежать такой смерти! Тело Клеки-Петры сейчас передали шаману, который повез его в стойбище апачей. Вам следует знать, что краснокожие юга умеют очень хорошо бальзамировать трупы – те долго не тлеют. Я сам видел мумии их детей, пролежавшие целое столетие и, несмотря на это, так хорошо сохранившиеся, будто они только вчера ушли из жизни. Если апачам действительно удастся нас схватить, они непременно доставят нам удовольствие присутствовать при том, как мистера Рэтлера будут заживо превращать в такую мумию.

– Хм, я здесь не останусь! – промычал Рэтлер. – Им не поймать меня!

Он вскочил было на ноги, но Сэм движением руки заставил его сесть на место:

– Ни шагу отсюда, если вам жизнь дорога! Бьюсь об заклад, что апачи заняли уже все ближайшие окрестности. Пара шагов – и вы у них в руках.

– Вы так в самом деле думаете, Сэм? – спросил я.

– Разумеется! Это не пустая угроза. У меня достаточно оснований предполагать, что дело обстоит именно так. В остальном я ведь тоже не ошибся. Апачи действительно выступили против кайова всем племенем, к которому примкнет отряд обоих вождей после расправы над нами. Только поэтому они и смогли так быстро вернуться сюда. Они по дороге встретили выступивший против кайова отряд, передали шаману труп Клеки-Петры, выбрали пятьдесят лучших воинов и отправились разыскивать нас.

– Где сейчас этот отряд, выступивший против кайова?

– Не знаю… Об этом ничего не говорили. В конце концов, какая нам разница!

Однако Сэм ошибался. Для нас было далеко не безразлично, где находился в тот момент многочисленный отряд апачей. В этом пришлось убедиться уже через несколько дней.

Между тем Сэм продолжал:

– Узнав все, что мне нужно, я мог бы сразу отправиться в обратный путь. Пробраться вот так ночью куда-нибудь, чтобы после этого не осталось никаких следов, – дело непростое. Апачи заметили бы мои отпечатки утром, да и вообще мне хотелось еще понаблюдать за противником. Вот я и остался в лесу на всю ночь, дав оттуда дёру лишь после того, как апачи тронулись в путь. Я шел за ними по пятам, пока мы не приблизились к лагерю где-то миль на шесть. И тогда я сделал большой крюк, чтобы незамеченным вернуться к вам.

– Вы уверены, что они вас не заметили?

– Да.

– И так же уверены, что они не обнаружат ваши следы?

– Конечно.

– Но вы говорите, что…

– Стоп! Слышите? – перебил меня Сэм.

Наш разговор прервал троекратный крик орла.

– Это разведчики кайова, – уверенно произнес старик. – Они сидят там, на деревьях. Я предупредил их заранее, чтобы они сообщили мне, когда заметят апачей. Идемте, сэр, испытаем ваши глаза!

Приглашение относилось ко мне. Сэм быстро направился в сторону кустарника. Я подхватил «медведебой» и двинулся следом.

– Стойте! – вдруг предостерег он. – Оставьте ружье здесь. Вестмен не должен расставаться со своей пушкой, но сейчас – исключение из правил. Мы должны выглядеть так, словно не подозреваем ни о какой опасности и вышли собрать сучья для костра. Тогда апачи решат, что мы собираемся сделать привал на ночь, а это как раз и требуется.

Мы бесцельно слонялись между кустами и деревьями с совершенно невинным видом, пока не выбрались в прерию. Здесь мы стали собирать около кустарника сухой валежник, украдкой озираясь и ища глазами апачей. Если бы они находились где-нибудь поблизости, то прятались бы в кустах, росших среди прерии.

– Видно кого-нибудь? – спросил Сэм.

– Никого, – ответил я.

Как мы ни напрягали зрение, все равно ничего не заметили. Однако, как я потом узнал от Виннету, он лежал за кустом на расстоянии каких-нибудь пятидесяти шагов от нас и спокойно наблюдал. В таких случаях одного только зоркого зрения недостаточно – человек должен иметь опыт и особое чутье. Случись это сегодня, я без проблем обнаружил бы убежище Виннету, хотя бы потому, что над тем кустом, под которым он лежал, кружились комары, привлеченные запахом человеческой плоти.

Мы так и вернулись в лагерь ни с чем и помогли остальным собирать сучья для костра, которых в итоге наносили даже больше, чем нужно.

– Вот и славно! – подытожил Сэм. – Мы оставим эту кучу хвороста апачам, чтобы они смогли зажечь костер, когда придут схватить нас. Понятно, что здесь уже никого не будет…

Вскоре стемнело. Сэм, как самый опытный из нас, спрятался на краю поляны, чтобы вовремя заметить приход разведчиков. Мы знали, что апачи, прежде чем напасть на лагерь, должны собрать о нем сведения. В ожидании Хокенса мы специально развели большой костер, который наверняка было видно далеко в прерии. Легко представить, за каких болванов приняли нас апачи!

Плотно перекусив, мы расположились на траве, стараясь вести себя равнодушно и беспечно. Ружья мы сложили в одно место, чуть поодаль, но в направлении полуострова, чтобы легко прихватить их по дороге с собой. Проход через перешеек, по настоянию Сэма, был перегорожен лошадьми.

Спустя три часа Сэм бесшумной тенью прокрался в лагерь и тихо поведал:

– Пришли разведчики. Их двое. Крадутся к нам с разных сторон. Я не только слышал, но и видел их.

Значит, апачи под прикрытием зарослей приближались к нам с двух сторон. Сэм подсел к костру и начал нести совершеннейшую чепуху, лишь бы усыпить бдительность следящих за нами лазутчиков. Мы знали, что апачи находились поблизости и зорко следили за нами, поэтому старательно избегали смотреть в сторону зарослей.

Теперь оставалось только ждать, когда удалятся разведчики. После их ухода мы не имели права терять ни минуты, поскольку кайова должны были пробраться на полуостров еще до нападения апачей. Хорошенько обсудив все это, мы все же решили не ждать, пока оба лазутчика исчезнут, а вынудить их к этому. Сэм поднялся и, сделав вид, что идет за хворостом, направился к зарослям. Я последовал его примеру, но двинулся в другую сторону. Благодаря нашей уловке мы могли быть уверены, что разведчики удалились. Затем Сэм, подойдя к кустам, приложил руки ко рту и заквакал, как настоящая лягушка. Это был сигнал для кайова – они должны были поспешить к нам. Поскольку рядом находилось озеро, подобное кваканье не могло вызвать никаких подозрений. Проделав это, Сэм прокрался обратно на свой наблюдательный пост, пообещав вовремя сообщить нам о приближении неприятеля.

Не прошло и двух минут, как к лагерю длинной цепью потянулись кайова, один за другим, двести воинов. Они заранее вышли из леса, а когда раздалось кваканье Сэма, сразу переправились через ручей. Как змеи, краснокожие проползли за нашими спинами к полуострову. Буквально через три минуты последний их воин скрылся в темноте.

Мы же продолжали ждать Сэма. Наконец тот явился и прошептал:

– Они снова подходят с двух сторон. Оставьте хворост в покое – он больше не понадобится. Сейчас самое главное – позаботиться о том, чтобы после нашего ухода костер тихо тлел, тогда апачи легко разведут огонь.

Мы сложили вокруг костра весь имевшийся у нас запас хвороста так, чтобы свет от углей не выдал нашего преждевременного исчезновения. Стали выжидать. Теперь наша жизнь полностью зависела от того, когда же нападут апачи. Мы, правда, полагали, что те подождут, пока в лагере все улягутся спать. Только вот что бы мы стали делать, если они вздумали бы напасть на нас через пару минут? Понятно, что нам помогли бы две сотни кайова, но, если дело дошло бы до рукопашной и кровопролития, кому-то уготовано было распрощаться с жизнью. Каждую минуту могла разразиться катастрофа, но, несмотря на это, я был совершенно спокоен, словно дело касалось партии в шахматы или домино. По крайней мере, интересно было наблюдать за остальными! Рэтлер растянулся на траве и притворялся спящим. Страх сковал его почти полностью. Его «знаменитые вестмены» в растерянности переглядывались, изредка бросая короткие фразы. Уилл Паркер и Дик Стоун расположились возле костра настолько вольготно, словно на свете вообще не существовало никаких апачей. Хокенс отпускал шутки, а мне ничего не оставалось делать, как смеяться над ними.

Так прошло около получаса, и мы окончательно убедились в том, что апачи решили совершить нападение во время нашего сна, иначе они давно бы уже это сделали. Костер почти весь дотлел. Дальше мешкать было очень рискованно и я решил действовать.

Встав, я потянулся, зевнул и громко сказал:

– Я устал и ложусь спать! Вы, Хокенс, надеюсь, тоже?

– Ничего не имею против, – отозвался старик. – Огонь уже почти погас. Спокойной ночи, джентльмены!

– Спокойной ночи! – послышалось от Дика и Уилла.

Мы отодвинулись подальше от костра, но так, чтобы это не вызвало лишних подозрений, и растянулись в траве.

Пламя тем временем окончательно погасло. Возможно, угольки все же еще тлели, но из-за кучи хвороста их не было видно. Наступил самый подходящий момент, чтобы улизнуть от грозящей опасности. Я нащупал «медведебой» и медленно пополз к полуострову. Сэм тихо кряхтел рядом, остальные осторожно следовали за нами. Добравшись до лошадей, я схватил повод одной из них и, дергая за него, заставил животное потоптаться на месте. Топот заглушил все подозрительные шорохи, которые могли бы привлечь апачей, пока наши спутники подбирались ближе. Благодаря этой уловке все мы благополучно достигли полуострова, где кайова, словно алчные пантеры, с нетерпением подстерегали врага.

– Сэм, – шепнул я своему другу, когда все стихло, – нам нужно позаботиться о том, чтобы кайова не тронули обоих вождей.

– Разумеется.

– Виннету я беру на себя. Вы с Диком и Уиллом – Инчу-Чуну.

– Вы – один на один, а мы – втроем на одного? Несправедливое это дело, если не ошибаюсь.

– Другого выхода нет! Я постараюсь справиться с Виннету, а вас должно быть трое, чтобы Инчу-Чуна не смог сопротивляться и не подвергал опасности свою жизнь!

– Ладно, убедили! Чтобы нас не опередили кайова, надо подобраться поближе. Вперед!

Мы приблизились к предполагаемому месту сражения и стали ожидать боевого клича индейцев, без которого никогда не начнется ни одно нападение. Первым должен закричать вождь, и его клич тотчас подхватят остальные. Цель этого дьявольского воя заключается, конечно, в том, чтобы напугать противника. Индейцы обычно издают пронзительный вопль «хииииих!», ударяя при этом ладонью по губам так, чтобы звучала непрерывная трель.

Кайова чувствовали себя не менее напряженно, чем мы. Каждый из них, желая быть первым, протискивался вперед, таким образом тесня нас к апачам все ближе. Мы могли слишком близко оказаться к неприятелю, который, несомненно, заметил бы нас. Поэтому я с крайне большим нетерпением ждал, чтобы апачи поскорее атаковали лагерь.

Наконец мое желание исполнилось! Царившую кругом тишину расколол пронзительный, пробирающий до самых костей «хииииих!», за которым последовал ужаснейший вой. Можно было подумать, что возле костра бесновалась по крайней мере тысяча чертей. Несмотря на мягкость почвы, мы отчетливо слышали спешный бег атакующих воинов мескалеро. Затем все внезапно смолкло. Наступила такая тишина, что можно было различить жужжание комара.

И тут вдруг раздался громкий голос Инчу-Чуны, произнесший короткое слово: «Ко!» Оно означало «огонь». Апачи тотчас исполнили приказ вождя и подбросили в тлеющий костер сухих веток. Через несколько мгновений вверх взметнулось яркое пламя, в свете которого мы увидели удивленные лица окружавших поляну индейцев.

Инчу-Чуна и Виннету стояли рядом. Разумеется, они уже поняли, что бледнолицые исчезли.

– Уфф! Уфф! – послышались удивленные возгласы воинов.

Однако сын вождя не растерялся среди царившего вокруг всеобщего смятения. Он мгновенно сообразил, что мы не могли уйти далеко и что его воины, освещенные пламенем, – отличная мишень для наших ружей. Он громко крикнул:

– Tatischa, tatischa!

На языке апачей это слово означает «уйдите!». Молодой вождь сам уже готов был ринуться в темноту, но я опередил его. Раскидав в стороны воинов, преграждавших мне дорогу, я буквально впрыгнул в центр круга.

Хокенс, Стоун и Паркер не отставали. В тот же миг Виннету оказался лицом к лицу со мной, и мы на мгновение посмотрели друг другу в глаза. Апач хотел выхватить нож, но мой кулак еще быстрее обрушился на его голову. Апач покачнулся и упал на землю. В тот же миг я увидел, как Сэм, Уилл и Дик схватили его отца.

Мескалеро взвыли от ярости, но их вой тут же заглушил рев кайова. Пробившись сквозь толпу апачей, я оказался в самом центре рукопашной схватки. Двести кайова против полусотни апачей – четверо на одного! Храбрые воины Виннету защищались очень стойко, – более того, они даже перешли в наступление. С невероятными усилиями нам удавалось отражать их натиск. Я пользовался исключительно силой кулаков, боясь пустить в ход оружие, чтобы никого не ранить или, чего доброго, не убить по неосторожности. Только после того, как мне удалось повалить еще с десяток апачей, я почувствовал себя посвободней. Вскоре ослаб и общий натиск мескалеро. Спустя пять минут после начала схватки сражение завершилось. Всего пять минут, но мне они показались целой вечностью!

Оба вождя, связанные, лежали на земле. Виннету, похоже, был без сознания. Остальных тоже крепко связали. Теперь все апачи были у нас в руках, и никому из них в голову не пришло спасаться бегством, оставив на произвол судьбы своих вождей. И у них и у нас были раненые, а пять апачей и три кайова, к сожалению, оказались убиты. Мы рассчитывали обойтись без кровопролития, но столь энергичное сопротивление апачей заставило кайова пустить в ход оружие.

Тела погибших убрали, а поскольку ранеными кайова занялись их соплеменники, мы решили перевязать раны апачам. Нас встретили угрюмые лица, кое-кто даже пытался сопротивляться – гордость не позволяла им воспользоваться услугами врагов, и они предпочитали истекать кровью. К счастью, их состояние не внушало опасений – большинство ран было легкими.

Хотелось облегчить их страдания, насколько это было возможно, но Тангуа, пристально следивший за нашими действиями, крикнул:

– Эти собаки принадлежат нам, а не вам, и только я буду определять их судьбу!

– И что ты решил? – спросил я, взглянув ему в глаза.

– Мы оставим их у себя, пока не вернемся в наши вигвамы. Там соберутся воины кайова, чтобы напасть на стойбища апачей. Но путь к врагам далек, тащить с собой пленных мы не станем, поэтому все они умрут у столбов пыток.

– Ты хочешь убить всех?

– Да, всех.

– Это уже вторая твоя ошибка.

– Что это значит?

– Первую ты совершил, когда заявил, что апачи принадлежат вам. Это не так!

– Их жизнь в наших руках.

– Нет. По законам Запада пленник принадлежит тому, кто его схватил. Берите тех апачей, которых вы поймали. Но те, кого захватили мы, – наша добыча.

– Уфф! Говоришь ты мудро! Хочешь забрать Инчу-Чуну и Виннету?

– Ты правильно понял.

– А если я не отдам их вам?

– Отдашь.

Тангуа был возбужден, я же старался отвечать ему спокойно, но твердо. Вождь кайова со злобой выхватил из-за пояса нож, с размаху вонзил его в землю по самую рукоять и прорычал, грозно сверкнув глазами:

– Только прикоснитесь к кому-нибудь из апачей, и ваши тела будут пробиты так же, как и эта земля. Хуг! Я все сказал!

Обстановка накалялась. Я уже собрался показать вождю кайова, что он не на того напал, но в этот момент Хокенс бросил на меня предостерегающий взгляд, который разбудил во мне благоразумие, и я умолк. Связанные апачи лежали вокруг огня. Проще было оставить их там, ведь это облегчало задачу часовым. Но Тангуа хотел доказать мне, что все эти пленники – его собственность и он поступит с ними так, как ему вздумается. Поэтому он велел привязать всех апачей к деревьям и оставить так, пока не решится их судьба.

Приказ исполнили немедленно. Кайова старались причинить пленникам как можно больше боли, но ни один из апачей не издал ни звука, не подал виду, что страдает. Больше всего досталось вождям мескалеро. Кайова так туго затянули путы, что вздувшаяся кожа конечностей у отца и сына едва не лопнула. Никаких шансов бежать или освободиться у пленников не было, и тем не менее Тангуа все равно выставил вокруг лагеря часовых.

Сухой валежник был подброшен в костер, вокруг которого мы сели, и его пламя вновь взметнулось ввысь. Кайова зажгли несколько своих огней чуть поодаль. Они сразу стали общаться друг с другом только на родном языке, проявляя к нам явное недружелюбие. Сейчас они чувствовали себя хозяевами положения, их можно было сравнить со львами, из милости терпящими присутствие у себя в клетке ничтожных щенят!

Осуществление наших замыслов было затруднено тем, что о них знали всего только четверо: Сэм, Дик, Уилл и я. Остальных мы не хотели посвящать в тайну, поскольку они, по всей вероятности, были бы против нашего плана и, чего доброго, еще сообщили бы о нем кайова. Таким образом, нам оставалось только спокойно выждать, пока уснут воины Тангуа. Сэм предложил нам использовать время для сна, ибо в дальнейшем на отдых трудно было рассчитывать. Мы улеглись на траве, и, несмотря на чрезвычайно возбужденное состояние, я вскоре заснул.

Когда меня поднял Сэм, все наши спутники крепко спали. Скорее всего, было где-то за полночь. В то время я еще не умел определять время по звездам, как это неоднократно делал впоследствии. Костры давно уже потухли, никто их не поддерживал, и только один из них продолжал догорать у кайова. Нас никто не мог подслушать, и мы начали совещаться. Паркер и Стоун были с нами. Прежде всего Хокенс шепотом обратился ко мне:

– Нам надо решить, кто отправится спасать апачей, мы ведь не можем взяться за дело вчетвером. Тут и двоих хватит.

– Я, конечно же, принадлежу к последним, – заявил я самым решительным тоном.

– Ого, не спешите так, любезный сэр! Дело-то весьма опасное. Удача в нем зависит именно от того, кто возьмется его осуществить.

– Это точно.

– Именно поэтому, надеюсь, вы понимаете, что вам лучше не участвовать?

– Наоборот, сэр. Будьте благоразумны. Оставьте мне Дика Стоуна!

– Нет! Вы еще слишком неопытны. А в ползании вообще ничего не смыслите.

– Возможно. Но сегодня я вам докажу, как можно преуспеть в деле, в котором не шибко смыслишь. Для этого нужно только желание.

– И мастерство, сэр, мастерство! А его-то у вас нет! С этим качеством люди рождаются, а с годами оттачивают его до предела. Задатки у вас, может, и есть, а вот практики явно не хватает.

– Испытайте меня, Сэм!

– В самом деле желаете? И какое дело вам поручить?

– Нам неплохо было бы узнать, спит ли сейчас Тангуа, так?

– Ну да. Как раз собирался заняться этим вопросом.

– Не нужно. Я сделаю это за вас.

– Зачем? Я же вас не прошу.

– Это как раз и будет моим испытанием.

– А если вас обнаружат?

– Ничего страшного. Скажу, что проверял бдительность часовых.

– Хм, хорошо, но на кой ляд мне нужна эта ваша проба?

– Чтобы заслужить ваше доверие. Может быть, тогда вы возьмете меня с собой, когда отправитесь освобождать Виннету…

– Хм, об этом мы поговорим позже.

– Так что́, могу я теперь взглянуть на Тангуа?

– Вы и мертвого убедите. Только будьте осторожны! Они могут заподозрить, что вы собираетесь помочь апачам. Двигайтесь от дерева к дереву, от куста к кусту и ни в коем случае не попадайте в свет костра. Будьте внимательны в темноте. Кроме охранников там наберется еще десятка три кайова, не меньше! Если вам удастся задуманное, получите мою похвалу и надежду на то, что лет через десять из вас может получиться толковый вестмен. Хотя, должен сказать, несмотря на все мои усилия, вы все еще зеленый гринхорн!

Поглубже засунув за пояс нож и револьвер, я пополз вперед. Только теперь, спокойно рассказывая о минувшем, я вполне сознаю ту ответственность, которую так легко взял на себя, и всю безрассудность моих намерений. Дело в том, что на самом деле я и не собирался подкрадываться к вождю кайова. Я сразу решил доказать Виннету свое расположение, пусть даже таким, очень рискованным, способом – я решил вернуть ему свободу! Ставкой в этой смертельной игре была не только моя жизнь, но и жизнь моих спутников.

Об искусстве подкрадываться я прежде читал довольно много, а когда оказался на Диком Западе, постоянно слышал. Старый Сэм часто касался этой темы и наглядно демонстрировал, как это делается. Я все время повторял его уроки, но о той подготовке, которой я обладаю сегодня, тогда, конечно, не могло быть и речи. Тем не менее меня ничто не могло удержать от моего рискованного предприятия.

Я полз в траве, упираясь локтями и коленями в землю и ощупывая перед собой дорогу, чтобы не наткнуться на хворост, который мог бы захрустеть под тяжестью моего тела. Если мне приходилось проползать между двумя ветками, то, чтобы не задеть их, я тщательно их связывал. Вот так, хотя и дьявольски медленно, но все же неуклонно, я пробирался вперед.

Виннету с Инчу-Чуной находились слева от нашего костра, а где-то в четырех-пяти шагах от вождей лицом к ним сидел индеец, специально поставленный охранять столь важных пленников. Последнее обстоятельство могло перечеркнуть весь мой план, но я придумал, как на короткое время отвлечь внимание индейца. Для этого мне необходимы были камни, которых, к сожалению, под рукой не оказалось.

Преодолев около половины пути, на что потребовалось более получаса времени, я остановился в раздумье. За полчаса я сделал не более двадцати пяти шагов! Вдруг мой взгляд привлекло какое-то светлое пятно в стороне. Я направился туда и, к своей великой радости, увидел маленькое, примерно два локтя в диаметре, углубление, наполненное песком, который могла принести вода из речки или пруда. Я поспешно набил им карманы и пополз дальше.

Наступил момент, когда я очутился в каких-нибудь четырех шагах от Виннету и его отца. Стволы деревьев, к которым они были привязаны спиной ко мне, оказались не слишком толстыми, чтобы я мог спрятаться за ними, и мне никогда не удалось бы вплотную подойти к ним, если бы их не окружал мелкий кустарник, скрывавший меня от часового. Нужно заметить, что в нескольких шагах от дерева росла большая колючка, оказавшая мне вскоре немалую услугу.

Я подполз к дереву, к которому был привязан Виннету, и стал наблюдать за сторожившим его часовым. Тот, похоже, очень устал, ибо сидел с закрытыми глазами, изредка на несколько секунд приподнимая тяжелые веки. Его состояние значительно облегчало мою задачу.

Прежде всего надо было выяснить, в каких местах привязаны руки и ноги Виннету. С этой целью я осторожно протянул руки за ствол и ощупал колени молодого апача. Он это, безусловно, почувствовал, и я боялся, как бы он не выдал меня каким-нибудь неосторожным движением. Мои опасения были напрасны: Виннету был слишком умен и сообразителен для такой глупости.

Ноги молодого апача оказались связаны в щиколотках, кроме того, их стягивал еще один ремень, опоясавший и ствол дерева. Чтобы освободить ноги Виннету, мне нужно было перерезать два ремня.

Я поднял голову. В мерцающем свете костра я увидел, что руки Виннету обхватывали ствол дерева с двух сторон и сзади были туго стянуты ремнем. Здесь достаточно было одного надреза.

В этот момент я подумал, что, если бы мне удалось освободить Виннету, он, очевидно, сейчас же бросился бы в кусты, подвергая меня большой опасности. Я долго ломал себе голову над тем, как избежать этого, но так и не нашел приемлемого решения. Получалось, что ради спасения юного вождя я ставил на карту собственную жизнь.

Но как же я сильно ошибался в Виннету! Как мало я тогда знал его! Как-то раз, гораздо позднее, апач рассказал мне о мелькнувшей у него мысли, когда он почувствовал прикосновение моей руки. Он решил, что это был кто-то из своих. Правда, он знал, что все его люди попали в плен, но за ними мог следовать гонец из главного отряда апачей. Виннету сразу понял, что человек этот хочет его освободить, и он стал терпеливо ждать, пока тот разрежет ремни. Он решил ничего не предпринимать, пока не окажется на свободе его отец и пока спасший их человек не скроется.

Итак, сначала я разрезал ремни на ногах пленника. До верхнего ремня я не мог дотянуться в лежачем положении. Даже если бы мне это и удалось, я легко мог бы поранить апача. Чтобы освободить его руки, я должен был приподняться. Но тогда охранник сразу заметит меня! Вот тут-то мне и пригодился собранный песок. Я сунул руку в карман, захватил горсть песку и запустил им в стоявший по ту сторону дерева колючий куст. Раздался подозрительный шорох. Краснокожий очнулся, обернулся и посмотрел в направлении куста, но тотчас успокоился. Я повторил, и на этот раз индеец встревожился. В кустах могло скрываться ядовитое пресмыкающееся! Кайова встал, подошел к кусту и принялся внимательно исследовать его, стоя к нам спиной. Я воспользовался удобным моментом, бесшумно поднялся в полный рост и перерезал ремень, связывающий руки Виннету. При этом мне бросились в глаза его великолепные волосы, связанные на макушке в шлемообразный пучок и ниспадающие гривой на его крепкие плечи. Я захватил левой рукой тонкую прядь волос, отрезал ее и тотчас прижался к земле.

Зачем я это сделал? Чтобы на всякий случай иметь доказательство моего участия в освобождении юного вождя.

К моему превеликому удовольствию, Виннету даже не шелохнулся после того, как я перерезал ремни. Он стоял у дерева как вкопанный, будто был все еще связан. Я намотал волосы на указательный палец, скатал их в кольцо и спрятал за пазухой. Потом я пополз к Инчу-Чуне. Мне удалось освободить его таким же способом, как и Виннету. При этом вождь апачей проявил не меньшую осторожность и долго не двигался с места.

В тот момент у меня мелькнула мысль, что лучше не оставлять перерезанных ремней на земле. Кайова не должны были знать, каким образом пленникам удалось освободиться. Я спрятал связывающие Инчу-Чуну ремни в карман, подполз сзади к Виннету, сделал то же самое с его ремнями и только тогда покинул место.

Между тем мои приятели начали беспокоиться. Когда я осторожно вернулся и лег в траве между ними, Сэм тревожно шепнул:

– Что стряслось? Вы пропадали битых два часа!

– Верно. Полчаса – туда, полчаса – обратно, ну и час – на основное дело.

– Зачем вы торчали там целый час?

– Чтобы узнать наверняка, спит Тангуа или нет. И не хитрит ли он.

– А-а, понятно! Эй, Дик, Уилл, слышите? Чтобы проверить, какой сон смотрит этот пройдоха Тангуа, наш гринхорн целый час пялился на него, не отрывая глаз! Сэр, а вам в голову не пришло ничего более оригинального?

– Нет, Сэм, но, похоже, я выдержал испытание…

Не обращая внимания на колкие упреки и расспросы старика, я издалека молча следил за освобожденными вождями. Меня удивляло, что они по-прежнему стояли прислонившись к деревьям. Им давно пора было бежать. Но дело оказалось в следующем: Виннету догадался, что его освободили раньше отца, поэтому он ждал какого-нибудь знака со стороны Инчу-Чуны. Тот в свою очередь не двигался с места, думая, что Виннету первым подаст ему сигнал. Поняв наконец, что к чему, Виннету улучил удобный момент, когда часовой в очередной раз закрыл глаза, и дернул рукой, показывая отцу, что он свободен. Тот подал ему похожий же знак. В следующий миг оба апача с быстротой молнии исчезли в кустах.

– Да, сэр, испытание вы прошли, – донесся до меня насмешливый голос Сэма.

– Так, может, теперь вы мне доверите более важное дело – дадите возможность пробраться с вами к Виннету, не опасаясь за мою глупость?

– Хм, хотите еще часок и на вождей посмотреть? Полагаете, что ваше ночное часовое бдение поможет освободить апачей? Или вы взглядом прожжете их веревки?

– Зачем же… Мы их просто разрежем…

– Так говорите, будто собираетесь просто ветку срезать с куста. А что будете делать с часовым? Тоже сразите взглядом? М-да, сэр! Мне бы вашу уверенность! А чтобы пробраться к пленнику незамеченным, нужно недюжинное мастерство настоящего вестмена! И даже если вам это удастся, то… Бог мой, good lack![26] Да что же это такое?

Сэм вдруг запнулся. Через пару мгновений, не веря своим глазам, он воскликнул:

– Дик, Уилл, взгляните туда! Вы видите Виннету или Инчу-Чуну?

Взгляды всех устремились в сторону деревьев, где только что стояли связанные пленники. В тот же миг пронзительно закричал очнувшийся охранник. Крик тотчас взбудоражил и поднял весь лагерь. Ничего не понимающие индейцы и белые собрались у того места, где были привязаны апачи. Я помчался вслед за остальными, делая вид, что ничего не знаю, и выворачивая на бегу карманы с песком.

В душе я сильно сожалел, что из всех апачей мне удалось освободить только вождей. Как бы мне хотелось помочь всем пленным, но такая попытка граничила с безумием.

Кайова толпой обступили деревья, у которых совсем недавно стояли беглецы. Отовсюду слышался яростный вой. Только теперь я осознал, какая страшная расправа могла меня ожидать, если бы кайова обнаружили мою заинтересованность.

Тангуа призвал всех к спокойствию и приказал половине воинов, несмотря на темень, отправиться в прерию на поиски беглецов. Вождь буквально кипел от ярости. Хорошенько размахнувшись, он ударил охранника по лицу кулаком, а затем сорвал с него мешочек с «лекарствами». Отныне провинившийся навсегда был покрыт позором.

Под мешочком с «лекарствами» имеются в виду, конечно, не медикаменты или целебные средства. Слово «лекарство» появилось в обиходе у индейцев только после того, как они встретили белых. Им не была знакома медицина бледнолицых, и они приписывали действие лекарств колдовству и сверхъестественным силам. С тех пор они стали называть «лекарством» все, в чем видели проявление высшей материи и волшебства или чему не могли найти подходящего объяснения. Естественно, у каждого племени для обозначения этой высшей силы есть свое выражение. Например, «лекарство» на языке манданов – hopenesch, тускарора – yunnjuh queht. Черноногие называют его nehtowa, сиу – wehkon, а риккареи – wehrootih.

Каждый взрослый мужчина, каждый воин носит свое особое «лекарство», свой талисман. Юноша, прежде чем стать полноправным воином, обычно уходит от людей в поисках полного уединения. Все это время он обязан соблюдать строжайший пост – ничего не есть, не пить, даже воды, – и мысленно углубляться в свои планы, надежды и желания. Сильное душевное напряжение, связанное с физическими лишениями, приводит его наконец в состояние транса, когда он уже не может отличить иллюзий от действительности. Ему кажется, что на него нисходит вдохновение Великого Маниту. Всякий сон кажется ему божественным откровением. Достигнув этой стадии, он с нетерпением ждет, чтобы ему во сне или каким-нибудь другим путем был указан предмет, который на всю жизнь должен стать его «лекарством». Если, скажем, ему приснится летучая мышь, то он не успокоится, пока не поймает именно ее… Как только это ему удается, он возвращается в родную деревню и передает свою добычу шаману, который препарирует ее по всем правилам искусства. Затем молодой воин зашивает свой талисман в мешочек, с которым никогда не расстается и который считается самым ценным достоянием индейца. Если владелец мешочка теряет его, одновременно с этим он лишается чести и может восстановить ее только в том случае, если ему удастся убить какого-нибудь знаменитого воина и присвоить его талисман.

Можно легко представить, что творилось на душе у провинившегося часового, когда вождь сорвал с него мешочек. Бедняга не проронил ни слова в свое оправдание и, взвалив на плечи ружье, медленно удалился. С этого дня он как бы умер для родного племени, и только талисман другого воина мог возвратить ему прежние права.

Неожиданно Тангуа набросился на меня:

– Ты считал этих псов своей собственностью! Так лови их!

Я промолчал и сделал вид, что не вижу его. Тогда разъяренный кайова схватил меня за плечо:

– Ты что, оглох? Я приказываю тебе!

Я инстинктивно оттолкнул его от себя:

– Кто дал тебе право мне приказывать?

– Ты не знаешь, что я вождь этого лагеря и что все здесь должны мне подчиняться?

Тут я вспомнил о банке из-под сардин, вытащил ее из кармана, поднял вверх и крикнул:

– Встречный вопрос: а не хочешь ли ты взлететь на воздух вместе со всеми своими воинами? Еще одно слово – и я уничтожу вас с помощью моих «лекарств»!

Мне было очень любопытно, произведет ли фарс желаемый эффект. Оказалось, что – да, и еще какой! Ошеломленный Тангуа отшатнулся от меня и прокричал:

– Уфф! Оставь их себе! Ты такой же пес, как и апачи!

Это было оскорблением, но сейчас я оставил его без внимания.

Мы вернулись на свое место и принялись обсуждать случившееся, однако всякие попытки найти какое-либо объяснение исчезновению пленных не увенчались успехом. Я, конечно, ни единым словом не обмолвился о своей тайне. Даже Сэм, Дик и Уилл ни о чем так и не догадались.

Мне доставляло истинное удовольствие иметь в руках ключ к разгадке происшествия, в то время как остальные с таким рвением пытались его найти. Что касается пряди волос Виннету, то во время своих долгих странствий по Дикому Западу я всегда носил ее при себе. Она хранится у меня до сих пор.

Глава четвертая

В борьбе за жизнь

Хотя мы и не считали кайова нашими явными врагами, их поведение все же вынуждало нас позаботиться о собственной безопасности. Прежде чем снова лечь спать, мы выставили часовых, которых решено было сменять каждый час. Само собой, эти меры предосторожности не ускользнули от внимания краснокожих, бросавших в нашу сторону косые взгляды, и настроили их еще менее дружелюбно.

На рассвете нас разбудили часовые. Между тем кайова уже рыскали вокруг в поисках следов апачей, которые им не удалось отыскать ночью. И они скоро напали на след, ведущий к тому месту, где их враги накануне оставили своих лошадей. Позже Инчу-Чуна и Виннету вместе с охранявшими табун индейцами ускакали к своим, оставив остальных лошадей на месте.

Когда мы об этом узнали, старый Сэм скорчил одну из своих шутовских мин и спросил:

– Может, сами догадываетесь, почему вожди поступили именно так?

– Разгадать нетрудно.

– Ого! Такому гринхорну, как вы, не стоит строить иллюзий, будто он чисто случайно сможет прийти к верной мысли. На мой вопрос ответит лишь тот, кто обладает опытом.

– Я им и обладаю.

– Вы? Хм, откуда он у вас?

– Все оттуда, из нелюбимых вами книжек.

– Если вы и вычитали в них что-то полезное для Дикого Запада, не воображайте, что ваша смышленость бьет через край. Я отлично знаю, что вы в этом ничего не смыслите. Вот скажите, почему вожди забрали только своих лошадей, а коней своих пленных воинов оставили?

– Потому и оставили, что пленные пока еще здесь.

– Ну и?

– Без лошадей им никак нельзя.

– А зачем пленным лошади?

Ехидство Сэма меня давно не задевало, а потому я спокойно пояснил:

– Если вожди вернутся с большой группой воинов, чтобы освободить пленных, тогда незачем гонять лошадей туда и обратно. А если кайова соберутся покинуть эти места раньше, то сами посадят пленников на лошадей и уведут с собой. Верхом ехать удобней и пленным, и самим кайова. Значит, можно надеяться, что Тангуа пленных не убьет, а приведет в свое стойбище.

– Неплохо! Но что мы будем делать, если они все же решат убить апачей?

– Они этого не сделают!

– Не сделают? Будете со мной спорить?

– Буду, потому что Сэм Хокенс забывает о моем присутствии здесь.

– Так вот оно что! Неужели вы серьезно думаете, что ваше присутствие что-либо значит?

– Пока я здесь, пленные будут жить.

– Ну вы и фрукт! У кайова две сотни людей, а вы в одиночку хотите помешать им!

– Надеюсь, что не в одиночку.

– Вы о чем?

– Конечно о вас, а также о Стоуне и Паркере. Я уверен, что вы поможете мне.

– Так-так! За доверие спасибо! Уважение гринхорна вроде вас – это не шутка, если не ошибаюсь!

– Послушайте, Сэм! Я говорю серьезно. Какие тут шутки, когда человеческая жизнь в опасности?

Маленькие глазки Хокенса блеснули насмешкой.

– Дьявольщина! Вы действительно не шутите? Тогда поговорим серьезно. Как вы это себе представляете, сэр? Ни на кого больше рассчитывать мы не можем, нас будет четверо против двухсот кайова. Вы подумали, чем для нас это кончится?

– Чем бы ни кончилось, убийства я не допущу.

– Оно все равно свершится. Только с той лишь разницей, что в таком случае и вас укокошат. А может, вы рассчитываете на силу кулака Олд Шеттерхэнда?

– Чепуха! Не я назвал себя этим прозвищем и прекрасно понимаю, что мы сами не справимся с врагом. Тут надо действовать хитростью, а не силой.

– И каким образом? Опять где-то вычитали?

– Конечно.

– А мне вот кажется, что ваша хитрость гроша ломаного не стоит. Краснокожие сделают что захотят, и никто не сможет им помешать.

– Ладно! Похоже, на вас я рассчитывать не могу. Придется действовать в одиночку.

– Только не делайте глупостей, сэр! Ни в коем случае вы не должны действовать в одиночку! Апачам я тоже сочувствую, но только не хочу пробивать головой стены. Напомню вам на всякий случай: стены всегда крепче голов!

– Я тоже не собираюсь творить невозможное. Пока мы не знаем, как кайова решили поступить с пленными, поэтому причин для серьезного беспокойства нет. Но если позже нас вынудят действовать, мы сумеем найти подходящий способ.

– Возможно. Только осторожный и предусмотрительный человек многое должен предвидеть заранее. Нам надо точно знать, что мы предпримем, если апачей все же решат прикончить.

– Мы этого не допустим.

– Пустые слова! Выражайтесь яснее!

– Я заставлю кайова исполнить мое требование! Если ничего другого не останется, приставлю клинок к груди Тангуа.

– И сможете его убить?

– Да, если он не пойдет на наши условия.

– Черт побери! Да вы отчаянный парень! Не ожидал от вас.

Сэм на некоторое время замолчал, пытаясь переварить услышанное, потом выдал:

– Послушайте, а ведь это неплохая мысль! Приставить нож к горлу вождя и заставить его выполнить наши требования. Сдается мне, что это единственно верный способ. Похоже, что и гринхорны иногда на что-то годятся.

Хокенс хотел еще что-то сказать. Но тут появился Банкрофт и приказал мне браться за работу. По правде говоря, инженер был прав: чтобы закончить все до появления апачей во главе с Инчу-Чуной и Виннету, надо было спешить.

До самого полудня работа у нас кипела, но потом ко мне подошел Сэм и сказал:

– Вынужден побеспокоить вас, сэр, хочу предупредить о том, что кайова суетятся вокруг пленников.

– Выражайтесь яснее, Сэм! Что они хотят с ними сделать?

– Думаю, что они привяжут апачей к столбам пыток, а потом отправят к праотцам.

– Когда они займутся этим?

– Весьма скоро. Иначе я не явился бы к вам сюда. Самое большее – через несколько часов.

– Этого ни в коем случае нельзя допустить, Сэм! Где сейчас вождь кайова?

– Среди своих.

– Нужно во что бы то ни стало отвлечь его! Старина Сэм, займитесь этим!

– Хм, каким образом?

Бросив испытующий взгляд по сторонам, я заметил, что кайова расположились не там, где они вчера стояли лагерем, а на опушке росшего среди прерии лесочка. С ними был Рэтлер и его люди. Паркер и Стоун сидели рядом со мной на траве. Невысокий кустарник полностью скрывал нас от индейцев, что было нам на руку.

– Скажите ему, – обратился я к Сэму, – что мне нужно поговорить с ним, но я не могу оторваться от работы. Уверен, что он придет.

– Поживем – увидим! А что станем делать, если он возьмет с собой воинов?

– Предоставлю их вам, Стоуну и Паркеру. С вождем я справлюсь сам. Приготовьте ремни, чтобы можно было сразу связать всех кайова. Мы должны действовать быстро, но спокойно и по возможности бесшумно.

– Так-так! Хорош ваш план или нет – этого я не знаю. Однако мне в голову не лезет ничего другого! Дело у нас рисковое, но прощаться с жизнью пока рано, так что, надеюсь, обойдемся парой синяков под глазом!

Посмеиваясь в своей известной манере, Сэм удалился. Двое других его и моих коллег разговора нашего не слышали. Я не собирался посвящать их в его детали, будучи уверенным, что они наверняка не поддержат мою идею. Ясное дело, что их собственные жизни им гораздо дороже, нежели жизни каких-то апачей.

Имел ли я право заочно втягивать их в это опасное дело? Конечно нет. Достаточно было моего риска. Я решил спросить у них напрямую, выходят ли они из игры, на что Стоун буквально набросился на меня:

– Что это вам в голову взбрело, сэр? Принимаете нас за мерзавцев, способных оставить друга в беде? Да еще в таком дельце для настоящих вестменов! С превеликим удовольствием возьмемся за него! Что скажешь, Уилл?

– То же, что и ты, – кивнул Паркер. – Неужели мы вчетвером не угомоним пару сотен индсменов? Заранее предвкушаю удовольствие полюбоваться, как они с дикими воплями бросятся на нас!

После этого я снова принялся за работу и оторвался от нее, только когда услышал возглас Стоуна:

– Приготовьтесь, сэр! Идут.

Обернувшись, я увидел приближающихся к нам Тангуа и Сэма. К сожалению, за ними следовало еще трое краснокожих.

– По одному краснокожему на каждого, – тихо заметил я. – Вождя я беру на себя. Вцепляйтесь им в глотки, чтобы они не могли кричать. Только ждите моего сигнала!

Я медленно вышел навстречу Тангуа. Стоун и Паркер последовали за мной. Мы остановились в том месте, где остальные кайова не могли нас видеть за кустами. Вождь был весьма недоволен. Крайне недружелюбно он заявил:

– Бледнолицый, которого называют Олд Шеттерхэндом, позвал меня сюда. Разве он забыл, что я – глава всех кайова?

– Нет, я прекрасно это знаю, – ответил я спокойно.

– Тогда ты должен был сам явиться ко мне, а не звать меня сюда! Но мне известно, что ты недавно попал в нашу страну и еще не знаешь ее законов, поэтому я прощаю твою ошибку. Что ты хотел сказать мне? Говори, но только быстро – у меня нет времени долго слушать тебя!

– Куда ты так торопишься?

– Мы должны заставить взвыть этих собак-апачей!

– Когда?

– Прямо сейчас.

– Почему так скоро? Я думал, вы отведете пленных в свои селения и там поставите к столбам пыток в присутствии своих жен и детей.

– Да, мы сначала тоже так хотели, но тогда апачи станут для нас лишней обузой в походе. Мы решили сегодня же прикончить их всех!

– Я прошу тебя не делать этого.

– Не твое дело просить! – отрезал Тангуа.

– Может, будешь говорить повежливее – так же, как я разговариваю с тобой? Я ведь только выразил свою просьбу. Я не приказывал тебе!

– Я не собираюсь выслушивать от тебя ни просьб, ни приказов и не изменю своего решения из-за какого-то бледнолицего.

– Ну, это мы еще посмотрим! Разве вы имеете право убивать пленных? Впрочем, мне не нужен твой ответ: я заранее знаю его и не хочу спорить. Но не забывай, что одно дело – убивать человека сразу и безболезненно, как это бывает в сражениях, другое – долго мучить и истязать его перед смертью. Мы против такого варварства в нашем присутствии!

В ответ на это Тангуа гордо выпрямился и презрительно выдавил из себя:

– Против? Да кто ты такой? Ты – жаба против медведя Скалистых гор! Пленники – моя собственность, и я поступлю с ними, как мне захочется.

– Ошибаешься. Они попали в ваши руки благодаря нашей помощи. У нас на них не меньшее право, чем у вас. Мы желаем сохранить их жизни!

– Желай себе что угодно, белый пес. Твои слова просто смешны!

Сказав это, Тангуа плюнул в мою сторону и собрался было удалиться, но мой кулак настиг его. Вождь кайова тут же свалился в траву. Однако череп его оказался весьма крепким – сознания он не потерял и даже попытался снова подняться на ноги. Чтобы помешать этому, я вынужден был наклониться и нанести ему второй удар. При этом я на несколько секунд потерял из виду своих товарищей. Оглянувшись, я увидел, как Сэм уже сидел верхом на одном из сопровождавших Тангуа краснокожих и вцепился ему в горло. Стоун и Паркер тем временем одолевали второго краснокожего, но третьему удалось сбежать. Убегая прочь, он завопил во всю глотку.

Я поспешил на помощь Сэму, и через несколько минут оба кайова были крепко связаны.

– Третий все же удрал, – с укоризной заметил я Сэму и его спутникам.

– Я схватился за его приятеля, а его, оказывается, Стоун тоже наметил, – оправдывался Паркер. – Заминка в две секунды, а результат плачевный. Мы прозевали этого негодяя.

– Ладно, не беда! – успокоил нас Сэм Хокенс. – Теперь просто вся музыка начнется чуть раньше, если не ошибаюсь. Не стоит ломать себе голову! Через пару минут здесь появятся краснокожие, и нам нужно приготовиться к встрече.

Мы поспешно связали лишившегося чувств вождя и оттащили всех трех пленников подальше от кустарника. Банкрофт с остальными землемерами уже спешили к нам.

– Вы что, господа? С ума сошли! Теперь нам всем конец! – затараторил он.

– Так и будет, сэр, если вы немедленно не присоединитесь к нам, – ответил ему Сэм. – Зовите своих людей, и быстро за нами! Мы поможем!

– Что? Это же…

– Хватит болтать! – В голосе Сэма звучала непоколебимая решимость. – Мы ведаем, что творим! Если вы не с нами, то за вашу жизнь я не дам и ломаного гроша. Решайтесь!

Банкрофт замолчал, а я обратился к Сэму:

– Кто будет вести переговоры с краснокожими? Предоставьте это дело мне.

– Нет, сэр. – Сэм отечески улыбнулся. – Вот это дело как раз оставьте мне. Вы пока не владеете индейским жаргоном. Но ваша помощь понадобится – все время делайте вид, будто собираетесь отправить вождя к праотцам.

Едва он это сказал, как мы услышали яростный вой кайова, а спустя несколько секунд все они выскочили из-за кустов, служивших нам прикрытием. Бежали они прямо на нас, но врассыпную, что было нам на руку – оставалась возможность прорваться сквозь их беспорядочные ряды.

Мужественный Сэм вышел вперед и стал подавать знаки индейцам, чтобы те остановились. Он кричал им что-то, но из-за расстояния я не мог разобрать. Не сразу, но все же Сэму удалось остановить впереди бежавших, за ними встали и остальные. Сэм что-то толковал им, все время указывая на нас. По моему приказанию Стоун и Паркер приподняли бесчувственного Тангуа, а я достал нож и замахнулся на вождя. Краснокожие громко взвыли от ужаса.

Сэм еще некоторое время продолжал обращаться к индейцам, после чего мы увидели, как кто-то из краснокожих, вероятно младший вождь, вышел из толпы и с гордо поднятой головой последовал за стариком к нам. Когда оба приблизились, Сэм указал на пленников и сказал:

– Ты видишь, что мои слова были правдой? Теперь все они в нашей власти!

Индеец, с трудом сдерживая гнев, внимательно взглянул на троих соплеменников и ответил:

– Эти двое связанных еще живы, но вождь, кажется, уже мертв.

– Он жив. Кулак Шеттерхэнда оглушил Тангуа, но скоро душа его вернется в тело. Подожди здесь, присядь пока. Когда вождь придет в себя и сможет снова говорить, мы вместе обсудим, как быть дальше. Но если кто-нибудь из вас поднимет на нас оружие, нож Шеттерхэнда погрузится в сердце Тангуа по самую рукоять. Можешь не сомневаться!

– Вы подняли руку на друзей?

– На друзей? Ты сам веришь в то, что говоришь?

– Но ведь мы курили трубку мира!

– Было дело, но такому миру нельзя доверять.

– Почему?

– Разве в обычаях кайова оскорблять друзей и братьев?

– Нет.

– Ваш вождь оскорбил Олд Шеттерхэнда, поэтому мы не считаем вас нашими друзьями. Смотри, вождь шевелится!

Вождь кайова, которого Стоун и Паркер положили на землю, действительно пошевелился. Спустя несколько мгновений Тангуа, открыв глаза, взглянул на нас, стараясь понять, что с ним случилось. Придя наконец в себя, он удивленно воскликнул:

– Уфф! Олд Шеттерхэнд свалил меня, но кто осмелился меня связать?

– Я, – был мой ответ.

– Развяжи меня! Я приказываю!

– Ты не выполнил мою просьбу и думаешь, что я исполню твой приказ? Ты не имеешь права приказывать мне!

Смерив меня злобным взглядом, Тангуа яростно прошипел:

– Молчи, щенок, не то я тебя уничтожу!

– Лучше бы помолчать тебе! Тангуа оскорбил меня, поэтому мой кулак свалил его с ног. Шеттерхэнд не допустит, чтобы кто-нибудь безнаказанно обзывал его белым псом или жабой. Веди себя учтиво, иначе будет еще хуже!

– Я требую, чтобы меня освободили! Или вы все погибнете от рук моих воинов!

– Тогда ты умрешь первым. Подумай об этом, вождь. Вон там стоят твои люди. Если кто-нибудь из них двинется с места, я всажу нож в твое сердце. Хуг!

Я тотчас приставил клинок к его груди. Лишь теперь Тангуа понял, что находится в нашей власти и что я могу привести угрозу в исполнение. Наступила продолжительная пауза, в течение которой он, казалось, хотел испепелить нас своими метавшими искры глазами. Наконец, обуздав усилием воли гнев, он более спокойно спросил:

– Чего же ты хочешь от меня?

– Только одного – апачи не должны умереть у столба пыток!

– Хочешь сохранить им жизни?

– Пока мы с вами и с ними будем вместе, с ними не должно ничего произойти!

Снова воцарилась тишина. Боевая раскраска на лице вождя подчеркивала обуревавшие его чувства: гнев и ненависть, готовые выплеснуться во время нашей словесной борьбы. Я был немало удивлен, когда при всем этом Тангуа неожиданно произнес:

– Пусть будет по-твоему! Я даже обещаю тебе большее, если ты согласишься на мое предложение.

– Что ты хочешь предложить?

– Прежде я скажу тебе одну вещь, чтобы вы не думали, что Тангуа дрожит перед твоим ржавым ножом. Ты все равно не решишься ударить меня им, потому что знаешь, что мои воины тотчас разорвут вас на куски. Будь вы даже самые храбрые, стольких воинов вам не победить. Твоя угроза мне просто смешна. Я мог бы спокойно не согласиться с твоим требованием, но все же пошел на него. Сейчас ты узнаешь почему. Эти собаки-апачи не умрут от мучений. Я даже обещаю, что мы не убьем их, если ты решишься вступить за них в бой на поединке.

– С кем?

– С одним из моих воинов. Его я выберу сам.

– На каких условиях и каким оружием?

– Только на ножах. Если он тебя заколет – мы убьем всех апачей. Если победишь ты – им даруют жизнь.

– Ты обещаешь отпустить их совсем?

– Да.

Я подозревал, что здесь крылась какая-то хитрость и что он выставит со своей стороны какого-нибудь мастера дуэли на ножах. И все же без всякого колебания ответил:

– Согласен! Но сначала обсудим все условия, а потом вместе раскурим трубку клятвы. После этого мы сразу начнем поединок.

– Эй, да вы с ума сошли, сэр, – не выдержал Хокенс. – Ни за что не позволю вам совершить такую глупость. Никакого поединка не будет! В справедливой и честной борьбе шансы должны быть равны, а здесь не тот случай!

– Здесь все в порядке, дорогой Сэм.

– Ни в коем случае! Вы когда-нибудь дрались на ножах?

– Нет, никогда.

– Я так и думал! Против вас выйдет настоящий мастер! Ладно, не о себе, так о других подумайте! Если вас прикончат – конец и апачам!

– А если я одержу победу, апачам сохранят жизнь и вернут свободу.

– Вы действительно в это верите?

– Да, потому что сейчас мы раскурим калюмет, который подтвердит нашу клятву.

– Сам дьявол не поверит клятве краснокожего, задумавшего подлость! Но даже если и допустить, что это будет честный договор, то как вы, гринхорн…

– Хватит, дорогой Сэм, называть меня гринхорном! – впервые перебил его я. – Вы уже не раз убеждались, что гринхорн тоже кое-что умеет.

Наша перепалка длилась еще некоторое время. Дик Стоун и Уилл Паркер поддержали Сэма, но им не удалось меня переубедить. В конце концов Сэм с неохотой сдался:

– Ну ладно, ладно! Бейтесь своим твердым лбом хоть в десять, хоть в двадцать стен, если вам это нравится. Не имею ничего против. Но я лично прослежу за тем, чтобы борьба была честной, и пусть пеняет на себя тот, кто нарушит правила! Пули моей Лидди разорвут его в сотню клочьев, которые унесет в облака, если не ошибаюсь!

Далее договорились о следующем. На просторной песчаной площадке начертят восьмерку, то есть фигуру, состоящую из двух петель или нулей. Каждый из противников должен будет стать внутри одной из петель, не имея права выходить за ее пределы до окончания поединка. О пощаде не могло быть и речи. Кому-то из нас двоих предстояло погибнуть. Мстить за погибшего никто не имел права.

Когда достигли полного соглашения, с вождя сняли ремни, и я выкурил с ним калюмет. После этого мы освободили остальных двух пленников, которые вместе с Тангуа отправились к своим соплеменникам, чтобы предупредить их о предстоящем состязании.

Главный инженер и землемеры тотчас набросились на меня, но я не обращал на них никакого внимания. Сэм, Дик и Уилл тоже были недовольны мной, но они хоть не ругались. Хокенс ворчал:

– Неужели нельзя было придумать что-нибудь получше этой чертовщины? Эх, безрассудный вы экземпляр! Вот скажите, какой прок с того, что вас прирежут?

– Никакого…

– Вы же прекрасно понимаете, что смерть – последнее, что вообще случается с человеком.

– Не совсем.

– Что вы имеете в виду?

– Что потом будет еще кое-что. Например, похороны.

– Прикройте свой клюв, благородный сэр! Если вы и дальше будете продолжать в том же духе, моя опека перейдет на более достойного субъекта.

– Вы в самом деле переживаете за меня?

– Дурацкий вопрос! Вас ведь прикончат, дело ясное! И что мне тогда делать? Кого учить уму-разуму?

– Какого-нибудь другого гринхорна.

– Вам легко щебетать, а где найти такого же уникума, как вы? Одно могу сказать, сэр: если с вами что-нибудь случится, этим краснокожим несдобровать! Я обрушусь на них, как неистовый Уланд!

– Роланд[27], вы хотели сказать, Сэм… – поправил я его.

– Да мне все равно! Роланд или Уланд! Не это главное, а то, что дело им легко с рук не сойдет! Кстати, как там насчет вашего человеколюбия, сэр? Знаю ведь, что у вас доброе сердце и что для вас убийство человека противоестественно. Так вот, нет ли у вас тайной мысли всего лишь оглушить парня, которого вам выберут в противники?

– Хм…

– Хм? Сейчас не время хмыкать. Вы будете драться не на жизнь, а на смерть!

– А если я его просто раню?

– Вы уже слышали, рана не в счет, противник должен быть убит.

– Речь идет о ране, которая лишит его возможности продолжать бой.

– Какое это может иметь значение? Вас все равно не признают победителем и выставят другого противника. В условиях поединка ясно сказано, что побежденный должен умереть, непременно умереть! Слушайте меня внимательно, юноша: если вы только раните врага, вам придется добить его, нанести последний удар просто из жалости. И никакого этого… как его… человеколюбия! Кайова – настоящие бандиты, и именно они виноваты во всем. Началось с кражи лошадей у апачей, помните? Убивая одного из этих негодяев, вы спасаете жизнь многим апачам, а если вы его пощадите, мескалеро погибнут. И еще. Скажите мне одну вещь, только откровенно. Вы, случайно, не падаете в обморок при виде крови?

– Неужели для вас так это важно, Сэм? Не волнуйтесь. Я не собираюсь быть снисходительным к противнику, потому что и он не пощадит меня. Я должен спасти жизнь многим людям. Это будет настоящий поединок.

– Вот умные слова, которые не часто услышишь от гринхорна! Теперь я спокоен, а то было ощущение, будто я отдаю на заклание собственного сына. И все-таки лучше бы мне самому взяться за нож. Может, позволите, сэр?

– О чем вы, дорогой Сэм? Во-первых, мне кажется, лучше уж погибнуть растяпе-гринхорну, нежели опытному вестмену вроде вас, а во-вторых…

– Ну ладно, хватит! Кому нужен такой старый хрыч, как я…

– Стоп! – прервал я его точно так же, как он меня. – Во-вторых, это вопрос чести, и я никому не позволю заменить меня в поединке. Да и вождь не пойдет на это. Он жаждет моей крови.

– Вот этого я никак и не могу взять в толк! В самом деле он ополчился на вас, именно на вас. И все же я надеюсь, наша возьмет. А теперь – внимание! Идут!

В этот раз краснокожие приблизились к нам почти торжественным маршем. Их было уже меньше, чем прежде, поскольку несколько десятков воинов остались охранять пленных. Тангуа провел своих воинов мимо нас на заранее обусловленное место. Индейцы встали кругом, заняв три его четверти и оставив нам, белым, одну.

Мы заняли свое место, после чего вождь подал знак. Из рядов краснокожих вышел воин поистине геркулесовского сложения. Все оружие, кроме ножа, он положил на землю и разделся до пояса. Всякий, кому пришлось бы увидеть его устрашающее, намазанное медвежьим салом тело и обнаженные стальные мускулы, не на шутку испугался бы за мою дальнейшую судьбу. Тангуа вывел его на середину площадки и уверенным в победе голосом провозгласил:

– Вот стоит Метан-Аква – Молниеносный Нож, самый сильный воин кайова, чей клинок не смог отразить ни один воин. Он будет сражаться с бледнолицым, получившим прозвище Олд Шеттерхэнд.

– Дьявольщина! – шепнул мне Сэм. – Это же Голиаф! Дорогой сэр, вам конец!

– Не торопитесь.

– Строите из себя героя? Есть только один способ противостоять гиганту.

– Какой?

– Не затягивать поединок, иначе индеец измотает вас, и тогда вы пропали. Что там у вас с пульсом?

Ухватив меня за запястье, Сэм нащупал пульс.

– Слава богу, не больше шестидесяти в минуту, – значит, все в порядке. Не волнуетесь и не боитесь?

– Этого еще не хватало! Нервничать и бояться в тот момент, когда жизнь зависит от хладнокровия и выдержки. Имя этого великана также красноречиво, как и его облик. Понятно, почему Тангуа выбрал его и нож. Сейчас проверим, в самом ли деле он такой непобедимый.

Произнося эти слова, я последовал примеру противника и также разделся до пояса. Такое условие мне не выдвигали, но никто не должен был думать, что в складках одежды я ищу хоть какую-то защиту от ударов ножа. «Медведебой» и револьверы я передал Сэму, сердце которого колотилось так громко, что даже мне было слышно. Не скажу, что я был совсем хладнокровен, но всеохватывающего волнения не ощущал. Спокойствие и уверенность – вот что самое важное в случае смертельной опасности.

Рукояткой томагавка на песке начертили довольно большую восьмерку, после чего Тангуа указал нам наши места.

Молниеносный Нож смерил меня презрительным взглядом и сказал:

– Тело этого слабого бледнолицего трясется от страха. Осмелится ли он войти в круг?

Не успел он закончить, как я уже стоял на указанном месте. Причем встал так, чтобы солнце грело мне спину, а гиганту светило прямо в глаза. Можно назвать это нечестным поступком с моей стороны, но ведь он совершенно незаслуженно оскорблял меня. Еще раз скажу, что поединок предстоял смертельный. Это означало, что ты должен убить противника, иначе сам станешь жертвой. Это ужасно, но выбора нет. Любое проявление жалости может стоить жизни. Я решил сражаться до конца и отправить этого Самсона[28] на тот свет. Несмотря на его внушительную фигуру и боевое имя, у меня тоже не было никаких оснований считать себя плохим бойцом. Хотя столкновение с противником, вооруженным ножом, у меня было впервые.

– Он рискнул! – продолжал издеваться Метан-Аква. – Мой нож сожрет его. Великий дух отнимает у него разум и отдает белого в мои руки.

Обмен оскорблениями перед поединком – у индейцев дело обычное. Меня сочли бы за труса, если бы я смолчал, поэтому я ответил:

– Ты сражаешься языком, а я стою перед тобой с ножом в руке. Лучше встань на свое место, если не боишься!

Одним прыжком Метан-Аква занял место во втором круге восьмерки и выкрикнул со злостью:

– Метан-Аква боится бледнолицего? Вы слышали, воины кайова? Этого белого пса я прикончу с первого же удара!

– Смотри, как бы самому тебе не пасть первым! Болтай меньше! Тебя надо было назвать не Метан-Аква, а Ават-я – Горлопан!

– Ават-я! Этот смердящий койот осмелился ругать меня на нашем языке! Ну так пусть стервятники сожрут его потроха!

Последняя угроза сослужила Метан-Акве плохую службу – теперь мне нетрудно было догадаться, каким приемом он собирался одолеть меня. Он упомянул потроха, имея в виду мои внутренности! Очевидно, он намеревался пропороть мне живот, вместо того чтобы вонзить нож в сердце, как этого следовало бы ожидать.

Расстояние между нами было настолько мало, что мы без труда могли дотянуться друг до друга. Не отрывая от меня взгляда, индеец опустил руку с ножом, направляя его лезвие вверх. Направление предполагаемого удара мне было известно, оставалось только не прозевать момент, когда Метан-Аква приведет угрозу в исполнение. Об этом мне должен был подсказать блеск его глаз. Слегка сощурив веки, я зорко следил из-под ресниц за противником.

– Ударь, пес! – потребовал Метан-Аква.

– Не болтай, а действуй, красный недоросль! – ответил я.

В ответ на оскорбление глаза индейца вспыхнули яростью. От меня не ускользнуло, как зрачки его расширились, и в тот же миг он сделал смертоносный взмах ножом, чтобы вонзить его мне в живот. Если бы я ожидал удар сверху, моя участь была бы решена. К счастью, я знал его замысел и парировал его выпад, вонзив свой клинок ему в руку.

– Шелудивый пес! – взревел он, отдернув свою руку и выронив от боли нож.

– Пустые слова! – крикнул я и, широко замахнувшись, всадил ему клинок в сердце по самую рукоять. В тот же момент я выдернул нож. Фонтан горячей крови брызнул прямо на меня. Великан покачнулся, с удивлением глядя вокруг. Он хотел было вскрикнуть, но вместо этого испустил глубокий вздох и упал мертвым на землю.

Индейцы подняли яростный вой, и только Тангуа хранил глубокое молчание. Он подошел к убитому, наклонился над ним, ощупал края его раны и, снова выпрямившись, бросил на меня взгляд, которого я еще долго не забуду. В нем слились воедино гнев, ужас, страх, восхищение и уважение. Через несколько секунд вождь молча отвернулся, собираясь уходить. Тут я нарушил молчание:

– Вот видишь, я все еще стою на месте, а Метан-Аква лежит за чертой круга. Кто из нас победил?

– Ты! – давясь злобой, прошипел Тангуа. Сделав пять или шесть шагов, он вдруг развернулся и с ненавистью бросил: – Ты – белый сын злого Черного Духа! Наш шаман расколдует тебя, и тогда мы отнимем твою жизнь!

– Делай вместе с твоим шаманом что хочешь, но сначала сдержи свое слово!

– Какое слово? – усмехнулся он.

– Апачи не должны погибнуть.

– Мы их не убьем. Я это обещал и выполню свое обещание.

– Их освободят?

– Да, они получат свободу. Вождь кайова Тангуа всегда держит слово.

– Тогда мы с друзьями пойдем и развяжем их.

– Я сам это сделаю, когда настанет время.

– Уже настало, ведь я победил.

– Молчи! Разве мы уточняли время?

– Нет, но и без того ясно…

– Молчи! – повысил голос Тангуа. – Время определю я. Мы не убьем этих собак-апачей, но что мы можем сделать, если они вдруг умрут от голода и жажды? И разве моя в том вина, если это случится прежде, чем они получат свободу?

– Лжец! – бросил я ему в лицо.

– Пес, еще одно слово…

Он осекся. Решительное выражение моего лица, похоже, на него подействовало. Я же закончил прерванную фразу за него:

– …и тогда я собью тебя с ног, мерзкий обманщик!

Тангуа отскочил на пару шагов назад, выхватил нож и угрожающе крикнул:

– Не подходи и не прикасайся ко мне – убью!

– Молниеносный Нож говорил похожие вещи, а сейчас вот лежит здесь мертвый. С тобой будет то же самое. О судьбе апачей я поговорю с моими белыми братьями. И берегись, ты поплатишься жизнью, если с пленниками что-нибудь случится! Ты же знаешь, что вы все можете взлететь на воздух!

Выйдя из круга, я подошел к Сэму. Из-за воя краснокожих тот не слышал моего разговора с их вождем. Обняв меня, Хокенс воскликнул в полном восторге:

– Идите сюда, дорогой сэр! Добро пожаловать из Царства Мертвых! Друг мой гринхорн, ну что вы за человек! В жизни не видел бизонов, но при встрече валит с ног самого крупного! Не видел мустангов, но тут же приводит мне новую Мэри! А сегодня одним ударом в сердце отправляет к праотцам знаменитого метателя ножей! Эй, Дик, Уилл! Скорее сюда и полюбуйтесь на этого типа! Ну кто он теперь?

– Подмастерье, – засмеялся Стоун.

– Подмастерье? Что ты имеешь в виду?

– Он наглядно доказал, что уже не желторотый гринхорн. Произведем его в подмастерья, и, вполне возможно, со временем из него выйдет мастер.

– Как не гринхорн? Подмастерье? Скажешь тоже! Он был и есть самый настоящий гринхорн, каких свет не видел! Разве опытный вестмен рискнул бы сражаться с таким громилой? Новичкам всегда везет, точно так же как и дуракам. Вот полюбуйтесь: перед вами самый глупый из новичков! И жив он только благодаря своей глупости, если не ошибаюсь! У меня чуть сердце не остановилось, дыхание сперло – все, думаю, пора за гринхорна писать завещание! И тут на тебе: один взмах, один удар – и краснокожий замертво валится на землю! Теперь мы получили то, что хотели, – жизнь и свободу апачей!..

– Пока еще нет! – прервал я поток излияний Сэма, казавшийся бесконечным.

– Что это значит?

– Вождь обещал освободить апачей, но, похоже, про себя замыслил другое. Сейчас он сам сказал мне об этом.

– Даже не сомневался, что он нас обманет. Что он теперь задумал?

Я рассказал друзьям о словах Тангуа, приведших Сэма в такую ярость, что он бросился к вождю кайова требовать объяснений. Я тем временем оделся и забрал сложенное на земле оружие.

Все кайова были уверены, что Молниеносный Нож убьет меня, и столь неожиданный результат поединка привел их в ярость. Напасть на нас они не могли – мы выкурили трубку клятвы, – однако никто не сомневался, что в ближайшее время они найдут повод, чтобы открыто стать нашими врагами. Впрочем, торопиться им было незачем – они знали, что и нам бежать некуда. Пока же, кипя злостью, индейцы занялись погибшим соплеменником. Тангуа находился вместе с ними, поэтому нетрудно было догадаться, что Сэм Хокенс не нашел в нем благосклонного слушателя. Разочарованный старик вернулся к нам и объявил:

– Этот мерзавец действительно не собирается держать слово. Он решил заморить пленных голодом. Но он еще поплатится! Будем держать ухо востро! И сыграем с ним свою шутку!

– Как бы эту шутку не сыграли с нами, – заметил я. – Нелегко защищать других, когда сам нуждаешься в помощи.

– А вы что, боитесь краснокожих?

– Сэм, вы прекрасно знаете, что это не так.

– Может быть, но уж больно по-разному мы с вами смотрим на вещи. Там, где я раздумываю, вы лезете напролом, словно бык на красную тряпку. А где нужна отвага, вы начинаете сомневаться. Хотя удивляться нечего – такая уж привычка у гринхорнов. Кажется, сегодня вы впервые убили человека, так? Каковы ваши чувства?

– Хм! Не скажу, что на душе у меня праздник. Мне нелегко осознать, что это сделал именно я. Только одно немного успокаивает, что враг меня бы не пощадил…

– Ладно, хватит! Не терзайте душу, вы защищали не только свою, но и чужую жизнь. Апачи, полагаю, уже где-то рядом. Крови не миновать. Надо бы подготовиться, господа…

В этот миг, будто в подтверждение слов Сэма, с той стороны, где находились пленники, до нас донесся леденящий кровь боевой клич апачей. Похоже, Инчу-Чуна и Виннету уже вернулись и вместе со своими воинами напали на лагерь кайова.

Те из индейцев, что находились рядом с нами, взглянули на своего вождя, ожидая приказа. Тангуа громко крикнул:

– Там, внизу, враг! Скорее туда, на помощь нашим братьям!

Он сорвался с места, но Сэм Хокенс встал на его пути:

– Стойте! Своим ты уже не поможешь, мы окружены! Или ты думаешь, апачи так глупы, что окружили только ваших часовых? Думаешь, они не знают, где вы есть? Они сейчас будут здесь!..

Он говорил очень быстро, но так и не успел закончить: почти рядом прозвучал тот же пронзительный боевой клич, от которого мурашки пошли по коже. Мы находились в открытой прерии, но апачам хватило даже невысоких и редких кустов, чтобы незаметно подкрасться к лагерю. Они бросились на нас со всех сторон. Кайова открыли беспорядочную стрельбу и даже сразили нескольких воинов противника, но кольцо апачей сжималось все плотнее.

– Не убивайте апачей! – только и успел я крикнуть Сэму, Дику и Уиллу, через секунду оказавшись в самом пекле рукопашной схватки. Мы вчетвером были единственными, кто не принимал в ней участия. Главный инженер и трое геодезистов мужественно защищались, но их застрелили. Пока мои глаза были заняты этой ужасной картиной, на нас со всех сторон набросились другие апачи. Напрасно мы пытались убедить их, что являемся их друзьями. Апачи напали на нас с ножами и томагавками, вынудив активно защищаться. Пришлось отбиваться от них прикладами ружей. Ощутив наше активное сопротивление, они в конце концов на время отступили.

Эта краткая заминка позволила мне осмотреться. На каждого кайова приходилось несколько апачей. Сэм сориентировался первым из нас и крикнул:

– Быстрее в те кусты!

Указав на заросли, отделявшие нас от лагеря, он первым ринулся к ним. Дик и Уилл бросились следом. Я сначала хотел помочь геодезистам, но, когда понял, что слишком поздно, тоже поспешил вслед за друзьям. До зарослей добраться я не успел – передо мной вдруг появился сам Инчу-Чуна.

Поначалу вместе с Виннету он возглавлял небольшой отряд апачей, в задачу которого входило освобождение пленных. Когда в лагере все было кончено, вожди поспешили на помощь главному отряду, атаковавшему нас. Когда вождь апачей оказался у зарослей, он увидел меня. Не раздумывая, он кинулся на меня, подняв приклад своего Серебряного ружья.

Уклоняясь от ударов, я пытался прокричать, что не враг ему, но он не слушал и яростно наступал с удвоенной силой. Чтобы не получить смертельную рану, мне, к сожалению, пришлось причинить ему боль. В то мгновение, когда он снова замахнулся ружьем, я отбросил свой «медведебой», которым до сих пор отводил его удары, затем, схватив вождя левой рукой за горло, правой ударил в висок. Он выронил из рук ружье, застонал и рухнул на землю. В тот же миг позади меня раздался торжествующий крик:

– Это же Инчу-Чуна, вождь всех псов-апачей! Мне нужна его шкура, его скальп!

Обернувшись, я узнал Тангуа, вождя кайова, почему-то следовавшего за мной. Он бросил ружье, вытащил из-за пояса нож и наклонился к потерявшему сознание апачу, собираясь скальпировать его. Я успел перехватить его руку и приказал:

– Руки прочь! Я его оглушил! Он принадлежит мне!

– Молчи, белый недоносок! Может, мне спросить у тебя разрешения? Вождь принадлежит мне! Пусти меня, не то…

Свои слова Тангуа сопроводил ударом ножа, попав мне в левое запястье. Но я не хотел убивать его и, оставив свой нож за поясом, просто прыгнул на кайова, стараясь оттащить его от Инчу-Чуны. Попытка не удалась, тогда я схватил Тангуа за горло и держал до тех пор, пока он не перестал двигаться. Потом я наклонился над Инчу-Чуной, лицо которого при этом окропилось каплями крови из моей раны. В этот момент я услышал позади себя шорох и быстро оглянулся. Это движение спасло мне жизнь, ибо в тот же миг я почувствовал сильнейший удар в плечо, который, собственно, был направлен мне в голову. Если бы Виннету – а это был именно он – случайно не промахнулся, удар приклада размозжил бы мне череп.

Как уже упоминалось, он был вместе со своим отцом, но в какой-то момент отстал от него. Обогнув кустарник, он неожиданно увидел лежащего на земле окровавленного Инчу-Чуну и меня над ним. В ярости сын вождя решил убить меня прикладом, но, к счастью, удар пришелся по плечу, а не по голове. Отшвырнув ружье, Виннету с ножом бросился на меня.

Худшего положения мне трудно было представить. От удара прикладом мне практически парализовало руку, да и тело не очень-то меня слушалось. Я хотел бы объяснить Виннету, что произошло, но времени не было ни секунды. Его рука с ножом метнулась для смертельного удара мне в грудь, но я все же каким-то удивительным образом успел отклониться чуть в сторону. Удар пришелся по моему левому нагрудному карману, клинок ножа скользнул вверх по жестянке, где хранились мои заметки, и, проткнув шею в верхней ее части в районе нижней челюсти, вонзился мне в язык.

Виннету схватил меня за горло и выдернул нож, готовясь нанести второй удар. Однако страх смерти удвоил мои силы.

Хотя я владел только одной рукой, мне все же удалось перехватить его правую руку и так сильно сжать ее, что от боли апач выронил нож. Затем я изо всех сил стиснул ему возле локтя левую руку, и ему пришлось отпустить мое горло. Затем я подтянул колено и изо всех сил отбросил противника от себя прочь. Не давая ему опомниться, я навалился на него, прижал к земле и уселся ему на спину.

Теперь необходимо было во что бы то ни стало удержать его в таком положении. Я отлично понимал, что это еще не победа и, если ему удастся вскочить на ноги, мне несдобровать. Давя одним коленом на его бедра, другим – на левую руку, я здоровой рукой стиснул его шею, в то время как он свободной рукой шарил по траве, ища оброненный нож.

Это была поистине сатанинская борьба! Подумать только! Мне пришлось бороться с человеком, обладавшим железными мускулами и змеиной изворотливостью, которого ни раньше, ни впоследствии никому не удавалось победить. Сейчас, навалившись на него, я мог бы сообщить ему то, что хотел сказать, но кровь ручьем лилась из моего рта, а изуродованный ударом ножа язык совсем меня не слушался.

Виннету напрягал все свои силы, чтобы сбросить меня, но я не поддавался и все сильнее сдавливал его горло. Апач начал задыхаться. Задыхаться? Нет! Только не это! Я немного ослабил хватку, и молодой вождь сразу же поднял голову. Я два раза ударил его по голове, и Виннету потерял сознание. Глубоко вздохнув и чуть не захлебнувшись кровью, наполнявшей весь мой рот, я просто широко раскрыл его, чтобы не захлебнуться. Из раны на шее также вытекала обильная кровавая струя. Я собирался было подняться на ноги, но в тот же миг за спиной послышался чей-то гневный окрик. Я получил сильнейший удар по голове и тотчас лишился чувств.

Пришел в себя я лишь вечером, но мне казалось, что я продолжаю видеть сон о сломанной водяной мельнице. Мне мерещилось, будто я очутился между стеной и торчащим из нее штырем мельничного колеса, которое из-за меня никак не начинало вращаться. Вода с шумом лилась надо мной и с такой силой давила на колесо, что оно вот-вот должно было завертеться и раздавить меня. Все тело невыносимо болело, особенно голова и плечо. Постепенно до меня стало доходить, что шум и бурлящий звук исходят вовсе не от воды, что рождались эти звуки не где-нибудь, а в моей голове – следствие сильного удара по ней прикладом. И боль в плече – вовсе не от мельничного колеса, а от удара Виннету. Кровь продолжала течь изо рта, она попадала в горло, от нее я задыхался. Все это время я слышал какой-то ужасный хрип и скрежет. В итоге они пробудили меня. И тут наконец я понял, что все эти странные звуки издавал я сам.

– Он ожил! Слава богу, он шевелится! – услышал я голос Сэма.

– Я тоже это заметил! – сказал Дик.

– Теперь даже глаза открыл. Он жив, он жив! – воскликнул Уилл Паркер.

Я в самом деле открыл глаза. Но картина, представшая моему взору, была далека от совершенства. Мы по-прежнему находились на месте жестокого сражения. Вокруг горело штук двадцать костров, меж которых сновали несколько сотен апачей. Многие из них были ранены. В двух местах лежали сложенные тела погибших. Апачи потеряли одиннадцать, а кайова – тридцать воинов. Вокруг нас я увидел пленных кайова, крепко связанных ремнями. Никому из них не удалось улизнуть, и сам вождь Тангуа находился среди пленников. Тел главного инженера и геодезистов видно не было.

Неподалеку я заметил человека, чье тело изогнули в колесо, примерно так, как это делали во времена инквизиции. Это был Рэтлер. Он жалобно стонал. Апачи связали его именно так, чтобы он постоянно чувствовал боль. Его спутников всех перебили во время схватки, но Рэтлера апачи пощадили – убийце Клеки-Петры предстояло умереть медленной и мучительной смертью.

Я был крепко связан по рукам и ногам точно так же, как и лежащие слева Паркер со Стоуном. У находившегося справа Сэма Хокенса левая рука оставалась свободной, чтобы он, как я впоследствии узнал, мог оказывать мне помощь.

– Слава богу, что вы снова с нами, дорогой сэр! – сказал он, заботливо проведя рукой по моему лицу. – Как же это случилось, что вас ранили?

Я хотел ответить, но не смог – рот мой был полон крови.

– Выплюньте ее! – посоветовал мне Сэм.

Я последовал его совету, но едва мне удалось пробормотать несколько невнятных слов, как рот мой снова наполнился кровью. Ослабев из-за потери крови, я в любой момент мог потерять сознание. Еле слышным голосом я попытался рассказать Сэму, что со мной все-таки случилось.

– Борьба… с Инчу-Чуной… Виннету тоже… пробит язык… Прикладом… по голове… кто… не знаю.

Все остальные слова буквально застряли в горле. Опустив глаза, я вдруг обнаружил, что лежу в луже собственной крови.

– Черт возьми! Кто бы мог подумать! – возмущался тем временем Сэм. – Мы с вами сами бы сдались, но апачи не слушали наших слов. Мне с парнями пришлось заползти в кусты, подождать, пока краснокожие остынут хоть немного, если не ошибаюсь. Мы думали, что вы последуете за нами, но вас и след простыл. Пришлось отправиться на поиски. Только высунул свой нос из зарослей, смотрю – лежат Инчу-Чуна с Виннету, мертвые или живые, не пойму. Вокруг стоят несколько апачей. А рядом – вы без признаков жизни. Вождь и сын вскоре поднялись на ноги, а вы все нет и нет. Тогда я помчался за Диком и Уиллом, и мы вернулись проверить, живы ли вы. Вот тут нас, естественно, и схватили. Я сказал Инчу-Чуне, что мы друзья апачей, что вчера освободили его и сына, но он высмеял нас, и только благодаря Виннету мне оставили свободной одну руку. Виннету лично перевязал вам рану на шее, иначе кровь давно бы вытекла из вас подчистую, если не ошибаюсь! Куда пришелся удар? Рана глубокая?

– Через… язык, – прохрипел я.

– М-да, дело опасное… Похоже, ждет вас раневая лихорадка. Лучше бы это приключилось со мной, старым енотом. А других ран нет?

– Прикладом… голова и… плечо…

– Значит, хорошенько приложили по колокольне. А я думал, только ножичком пырнули. Ладно, раз сразу голова не раскололась, со временем все пройдет. Главное, чтоб в мозгах хоть что-то осталось, если не ошибаюсь. Опаснее всего язык, его ведь не перевяжешь…

Дальше я уже не слышал, потому что опять впал в забытье.

Очнувшись снова, я почувствовал, что нахожусь в движении. До моих ушей донесся лошадиный топот, и я открыл глаза. Каково же было мое удивление, когда я увидел, что лежу на шкуре убитого мною медведя! Из нее устроили нечто вроде гамака, прикрепленного к седлам двух лошадей, шедших рядом. Я лежал под шкурой и не мог ничего видеть, кроме неба и загривков несших меня животных. Солнце пекло невыносимо, и жара, словно расплавленный свинец, растекалась по жилам. Мой опухший рот был буквально забит комками запекшейся крови, я пытался выплюнуть их, но у меня ничего не получалось. Страшно хотелось пить, только вот попросить воды я опять же не мог, поскольку рот вообще не открывался. Тут я подумал о приближении смерти и в третий раз потерял сознание.

Потом я сражался с индейцами, бизонами и медведями, мчался по высушенной засухой прерии, долго плыл по безбрежным морям. Это была лихорадка, о которой говорил Сэм и которая чуть не унесла меня в могилу. То я слышал откуда-то издали голос Хокенса, то видел устремленный на меня проницательный взгляд Виннету. Позже мне показалось, что я умер, меня положили в гроб и похоронили. Я слышал, как комья земли застучали о крышку гроба, а затем долго-долго – целую вечность – я лежал в земле и не мог пошевельнуться.

И вдруг крышка гроба бесшумно поднялась и куда-то исчезла. Я увидел над собой ясное небо, а края могилы словно опустились. Я попытался провести рукой по лбу и…

– Аллилуйя! Он восстал из мертвых! – услышал я ликующий голос Сэма и повернул голову. – Смотрите, он шевельнул рукой, а теперь даже повернул голову! – воскликнул мой друг.

Он склонился надо мной с сияющей от радости миной. Я это сразу же заметил, несмотря на густую бороду, обрамлявшую его лицо.

– Видите ли вы меня, дорогой сэр? – спросил он. – Глаза открылись – значит вы живы! Видите меня?

Мне хотелось ответить, но я не мог этого сделать: во-первых, я был все еще очень слаб; во-вторых, язык мой, тяжелый, как кусок свинца, не поворачивался во рту. Я закрыл глаза и продолжал спокойно лежать – на этот раз не в объятиях ужасной смерти, а в блаженном раю: хотелось навеки остаться в таком состоянии.

– Эй, посмотрите на него! Живой! – раздалось откуда-то сзади.

Лицо Сэма исчезло, а вместо него появились головы Стоуна и Паркера. Мне показалось, что в глазах этих закаленных вестменов мелькнули слезы радости. Они хотели что-то сказать, но неугомонный Сэм отодвинул их в сторону и сказал:

– Дайте-ка мне с ним поговорить!

Взяв меня за обе руки, он с заботой в глазах спросил:

– Вы не голодны, сэр? Не хотите промочить горло? Можете есть или пить?

Я отрицательно покачал головой, потому что не чувствовал никакого желания насладиться чем-либо. Состояние слабости, в котором я находился, исключало даже каплю воды.

– Но это невозможно! Господь бог, вы знаете, сколько вы тут пролежали?

Я только слегка пожал плечами.

– Три недели, целых три недели! Вы только подумайте! Вы даже не знаете, что тут произошло за все это время! Да и вообще, вы хоть понимаете, где находитесь? У вас была страшная лихорадка, а затем вы впали в полное забытье. Апачи уже хотели вас похоронить по обычаям белых, то есть зарыть, если не ошибаюсь! Но я не мог поверить в вашу смерть и упросил Виннету убедить его отца, чтобы он позволил не хоронить вас до тех пор, пока ваше тело не начнет разлагаться. Мы очень обязаны заступничеству Виннету! Я должен пойти к нему, должен позвать его!

Я закрыл глаза и снова отдался власти блаженной усталости и покоя. Мне ужасно хотелось остаться лежать так навсегда. Но вскоре я снова услышал шаги. Меня коснулась чья-то рука, а потом я услышал голос Виннету:

– Сэм Хокенс не ошибся? Сэлки-Лата, Разящая Рука, в самом деле очнулся?

– Да, мы все трое видели это. Он даже кивнул нам!

– Значит, свершилось великое чудо! Но лучше бы он не приходил в себя, потому что все равно его ждет смерть. Он вернулся к жизни, чтобы умереть. Мы отправим его на смерть вместе с вами.

– Он – настоящий друг апачей!

– Который дважды чуть не убил меня.

– У него не было выбора!

– Почему?

– Первый раз – чтобы спасти тебе жизнь, ведь иначе в схватке кайова убили бы тебя. Второй раз – он спасал свою жизнь, когда ты собирался убить его! Мы хотели вам сдаться, но твои воины не слушали нас.

– Сэм Хокенс так говорит, чтобы спасти свою жизнь.

– Нет. Все, что я говорю, – чистая правда.

– Твой язык лжет! Все, что ты рассказывал мне, ты делал для того, чтобы избежать мучительной смерти. Но мы знаем, что все бледнолицые – наши враги, еще большие, чем собаки-кайова! Ты подкрался и подслушал наш разговор. Если бы ты был другом, то предупредил бы, и тогда кайова не напали бы на нас у воды и не схватили бы.

– Но вы собирались мстить нам всем за смерть Клеки-Петры и, кроме того, ни за что бы не дали закончить нашу работу.

– Ты все время придумываешь истории и хочешь, чтобы тебе верили! Неужели ты считаешь, что Инчу-Чуна и Виннету лишены разума и глупее маленьких детей?

– Я никогда так не думал! Жаль, Олд Шеттерхэнд опять впал в забытье, иначе он подтвердил бы, что я говорю правду.

– Он такой же лжец, как и ты. Все бледнолицые – лжецы и мошенники. Я знал только одного белого, в сердце которого жила правда. Это убитый вами Клеки-Петра. Сначала мне показалось, что Шеттерхэнд похож на него. Я восхищался его силой и отвагой. Его глаза смотрели открыто. Но я ошибся. Как и все белые, он отнимает у нас, индейцев, землю. Он знал о ловушке, но не предупредил! Он сумел дважды победить меня и оглушить своим кулаком. Почему Великий Маниту создал такого сильного и смелого человека и подарил ему лживое сердце?

Когда рука Виннету коснулась меня, я очень хотел взглянуть на него, но не мог. У меня не было сил даже разжать свои веки. Теперь же, когда я услышал свой приговор, я заставил себя открыть глаза. И я увидел молодого вождя совсем рядом. В этот раз на нем была легкая полотняная одежда, он стоял без оружия и держал в руках изящный томик, на котором золотистыми буквами было написано: «Песнь о Гайавате»[29].

Уму непостижимо, этот индеец, отпрыск «дикого» племени, не только умел читать, но обладал еще тонким чувством прекрасного, доступным далеко не каждому цивилизованному человеку. Знаменитая поэма Лонгфелло в руках у апача! Такое и во сне не могло присниться!

– Смотрите, он опять открыл глаза! – воскликнул Сэм, а Виннету повернулся ко мне. Он спросил:

– Ты можешь говорить?

Я отрицательно покачал головой.

– Чувствуешь в теле боль?

Тот же ответ.

– Будь откровенен со мной! Человек, который воскрес из мертвых, не смеет говорить неправду. Вы вчетвером действительно собирались спасти нас?

Я два раза кивнул головой.

Он сделал презрительный жест рукой и возмущенно воскликнул:

– Это ложь! И ты смеешь лгать на краю своей могилы! Если бы ты мне признался во всем честно, у меня было бы право просить моего отца Инчу-Чуну даровать тебе жизнь в надежде на то, что ты станешь лучше. Но я вижу: ты не достоин этого, и тебе придется умереть! Мы позаботимся о тебе, чтобы ты выздоровел как можно быстрее и чтобы как можно дольше смог выдержать пытки перед смертью. Умереть легко, будучи больным и слабым, это не наказание!

Тут вмешался Хокенс:

– Но мы же тебе ясно доказали, что были на вашей стороне. Ведь кайова собирались подвергнуть вас пытке, а Олд Шеттерхэнд сражался с Метан-Аквой, чтобы избавить вас от этого. Он рисковал своей жизнью ради вас, а вы хотите за это пытать его!

– Пока вы ничего мне не доказали. Ваш рассказ ложь от начала и до конца!

– Тогда спроси об этом у Тангуа, который у вас в руках!

– Я уже говорил с ним.

– И что же он сказал?

– Что Шеттерхэнд не сражался с Молниеносным Ножом. Что тот погиб во время схватки с нами.

– Откровенное вранье с его стороны! Он хорошо знает, что мы были на вашей стороне, и теперь просто хочет отомстить за свое поражение.

– Он поклялся мне Великим Духом. Я не могу ему не верить. Повторю тебе то, что я уже сказал Олд Шеттерхэнду: если бы вы были честны, я мог бы просить за вас у моего отца. Клеки-Петра, который был моим другом и учителем, познакомил меня с Духом Мира. С тех пор я не ищу крови и отмщения просто так! И мой отец, вождь апачей, всегда готов выслушать меня и выполнить то, о чем я его прошу. Именно поэтому все кайова, которые находятся в наших руках, не заплатят своими жизнями, а откупятся лошадьми, оружием, палатками и одеялами. Мы пока еще не договорились о цене, но скоро закончим переговоры. А Рэтлер, убийца Клеки-Петры, должен умереть! Хотя вы его спутники, мы, возможно, могли бы подарить вам жизни, если бы вы были искренни. Но это не так, а потому вы должны разделить его судьбу!

Это была длинная речь, несвойственная молчаливому Виннету. Нечто подобное я услышу от него еще всего лишь раз в жизни. Похоже, наша судьба в глубине души волновала его больше, нежели он сам хотел себе признаться.

– Но нас нельзя называть вашими врагами! – не унимался Сэм.

– Молчи! Похоже, ты так и умрешь с этой великой ложью на устах! До сего момента вы пользовались большей свободой, чем другие пленники. Мы позволили вам ухаживать за Шеттерхэндом. Но вы не сто́ите снисхождения, и теперь с вами будут обращаться строже! Больной в вас больше не нуждается. Следуйте за мной! Я укажу вам место, которое вы не должны покидать!

– Только не это, Виннету! – взмолился Сэм. – Я не в силах расстаться с Шеттерхэндом!

– Тебе придется сделать это – я приказываю тебе. Будет так, как я велю!

– Прошу тебя, может быть, вы…

– Молчи! – сурово прервал его апач. – Вы идете сами или мои воины должны связать и унести вас?

– Мы находимся в вашей власти и поэтому принуждены повиноваться. Но скажи, по крайней мере, когда мы снова увидимся с Олд Шеттерхэндом?

– В день вашей и его смерти.

– Тогда дай нам проститься с ним, прежде чем мы последуем за тобой.

Взяв мою руку, Сэм поцеловал меня в лоб, пощекотав бородой. Паркер и Стоун сделали то же самое. Затем они вместе с Виннету удалились, и я надолго остался один. Наконец пришли несколько апачей и куда-то меня понесли. Я был так слаб, что не мог поднять век, чтобы посмотреть, куда меня несут, – и по дороге заснул.

Не знаю, как долго длился этот сон, – во всяком случае, он подкрепил меня, и, проснувшись, я смог открыть глаза и не чувствовал себя таким слабым, как прежде. Я мог даже немного шевелить языком, и мне удалось засунуть палец в рот, чтобы очистить его от гноя и запекшейся крови.

К моему немалому изумлению, я увидел, что нахожусь в четырехугольном помещении с каменными стенами. Мое ложе располагалось в самом дальнем его углу. Оно представляло собой набросанные друг на друга шкуры гризли. Сам я был укрыт роскошным индейским покрывалом. В другом углу возле двери сидели две индианки, очевидно приставленные ухаживать за мной, а заодно и охранять. Одна из них была старуха, другая же – совсем юная девушка. Старуха выглядела безобразно, как и большинство пожилых женщин у краснокожих. Видимо, это происходит вследствие того, что на плечи женщин ложится всегда самая тяжелая работа, в то время как мужчины занимаются только войной и охотой, а все остальное время бездельничают.

Девушка поражала своей миловидностью и простотой одежды. Она была облачена в голубой балахон, плотно облегавший грудь и шею, подхваченный в талии пояском из змеиной кожи. На ней не было ни стеклянных бус, ни дешевых побрякушек и мелких монет, которыми очень любят обвешиваться индианки. Ее единственным украшением были великолепные волосы, заплетенные в две черные, с синеватым отливом косы, доходившие почти до бедер. Эти волосы были очень похожи на волосы Виннету. Черты лица девушки также напоминали молодого вождя. Таинственно мерцали из-под длинных ресниц такие же, как у него, бархатистые глаза.

Девушка разговаривала со своей напарницей тихо, чтобы не разбудить меня. Каждый раз, когда она приоткрывала в улыбке яркие коралловые губы, за ними сверкали удивительно белые зубы. Нежные крылья носа говорили скорее о греческом, нежели индейском происхождении, о том же кричал и цвет кожи – светлая бронза с чуть заметным серебристым оттенком. На вид ей можно было дать лет восемнадцать, и я пошел бы на любое пари, что она – сестра Виннету.

Обе скво были заняты вышиванием красными нитками узоров на кожаном поясе.

Я приподнялся на локте, чтобы получше рассмотреть девушку, и удивился, что это движение далось мне не так трудно. Услышав, что я пошевельнулся, старуха метнула взгляд в мою сторону и воскликнула:

– Уфф! Aguan inta-hinta!

Это означало: «он проснулся». Девушка устремила на меня глаза и, увидев, что я смог сесть, встала и быстренько подошла ко мне.

– Ты уже проснулся, – сказала она, к моему изумлению, на довольно правильном английском языке. – Тебе что-нибудь нужно?

Сначала я открыл было рот, чтобы ответить, но вспомнил, как недавно пытался заговорить и что из этого получилось. Я быстро закрыл его, но тут же решил, что надо попытаться, раз появились силы. Я прохрипел:

– Да… даже… очень многого…

Впервые в жизни я для себя отметил, как приятно, оказывается, слышать звук собственного голоса! Хотя я его не узнал.

– Говори тише или объясняйся знаками, – сказала она. – Ншо-Чи видит, что тебе больно говорить.

– Это твое имя? – спросил я.

– Да.

– Оно очень тебе подходит! Думаю, трудно было бы найти тебе более подходящее имя. Ведь ты прекрасна, как весенний день, когда благоухают первоцветы.

На языке апачей Ншо-Чи означает Прекрасный День. Она слегка покраснела и напомнила мне:

– Так чего ты хочешь?

– Скажи сначала, ты здесь из-за меня?

– Да, мне приказано ухаживать за тобой.

– Кто приказал тебе?

– Мой брат Виннету.

– Я так и думал, что он твой брат. Ты очень похожа на этого отважного юношу.

– Которого ты собирался убить? – воскликнула Прекрасный День, взглянув мне пытливо в глаза, точно желая проникнуть в мою душу.

– Никогда! – возразил я.

Она опять посмотрела мне в лицо и сказала:

– Он не верит тебе и считает врагом. Ты два раза ударил его кулаком и свалил на землю, а ведь до сих пор его никто не побеждал!

– Только чтобы спасти его, а потом – чтобы спасти свою жизнь. Виннету близок моему сердцу с первой нашей встречи.

– Твой язык еще болит?

– Сейчас – нет.

– Ты можешь глотать?

– Попробую… Принесешь мне воды?

– Сейчас принесу. Ты сможешь не только попить, но и умыться.

Она вышла вместе со старухой. Логика поведения Виннету мне была непонятна. Он считал нас своими врагами, но уход за мной поручил своей сестре. В чем тут дело? Поживем – увидим.

Вскоре Ншо-Чи вернулась с глиняной чашкой, наполненной до краев холодной водой. Я глотал с трудом, ужасная боль пронзала горло, но жажда была сильнее. Маленькими глотками я выпил всю воду и почувствовал прилив новых сил. Это, похоже, не ускользнуло от внимания Ншо-Чи, потому что она сказала:

– Вода тебя освежила. Отдохни немного, и я принесу тебе поесть. Наверное, ты голоден, но, может быть, сначала умоешься?

– А я смогу?

– Посмотрим…

Вернулась старуха и принесла высушенную тыкву с водой. Ншо-Чи поставила сосуд рядом с моей постелью и подала мне полотенце из тонкой рогожи. Мои попытки помыться не увенчались успехом: я был слишком слаб. Тогда Ншо-Чи смочила водой край полотенца и своими руками обмыла мне лицо – мне, врагу своего отца и брата! Закончив, она улыбнулась и с состраданием в голосе спросила:

– Ты всегда был такой тощий?

Почему тощий? И тут я вспомнил, что пролежал в забытьи несколько недель, да еще в горячке, без пищи и воды! Болезнь не могла пройти бесследно. Я дотронулся до своих щек и ответил:

– Я никогда не был худой.

– Посмотри на себя!

Взглянув на свое отражение в воде, я в ужасе отвел глаза: на меня глядело привидение.

– Странно, что я еще жив, – вырвалось у меня.

– Виннету сказал то же самое. Ты перенес даже дорогу сюда, а она и для здорового нелегка. Великий Маниту наделил тебя очень сильным телом, другой не выдержал бы пятидневного тяжелого пути.

– Пятидневного пути? Где же мы находимся?

– В нашем пуэбло на реке Пекос.

– И сюда же вернулись ваши воины, взявшие нас в плен?

– Да. Они живут рядом с пуэбло.

– И пленные кайова тоже здесь?

– Да. Их надо было убить. Любое другое племя предало бы их мучительной смерти, но нашим учителем был мудрый и добрый Клеки-Петра, открывший нам доброту и милосердие Великого Духа. Если кайова хорошо заплатят, их отпустят.

– А мои три товарища? Ты знаешь, где они сейчас?

– В такой же комнате, но темной. Они связаны.

– Как им живется?

– У них есть все необходимое. Приговоренные к смерти у столба пыток должны быть сильными, чтобы не умереть прежде времени.

– Значит, они должны умереть?

– Да. Как и ты.

В ее голосе не чувствовалось ни капли жалости. Неужели эта прекрасная девушка столь жестока сердцем, что может без содрогания смотреть на муки умирающих от пыток?

– Скажи, могу ли я поговорить с ними?

– Это запрещено.

– А увидеть их хотя бы издали?

– И это запрещено.

– А передать им весть о себе?

– Тоже нельзя.

Произнеся это, она подумала и сказала:

– Ну хорошо. Я попрошу моего брата Виннету, чтобы он разрешил передать им о твоем самочувствии.

– Виннету придет сюда еще раз?

– Нет.

– Мне надо с ним поговорить!

– Ему это не нужно.

– Нам необходимо поговорить!

– Кому необходимо – ему или тебе?

– Мне и моим товарищам.

– Виннету не придет. Но если хочешь, я передам ему твои слова. Ты доверишь их мне?

– Нет. Спасибо. Тебе я доверю все, но если твой брат слишком горд, чтобы говорить со мной, то у меня тоже есть самолюбие, и я не стану говорить с ним через посредников.

– Ты увидишься с ним в день своей смерти. Потом я принесу тебе чего-нибудь поесть – ведь ты, наверное, очень голоден? А сейчас мы уйдем. Если тебе что-нибудь понадобится, свистни в этот свисток. Мы будем недалеко.

С этими словами она вынула из кармана маленькую глиняную трубочку и сунула ее мне в рот. Затем обе удалились.

Оставшись один, я глубоко задумался над всем происшедшим. Разве положение, в котором я оказался, не было своего рода трагикомедией? Я был на волосок от смерти, меня старательно лечили, чтобы потом, после моего выздоровления, отправить со всевозможными пытками на тот свет! Поражало также и то, что человек, настаивавший на моей казни, поручил уход за мной своей сестре, вместо того чтобы предоставить меня попечению ужасной индейской старухи.

Естественно, наш разговор с Ншо-Чи велся не так легко, как здесь написано. Мне было трудно говорить, каждое слово причиняло боль, я медленно выжимал из себя фразу за фразой и долго отдыхал после каждой реплики. Разговор измотал меня, и, когда Ншо-Чи ушла, я сразу уснул.

Через несколько часов я проснулся голодный как волк и вспомнил о свистке. Старуха, видно, сидела под дверью, ибо она тут же вошла и о чем-то спросила меня. Я понял только два слова: «есть» и «пить» – и жестами показал, что голоден. Женщина скрылась, а в скором времени показалась Ншо-Чи с глиняной миской и ложкой. Наличие такой посуды у апачей можно объяснить лишь влиянием Клеки-Петры. Девушка опустилась на колени рядом с моей постелью и начала кормить меня как малого ребенка, который не умеет есть без посторонней помощи.

В миске был крепкий бульон с кукурузной мукой. Индианки обычно растирают кукурузные зерна двумя камнями и таким образом получают муку. Специально для хозяйства Инчу-Чуны Клеки-Петра сделал жернова, которые потом показывали мне как местную достопримечательность.

Одолеть еду было значительно сложнее, чем справиться с водой. Я с трудом удерживался от крика, глотая очередную ложку похлебки, но организм требовал пищи, и я ел, чтобы не умереть с голоду. Я не издал ни звука, но скрыть наворачивающиеся на глазах слезы мне не удалось. Чуткая Ншо-Чи все поняла. Когда я проглотил последнюю ложку, она сказала:

– Болезнь ослабила тебя, но ты очень сильный и мужественный человек. О, если бы ты родился апачем, а не лживым бледнолицым!

– Я не лгу и никогда не лгал, и ты сама убедишься в этом.

– Хотелось бы верить тебе, но из бледнолицых только один говорил правду – Клеки-Петра. Мы все его любили. Язык его не знал лжи, а сердце не ведало страха. Вы убили его, хотя он и не сделал вам ничего плохого. Поэтому вы погибнете и вас похоронят вместе с ним.

– Как? Разве он еще не похоронен?

– Нет.

– Но тело не может сохраняться столько времени!

– Тело Клеки-Петры находится в плотно закрытом гробу, куда не проникает воздух. В таких гробах принято хоронить у вас, бледнолицых. Впрочем, перед смертью ты сам его увидишь.

С этими многообещающими словами девушка вышла из комнаты, прихватив с собой пустую миску.

Похоже, индейцы считали, что обреченный на смерть легче переносит муки, когда у него перед глазами лежит труп жертвы. Они верили, что это зрелище придает противнику сил и мужества.

Однако серьезно думать о своей смерти я уже не мог. Напротив, во мне откуда-то появилась какая-то уверенность, что я останусь жив. Ведь у меня в руках было неоспоримое доказательство моей невиновности – волосы Виннету, отрезанные мной, когда я освобождал его.

Но вот были ли они на месте? Стоило обыскать свои карманы.

Вообще, одежду с меня не сняли, я лежал в той самой, в которой был на поле боя. И пролежал в ней все три недели, пока метался в горячке. Можно себе только представить, что это значит… В жизни есть много вещей, с которыми ты можешь столкнуться и о которых, пожалуй, не стоит подробно писать в книгах. Читатель обычно завидует тому, кто много путешествует, видит разные страны, переживает интересные приключения. Как бы ему, читателю, хотелось оказаться на месте этого путешественника! В жизни, однако, все намного сложнее. Путешествия сопряжены почти всегда с такими трудностями, о которых в книгах не пишут, но которые, узнай о них читатель, наверняка излечили бы его от тоски по приключениям. В бесчисленных письмах, которыми до сих пор засыпают меня читатели, обычно содержится одно и то же: они жаждут принять участие в путешествии, они хотят знать, сколько для этого надо денег и что необходимо взять с собой. Но никто не поинтересовался, какими качествами и знаниями должен обладать такой путешественник; никто не задумался, выдержит ли он тяготы пути. И вот когда я во всех подробностях информирую такого энтузиаста о тяготах, он, как правило, полностью излечивается от жажды приключений.

Итак, чтобы проверить, не отняли ли у меня самое ценное доказательство моей невиновности, я исследовал свои карманы и с радостью заметил, что все, кроме оружия, находилось при мне в целости и сохранности: в банке из-под сардин по-прежнему лежали мои заметки, а между ними – спасительная прядь. Это меня успокоило, и я сразу же после проверки карманов крепко уснул.

Проснулся я только вечером. Появилась Ншо-Чи и принесла еду и свежую воду. На этот раз я ел без посторонней помощи и забросал ее вопросами. Девушке, видимо, объяснили, что́ я могу знать, а что́ – нет, и многие мои вопросы остались без ответа. Но на вопрос, почему мне оставили все мои вещи, она ответила:

– Виннету, мой брат, так распорядился.

– Зачем?

– Не знаю. У меня для тебя есть хорошая новость.

– Какая?

– Я навестила бледнолицых, пойманных вместе с тобой. Я сказала им, что ты чувствуешь себя лучше и скоро выздоровеешь. Тогда тот, которого зовут Сэм Хокенс, попросил передать от него подарок. Он мастерил его целые три недели, пока ты лежал в бреду. Виннету позволил передать подарок тебе. Вот он! Наверное, ты очень сильный и отважный человек, если пошел с ножом на медведя! Сэм Хокенс рассказал мне об этом.

Ншо-Чи вынула ожерелье, сделанное из когтей и зубов медведя. Особое изящество ему придавали два медвежьих уха, украшавшие его с обоих концов.

Разглядывая подарок с неподдельным восхищением, я не удержался и спросил:

– Как он сумел его сделать голыми руками? Разве ему оставили нож и не отобрали медвежьи когти и зубы?

– Нет, вещи оставили только тебе. Но Сэм Хокенс сказал моему брату, что хочет сделать для тебя ожерелье, и попросил вернуть ему когти и медвежьи зубы. Виннету разрешил и дал нужные инструменты. Надень ожерелье прямо сегодня, тебе недолго ему радоваться.

– Потому что я скоро умру?

– Да.

Она забрала у меня из рук ожерелье и сама повесила его мне на шею. С того дня, находясь на Диком Западе, я никогда больше не снимал его.

– Этот подарок ты могла бы вручить мне и позже, – заметил я прекрасной индианке. – Я успею им вдоволь насладиться, у меня впереди много лет жизни.

– Нет. У тебя очень мало времени.

– Поверь мне, воины апачей не убьют меня.

– Убьют! Так уже решил совет старейшин.

– Когда они узнают правду, они подарят мне жизнь.

– Они не поверят тебе!

– Поверят, у меня есть доказательства.

– Тогда докажи! Я буду только рада, если ты не лжец и не предатель! Скажи мне, какие у тебя доказательства, и я сообщу все брату!

– Пусть он придет ко мне.

– Этому не бывать.

– Тогда он ни о чем не узнает. Я не привык выпрашивать дружбу.

– Какие же вы, мужчины, упрямые! Я с радостью передала бы тебе прощение Виннету.

– Я не нуждаюсь в прощении, потому что ни в чем не виноват. Я прошу тебя только об одном одолжении.

– О каком?

– Если еще раз увидишь Сэма Хокенса, скажи ему: нас освободят, как только я выздоровею.

– Твои надежды не сбудутся!

– Это не надежды, а твердая уверенность, вот увидишь.

Мой голос звучал столь убедительно, что Ншо-Чи прекратила спор и ушла.

Итак, моя «тюрьма» располагалась на Рио-Пекос. Скорее всего, даже не на ней, а в одной из узких долин какого-нибудь ее притока. Через дверной проем комнаты я хорошо видел отвесную скалу, расположенную довольно близко. Поэтому я сделал вывод, что пуэбло построено не у самой реки, а у ее притока, ибо сам Пекос должен быть гораздо шире. Очень хотелось посмотреть и на долину, и на пуэбло, но об этом пока нечего было и думать. Я был еще слишком слаб и не мог ходить. Да и кто разрешит мне покинуть помещение?

Когда стемнело, пришла старуха. Осветив комнату лампой из высушенной тыквы, она уселась в углу. Свет лампы не помешал мне заснуть глубоким, здоровым сном.

Наутро я почувствовал себя значительно лучше. Днем меня покормили не менее шести раз – знакомый уже крепкий бульон с кукурузной мукой, пища легкая и питательная.

Вообще, этой похлебкой меня потчевали до тех пор, пока я не обрел способность жевать и глотать твердую пищу, главным образом мясо. Состояние моего здоровья с каждым днем заметно улучшалось. На руках у меня снова появились мышцы, я ощутил их силу, а опухоль во рту понемногу спала. Ншо-Чи, уверенная в близости моей смерти, была по-прежнему ласкова со мной. Вскоре я заметил, что она бросала на меня грустные и вместе с тем пытливые взгляды, особенно когда думала, что я сплю. Мне казалось, что она жалела меня и как будто даже боялась за мою судьбу.

Последнее обстоятельство вызывало во мне некоторые опасения. Правда, я полагался на то, что меня спасет прядь волос Виннету, но мои надежды могли и не оправдаться, а в таком случае приходилось рассчитывать только на себя.

Между тем я уже настолько поправился, что мог целыми днями расхаживать по своему помещению. Чтобы восстановить прежнюю силу, я попросил Ншо-Чи принести какой-нибудь камень, мотивируя эту просьбу тем, что мне не на чем сидеть. Она сказала об этом Виннету, и он прислал мне несколько штук на выбор. Самый большой из них весил, должно быть, около сотни килограммов. С этими камнями я упражнялся всякий раз, как только оставался наедине. Через пару недель мне уже нетрудно было поднимать несколько раз подряд самый тяжелый из камней. При Ншо-Чи я все еще разыгрывал роль больного и немощного. Где-то в конце третьей недели я почувствовал себя окончательно окрепшим.

Итак, я находился у апачей более шести недель, но до сих пор не слышал, чтобы они отпустили пленных кайова. Содержать лишние две сотни ртов, думается, – дело не из легких. Наверное, Инчу-Чуна планировал покрыть свои расходы суммой выкупа. Но чем дольше пленники будут оставаться у апачей, тем больше за них придется заплатить…

Однажды, в прекрасное осеннее утро, когда Ншо-Чи, по обыкновению, принесла мне завтрак и я принялся уплетать его, она внезапно подсела ко мне. Меня это очень удивило, ибо Прекрасный День последнее время никогда, ни одной лишней минуты не оставалась в моей комнате. Но в этот раз она долго и ласково смотрела на меня, и я заметил, что у нее по щеке скатилась слезинка.

– Почему Ншо-Чи так печальна? Что случилось? – спросил я. – Что тебя так огорчает?

– Сегодня кайова получат свободу и отправятся домой. Их племя в прошлую ночь прислало выкуп.

– И это так огорчает тебя?! Но ведь ты же должна радоваться, что апачи получат богатую добычу!

– Безумец, ты сам не знаешь, что говоришь, и не подозреваешь, что тебя ждет! В честь отъезда кайова наши воины хотят устроить празднество, на котором тебя и трех твоих белых братьев поставят к столбам пыток.

Я уже давно приготовился к этому известию, но все же у меня пробежали мурашки по спине при последних словах девушки. Итак, через несколько часов должна была решиться моя судьба, и, может быть, еще до заката солнца мне предстояло свести счеты с жизнью! Несмотря на эти мрачные мысли, я старался не показывать своего волнения и с кажущимся равнодушием продолжал есть. Когда я закончил, девушка молча приняла посуду и направилась к выходу. Но потом она еще раз подошла ко мне, протянула руку и сказала, не будучи в состоянии сдержать слезы:

– Я говорю с тобой в последний раз. Прощай, Олд Шеттерхэнд! Крепись и будь мужествен, когда заглянешь в глаза смерти. Ншо-Чи очень огорчит твоя смерть, но для нее будет немалым утешением, если ты умрешь без криков и стонов. Доставь же ей эту радость!

Сказав это, она поспешно удалилась. Я направился к выходу, чтобы посмотреть ей вслед, но в тот же момент увидел дула ружей моих часовых, добросовестно исполнявших свой долг. Честно говоря, о бегстве нечего было и думать, к тому же я не был знаком с окружающей местностью. Оставалось покорно вернуться в место заточения.

Значит, все произойдет сегодня. Ну что ж… Остается спокойно ждать развития событий и уповать на спасительную прядь волос. Я уже говорил, что мне приходилось читать об индейских пуэбло, но ни одного из них я никогда не видел. Пуэбло – это своего рода крепость из камня. Обычно их строят в глубоких горных расщелинах, вознося несколько этажей, причем каждый из последующих сдвинут назад и образует террасу, основанием которой служит крыша предыдущего этажа. В целом постройка представляет собой многоэтажную пирамиду, ступени которой все глубже врезаются в горную расщелину. Первый этаж более других выступает вперед, он самый широкий и служит опорой для остальных, сужающихся кверху этажей. Этажи не соединяются внутренними лестницами, как в европейских домах, на них поднимаются по лестницам, приставленным снаружи. При появлении противника лестницы убирают, и пуэбло становится неприступной крепостью. Неприятель вынужден каждый этаж брать приступом.

В таком вот пирамидальном пуэбло я и находился – вероятнее всего, на седьмом или восьмом этаже. Как убежишь из такой крепости, учитывая, что на каждом этаже находятся индейцы! Делать было нечего, оставалось положиться на судьбу. Я упал на ложе и стал ждать.

Это были мучительные часы. Время шло невероятно медленно! Тяжелые, почти невыносимые часы ожидания потянулись долгой чередой. Был уже полдень, но все еще не происходило ничего такого, что подтверждало бы предсказание девушки. Наконец я услышал чьи-то шаги, и вскоре вошел Виннету в сопровождении пяти апачей. Я продолжал лежать как ни в чем не бывало. Молодой вождь бросил на меня испытующий взгляд и произнес:

– Пусть Олд Шеттерхэнд скажет: здоров ли он теперь окончательно?

– Не совсем, – отвечал я.

– Но говорить ты ведь можешь?

– Да.

– А бегать?

– Возможно.

– Ты когда-нибудь плавал?

– Немного.

– Это тебе пригодится. Помнит ли Олд Шеттерхэнд, в какой день нам предстояло увидеться?

– В день моей смерти.

– Ты не забыл! Сегодня этот день настал. Поднимайся, ты должен быть связан.

Было бы безумием не подчиниться этому требованию. Шестеро против одного! Раскидай я пару воинов, все равно это ни к чему бы не привело. По крайней мере, ни к чему хорошему, и лишь усугубило бы наше положение. Я встал с ложа и молча протянул руки – их тотчас крепко связали. Мои ноги также опутали ремнями, передвигаться я мог лишь очень медленно. После этого меня вытащили на террасу пуэбло.

Отсюда вела лестница на следующую террасу, расположенную ниже. Трое краснокожих стали по ней спускаться, я последовал за ними, с трудом передвигая опутанные ремнями ноги. Два индейца сопровождали меня сзади. Так спускались мы все ниже с террасы на террасу пирамидообразного пуэбло. И на всех его уступах толпились женщины и дети, они с любопытством рассматривали меня, и многие из них отправлялись за нами следом. Когда мы спустились вниз, вокруг нас собралась уже большая толпа, жаждавшая ужасного зрелища.

Пуэбло было расположено в узком боковом ущелье, которое тут же, недалеко, выходило в широкую долину реки Пекос. Меня повели туда.

Пекос – довольно мелководная река, особенно летом и осенью, но в ней есть и глубокие места даже в самое жаркое время года. Ее берега в окрестностях поросли обильной растительностью, имеются богатые пастбища, привлекающие индейцев. Мы вышли как раз к такому месту на берегу Пекоса. По обе стороны речной долины возвышался лес, а перед ним тянулись зеленые полосы лугов. Прямо перед нами, по обеим сторонам реки, лес расступался, а в месте слияния ущелья и долины у самой воды простиралась песчаная полоса, шириною приблизительно в пятьсот шагов. Точно такая же полоса виднелась и на противоположном берегу, так что получалась как бы светлая черта, наискось пересекавшая зеленую долину Рио-Пекос. На этой песчаной косе не было видно никакой растительности, за исключением громадного кедра[30], возвышавшегося на другом берегу. Это дерево стояло на значительном расстоянии от воды и, согласно решению Инчу-Чуны, должно было сыграть главную роль в событиях рокового дня.

На этом берегу реки царило оживление. Я заметил нашу запряженную волами повозку, также захваченную апачами. По ту сторону песчаной полосы паслись лошади, которых привели кайова для обмена на пленных. Недалеко были разбиты палатки и выставлено всевозможное оружие – также для обмена. Между палатками расхаживал сам Инчу-Чуна со своими воинами, которые оценивали все эти предметы. Тангуа также был с ними, причем он и его воины свободно расхаживали по чужому стойбищу. Бросив взгляд на пеструю толпу фантастически одетых краснокожих, я определил число апачей примерно в шестьсот человек.

Заметив наше приближение, они образовали широкий полукруг около повозки, к которой меня подвели. Воины кайова также присоединились к толпе зрителей. Вблизи повозки я увидел Хокенса, Стоуна и Паркера, привязанных к столбам, крепко вбитым в землю. Меня тотчас же прикрутили к такому же, четвертому. Эти столбы пыток, у которых нам предстояло погибнуть мучительной смертью, были поставлены в ряд на таком расстоянии друг от друга, что мы могли свободно переговариваться. Рядом со мной находился Сэм, далее – Стоун и наконец – Паркер. Тут же, поблизости, лежали связки сухого хвороста. Похоже, после всевозможных мучений нас предполагали сжечь на костре.

Судя по виду моих товарищей, им неплохо жилось в плену, но настроение и у них было не из веселых.

– А вот и вы, дорогой мой сэр! – ворчливо приветствовал меня Сэм. – Ждет нас нечто весьма неприятное, должен вам сказать. Смерть очень вредна для тела, да так, что иногда это тело не выдерживает. Кажется, нас собираются еще поджарить, конечно же на медленном огне, если не ошибаюсь! Что скажете?

– У вас осталась надежда на спасение, Сэм?

– Хм, три недели напрягал мозги, но ничего путного в голову не пришло. Нас держали в темной каменной норе, к тому же связанными. А вокруг охрана. Куда тут убежишь? А вам как жилось?

– Отлично!

– Охотно верю, заметно по вашей физии. Откормили вас, как «мартинского гуся»[31]. Как ваша рана?

– Терпимо. Разговаривать могу, как слышите. Опухоль во рту тоже скоро пройдет.

– Пройдет, пройдет, и следа не останется, как, впрочем, и от нас – разве что пепел. Надеяться нам не на что, но у меня такое чувство, будто последний день еще не настал. У меня какое-то странное ощущение, что краснокожие нам сегодня не опасны.

– Что ж, вполне возможно. Я не потерял надежду и даже готов держать пари, что сегодня вечером мы будем свободны!

– Только гринхорн может нести такую чушь! Буду благодарить Бога, если вообще доживу до вечера!

– Дорогой Сэм! Неужели вы до сих пор не убедились, что я не такой уж гринхорн?

– Вы говорите загадками… Что-то придумали?

– Конечно.

– Когда?

– Вечером того дня, когда сбежали Виннету и его отец.

– Ну, значит, сейчас вашей выдумке грош цена, не могли же вы тогда предвидеть наше столь приятное обслуживание у апачей. Так что́ вы имеете в виду?

– Прядь волос.

– Прядь волос? – удивился Сэм. – С вами все в порядке? Нет, вы, похоже, еще не поправились!

– Все в норме.

– При чем тогда прядь волос? Драгоценная прядь вашей возлюбленной, которую сейчас, под угрозой смерти, вы пожертвуете апачам?

– Это волосы мужчины, Сэм.

Бросив на меня взгляд, полный сострадания, старик покачал головой и сказал:

– Сдается мне, у вас не все дома. Не иначе осложнение после болезни. Значит, прядь, если не ошибаюсь, находится на вашей голове, а не в кармане? Но я все равно не понимаю, как она спасет нас!

– Зато я понимаю, этого достаточно. Слушайте внимательно, еще до начала пыток меня отвяжут от проклятого столба.

– Для чего, собственно?

– Мне придется плыть.

– Куда? – Сэм смотрел на меня, как психиатр на пациента. – Да кто вам это сказал?

– Виннету.

– И когда ваш заплыв?

– Прямо сейчас.

– Великолепно! Раз Виннету это сказал, значит вам действительно дадут возможность бороться за жизнь. Проблеск надежды среди туч и для нас. Может, еще не все потеряно?

– Конечно! Будем бороться и спасем наши жизни.

– Я не столь самоуверен, к тому же в отличие от вас мне кое-что довелось слышать об изощренных пытках, какие придумывают индейцы. Но мне известны случаи, когда белые добивались свободы. Вы учились плавать, сэр?

– Да.

– И научились?

– Думаю, не уступлю краснокожему.

– Что за самомнение! Они плавают как рыбы.

– А я как выдра, которая охотится на рыб. А вы? Знаете вы, например, как плавают стоя?

– Да, приходилось слышать.

– А вы сами умеете так плавать?

– Нет, даже не видел.

– Сегодня, может быть, увидите. Если испытание будет заключаться в плавании – я выиграю!

– Удачи, сэр! Надеюсь, и нам предоставят такую возможность. А то ужасное пекло! Это все же значительно приятнее, нежели жариться у столба.

Нам никто не мешал разговаривать, ибо Виннету, не обращая на нас внимания, стоял в стороне со своим отцом и вождем кайова Тангуа. Остальные апачи, сопровождавшие меня к месту казни, были заняты наведением порядка в окружавшей нас толпе.

В центре ее сидели дети, за ними – женщины и девушки. Там же находилась и Ншо-Чи, которая – я заметил это – почти не сводила с меня глаз. Далее располагались юноши и, наконец, взрослые воины.

Вскоре Инчу-Чуна поднял руки и заговорил так громко, чтобы все могли его услышать:

– Мои краснокожие братья, сестры и дети, а также воины племени кайова! Все вы должны услышать то, что я вам скажу!

Вождь апачей сделал паузу и, когда окончательно убедился, что внимание всех направлено только на него, продолжил:

– Бледнолицые – враги краснокожих. Лишь немногие из них смотрят на нас дружеским взглядом. Благороднейший из этих немногочисленных белых пришел к народу апачей, чтобы стать другом и отцом. Поэтому мы ему дали имя Клеки-Петра, Белый Отец. Мои братья и сестры, все вы хорошо знали и любили его! Пусть они подтвердят мне это!

– Хуг! Хуг! Хуг! – послышалось в ответ со всех сторон.

Инчу-Чуна продолжал:

– Клеки-Петра научил нас всему, чего мы не знали. Он рассказал нам о вере белых и о Великом Духе, создателе всех людей. Великий Дух повелел, чтобы красные и белые люди стали братьями и полюбили друг друга. Но белые ослушались его воли и не принесли нам любви! Пусть мои братья и сестры подтвердят это!

– Хуг! – прозвучало в ответ единым хором.

– Вместо этого они пришли отнять у нас нашу землю и уничтожить нас. Им это удалось, потому что сейчас они сильнее! В тех местах, где паслись бизоны и мустанги, выросли их большие города; оттуда исходит все то зло, что является к нам. Там, где когда-то красный охотник бродил по лесам и прериям, сегодня бежит Огненный Конь, перевозящий толпы наших врагов. И когда красный человек вынужденно отступает на выделенную ему территорию и пытается выжить уже не на земле своих предков, где он просто хочет умереть, бледнолицые следуют за ним по пятам, продолжая дальше тянуть дороги для Огненного Коня. Мы встретили таких бледнолицых и поговорили с ними мирно. Мы сказали им, что это наша земля и им здесь ничего не принадлежит. Они не смогли нам возразить и доказать обратное. Но когда мы потребовали покинуть нашу землю и не выпускать Огненного Коня в наши пастбища, они отказались и застрелили Клеки-Петру, которого мы любили и почитали. Пусть мои братья и сестры подтвердят мои слова!

– Хуг! – снова прозвучало громкое и единодушное подтверждение.

– Мы привезли сюда тело убитого, чтобы сохранить его до наступления дня отмщения. И этот день настал! Сегодня Клеки-Петра должен быть похоронен вместе с тем, кто его убил. Также мы привезли тех, кто был вместе с убийцей, когда тот совершал свое подлое дело. Они – его друзья и товарищи, которые хотели отдать нас в руки кайова. Так думаем мы, но они все это отрицают. Если бы они были краснокожими, то всего того, что мы о них знаем, было бы вполне достаточно, чтобы поставить их всех к столбам пыток. Но мы хотим следовать учению нашего Клеки-Петры и быть справедливыми судьями. Поскольку они не признают, что были нашими врагами, мы вынуждены допросить их, после чего их судьба будет зависеть от того, что мы узнаем. Пусть мои братья и сестры дадут свое согласие!

– Хуг!

– Эй, сэр, послушайте! Звучит для нас не так плохо, – подал голос Сэм. – Похоже, они хотят поговорить с нами. Надеюсь, нам удастся доказать свою невиновность. Я как следует займусь просвещением этих ребят, чтобы они наконец поняли все как надо!

– Сэм, к сожалению, это не удастся, – заметил я.

– Но почему? Думаете, я не умею говорить?

– О, говорить вы умеете и, похоже, научились этому гораздо раньше, чем ходить. Но мы здесь уже шесть недель, а вам до сих пор не удалось изменить их точку зрения.

– Но и вам тоже, сэр!

– Согласен, Сэм. Но только потому, что поначалу я вообще не мог ворочать языком, а когда смог, мне не с кем было поговорить, кроме сестры Виннету. Понятно, что у меня совершенно не было возможности что-либо сделать.

– А сейчас она появилась? – скривил ехидную мину Сэм. – Вы пока еще зеленый гринхорн, опыта в подобных делах не имеющий. Конечно, чего скрывать, вы обладаете огромной силой, но сейчас речь идет совершенно о другом! Прежде всего – о хитрости и изобретательности, которые напрочь у вас отсутствуют. А посему позвольте мне взять на себя дальнейшую нашу защиту и оборону!

– Тогда, Сэм, желаю вам успеха! Надеюсь, удача будет вам сопутствовать.

– Не сомневайтесь!

Нашему разговору никто не мешал, поскольку апачи готовились к предстоящему допросу. Инчу-Чуна и Виннету тем временем переговаривались с Тангуа, поглядывая в мою сторону. По виду Тангуа было ясно, что он старается изо всех сил опорочить нас, наверняка врет напропалую.

Спустя некоторое время все трое подошли ближе. Апачи встали справа, Тангуа – слева от меня. На этот раз Инчу-Чуна обратился к нам:

– У вас есть право защищаться, но вы должны сказать правду. Отвечайте на вопросы! Вы из той группы белых, которые строили новую дорогу для Огненного Коня?

– Да, – торопливо ответил Хокенс, – но мы трое не прокладывали дорогу, а были наняты для охраны. А этот молодой человек, которого прозвали Шеттерхэнд…

– Замолчи! – Вождь оборвал Сэма на полуслове. – Отвечай только на вопросы. Если будешь говорить больше, я прикажу тебя высечь так, что лопнет вся твоя кожа! Итак, вы из той группы бледнолицых. И вы втроем защищали этих людей?

– Да.

– Значит, вы хуже их, потому что защитники воров и грабителей заслуживают двойного наказания. Рэтлер, убийца, был вместе с вами?

– Да, но мы не были друзьями и…

– Молчи, собака! – в гневе крикнул Инчу-Чуна. – Ты должен говорить только то, что я хочу знать, и ничего больше. Ты знаешь законы Запада?

– Да.

– Чем карают конокрада?

– Смертью.

– Что стоит дороже: лошадь или огромная земля, на которой живут апачи?

Сэм счел за лучшее промолчать.

– Говори, не то прикажу высечь тебя до крови!

Сэм буркнул:

– Ну и высеки! Сэма Хокенса никто не заставит говорить, когда он не хочет!

Тут я не выдержал:

– Говорите, Сэм, так будет лучше!

– Ладно уж, сэр, только ради вас. Но я все равно другого мнения.

– Итак, что стоит дороже: лошадь или земля? – повторил вопрос вождь.

– Земля.

– Значит, тот, кто отбирает землю, заслуживает смерти. К тому же вы спутники человека, который убил Клеки-Петру. Это усугубляет вину. Воров мы бы просто застрелили, но вы еще и убийцы, поэтому перед смертью вас будут пытать. Но это не полный перечень ваших злодеяний. Вы предали нас кайова?

– Нет.

– Это ложь!

– Я не лгу!

– Вы ехали за нами, когда мы покинули ваш лагерь?

– Да.

– Значит, вы поступили как враги апачей.

– Нет. Вы нам угрожали, поэтому, как раз по законам Запада, мы должны были убедиться, ушли ли вы действительно, или нет. Вы могли укрыться и перестрелять нас всех до единого. Только поэтому мы поехали за вами.

– Почему ты не поехал один? Почему взял Олд Шеттерхэнда?

– Чтобы научить его читать следы, ведь он новичок в этом деле.

– А зачем вы позвали на помощь кайова?

– По следам мы определили, что ты поехал вперед. Нам показалось, что ты отправился за воинами, чтобы напасть на нас.

– И тогда вы обратились за помощью к кайова?

– Да.

– Разве вы не могли поступить иначе?

– Нет.

– Опять ложь! Чтобы уцелеть, надо было сделать то, о чем я говорил, – просто уйти из нашей страны. Почему вы этого не сделали?

– Мы не могли уйти, не сделав работы.

– Значит, вы решили закончить грабеж и для этого заключили союз с кайова? Тот, кто натравливает на нас врагов, погибнет. Вот и еще одна причина лишить вас жизни. Кроме того, когда мы напали на кайова, вы помогали им. Разве это не так?

– Да, это так. Но мы хотели избежать кровопролития.

– Ты хочешь рассмешить нас? Разве ты не следил за нами, когда мы подходили?

– Следил.

– Разве ты не подслушивал, о чем мы говорили?

– Подслушивал.

– Ты всю ночь просидел около нас. Да или нет?

– Да.

– Разве не ты вывел бледнолицых на берег воды, чтобы заманить нас в ловушку, и не ты приказал кайова укрыться в лесу, чтобы напасть на нас позже?

– Это тоже правда, но…

– Молчи! Я требую краткого ответа, а не долгих речей. Кто придумал ловушку?

– Я.

– А вот сейчас ты говоришь правду. Это из-за тебя многие из наших воинов были убиты, ранены и попали в плен. Итак, во всем виноват ты и твои товарищи. Вы все заслужили смерти!

– Но в мои планы входило…

– Молчи! Я не спрашиваю тебя! Великий Добрый Дух послал нам неизвестного спасителя, который помог мне и Виннету уйти на свободу. Мы пробрались к нашим лошадям, взяли тех, что были нам нужны, а остальных оставили пленным. Мы уехали, чтобы привести наших людей и напасть на кайова. Наши воины уже торопились навстречу, они увидели следы кайова и шли по ним. Уже на следующий день я встретил воинов и привел с собой. И снова пролилась кровь. У нас погибли шестнадцать человек, многие ранены. Это еще одна причина для смертного приговора. О пощаде не может быть и речи…

– Не надо нам твоей пощады, мы требуем справедливости! – оборвал вождя Сэм. – Я могу…

– Ты не можешь закрыть свой рот, собака? – в гневе воскликнул Инчу-Чуна. – Говори только тогда, когда тебя спрашивают! Но я больше спрашивать не буду. Раз ты напомнил о справедливости, будет тебе и справедливость! Сейчас спросим свидетеля. Пусть вождь кайова Тангуа возьмет слово. Эти бледнолицые наши друзья?

– Нет, – поспешил заверить Тангуа, на лице которого явно отражалась радость за смертельный поворот в нашей судьбе.

– Они хотели нас спасти?

– Нет! Они натравили меня на вас и подговаривали убить всех апачей, всех до единого!

Хотя я твердо решил молчать, такой наглости выдержать не смог:

– Чудовищная ложь! Жаль, у меня связаны руки, иначе ты бы уже валялся на земле.

– Смердящий койот! – вскричал в ярости Тангуа. – Я убью тебя!

С этими словами он даже замахнулся.

– Бей, если не считаешь подлостью нападать на беззащитных! – С презрением отвернувшись от него, я обратился к Инчу-Чуне: – Вы говорите о допросе и справедливости? Но что это за допрос и справедливость, если нам не дают говорить! Как нам защищаться, если грозят высечь за каждое слово, кроме угодных вам? Инчу-Чуна ведет себя как несправедливый судья, ибо так ставит вопрос, что ответ на него несет нам смерть. А когда мы хотим сказать правду, сказать то, что может нас спасти, нам затыкают рот. Нам не нужна такая справедливость. Начинайте пытки, ведь вы заранее все решили! Мы не порадуем вас стонами и криками.

– Уфф! – донесся до меня чей-то женский голос.

Я узнал сестру Виннету.

– Уфф, уфф, уфф! – завторили многие апачи.

Индейцы всегда уважали и признавали отвагу даже у своих смертельных врагов. Похоже, моя речь вызвала у апачей одобрение.

– Когда я впервые встретил Инчу-Чуну и Виннету, – продолжал я, – в моем сердце проснулось уважение, потому что глаза мои увидели людей отважных и справедливых. Но, видимо, я ошибся. Они не лучше других! Они внемлют словам лжеца и не слышат правды! Вы заставили замолчать Сэма Хокенса, но на меня угрозы не действуют. Я презираю тех, кто издевается над пленными, лишенными возможности защищаться. Будь я на свободе, я бы по-другому говорил с вами!

– Пес, ты меня называешь лжецом? – рявкнул Тангуа. – Я размозжу тебе череп!

Он схватил ружье и уже замахнулся на меня прикладом, но крепкая рука Виннету остановила его.

– Пусть вождь кайова успокоится! Слова этого Олд Шеттерхэнда звучат дерзко, но по-своему он прав. Прошу верховного вождя апачей, моего отца Инчу-Чуну, позволить пленному сказать то, что он хочет.

Инчу-Чуна не стал возражать. Он подошел ко мне и произнес:

– Олд Шеттерхэнд похож на хищную птицу, которая готова к бою даже в клетке. Но разве не он сражался с Виннету? Разве не его кулак свалил на землю и меня?

– Я сделал это не по своей воле. Ты сам меня вынудил!

– Что? – удивился Инчу-Чуна.

– Мы были готовы сдаться вам без боя и не собирались драться с апачами, но ваши воины не слушали наших слов. Они напали на нас и убили бы. Мы просто вынуждены были обороняться. Но ты спроси у них, ранили ли мы хоть кого-нибудь? Неужели все было бы так, если бы нашим желанием было убить вас? Мы старались никому не причинить зла. Но тут появился ты, набросился на меня и тоже не слушал моих слов. Я защищался и, хотя мог убить, всего лишь оглушил. Я – друг индейцев и не собирался лишать тебя жизни. Затем подбежал вождь кайова, Тангуа, чтобы снять с тебя скальп. Я не позволил ему это сделать, и он набросился на меня. В схватке я победил. Знай, Инчу-Чуна, я сохранил тебе не только жизнь, но и скальп!

– Этот паршивый койот врет, будто у него сто языков! – в бешенстве крикнул Тангуа.

– Он действительно лжет? – Виннету пристально взглянул на Тангуа.

– Разве мой красный брат Виннету сомневается в моих словах?

– Когда я подоспел, ты лежал неподвижно и отец мой тоже. Это верно. Пусть Олд Шеттерхэнд продолжает.

– Я свалил Тангуа, чтобы защитить Инчу-Чуну, и тут вдруг появился Виннету. Я не заметил его и получил удар прикладом, к счастью не по голове. Мы с Виннету боролись, он ранил меня в шею и язык, лишив возможности сказать, что я его друг. Кроме того, я был ранен в лицо и плечо, правая рука моя не двигалась, но все-таки я победил его. Он и Инчу-Чуна лежали без сознания. Я мог их убить, но не сделал этого!

– Ты собирался это сделать, но воин апачей ударил тебя прикладом и помешал тебе, – сказал Инчу-Чуна.

– Нет, все было не так. Разве вот эти трое бледнолицых, которые стоят рядом со мной связанные, не сдались вам добровольно? Разве они поступили бы так, будь они вашими врагами?

– Они знали, что им от нас не уйти. Возможно, в твоих словах и есть доля истины, но зачем ты лжешь, утверждая, что вынужден был оглушить Виннету в первой схватке!

– Но это правда!

– Что тебя заставило это сделать?

– Вы оба храбрейшие воины и сражались бы не на жизнь, а на смерть. В схватке вас могли ранить или убить. Но мы хотели сохранить ваши жизни, поэтому я оглушил Виннету. А тебя победили мои белые друзья. Я надеюсь, ты мне веришь!

– Все это вранье! – вскричал Тангуа. – Я подошел как раз тогда, когда он оглушил тебя. Именно он, а не я собирался снять с тебя скальп. Я попытался помешать, и тогда он ударил меня своей тяжелой рукой, в которую вселился сам Злой Дух. И никто не смог бы устоять перед таким ударом!

Повернувшись к вождю кайова, я с угрозой произнес:

– Ты прав, никто не устоит. Кулак я пускаю в ход только потому, что хочу избежать кровопролития. Но в следующий раз я буду сражаться с тобой не пустой рукой, а оружием. Запомни это!

– Ты собираешься сражаться со мной? – издевательски рассмеялся Тангуа. – Тебя сожгут, а пепел развеют по ветру!

– Ты глубоко ошибаешься! Меня освободят, и вот тогда я предъявлю тебе счет.

– Ты его получишь! Пусть сбудутся твои слова! Я сражусь с тобой и прикончу тебя!

Затянувшуюся словесную перепалку прервал Инчу-Чуна, который обратился ко мне:

– Олд Шеттерхэнд очень смел, раз уверен, что обретет свободу. Только сначала пусть он подумает о том, сколько препятствий ждет его на этом пути. Он сделал утверждения, но не представил никаких доказательств!

– Разве не я оглушил Рэтлера, когда он стрелял в Виннету, а попал в Клеки-Петру? Это не доказательство?

– Нет. Ты мог поступить так совсем с другой целью. Хочешь еще сказать что-нибудь?

– Пока нет.

– Потом ты уже вообще ничего не скажешь.

– Не думаю. Сейчас я буду молчать. Хочу услышать ваш приговор.

Инчу-Чуна отвернулся от меня и подал знак своим. Из полукруга выступили несколько старых воинов и уселись вместе с тремя вождями. Начался совет, во время которого Тангуа прикладывал все усилия, чтобы ухудшить наше положение. Мы тем временем получили возможность перекинуться парой слов.

– Любопытно, до чего они там договорятся, – заметил Дик Стоун. – Ничего хорошего от них не жди!

– Это точно, – кивнул Уилл Паркер, – жить нам осталось пару часов.

– А может, и меньше. Эти типы ничему не верят, хоть ты тресни! – запричитал старый Сэм. – Вы, кстати, весьма неплохо выступили, сэр! А Инчу-Чуна меня просто удивил.

– Почему? – спросил я.

– Столько пустословить вам разрешил! При этом мой клюв затыкал сразу, как только я его открывал.

– Пустословить? Вы это серьезно, Сэм?

– Разумеется.

– О, вы очень любезны!

– Пустословием я называю всякую пустую болтовню. Какой прок от ваших слов? Результата сейчас ни у вас, ни у меня нет.

– Я другого мнения.

– И на что вы надеетесь?

– Виннету намекнул мне на плавание. Возможно, они заранее пришли к какому-то решению, и, думаю, их суровое обращение с нами во время допроса имело целью нас запугать. Приговор будет значительно мягче.

– Не ломайте комедию, сэр! Неужто вы верите, что они позволят нам спастись, устраивая соревнования по плаванию?

– Именно так.

– Полная чушь! Вы хоть знаете, куда нам придется плыть? Прямо в лапы смерти. Когда отдадите концы, вспомните, что я был прав!

Этот маленький странный человечек никогда, даже в самую тяжелую минуту, не терял чувства юмора и мог от души смеяться собственным, иногда сомнительным шуточкам. Но веселье длилось недолго. Кончился совет, и воины, участвовавшие в нем, заняли свои места в полукруге среди наблюдателей. Инчу-Чуна снова громко обратился ко всем присутствующим:

– Слушайте, воины апачей и кайова! Вот решение, которое было принято по судьбе этих четырех бледнолицых! Поначалу совет старейшин постановил согнать их в воду и заставить сражаться друг с другом, после чего сжечь останки. Но Олд Шеттерхэнд, самый младший из них, сказал такие слова, в которых сквозила мудрость стариков. Они заслужили смерть, но, кажется, они не так плохи, как мы прежде думали. Поэтому мы отменили наше предыдущее решение и хотим, чтобы сам Великий Дух рассудил нас и вынес свой приговор!

Вождь сделал паузу, а вездесущий Сэм успел вставить:

– Черт возьми! Вы хоть понимаете, сэр, к чему он клонит?

– Догадываюсь, – ответил я. – Они хотят устроить поединок, свой «Божий суд».

– Точно! Осталось понять, кто с кем будет сражаться!

Инчу-Чуна тем временем продолжал:

– Этот молодой бледнолицый, которого называют Олд Шеттерхэнд, вероятно, лидер среди белых пленников. Дальнейшая их судьба будет в его руках. С нашей стороны исход поединка должен определять воин соответствующего ранга. Им буду я, Инчу-Чуна, вождь апачей!

По рядам краснокожих пронесся рокот удивления. Они были удивлены неожиданным решением вождя. Ведь он спокойно мог выставить вместо себя какого-нибудь крепкого воина и уклониться от опасности, которая, несомненно, угрожала и ему. Чтобы рассеять сомнения, вождь продолжил свою речь:

– Этот бледнолицый покусился на честь Инчу-Чуны и Виннету. Он сумел кулаком сбить их с ног и оглушить. Теперь наступил момент снова вступить в борьбу с Олд Шеттерхэндом, чтобы смыть эти пятна позора. Виннету пришлось уступить его мне, ибо я старший и знатнейший вождь апачей. Он дал на это согласие. Победив Шеттерхэнда, я восстановлю и свою честь, и честь моего сына!

Вождь снова сделал паузу.

– Можете ликовать, сэр! – прошептал мне Хокенс. – Вы умрете более быстрой смертью, чего не скажешь про нас. Вы его в свое время пощадили, а вот теперь от него пощады не ждите!

– Не стоит опережать события.

– А чего тут ждать! И так все ясно. Вы что, надеетесь, что это будет поединок на равных условиях?

– Даже и не думаю.

– Не сомневайтесь, условия ими будут выставлены такие, чтобы противник проиграл в любом случае. Вот, послушайте внимательно!

– Мы освободим Олд Шеттерхэнда от веревок и прикажем ему войти в реку, – продолжал Инчу-Чуна. – Он должен будет плыть, но без оружия. Я буду преследовать его с томагавком. Если Олд Шеттерхэнд выйдет невредимым на другом берегу и доберется до кедра, который растет там, на поляне, он свободен, и его спутники тоже. Они могут уйти, куда захотят. Но если я убью его прежде, чем он достигнет того кедра, всех его друзей ждет смерть. Они погибнут, но не от пыток и огня, а от наших пуль! Пусть все присутствующие здесь воины подтвердят, что они слышали и поняли мои слова и что одобряют мое решение!

– Хуг! – единогласно прозвучало в ответ.

Сэм не преминул заметить:

– Хитро начинают эти парни! Для поединка выбран самый достойный! Чепуха! На самом деле они вас считают гринхорном – в этом все дело. Меня, меня нужно было пустить в воду! Уж Сэм Хокенс показал бы им, как плещется форель. Но вы… Подумать только, сэр, наша жизнь теперь целиком и полностью зависит от вас! Один ваш неосторожный шаг – и мы пропали! Больше я не скажу вам ни слова, можете не сомневаться!

– Не волнуйтесь, дорогой Сэм! – Я пытался успокоить друга. – Все, что в моих силах, я сделаю! Думаю, что краснокожие поступили как раз правильно, выбрав меня. Уверен, что мне легче будет спасти вас, нежели вам – нас.

– Надеюсь! Тут ведь речь о жизни и смерти. Только помните: Инчу-Чуну щадить нельзя ни в коем случае!

– Посмотрим.

– Тут нечего смотреть! Если пощадите его, сами погибнете, да и мы тоже. Пожалуй, надеетесь на свой кулак?

– Конечно.

– Не надейтесь. Рукопашного боя не будет.

– А как же он убьет меня?

– Томагавком. Вам ведь известно, что им пользуются не только в рукопашном бою. Томагавк – страшное оружие в борьбе на расстоянии. Индейцы так искусно метают топор, что с дистанции в сто шагов могут снести кончики вытянутых вверх пальцев. Инчу- Чуна не бросится на вас с томагавком, только кинет его вам вдогонку. Он убьет вас при первом же броске. Поверьте, будь вы самым превосходным пловцом, вам не удастся доплыть до того берега. Инчу-Чуна ударит вас томагавком по голове, а вернее, по затылку, и закончит этот спектакль. Ни ваша сила, ни ловкость на сей раз не пригодятся.

– Знаю, дорогой Сэм. Но знаю я и то, что хитростью можно добиться большего.

– Хитростью? Сэм Хокенс славится своей смекалкой, но и он не понимает, как вы собираетесь обвести вождя вокруг пальца. И вообще, разве сможет хитрость всех хитрецов в мире устоять против метко брошенного томагавка?

– Устоит, Сэм.

– Это каким образом?

– Увидите. Хотя… может, и не увидите. Самое главное, верьте мне – все кончится хорошо.

– Вы так говорите, чтобы успокоить нас.

– Сэм, не надо преувеличивать опасность. У меня есть план.

– Только этого не хватало! План может быть один – плыть на ту сторону. Все равно Инчу-Чуна достанет вас томагавком.

– Не достанет. Если я утону, вы будете спасены.

– Сэр, да у вас предсмертный бред!

– Я знаю, что делать. Запомните: я тону, и все кончается хорошо.

Последние слова я произнес скороговоркой, потому что к нам снова подошли вожди. Первым заговорил Инчу-Чуна:

– Сейчас мы развяжем Олд Шеттерхэнда, но пусть он не думает о бегстве. Сотня моих воинов бросится за ним в погоню.

– Да я и не собираюсь, – улыбнулся я. – Друзей не бросают в трудную минуту.

Индейцы развязали мне руки, я расправил плечи, проверяя упругость мышц, и сказал:

– Для меня большая честь соревноваться в плавании не на жизнь, а на смерть со знаменитым вождем апачей, но ему это не делает чести.

– Почему?

– Потому что я не достоин быть его противником. Последний раз плавал я в каком-то ручье очень давно, а потому сомневаюсь, что смогу переплыть такую широкую и глубокую реку.

– Уфф! Меня это не слишком радует! Я и Виннету – лучшие пловцы племени. Чего стоит победа над плохим пловцом?

– К тому же ты вооружен, а я – нет. Получается, что я приговорен к смерти заранее, мои спутники тоже. Но все-таки расскажи, как будет проходить наш поединок. Кто первым войдет в воду?

– Ты.

– А когда ты нападешь на меня?

– Когда захочу! – повысил голос Инчу-Чуна с гордой и презрительной улыбкой мастера, которого заставляют иметь дело с невеждой.

– Значит, это может произойти в воде?

– Да.

Я притворялся еще более испуганным и расспрашивал дальше:

– Ты ведь можешь убить меня, а я тебя – нет…

На лице Инчу-Чуны появилось такое презрение, что я легко отгадал ответ на мой вопрос, который был брошен мне в виде молчаливого упрека. Вслух он сказал:

– Это честный поединок. Ты должен убить меня. Иначе ты не сможешь добраться до цели!

– Что мне угрожает в случае твоей смерти?

– Ничего. Если я убью тебя, то итог тебе известен, а если ты лишишь меня жизни и сможешь коснуться кедра, ты свободен. Идем!

Инчу-Чуна отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Я стал снимать куртку и обувь, вынул все из карманов и сложил на землю.

– Дело дрянь! – подал голос Сэм. – Видели бы вы свое лицо, сэр! И слышали бы свой жалкий голос! Что-то у меня уже нет надежды…

Апачи стояли рядом, и я уже не имел возможности объяснять другу, почему я так себя вел. Главное, что я сам прекрасно знал, откуда у меня все это. Раз Сэм попался на мою удочку, я надеялся поймать на нее и Инчу-Чуну.

– Еще один вопрос, – обратился я к нему. – Если я выиграю, вы вернете все мои вещи?

Апач разразился коротким раздраженным смехом, посчитав мой вопрос бессмысленным, но кивнул.

– Лошадей и ружья?

На этот раз Инчу-Чуна смерил меня почти презрительным взглядом:

– Тебе вернут все – я сказал! Или у тебя нет ушей? Когда-то одна жаба хотела посостязаться с орлом и спрашивала, чем он ее наградит в случае ее победы… Если ты плаваешь не лучше, чем говоришь и думаешь о нас, мне стыдно, что я не выставил тебе в противники старую скво!

Мы направились к берегу, следом полукругом неторопливым шагом двигались индейцы. Проходя мимо Ншо-Чи, я поймал ее взгляд – она прощалась со мной навсегда. Тем временем многие краснокожие уже рассаживались на берегу поудобнее.

Несомненно, я подвергался очень большой опасности. Как бы я ни плыл по реке – прямо, вкось или зигзагами, – меня неизбежно настигнет томагавк вождя. Оставалась, в сущности, только одна возможность спасения: я должен был нырять, а в этом искусстве я, к счастью, был далеко не последний, каковым, очевидно, меня считал сам Инчу-Чуна.

Но на одно только ныряние я не мог положиться. Мне пришлось бы подниматься на поверхность воды, чтобы запастись воздухом, и в эти моменты моя голова становилась идеальной мишенью для томагавка. Нет, я вовсе не должен выплывать наверх, по крайней мере, в поле зрения краснокожих. Но как это сделать? Осмотрев берег по обе стороны, я для себя отметил, что условия местности были благоприятны.

Как уже упоминалось, мы находились на широкой песчаной косе. Вверх по течению, метрах в ста от меня, снова начинался лес. В том месте река делала крутой поворот, который нельзя было не заметить даже издалека. Вниз по течению, на расстоянии примерно в полмили, песок заканчивался, уступая место каменистой почве.

Если прыгнуть в воду и долго не показываться на поверхности, меня сочтут утонувшим. Через некоторое время они станут искать мое тело вниз по течению. Получается, что спасение мне надо искать в противоположном направлении, то есть вверх по реке. Приметив одно место, где вода подмыла берег, который вследствие этого буквально нависал над рекой, я решил использовать его в качестве удобного укрытия. Вдалеке, дальше по течению, я заметил кучи сломанных и вырванных с корнем деревьев, за которыми я тоже мог бы спрятаться, когда мне придется вынырнуть. Проиграв все это в голове, я решил притвориться, будто очень опасаюсь предстоящего испытания, рассчитывая обмануть бдительность краснокожих.

Инчу-Чуна разделся, оставшись в легких индейских леггинах. Заткнув за пояс свой томагавк, предварительно освободившись от других мешавших ему вещей, он произнес:

– Начинаем. Прыгай в воду!

– Может, сначала измерить глубину? – спросил я нерешительным тоном.

По лицу вождя скользнула бесконечно презрительная усмешка. Он приказал подать копье. Я взял его и опустил в воду, но не достал дна. Это обстоятельство было для меня выгодно, но я сделал вид, что еще более удручен, присел на корточки у воды и смочил себе лоб, будто опасаясь апоплексического удара при резком погружении в воду. Позади раздались ироничные замечания и смех – верный признак того, что я достиг своей цели.

Тангуа, как нахохлившийся петух, скрестил руки на груди и задрал нос выше неба. Виннету снисходительно улыбался: наверное, ему было неловко, что он когда-то отнесся ко мне с участием. Сестра его опустила глаза и не решалась даже взглянуть на меня. Послышались очередные стенания Хокенса.

– Чего ты медлишь? Прыгай! – крикнул мне Инчу-Чуна.

– Прыгать? – простодушно уточнил я. – Неужели нельзя решить дело по-иному?

Оглушительный хохот раздался в толпе индейцев, сквозь который я услышал голос Тангуа:

– Освободите эту жабу! Подарите ей жизнь! Не стоит воину марать о нее руки!

– Прыгай! – гневно крикнул Инчу-Чуна. – Или мой томагавк поможет тебе!

Только этого я и ждал. Беспомощно растопырив руки, я издал испуганный вопль и шлепнулся в воду. Но уже в следующий момент я оставил притворство. Достигнув дна, я затем несколько раз поднялся и поплыл, конечно под водой, вверх по течению, держась вплотную к берегу.

Через пару секунд где-то сзади я услышал шум: это прыгнул в воду Инчу-Чуна. Позже я узнал, что первоначально он хотел дать мне возможность немного отплыть и только тогда броситься в реку, чтобы погнать меня к другому берегу и там прикончить. Однако, увидав мою трусость, он отказался от этого намерения и кинулся тотчас же за мной, дабы убить меня, как только я всплыву на поверхности.

Очень скоро я достиг того места, где нависающий берег выдавался над водой, и осторожно высунул голову на поверхность. Никто не смог бы меня увидеть, кроме вождя. К моему счастью, его голова смотрела в противоположную сторону. Я набрал воздуха, снова опустился под воду и поплыл дальше – до нагроможденных у берега деревьев, где я опять-таки вынырнул, чтобы запастись воздухом. Ветки хорошо скрывали меня, и я мог подольше оставаться над водой. Отсюда мне хорошо было видно Инчу-Чуну, осматривавшегося по сторонам, как хищный зверь, подстерегающий добычу. Теперь мне оставалось проплыть последнюю, наибольшую часть пути, отделявшего меня от опушки леса на том берегу, где заросли спускались к самой воде. Я благополучно достиг и этого места и под прикрытием кустарника вылез на берег.

Теперь мне предстояло добраться до излучины реки и там, никем не замеченным за поворотом, переплыть на другой берег. Проделал я это довольно быстро, но прежде сквозь кусты взглянул на тех, кого пытался обмануть. Апачи кричали и жестикулировали на берегу, а их вождь, продолжающий в растерянности ждать меня, плавал туда-сюда. Думаю, что до него уже дошло, что я физически не мог бы так долго находиться под водой. Интересно, понял ли теперь старый Хокенс мои слова?

Итак, я бежал по лесу вдоль берега вниз по реке, пока ее поворот не остался у меня за спиной. Вскоре лес закончился. Из-за кустов я стал наблюдать, как многие краснокожие попрыгали в воду и стали копьями шарить в реке, разыскивая мое «мертвое» тело. Я мог бы спокойно направиться к кедру и легко выиграть состязание, но я не сделал этого, поскольку не хотел такой простой победы, а решил преподать урок Инчу-Чуне и обязать его благодарностью.

Он все еще плавал взад и вперед по реке, не догадываясь даже посмотреть в сторону кустов, служивших мне укрытием. Тогда я снова вошел в воду, лег на спину так, чтобы нос и рот торчали из воды, и, делая слабые движения руками, чтобы не пойти ко дну, отдался течению. Даже теперь меня никто не заметил. Когда я поравнялся с тем местом, где на берегу стояла толпа индейцев, я снова нырнул, переплыл под водой реку и, показавшись на поверхности, громко крикнул:

– Эй, Хокенс, мы выиграли!

Опешившие краснокожие увидели меня и подняли страшный вой. Казалось, будто тысячи чертей завопили изо всей мочи! Кто хоть раз в жизни слышал подобный звук, не забудет его никогда. Заметив меня, Инчу-Чуна, сильно взмахивая руками, поплыл в мою сторону, но я не должен был подпускать его слишком близко и, выждав некоторое время, повернул к другому берегу и вышел на него. Здесь я остановился и услышал донесшийся до меня голос Сэма:

– Прочь, сэр! Скорее к кедру!

Сейчас мне никто не мог помешать осуществить это. Но я, как уже упоминал, хотел проучить Инчу-Чуну и поэтому начал движение не раньше, чем увидел его от себя на удалении трех-четырех десятков метров. Только тогда я пустился бегом к дереву. Будь я еще в воде, ему, вероятно, удалось бы поразить меня томагавком, но теперь я был убежден, что он сможет воспользоваться своим страшным оружием, лишь достигнув берега.

До дерева оставалось около трехсот шагов. Пробежав большими прыжками половину этого расстояния, я остановился и оглянулся. В этот момент вождь апачей вылез на берег. Он явно готов был попасть в поставленную мной ловушку. Догнать меня он уже был не в силах: только его томагавк мог бы настичь меня. Он тотчас же вытащил его из-за пояса и помчался вперед. Я все еще стоял на месте. Только подпустив его настолько близко, что положение стало опасным, я побежал – и то лишь для виду. Я знал, что отец Виннету не метнет томагавк, пока я стою не двигаясь, ибо в этом случае, увидев летящий топор, я всегда успею увернуться. Только сохранив оружие при себе, он сможет нагнать меня и зарубить. Хотя он мог швырнуть в меня томагавк, когда я побегу.

Я бросился было бежать, но, сделав около двадцати прыжков, неожиданно остановился и снова посмотрел назад. Мой расчет оказался правильным. Инчу-Чуна как раз приостановился, чтобы вернее прицелиться, и замахнулся топором. Как раз в тот момент, когда я взглянул на него, он метнул в меня томагавк. Я был готов к такому повороту дела, поэтому быстро отскочил в сторону – и топор пролетел мимо, вонзившись в песок.

Только это мне и нужно было. Я тотчас подхватил томагавк, но, вместо того чтобы бежать к дереву, спокойным шагом пошел навстречу вождю апачей. Тот чуть не зарычал от гнева и бросился в мою сторону. Я поднял над головой томагавк, угрожающе крикнув ему:

– Берегись, Инчу-Чуна! Ты снова обманулся в Олд Шеттерхэнде! Этот острый топорик сейчас может угодить тебе в голову!

Вождь приостановился и закричал:

– Собака! Как ухитрился ты уйти от меня в воде? Злой Дух опять помог тебе!

– Скорее, Добрый! – ответил я ему весело и добавил: – Вижу, ты хочешь врасплох напасть на меня, но знай: это будет стоить тебе жизни! Я вовсе не собираюсь причинить зло ни тебе, ни Виннету. Вы мне дороги оба. Но если ты нападешь на меня, я буду защищаться. Ты знаешь прекрасно, как я умею сражаться. А теперь еще у меня твой томагавк. Будь осторожен, вождь, и…

Дальше сказать я не успел. Он был так разъярен, что потерял способность владеть собой. Судорожно простирая руки, он бросился ко мне. Но я ловко уклонился в сторону, и сила направленного в меня удара свалила его самого. Я тотчас же подбежал к нему, прижал коленями его руки, сжал левой рукой его горло, взмахнул томагавком и крикнул:

– Проси о пощаде, вождь!

– Нет!

– Тогда я разобью тебе голову.

– Убей меня, собака! – прохрипел он, тщетно пытаясь приподняться.

– Нет, ты – отец Виннету, а потому будешь жить. Но я должен обезвредить тебя на некоторое время. Иного выхода у меня нет.

С этими словами я ударил его плоской стороной томагавка по голове. Тело вождя содрогнулось и обмякло. С того берега реки, где стояли краснокожие, можно было подумать, что я убил его. Поэтому оттуда донесся еще более ужасный вой, нежели слышанный мной недавно.

Я немедленно связал поясом руки вождя и перетащил его к кедру. Оставив там бесчувственного Инчу-Чуну, я поспешил к берегу, заметив, что множество краснокожих во главе с Виннету бросились вплавь через реку. Обстоятельства могли стать для меня роковыми, да и для моих друзей тоже, – ведь апачи могли и не сдержать обещание. Подбежав к берегу, я громко крикнул:

– Поворачивайте назад! Ваш вождь жив, и я не причинил ему вреда. Но если вы выйдете на берег, его ждет смерть! Я готов говорить с Виннету. Пусть он придет один.

Однако апачи не обратили внимания на мое предостережение. Тогда Виннету приподнялся на мгновение над водой, чтобы все могли его видеть, и сказал несколько слов, которых я не мог разобрать. Краснокожие тотчас повиновались ему, повернув назад. Сын вождя направился в мою сторону. Я стал спокойно его ждать, пока он подплывал и выбирался на берег.

– Ты поступил правильно, отослав своих воинов. Твоему отцу грозила опасность.

– Ты ранил его томагавком?

– Нет. Мне пришлось оглушить его, иначе бы он не сдался.

– Ты мог бы убить его! Он был в твоей власти.

– Я не люблю лишать жизни своих врагов, тем более человека, который мне дорог, ведь он – отец Виннету. Вот, возьми его оружие! Ты решишь, кто из нас одержал верх и следует ли исполнить обещание, данное мне и моим спутникам.

Виннету взял томагавк и посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом. Выражение его глаз постепенно смягчалось. Я прочел на его лице восхищение, когда он произнес:

– Что за удивительный человек этот Олд Шеттерхэнд! Кто может его понять?

– Ты научишься понимать меня.

– Но ведь ты отдал мне этот томагавк, еще не зная, сдержим ли мы слово. А ведь ты мог бы им защищаться! Разве ты не понимаешь, что теперь ты в моих руках?

– Я не боюсь, не только потому, что полон сил, но потому, что знаю: Виннету не лжец, а благородный воин, никогда не изменявший данному им слову.

Апач протянул мне руку и ответил с блеском в глазах:

– Ты прав! Теперь ты свободен, как и другие бледнолицые, кроме Рэтлера. Ты доверяешь мне, и я хотел бы испытывать такое же доверие к тебе.

– Пойдем к твоему отцу!

– Да. Я должен осмотреть его, ведь удар Олд Шеттерхэнда может быть смертельным, даже если он этого и не хотел.

Мы подошли к кедру и сняли путы с рук вождя апачей. Виннету осмотрел отца и сказал:

– Он жив, но очнется не скоро и, вероятно, с сильной головной болью. Я пришлю сюда несколько воинов. Мой брат Олд Шеттерхэнд пойдет вместе со мной!

Так Виннету впервые назвал меня братом. Впоследствии я часто слышал из его уст это слово и знаю, что он всегда произносил его с искренним чувством любви и преданности.

Мы подошли к берегу и вдвоем переплыли реку. Краснокожие поджидали нас с напряженным вниманием. Увидев, что мы мирно плывем рядом, они не только поняли, что мы стали друзьями; они непременно должны были убедиться и в том, что были не правы, сделав меня объектом своих насмешек и издевательств. Когда мы вышли на берег, Виннету взял меня за руку и громко объявил:

– Олд Шеттерхэнд победил! Он и трое его спутников свободны!

По толпе прокатился ропот одобрения, но Тангуа стоял с мрачным видом. Мне предстояло еще посчитаться с ним, ибо его лживые выдумки, его старания добиться нашей смерти не могли остаться безнаказанными. При этом я думал не столько о себе самом, сколько о тех белых, которые в будущем могли иметь дело с этим негодяем.

Виннету вместе со мной прошел мимо него, даже не удостоив взглядом. Он подвел меня к столбам, где были привязаны три моих спутника.

– Аллилуйя! – воскликнул Сэм. – Мы спасены! Нас не прикончат! Сэр, мужчина, дружище, гринхорн… как вас там?

Виннету передал мне свой нож и сказал:

– Разрежь путы! Освободи их! Ты заслужил сделать это сам.

Как только я освободил их, они втроем бросились ко мне и стали душить меня в объятиях, да так, что я еле жив остался. Расчувствовавшийся Сэм припал к моей руке, при этом из его маленьких глазок в густую, как лес, бороду закапали слезы.

– Сэр! Если я когда-нибудь забуду вашу услугу, пусть первый же встречный медведь проглотит меня вместе с потрохами! Как же это вам удалось? Вы так боялись воды, что все сразу решили, что вы утонули!

– Разве я не сказал, что если утону, то мы будем спасены?

– Он говорил это? – вмешался Виннету. – Значит, все это было подстроено?

Я утвердительно кивнул головой.

– Мой брат знал, что делал! Он поплыл вдоль этого берега вверх по течению реки, а потом переплыл ее, чтобы вернуться вдоль того берега. Так? Мой брат не только силен, как медведь, он хитер, как лисица прерий! Не завидую его врагам!

– Виннету тоже им был!

– Но это в прошлом.

– Значит, ты веришь мне, а не лжецу Тангуа?

Апач снова окинул меня испытующим взором, протянул руку и сказал:

– У тебя честные глаза. Я верю тебе.

Тем временем я оделся и достал из нагрудного кармана охотничьей куртки жестянку из-под сардин.

– Мой брат Виннету стоит на правильном пути. И я сейчас докажу это. Узнает ли он этот предмет?

Вынув из коробки прядь волос, я демонстративно развернул ее и показал Виннету. Тот протянул было руку, но в удивлении отступил на шаг и воскликнул:

– Это волосы с моей головы! Кто дал их тебе?

– Разве Инчу-Чуна не рассказывал, как вы были привязаны к деревьям и Великий Дух послал вам незримого спасителя? Да, он был невидим, ибо не смел показаться кайова. Но теперь ему нет нужды скрываться. Итак, ты видишь, что я не враг тебе, а, наоборот, всегда был твоим другом!

– Так это ты освободил нас! Значит, тебе мы обязаны свободой и, может быть, жизнью! – не смог сдержать эмоций Виннету.

Он снова взял меня за руку и повел к тому месту, где стояла его сестра, все время внимательно наблюдавшая за нами.

Когда мы оказались рядом, он сказал:

– Ншо-Чи видит перед собой храброго воина, который тайком освободил меня и отца. Пусть и Ншо-Чи поблагодарит его!

Сестра подала мне руку и произнесла одно лишь слово:

– Прости!

Ей следовало бы всего лишь сказать «спасибо», но она попросила прощения! Но почему? В этот момент я очень хорошо ее понял и почувствовал. Пока я лежал в пуэбло, она узнала меня лучше, чем кто-либо другой, но все равно поверила в ложное обвинение, посчитав трусом. Теперь она посчитала, что обязана выразить нечто большее, чем просто благодарность. Я взял ее за руку и сказал:

– Ншо-Чи наверняка помнит все, что я ей рассказывал. Поверит ли моя сестра теперь в мой рассказ?

– Я верю моему белому брату!

Стоявший поблизости Тангуа ничуть не скрывал своей злобы. Я подошел к нему и сказал, глядя прямо в глаза:

– Тангуа, вождь кайова! Кто ты: жалкий лжец или человек, любящий правду?

– Хочешь меня оскорбить?

– Нет, просто хочу понять, кто ты есть и что мне с тобой делать.

– Пусть Олд Шеттерхэнд знает, что я люблю правду.

– Хм, значит, ты держишь данное тобой слово?

– Да.

– Тогда Тангуа должен помнить, что он мне обещал.

– Когда?

– Когда я был связан.

– Я много чего говорил…

– Думаю, что ты хорошо знаешь, что я имею в виду.

– Понятия не имею.

– Что ж, придется напомнить. Ты ведь хотел со мной посчитаться, не так ли?

– Разве я такое говорил?

– Да, ты жаждал биться со мной и победить!

Тангуа, по-видимому, не на шутку струхнул. Он нерешительно ответил:

– Я не помню этих слов… Олд Шеттерхэнд, наверное, не так меня понял.

– Виннету был при этом. Он тоже может подтвердить.

Молодой сын вождя утвердительно кивнул.

– Так готов ты сдержать свое слово? – продолжал я.

– Мне надо подумать.

– Храбрый воин не думает долго. Или ты сражаешься, или останешься трусом!

– Хочешь обвинить меня в трусости? Я пробью ножом грудь тому, кто повторит это!

– Я повторю, – спокойно, но твердо сказал Виннету, – если ты не сдержишь слово, которое давал Шеттерхэнду.

– Я сдержу его, – процедил сквозь зубы Тангуа.

– Значит, ты готов сражаться с ним?

– Да. Мне не терпится пролить его кровь!

– Тогда определимся с оружием, – продолжил Виннету.

– Кто примет это решение?

– Олд Шеттерхэнд.

– Почему он?

– Потому что ты оскорбил его.

– Но я вождь, а он – простой белый!

– Олд Шеттерхэнд выше любого индейского вождя!

– Это он сам так сказал?

Чувствуя, что разговор заходит не в то русло, я решил разрешить спор быстрее:

– Пусть выбирает Тангуа. Мне все равно, каким оружием его побеждать!

– Ты не победишь! – злобно воскликнул вождь кайова. – Думаешь, я выберу твой любимый кулачный бой? Или нож, которым ты убил Метан-Акву? Или дуэль на томагавках, в которой ты одержал верх над Инчу-Чуной? Нет! Мы будем стрелять друг в друга из ружей, и моя пуля застрянет в твоем сердце!

– Хорошо. Пусть будет так. Мой брат Виннету слышал, в чем признался Тангуа?

– В чем?

– Сейчас он признал то, что я боролся с Метан-Аквой и уложил его ножом ради спасения апачей от столба пыток. Прежде он все это отрицал, что является лишним подтверждением его лжи.

– Хочешь сказать, что я лжец? – прогремел голос вождя кайова. – Ты заплатишь за эти слова жизнью! Мы сейчас же начнем поединок, и я пристрелю тебя как бешеную собаку!

Тангуа давно сжимал в руках свое ружье. Виннету тем временем послал одного из апачей в пуэбло за моим «медведебоем» и патронами. Вскоре все было на месте. Тогда Виннету обратился ко мне со словами:

– Пусть мой белый брат скажет, на каком расстоянии вы будете стреляться и сколько может быть сделано выстрелов.

– Все равно, – ответил я. – Пусть решает тот, кто выбрал оружие.

– Я уже решил, – произнес Тангуа. – Расстояние – двести шагов, и стрелять до тех пор, пока один из нас не упадет на землю и не сможет больше подняться.

– Я буду наблюдать за поединком, – объявил Виннету. – Вы станете стрелять по очереди, – если один из вас нарушит это условие, я всажу ему пулю в лоб! Кто стреляет первым?

– Я, – поторопился с ответом вождь кайова.

Виннету с сомнением покачал головой:

– Тангуа хочет окончательно забрать себе все преимущества. Первым будет стрелять Олд Шеттерхэнд.

– Да нет, не стоит, – заметил я. – Пусть он стреляет первым, иначе не успеет потом сделать ни одного выстрела.

– Хвастун!

Повернувшись к вождю кайова, я сказал:

– Мне так хочется прикончить тебя, но я не сделаю этого. За свою подлость ты все равно ответишь – будешь хромать до конца жизни. Я прострелю тебе правое колено. Запомни это!

– Вы слышали? – расхохотался Тангуа. – Этот бледнолицый, которого друзья прозвали гринхорном, просто смешон! Он утверждает, что с двухсот шагов попадет мне в колено! Смейтесь над ним, воины!

Сказав это, Тангуа стал озираться по сторонам, но никто его не поддержал. Тогда он повысил голос:

– Неужели вы боитесь его? Скоро я покажу вам, как он смешон! Идемте скорее, отмерим эти двести шагов!

Я осмотрел мой «медведебой». Он был в отличном состоянии. Я выстрелил из двух стволов в воздух, чтобы окончательно убедиться в исправности оружия. Затем зарядил его тщательнейшим образом.

В этот момент подошел Сэм Хокенс:

– Сэр, у меня к вам сотня вопросов, но все никак не найду возможности их задать. Поэтому остался только один: вы в самом деле хотите всего лишь прострелить ему колено?

– Этого вполне достаточно.

– Нет! Мерзавца надо уничтожить без пощады, если не ошибаюсь! Сколько бед приключилось с того момента, как он решил стянуть лошадей у апачей!

– Его подговорили белые, которые в этом деле виноваты не меньше.

– Если бы сам не хотел, то не стал бы воровать! Я на вашем месте всадил бы в него пулю, да не одну! Он-то уж точно станет метить вам в голову.

Между тем отмерили двести шагов, и мы заняли свои места. Я был совершенно спокоен, в то время как Тангуа тихо шипел, изрыгая оскорбления. Виннету находился примерно посередине между нами. Похоже, даже у него лопнуло терпение слушать брюзжание вождя кайова.

– Пусть вождь кайова замолчит! – громко произнес он. – Я считаю до трех. Когда скажу «три», можно стрелять. Если кто-то разрядит свое ружье, не дождавшись команды, получит пулю в лоб.

Естественно, все присутствующие с большим напряжением ожидали развития событий. Зрители стали двумя рядами справа и слева от нас, образовав широкий проход, конечными точками которого с разных сторон были Тангуа и я. Неожиданно воцарилась глубокая тишина.

– Вождь кайова может начинать, – раздался в этой тишине голос Виннету, – раз… два… три!

Я стоял неподвижно лицом к противнику. Кайова начал старательно целиться еще при первых словах Виннету, поэтому, как только прозвучала команда, он нервно спустил курок. Смертельная пуля с противным визгом просвистела совсем рядом с моим ухом. Толпа продолжала безмолвствовать.

– Теперь очередь за Олд Шеттерхэндом! – объявил Виннету и начал счет.

– Постой! – прервал я его. – Когда в меня целился Тангуа, я стоял прямо и не шевелился. А он вертится как юла и норовит повернуться ко мне боком.

– Это мое право! – выкрикнул в ответ Тангуа. – Кто запретит мне? Мы не договаривались, как будем стоять.

– Ладно! – заметил я. – Стой, как тебе хочется.

Кайова полагал, что, повернувшись боком, он уменьшал площадь вероятного поражения. При прочих условиях это действительно было так, но сейчас он ошибался. В противника можно было бы выстрелить без всякого предупреждения, но я предпочитаю играть в открытую. Если бы Тангуа стоял лицом ко мне, пуля поразила бы только его правое колено. Но он по собственной глупости стал ко мне боком. Это означало, что одной пулей я раздроблю ему оба колена! Другого варианта просто не было. Ну что ж, каждый сам хозяин своей судьбы. Пусть стоит, как ему хочется, подумал я, но затем все же предостерег его.

– Стреляй не словами, а пулей! – насмешливо ответил мой противник, так и оставшись стоять как прежде.

– Стреляет Олд Шеттерхэнд! – снова объявил Виннету. – Раз… два… три!

В ту же секунду я выстрелил. Тангуа испустил громкий вопль, выронил ружье, пошатнулся взад-вперед и, раскинув руки, рухнул на землю.

Со всех сторон послышались возгласы удивления, и возбужденные зрители бросились к раненому. Я направился туда же, и, пока шел, все почтительно расступались.

– В оба колена! – раздавалось вокруг меня.

Когда я подошел, Тангуа яростно стонал, лежа на земле. Виннету склонился над ним и осматривал раны. Увидев меня, он сказал:

– Пуля прошла, как и предупреждал мой белый брат, через два колена. Отныне Тангуа никогда не сможет вскочить на коня, чтобы уводить чужих мустангов!

Как только раненый увидел меня, из его уст снова посыпался град ругани и проклятий.

– Я предостерегал тебя, но ты не слушал, – сказал я ему.

Надо отдать должное, Тангуа старался не стонать – индеец всегда должен стойко переносить боль. Он прикусил губу и угрюмо смотрел куда-то вдаль. Потом, собравшись с силами, произнес:

– Раненый Тангуа не сможет вернуться домой, придется ему пока остаться у наших братьев апачей.

Виннету отрицательно покачал головой и решительно возразил:

– Нет, кайова не место в нашем пуэбло. Мы не станем держать у себя конокрадов и убийц. Хватит того, что мы взяли с вас выкуп вместо крови.

– Но я не смогу сесть на лошадь!

– Рана Шеттерхэнда была тяжелее, он тоже не мог ехать верхом, однако прибыл сюда. Вспоминай о нем почаще! Тебе это будет полезно. Кайова собирались сегодня уехать от нас, и они уедут. Если завтра мы встретим на наших пастбищах хотя бы одного из вас, то поступим с ним так, как вы собирались поступить с Шеттерхэндом. Я все сказал! Хуг!

Вождь апачей взял меня за руку и увел. Толпа расступилась перед нами. Спустившись, мы увидели Инчу-Чуну в лодке, которой управляли двое посланных к нему апача. Виннету поспешил к реке, а я присоединился к Сэму и его спутникам.

– Ну, наконец-то мы можем с вами поговорить! – воскликнул Сэм. – Скажите, что это за волосы вы показали Виннету?

– Те самые, что я отрезал у него.

– Когда?

– Когда освободил его и Инчу-Чуну.

– Дьявольщина! Вы… гринхорн… сделали это и нам ничего не сказали… Либо у меня совсем нет мозгов, либо они подмерзли.

– Первое, Сэм, первое!

– Что за дурацкие шутки! Нет, посмотрите на этого гринхорна! Освобождает индейцев, носит при себе чужие волосы – и никому ни слова! А что произошло сегодня? Я так и не понял. Вы утонули и вдруг опять выплыли!

Пришлось все рассказать, а когда я закончил, Сэм воскликнул:

– Эх, дружище, да вы просто коварный плут, если не ошибаюсь! Что у вас за дикая тяга к проделкам, если не ошибаюсь! И вроде бы в Штатах и на Западе впервые… Однако во всем новичок – и одновременно мастер. Никогда такого не видел! Вынужден даже похвалить вас, именно похвалить. Вы очень хитро вели себя! Наши жизни висели буквально на волоске. Только не вздумайте задирать нос! Еще успеете натворить глупостей, и до настоящего вестмена вам пока далеко, хотя, может быть, вы когда-нибудь им и станете.

Сэм хотел продолжить в своем духе, но тут к нам подошли Виннету и Инчу-Чуна. Последний долго и пристально смотрел мне в глаза – точно так же, как прежде смотрел его сын, – и изрек:

– Виннету мне все рассказал. Ты и твои друзья свободны, и, надеюсь, вы простите нас. Ты – храбрый и находчивый воин, который победит еще много врагов. Мудро поступит тот, кто запишет тебя в свои друзья. Предлагаю раскурить с нами трубку мира.

– Охотно сделаю это, потому что хочу быть вам другом и братом.

– Тогда идем вместе с моей дочерью Ншо-Чи в пуэбло. Я укажу своему победителю достойное его жилище. Виннету пока останется здесь, внизу, чтобы последить за порядком.

И вот, снова обретя свободу, мы возвращались в то самое пирамидальное пуэбло, которое еще недавно покидали, приговоренные к смерти.

Глава пятая

Прекрасный день

Лишь теперь, когда мы приблизились к пуэбло, я смог разглядеть, какое это было мощное внушительное сооружение. Почему-то принято считать, что народам Северной Америки далеко до вершин цивилизации. Но трудно согласиться с тем, что люди, сумевшие сдвинуть такие гигантские каменные глыбы и выстроить из них крепость, неприступную даже для современных пушек, стоят на более низкой ступени развития. Споры о принадлежности современных индейцев к потомкам древнейших цивилизаций Америки не утихают до сих пор, и не следует торопиться с выводами об их дальнейшем развитии. Разумеется, все это имеет смысл только при условии, что их не сгонят окончательно с родных земель, иначе все они вымрут.

Поднимаясь по лестницам, мы достигли третьей террасы. Здесь находились самые лучшие помещения, которые занимали Инчу-Чуна с сыном и дочерью. Там же были предоставлены жилища и нам.

Выделенное мне помещение оказалось очень просторным. Окон в нем не было, но света, что падал через высокие и широкие дверные проемы, хватало вполне. В комнате было пусто, но Ншо-Чи вскоре заполнила ее шкурами, покрывалами и глиняной посудой, придавшими помещению уют и добавившими комфорта. Хокенс, Стоун и Паркер получили не менее просторные покои.

Когда моя «гостиная» была «обставлена» окончательно, Прекрасный День принесла мне трубку мира удивительно тонкой работы и запас табаку. Она собственноручно набила трубку и зажгла ее. После того как я несколько раз затянулся, Ншо-Чи заметила:

– Этот калюмет прислал тебе мой отец Инчу-Чуна. Он сам добыл для трубки глину из священных каменоломен, а я вылепила мундштук. Никто еще не касался ее устами, пусть она станет твоей. Вспоминай нас, когда будешь курить.

– Ваша доброта не знает границ, – ответил я, – не знаю даже, как вас отблагодарить.

– Ты и так сделал для нас очень много. Сколько раз ты спасал Инчу-Чуну и моего брата Виннету! Оба были в твоих руках, но ты не отнял их жизни. И сегодня ты мог бы спокойно умертвить моего отца, но ты этого не сделал! Наши сердца открыты для тебя, и ты будешь нашим братом, если позволишь воинам апачей тебя так называть.

– Как только это произойдет, исполнится мое самое сокровенное желание! Инчу-Чуна – знаменитый вождь и воин, а Виннету я полюбил уже с первой встречи. Для меня великая честь быть их другом и братом! Хотелось бы только, чтобы и мои спутники чувствовали себя среди вас как дома.

– Если они пожелают, мы станем относиться к ним так, будто они родились апачами.

– Мы благодарны вам за все. Неужели ты сама вылепила трубку из священной глины? У тебя просто золотые руки!

Она покраснела и ответила, опустив глаза:

– Я знаю, жены и дочери бледнолицых намного искуснее нас. Подожди, я еще кое-что принесу тебе.

Ншо-Чи вышла и вернулась с моими револьверами, ножом и патронташем – словом, принесла все то, что у меня отобрали, когда я попал в плен. Вещи были в целости и сохранности.

– Мои товарищи тоже получат все обратно?

– Да. Они, наверное, уже что-то получили. Инчу-Чуна об этом позаботится, а меня послали к тебе.

– А как насчет наших лошадей?

– Все в порядке. Будешь ездить на своем жеребце, а Хокенс – на своей Мэри.

– Ого! Ты даже знаешь, как зовут его мулицу?

– Да, и название старого охотничьего ружья Сэма Хокенса тоже знаю – Лидди. Мы много с ним говорили. Он не только отважный охотник, но и большой шутник.

– Ты права, а главное – он настоящий и верный друг. Позволь мне задать еще один вопрос. Ты скажешь мне правду?

– Ншо-Чи никогда не лжет! – гордо прозвучало в ответ. – Тем более тебе.

– Ваши воины все отобрали у кайова?

– Да.

– И у моих товарищей тоже?

– Да.

– Почему же они оставили мне то, что было в карманах?

– Так приказал Виннету, мой брат.

– Почему он это сделал?

– Ты расположил его к себе.

– Несмотря на то, что считал меня своим врагом?

– Да. Ты ведь сам только что сказал, что полюбил его с первой минуты, и он почувствовал к тебе то же самое. Виннету очень жалел, что ты ему враг, и не только…

Она запнулась, опасаясь обидеть меня неосторожным словом.

– Продолжай.

– Нет, не могу.

– Тогда я скажу за тебя. Он был сильно огорчен, думая, что я лжец, замысливший подлое дело, а вовсе не из-за того, что я враг, потому что даже враг может вызывать уважение. Верно?

– Ты сам говоришь это…

– Надеюсь, что теперь он искренне верит, что ошибался. А где сейчас Рэтлер, убийца Клеки-Петры?

– Как раз сейчас его привязывают к столбу пыток.

– Что? Прямо сейчас? И я об этом узнаю самым последним? Почему вы мне до сих пор ничего не рассказали?

– Так пожелал Виннету.

– Но почему?

– Он подумал, что ни глаза, ни уши твои не желают все это видеть и слышать.

– Вероятно, здесь он не ошибался. Но я и увижу, и услышу, если только мое желание будет принято во внимание.

– Какое?

– Скажите сначала, где его станут пытать?

– Внизу, у реки, где ты недавно находился. Инчу-Чуна увел вас всех оттуда – ваше присутствие нежелательно.

– Но я должен быть там! Какие муки ему уготованы?

– Те, которым обычно подвергаются пленники. Он – худший из всех бледнолицых, попадавших когда-либо в руки апачей. Он просто так убил нашего Белого Отца, учителя Виннету, которого все почитали и любили. После пыток его ждет самая суровая кара!

– Но это же бесчеловечно!

– Он заслужил это!

– И ты сможешь смотреть на это?

– Да.

– Ты же девушка?!

Опустив длинные ресницы, Ншо-Чи потупила взор, затем подняла голову и, заглянув мне прямо в глаза, с укором спросила:

– Тебя это удивляет?

– Да. Женщинам не пристало наблюдать такие зрелища.

– Так принято у вас?

– Да.

– Ты говоришь неправду. Но ты не лжец, а значит, просто ошибаешься.

– Считаешь, что у нас возможно такое?

– Конечно.

– Похоже, ты лучше меня знаешь наших женщин и девушек!

– Просто ты их не знаешь! Когда ваши преступники предстают перед судом, это можно слушать всем. Ведь так?

– Так.

– Я даже слышала, что в суде собирается больше слушательниц, чем слушателей. Разве это место для белых скво? Разве хорошо, что их тянет туда любопытство?

– Нет.

– А когда у вас казнят убийц, вешают или отрубают голову, разве при этом не присутствуют скво?

– Так было раньше.

– А теперь им запрещено?

– Да.

– И мужчинам тоже?

– Да.

– Значит, нельзя никому? Но если бы разрешили, женщины обязательно бы пришли. Ты напрасно думаешь, что женщины бледнолицых – нежные создания. Они прекрасно переносят боль, но не свою, а чужих людей и животных. Я не бывала у вас, но Клеки-Петра мне многое поведал. Виннету тоже бывал в больших городах, а вернувшись, рассказывал мне о том, что видел и слышал. Ты знаешь, что ваши скво вытворяют с животными во время приготовления еды?

– Ты о чем?

– Они сдирают живьем кожу, вырывают еще из живых внутренности и живыми бросают в кипяток. А известно ли тебе, что делают шаманы бледнолицых?

– Что ты имеешь в виду?

– Они бросают в кипяток живых собак, чтобы узнать, сколько те вытерпят, выкалывают им глаза и вырывают языки, режут и мучают, чтобы потом об этом написать в книгах.

– Но это вивисекция[32], которая нужна для науки.

– Наука? Клеки-Петра мне о ней много рассказывал. Я многое узнала, поэтому понимаю, что ты имеешь в виду. Неужели ваш Великий Дух терпит такую науку, которая не может обойтись без издевательств над животными? И все это ваши шаманы вытворяют у себя дома, а ведь там живут и их жены. Может быть, они не слышат криков и воя несчастных животных? Разве ваши скво не держат в клетках птиц и не знают, как те страдают? Разве тысячи ваших женщин не радуются, когда на скачках наездники насмерть загоняют лошадей? А там, где дерутся до крови ваши боксеры, разве нет ваших скво? Я еще молода и неопытна, и в ваших глазах я – дикарка, но ваши хрупкие женщины способны на такие поступки, от которых я прихожу в ужас. Нежные и прекрасные белые скво с улыбкой на устах смотрят, как наказывают их рабов и забивают до смерти черных служанок, а ты негодуешь, что я, девушка, могу без содрогания смотреть на казнь подлого убийцы. Да, могу, ведь он умрет той смертью, какую заслужил. И я хочу это видеть. Ты осуждаешь меня за это? А если и так, то кто виноват, что глазам краснокожих стали привычны такие картины? И не сами ли белые вынуждают нас отвечать жестокостью на жестокость?

– Сомневаюсь, чтобы белый судья приговорил индейца к пыткам у столба.

– Не обижайся, но сейчас я повторю то самое слово, которым так часто тебя называл Хокенс: гринхорн! Ты совершенно не знаешь Дикого Запада. Какие здесь судьи? Тут сильный судит слабого. А что делается у лагерных костров бледнолицых? Сколько наших воинов, павших в борьбе с завоевателями, погибло не от пули или ножа в бою, а от пыток в плену! Их вина лишь в том, что защищали свою землю! Убийца будет наказан по заслугам – так решили апачи. И я, дочь своего племени, пойду туда, чтобы увидеть, как убийца Клеки-Петры примет это заслуженное наказание.

До сих пор я видел эту прекрасную юную индианку тихой и нежной, но сейчас передо мной стояла негодующая, с горящим взглядом богиня возмездия, не ведающая жалости. Как она была прекрасна! Осуждать ее я не смел. Да и разве она не права?

– Тогда иди, но я тоже пойду с тобой, – сказал я.

– А вот тебе лучше остаться! – попросила она совершенно иным тоном. – Инчу-Чуна и Виннету будут недовольны.

– Они рассердятся?

– Нет, просто не хотят, чтобы ты смотрел на казнь, хотя запретить не могут – ты наш брат.

– Вот поэтому я пойду. Они простят меня.

Выйдя на террасу, мы увидели там Сэма Хокенса, курившего свою короткую охотничью трубку. Похоже, табак ему уже вернули.

– Ну что, сэр, – сказал он ухмыляясь, – обстоятельства изменились? Да, разыгрывать важную шишку или быть жалким пленником – не одно и то же! Как вам живется в новых условиях?

– Вашими молитвами, – ответил я.

– Вот и мне неплохо. Вождь лично нас угощал, а это вам не пустяк, если не ошибаюсь!

– Где сейчас Инчу-Чуна?

– Опять ушел к реке.

– Вы знаете, что там сейчас творится?

– Могу представить…

– Ну так что же?

– Нежные прощания с дорогими кайова.

– Я не про то.

– А про что еще?

– Там пытают Рэтлера!

– Что? Пытают Рэтлера? А нас, значит, специально увели оттуда? Нет, я должен быть там! Идемте, сэр, мы сейчас же спускаемся вниз.

– Не торопитесь! Неужели у вас нет отвращения к такого рода сценам?

– Отвращение? Что вы за гринхорн, сэр! Потаскайтесь по Западу подольше, и вы не будете задавать мне больше таких глупых вопросов! Парень заслужил смерти, и покарают его на индейский манер. Только и всего!

– Но это слишком жестоко.

– Как вы сказали? Жестоко? И вы так говорите об этом субъекте, по которому веревка навзрыд рыдает? Прикончить его – и точка! Или вы не согласны?

– Согласен. Но пытки-то зачем? Он же все-таки человек.

– «Человек», который без всякой причины убивает другого? Да еще будучи пьяным как скотина!

– Вот именно, он не ведал, что творил.

– Да что вы там несете! Это у вас, в Старом Свете, некоторые господа-юристы пытаются представить алкоголь смягчающим обстоятельством для всяких любителей убивать по пьяной лавочке. А это вдвойне преступно, сэр! Тот, кто напивается в стельку, а потом, как бешеный зверь, кидается на ближнего, заслуживает двойного наказания! Никакой жалости к этому Рэтлеру не испытываю. Вспомните, как он с вами обращался…

– Ладно, Сэм. Я христианин, а не краснокожий. А потому попытаюсь укоротить его мучения.

– Не советую, сэр! Во-первых, он не заслужил такого великодушия, а во-вторых, ваши усилия тщетны. Клеки-Петра был учителем, духовным отцом племени. Его смерть – невосполнимая утрата для апачей, к тому же убийство было совершено без всякого повода. Добиться у краснокожих снисхождения совершенно невозможно.

– И все же я попытаюсь!

– Напрасный труд!

– Тогда я пущу Рэтлеру пулю в сердце.

– Чтобы облегчить его муки? Ради бога, оставьте вы эту затею! Хотите обратить против себя все племя? Выбор наказания – их неотъемлемое право. Если вы лишите их этого права, то недавно заключенной дружбе наступит конец! Так вы идете со мной?

– Да.

– Прекрасно. Только никаких глупостей! Я кликну Дика и Уилла.

Старик скрылся у входа в свое жилище и вскоре вернулся вместе со своими неразговорчивыми спутниками. Мы спустились по ступеням террасы. Ншо-Чи, опередившая нас, успела куда-то скрыться от наших взоров. Когда мы из бокового ущелья вышли в главную долину Рио-Пекос, кайова уже не было видно: они ускакали со своим раненым вождем. Предусмотрительный Инчу-Чуна выслал им вслед лазутчиков, поскольку вероломные кайова легко могли вернуться, чтобы отомстить.

Я уже упоминал, что наш фургон стоял на расчищенной площадке. Когда мы подошли, огромная толпа апачей стояла полукругом, в центре которого находились вождь и его сын. Рядом я заметил Ншо-Чи. Будучи дочерью вождя, она все же не имела права вмешиваться в мужские дела. То, что девушка стояла рядом с отцом и братом, а не с остальными женщинами, было не просто так. Она что-то оживленно говорила своему брату, затем кивнула в нашу сторону и удалилась к женщинам.

Увидев нас, Виннету пробрался сквозь толпу, подошел и спросил довольно серьезным тоном:

– Почему мои белые братья не остались наверху, в пуэбло? Или им не нравятся жилища, в которые их привели?

– Нам все нравится, – ответил я, – и мы благодарны за заботу нашему краснокожему брату. Мы вернулись, потому что услышали, что сегодня должен умереть Рэтлер. Так ли это?

– Да.

– Но я его не вижу.

– Он лежит в фургоне рядом с телом убитого.

– Как он умрет?

– Под пытками.

– Это окончательное решение?

– Да.

– Мои глаза не хотели бы такого зрелища.

– Поэтому Инчу-Чуна и увел вас в пуэбло. Зачем вы вернулись? Зачем мой брат пришел смотреть на то, чего он не хочет видеть?

– Моя религия велит мне вступиться за Рэтлера.

– А разве твоя религия – это не его религия?

– И его тоже.

– Разве он поступил, следуя ее заветам?

– Нет.

– Значит, теперь и ты не должен следовать им. Твоя и его религия запрещает убивать, а он убил, поэтому сейчас забудем о ней.

– Я должен выполнить свой долг. Так велит моя совесть. Еще раз прошу: смягчите наказание. Пусть этот человек умрет быстрой смертью.

– Решение уже принято.

– Значит, ничего нельзя изменить?

Взгляд Виннету принял очень серьезное выражение. Он на несколько мгновений задумался, после чего ответил:

– Есть только один способ. Но прежде, чем рассказать о нем моему белому брату, хочу попросить его не прибегать к этому способу, иначе он потеряет доброе имя в глазах моих воинов.

– Значит, этот способ бесчестен?

– Да, но только по понятиям краснокожего.

– Так что это за способ?

– Попросить нас отблагодарить тебя.

– Но ни один честный человек не станет просить об этом!

– Не станет. Но мы обязаны тебе жизнью, и ты можешь вынудить меня и моего отца выполнить твою просьбу.

– Как это будет?

– Мы соберем совет, расскажем на нем о твоей просьбе, и воины вынуждены будут выполнить ее в знак благодарности. Но в тот же час ты утратишь все то, чего с таким трудом добился. Стоит ли ради Рэтлера идти на такие жертвы?

– Не думаю.

– Мой брат видит, что я откровенен с ним. Я знаю, какие мысли и чувства терзают его сердце, но моим воинам этого не понять. Они презирают каждого, кто требует награды за доброе дело. Олд Шеттерхэнд, который мог стать самым уважаемым и достойным воином апачей, с того момента превратится в презираемого и должен будет покинуть нас.

Я не мог ничего возразить Виннету. Сердце мое приказывало: настаивай на своем, а разум или, скорее, честолюбие говорило: откажись! Почувствовав все это, благородный Виннету пришел мне на помощь:

– Пусть мой брат подождет здесь. Я поговорю с отцом.

Он удалился.

– Сэр, не делайте глупостей! – подал голос Сэм. – Неужели вы не понимаете, что́ сейчас поставлено на карту? Может, даже ваша жизнь.

– Не думаю.

– А надо думать! Краснокожий действительно презирает любого, кто требует от него награду за услугу. Выполнив просьбу, он перестанет знаться с этим человеком. Нам придется сегодня покинуть лагерь апачей. Но вокруг кайова, и не вам объяснять, что это для нас означает.

Инчу-Чуна и Виннету тем временем вели очень серьезный разговор. Закончив, вождь подошел к нам.

– Если бы Клеки-Петра не рассказал нам о вашей вере, я посчитал бы тебя человеком, достойным презрения. Только благодаря Клеки-Петре я понимаю, о чем ты говорил моему сыну. Но моим воинам объяснить это трудно, и они все равно станут тебя презирать.

– Дело не только во мне, но и в Клеки-Петре.

– О чем ты?

– Он исповедовал ту же веру, что и я, она призывает меня обратиться к тебе с этой просьбой. Поверь, останься жив Клеки-Петра, он никогда бы не позволил умереть его убийце в жестоких муках.

– Ты действительно так считаешь?

– Да, я в этом убежден.

Вождь медленно покачал головой и произнес:

– Что за люди эти христиане! Если они плохие, то их бесчестие доходит до непостижимых глубин, а если они хорошие, их доброта не знает границ!

Обменявшись с сыном многозначительным взглядом, Инчу-Чуна вновь обратился ко мне:

– Этот убийца был и твоим врагом?

– Да.

– Но ты его простил?

– Да.

– Тогда слушай мои слова! Мы хотим узнать, жива ли еще в этом человеке хотя бы самая малая искра добра. Если это так, то я исполню твое желание, но чтобы не навредить тебе. Садитесь и смотрите, что сейчас произойдет. Когда я дам знак рукой, ты подойдешь к Рэтлеру и потребуешь у него извинения. Если тебе удастся добиться, чтобы он, твой враг, перед пыткой попросил у тебя прощения, он умрет без мучений.

– Могу я сообщить ему об этом?

– Да.

Инчу-Чуна с сыном вернулся в круг. Мы сели на землю там же, где стояли.

– Никогда бы не поверил, что вождь пойдет на ваши условия, – заговорил Хокенс, наклонившись к моему уху. – Должно быть, вы у него на особом счету.

– Причина не в этом.

– А в чем же?

– Это влияние Клеки-Петры, которое после его смерти еще больше возросло. Эти краснокожие впитали в себя христианства гораздо больше, чем они думают. Мне очень любопытно, что же будет дальше.

– Поживем – увидим! Только будьте предельно осторожны!

Тем временем с повозки сняли полотняный тент, и все увидели на ней странный продолговатый предмет, к которому был привязан человек.

– Да это же гроб! – присвистнул Сэм. – Взгляните, эти ловкие парни сделали его из двух пустотелых половинок какого-то ствола. Сложили их вместе и обернули мокрыми шкурами. Когда кожа высохнет, она натянется и навсегда захлопнет этот «ящик».

Недалеко от того места, где боковое ущелье примыкало к главной долине, вздымалась скала, на которой располагалась сложенная из больших камней шестиугольная постройка, открытая спереди. Повсюду вокруг были навалены беспорядочные груды скальных обломков. Снятый с фургона гроб с привязанным к нему человеком перенесли наверх и поставили рядом с шестиугольником. В связанном я узнал Рэтлера.

– А вы знаете, для чего здесь свалены эти камни? – спросил Сэм.

– Думаю, да.

– Ну и?

– Они хотят из них сложить могилу.

– Верно! Двойную могилу.

– Приберегли место для Рэтлера?

– Вот именно. Убийцу хоронят вместе с его жертвой. Вообще-то, так следовало бы поступать при всяком убийстве, если это только было возможно.

Тем временем гроб поставили вертикально. Теперь Рэтлер мог стоять на ногах, и его вместе с гробом привязали крепкими ремнями к каменной стене. Краснокожие – мужчины, женщины, дети – приблизились к месту пытки и образовали вокруг него полукруг. Виннету и Инчу-Чуна стояли рядом с гробом, справа и слева от него. Воцарилась глубокая, напряженная тишина, которую через некоторое время расколол громкий голос вождя:

– Воины апачей собрались здесь для того, чтобы вершить суд. Суд, вызванный тяжелой утратой, постигшей наше племя. Утратой, которую виновный должен искупить своей смертью…

Инчу-Чуна продолжал свою речь со свойственной индейцам образностью. Сначала он вспоминал о Клеки-Петре, о его характере и его делах, а затем подробно описал обстоятельства, при которых было совершено убийство. Рассказал он и о том, как был схвачен Рэтлер, и наконец объявил, что убийца будет замучен до смерти и похоронен вместе с жертвой в том же положении, в котором он привязан к гробу. В этот момент Инчу-Чуна подал мне знак, и я подошел к Рэтлеру.

Гроб был шириной в человеческое тело, длиной – более четырех локтей и напоминал обрубок толстого бревна, обтянутого кожей. Рэтлер был привязан к нему с кляпом во рту, он не мог шевельнуть ни головой, ни рукой. Однако по его виду нельзя было сказать, чтобы его морили голодом или мучили жаждой.

Я приблизился. Вытащив у него изо рта кляп, Инчу-Чуна обратился ко мне:

– Мой белый брат хотел поговорить с убийцей. Я разрешаю это!

Увидев меня на свободе, Рэтлер должен был смекнуть, что индейцы – мои друзья, и я ждал от него просьбы о помощи. Вместо этого, освободившись от кляпа, он в ярости прохрипел:

– Что тебе от меня нужно?! Убирайся отсюда!

– Мистер Рэтлер, вы слышали, что вас приговорили к смерти, – спокойно начал я. – Приговор окончательный, и вы умрете. Но я полагаю, что…

– Прочь, собака! Катись к дьяволу! – С этими словами он плюнул в меня, но не попал, потому что не мог двигать головой.

– Итак, какой будет ваша смерть, – продолжал я спокойно, – зависит только от вас. Апачи собираются вас пытать. И я вам не завидую! Но хочу избавить вас от мучений. Инчу-Чуна по моей просьбе готов облегчить ваши страдания, если вы выполните всего лишь одно условие.

Я замолчал, ожидая от него вопроса, но в ответ услышал такие страшные проклятия, которые не стерпит даже бумага. И все же я решил довести дело до конца:

– Инчу-Чуна хочет, чтобы вы извинились передо мной.

– Просить прощения? У тебя? – бешено заорал Рэтлер. – Я скорее откушу себе язык и выдержу все пытки, какие только ни придумают эти красномазые ублюдки!

– Мистер Рэтлер, это не мое условие, и в ваших извинениях я не нуждаюсь. Подумайте лучше о своем положении. Вас ждет страшная смерть, ужасные муки, от которых может спасти всего лишь одно слово извинения!

– Никогда этого не сделаю, ни за что! Пошел прочь! Не могу видеть твою мерзкую рожу!

– Я уйду, но больше не вернусь. Не будьте же безумцем и скажите это слово!

– Нет! – взревел он. – Исчезни! Дьявол! Почему я связан? Будь у меня свободны руки, я бы тебе показал!

– Ну хорошо, я ухожу. Но тогда, может быть, у вас есть последнее желание? Я исполню его. Может быть, передать кому-нибудь от вас привет? У вас есть близкие?

– Катись к дьяволу в ад, там самое место такому подонку. Ты снюхался с краснокожими собаками, и теперь я у них в руках! За это…

– Ошибаетесь! – прервал я поток брани. – Значит, у вас нет последнего желания?

– Только одно: чтобы все вы как можно скорее последовали за мной! Только это!

– Достаточно! Мне как христианину ничего не остается, как дать вам совет: не приумножайте грехи ваши, а лучше подумайте об их искуплении, пока еще есть время.

Инчу-Чуна взял меня за руку и отвел в сторону.

– Мой белый брат видит, что этот убийца не достоин его заступничества, – произнес вождь. – И это христианин! Вы называете нас язычниками, но разве краснокожий воин позволил бы себе произносить подобные слова?

Я не ответил, потому что сказать мне действительно было нечего. Вообще, поведение Рэтлера меня озадачило. Раньше, достаточно было завести разговор об индейских пытках, он весь белел от страха, а сегодня, казалось, все на свете мучения ему были нипочем.

– Это не мужество, а безысходная злоба, – пояснил Сэм Хокенс.

– Но почему?

– Сэр, он полагает, что именно из-за вас попал в лапы краснокожих. С того дня, как его поймали, он ничего не знал про нас, а сегодня, увидев на свободе, понял, что мы в хороших отношениях с апачами. Теперь вот и думает, что тогда, замышляя нападение на апачей, мы морочили ему голову. Когда начнут пытать, запоет по-другому! Запомните мои слова, если не ошибаюсь!

Время тянуть апачи не собирались. Поначалу я хотел было удалиться, но, поскольку никогда раньше не видел ничего подобного, решил все же остаться до тех пор, пока это будет возможно.

Зрители расселись. Несколько молодых воинов с ножами в руках выступили вперед и выстроились приблизительно в пятнадцати шагах от Рэтлера. Апачи стали метать в него ножи, но старались не причинить ему вреда. Лезвия, все до одного, вонзались в кожаную обивку гроба, к которому он был привязан. Первый нож воткнулся справа, второй – слева от ступни, слегка ее касаясь. Дальше продолжалось в том же духе до тех пор, пока обе ноги не были обрисованы контуром из четырех рядов острых лезвий.

До этого момента Рэтлер держался довольно сносно. Но когда ножи стали втыкаться все выше и выше, его обуял ужас. Всякий раз, когда клинок со свистом врезался в гроб, Рэтлер издавал вопль, и эти его вопли становились тем сильнее и отчаяннее, чем выше целились индейцы.

Дошла очередь до головы. Первые два ножа вонзились в гроб по обе стороны шеи, следующие чуть выше, и так вплоть до макушки. В конце концов вокруг головы не осталось больше места.

Затем апачи неспешно вытащили все ножи, а юноши, метавшие их, расселись по своим местам. Оказалось, что завершившаяся часть зрелища была не более чем вступление, задуманное как своего рода испытание, чтобы молодые люди могли показать свое умение точно попадать в цель.

Теперь Инчу-Чуна вызвал более зрелых мужчин племени, готовых метать ножи с расстояния тридцати метров. Он подошел к Рэтлеру и, указав на определенное место в верхней части его правой руки, скомандовал первому из приготовившихся к метанию воинов:

– Целься сюда!

Острый нож попал точно в указанное место и, пробив мускул насквозь, воткнулся в древесный ствол. Положение становилось серьезным. Рэтлер почувствовал боль и завыл, думая, что уже настала его последняя минута. Второй нож вонзился в мышцу другой руки, и вой стал вдвое сильнее. Третий и четвертый ножи были направлены в ноги, попадая и здесь в точно обозначенные вождем места. Крови не было видно, ибо Рэтлер был в одежде, и индейцы целились только в те части тела, ранение которых не могло вызвать смерть. Когда еще несколько холодных лезвий пробили ему руки и ноги, крики пленника слились в один непрерывный вопль.

По толпе зрителей прокатился ропот, а потом и шум. Апачи не скрывали своего явного презрения – индеец у столба пыток ведет себя совершенно иначе: до самого последнего момента он поет песнь смерти, восхваляет свои подвиги и насмехается над мучителями. Чем сильнее боль, тем язвительнее насмешки, но вы никогда не услышите из его уст ни единого жалобного стона. Когда наступает смерть, мучители возносят хвалу тому, кого только что убили, хоронят, как подобает по индейским обычаям, со всеми почестями. А для себя считают большой честью быть свидетелями столь достойной смерти.

К трусу, визжащему от каждой царапины и молящему о пощаде, отношение совершенно иное. Пытать его – позор, ни один воин не захочет марать о него руки. Такого обычно забивают до смерти камнями или лишают жизни еще более бесславным способом. Именно таким трусом оказался Рэтлер.

Инчу-Чуна подал знак остановиться и обратился ко мне:

– Пусть мой белый брат подойдет к нему и спросит, почему он так дико кричит. Ножи не могли причинить ему сильного вреда.

– Идите… идите сюда! – завопил Рэтлер в отчаянии. – Я должен… должен с вами поговорить…

Я подошел к связанному:

– Чего вы хотите?

– Вытащите ножи из моих рук и ног!

– Я не могу этого сделать.

– Я сейчас умру! Разве можно выдержать такие муки?!

– Вы думали, что вас оставят в живых?

– Вам-то жизнь сохранили!

– Но я никого не убивал!

– Я не могу отвечать за это! Я был пьян!

– Это дела не меняет. Вас о пьянстве предупреждали давно. Вы и слушать не желали!

– В вас нет ни капли сострадания! Попросите за меня!

– Я это уже сделал. Стоило вам только извиниться, и вы умерли бы легкой и быстрой смертью.

– Но я не хочу умирать! Я хочу жить!

– Это невозможно.

Бросив на меня ненавистный взгляд, Рэтлер поднял глаза к небу и буквально завыл койотом. Я не мог больше его слушать и удалился.

– Стойте! Останьтесь! Давайте поговорим еще раз!.. – послышалось мне вслед.

Но тут раздался властный окрик Инчу-Чуны:

– Перестань выть, собака! Ты просто вонючий койот, и воину стыдно марать о тебя свое оружие.

После чего вождь обратился к своим воинам:

– Кто из сыновей апачей займется этим трусом?

Ответа не последовало.

– Значит, никто?

В ответ – молчание.

– Уфф! Убийца недостоин даже того, чтобы мы его убили. Я принял решение: с Клеки-Петрой мы его не похороним. Жалкая жаба никогда не попадет в Страну Вечной Охоты вместе с орлом! Отвяжите его!

Инчу-Чуна подал знак. Два подростка подскочили к пленнику, вырвали ножи из его тела и быстро развязали ремни, освободив от гроба. По знаку Инчу-Чуны они скрутили руки Рэтлеру за спиной.

– Оттащите его к реке и столкните в воду! Если он сможет добраться до того берега, пусть уходит.

Не дав Рэтлеру даже опомниться, его отнесли к воде, где просто столкнули в реку. Руки у него были связаны, но ноги оставались свободными. Воспользовавшись этим, Рэтлер перевернулся на спину и сделал попытку удаляться от берега, думая, наверное, что его отпустили.

Но разве справедливо позволить ему спастись? Он виноват в жестоких преступлениях и, если останется жив, продолжит совершать их в будущем. Нет, этот бандит заслуживал смерти.

Два индейца по-прежнему стояли у самой воды, молча глядя ему вслед. Они ждали приказа. Наконец Инчу-Чуна скомандовал:

– Поднимите ружья и стреляйте!

Индейские юноши вскинули оружие. Похоже, они умели неплохо с ним обращаться. Оба тщательно прицелились и спустили курки, сопроводив выстрелы боевым кличем. Пули попали в голову обреченного, и он тотчас же скрылся под водой.

Раздался победный клич, хотя и не такой радостный, каким мог быть, поскольку апачам пришлось лишить жизни труса. Презрение их к Рэтлеру было столь велико, что дальнейшая судьба трупа их совершенно не интересовала. Когда мертвое тело, уносимое течением, поплыло вниз по реке, они не удостоили его даже взглядом. Может быть, он не был убит, а только ранен, может быть, он притворился мертвым и ушел под воду, чтобы в безопасном месте вновь появиться на поверхности? Так или иначе, но им больше никто не занимался.

Вождь апачей подошел ко мне и спросил:

– Доволен ли теперь мой молодой бледнолицый брат?

– Да. Благодарю тебя.

– У тебя нет причины меня благодарить. Даже если бы я не знал твоего желания, я поступил бы точно так же. Эта собака не стоила того, чтобы тратить на нее время у столба пыток.

– Что теперь предпримут апачи? Похоронят Клеки-Петру?

– Да.

– Позволят ли мне и моим друзьям принять участие в церемонии?

– Конечно. Даже если бы ты не обратился ко мне, я сам попросил бы вас присутствовать. Но у меня к тебе есть вопрос. Ты разговаривал тогда с Клеки-Петрой, когда мы ушли за лошадьми. Это был обычный разговор?

– Нет, этот разговор был очень серьезный и важный как для него, так и для меня. Вы хотите знать, о чем мы говорили?

Говоря это, я употребил множественное число, ибо к нам подошел Виннету.

– Говори!

– Когда вы ушли, мы сели рядом. Оказалось, что у нас общая родина, и мы стали разговаривать на нашем родном языке. Он многое пережил, многое перенес и обо всем этом мне поведал. Он сказал мне, что очень полюбил вас и хотел бы умереть за Виннету. И вот несколько минут спустя Великий Дух исполнил его желание.

– Почему он хотел умереть за меня?

– Потому что он любил тебя, и еще по одной причине, которую я назову тебе позже. Он полагал, что смерть его будет искуплением.

– Когда он, умирая, лежал у меня на груди, он говорил с тобой на языке, которого я не понимал. Что это был за язык? – спросил Виннету.

– Наш родной язык.

– Он говорил обо мне?

– Да.

– Что он сказал?

– Просил меня стать тебе верным другом.

– Но ведь ты меня тогда еще совсем не знал!

– Я уже знал тебя. Кто хоть раз увидит Виннету, сразу поймет, с кем имеет дело. К тому же он мне рассказывал о тебе.

– Что же ты ему ответил?

– Я обещал ему исполнить его желание.

– Это была его последняя воля. Ты исполнил ее. Ты охранял меня и берег мою жизнь, в то время как я преследовал тебя как врага. Удар моего ножа любому принес бы смерть, но твое крепкое тело вынесло его. Я в долгу перед тобой. Будь моим другом!

– Я давно твой друг.

– Будь моим братом!

– Я очень хотел бы им стать.

– Тогда мы заключим наш союз у его могилы. Пусть моя кровь станет твоей кровью, а твоя кровь – моей! Я буду пить твою кровь, а ты – мою. Инчу-Чуна, великий вождь апачей и мой отец, даст мне на это свое разрешение!

Вождь протянул к нам обе руки и искренне ответил:

– Разрешаю. Будете не просто братьями, а как один муж и воин в двух телах. Хуг!

Мы отправились к месту, выбранному для погребения. Я уточнил, как будет выглядеть могила, и попросил дать мне несколько томагавков. Затем вместе с Сэмом, Диком и Уиллом мы пошли вверх по реке, в лес, где отыскали нужное дерево и с помощью томагавков соорудили большой христианский крест. Когда мы вернулись в лагерь, обряд погребения уже начался. Индейцы разместились вокруг строящегося склепа и затянули монотонные траурные песни. Однообразная мелодия прерывалась время от времени лишь жалобными вскриками.

Среди апачей, занятых могилой, и плачущей толпой медленно и замысловато двигалась и приплясывала странно одетая и разукрашенная фигура.

– Это шаман? – спросил я.

– Да, – кивнул Сэм.

– Индейский обряд на похоронах христианина? Что на это скажете, любезный Сэм?

– А вам не нравится?

– Не очень.

– Смиритесь, сэр! У них свои обычаи. И ни слова вслух, не то смертельно обидите апачей.

– Маскарад этот неприятен мне гораздо больше, чем вы думаете.

– Они поступают так из самых чистых побуждений! Для вас это богохульство?

– Безусловно.

– Чепуха! Эти простые, бесхитростные души верят в Великого Духа, к которому отправился их друг и учитель. Они должны совершить обряд расставания, как завещали их предки. Все, что тут выплясывает шаман, носит чисто символический характер. Позволим же им делать так, как велит их обычай, а мы поставим на могиле свой крест.

Когда мы положили крест рядом с могилой, Виннету спросил:

– Этот знак христиан будет стоять на камнях?

– Да.

– Хорошо. Я сам собирался просить моего брата Шеттерхэнда сделать это, потому что в комнате Клеки-Петры всегда висел такой же и он перед ним молился. Мне хотелось, чтобы его могилу охранял символ его веры. Где должен стоять крест?

– Он должен возвышаться над могилой.

– Как на высоких домах, в которых христиане поклоняются своему Великому Духу? Я прикажу поставить его там, где ты скажешь.

Через некоторое время работы почти завершились, и крест был установлен наверху высокой насыпи из камней, под которой находилась свежевырытая усыпальница, там, где нужно. Гроб пока стоял рядом с могилой. Оставалось опустить его в яму и заложить отверстие камнями.

В это время Ншо-Чи принесла из пуэбло две чаши из обожженной глины, наполненные водой, и поставила их на крышку гроба. Для чего – предстояло скоро узнать.

Теперь все было готово к погребению. Инчу-Чуна подал знак, и траурные песнопения прекратились. Шаман присел на корточки, а вождь приблизился к гробу и медленно начал торжественную речь:

– Солнце восходит ранним утром на востоке, а вечером заканчивает свой путь на западе. С приходом весны начинается год, а зимой все засыпает. Не так ли?

– Хуг! Хуг! Хуг! – завторил хор одобрительных голосов.

– Человек, словно солнце, восходит всю свою жизнь, вздымается на ее гребень и нисходит в могилу. Он появляется на земле подобно весне и уходит на покой, словно тихая зима. Когда солнце садится вечером, оно встает снова следующим утром. Так и зима вновь сменяется весной. Это так?

– Хуг!

– Так учил нас Клеки-Петра. Человек опускается в могилу, но по другую сторону смерти воскресает, словно новый день и новая весна, чтобы жить дальше в Стране Великого Духа. Так говорил нам Клеки-Петра. А сегодня наступил его час проверить самому, правда ли это. Он исчез, как день или год, а его душа отправилась одна в Страну Мертвых, куда всегда стремилась. Это так?

– Хуг!

– Его вера отличалась от нашей. Мы любим друзей и ненавидим врагов, а он учил, чтобы мы возлюбили и врагов наших, ибо и они наши братья. На самом деле наши веры очень близки, а мы просто не поняли этого до конца. Мы говорим, что наши души попадут в Страну Вечной Охоты, а он твердил, что его душа будет пребывать в Стране Вечного Блаженства. Но я часто думаю о том, что наша Страна Вечной Охоты и есть та самая его Страна Блаженства. Это так?

– Хуг!

– Часто рассказывал он нам о Спасителе, который пришел в мир, чтобы дать счастье всем людям. Мы верили в истинность этих слов, ибо его уст никогда не касалась ложь. Этот Спаситель пришел ко всем людям. Но посетил ли он краснокожих? Появись он здесь, мы встретили бы его с великой радостью, потому что находимся под давлением белых и ждем его пришествия. Это так?

– Хуг!

– Да, таким было его учение. А теперь я скажу о его конце. Смерть настигла его, как хищник настигает свою добычу. Случилось это неожиданно и очень быстро. Он был совершенно здоров, пока не попал под пулю убийцы, когда мы собирались возвращаться домой и уже садились на коней. Пусть мои братья и сестры скорбят о нем!

Долгий и печальный стон прокатился по поляне. А вождь продолжал:

– Мы отомстили за его смерть, но душа убийцы ушла. Она не будет служить Клеки-Петре по ту сторону могилы, она испугалась и не пошла за ним. Мы застрелили паршивого пса, которому она принадлежала, и труп его сейчас плывет вниз по реке. Теперь Клеки-Петра не с нами, но осталось его тело, которому мы воздвигли памятник, чтобы всегда помнить о нашем добром Белом Отце и Учителе. Не наша земля породила его, он прибыл сюда из далекой страны, с другого берега Большой Воды, где, как мы от него узнали, растут высокие дубы. В знак любви и уважения мы собрали желуди и посадили их вокруг могилы. Они прорастут, и родятся могучие деревья. Точно так же слова его прорастут в наших сердцах, а наши души найдут под ними тихую тень. Он всегда думал и заботился о нас, и даже в свой смертный час, навеки покидая этот мир, завещал свое дело бледнолицему, которому суждено занять его место и стать нашим другом и братом. Перед вами Олд Шеттерхэнд, белый человек, пришедший из той же страны, что и Клеки-Петра. Он знает все, что знал Клеки-Петра, и при этом он еще более сильный воин. Он заколол ножом большого серого медведя, ударом кулака собьет с ног любого врага. Инчу-Чуна и Виннету испытали на себе его силу, но он не убил их, а даровал жизнь, потому что он друг краснокожих. Это так?

– Хуг!

– Умирающий Клеки-Петра выразил свою последнюю волю. Теперь Олд Шеттерхэнд должен стать его преемником у апачей, и бледнолицый обещал исполнить ее. Апачи примут его в свое племя как вождя. Все будет происходить так, будто он краснокожий и родился среди нас. В подтверждение заключенного братства он должен был бы раскурить калюмет со всеми воинами племени. Но этого не нужно – он будет пить кровь Виннету, а Виннету будет пить его кровь. Он станет кровью от нашей крови и плотью от нашей плоти. Согласны ли воины апачей?

В ответ трижды раздалось очередное громкое и радостное «хуг!».

– Пусть Шеттерхэнд и Виннету станут у гроба, чтобы их кровь пополнила Воду Братства!

Итак, предстоял обряд кровного братания, самого настоящего кровного братания, – обряд, о котором я так часто читал в книгах! Он встречается у многих диких и полудиких народов. Суть его в том, что малая часть крови обоих братающихся смешивается в общем сосуде, а затем выпивается ими, или же каждый из будущих братьев пьет кровь другого, не смешивая ее заранее со своей. Это братство священно, оно крепче, нежели просто родственные узы.

Мы встали по обе стороны гроба. Инчу-Чуна взял руку Виннету и, обнажив ее по локоть, сделал на ней ножом маленький надрез. Кровь тонкой струйкой потекла в одну из приготовленных чаш с водой. Ту же операцию он произвел и надо мной, причем капли крови из моей руки упали в другую чашу. Виннету была подана чаша с моей кровью, а я получил ту, в которой была кровь Виннету.

– Душа обитает в крови! – провозгласил Инчу-Чуна. – Души двух молодых воинов сольются в одну. Что задумает Шеттерхэнд – станет мыслью Виннету; а что захочет Виннету – станет желанием Шеттерхэнда! Пейте!

Я выпил из своей чаши, Виннету – из своей. Это были несколько капель крови, разбавленные водой из Рио-Пекос.

После этого вождь подал мне руку и сказал:

– Теперь ты равен Виннету, сыну от моей плоти и воину нашего народа. Слава о твоих подвигах скоро распространится повсюду, и ни один из воинов не превзойдет тебя. Ты станешь вождем апачей, и все племена нашего народа будут тебя почитать как большого вождя!

Я пока еще не мог до конца осознать оказанного мне доверия. Это произойдет позже. Еще совсем недавно я был домашним учителем в Сент-Луисе, затем стал геодезистом-землемером, а теперь «дикари» возвели меня в сан вождя. Честно признаюсь, мои дикари мне нравились значительно больше, чем те белые, с которыми мне в последнее время приходилось иметь дело.

Чтобы избежать недоразумений, пожалуй, стоит сделать одно замечание. Ходит поверье, что заключение подобного братства, или еще более церемониального, является чуть ли не мистическим ритуалом, после свершения которого судьбы людей сопровождают явления необыкновенные и таинственные. Что, среди прочего, обоих братьев ожидает смерть в один и тот же день и час. Скажем, если один из них, слабый и болезненный, отправляется в Италию и там вдруг умирает от холеры, то другой, сильный и вполне здоровый, оставшийся, например, в Германии, неминуемо умирает в ту же секунду. Это, конечно, полная чушь. О подобном суеверии между мной и Виннету не могло быть и речи. Для нас это событие носило исключительно символический характер.

Однако слова Инчу-Чуны о слиянии наших двух душ в одну впоследствии обретут свой истинный смысл. Иной раз достаточно было лишь взгляда, чтобы один из нас точно знал, что имеет в виду другой. Мы оба чувствовали друг друга не только без слов, но и на расстоянии. Наша кровь тут, естественно, совершенно ни при чем. Все это было следствием глубочайшей дружбы и просто индивидуальных особенностей восприятия действительности у каждого из нас.

Когда Инчу-Чуна закончил свою речь, все апачи, в том числе и дети, поднялись со своих мест и в подтверждение его слов звучно прокричали «хуг!». Вождь не без удовольствия оглядел толпу и произнес:

– Теперь мы снова обрели нового живого Клеки-Петру и можем спокойно предать могиле нашего Белого Учителя. Пусть мои братья начинают!

Вождь подал знак воинам, занимавшимся могилой. Они бережно поместили останки бывшего раскаявшегося революционера внутрь каменного склепа и заложили отверстие камнями.

Пока закрывали склеп, снова раздались звуки надгробного плача. Обряд похорон закончился лишь тогда, когда последний камень был водворен на свое место. После этого все обратились к более веселому времяпрепровождению, каковым является еда. Инчу-Чуна лично пригласил меня разделить с ним трапезу.

Он занимал самое большое помещение уже упомянутой террасы. Оно было убрано довольно просто, если не считать висевшей на стенах богатой коллекции индейского оружия, сразу привлекшей мое внимание. Ншо-Чи прислуживала нам за едой, и я нашел, что индейские блюда, которыми она нас угощала, были приготовлены ею с истинным мастерством. Мы почти не разговаривали во время еды. Краснокожие вообще больше молчат, а в тот день было сказано слишком много, поэтому мы решили отложить на будущее все, что еще осталось обсудить.

Виннету обратился ко мне:

– Мой белый брат желает отдохнуть или пойдет со мной?

– Пойду с тобой, – ответил я без лишних расспросов.

Мы вдвоем спустились к реке. Виннету тянуло к могиле учителя. Мы сели рядом со склепом и так долго сидели молча, каждый думая о своем.

Здесь я хотел бы заметить, что далеко не все апачи жили в пуэбло. Даже такое большое сооружение не могло вместить всех. Там обитали Инчу-Чуна и самые известные воины, там проходили наиболее важные встречи представителей деревень всех мескалеро, кочевавших и охотившихся в окрестностях. Здесь была резиденция вождя апачей, отсюда посылали гонцов к льянеро, хикарилья, тараконам, чирикауа, пинал, гила, мимбреньо, липан и другим, которые все подчинялись власти верховного вождя апачей Инчу-Чуны. Даже навахо если и не выполняли его приказов, то к советам прислушивались.

Те мескалеро, что не жили в пуэбло, вернулись после погребения в свои вигвамы. Здесь остались лишь те, кто приглядывал за добытыми у кайова лошадьми. Поэтому мы с Виннету спокойно, не привлекая излишнего внимания, сидели у могилы. Кстати, желуди, разбросанные вокруг могилы на следующий день после похорон, со временем дали свои побеги. Раскидистые дубы стоят там и сегодня.

Первым долгое молчание нарушил сын вождя:

– Надеюсь, что мой брат забудет о нашей прежней вражде.

– Уже забыл.

– Но одного ты не сможешь простить нам.

– Ты о чем?

– Оскорбления от моего отца.

– Когда это было?

– Во время нашей первой встречи.

– Когда он плюнул мне в лицо?

– Да.

– Почему я не смогу его простить?

– Потому, что такое оскорбление смывается только кровью.

– Пусть мой брат Виннету не беспокоится. Я забыл об этом.

– Я не понимаю моего брата.

– Поверь мне. Я давным-давно доказал, что забыл это. Или ты полагаешь, что Шеттерхэнд позволит себе плюнуть в лицо и не ответит, если сочтет это оскорблением?

– Поэтому мы тогда были сильно удивлены, что ты не ответил.

– Отец моего брата не может оскорбить меня. Я простил ему все и забыл. Давай больше не вспоминать об этом!

– Но ты должен знать обычаи нашего народа. Ни один воин, тем более вождь, не признается в том, что поступил неправильно. Инчу-Чуна знает, что был не прав, но он не может у тебя просить прощения. Поэтому он поручил мне поговорить с тобой. Виннету просит тебя от имени отца.

– Совершенно напрасно – мы в расчете, я тоже обидел вас. Разве удар кулаком – не оскорбление? А я вас ударил.

– Это было в бою. Мой брат благороден и великодушен, и мы никогда не забудем об этом.

– Давай поговорим о другом. Я стал сегодня вашим сородичем. А как насчет моих друзей?

– Мы не можем принять их в наш род, но тоже будем считать нашими братьями.

– Что для этого надо сделать?

– Завтра мы выкурим с ними трубку мира. В стране моего брата нет такого обычая?

– Нет. Христиане – братья друг другу без всяких обрядов.

– Разве эти «братья» не воюют друг с другом?

– Бывает, что воюют.

– Тогда они ничем не отличаются от нас. Учат любви к ближним, а сами забывают про нее. Почему мой брат покинул родину?

Вопрос из уст индейца по меньшей мере странный. Но Виннету имел на него право, потому что назывался моим братом и хотел поближе узнать меня. Вопрос был задан неспроста.

– Искал здесь счастье, – отвечал я.

– Счастье? А что такое счастье?

– Наверное, богатство.

Услышав это, апач отпустил мою руку, которую держал прежде, и замер. Я понял, что мои слова поразили его.

– Вот почему мы видели тебя с…

Он с трудом пытался подобрать слово, но я поспешил ему на выручку:

– С захватчиками вашей земли?

– Мой брат сам признался. Значит, он делал это, чтобы стать богатым. Ты действительно думаешь, что богатство делает счастливым?

– Да.

– Ты ошибаешься. Золото принесло индейцам несчастье. Из-за золота бледнолицые прогоняют нас с наших земель, заставляя кочевать с места на место, пока мы не умрем. Золото – это наша смерть. Брат мой, не ищи его!

– Мне нужно вовсе не золото!

– Но ты сам признался, что ищешь счастье в богатстве.

– Я так сказал, но богатство – это не только золото. Это и мудрость, и опыт, и здоровье, и честь. Человека делают богатым милость Всевышнего и уважение людей.

– Уфф! Так вот ты о чем! Так какое богатство выбрал мой брат?

– Последнее.

– Божья милость? Значит, ты очень настоящий, праведный христианин?

– Не мне судить. Богу виднее. Я просто стремлюсь стать таким.

– А нас считаешь язычниками?

– Нет. Вы почитаете Великого Духа и не поклоняетесь идолам.

– Брат мой, не говори со мной о своей вере и не пытайся меня в нее обратить. Я не хочу тебя потерять. Все происходит так, как говорил Клеки-Петра. Возможно, твоя вера самая истинная, но индейцам ее не понять. Если бы христиане не убивали и не преследовали нас, может быть, мы смогли бы со временем понять ее, вникнуть в то, о чем говорит ваша священная книга и ваши священники. Обреченные на смерть не в состоянии поверить, что религия убийц есть религия любви.

– Ты должен различать религию и тех ее приверженцев, которые только говорят о ней, но нарушают заветы.

– Так говорят все бледнолицые. Они называют себя христианами, а поступают не по-христиански. У нас есть бог Маниту. У него есть единственное желание, чтобы все люди были добрыми. Я стараюсь быть добрым – значит я христианин и, несомненно, лучше тех белых, кто думает не о ближних, а о собственной выгоде. Никогда не говори со мной о вере и не старайся сделать из меня так называемого христианина! Вот о чем я хотел просить тебя!

Я молча пожал ему руку в знак согласия.

– Почему мой брат оказался вместе с хищниками, алчущими наши земли? – спросил Виннету. – Разве ты не знал, что по нашим законам это преступление?

– Я об этом не думал и был просто рад получить место геодезиста, потому что мне обещали хорошо заплатить.

– Заплатить? Но вы не успели закончить работу? Вам платят до окончания работ?

– Мне выдали небольшой аванс и снабдили снаряжением. Остальное должны были выплатить после завершения всех работ.

– Значит, теперь ты потерял эти деньги?

– Да.

– И много?

– Для меня – много.

Виннету замолчал, потом сказал:

– Жаль, что из-за нас мой брат потерял так много. Сколько еще оставалось доделать?

– Не очень много, где-то пара дней работы.

– Уфф! Если бы я тогда знал тебя, как сейчас, мы бы напали на кайова чуть позже.

– Чтобы я успел все сделать до конца? – искренне удивился я его великодушию.

– Да.

– И ты был готов согласиться, чтобы мы украли вашу землю?

– Не украли, а закончили ее измерять. Линии, что вы чертите на бумаге, ничего не значат, земля от этого никуда не исчезнет. Преступление совершается, когда рабочие бледнолицых начинают прокладывать дорогу для Огненного Коня.

Он немного помолчал, затем продолжил:

– Для того чтобы получить деньги, тебе нужны те самые бумаги?

– Да.

– Тогда ждать нечего, потому что все ваши бумаги мы уничтожили…

– А что с нашим снаряжением и инструментами?

– Наши воины хотели все сломать, но я запретил. Я не ходил в школу бледнолицых, но понимаю, что это очень дорогие предметы. Я приказал сохранить их и перевезти сюда. Я хочу вернуть их моему брату.

– Благодарю тебя. Впрочем, пользы теперь от них никакой, но, по крайней мере, я смогу их вернуть.

– Значит, они не нужны тебе?

– Нужны как раз для завершения измерений.

– Но у тебя ведь нет бумаги!

– Мне давно подсказали, что документы всегда надо копировать. Я это предусмотрел.

– И бумага у тебя с собой?

– Да, вот здесь, в кармане. Хорошо, что твои воины не почистили его.

– Уфф! – обрадовался Виннету и замолчал, что-то обдумывая.

Когда позже я узнал о его мыслях, я был поражен – вряд ли такое могло прийти в голову моим бледнолицым собратьям.

Поднявшись, Виннету сказал:

– Мы возместим ущерб моему брату. Но сначала тебе надо до конца поправиться.

Мы вернулись в пуэбло. Впервые за последние дни мы, четверо белых, провели спокойную ночь. На следующий день Хокенс, Стоун и Паркер торжественно выкурили с апачами трубку мира. Речи лились рекой, особенно усердствовал Сэм. Он то и дело подшучивал, и даже всегда серьезные индейцы тщетно пытались сдерживать приступы смеха. Потом мы удалились, чтобы с мельчайшими подробностями обсудить события прошедших дней. Когда разговор коснулся освобождения Инчу-Чуны и Виннету, Хокенс ни с того ни с сего прочитал мне целую нотацию:

– Вы просто чудовищно коварный человек! От друзей нельзя ничего скрывать, особенно если они столько для вас сделали. Вспомните, кем вы были, когда мы впервые встретились в Сент-Луисе? Не отнесись мы к вам серьезно и с должным пониманием, сидеть вам на прежнем месте. Короче, мы заменили вам отца с матерью, дядю и тетю, носили на руках, кормили лучшими кусками мяса, чтобы вы окрепли телом, отдавали весь свой опыт и мудрость, чтобы вы возмужали духовно. Взамен мы вправе были ждать уважения и почитания, а что получили? Какую благодарность? Похоже, мы слишком много вам позволяли. Я не в состоянии перечислить все ваши выходки, но самым ужасным было то, как вы тайком от нас освободили двух вождей. Этого я никогда вам не прощу и запомню на всю оставшуюся охотничью жизнь! Но послушайте меня! Любовь – дело непонятное и темное, как сама женщина: чем хуже с ней обходишься, тем сильнее она любит. Итак, мы сохраняем вас в наших рядах и наших сердцах и на сей раз, но при условии, что вы одумаетесь и впредь станете умнее. Вот вам моя рука. Вы обещаете исправиться, дорогой сэр?

– Конечно, – ответил я, улыбаясь и пожимая его руку. – Буду брать пример с вас и скоро стану таким, как Сэм Хокенс.

– Гринхорн надумал сравниться с самим Сэмом Хокенсом! Напрасный труд! Шансов примерно столько же, как у земляной лягушки стать оперной дивой. Я бы…

Однако тут с хохотом вмешался Дик Стоун:

– Постой, помолчи, старый болтун! Вы только послушайте, что он тут наговорил! Будь я Шеттерхэнд, не потерпел бы, чтобы меня то и дело обзывали гринхорном!

– Не потерпел бы? Но он и в самом деле гринхорн!

– Чепуха! Кому мы обязаны жизнью? Сто лучших вестменов, вместе со мной и с тобой, не смогли бы сделать того, что он совершил вчера. Он защищает нас, а не мы его, поэтому прекращаем смеяться над парнем! Если бы не он, не сидеть бы тебе, старый болтун, сейчас здесь с поддельными волосами на голове!

– Что ты сказал? Мой парик – это поддельные волосы? А ну-ка, повтори! Это самые настоящие волосы, можешь проверить.

Сэм сдернул парик и протянул его Стоуну.

– Убери! Оставь себе этот скальп! – засмеялся Дик.

– Как ты его назвал? Ну уж от тебя не ожидал! Ты сам как был гринхорном, так им и остался. Дьявол, никто не ценит старика Сэма! Никчемные людишки, я презираю вас и пойду лучше к своей Мэри, посмотрю, как она там.

В сердцах махнув рукой, Хокенс вышел из комнаты.

На следующий день возвратились разведчики, преследовавшие кайова. Они донесли, что последние удалились, не сделав ни одной остановки. Таким образом, напрашивался вывод, что враждебных действий от них пока не ожидалось.

Наступили дни покоя, но для меня это было время, полное деятельности. Сэму, Дику и Уиллу было по нутру гостеприимство апачей, и они очень неплохо отдохнули. Хокенс был ежедневно занят исключительно верховыми прогулками на Мэри, которая, как он сам выразился, обучалась «тонкостям искусства» и привыкала к особенностям его езды.

Валяться на медвежьей шкуре времени не было. Виннету принял меня в свою «индейскую школу». Мы часто совершали далекие поездки, во время которых я должен был упражняться во всем, что касалось войны и охоты. Мы много блуждали по лесам, и благодаря этому я прошел превосходную школу разведчика. Виннету проводил со мной настоящие «полевые занятия». Часто он прятался от меня и давал мне задание разыскать его. Он делал все возможное, чтобы замести следы, а я старался их найти. Как часто скрывался он в густом кустарнике или стоял в водах Рио-Пекос под прикрытием свисающих ветвей, наблюдая, как я его пытаюсь найти! Он обращал внимание на все мои ошибки и показывал, как я должен поступать, что делать и чего избегать. Это было великолепное обучение, в котором он участвовал с такой же охотой, с какой я был его учеником. К тому же ни одна похвала не сорвалась с его уст, как не коснулось моего слуха и то, что мы подразумеваем под «порицанием». Мастер ловкости и проворства, столь необходимых в жизни индейца, он был великолепным мастером преподавания.

Сколько раз я возвращался домой разбитый и усталый! Но и тогда мне не было покоя. Я хотел выучить язык апачей и брал в пуэбло уроки. Два учителя было тогда у меня и одна учительница: Ншо-Чи обучала меня наречию мескалеро, Инчу-Чуна – языку льянеро, а Виннету – диалекту навахо. Все эти языки были родственны между собой и не обладали обилием слов, поэтому мои занятия проходили весьма успешно.

Бывало так, что мы с Виннету не сильно удалялись от пуэбло, и тогда в наших походах принимала участие и Ншо-Чи. Она искренне и горячо радовалась, когда я правильно выполнял задания.

Как-то раз, находясь в лесу, Виннету велел мне куда-нибудь уйти на три четверти часа. Вернувшись и не найдя их на старом месте, я должен был пуститься на поиски Ншо-Чи, которая великолепно умела прятаться. Я отошел на значительное расстояние, выждал назначенное время и возвратился назад. Следы обоих ушедших были вначале довольно четкими. Но затем отпечатки ног индианки внезапно терялись. Я, правда, знал, что у нее исключительно легкая походка, но земля была мягкая, и след, безусловно, должен был сохраниться. Но я не находил ровно ничего – ни одного помятого или сорванного растения, хотя как раз на этом месте все поросло густым и нежным мхом. Только отпечатки ног Виннету были ясно видны. Однако меня это не касалось, потому что я должен был искать не апача, а его сестру. Он наверняка находился поблизости, чтобы втайне наблюдать за моими ошибками.

Я снова и снова кружил в поисках, но не находил никаких примет. Непременно должны были остаться следы, ведь здесь ни одна нога не могла коснуться земли, чтобы мягкий мох не выдал ее присутствия. Коснуться земли? А что, если Ншо-Чи ее вообще не касалась? Эта догадка придала мне энтузиазма.

Я внимательно исследовал следы Виннету: они были глубоко вдавлены, гораздо глубже прежнего. Не перенес ли он свою сестру на руках? В конце концов задачу, которую он поставил передо мной и которая, на его взгляд, была очень сложной, я разрешил, предположив, что Виннету перенес Ншо-Чи на руках.

Самое главное теперь – установить, в каком направлении скрылась индианка. Искать ее по следам на земле не имело смысла, и я обратил внимание на другие признаки. Виннету, неся сестру на руках сквозь кусты, безусловно, должен был оставить сломанные ветки. Я шел дальше по следам индейца, но главное внимание обращал не на них, а на окружающие меня заросли. И в самом деле, временами мне попадались надломленные веточки кустов и смятые листья. Раньше, когда Виннету прятался один, всего этого я не замечал.

Следы вели напрямую к лесной поляне и так же прямо пересекали ее. По другую ее сторону, вероятно, и спрятались они оба, втайне довольные тем, что я не решу загадку. Я мог бы просто перейти поляну, но задумал кое-что поинтереснее, чтобы застать их врасплох.

Я стал осторожно пробираться вокруг поляны, все время оставаясь скрытым от чьих-либо глаз. Миновав ее, я принялся снова искать следы Виннету. Если он направился дальше, то след обнаружится; если же я ничего не найду, то станет ясно, что они спрятались вместе с Ншо-Чи. Я лег на землю и бесшумно пополз вперед, стараясь держаться под прикрытием кустов и деревьев. На земле не было никаких следов. Значит, они спрятались, и, скорее всего, у того самого края поляны, где кончались следы, по которым я следовал до сих пор.

Очень тихо, почти неслышно пополз я к тому месту. От меня требовалась необыкновенная осторожность, поскольку даже малейший шум мог достичь их изощренного слуха. Это удалось мне лучше, чем я ожидал: я сразу увидел их обоих. Они сидели рядом, спиной ко мне, среди раскидистых кустов дикой сливы, ожидая увидеть меня с противоположной стороны. Разговаривали они шепотом, и слов я не мог разобрать.

Подползая все ближе, я чрезвычайно радовался тому, что застал их врасплох. Наконец они были совсем рядом, я мог дотронуться до них рукой. Уже собираясь вытянуть руку, чтобы коснуться сына вождя, я был внезапно остановлен его словами:

– Пора сходить за ним?

– Нет, – уверенно ответила Ншо-Чи, – он придет сам.

– Он не придет.

– Нет, придет!

– Моя сестра ошибается. Он усвоил все очень быстро. Но твоих следов просто нет – как сможет он их найти?

– Он найдет их! Мой брат Виннету сам сказал мне, что Шеттерхэнда невозможно ввести в заблуждение. Почему же теперь он говорит обратное?

– Потому что сегодня ему предстоит выполнить самое трудное задание. Его глаза отыщут любой след, но твои следы можно прочитать только мыслью, а этого он еще не умеет.

– Он придет, потому что он может все, что захочет.

Ншо-Чи прошептала эти слова с таким доверием и уверенностью, что я мог этим гордиться.

– Я не знал еще человека, который бы обладал такой находчивостью! – ответил Виннету. – Есть только одно, перед чем он теряется, и это причиняет мне боль!

– Что это?

– Желание, которое есть у каждого из нас.

Я уже собрался обнаружить свое присутствие, но что-то задержало меня. О чем говорил Виннету? Любопытство заставило меня выждать. Получается, что они чего-то желали и не говорили мне этого, думая, что я не исполню. Может быть, я сейчас услышу, в чем оно заключается. Я решил молчать и слушать.

– Говорил ли уже об этом с ним мой брат Виннету? – спросила Ншо-Чи.

– Нет.

– Отец наш, Инчу-Чуна, тоже не говорил?

– Нет. Он хотел сказать, но я не позволил.

– Почему? Ншо-Чи очень любит этого бледнолицего, а она – дочь вождя всех апачей!

– Да, но она еще выше, чем думает! Каждый из бледнолицых и индейских воинов был бы счастлив назвать невестой мою сестру. Только Олд Шеттерхэнд – исключение.

– Откуда знает это мой брат Виннету, если он не говорил с бледнолицым?

– Мне это известно потому, что я знаю его. Он не таков, как все белые, он стремится к более высокому, чем они. Он не возьмет в жены индианку.

– Он это сам сказал?

– Нет.

– Может быть, его сердце принадлежит белой?

– Не думаю.

– Ты в этом уверен?

– Да. Мы говорили с ним о белых женщинах.

– Но со мной он заговорит.

– Пусть моя сестра не обольщается! Мысли и стремления Шеттерхэнда направлены на другое. Если он выберет себе невесту, то она должна быть такова среди женщин, каков он среди мужчин.

– Но я разве не такая?

– Среди краснокожих женщин тебе нет равных! Но что ты видела, слышала и чему ты училась? Тебе хорошо известна жизнь апачей, но ты ничего не знаешь из того, что должна знать белая женщина. Разящую Руку не привлекает ни блеск золота, ни красота лица. Он стремится к другому, чего ему не найти у краснокожей девушки.

Сестра Виннету молчала, опустив голову, а он, ласково погладив ее по щеке, проговорил:

– Мне больно причинять горе любимой сестре, но Виннету привык говорить правду, даже если она печальна. Но, быть может, он знает, каким путем Ншо-Чи может достичь цели, к которой она стремится!

Девушка быстро подняла голову и спросила:

– Что имеет в виду мой брат?

– Ты должна побывать в городе бледнолицых.

– Думаешь, мне следует поехать туда?

– Да.

– Но зачем?

– Чтобы научиться всему тому, что ты должна знать, когда тебя полюбит Олд Шеттерхэнд.

– Тогда я отправлюсь туда как можно скорее! Но исполнит ли мой брат Виннету одно мое желание?

– Какое?

– Скажи об этом нашему отцу Инчу-Чуне! Попроси его отпустить меня к бледнолицым! Он не откажет, потому что…

Дальше я ничего не услышал, потому что уже бесшумно пополз обратно. Я чувствовал за собой вину, ибо подслушал сокровенный разговор брата с сестрой. Только бы они этого не заметили! В какое смущение это привело бы как их, так и меня! Теперь, возвращаясь, мне следовало быть гораздо более осторожным, чем раньше. Самый легкий шум, малейшее неловкое движение могло обнаружить, что мне известна тайна индианки. В таком случае я вынужден был бы немедленно покинуть моих краснокожих друзей.

К великому счастью, мне удалось выбраться незамеченным. Удалившись от них на значительное расстояние, я поднялся с земли и быстро обошел поляну, чтобы отыскать прежние следы. Найдя их, я пошел в том направлении, откуда ждала меня Ншо-Чи. Сделав несколько шагов по просеке, я закричал:

– Пусть мой брат Виннету выйдет ко мне!

В ответ я не услышал ни звука. Тогда я крикнул еще раз:

– Пусть мой брат выйдет, потому что я вижу его!

Виннету не появлялся.

– Он сидит в кустах дикой сливы. Неужели мне надо самому его вывести?

Только теперь зашевелились ветви, и появился Виннету, но один. Он не мог больше скрываться, но убежище своей сестры хотел оставить в тайне.

– Нашел ли мой брат Ншо-Чи? – прозвучал его первый вопрос.

– Да.

– Где?

– Там, в кустарнике, где она спряталась.

– В каком кустарнике?

– К которому привели меня ее следы.

– Разве ты их видел?

Его вопрос был полон недоумения. Виннету не мог поверить, что я говорю неправду. По его мнению, я просто ошибался, будучи введенным в заблуждение.

– Да, – ответил я, – я их видел.

– Моя сестра была так осторожна, что ее следы совсем незаметны.

– Ты ошибаешься. Я их заметил.

– Не может быть!

– Они незаметны на земле, но их видно на ветках! Ншо-Чи не касалась земли, когда ты нес ее, но вы оставили за собой сломанные ветви и сорванные листья.

– Уфф! Кто тебе это сказал?

– Твои следы. Они внезапно стали глубже, когда ты поднял свою ношу. Веса своего тела ты не мог изменить, а ноша сделала тебя тяжелее. Это могла быть только твоя сестра. По моим наблюдениям, ее нога не касалась мха.

– Уфф! Ты ошибаешься. Возвратись обратно и поищи снова.

– Это ни к чему, потому что Ншо-Чи сидит там же, где был ты. Я пойду и приведу ее.

Я решительно направился прямо через поляну, но Ншо-Чи сама вышла из кустарника и обратилась к брату со словами, полными удовлетворения:

– Я же говорила тебе, что он найдет меня, и была права.

– Моя сестра говорила справедливо, а я заблуждался! Мой брат Олд Шеттерхэнд может читать следы не только глазами, но и в мыслях. Теперь почти ничего не осталось, что он мог бы еще изучить.

– Нет! Осталось еще много, очень много! – ответил я. – Мой друг Виннету незаслуженно хвалит меня. Но то, что я еще не знаю, я изучу с ним.

Впервые я услышал похвалу, сорвавшуюся с его уст. Признаюсь, что я был горд ею не меньше, чем раньше бывал польщен похвалой какого-нибудь профессора.

Вечером того же дня Виннету принес мне хорошо сработанный охотничий костюм из белой кожи, украшенный индейской вышивкой и бахромой.

– Этот наряд послала тебе Ншо-Чи. Шеттерхэнду не пристало ходить в лохмотьях, – сказал он.

Действительно, в своей прежней одежде я напоминал последнего бродягу. Но мог ли я принять такой дар от Ншо-Чи? Виннету понял мои сомнения.

– Прими этот дар, я сам просил ее сшить костюм для тебя. Или бледнолицым нельзя принимать подарки от женщин?

– Пожалуй, только от жены или родственницы.

– Шеттерхэнд – мой брат, и, значит, Ншо-Чи – твоя родственница. А потом, это подарок от меня, она его только сшила.

На следующее утро померив костюм, я был приятно поражен, увидев, что сидит он на мне как с иголочки. Даже заправский нью-йоркский портной не смог бы его так скроить! Я поспешил показаться в нем Ншо-Чи, рассыпался в похвалах ее искусству, чем сильно ее порадовал. Потом появились Дик Стоун и Уилл Паркер. На них тоже были новые одежды, сшитые индианками.

А когда несколько часов спустя я упражнялся в метании томагавка, на поляну выплыло нечто совершенно непостижимое в наряде апачей, в огромных старинных сапожищах и в еще более древней фетровой шляпе с отвисшими полями. Из-под шляпы торчали спутанная борода, здоровенный носище и постреливали хитрющие глазки. Я сразу узнал добряка Сэма Хокенса.

Подойдя ко мне и широко расставив свои тонкие кривоватые ножки, он спросил:

– Сэр, узнаете, кто перед вами?

– Хм, сейчас поглядим.

Взяв его за плечи, я повернул его, внимательно оглядел с головы до ног и сказал:

– Как будто Сэм Хокенс, если не ошибаюсь!

– Не ошибаетесь, милорд! Сэм Хокенс во всем великолепии! Видите что-нибудь новенькое?

– Ваш наряд?

– Наконец-то!

– Где же вы его взяли?

– Помните ту шкуру медведя, что вы мне подарили?

– Понятно, но кто вам его сшил?

– Кто? Хм! Да есть тут одна… собственно, не совсем…

– Не понимаю.

– Одна прекрасная особа… Клиуна-Аи. Разве вы не знакомы с ней, сэр?

– Нет. Клиуна-Аи означает Полная Луна. Она замужем?

– И да и нет, или, вернее, и нет и да.

– Она что, одинока?

– Ничего подобного. Если она и замужем и не замужем одновременно – это означает, что она вдова. Ее муж, апач, погиб в последней схватке с кайова.

– Вы решили ее утешить?

– Угадали! Я желаю ей всяческого добра, к тому же она приглянулась мне, и даже очень…

– Что вы говорите, Сэм?

– Клиуна-Аи – отличная партия!

– Неужели?

– Она лучше всех индианок выделывает шкуры.

– А-а, вот почему вы решили рискнуть своей!

– Шутки в сторону, сэр! Мне не до них, мы бы так счастливо зажили с ней… ну, вы меня понимаете? У нее такое большое, такое круглое лицо, ну совсем как луна. Я, кажется, женюсь на Полной Луне, если не ошибаюсь!

– Надеюсь, новолуния не будет? Как вы познакомились?

– Да все из-за вашей шкуры. Я искал, кто бы смог ее выделать, меня послали к Клиуне-Аи. Я принес ей шкуру, а она когда увидела, то пришла в такой восторг…

– От шкуры?

– Да нет, разумеется, от меня!

– У нее хороший вкус, дорогой Сэм.

– Вот именно, а кроме того, она такая умница, не только обработала шкуру, но даже сшила мне этот наряд. Как он вам?

– Верх элегантности!

– Прямо как настоящий джентльмен! Она аж подпрыгнула, увидев меня в новом одеянии. Честное слово, сэр, я женюсь!

– А где ваша старая одежда?

– Я ее выбросил.

– А кто как-то говорил мне, что и за десять тысяч долларов не продаст свою куртку?

– Это было давно, до знакомства с Клиуной-Аи. Что поделать, все меняется. Ну мне пора!

С этими словами новоявленный жених-коротышка в медвежьей шкуре гордо зашагал прочь. Не сделал он и пары шагов, как, обернувшись, небрежно бросил:

– В новом наряде я чувствую себя совсем другим человеком, словно заново родился! Зачем мне старье? Костюм делает меня неотразимым!

На следующий день я встретил его в долине очень задумчивым.

– Сэм, что за космические мысли посетили вас?

– Сэр, вы попали в точку. Я думал, что открыл комету, а на самом деле, кажется, это туманность.

– Что за туманность?

– Туманность Клиуна-Аи.

– Неужели? Вчерашняя полная луна превратилась в туманность? Что же случилось?

– Я спросил ее, не собирается ли она снова выйти замуж, а в ответ услышал: нет!

– Ну не вешайте нос! Рим и тот не сразу строился.

– И мой наряд не сшит в одночасье. Вы правы. Я по-прежнему жених. – И он снова пошел к Клиуне-Аи.

Когда наутро я оседлал своего чалого – мы с Виннету собирались на медведя, – словно из-под земли вырос Хокенс и заявил:

– Сэр, можно мне с вами?

– На медведя? Вряд ли. Кажется, вас ждет охота на другого зверя.

– Ох, не везет мне! Она предъявляет свои требования.

– Не понимаю.

– Я опять пошел к ней, сделал… хм… предложение, а она заявила, что сшила наряд по просьбе Виннету.

– А не из любви к вам?

– Выходит, что нет. Потом спросила, что я ей дам за выделку шкуры, потому что, видите ли, я сделал ей заказ. Такие вот дела!

– Значит, она требует платы?

– Ну да. Разве это любовь?

– Не знаю. В таких делах я не мастер. Дети любят родителей, но родители все равно платят за них. А вдруг ваша Полная Луна именно таким образом проявляет свои чувства?

– Полная Луна? Скорее Полумесяц. Может, возьмете меня с собой?

– Виннету берет только меня одного.

– Эх, не везет так не везет!

Незадачливый жених побрел прочь. Но по пути новая мысль пришла ему в голову, он обернулся и спросил:

– Послушайте, сэр, а не кажется ли вам, что моя старая одежда намного удобнее?

– Пожалуй.

– Пожалуй? По-моему, наверняка!

Наш разговор окончился, но на протяжении всех следующих дней Сэм ходил как в воду опущенный. Видимо, луна совсем убывала…

И вот в один прекрасный день я увидел его в старой куртке.

– Что я вижу, Сэм? А я думал, вы ее выбросили.

– Так оно и было.

– Все же нашли?

– Да.

– А что случилось?

– Новолуние, сэр, новолуние. Глаза бы мои не глядели на эту Клиуну-Аи!

– А помните, что я вам говорил?

– Произошло все так, как вы сказали. Ну и потом еще этот случай… Знаете, сэр, я был просто вне себя!

– Так что же произошло?

– Вам я скажу. И только вам! Вчера я опять пришел к ней. В последнее время она страшно злилась, почти не обращала на меня внимания и постоянно огрызалась. Сидел я, значит, рядом, голову прислонил к столбу. А волосы мои, видимо, зацепились за какой-то сучок. Когда я встал, что-то хлопнуло меня по голове. Оборачиваюсь и… о боже, что я вижу!

– Ваш парик?

– Он самый! Висит себе на столбе, а шляпа валяется рядом.

– И от прежней полной луны даже краешка не осталось?

– Уставилась на меня, как на скальпированного.

– А потом?

– Потом принялась орать и вопить, словно скальп сняли уже с нее.

– И чем все кончилось?

– Кончилось? Кончилось новолунием – луна исчезла прочь! Выбежала во двор, вот и все.

– Но она вернется!

– Никогда. Она не желает меня видеть, так и просила передать. Глупая скво, ищет, видите ли, мужа с волосами. Ну что вы на это скажете? Глупо, не правда ли? Ну ладно, счастливо оставаться! – И Сэм понесся как сумасшедший.

– Эй, Сэм, постойте, один вопрос!

– Что еще? – донеслось издали.

– А где он?

– Кто?

– Ваш новый наряд.

– Я его вернул. Хотел надеть на свадьбу, но свадьбой и не пахнет. На кой ляд он мне? Хуг!

Так закончился роман Сэма с Полной Луной. Впрочем, он вскоре успокоился и признался, что рад всему этому: что не женился, что больше никогда не расстанется со своей старой курткой, поскольку чувствует себя в ней гораздо лучше. Мои предчувствия сбылись: жених из Сэма был никудышный.

Вечером того же дня я, по обыкновению, ужинал вместе с Инчу-Чуной и Виннету. Последний ушел сразу после еды. Я тоже собрался уходить, но вождь апачей завел со мной разговор сначала о приключениях Сэма, а потом перешел на обсуждение браков между белыми и индианками. Я заметил, что он хочет меня испытать.

– Как мой младший брат Олд Шеттерхэнд относится к подобным бракам? – спросил вождь.

– Не вижу в этом ничего дурного, если брак заключен священником и если индианка перешла в христианство, – ответил я.

– Значит, брат мой никогда бы не взял в жены краснокожую девушку такой, какая она есть?

– Нет.

– А это очень трудно – стать христианкой?

– Совсем не трудно.

– Может ли после этого такая женщина почитать своего отца, если он не христианин?

– Конечно. Наша религия требует от каждого уважения и почитания родителей.

– Какую невесту предпочел бы мой младший брат, белую или краснокожую?

Если бы я сказал «белую», это бы его обидело. Поэтому я ответил:

– Ничего не могу сказать, потому что здесь решает лишь голос сердца. А когда говорит сердце, его слушает каждый, не обращая внимания на то, какой расы избранница. Перед Великим Духом Любви все люди равны, и предназначенные друг для друга рано или поздно должны встретиться.

– Хуг! Встретятся те, кто должен встретиться. Мой брат сказал совершенно правильно. Он всегда говорит разумно и справедливо.

Я надеялся, что этим вопрос был исчерпан. Конечно, я был очень расположен к Ншо-Чи, дочери благородного краснокожего воина и вождя, но не для того явился я на Дикий Запад, чтобы искать себе краснокожую жену. Впрочем, я никогда не мечтал и о белой девушке. Намеченный мной план жизни совершенно исключал женитьбу.

Последствия своего разговора с Инчу-Чуной я узнал на другой день. Он внезапно повел меня в нижнее помещение, где я еще никогда не был. Там в особом маленьком ящике лежали наши землемерные инструменты.

– Все вещи в целости! – сказал Инчу-Чуна.

Я проверил – все действительно было в порядке. Заметны были лишь некоторые повреждения, требовавшие незначительного ремонта.

– Мой младший бледнолицый брат может взять эти вещи – они снова принадлежат ему.

Я поблагодарил его за такой милостивый жест, но он, отклонив благодарность, объяснил мне:

– Мы отняли все это, когда считали тебя врагом. Теперь мы знаем, что ты наш брат, и должны вернуть все, что тебе принадлежало. Не надо благодарности! Что ты будешь делать с этими предметами?

– Когда уйду отсюда, возьму их с собой и верну людям, давшим их мне.

– Где они живут?

– В Сент-Луисе.

– Я слышал про этот город и знаю, где он находится. Мой сын Виннету был там и рассказывал про него. Значит, ты хочешь покинуть нас?

– Да, но не сразу.

– Ты был воином нашего племени, и я готов дать тебе все могущество и честь предводителя апачей. Мы надеялись, что ты навсегда останешься с нами, как Клеки-Петра, не разлучавшийся с нами до самой своей смерти.

– Его намерения были иные.

– Разве они тебе известны?

– Да. Он рассказал мне все.

– Он тебе сильно доверял, хотя и видел впервые.

– Мы оба родом из одной страны.

– Это не единственная причина. Перед своей смертью он говорил с тобой. Я не знаю языка, на котором вы с ним толковали, и не мог понять ваших слов. Но ты передал нам ваш разговор. По желанию Клеки-Петры ты стал братом Виннету, а теперь вдруг хочешь его покинуть. Здесь что-то неправильно.

– Но братья не обязаны быть всегда вместе. Они разлучаются, если у них в жизни разные предназначения.

– Удастся ли нам еще встретиться?

– Конечно. Вы меня еще увидите, потому что сердце мое будет стремиться к вам.

– Моя душа рада это слышать. Каждое твое посещение будет для нас великой радостью. Мне очень грустно, что ты говоришь о каком-то другом назначении. Разве ты не можешь здесь, с нами, выполнить его так же успешно?

– Этого я и сам не знаю. Я слишком мало жил здесь, чтобы ответить на этот вопрос. Из двух птиц, сидящих на дереве, одна питается его плодами и остается надолго, другая питается иным, она не задерживается на ветвях дерева и улетает прочь.

– Ты ни в чем не будешь у нас нуждаться!

– Я знаю. Но, говоря о пище, я имел в виду не ту, что питает тело.

– Да, вы, бледнолицые, разумеете какую-то духовную пищу, о которой я узнал от Клеки-Петры. Той пищи среди нас ему недоставало. Иногда он бывал очень печален, хотя старался никому не показывать своей грусти. Ты моложе его и поэтому сильнее будешь стремиться уехать. Иди, но мы просим тебя когда-нибудь вернуться. Быть может, ты переменишься и тогда сможешь с нами ужиться. Но я хочу знать, чем займешься ты, когда вернешься в город бледнолицых?

– Я еще не знаю этого.

– Останешься ли ты с белыми, которые строят путь для Огненного Коня?

– Нет.

При этом он взглянул на меня таким проницательным взглядом, что я не решился сказать «да». Он хотел испытать меня.

– Золото вы у меня не забирали, значит мне нечего от вас получать.

– И ты поступишь правильно! Ты был братом краснокожих, и тебе не следует вместе с бледнолицыми лишать нас земли и имущества. Но там, куда ты отправляешься, ты не проживешь одной охотой. Там тебе нужны будут деньги, а Виннету говорил мне, что ты беден. Ты мог бы стать богатым, если бы мы на вас не напали. Поэтому мой сын просил меня предложить тебе награду. Хочешь золото?

Вождь окинул меня острым и испытывающим взглядом. Похоже, он проверял меня.

– Золото? – переспросил я. – Вы у меня ничего не взяли. Почему я должен что-то требовать от вас?

Это был самый дипломатичный ответ, не говоривший ни «да», ни «нет». Я знал, что многим индейцам известны местонахождения благородных металлов, но ни одному белому они не выдавали своей тайны. Конечно, Инчу-Чуна тоже знал такие места и поэтому спросил меня о золоте. Кто из белых ответил бы ему безусловным «нет»?

Я никогда не ценил сокровищ, которые могли стать добычей ржавчины и моли, но золото имело для меня одно-единственное значение – как средство для достижения благих целей. В тот момент я был уверен, что такое отношение к золоту было бы непонятно вождю краснокожих.

– Да, мы у тебя ничего не взяли, – ответил он, – но из-за нас ты не приобрел того, что намеревался получить, и за это я хочу вознаградить тебя. В наших горах лежит много золота. Краснокожие знают места, где его можно найти: нужно только пойти туда и взять. Хочешь, я сам принесу тебе его?

Сотни других, будучи на моем месте, конечно же приняли бы это предложение и ничего бы не добились. Я прочел в его глазах особенное, напряженное выражение ожидания и ответил:

– Благодарю тебя, вождь! Но богатство, приобретенное без труда, не приносит удовлетворения. Только то имеет истинную ценность, что создано собственными руками. Даже если я теперь беден, нет основания думать, что, возвратившись к бледнолицым, я умру с голода.

Напряженное выражение тотчас исчезло с его лица. Он подал мне руку и заговорил сердечным, дружественным тоном:

– Твои слова говорят мне, что мы в тебе не ошиблись. Драгоценная пыль, к которой стремятся золотоискатели, – мертвая пыль! Тот, кто ее случайно находит, обязательно гибнет. Не добивайся ее, потому что она умерщвляет не только тело, но и душу. Я лишь хотел испытать тебя. Золота я не дал бы тебе, но деньги ты получишь – те деньги, на которые ты рассчитывал.

– Это невозможно.

– Я так хочу, и так будет! Мы поедем в те места, где вы раньше работали. Ты окончишь прерванный труд и получишь обещанное вознаграждение.

Я удивленно смотрел на него, не говоря ни слова. Не смеялся ли он? Нет, так не стал бы шутить большой индейский вождь! Или это означало новое испытание? Но и такое предположение казалось невероятным.

– Мой молодой белый брат ничего не отвечает, – продолжал он. – Разве мое предложение неприемлемо?

– Оно приемлемо, но я не могу поверить, что это говорится серьезно.

– Почему?

– Как я смогу окончить то, за что другие были наказаны смертью? Довершить дело, которое ты так строго осудил при нашей первой встрече!

– Ты работал тогда без разрешения того, кто владеет страной. Теперь у тебя оно есть. Мое предложение исходит не от меня, а от моего сына Виннету. Он сказал, что нам не повредит окончание прерванной работы.

– Виннету ошибается. Дорога будет построена, и белые безусловно придут сюда.

Инчу-Чуна мрачно потупил взор и после короткой паузы добавил:

– Ты прав. Мы не можем препятствовать грабежу. Сначала они высылают небольшие отряды, которые мы можем уничтожить. Но это не меняет дела. Потом они придут толпами, и нам придется отступить, чтобы не оказаться раздавленными. Ты тоже не сможешь изменить дела. Или ты думаешь, что они не придут, если ты откажешься измерить этот участок?

– Нет, я так не думаю. Мы можем поступать как угодно, прекратить или продолжать дело, – все равно Огненный Конь промчится через эти земли.

– Тогда прими мое предложение! Ты ничего не потеряешь. Я говорил с Виннету. Мы поедем с тобой – он и я – в сопровождении тридцати воинов. Их будет достаточно, чтобы охранять твой труд и помогать тебе. Потом они проводят нас на восток до тех пор, пока мы не найдем верного пути и не сможем приехать в Сент-Луис, пользуясь Дымящим Каноэ.

– Верно ли я понял? Мой краснокожий брат стремится на восток?

– Да. С тобой отправятся Виннету, Ншо-Чи и я.

– Как? И Ншо-Чи?

– Да, моя дочь тоже поедет. Она очень хочет посмотреть большие поселки бледнолицых. Она останется там, пока не станет похожей на белую скво.

Тут я не мог не выразить удивления, поэтому Инчу-Чуна с улыбкой добавил:

– Мой молодой белый брат, кажется, удивлен! Разве он имеет что-нибудь против того, чтобы мы его сопровождали? Он мог бы об этом прямо сказать.

– Наоборот, я очень рад. В вашем сопровождении я благополучно вернусь на восток. Уже поэтому ваше предложение мне по душе. Кроме того, со мной останутся те, кого я полюбил.

– Хуг! – кивнул он с удовлетворением. – Ты окончишь свою работу и отправишься на восток. Найдет ли там Ншо-Чи людей, у которых она сможет жить и учиться?

– Да. И я лично об этом позабочусь. Однако вождь апачей должен принять во внимание, что бледнолицые не обладают гостеприимством красного человека.

– Я знаю это. Когда бледнолицые приходят к нам не как враги, они получают все, что им нужно. При этом мы не ждем от них чего-то взамен. Если же мы чего-то ищем в стане бледнолицых, то должны оплатить все по высокой, завышенной более чем в два раза цене. Поэтому учебу Ншо-Чи мы обязательно оплатим сами.

– К сожалению, это так. Но великому вождю не стоит так беспокоиться. Благодаря его благородному порыву, я получу немалую сумму, и вы надолго можете стать моими гостями.

– Уфф! Мой юный белый брат так сильно заботится о Виннету и Инчу-Чуне! Но я ему уже говорил, что краснокожие знают много мест, где хранится золото. Есть горы, до основания прорезанные золотыми жилами, или долины, усеянные золотой пылью, которая лежит под очень тонким слоем почвы. Мы приходим в города белых не с деньгами, а с золотом. С золотом, которого достаточно не только для того, чтобы нас угостили глотком воды. И если Ншо-Чи суждено провести у белых много солнц, я дам ей с собой столько золота, чтобы она долгое время ни в чем не нуждалась. Только негостеприимство бледнолицых заставляет нас искать золотые месторождения. Сами для себя мы ими никогда не пользуемся. Когда будет готов к отъезду мой молодой брат?

– В любое время, когда вы сами к этому будете готовы.

– Тогда не будем мешкать. Теперь уже поздняя осень, и скоро наступит зима. Краснокожий воин не нуждается в долгих приготовлениях даже для далекого путешествия. Итак, мы можем выступить очень скоро, если ты будешь готов.

– Я готов. Нужно только выяснить, что мы возьмем с собой, сколько лошадей и…

– Об этом позаботится Виннету, – перебил он меня, – он уже обо всем подумал, и моему молодому белому брату не о чем беспокоиться.

Закончив разговор, мы покинули террасу пуэбло, где мы находились, и поднялись наверх. Перед самым входом в мое жилище меня встретил вышедший оттуда Сэм Хокенс.

– Я хочу сообщить вам нечто новое, сэр, – радостно сказал он. – Если не ошибаюсь, вы будете страшно удивлены.

– Чем же?

– Новостью, которую я вам скажу! Или вам уже все известно?

– Скажите сначала, что у вас на уме, дорогой Сэм!

– Мы уходим отсюда!

– Ах вот оно что! Это я действительно знаю.

– Знаете? А я хотел было обрадовать вас своим сообщением, но, как видно, опоздал.

– Только что мне об этом сказал Инчу-Чуна. А кто сказал вам?

– Виннету. Я встретил его внизу, у источника, где он отбирал для похода лучших лошадей. А Ншо-Чи тоже едет с нами… Мне это по душе. Кажется, она будет жить в Сент-Луисе, в пансионе. Правда, не могу понять зачем и для чего…

Старик прервался, многозначительно взглянул на меня своими маленькими глазками и продолжал:

– Если… хм? Если только Ншо-Чи не станет вашей Клиуной-Аи? Как вы на это смотрите, молодой человек?

– Моей Клиуной-Аи, то есть моей луной? Сэм, оставляю это вам, я в лунах не очень-то разбираюсь. И для чего мне луна, которая то убывает, то прибывает? Мне бы и в голову не пришло потерять индианку из-за моего скальпа.

– Скальпа? Эй, мистер, это самая неудачна шутка, которую я слышал от вас! А вообще, слава богу, что моя любовь к этой убывающей луне закончилась.

– Почему?

– Я бы не смог оставить ее здесь, и пришлось бы тащить ее с собой. Но только дурак станет таскать по прерии луну. Да еще такую… Значит, и в несчастье есть своя выгода. Правда, одна вещь меня бесит!

– Вы о чем?

– О моей отличной медвежьей шкуре. Займись я сам ее выделкой, имел бы сейчас превосходную охотничью куртку, а так – ни куртки, ни шкуры.

– Не горюйте, встречусь еще раз с медведем – и считайте, что шкура ваша.

– Вы мне подарите шкуру гризли? А может, наоборот? Думаете, эти гризли только и ждут, чтобы явился гринхорн и прикончил их? Давайте оставим медведей в покое, по крайней мере на время, пока нас ждет работа. Ведь это отличная мысль – закончить нашу работу, что скажете?

– Благородная, весьма благородная, Сэм!

– Да, теперь мы получим все денежки, что нам обещали. А может… А-а, пусть все катится к дьяволу!

– Не понимаю, Сэм?

– Если бы вы получили все деньги… все!

– Все равно не понимаю.

– Бог мой, что тут понимать? Если работа будет закончена, нам должны заплатить. Ну а раз другие уже мертвы, то вам причитается их доля…

– И не помышляйте об этом, Сэм! Они ни за что не пойдут на такое.

– Нет ничего невозможного. Вам только надо по-умному все представить и потребовать всю сумму. Вы же почти один сделали всю работу! Ну так как?

– Я и не подумаю требовать больше, чем положено.

– Ох, гринхорн… Ну что за мальчишка! Сколько раз повторять, что здесь, в этой стране, ваша немецкая скромность не к месту! Вам никогда не быть вестменом! Никогда! Силенок не хватит. Вас ждет иная судьба, а для этого нужны деньги, деньги и еще раз деньги. Если будете умнее – получите хорошенькую сумму и заживете спокойно. Если не послушаетесь меня – рано или поздно плыть вашему бездыханному телу вниз по течению! Короче, пропадете, как рыба, выброшенная на берег!

– Это уже не ваше дело. Я пересек Миссисипи не для того, чтобы стать вестменом. Вот только вас мне будет очень жаль.

– С чего это?

– Вы отдали столько сил, чтобы из меня что-нибудь получилось. А я так и слышу, как мне будут повторять: вам жутко не повезло с этим никудышным учителем, который ничему не научил.

– Что? Не научил? Сэм Хокенс? Да я… Короче, знать вас больше не желаю! – Старик резко развернулся и гордо удалился, однако с полпути снова вернулся и важно закончил: – Имейте в виду! Если вы не потребуете всех денег, то это за вас сделаю я и запихну их в ваш паршивый карман!

Теперь старик торжествующей походкой зашагал прочь. Он наверняка считал себя королем, хотя на самом деле походил всего лишь на шута. Этот милейший человек, как всегда, желал мне добра. Вот и теперь он хотел, чтобы я получил все деньги, но на это я бы ни за что не согласился.

Вождь апачей Инчу-Чуна оказался прав, когда говорил, что краснокожий воин в любую минуту готов отправиться в самый дальний путь. Тем не менее жизнь в пуэбло текла своим чередом и ничто не напоминало о предстоящем отъезде. Но это было только внешне. Ншо-Чи была такой же, как всегда. Никакой суматохи и нервотрепки, свойственных белым дамам. Эта индианка отправлялась в далекое и опасное путешествие за сомнительными прелестями цивилизации, а держалась удивительно спокойно. Меня никто ни о чем не спрашивал, никто не приставал, я должен был лишь завернуть инструменты в мягкие шерстяные одеяла, которые дал мне Виннету.

Вечер мы провели как обычно, ни словом не обмолвясь о завтрашней поездке. Спокойствие и выдержка индейцев передались и мне, так что я заснул безмятежным сном.

Наутро я проснулся не сам, меня разбудил Хокенс. Он сообщил, что все готово к выступлению. День едва начинался, стояло утро поздней осени, и его холодок ясно напоминал, что путешествие нельзя больше откладывать.

После легкого завтрака все обитатели пуэбло высыпали проводить нас к реке. Там мне предстояло впервые увидеть, как шаман совершает обряд предсказания.

На это зрелище собрались все жители стойбища. Оказалось, что в этом важном обряде не последнюю роль играл наш старый фургон. Он стоял на том же месте, и шаман, повесив на него шкуры и покрывала, спрятался внутри.

Вскоре вокруг повозки образовался широкий круг. И «священное действо», которое я недвусмысленно назвал бы «представлением», началось. Сначала из фургона послышались звуки, напоминавшие ворчанье и фырканье, словно свора собак и кошек готовилась к отчаянной схватке.

Я стоял между Виннету и его сестрой. Последняя сменила девичий наряд на мужской, и теперь ее сходство с братом стало еще заметнее. Непокрытые волосы она завязала узлом на макушке, прямо как Виннету. На поясе висело несколько разных мешочков, нож и револьвер, а на плече – двустволка. В этом новом, вышитом разноцветными нитками, бисером и украшенном бахромой наряде девушка выглядела воинственно, но в то же время очень женственно и привлекательно, отчего все взгляды были устремлены на нее. На мне был такой же костюм, и мы все трое стали очень похожи друг на друга.

Услышав странные звуки из фургона, я, наверное, немного скривился, поскольку Виннету заметил:

– Мой брат не знает нашего обычая, а потому мысленно смеется над нами.

– Я никогда не смеюсь над обрядами, даже если ничего не понимаю.

– Сейчас ты увидишь спор двух сил: злого рока и счастливой судьбы. – И Виннету начал объяснять мне символику звуков, жестов и движений шамана.

Внезапно фырканье прекратилось, и послышалось протяжное завывание, прерывающееся легкими всхлипами. Очень неприятный на слух вой означал, что шаман видит впереди неприятности, а мягкие всхлипы говорили о добрых силах. Это продолжалось довольно долго. Потом шаман резко выскочил из фургона и пустился как сумасшедший с диким ревом бегать по кругу. Затем слегка сбавил темп, перестал выть, напускной страх прошел, и он начал медленный замысловатый танец, сопровождающийся монотонным пением. Его лицо скрывала маска, а тело было увешано разными странными и жуткими на вид предметами. Вскоре танец и пение прекратились, шаман присел, убрал голову в плечи и долго сидел, не двигаясь и не говоря ни слова. Наконец резко поднялся и поведал зрителям то, что ему было дано увидеть в будущем:

– Слушайте, слушайте, сыновья и дочери апачей! Вот что открыл мне Великий Дух Маниту! Вожди Инчу-Чуна и Виннету и наш бледнолицый вождь Олд Шеттерхэнд едут с белыми и краснокожими воинами, чтобы отвезти в город белых Ншо-Чи, юную дочь нашего племени. Добрый Маниту будет оберегать их во время пути, и они возвратятся счастливо домой. Ншо-Чи останется там, а потом тоже вернется. Но одного из них мы не увидим больше никогда.

Шаман замолчал и опустил голову, выражая свое сожаление по поводу грустного пророчества.

– Уфф! Уфф! Уфф! – заволновались краснокожие, но никто не посмел задать вопрос: кого?

Колдун упорно молчал, но тут вмешался Сэм Хокенс:

– Так кто же не вернется? Скажи нам, шаман!

Старый колдун погрозил ему рукой, выждал паузу, затем поднял голову, остановил свой взгляд на мне и воскликнул:

– Лучше бы вы меня не спрашивали! Я не хотел говорить, но любопытный бледнолицый заставил меня открыть его имя. Мы больше не увидим Разящую Руку! Смерть настигнет его очень скоро. И пусть те, кому я предсказал счастливое возвращение, держатся от него подальше, если тоже не хотят умереть! Рядом с ним они в опасности! Так сказал мне Великий Дух! Хуг!

Шаман больше ничего не сказал и вернулся в фургон. Краснокожие, глядя на меня, громко выражали свое сочувствие. Они безраздельно доверяли колдуну.

– Что этому парню пришло в башку? – возмутился Сэм. – Только идиот мог сказать такое! Как такая идея закралась в его скудный мозг?

– Лучше спросите, что за этим кроется! Вы же знаете, что он не любит меня, он ни разу не разговаривал со мной. Хотя я платил ему тем же и просто не замечал. Он опасается, как бы мое влияние на вождей не перекинулось на остальных. Сейчас подвернулся подходящий случай, вот он и напророчил мне беду.

– Я с ним сейчас разберусь! Он узнает…

– Сэм, не делайте глупостей! Дело не стоит того.

Инчу-Чуна, Виннету и Ншо-Чи, услышав такое неожиданное пророчество, озабоченно переглянулись. Не знаю, поверили они в него или нет, зато прекрасно понимали, какое воздействие оно окажет на всех остальных. С нами в путь должны были отправиться тридцать воинов, но если они поверили, что находиться со мной рядом опасно для жизни, переубедить их будет невозможно. Изменить пророчество невозможно, но надо попытаться смягчить его силу. Моментально сообразив это, Инчу-Чуна и Виннету на виду у всех взяли меня за руки, и Инчу-Чуна громко, чтобы все услышали, сказал:

– Пусть мои братья и сестры выслушают меня! Наш брат шаман умеет заглядывать в будущее, и то, что он предвидит, часто сбывается. Но мы не раз убеждались, что он тоже ошибался. Обещал во время засухи дождь, но его до сих пор не было. А перед последним походом против команчей сулил нам большие трофеи, а мы получили лишь несколько старых кляч и три старых ружья. Он советовал нам прошлым летом идти к реке Туга, где пасутся стада бизонов, и мы последовали его совету, но добыли так мало мяса, что зимой чуть не умерли с голоду. Я могу вспомнить и много других случаев. Шаман стареет, и его зрение порой не так остро. Может, он и сейчас ошибается, когда говорит о нашем молодом белом брате. Я предаю его слова забвению. И призываю сестер и братьев моих поступить точно так же. Посмотрим, сбудутся ли они.

И тут вдруг опять вмешался Сэм:

– Не будем ждать и не надо ждать, потому что есть способ сразу проверить, правду ли сказал шаман.

– О чем говорит мне мой бледнолицый брат? – удивился вождь.

– Сейчас скажу. Не только у краснокожих есть шаманы, умеющие видеть будущее. Самый великий из бледнолицых шаманов – это Сэм Хокенс!

– Уфф, уфф! – удивились апачи.

– Не удивляйтесь! Вы считали меня самым обыкновенным вестменом, и все потому, что вы меня плохо знаете. Но я вам не какой-нибудь первый встречный бродяга! Пусть воины возьмут томагавки и выкопают в земле узкую и глубокую яму.

– Мой брат хочет заглянуть внутрь земли? – спросил Инчу-Чуна.

– Да, потому что будущее сокрыто или в чреве земли, или наверху, в звездах. Сейчас, ясным днем, звезд не видно, поэтому я обращаюсь к земле, – вполне логично пояснил Сэм.

Несколько апачей бросились копать томагавками яму.

– Кончайте валять дурака, Сэм, – шепнул я. – Если краснокожие поймут, что вы водите их за нос, дело может принять совсем нежелательный оборот!

– Да вы что? Я вполне серьезен. Что можно шаману, позволительно и мне, если не ошибаюсь, уважаемый сэр. Я знаю, что делаю. Отойдите и не мешайте мне. Если мы ничего не предпримем, то воины, которые пойдут с нами, сбегут от нас.

– Вы, конечно, правы, но только не ломайте комедию!

– Никаких комедий! Не волнуйтесь!

Зная Сэма, мне стало как-то не по себе. Надо было остановить его, но Хокенс уже направился к индейцам, чтобы показать, какой глубины должна быть яма.

Когда та была готова, он приказал воинам вернуться на свои места, а сам снял кожаную куртку, застегнул ее на все пуговицы и поставил над ямой так, чтобы она сыграла роль трубы. Сделав трагическое лицо, Хокенс сказал:

– Пусть мужчины, женщины и дети апачей внимательно смотрят за тем, что я, бледнолицый кудесник, буду делать, и удивление охватит их! От моих волшебных заклинаний разверзнутся недра земли, и я увижу то, что нас ждет в ближайшем будущем.

Отойдя на несколько метров от ямы, он медленно и торжественно стал описывать вокруг нее круги, повторяя, к моему величайшему удивлению, таблицу умножения, причем так быстро, да таким гнусавым голосом и с такими ошибками, что не только индейцы, но даже мы почти не разбирали слов. Дойдя до умножения на девять, он ускорил шаг и для разнообразия принялся быстро подскакивать вокруг куртки, громко завывая и размахивая руками. Набегавшись и накричавшись до хрипоты, он подошел к куртке, несколько раз низко ей поклонился и на удивление всем засунул голову в горловину, чтобы заглянуть внутрь ямы.

Мне казалось, что это уж слишком, но, оглядевшись, понял, что краснокожие весьма серьезно воспринимают этот спектакль. Лица обоих вождей по-прежнему выражали спокойствие, хотя, несомненно, они догадывались, что Сэм ломает комедию.

Старый хитрец продержал голову внутри куртки около пяти минут, при этом размахивал руками, словно видел перед собой страшные и необыкновенные картины. Наконец с важным видом он поднял голову, расстегнул куртку, надел ее вновь на себя и обратился к собравшимся:

– А теперь пусть мои краснокожие братья зароют яму, потому что, пока земля открыта, я не могу говорить.

Когда все было сделано, Хокенс глубоко и облегченно вздохнул, как сильно уставший человек, и начал говорить:

– Будущее совсем другое. Оно не такое, каким его увидел ваш краснокожий брат шаман. Я узнал, что произойдет в ближайшие недели, но всего открыть не могу. Могу лишь кое-что объяснить. Я видел ружья и слышал выстрелы. Тот, кто сделает последний выстрел, останется жив. Могу заверить, что последним выстрелит «медведебой» Шеттерхэнда! И он победит! Несчастье грозит моим краснокожим друзьям, и только рядом с Шеттерхэндом они будут в безопасности. А если сделают так, как говорил ваш шаман, то погибнут все. Я все сказал! Хуг!

Пророчества Хокенса действительно произвели ожидаемое впечатление, по крайней мере в данный момент. Доверчивые апачи ему явно поверили, однако с опаской поглядывали в сторону фургона, ожидая появления шамана. Но тот так и не появился. Для индейцев это было знаком, что он признал себя побежденным. Тут Сэм подошел ко мне и, сверкнув глазками, спросил:

– Ну что, сэр, как у меня получилось?

– Как у самого настоящего шарлатана!

– Значит, все в порядке? Или нет?

– Мне кажется, вы своего достигли.

– Именно! Шаман посрамлен, даже носа не показывает.

Виннету спокойно и многозначительно взглянул на нас. Его отец все же не выдержал, подошел и обратился к Сэму:

– Мой белый брат очень мудр, у него есть куртка пророчеств, и он лишил слова шамана силы. Слава о его куртке пройдет от одной Большой Воды до другой. Но Сэм Хокенс со своим предсказанием зашел слишком далеко.

– Что? – по-настоящему удивился старик.

– Достаточно было упомянуть, что Олд Шеттерхэнд не принесет несчастья. Зачем Сэм Хокенс добавил, что нас подстерегает смерть?

– Я в самом деле видел ее в яме.

В этот момент Инчу-Чуна остановил его:

– Вождь апачей знает, как обстоит дело. И не стоило говорить о смерти, вселяя страх в души наших людей.

– Но воины апачей смелые и бесстрашные люди!

– Да. И мы докажем это, даже если на наш мирный отряд нападут враги. Пора ехать!

Привели лошадей, многие из которых исполняли роль вьючных животных, часть которых везла на себе наши геодезические инструменты, другая – провизию и все необходимое в дальней дороге.

У индейцев существует свой обычай провожать отправляющихся в поход: жители деревни некоторое время просто бегут за ними. На этот раз Инчу-Чуна отменил проводы. Тридцать краснокожих воинов простились с остальными заранее, ибо звание воина не позволяло сделать это при всех.

И только один из нас прощался во всеуслышание. Им был Сэм Хокенс, заметивший среди женщин Клиуну-Аи. Сидя верхом на мулице, он приблизился к Полной Луне и спросил:

– Луна знает, что я видел в яме?

– Я слышала, что ты говорил.

– Я видел еще кое-что, например тебя.

– Меня? Я тоже была в яме?

– Да. Я знаю, что принесет твое будущее. Рассказать?

– Расскажи! – Бедная индианка вся дрожала.

– Оно ничего не принесет. Наоборот, отнимет одну очень ценную вещь.

– Какую? – упавшим голосом спросила она.

– Твои волосы. Через несколько месяцев ты их потеряешь и станешь лысой, как луна, у которой тоже нет волос. И тогда я пришлю тебе мой парик. Прощай же, Печальная Луна!

Старик пришпорил мулицу и с хохотом помчался вперед, а Клиуна-Аи, пряча лицо, сокрушалась, что так глупо позволила посмеяться над собой.

Порядок, в котором мы двигались, установился сам собой. Инчу-Чуна, Виннету, его сестра и я ехали впереди. За нами следовали Хокенс, Паркер и Стоун, а за ними шли тридцать апачей, которые поочередно сменялись, сопровождая навьюченных лошадей. Ншо-Чи сидела на своем скакуне верхом, по-мужски. Я еще раз убедился, что она была превосходной наездницей. Столь же хорошо владела она и оружием. Если бы кто-то встретил нас, не зная, кто она, несомненно, принял бы ее за младшего брата Виннету, и только опытный глаз мог бы заметить женственную мягкость черт ее лица и стройность фигуры, спрятанную в походную мужскую одежду. Она выглядела просто прекрасно.

Первые дни нашего путешествия прошли без особых приключений. Как известно, апачам потребовалось пять дней на преодоление пути от места нападения до пуэбло у Рио-Пекос. Тогда скорость передвижения сильно задерживалась из-за пленных и раненых. В этот раз мы уже через три дня достигли того места, где Клеки-Петра был убит Рэтлером.

Апачи сложили там несколько камней – некое подобие памятника. Виннету выглядел гораздо серьезнее обычного. Я рассказал ему, его сестре и отцу, что́ мне поведал Клеки-Петра о своей прошлой жизни.

На другое утро мы добрались до местности, где на нас напали апачи и где были прерваны наши землемерные работы. Там еще остались наши вешки, и мы могли бы тотчас же начать работу, но пришлось ее отложить и заняться более необходимым. Дело в том, что апачи не пожелали после битвы похоронить убитых кайова и белых, оставив их трупы валяться где попало. Естественно, стервятники и хищные звери в конце концов растерзали их. Кругом лежали обглоданные кости, иной раз с уцелевшим лоскутом мяса. Мне, Сэму, Дику и Уиллу предстоял ужасный труд собрать эти останки и закопать в общей могиле. Апачи в погребении так никакого участия и не приняли.

Прошел целый день, и только на следующее утро я принялся за работу. Кроме воинов, оказывающих мне необходимую поддержку, особенно помогали мне Виннету и его сестра, почти все время находившиеся рядом.

Это была совсем иная работа, чем раньше, когда мне приходилось действовать среди враждебно настроенных людей. Незанятые делом краснокожие бродили по окрестностям и приносили по вечерам свои охотничьи трофеи.

Апачи много помогали нам, но нельзя сказать, что делали они это с большой охотой. Они просто выполняли указания своих вождей. Без последних, думаю, они вряд ли вообще стали бы нам помогать. По вечерам, когда мы собирались у лагерных костров, эти тридцать гордых индсменов садились отдельно от нас. Инчу-Чуна и Виннету все это, конечно, понимали, но ничего не предпринимали и молчали. Только наш незабвенный Сэм долго терпеть не смог. Как-то раз он обратился ко мне:

– Не шибко они тянутся к работе, эти краснокожие. Истина остается незыблемой: краснокожий – отличный охотник и храбрый воин, но в остальном – отъявленный лодырь! Работа ему не по вкусу…

– Все, что они до сего дня сделали, действительно вряд ли назовешь хорошей работой. Но причина тут в другом.

– Да? И в чем же?

– Кажется, они до сих пор под впечатлением предсказания их шамана. Не очень-то они поверили вашему, дорогой Сэм.

– Может быть, но это глупо с их стороны.

– Наша с вами работа кажется им бессмысленной. Вся земля, где мы копаемся, принадлежит им, а я измеряю ее для других людей. Помните об этом, Сэм.

– Но ведь их вожди так захотели!

– Да, это так. Но это не значит, что они со всем согласны. Так они выражают свой внутренний протест. Они сидят вместе и тихо переговариваются. По их лицам видно, что говорят они о нас, и речи их вряд ли бы нас порадовали.

– Скорее всего, вы правы. Но нам не стоит обращать на это внимание. Их мысли и речи не навредят нам. Зато их вожди из кожи вон лезут, чтобы нам помочь, если не ошибаюсь.

Виннету и его отец, в отличие от других воинов, помогали мне во всем с истинно братской предупредительностью, а Ншо-Чи уже по глазам угадывала мои желания. Она исполняла их прежде, чем я мог высказаться, и ее заботливость обо мне распространялась даже на такие мелочи, о которых другой бы и не подумал. С каждым днем я испытывал к ней все большую благодарность. Она оказалась очень тонким наблюдателем и внимательной слушательницей, и, к своему удовлетворению и радости, я заметил, что намеренно или нет, но я стал в некотором роде ее учителем, у которого она брала уроки с большой охотой. Когда я говорил, она не спускала глаз с моих губ, а когда я что-нибудь делал, она повторяла мои поступки, даже если они противоречили обычаям ее народа. Казалось, Ншо-Чи существовала только для меня и заботилась о моем здоровье и удобствах гораздо больше, нежели я сам.

Несмотря на неудобства окружающей местности, мне удалось в течение трех дней достичь ближайшего участка, и требовался всего один день, чтобы завершить все наблюдения и дочертить чертежи.

К вечеру четвертого дня я наконец закончил свою работу и уложил землемерные принадлежности в привезенные для этого ящики. Сделав необходимые приготовления, мы на следующее утро отправились в путь, избрав при этом ту самую тропу, которой привел меня сюда Сэм Хокенс.

Через пару дней мы неожиданно встретили группу белых. В это время мы находились на пологой равнине, поросшей травой и зарослями кустарника. Здесь не было никаких укрытий, а такая возможность далеко видеть высоко ценится на Диком Западе. Никто не знает, кого встретишь в пути, поэтому всегда важно издали заметить приближающегося человека.

Итак, мы заметили четырех всадников. Они тоже увидели нас и остановились, словно раздумывая, продолжить путь прямо или объехать наш отряд. Встреча с тридцатью краснокожими едва ли могла порадовать четырех пришельцев, тем более когда не знаешь, к какому племени принадлежат индейцы. Однако, заметив среди краснокожих белых, они оставили свою нерешительность и продолжали двигаться в прежнем направлении.

Всадники были одеты как ковбои и вооружены револьверами, ножами и ружьями. На расстоянии двадцати шагов они остановили лошадей, держа, по обычаю, ружья наготове, и один из них закричал нам:

– Добрый день, господа! Нам держать вас на мушке или нет необходимости?

– И вам добрый день, джентльмены! – ответил Сэм. – Уберите ваши допотопные «хлопушки»! У нас нет намерения сожрать вас. Можно узнать, откуда вы едете?

– Со старой Миссисипи.

– И куда же?

– В горы, в Нью-Мексико, а оттуда в Калифорнию. Мы слышали, что там нужны пастухи, да и платят там побольше, чем у нас, – вот мы туда и едем.

– Вам виднее, сэр. Но путь ваш неблизок. А мы направляемся в Сент-Луис. Скажите, свободна ли дорога?

– Да. По крайней мере, ничего плохого мы не слышали и не видели. В конце концов, вам нечего бояться, ваш отряд довольно многочисленный. Или краснокожие джентльмены с вами далеко не поедут?

– Только эти два воина с их дочерью и сестрой, Инчу-Чуна и Виннету, вожди апачей.

– Что вы сказали, сэр?! Красная леди едет в Сент-Луис? Можно узнать ваши имена?

– Почему бы нет? Эти имена честны, и их нет основания скрывать. Если не ошибаюсь, меня зовут Сэм Хокенс. Эти двое – мои друзья, Дик Стоун и Уилл Паркер. А здесь вы видите Олд Шеттерхэнда, парня, который может запросто прикончить ножом серого медведя, а самого сильного человека уложить на землю ударом кулака. А теперь настало время и вам представиться?

– Охотно! О Сэме Хокенсе мы кое-что слышали, о других джентльменах – еще нет. Меня зовут Сантер. Я не такой знаменитый охотник Запада, как вы, а просто бедный ковбой.

Он назвал имена трех своих спутников, которые я как-то пропустил мимо ушей, потом задал еще несколько вопросов относительно дороги, после чего они поехали дальше. Когда они были далеко от нас, Виннету спросил Сэма:

– Зачем мой брат дал этим незнакомым людям такие точные сведения?

– Я не должен был этого делать?

– Нет.

– Почему? Нас учтиво спросили, и я так же ответил.

– Я не верю в искренность бледнолицых! Они были учтивы, потому что нас было в восемь раз больше. Мне очень не нравится, что ты рассказал им, кто мы и куда едем.

– Почему? Виннету думает, что мы из-за этого пострадаем?

– Да.

– Каким образом?

– Позже будет видно. Эти бледнолицые мне не по нутру. Глаза говорившего с тобой человека не внушают никакого доверия.

– Я не заметил этого. Даже если и так, эти люди не причинят нам никакого вреда. Они едут в противоположную сторону, и им никогда не придет в голову вернуться и беспокоить нас.

– И все же мне придется узнать, что они намерены делать. Вы медленно поедете дальше, а мы с Олд Шеттерхэндом вернемся и проследим за бледнолицыми. Я должен удостовериться, действительно ли они уехали и не задумали ли чего-нибудь против нас.

Пока остальные продолжили свой путь, мы вместе с Виннету отправились обратно по следу четырех подозрительных всадников. Должен сказать, что этот Сантер и мне не понравился, а его три спутника тоже внушали мало доверия. Но я пока не знал, чем они могли нам повредить. Ведь если даже они рассчитывают на богатую добычу, маловероятно, что они осмелятся выступить против тридцати семи хорошо вооруженных людей. Когда я заметил об этом Виннету, тот ответил:

– Если они воры, они не нападут на нас открыто. Они будут тайно преследовать нас, чтобы уловить момент, когда кто-нибудь из нас окажется в стороне от своих спутников.

– На кого они могли положить глаз? Ведь они совсем не знают нас.

– На того из нас, у кого будет золото.

– Золото? Но как они узнают, у кого в настоящую минуту хранится золото? Для этого надо быть ясновидцем.

– Если хорошенько подумать, можно догадаться. Сэм Хокенс был слишком болтлив и рассказал им, что мы вожди и направляемся в Сент-Луис. Этого для них достаточно.

– Теперь я понимаю, что думает мой краснокожий брат! Раз индейцы идут на восток, им нужны деньги. Не имея монет, они берут с собой золото, которое находится в тайном месте, известном только им. Если они к тому же вожди, то тем более им известны такие места и, значит, у них много золота.

– Мой брат Шеттерхэнд угадал. Мы, вожди, в любом случае привлекли внимание белых – не важно, идет речь о грабеже или нет. Но у нас они ничего не найдут.

– Почему? Вы же хотели запастись золотом?

– Мы запасемся им только завтра. Зачем нам носить с собой золото, если оно не нужно в дороге? Оно понадобится нам только тогда, когда мы будем заходить в форты, лежащие на нашем пути. Тогда нам придется позаботиться о золоте, и, возможно, это случится уже завтра.

– Значит, неподалеку от нас есть золотая жила?

– Да. Здесь есть скала, которую мы называем Наггит-Циль. Людям, не ведающим про хранящееся в ней золото, она известна под другим именем. Сегодня вечером мы достигнем ее и возьмем столько золота, сколько нужно.

В этот момент мной овладело удивление, смешанное с завистью. Эти люди, чуждые привычкам цивилизованного человека и не умеющие использовать силу золота, знают, где находятся залежи этого металла! Они не носят с собой кошельков, не знают, что такое портмоне, но всюду, куда бы они ни пришли, скрыты тайные сокровища, которыми в любую минуту можно наполнить свои карманы. Дорого отдали бы за такую жизнь многие, не живущие непритязательной жизнью индейцев!

Продвигаться нам предстояло весьма осторожно, чтобы Сантер не заметил преследования. Каждый холм и каждый куст служил нам прикрытием. Приблизительно через четверть часа мы увидели четырех всадников. Они ехали рысью, не останавливаясь: видимо, спешили вперед и совсем не думали о возвращении. Мы остановились. Виннету наблюдал за ними, пока они не скрылись, а затем произнес:

– Кажется, у них нет злых намерений, и мы можем быть спокойны.

Мы даже не подозревали, как сильно он ошибался. У этих непростых парней был совершенно определенный план, но они, как я узнал впоследствии, оказались необыкновенными хитрецами. Догадываясь, что за ними могут следить, они только сделали вид, что спешат дальше. Вскоре все четверо повернули лошадей обратно и помчались за нами!

Мы же тем временем быстро догнали своих спутников и продолжили наш путь. Вечером сделали привал у одного из источников. Соблюдая правила осторожности, вожди тщательно исследовали местность, прежде чем позволили нам расположиться на отдых. Травы для лошадей здесь было достаточно, и, поскольку место лагеря было окружено деревьями и кустарниками, никто не мог заметить издали нашего яркого костра. К тому же Инчу-Чуна выставил двух часовых, и, казалось, было сделано все возможное для нашей безопасности.

Остальные воины апачей, как всегда, расположились в некотором удалении от нас, чтобы при свете костра съесть свою порцию сушеного мяса. Мы же всемером уселись у самого края диких зарослей и разожгли свой костер. Густой кустарник хорошо защищал нас от прохладного ветра, поднявшегося к вечеру.

После ужина мы всегда имели обыкновение беседовать, тем же занялись и сегодня. За разговором Инчу-Чуна сказал, что завтра нам придется отправиться в путь позже обыкновенного – только в полдень. На вопрос Хокенса о причинах такой задержки предводитель ответил откровенно, о чем я впоследствии глубоко пожалел:

– Это тайна, но моим белым братьям я могу доверить ее, если они обещают никогда ничего не искать в том направлении.

Взяв с нас обещание, Инчу-Чуна продолжал:

– Нам нужны деньги. Поэтому завтра рано утром я уйду отсюда со своими детьми за золотыми самородками, и мы вернемся лишь к обеду.

Стоун и Паркер сильно удивились, а Хокенс осведомился:

– Значит, золото находится где-то поблизости?

– Да, – ответил Инчу-Чуна. – Но никто не подозревает об этом, даже мои воины! Я узнал об этих залежах от своего отца, которому в свою очередь поведал тайну мой дед. Все это хранится в величайшем секрете и передается от отца к сыну. Этой тайны не доверяют даже лучшему другу. Сейчас я рассказал вам, в чем дело, но самого местонахождения золота никто не увидит, и тот, кто осмелится следовать за нами, будет немедленно убит.

– И даже мы?

– Даже вы! Я оказал вам доверие, и, обманув его, вы заслужите смерть. Но я уверен, что вы не тронетесь с места, пока мы не вернемся назад.

Последние слова его прозвучали предостерегающе. Затем разговор потек по другому руслу. Инчу-Чуна, Виннету, Ншо-Чи и я сидели спиной к кустам; Сэм, Дик и Уилл располагались по другую сторону костра, чтобы держать кустарник в поле зрения.

Внезапно во время разговора Хокенс вскрикнул, схватился за ружье и пальнул по кустам, переполошив весь лагерь.

Индейцы вскочили и с горящими головнями в руках бросились к Сэму. Мы тоже быстро поднялись.

– Я видел глаза, глядящие из кустов за спиной Инчу-Чуны, – взволнованно пояснил Сэм.

Апачи похватали из костра горящие головни и бросились в кустарник, однако так ничего и не нашли. Понемногу мы успокоились и снова уселись на землю.

– Сэм Хокенс ошибся, – сказал Инчу-Чуна, – в мигающем свете костра всегда что-нибудь мерещится.

– Нет, я уверен, что видел два глаза!

– Вероятно, ветер всколыхнул два листа, мой белый брат заметил их нижние светлые стороны и принял за глаза.

– Возможно. В таком случае я прострелил листья!

Сэм рассмеялся в свойственной только ему манере. Однако Виннету случай этот показался далеко не таким забавным, и он сказал серьезным тоном:

– Мой белый брат Сэм допустил ошибку, которую не должен повторять в будущем.

– Ошибку? Как так?

– Он не должен был стрелять.

– Не должен? Вот как! Когда в кустах прячется шпион, я все же имею, если не ошибаюсь, право всадить ему пулю в лоб!

– А разве известно, что подглядывающий имел враждебные намерения? Он увидел нас и спрятался для того, чтобы узнать, кто мы такие. Может быть, потом он хотел выйти и поприветствовать нас!

– Хм… Действительно правда, – согласился Хокенс.

– Выстрел этот может быть очень опасен для нас, – продолжал Виннету. – Если Сэм ошибся и не видел никаких глаз, то пустой выстрел мог только привлечь внимание врагов. Они находятся где-нибудь поблизости. Если же там действительно скрывался человек, глаза которого Сэм увидел, то опять-таки стрелять было незачем: можно было предвидеть, что Сэм промахнется.

– Ого! Сэм Хокенс – меткий стрелок. Хотел бы я знать, кто помнит за мной хоть один промах!

– Я тоже умею стрелять, но и я не попал бы в цель. Подглядывающий очень осторожен, он понимает, что его заметили, и спешит увернуться от пули. Пуля заведомо летит мимо, потому что человек успевает исчезнуть в ночной тьме.

– Да, это верно! Но что сделал бы ты на моем месте, мой краснокожий брат?

– Я бы выстрелил с бедра или незаметно удалился отсюда и, обойдя лазутчика стороной, напал бы на него сзади.

Выстрел с бедра – дело непростое. Представьте, сижу я у костра, один или с товарищами, справа от меня лежит ружье. И вдруг я замечаю пару глаз, тайно следящую за мной. Обладателя этих глаз я не вижу, но его выдает матовый, фосфоресцирующий их блеск, становящийся все более заметным, чем сильнее человек напрягает свое зрение. Похоже, он не столь осторожен и не умеет смотреть сквозь опущенные ресницы. Но должен заметить, что обнаружить свет зрачков среди тысяч листьев очень трудно. Научиться этому невозможно – нужно иметь дьявольски острое зрение. А вот натренироваться незаметно стрелять можно вполне. Однако и здесь есть свои трудности. Попасть нужно точно между глаз, ведь никакой другой мишени нет. Вскидывать ружье к щеке нет времени – лазутчик успеет скрыться. Остается только одно – выстрелить с бедра. Для этого, слегка приподняв правое бедро и небрежным жестом одной руки как бы невзначай пристроив на нем ружье, надо постараться приподнять ствол. Положив его на правое бедро и левое колено, нужно найти такое положение, чтобы можно было навести оружие на предполагаемого противника. Успех дела – в правильном расположении колена одной ноги и бедра другой. Тело при этом находится в очень неудобном положении, но выбора нет. Далее важно правильно прицелиться и спустить курок.

Многие вестмены – отличные стрелки – не могут усвоить этот прием. Непревзойденным мастером такой стрельбы был Виннету. А я вот очень долго прилаживал свой тяжелый «медведебой» к этому приему и лишь благодаря постоянным упражнениям со временем достиг желаемого результата.

После напрасных поисков в зарослях вокруг лагеря все успокоились, но Виннету продолжали мучить сомнения. Через некоторое время он поднялся и отправился на поиски сам. Прошло более часа, прежде чем он вернулся обратно.

– Никого нет, – сказал он. – Сэм Хокенс, конечно, ошибся, ему просто показалось.

Однако вместо двух часовых он выставил четырех, приказав им быть как можно более внимательными и регулярно обходить лагерь.

В конце концов мы улеглись спать. Мой сон был неспокоен. Я часто просыпался и, засыпая, видел короткие, но неприятные фрагменты, в которых главную роль играл почему-то Сантер со своими тремя спутниками. Все это – последствие нашей дневной встречи с ним, но, проснувшись утром, я понял, что придаю большое значение этому человеку и не могу избавиться от странных мыслей. Иногда случается, что лицо после появления во сне начинает играть для нас гораздо большую роль, нежели до сновидения.

После завтрака из мяса и мучной похлебки Инчу-Чуна с сыном и дочерью собрались в дорогу. Прежде чем они удалились, я попросил разрешения недолго сопровождать их. Чтобы они не думали о моей алчности, мне пришлось рассказать им все о своих предчувствиях относительно Сантера. Мне самому казалось чрезвычайно странным, что, не имея никаких оснований, я все же подозревал и – даже более того – был убежден в возвращении Сантера и его людей. Наверное, причиной всего был мой сон.

– Пусть мой брат не беспокоится, – ответил Виннету. – Я еще раз сам поищу чужой след. Мы знаем, что золото тебе не нужно, но если Шеттерхэнд пройдет с нами хоть небольшой участок пути и начнет догадываться о местонахождении металла, золотая лихорадка может затмить его разум. Та лихорадка, что манит к смертельной пыли и которая не покидает бледнолицых до тех пор, пока не изведет тело и душу. Не из-за недоверия, а просто потому, что ты нам дорог, мы просим белого брата не ходить с нами.

Конечно, я должен был уступить. Виннету еще раз исследовал местность, но не нашел никаких следов. После этого вожди удалились. Они не поехали верхом, поэтому я сделал вывод, что золотые копи близко.

Я прилег в траве, запалил трубку и завел разговор с Сэмом, Диком и Уиллом, стараясь во время беседы избавиться от необоснованных опасений. Но беспокойство не проходило. Что-то вынуждало меня уйти. В конце концов я схватил «медведебой» и скрылся.

Инчу-Чуна покинул лагерь в южном направлении, я же пошел на север, чтобы никто не подумал, что собираюсь на запретную тропу.

Приблизительно через четверть часа, к своему большому удивлению, я набрел на свежие следы трех проходивших здесь людей. Они были обуты в мокасины. Я различил две большие, две средние и две маленькие ступни. Несомненно, это были Инчу-Чуна с Виннету и Ншо-Чи. Значит, они сначала удалились на юг, а потом повернули на север. Сделано это было для того, чтобы ввести нас в заблуждение и заставить предполагать местонахождение золота к югу от лагеря.

Имел ли я право дальше идти по следам? Конечно нет. Возвратившись, они могли обнаружить мои следы и подумать, что я тайком наблюдал за ними. Однако и в лагерь мне не хотелось возвращаться, поэтому я решил прогуляться в восточном направлении.

Спустя некоторое время я снова остановился, ибо набрел на новые следы. Рассмотрев их, я понял, что здесь прошли четыре человека в сапогах со шпорами. Тотчас же мне вспомнился Сантер. Следы исчезали в том же направлении, куда скрылись оба вождя. Начинались они от расположенного неподалеку кустарника с одиноко торчащими стволами красных дубов. Я поспешил туда.

Расчет оказался верным: пробравшись в заросли, в которых терялся след, я нашел там четырех привязанных лошадей, принадлежащих Сантеру и его спутникам. На земле были все признаки того, что всадники провели здесь ночь. Значит, они вернулись. Но зачем? Похоже, из-за нас. Конечно же, у них были намерения, о которых мне говорил Виннету. Да и старый Сэм Хокенс вчера не ошибся. Он действительно заметил кого-то, но лазутчик оказался ловчее и исчез раньше, чем раздался выстрел. Значит, нас обманули. Сантер наблюдал за нами, выжидая момента, когда можно будет захватить в одиночку намеченную жертву. Но ведь место привала было так далеко от лагеря! Каким же образом он мог нас видеть?

Я осмотрел деревья. Все они были очень высокими, но и взобраться на них не составляло труда. Теперь мне было все ясно.

На одном из стволов четко обозначились царапины, оставленные шпорой. Было очевидно, что кто-то лазил наверх и с высоты следил если не за лагерем, то, во всяком случае, за всеми, кто покидал его. О небо! Ужасная мысль буквально просверлила мой мозг. О чем разговаривали мы в тот вечер, когда Сэм заметил лазутчика? О том, что Инчу-Чуна с детьми должен покинуть нас, чтобы принести золото. И об этом стало известно мерзавцу. Сегодня с раннего утра он дежурил, взобравшись на сосну, и наконец, увидев трех ожидаемых путников, со своими сообщниками сразу же пустился вслед за ними. Итак, Виннету, Ншо-Чи и Инчу-Чуне грозила смертельная опасность. Я должен был как можно скорее догнать негодяев. О возвращении в лагерь и поднятии тревоги не могло быть и речи. Быстро отвязав одну из чужих лошадей, я вывел ее из кустарника, сел верхом и помчался галопом, руководствуясь уже смешанными следами обеих проходивших здесь групп.

Одновременно я старался определить, где следует искать местонахождение золота в случае, если потеряю след. Виннету говорил о горе, называя ее Наггит-Циль. Наггиты – это золотые самородки, которые бывают самых различных размеров. «Циль» на языке апачей означает «гора». Таким образом, Наггит-Циль – это Гора Самородков. Во всяком случае, такое место должно лежать высоко. Я окинул взглядом окрестности. На север от меня, как раз по направлению движения, возвышались большие, поросшие лесом горы. Одна из них наверняка была Горой Самородков. В этом я теперь не сомневался.

Старая лошадь, на которой я скакал, оказалась не очень проворной. Вырвав из куста прут, я принялся ее нахлестывать. Это помогло, и она помчалась во весь опор. Вскоре равнина кончилась, и моим глазам открылся горный ландшафт. Следы вели между двумя склонами и вскоре терялись, стертые множеством камней, гонимых водным потоком. С лошади я не слезал, ибо был уверен, что нужные мне люди шли дальше по долине.

Позже справа открылось боковое ущелье с каменистым дном. Я направил животное туда, где был более или менее пологий спуск. Мне предстояло угадать, каким образом они через него пробрались. Спрыгнув на землю, я принялся осматривать камни. Отыскать следы было очень непросто, но я все-таки нашел их – они вели по самому дну. Вскочив на лошадь, я снова поехал дальше. Скоро дорога разветвлялась, и мне пришлось снова спрыгнуть с лошади. Теперь животное было мне помехой, я привязал его к дереву и дальше по следу отправился пешком.

Страх за жизнь моих краснокожих друзей гнал меня вперед по скалистому безводному ущелью. Я почти бежал, слушая стук своего сердца. Временами даже спирало дыхание. На одном из каменистых выступов я остановился, чтобы отдышаться, а затем опять устремился дальше, пока следы не свернули влево, по направлению к лесу. Деревья, росшие плотной стеной на опушке, становились все реже, и, пробираясь под ними, я заметил впереди открытую поляну. Едва я до нее добрался, как услышал несколько выстрелов. Затем раздался крик, словно ударом шпаги пронзивший все мое тело. Это был зов смерти!

Дальше я помчался вперед уже не бегом, а огромными прыжками, как хищный зверь, бросающийся на добычу. Еще один выстрел, еще… Это была двустволка Виннету – я узнал ее по звуку. Слава богу! Значит, мой брат жив! В несколько прыжков я очутился на поляне и остановился под деревом. То, что я увидел, буквально приковало меня к месту.

Прямо посреди небольшой поляны лежали Инчу-Чуна и его дочь. С первого взгляда я не мог разобрать, живы ли они. Недалеко от них находился обломок скалы, за которым прятался Виннету. В эту минуту он перезаряжал ружье. Слева от меня притаились за деревом два злодея с ружьями в руках, готовые стрелять, как только Виннету выглянет из-за утеса. Справа осторожно крался третий, намереваясь обойти поляну и напасть на Виннету сзади. Четвертый неподвижно лежал у меня под ногами с простреленной головой.

Те двое сейчас были опаснее для молодого вождя, чем третий. Я вскинул «медведебой» и двумя громкими выстрелами убил их обоих. Затем, не заряжая ружья, бросился вслед за третьим. Увидев меня, он прицелился и быстро спустил курок, но я отскочил в сторону – и это спасло мне жизнь. Пуля с противным визгом пролетела мимо. Решив, что его дело проиграно, бандит устремился в лес. Я поспешил за ним.

Я понял, что это был Сантер, и я во что бы то ни стало хотел его догнать. Однако расстояние между нами было очень велико. Покинув поляну, он тотчас же скрылся в лесу. Теперь мне приходилось отыскивать следы, и я не мог преследовать его с достаточной быстротой. Вскоре мне пришлось вернуться на поляну, тем более что Виннету мог нуждаться в моей помощи.

Он стоял на коленях перед телами своего отца и сестры и искал в них признаки жизни. Увидев меня, апач тотчас же встал. Я никогда не забуду выражения его глаз, невыразимый гнев и боль светились в них.

– Видит ли мой брат Шеттерхэнд, что случилось? Ншо-Чи, прекраснейшая из девушек апачей, не поедет в город бледнолицых. В ней еще теплится жизнь, но скоро она навеки закроет глаза.

Я не мог вымолвить ни слова – да и о чем было говорить? Я видел все собственными глазами. В луже крови лежали они оба: Инчу-Чуна с простреленной головой и Прекрасный День с пробитой грудью. Вождь был уже мертв, Ншо-Чи еще дышала тяжело и хрипло, прекрасная бронза ее лица становилась все более тусклой. Щеки ее ввалились, и печать смерти легла на дорогие мне черты.

Она пошевельнулась, повернула голову к мертвому отцу и медленно открыла глаза. Увидев лежащего в крови Инчу-Чуну, она, видимо, страшно испугалась, хотя это мало отразилось на ее безжизненном лице. Очевидно, она сначала ничего не могла понять, но постепенно мысли ее прояснились, и ее рука медленно легла на грудь. Почувствовав теплоту бьющей оттуда крови, она тяжело вздохнула.

– Ншо-Чи, Ншо-Чи, дорогая моя сестричка! – воскликнул Виннету с таким отчаянием, которое невозможно передать словами.

Она подняла на него свой взор:

– Виннету… брат мой… отомсти… отомсти за меня…

Тут вдруг она перевела взгляд на меня, и короткая, но радостная улыбка тронула ее поблекшие губы.

– Олд Шеттерхэнд… – прошептала она. – Ты здесь!.. Теперь я умру… так…

Больше мы с Виннету не услышали ничего. Жестокая смерть заставила ее замолчать, сомкнув навеки прекрасные уста. Мое сердце готово было разорваться от горя. Я вскочил на ноги и в бессильной ярости испустил громкий вопль, который повторило гулкое эхо в соседних горах.

Виннету поднялся очень медленно, как будто его давила огромная тяжесть. Он обнял меня и сказал:

– Они мертвы! Величайший и благороднейший вождь апачей и Ншо-Чи, сестра моя, отдавшая тебе душу. Она умерла с твоим именем на устах. Не забывай этого, не забывай ее никогда, любимый брат мой!

– Никогда, никогда я ее не забуду!

Его лицо вдруг приняло совершенно иное выражение, и голосом, гремящим, как далекие раскаты грома, он спросил:

– Ты слышал ее последнюю просьбу?

– Да.

– Месть! Я должен отомстить, и я отомщу так, как еще не мстил никто. Знаешь ли ты ее убийц? Видел ли ты их? Это были бледнолицые, которым мы не сделали ничего дурного. Куда ни ступит нога бледнолицего, всюду от них нас ждет смерть. Плач пойдет по всем племенам апачей, и яростный клич мести найдет отклик у каждого воина могучего племени. Пусть мой брат, Олд Шеттерхэнд, выслушает клятву, которую я произнесу у этих тел! Клянусь, что с этого дня каждого белого, каждого встречного белого я убью оружием, выпавшим из мертвой руки моего отца…

– Подожди! – прервал я его с содроганием, зная, что он не отступит от данного слова. – Постой, брат мой! Виннету не может давать клятву!

– Почему? – спросил он в гневе.

– Клятву следует давать со спокойной душой.

– О! Моя душа спокойна, как могила, в которую я опущу обоих мертвых. Но как земля не вернет их никогда, так и я не возьму назад ни одного слова из данной мною кля…

– Молчи! – вторично перебил я его.

Сверкнув глазами, Виннету воскликнул:

– Олд Шеттерхэнд мешает мне исполнить долг? Хочешь позволить старым бабам плевать в меня? Или ты желаешь, чтобы меня изгнал мой народ за неумение отомстить врагу?

– Вовсе нет! Я сам хочу наказать убийцу. Трое из них уже понесли кару, но четвертый скрылся. Однако и он не уйдет от нас.

– Я буду иметь дело не только с одним. Он – сын белой расы, несущей нам гибель, и она отвечает за все, чему научила его. Я заставлю ее ответить, теперь я – первый и верховный вождь всех народов апачей!

С этими словами Виннету гордо выпрямился. Несмотря на молодость, он чувствовал себя настоящим повелителем. Я не сомневался, что он был из тех, кто может выполнить все, что захочет. Конечно, ему удалось бы объединить вокруг себя краснокожих воинов всех племен и начать титаническую борьбу с белыми – борьбу, обреченную на поражение. Следствием ее могли стать сотни тысяч жертв на равнинах Дикого Запада. Сейчас действительно решалась судьба томагавка смерти. Будет он поднят или нет?

Я схватил Виннету за руку и сказал:

– Ты должен сделать и сделаешь то, что задумал. Но сначала выслушай мою просьбу, быть может последнюю! Скоро ты не услышишь больше голоса твоего брата и друга. Здесь лежит Ншо-Чи. Ты сам сказал, что она любила меня и умерла с моим именем на устах. Она любила меня как друга, а тебя – как брата, и ты отвечал ей такой же любовью. Перед этой нашей общей любовью прошу тебя: не произноси клятвы раньше, чем сомкнутся могильные камни над славнейшей девушкой апачей и лучшим из вождей!

Он строго посмотрел на меня. Его глаза сверкнули мрачным огнем. Потом он перевел взгляд на мертвую. Я видел, как смягчилась суровость его черт. Наконец он снова поднял на меня взор и произнес:

– Мой брат Олд Шеттерхэнд обладает большой властью над сердцами людей, с которыми имеет дело. Ншо-Чи охотно исполнила бы его просьбу, поэтому и я соглашусь с ним. Только тогда, когда глаза мои не будут больше видеть эти тела, решится судьба народов. Только тогда станет известно, придется ли Миссисипи с ее притоками уносить в море кровь белых и краснокожих воинов. Это все. Я все сказал. Хуг!

Я перевел дух. Слава богу! Мне удалось предотвратить большое несчастье. С благодарностью пожав ему руку, я ответил:

– Краснокожий брат мой сейчас увидит, что я не прошу милости для негодяя. Я хочу его наказать! Надо позаботиться о том, чтобы он не сумел скрыться. Пусть Виннету скажет мне, что теперь следует делать.

– Мои ноги связаны, – ответил молодой вождь. – Обычай моего народа требует от меня нахождения возле близких, пока они не будут погребены. Только тогда я смогу ступить тропой мести!

– А когда состоится погребение?

– Этот вопрос я должен обсудить со своими воинами. Мы похороним их здесь или же перевезем в пуэбло, где они жили в кругу своих близких. Но даже в том случае, если похороны состоятся здесь, пройдет немало дней, прежде чем будут совершены все обряды, соблюдаемые при погребении великих вождей.

– Но тогда убийца наверняка уйдет.

– Нет. Если Виннету и не сможет его преследовать, это может сделать другой. Пусть мой брат расскажет кратко, как он попал сюда.

Теперь, когда дело касалось обыденных вещей, к нему вернулось его обычное спокойствие. Я рассказал Виннету обо всем, что ему хотелось знать, после чего молодой вождь погрузился в молчание.

Вдруг до нас донесся чей-то тяжелый вздох. Он исходил оттуда, где лежали оба мерзавца, которых я посчитал убитыми. Мы поспешили к тому месту. Одному из бандитов моя пуля пробила сердце. Другой тоже получил смертельное ранение, но был еще жив и только что пришел в сознание. Он бессмысленно уставился на нас и бормотал что-то невнятное. Я нагнулся к нему и громко сказал:

– Очнись! Знаешь, кто говорит с тобой?

Раненый смотрел на меня непонимающим взглядом, стараясь, по-видимому, вспомнить все происшедшее. Наконец он что-то вспомнил и прошептал:

– Где… Сантер?

– Бежал, – ответил я. – Скажи мне, откуда он?

– Не… знаю…

– Действительно ли его зовут Сантером?

– У него… много… имен.

– Куда вы направлялись?

– Никуда… Туда, где золото… добыча…

– Значит, вы – отъявленные головорезы! Хотели узнать, где золото апачей?

Он закрыл глаза и не отвечал на мой вопрос.

– Или вы хотели напасть на них по возвращении оттуда, чтобы…

Но тут меня прервал Виннету:

– Мой брат не должен больше спрашивать этого бледнолицего, он уже мертв. Белые собаки, конечно, хотели выведать нашу тайну, но они пришли слишком поздно. Мы уже возвращались, когда они услышали наши шаги. Тогда они спрятались за деревьями и открыли пальбу. Инчу-Чуна и Ншо-Чи были сражены, а мне пуля пробила лишь рукав. Я выстрелил в одного из нападавших, но он успел спрятаться за дерево, и я промахнулся. Но следующая моя пуля уложила на месте другого. Тогда я притаился за этим вот камнем, но он не спас бы мне жизнь, если бы вовремя не появился мой брат Олд Шеттерхэнд. Те двое негодяев нападали отсюда, а третий пошел в обход, чтобы подстрелить меня в спину. Я должен был погибнуть от его пули. Только мощный голос «медведебоя» Шеттерхэнда спас меня. Теперь мой брат знает все, и я скажу ему, что следует предпринять, чтобы найти Сантера.

– Кто займется им?

– Олд Шеттерхэнд. Он найдет следы беглеца.

– Без сомнения, когда-нибудь. Но пока я буду его искать, пройдет очень много времени.

– Нет, тебе надо только найти их лошадей. Ведь негодяй отправился к ним. На том месте, где они провели ночь, много сочной травы, и по ней ты узнаешь, в какую сторону он уехал.

– А потом?

– Потом пусть мой брат возьмет десять воинов, которые помогут ему поймать и связать убийцу. Остальные двадцать воинов пусть придут сюда, чтобы начать наши погребальные песни.

– Я сделаю это. И надеюсь, сумею оправдать доверие, оказанное мне краснокожим братом.

– Я знаю, что Шеттерхэнд поступит так, как поступил бы я сам, будучи на его месте. Хуг!

Он протянул мне руку, я пожал ее. Затем я поклонился в последний раз обоим умершим и зашагал прочь. На самом краю поляны я обернулся: Виннету прикрывал одеялами головы погибших. Как мне больно было это видеть! Но надо торопиться – и я поспешил назад той самой дорогой, которая привела меня к месту трагедии.

Но в пути меня одолели сомнения. Сантеру не было смысла возвращаться в лагерь, ему надо было бежать от нас поскорее и подальше. Почему бы ему не воспользоваться той лошадью, которую я оставил у подножия горы? Он непременно наткнется на нее у выхода из ущелья.

Представив это, я прибавил шагу. После минутного отдыха на перевале я бегом пустился вниз. Как я и думал, лошади на месте не оказалось. Не теряя времени на поиски следов – а их там, на каменистом дне ущелья, и быть не могло, – я промчался по высохшему руслу реки и остановился только в долине. Следы надо было искать здесь. Сухая земля затрудняла поиски. Минут через десять я выбрался на более рыхлый грунт, где отпечатки копыт должны быть заметнее.

Но меня ждало разочарование. Несмотря на самые тщательные поиски, следов я так и не нашел. Сантер здесь не проезжал. Видимо, он покинул ущелье значительно выше, свернув в другую сторону. Я стоял и думал, что мне делать: вернуться и искать место, где наши дороги разошлись? На это уйдет много времени, чего я не мог себе позволить. И я решил поскорее добраться до лагеря.

Я побежал так, как учил меня Виннету, не задыхаясь и не уставая. Надо только умело переносить тяжесть тела с одной ноги на другую, и тогда можно без напряжения бежать часами. Конечно, если в порядке легкие.

Первым делом я добрался до бывшего лагеря Сантера. Лошади по-прежнему стояли там, в роще. Сев на одну из них и взяв остальных под уздцы, я поехал в наш лагерь. К полудню я уже был на месте.

Мне навстречу выбежал обеспокоенный Сэм:

– Сэр, где вы пропадаете? Опоздали к завтраку, а я… – Он осекся, увидев лошадей. – Если не ошибаюсь, вы отправились пешком, а возвращаетесь верхом! Неужели вы их украли?

– Нет, Сэм. Этих животных я добыл.

– Где?

– Недалеко.

– Чьи они?

– Приглядитесь внимательно! Я-то их сразу узнал, а ведь ваши глаза лучше моих.

– Так оно и есть! Теперь и я узнал: это лошади Сантера и его компании. Но одной не хватает.

– Будем искать ее вместе с всадником.

– А что…

– Тихо, дорогой Сэм! У нас произошло весьма серьезное и печальное событие. Мы должны немедленно сниматься с места.

– Но куда и зачем?

Тут я созвал всех апачей, которые в мое отсутствие разбрелись по лесу, и поделился с ними ужасной новостью о смерти Инчу-Чуны и его дочери. Кругом воцарилось молчание. Люди словно не верили моим словам: известие казалось слишком невероятным. Тогда я еще раз обстоятельно рассказал о происшедшем, а закончил словами:

– Теперь мои краснокожие братья должны признать, кто вернее предсказал будущее: Сэм Хокенс или шаман. Инчу-Чуна и Ншо-Чи погибли, потому что с ними не было меня. Виннету спасся. Вы все узнали, а теперь скажите, что я приношу – жизнь или смерть?

Тотчас же в ответ раздался дикий вопль, разнесшийся на многие мили; я имел в виду, конечно, английскую[33]. Краснокожие яростно потрясали своим оружием, их лица исказились в страшной неудержимой злобе. Только через некоторое время мне удалось перекричать их и немного утихомирить.

– Пусть мои братья замолчат! – властно крикнул я. – У нас нет времени! Нужно идти в погоню за убийцей.

– В погоню, в погоню! – кричали апачи, вскакивая на лошадей.

– Стойте! – раздался мой приказ. – Мои братья еще не знают, что им предстоит сделать. Я сейчас все поясню.

Апачи с такой быстротой устремились ко мне, что чуть было не пришлось обороняться от них, чтобы не оказаться растерзанным или раздавленным. Будь здесь Сантер, они разорвали бы его на куски! Хокенс, Стоун и Паркер молча стояли чуть поодаль. Новость буквально ошеломила их.

Сэм дал выход своим чувствам:

– Сэр, я чувствую себя так, будто меня огрели по башке. Трудно поверить в такое! Эта прекрасная, добрая краснокожая мисс! Она была так мила и предупредительна со мной, и ее больше нет! Я сильно…

– Оставьте пока при себе ваши переживания, дорогой Сэм! – прервал я его. – Мы должны догнать убийцу. Надо действовать!

– Едем! Но куда? Вам известно, где искать негодяя?

– Пока нет.

– Тогда пораскинем мозгами. Где искать его следы, мы не знаем. А искать обязательно надо, хотя это чертовски трудно.

– Не столь трудно.

– Вы так считаете? Хм! Хотите сказать, что мы поедем в ущелье и обследуем каждый камешек?

– Я не говорил об ущелье.

– А о чем же? Порой и гринхорну приходит в голову дельная мысль, но сейчас…

– Кончайте, Сэм! Мне надоели эти шуточки!

– Шуточки? Кто думает о шуточках в такой момент, точно получит по полной, так, что будет лететь до самой Калифорнии! Не могу вот только взять в толк, как это можно поймать Сантера, не обследовав место, где обрывается след?

– Вы же сами согласились, что мы потеряем много времени. Но мы поступим иначе. Взгляните-ка на те холмы! Они идут не сплошной цепью, а отстоят друг от друга.

– Верно. Я знаю эту местность неплохо. Там есть не только холмы, но и прерия.

– Прерия? Значит, там есть трава?

– Такая же трава, как и здесь.

– Я так и думал. Сантер в прерии обязательно оставит следы.

– Самой собой разумеется, уважаемый сэр!

– Тогда слушайте. Мы разделимся на два отряда: четверо белых объедут горы справа, а десять апачей – слева. Встретимся на противоположной стороне. Кто-нибудь из нас обязательно выйдет на след. Уверен, мы найдем его, а уж потом решим, что делать дальше.

Мой дорогой маленький Сэм взглянул на меня и искренне воскликнул:

– Дьявольщина! Кто бы мог подумать! Все так просто и под силу даже ребенку, если не ошибаюсь!

– Согласны, Сэм?

– Полностью, сэр, полностью! Быстрее забирайте десять воинов!

– Поедут те, у кого самые выносливые лошади. На случай, если поиски затянутся, надо прихватить продовольствие. Вы лучше знаете эти места. Сколько нужно времени, чтобы объехать холмы?

– Если поспешим, то часа два.

– Тогда – вперед!

Я выбрал десять апачей, которые обрадовались, поскольку жаждали искать убийцу, а не распевать траурные песни. Остальным я объяснил дорогу к Виннету, и мы тронулись в путь.

Сначала я еще раз заглянул на стоянку Сантера, чтобы повнимательнее рассмотреть следы лошади, на которой я скакал утром. Я даже аккуратно перерисовал отпечаток копыта, на что Хокенс недоуменно хмыкнул:

– Разве геодезистов учат делать рисунки лошадиных копыт?

– Нет, но думаю, что вестмену неплохо бы уметь.

– На кой ляд?

– Если найду след лошади, сравню его с рисунком.

– Хм! Это вы тоже прочитали в книжках?

– Нет. Сам догадался, – улыбнулся я.

– Что за странные мысли роятся в вашей голове, никогда бы не подумал!

– Наверное, в моей голове им приятней находиться, чем под вашим париком, милый Сэм!

– Это точно! – подал голос Дик Стоун. – Сил нет уже слушать его бредни. Вы уже который раз, сэр, бьете его по всем статьям!

– Ты бы прикрыл свой клюв, приятель! – повысил ноту разговора Сэм. – Скоро мое терпение лопнет! А вы, сэр, что, мне под парик заглядывали? Там, кстати, тоже иногда рождаются толковые идеи. Такие рисунки следовало бы раздать всем краснокожим.

– Это лишнее, Сэм, – ответил я.

– Почему?

– Я не стал бы доверять их искусству сравнения рисунка с реальным отпечатком. К тому же я уверен, что следы Сантера едва ли им встретятся.

– А я говорю обратное. Не мы, а они их найдут. Ведь это же ясно как божий день, что Сантер поедет на запад.

– Не уверен.

– Ведь он же ехал в западном направлении, когда вы его встретили, – следовательно, он помчался туда и теперь.

– Нет, он хитер, в чем мы уже смогли убедиться, и ждет, что мы поступим именно так, как вы сейчас говорили. Полагаю, он свернет на восток.

– Ну, раз все так просто и понятно, будем надеяться, что вы правы.

Пришпорив коней, мы поскакали по прерии, оставляя зловещие холмы слева и стараясь ехать по мягкой земле. Не отрывая от нее глаз, мы мчались вперед. Чем быстрее мы мчались, тем более внимательными приходилось быть, чтобы не пропустить ничего важного.

Так прошел час, затем еще полчаса. Мы почти уже объехали горы, когда заметили наконец темную линию, вьющуюся в траве. Это был след одного всадника, и, вероятно, именно того, кого мы искали. Я спрыгнул с лошади и принялся искать наиболее четкий отпечаток копыт. Когда мне удалось найти его, я сравнил с ним сделанный мной рисунок. Отпечатки оказались настолько схожими, что не оставалось больше никакого сомнения в том, что здесь проезжал Сантер.

– Хе, этот рисунок в самом деле очень практичный, – заметил Сэм. – Сделаю себе заметку.

– Да, сделай! – согласился Паркер. – Только самое главное не забудь!

– Ты о чем?

– О том, что дело зашло уже слишком далеко! Учителю, которым ты изо всех своих сил хочешь быть, давно уже пора учиться у его ученика!

– Хочешь рассердить меня, старый Уилл? Это тебе не удастся! – рассмеялся Сэм своим особым смехом. – Когда ученик превосходит учителя, для последнего это великая честь! О чем это говорит? О качестве обучения! С тобой-то такой номер не прошел, и ты сам это хорошо знаешь. Много лет я пытаюсь сделать из тебя настоящего вестмена, но все напрасно. Всю жизнь учись, а дураком помрешь! Это про тебя.

– Слышал уже эти басни! Все еще хочешь называть меня гринхорном? Или без этого слова жить не можешь? Только вот Шеттерхэнду такое прозвище больше не подходит.

– Ты и есть самый настоящий гринхорн, да еще какой! К кому примазываешься? Тебе, старому, не стыдно перед этим молодцем? Ведь он давно превзошел тебя, если не ошибаюсь…

Так или иначе, за веселыми спорами мы все вместе все же пришли к мнению, что Сантер был здесь два часа назад. Все охотно погнались бы за ним тотчас, но надо было дождаться наших воинов-апачей. К сожалению, пришлось ждать еще три четверти часа. По прибытии индейцев я послал одного из них к Виннету с вестью, что след найден. Этот воин должен был остаться с вождем. Затем мы поскакали дальше в восточном направлении.

Все прекрасно понимали, что именно за вечер и ночь Сантер постарается максимально оторваться от нас. Назавтра нам предстояли лихие скачки. В отличие от беглеца, имевшего полную свободу действий, мы должны были все время внимательно следить за дорогой. Но ночная гонка должна была утомить Сантера, не говоря уже о его лошади, которой необходим был хороший отдых. Это было, пожалуй, единственное обстоятельство, игравшее нам на руку.

Вершины, названные Виннету и его отцом Наггит-Циль, вскоре исчезли из виду, и мы выехали на равнину, покрытую побуревшей травой и поросшую кустарником. Сантер ехал быстро, его конь буквально взрывал землю копытами, оставляя отчетливые следы.

Когда стало темнеть, мы спешились, чтобы не потерять след, становившийся все более неразличимым для всадника. Мы двигались до тех пор, пока темнота совсем не остановила нас. К счастью, мы находились в местности, обильно поросшей травой, и поэтому корма для лошадей было достаточно. Завернувшись в одеяла, все сразу же заснули крепким сном.

Ночь была холодной, и мои друзья от этого постоянно просыпались. Я вообще не сомкнул глаз, не переставая думать о неожиданной смерти Инчу-Чуны и его дочери. Стоило мне лишь закрыть глаза, как я снова видел их лежащими в крови и слышал последние слова сестры Виннету. Я клял себя за то, что был недостаточно внимателен к ней. Сейчас я думал, что в памятном разговоре с ее отцом надо было вести себя иначе. Мне казалось, что это я собственноручно толкнул ее в объятия смерти.

Утренняя прохлада заставила нас вскочить еще до рассвета. Мне даже пришлось побегать туда-сюда. Первым голос подал Сэм:

– Что, замерзли, почтенный сэр? Надо было захватить с собой грелку, раз собрались на Дикий Запад. Вам, гринхорнам, надо заботиться о таких вещицах заранее! А меня спасает моя старая «толстая» куртка. Не берут ее ни стрелы индейцев, ни холода!

Оседлав коней, мы снова пустились в погоню. Животные, за ночь натерпевшиеся от холода не меньше нашего, гнали вперед сами. Тем временем плоская прерия плавно переходила в равнину с разбросанными по ней волнистыми холмами. Трава на их вершинах пожелтела и пожухла от заморозков и ветров, хотя на равнине оставалась зеленой и мягкой. Кое-где блестели лужи, из которых мы поили лошадей, когда на короткое время давали им передохнуть.

К полудню следы, идущие на восток, стали смещаться в южном направлении. Сэм вдруг принял озабоченный вид, а когда я спросил его, в чем дело, ответил:

– Сдается мне, что все наши усилия напрасны.

– С чего это вдруг?

– Этот парень ловкач! Он, похоже, собирается заглянуть на огонек к кайова.

– Он не станет этого делать.

– Почему нет? Или вы думаете, он должен остановиться посреди прерии и отдаться провидению? Как бы не так! Он сделает все возможное, чтобы спасти свою шкуру. Его глаза достаточно открыты, чтобы понять: наши лошади рано или поздно догонят его, потому что они лучше. Думаю, что у него сейчас только один выбор – отправиться к кайова и обратиться за помощью к ним.

– С чего это вдруг им принимать его у себя?

– Примут, как пить дать! Особенно когда узнают, что он застрелил Инчу-Чуну и Ншо-Чи. Представляю их радость… Если мы хотим его найти, надо догнать его до наступления темноты.

– Как по-вашему, когда он проезжал тут?

– А какая разница? Ночь он провел в седле и наверняка сейчас клюет носом.

Ровно в полдень мы наконец вышли на место привала Сантера. Его лошадь так устала, что, судя по следам, еле держалась на ногах. Сам всадник, похоже, устал не меньше. Похоже, он отдыхал значительно дольше, чем намеревался, и лишь два часа назад покинул это место. Таким образом, мы нагнали его ночное преимущество.

Далее следы все больше сворачивали к югу. Видимо, беглец решил оставить Канейдиан и выйти к Ред-Ривер. Лошадям мы давали только короткие передышки, надеясь настичь бандита до наступления темноты.

Во второй половине дня мы продолжали скакать по зеленой прерии, а позже появились одинокие кусты. Внимательный осмотр следов показал, что человек здесь проезжал всего полчаса назад. Впереди зачернел горизонт.

– Это лес! – оживился Сэм. – Сдается, что мы натолкнемся на приток какой-нибудь захудалой речушки. Хотелось бы, чтобы за ней прерия не обрывалась.

В самом деле, так было бы лучше для нас. Простор саванны гораздо безопаснее леса, в котором легко устроить засаду. При спешке, с которой мы мчались, обследовать окрестности было невозможно.

Сэм оказался прав: скоро мы увидели нечто вроде глубокой речки. Это были канавы, наполненные стоячей водой, без каких-либо признаков течения. По берегам росли большие и маленькие кусты и деревья, находящиеся на разных расстояниях друг от друга. В общем, естественное препятствие, существенно осложнившее нашу задачу.

Под самый вечер мы почти нагнали беглеца и теперь в любую минуту ожидали его увидеть. Это требовало от нас повышенной осторожности и внимательности. Я ехал впереди на своем чалом, который держался молодцом и, кажется, превосходил других коней по выносливости. Постоянно видя перед собой образы Инчу-Чуны и Ншо-Чи, я размышлял о том, как поймать и наказать убийцу.

Мы двигались под кронами редких деревьев, расположенных на левом берегу реки. Когда я достиг последнего дерева этого перелеска, то увидел, что следы дальше уходили вправо и вели в обмелевшее русло реки. На пару минут я здесь задержался, чтобы подождать, пока подтянутся остальные, и эта заминка сыграла свою решающую роль. За это время я успел окинуть более внимательным взглядом русло реки и тотчас сделал открытие, которое заставило меня отпрянуть от края рощи и повернуть обратно.

В пятистах шагах от меня, у леса на другой стороне реки, пасся табун индейских лошадей. Видны были воткнутые в землю колья с привязанными к ним ремнями кусками мяса. Спешившись и остановив подоспевших спутников, я показал им на открывшуюся перед ними сцену.

– Кайова! – раздался голос одного из апачей.

– Угу, – кивнул Сэм Хокенс. – Видно, сам дьявол помогает этому проклятому Сантеру! Ускользнул от нас в самую последнюю минуту.

– Отряд их небольшой, – заметил я.

– Хм! Тут могут быть не все, а сколько их в лесу – никто не знает. Наверное, охотились и теперь собираются перекусить.

– Сэм, что будем делать? Повернем назад?

– Ни в коем случае! Останемся здесь.

– Но это опасно.

– Ерунда.

– Но ведь любой краснокожий может прийти сюда?

– Вряд ли! Во-первых, они на том берегу, а во-вторых, уже темнеет. Ночью они не рискнут покинуть лагерь.

– Лучше быть поосторожнее.

– Так рассуждают гринхорны. Поверьте, под носом у кайова мы в безопасности, как в Нью-Йорке. Они сюда не придут, а вот мы нанесем им визит. Хочу собственными руками взять за глотку этого Сантера, даже если мне придется сразиться с тысячей кайова.

– Не горячитесь, дорогой Сэм. Ругаете меня за опрометчивость, а сами лезете на рожон.

– Что? На рожон? Ну вы и рассмешили! Сэр, вроде вы не робкого десятка, с ножом ходили на медведя, а тут вдруг чего-то боитесь? Что это за дрожь такая?

– Это не страх, всего лишь осторожность. Враги слишком близко.

– Слишком близко? Да не смешите меня! Мы подойдем к ним еще ближе, поверьте мне. Подождите, пока совсем стемнеет.

Сегодняшний день не был похож на другие. Старик Хокенс жаждал отомстить за «прекрасную, добрую краснокожую мисс». Апачи были согласны с Сэмом и не желали ждать. Стоун и Паркер тоже поддержали его. Мне ничего не оставалось, как только подчиниться. Стреножив лошадей, мы решили ждать темноты.

Кайова, по-видимому, ни о чем не подозревали. Они громко окликали друг друга и вели себя так, будто находились не на временной стоянке, а у себя дома, в хорошо охраняемой деревне.

– Видите, насколько они беспечны? – заметил Сэм. – Похоже, ничего дурного они не задумали.

– Если вы не ошибаетесь.

– Сэм Хокенс никогда не ошибается.

– У меня странное предчувствие, что они притворяются.

– Предчувствие? Это у старых скво кругом одни только предчувствия! Не уподобляйтесь! Да и на кой ляд это краснокожим?

– Чтобы привлечь нас.

– Совершенно ни к чему! Мы и так явимся, если не ошибаюсь!

– Думаете, Сантер с ними?

– А то как же! Когда он сюда заявился, на свое счастье сразу увидел их. Быстро пересек высохшее русло и присоединился к ним.

– Вы полагаете, что он все им рассказал о происшедшем?

– Что за вопрос! Конечно все разболтал. И о том, что преследователи идут по его следу и вот-вот появятся.

– Тут вы правы, Сэм. Тем более мне непонятно, почему индейцы ведут себя так беспечно.

– А вы не думаете, что они просто могут ожидать нас завтра утром? Как только стемнеет, проберусь поближе и все разузнаю, – уверил меня Сэм. – А там уж посмотрим, что делать. Сантер от меня не уйдет.

– Пожалуй, я отправлюсь с вами, дружище, – заметил я.

– Вот это лишнее.

– А по-моему, просто необходимо.

– Когда Сэм Хокенс идет на разведку, ему не нужны помощники. Тем более в вашем обличье, с вашим, как его там, гуманизмом. Наверняка захотите оставить убийцу в живых.

– Вовсе не собирался.

– Не притворяйтесь!

– Я говорю то, что думаю. Мне очень хотелось бы поймать Сантера и отдать его Виннету, но, как видно, живым он не дастся, поэтому я приготовил ему пулю в голову.

– Пулю в голову! Хм! Значит, и на этот раз вы хотите освободить негодяя от пыток! Жестокие казни мне тоже не по нутру, но этот мерзавец должен умереть в муках! Мы схватим его и отвезем к Виннету. Но сначала надо выяснить, сколько тут кайова, ибо совершенно ясно, что их гораздо больше, чем мы видим.

Я промолчал, потому что апачи уже начали с подозрением прислушиваться к нашему разговору. Они помнили, как я заступался за Рэтлера, и опасались, что я могу вести себя точно так же с Сантером. Прекратив разговор, я улегся рядом с жеребцом.

Солнце уже закатилось, и на землю спускались сумерки. В лагере кайова зажглись высокие костры. Это никак не вязалось с обычным осторожным поведением индейцев, находящихся в походе, и у меня все более и более крепло подозрение, что вся эта инсценировка устраивалась для того, чтобы заманить нас в ловушку. Кайова хотели сделать вид, что не подозревают о нашем присутствии. Если бы мы, обманутые ими, напали на врага, весь наш отряд, несомненно, оказался бы в капкане.

Неожиданно позади себя я услышал шорох. Такое шуршание могло исходить только от трения шипов друг о друга, и это обстоятельство сразу указало мне, где надо искать источник звука. Как раз за моей спиной, между тремя деревьями, разросся куст ежевики, в котором и происходило какое-то движение, привлекшее мое внимание. Может, это зверь застрял в колючих зарослях? А может, и человек…

Как я уже упомянул, кайова разожгли высокие костры, пламя которых довольно неплохо освещало все, что происходило между ними и мной. Я встал со своего места и медленно стал продвигаться вперед, но не в том направлении, в котором, собственно, собирался изначально. Когда я удалился на достаточное с моей точки зрения расстояние, я развернулся и тихо подкрался к роще с правой стороны. Сделав несколько шагов, я лег и тихо пополз к кустарнику.

Вскоре передо мной выросла живая стена ягодных кустов, за которой высвечивало пламя костров кайова. Шорох повторился снова. Он исходил не из середины кустарника, а откуда-то с краю. Я тотчас поспешил туда, и то, что я увидел, не сильно отличалось от того, что я полагал там обнаружить.

В зарослях прятался индейский воин, уже выполнивший поручение и теперь намеревавшийся покинуть свой наблюдательный пункт. Он мастерски крался между растениями, избегая малейшего шороха. И все же тихий, едва различимый шелест раздвигаемых ветвей был мною услышан, поскольку я лежал совсем близко. Трудный маневр удался кайова, но его плечо, рука, голова и шея все еще оставались в колючей изгороди.

Я подполз к застрявшему сзади. Кайова освобождался все больше и больше, ему оставалось только вытащить руку. Тут я опустился на колени, левой рукой вцепился ему горло, а правым кулаком ударил три раза по голове. Краснокожий медленно и беззвучно повалился на землю.

Неожиданно послышался удивленный голос Сэма:

– Что тут было? Не слышали?

– Может, простучал копытами конь Шеттерхэнда? – узнал я ироничный голос Дика.

– М-да, исчез. Где он может быть? Главное, чтобы глупостей не наделал!

– Пока он еще не сделал ни одной и, уверен, не сделает.

– Как пить дать, занялся тайными розысками Сантера! Еще, чего доброго, решит спасти ему жизнь.

– Чепуха! Он скорее придушит убийцу, чем даст ему уйти. Смерть двух апачей повлияла на него очень сильно. Ты разве не заметил?

– Может быть. Но я не возьму его с собой, когда отправлюсь к кайова. Да и он, по правде говоря, совершенно спокойно обходится без меня, если не ошибаюсь. Свое дело, как гринхорн, он знает неплохо. Но вот скажи, зачем сейчас подкрадываться к лагерю кайова при таком ярком свете огня? Они знают, что мы обязательно появимся, а потому они начеку. Только старый вестмен сможет к ним подобраться незамеченным, а гринхорна они сразу увидят и услышат. Я осмотрел местность и пересчитал всех краснокожих. Осталось определить, как мы на них нападем.

Тут я поднялся, подскочил к нему и сказал:

– Ошибаетесь, дорогой Сэм. Я никуда не делся. Значит, только старый вестмен сможет к ним подобраться незамеченным?

– Дьявольщина! – в удивлении открыл рот Хокенс. – В самом деле вы? Но как же это мы вас не заметили!

– Похоже, вам не хватает именно того, чего, по вашим словам, не хватает мне. Кстати, тут не только я один.

– Кого вы имеете в виду?

– Сходите к кустам ежевики – всё увидите сами, Сэм.

Хокенс последовал моему призыву. Остальные тоже не заставили себя долго ждать.

Вскоре до меня донесся его голос:

– О-о! Здесь лежит один парень, индеец. Что за дьявол его сюда принес?

– Это вы у него спросите.

– Он мертв!

– Нет. Я его только оглушил. Он сидел, спрятавшись в кустах, и подслушивал, когда я его заметил. Как только ему захотелось выбраться, мой кулак настиг его. Вы наверняка слышали удар.

– Черт возьми! Стало быть, он все слышал! Хорошо, что вы его так уложили, иначе для нас все могло бы плохо закончиться. Но почему он не вместе со своими? Чего он здесь забыл и почему торчал еще до нашего появления?

– Что за «гринхорновы» вопросы, Сэм? Конечно же он спрятался еще до нас. Теперь нет сомнения – кайова ждут нас. Кайова знают, что мы преследуем Сантера и его следы приведут нас сюда. Они готовились к встрече, оставив своего разведчика. Но то ли потому, что мы прибыли раньше, то ли потому, что он как-то проглядел нас, а может, просто из-за того, что мы подошли сюда одновременно с ним, – ему пришлось спрятаться в кустах ежевики.

– Он успел бы добежать до своих.

– У него не было времени. Мы бы его заметили. Может быть, он сам решил спрятаться и подслушать нас.

– Да, все возможно. Пусть теперь будет как будет. Мы из него все вытянем!

– Он будет молчать, и вы ничего от него не узнаете.

– Не уверен… А может, не стоит и пытаться. Нам и так все известно, ну а чего не знаем, то скоро будем знать, потому что я отправлюсь на ту сторону.

– Чтобы на эту никогда не вернуться?

– Почему?

– Потому что кайова вас схватят. Вы же сами говорили, какое это опасное дело – подкрадываться при таком освещении.

– Говорил, но это для вас, а не для меня. Поэтому будет так, как я сказал: я иду на ту сторону, а вы остаетесь здесь.

Его повелительный и безапелляционный тон немного задел меня.

– Сэм, что-то вы разошлись сегодня! Или вы вправе отдавать мне приказы?

– Думаю, что могу.

– Тут вы сильно ошибаетесь. Вообще-то, я геодезист, а вы всего лишь моя охрана, так что я вправе приказывать вам, а не вы. Кроме того, Инчу-Чуна перед всем племенем объявил меня вождем.

– Мне никакой вождь не указ! Мне, старому вестмену, будет приказывать мальчишка, да еще мой ученик! Вот она, благодарность! Будет, как я сказал. Я иду один. Ждите меня здесь!

Обозленный старик действительно зашагал прочь. Апачи зашептались, а Дик Стоун заметил:

– Он сегодня что-то не в себе. Обвинил вас в неблагодарности! Хотя без вас мы бы точно уже отправились на небеса… Надул щеки, будто это он вам жизнь спасал!

– Оставьте его! Старый Сэм – храбрый вестмен. Он потрясен смертью Инчу-Чуны и Ншо-Чи. Я тоже пойду к кайова, а то он в таком состоянии может наломать дров. Вам я рекомендую сидеть здесь и не выходить из лагеря ни при каких обстоятельствах.

Свой «медведебой» я оставил, как и Сэм, который тоже не взял с собой старую Лидди. Он сразу же перебрался через русло реки, очевидно желая подойти к врагу сверху. Я считал это неправильным, ибо все кайова знали, что мы расположились вверх по течению, и, конечно, все свое внимание обратили именно туда. Сам я намеревался зайти с противоположной стороны и отправился вниз по нашему берегу, стараясь, однако, держаться на таком расстоянии, чтобы до меня не доходили отблески костров. Под прикрытием леса мне удалось незаметно выйти к руслу реки и перебраться на тот берег. Вскоре я лег под деревьями и осторожно пополз вперед.

В лагере кайова горело восемь костров. Индейцы группами сидели в тени и держали ружья наготове. Плохо пришлось бы нам, если бы мы поддались на их уловку! Я заметил, что лошади индейцев паслись за лагерем в открытой прерии.

Хорошо бы пробраться к той группе, где находился предводитель отряда. Так я смог бы получить наиболее важные сведения. К тому же наверняка рядом находится и Сантер. В надежде увидеть последнего я начал медленно пробираться от дерева к дереву.

Через некоторое время я наконец увидел его. Сантер сидел вместе с четырьмя индейцами, ни один из которых не носил знаков отличия, подобающих вождю. Впрочем, во время похода это было не так уж существенно, ибо, по обычаям краснокожих, старший из них часто считался главным. К сожалению, укрыться мне было негде, и я не мог подобраться ближе, чтобы разглядеть каждого из присутствовавших. Однако имелось все же одно место, где общие тени от нескольких деревьев предлагали мне хоть какую-то защиту. Благодаря восьми кострам каждое дерево отбрасывало множественные, едва подрагивающие на легком ветру тени, придававшие перелеску таинственный вид.

На мою удачу, краснокожие говорили довольно громко: они и не подозревали даже, что кто-нибудь из нас мог их слышать или видеть. Я осторожно заполз в самую темную часть того тенистого места, о котором только что упомянул, и таким образом оказался в десятке шагов от говоривших. Это было крайне рискованно с моей стороны, но выбора не оставалось. Теперь я явственно слышал все слова, произносимые Сантером. Он увлеченно рассказывал о Горе Самородков и требовал от индейцев, чтобы те отправились с ним на поиски спрятанных там сокровищ.

– Мой белый брат знает то место, где лежат наггиты? – спросил самый старый из индейцев.

– Нет. Мы не смогли до конца подслушать апачей.

– Тогда искать нечего. Пошли хоть сто человек – они ничего не найдут. Индейцы хорошо скрывают свои тайны от посторонних глаз, особенно такие места. Но мы поедем с нашим белым братом и поможем ему, потому что он застрелил нашего самого большого врага и его дочь. Однако прежде мы должны поймать твоих преследователей, а потом убить Виннету.

– Виннету? Так он наверняка уже вместе с ними!

– Нет. Пока он не может покинуть тела убитых родных, и больше половины воинов остались с ним. Остальные едут вместе с белым псом Олд Шеттерхэндом, который раздробил колени нашему вождю. Мы расправимся сегодня сначала с его отрядом.

– А затем отправимся к Горе Самородков, убьем Виннету и найдем золото.

– Мы не можем поступить так, как задумал мой брат. Виннету должен похоронить отца и сестру, мы не вправе мешать ему. Великий Дух не простит нам такого! Мы нападем после погребения. В город белых он уже не пойдет, а вернется домой. Мы устроим засаду или заманим его точно так же, как и Олд Шеттерхэнда, который обязательно придет сюда. Я оставил разведчика на той стороне. Подождем от него вестей. А еще я жду сообщения от других часовых, которых я выслал далеко вперед. Но пока они молчат.

Последние слова вождя встревожили меня. Значит, он выставил наблюдателей еще и у леса! Старый Сэм может их не заметить! Не успел я об этом подумать, как послышались крики. Вожак кайова вскочил и прислушался. Насторожились и остальные.

Из леса выскочила группа из четырех индейцев, тащивших вовсю упирающегося белого. Он отбивался, но без успеха. Не будучи связан, он все же должен был повиноваться, потому что ему угрожали четыре направленных на него ножа. Этим белым был не кто иной, как неосторожный Сэм. Глядя на эту картину, я принял твердое решение не допустить, чтобы он погиб. Даже если это будет стоить мне жизни.

– Сэм Хокенс! – окликнул старика Сантер. – Добрый вечер, сэр! Вам, вероятно, и в голову не приходило, что мы снова увидимся?

– Негодяй и убийца! – не выдержал мой бесстрашный друг и, несмотря на охрану, бросился душить Сантера.

Последний оборонялся как мог, но краснокожие сумели оттащить разъяренного Сэма. Все это вызвало некоторый переполох, которым я и не преминул воспользоваться. Выхватив оба револьвера, я выскочил на поляну, прямо к индейцам.

– Олд Шеттерхэнд! – вырвалось у Сантера, попятившегося назад.

Я дважды выстрелил в него, но промахнулся, затем сделал еще несколько выстрелов по краснокожим, которые отступили, и крикнул Сэму:

– Прочь отсюда, за мной!

Индейцы были настолько скованы ужасом и внезапностью, что потеряли всякую способность двигаться – они словно остолбенели. Я схватил Сэма за руку и увлек за собой. На все мне потребовалось не больше нескольких секунд. Еще через пару мгновений мы уже стояли у реки.

Только теперь я отпустил его руку, еще раз скомандовав:

– За мной! – И побежал вниз по руслу реки.

– Дьявол, в самую последнюю минуту! – запричитал старик у меня над ухом. – Этого мерзавца я чуть не…

– Сейчас не время для шуток! Следуйте за мной!

Нужно было выиграть время и как можно скорее оказаться вне досягаемости ружейной пули.

Ошарашенные от неожиданности и наглости, краснокожие лишь теперь пришли в себя. Они подняли такой вой, что я даже перестал слышать шаги бежавшего за мной Сэма. Тотчас началась беспорядочная пальба, слившаяся с дикими воплями.

Почему я побежал не вверх по реке, не по направлению к нашему лагерю, а совершенно в противоположную сторону? По очень простой причине. Этим маневром нам удалось обмануть краснокожих: они не догадались, что мы выберем именно этот путь, и бросились в погоню как раз вверх по реке.

Сейчас мы находились почти в безопасности. До лагеря можно было добраться, сделав крюк. Когда мы, по моему мнению, удалились на достаточное расстояние, я решил остановиться. Где-то вдали еще слышался вой краснокожих, но к нам он не приближался.

– Сэм! – позвал я старика приглушенным голосом.

Ответа не последовало.

– Сэм, вы слышите меня? – крикнул я чуть громче.

Хокенс не отвечал. Куда же он подевался? Ведь я был убежден, что он следует за мной. Может быть, он упал и поранился. Когда я бежал по сухому потрескавшемуся илу, по пути иногда попадались довольно глубокие воронки, наполненные водой.

Вынув из пояса патроны, я вновь зарядил револьверы и медленно побрел обратно. Адские вопли кайова еще не смолкли. Вскоре я вернулся к той самой опушке, где я предложил Сэму следовать за мной. Но его и здесь не было видно. Может, он опять решил действовать по-своему и, не послушав меня, выбрался на противоположный берег? Там он мог попасть в полосу света от костров и легко оказаться в руках кайова. Снова мне за него стало страшно. Ничего не оставалось, как кружным путем пробираться в наш лагерь.

Там я застал всех в большом возбуждении. Меня обступили апачи и мои белые друзья. Дик Стоун бросил мне не без упрека:

– Сэр, почему вы запретили нам следовать за вами, даже если начнется пальба? Хорошо, что хоть вы целы!

– А где Сэм? Разве он не с вами? – спросил я.

– С нами? Разве вы не знаете, что с ним произошло? Вы ушли, и мы стали ждать. После долгого молчания вдруг послышались крики краснокожих, затем опять наступила тишина. Затем прогремело несколько револьверных выстрелов, а за ними раздался дикий вопль. Потом затрещали ружья, и мы увидели Сэма.

– Где?

– Около перелеска, на том берегу реки.

– Я так и думал! Сэм сегодня ужасно неосторожен. Дальше!

– Он побежал в нашу сторону. Сэма преследовало много краснокожих, которые в итоге его и схватили. Костры горели ярко, и мы отлично видели всю сцену погони. Мы решили помочь ему, но прежде, чем успели добежать до речного русла, они уже скрылись в тени деревьев. Нам очень хотелось погнаться за кайова и освободить Сэма, но мы вспомнили ваш запрет и остались здесь.

– Весьма благоразумно. Вас всего одиннадцать человек. С ними вам не справиться.

– Что же нам делать, сэр? Ведь Сэм в плену!

– К сожалению, да. Да еще и во второй раз. После первого я его сумел освободить, и если бы не его строптивость, то он стоял бы тут вместе со мной.

И я рассказал все, что произошло, а когда закончил, Уилл Паркер произнес:

– Конечно, вы ни в чем не виноваты, сэр! Он по собственной глупости опять сел в мутную лужу. Но все же мы должны его из нее вытянуть!

– Естественно! Только теперь его освободить труднее, чем в первый раз. Кайова удвоят бдительность.

– Это так, но нет ничего невозможного!

– Все возможно, но двенадцать человек против пятидесяти, которые сидят и ждут нападения, – не самый лучший расклад! И все же у нас нет другого выхода, ожидание рассвета – сродни гибели.

– Тогда нападем этой ночью!

– Не торопитесь! Это стоит обдумать.

– Согласен. Но пока вы будете думать, я прошу вас дать мне возможность пробраться на ту сторону и все разнюхать.

– У вас она будет, но не сейчас, а чуть позже. Когда ваш пыл чуть сойдет, мы сделаем это вместе. Может, вообще все пойдем…

– Отлично, сэр! Это уже не просто вылазка, а настоящее нападение! Мы исполним наш долг. Я возьму на себя от шести до восьми кайова. Дик, я уверен, тоже справится с таким же числом. Так ведь, приятель?

– А то как же, старый Уилл! Может, и больше на себя возьму, раз речь идет об освобождении Сэма! Этот наш маленький плут сегодня точно превзошел себя!

В самом деле этот день оказался далеко не лучшим в жизни Сэма. Задача по его освобождению тоже не была легкой. Я, не раздумывая, мог бы рискнуть своей жизнью ради его спасения. Но мог ли я рисковать жизнями апачей? Следовало придумать какую-нибудь хитрость, чтобы с большей легкостью и по возможности без риска добиться своей цели. Все станет ясно, когда мы подкрадемся ближе. Но чтобы быть готовым к любым неожиданностям, я все-таки решил взять с собой апачей. Может, нам придется действительно напасть на кайова. Внезапная атака предлагает все преимущества, которые мы могли бы достичь, не слишком рискуя.

Теперь нам следовало немного подождать, потому что в стане врага еще было заметно слишком большое оживление. Вскоре стало спокойнее. Тишину нарушали лишь резкие, далеко разносящиеся удары томагавков. Краснокожие рубили сучья деревьев, – по-видимому, они решили поддерживать огонь до самого утра.

Позже смолкли и удары топоров. Звезды показывали полночь, и нам пора было приступать к исполнению нашего замысла. Прежде всего мы позаботились о том, чтобы лошади, которых мы не могли взять с собой, были крепко привязаны и не вырвались. Затем я еще раз проверил, хорошо ли связан пойманный нами кайова. Мы покинули место стоянки и направились по тому же пути, по которому я прежде пробирался к руслу реки.

Войдя в лесок, я приказал апачам остановиться и ждать меня, по возможности избегая всякого шума. Оставив их под предводительством Дика Стоуна, я вместе с Уиллом Паркером тихо пробрался между деревьями. Добравшись до берега, мы легли и стали прислушиваться. Кругом царила ничем не нарушаемая тишина. Мы медленно поползли дальше. Вдали еще ярко горели восемь костров. По-видимому, в огонь было набросано много ветвей и хвороста. Это поставило меня в тупик, но мы пробирались все дальше и дальше. Кругом не было видно ни одного кайова.

– Они ушли, просто тихо исчезли, – удивленно заметил Паркер. – Но зачем запалили такие костры?

– Чтобы замаскировать отход. Пока огонь горит, мы будем думать, что они на месте.

– Но куда они ушли?

– Можно предположить, что Сэм для них оказался хорошей добычей, которую они решили поскорее убрать отсюда. Но не исключено, что они задумали какую-то чертовщину.

– Это какую?

– Неожиданно напасть на нас. Примерно так же, как это задумали мы.

– Хм, вполне возможно. Тогда у нас слишком мало времени на размышления, сэр!

– Вот именно. Нужно вернуться и на всякий случай отвести в безопасное место наших лошадей.

Итак, мы вернулись к ожидавшим нас апачам. Затем мы поспешили в наш лагерь, где за это время не произошло никаких перемен. Однако кайова могли появиться позже, поэтому мы вскочили на коней и помчались в прерию. Пленника, естественно, захватили с собой. Отъехав на приличное расстояние, мы снова стали лагерем. Если кайова доберутся до нашего прежнего места стоянки, им придется ждать рассвета, чтобы продолжить путь по нашему следу.

Нам ничего не оставалось, как тоже дождаться утра. Кто мог спать, тот спал; кому не спалось, тот бодрствовал на страже. Так прошла ночь.

На рассвете мы вскочили на коней и помчались снова к месту нашего прежнего лагеря. Там мы никого не застали, значит и не было смысла покидать его на ночь. Однако предусмотрительность никому еще не повредила. Затем мы двинулись через реку к леску. Костры уже потухли, и на их месте остались только кучи пепла.

Мы стали изучать следы краснокожих. Они шли от того места, где я вчера видел коней кайова, затем вели сюда и удалялись на юго-восток. Мне стало ясно, что они отказались от борьбы с нами, которая была бы для них бесполезной, поскольку застать врасплох они нас не смогли. Но что будет с Сэмом?

– Если мы его не вызволим из беды, они замучают его у столба пыток! – сокрушался Дик Стоун.

– Нет, – утешал я его, – ведь у нас тоже есть пленный заложник.

– А знают ли они об этом?

– Безусловно! Сэм не дурак и, конечно, сам рассказал им о пленнике.

– Нам надо пуститься вдогонку за индсменами!

– Нет, придется подождать.

– Что? Вы собираетесь его там оставить?

– Конечно нет.

– Как это понимать?

– Просто я не позволю этим красным парням водить нас за нос.

– За нос? Опять не понимаю.

– Взгляните на их следы. Когда они оставлены?

– Похоже, до полуночи.

– То-то и оно. Следовательно, прошло уже более десяти часов. Как вы полагаете, мы сможем нагнать их сегодня?

– Нет.

– А завтра?

– Тоже нет.

– Куда они, по-вашему, направились?

– К себе в селение.

– Они будут там раньше, чем мы успеем догнать их. Или вы полагаете, что нам следует как можно дальше вторгнуться в земли кайова, потом напасть на их стойбище и освободить пленника?

– Нет, это безумие!

– Вот именно.

Стоун почесал за ухом и с горечью пробормотал:

– Но ведь у них Сэм! Мы не можем его оставить!

– Конечно мы не оставим его, – напротив, мы его освободим!

– Черт побери, дорогой мой сэр! Такие загадки мне не по зубам! То говорите, что мы не поедем за краснокожими, а через минуту утверждаете, что во что бы то ни стало освободим Сэма. Да это почти то же самое, что называть осла то верблюдом, то обезьяной. Пусть вас понимают те, кто умнее. Я не могу.

– Ну что ж, объясню. Кайова направляются не к себе в деревню.

– А куда же?

– Не догадываетесь?

– Пока нет.

– Хм! И это старый и опытный вестмен! Куда лучше иметь дело с гринхорнами, которым такие орешки по зубам. Краснокожие направились к Горе Самородков.

– Нет… это невозможно!

– Именно туда, будьте спокойны.

– Впрочем, от них все можно ожидать.

– Я просто в этом убежден.

– Но во время обряда погребения нападать запрещено.

– Они и не собираются. Но, безусловно, жаждут отомстить. Появление Сантера оказалось им весьма на руку. Представляете, как они обрадовались, узнав о смерти Инчу-Чуны и Ншо-Чи! Теперь они полны решимости расправиться с Виннету! Сантер рассказал им, что мы преследуем его, поэтому они попытались отомстить и нам. Но мы не попались. Только один бедолага Сэм! Кайова притворялись, будто направляются домой – в расчете, что мы откажемся от погони и вернемся к Виннету. Для отвода глаз они поехали на юго-запад, решив тем временем созвать побольше воинов и затем повернуть к Наггит-Циль. Там они нападут и перебьют нас всех.

– Придумано неплохо, ничего не скажешь, но мы расстроим их план.

– План задуман Сантером так, чтобы при случае добраться до золота. Даю голову на отсечение, что это именно верно. Вы все еще настаиваете на преследовании кайова?

– Нет. По правде говоря, ваши предложения очень уж неожиданны, но, сколько я вас знаю, вы никогда не ошибались. Надеюсь, попали в точку и на сей раз! А ты как думаешь, старина Уилл?

– Думаю, так оно и есть. Надо торопиться и предупредить Виннету. Вы согласны, сэр?

– Конечно.

– Пленника берем с собой?

– Обязательно! Свяжем и посадим на Мэри, и пусть только попробует капризничать. Перед дальней дорогой надо найти воду и напоить лошадей.

Через полчаса наш отряд тронулся в путь. Нельзя сказать, чтобы мы были удовлетворены результатами нашей поездки. Вместо того чтобы схватить Сантера, мы потеряли Сэма Хокенса! Но это ведь произошло по его собственной вине. Впрочем, если впоследствии обнаружится верность моих предположений, – а я был убежден в этом, – нам удастся освободить Сэма и схватить Сантера.

Когда мы гнались за последним, нам пришлось сделать довольно большой крюк, ибо он отклонился в сторону от избранного направления и ехал по траектории тупого угла. Теперь я решил пересечь этот угол, и уже к полудню следующего дня мы добрались до ущелья, над которым находилась та самая поляна, где произошло нападение и двойное убийство.

Оставив лошадей внизу, в долине, под присмотром одного апача, мы поднялись вверх и увидели часового, который безмолвно приветствовал нас легким движением руки. Нас поразило, с каким рвением готовились эти двадцать апачей к погребению своего вождя и его дочери.

На земле лежало несколько срубленных томагавками деревьев, приготовленных для возведения помоста. Несколько индейцев перетаскивали камни и складывали их в кучу. К ним тотчас же присоединились апачи из нашего отряда. По-видимому, погребение должно было состояться уже в ближайшие дни.

В стороне возвели времянку, в которой лежали тела обоих умерших. Виннету находился у них постоянно. Когда ему сообщили о нашем прибытии, он вышел к нам навстречу. До чего же он изменился!

Он всегда был очень серьезен, и лишь в редких случаях его лицо освещалось слабой улыбкой. Я никогда не видел его смеющимся. Но раньше в мужественно-прекрасных чертах его лица было много доброты и участия, а сколько дружелюбия и теплоты исходило из его темных бархатистых глаз! Теперь от всего этого не осталось и следа. Его лицо окаменело, а взгляд глаз, устремленный куда-то, невозможно было поймать. В движениях появилась какая-то медлительность. Бросив на меня короткий взгляд, он пожал мою руку, после чего так посмотрел мне в глаза, что у меня все в душе перевернулось.

– Когда мой брат возвратился? – спросил он.

– Только что.

– Где убийца?

– Пока ускользнул от нас.

Сказав это, я низко опустил голову. Мне было стыдно за эти слова. Его взор также уперся в землю. Как мне хотелось в тот момент проникнуть в его мысли!

После долгой паузы Виннету спросил:

– Мой брат потерял след?

– Нет. Я знаю, куда ведут следы. Убийца сам явится сюда.

– Пусть Олд Шеттерхэнд мне все расскажет!

Он сел на большой камень. Я последовал его примеру и начал свой рассказ. Виннету выслушал мое подробное донесение, не проронив ни слова. Затем с минуту помолчал и спросил:

– Значит, мой брат не вполне уверен в том, что его пули сразили убийцу?

– Более того, я думаю, что даже не ранил его.

Апач молча кивнул головой, а потом пожал мне руку и сказал:

– Пусть мой брат простит меня за то, что я спросил его, не потерял ли он след. Олд Шеттерхэнд сделал все, что было в его силах, и он поступил мудро. Сэм Хокенс уже сто раз пожалел о своей неосторожности, но мы простим его и освободим из плена. Я согласен с моим братом: кайова обязательно придут сюда. Им не застать нас врасплох. Пленнику не следует причинять вреда, но надо не спускать с него глаз. К завтрашнему дню будут готовы могилы Инчу-Чуны и Ншо-Чи. Будет ли мой брат присутствовать на похоронах?

– Мне будет очень больно, если Виннету откажет мне в этой чести.

– Наоборот – я прошу тебя! Может быть, твое присутствие избавит многих сыновей бледнолицых от смерти. Закон мести требует смерти многих белых людей, но твое око подобно солнцу, растапливающему лед и превращающему его в освежающий родник. Ты знаешь, кого я потерял. Так будь же мне отцом и сестрою вместе! Я прошу тебя об этом, Чарли!

Виннету отвел в сторону свой взгляд, потом поспешил к хижине, где лежали мертвые. Сегодня впервые он назвал меня Чарли, имея в виду мое имя – Карл. С тех пор он обращался ко мне только так. Правда, из его уст мое имя звучало как Шарли.

Я бы рассказал о погребении, которое состоялось со всей торжественностью, требуемой индейским ритуалом, ибо отлично знаю, что описание погребальных торжеств могло бы заинтересовать многих, но как только я вспоминаю об этом печальном событии, мной до сих пор овладевает глубокая скорбь, словно все это произошло вчера. Поэтому я вынужден отказаться от повествования, которое было бы каким-то осквернением, но не тех могил, что мы воздвигли тогда у Наггит-Циль, а всего того, что навсегда осталось в моем сердце святыней.

Тело Инчу-Чуны было привязано к лошади, которую со всех сторон засыпали землей. Когда бедное животное было лишено возможности двигаться, ему пустили пулю в голову. Затем насыпали еще несколько слоев земли, которые скрыли всадника вместе с его оружием и обязательным мешочком с «лекарствами». После этого весь холм до самого верха обложили камнями.

Ншо-Чи, по моей просьбе, похоронили иначе. Мне не хотелось, чтобы ее засыпали землей. Мы поместили ее в сидячем положении у корней толстого дерева, а затем просто воздвигли над ней прочную полую пирамиду. Макушка дерева выходила прямо из ее вершины.

Впоследствии я не раз бывал с Виннету у Наггит-Циль и всегда посещал могилы. Каждый раз они оставались целыми и невредимыми.

Глава шестая

Освобождение Сэма

Можно только представить, какую боль испытывал Виннету, потеряв разом отца и сестру. Однако лишь на похоронах мог он дать волю своим чувствам. Потом, следуя обычаю индейцев, он тщательно скрывал все свои переживания. Его мысли отныне занимало появление кайова. Теперь Виннету был уже не просто убитым горем сыном и братом – он стал храбрым предводителем своих воинов, находившихся на тропе войны, и думал лишь об отражении нападения врагов и поимке убийцы. План действий он уже имел, ибо тотчас же после погребальных торжеств приказал апачам готовиться к выступлению и привести для этого лошадей из долины.

– Зачем мой брат отдал такое распоряжение? – спросил я Виннету. – Местность там каменистая, для лошадей этот путь в гору очень тяжел.

– Знаю, – возразил он, – но это необходимо сделать, чтобы перехитрить кайова. Они с убийцей заодно и их всех ждет смерть!

Его лицо в этот момент имело решительное, даже угрожающее выражение. Если его план сработает, все кайова погибнут. Однако я смотрел на обстоятельства несколько иначе. Конечно, кайова были нашими врагами, но разве они были виноваты в смерти Инчу-Чуны и его дочери? Я хотел напомнить об этом Виннету, но был ли я вправе? Я рисковал навлечь на себя его гнев, но момент казался мне весьма подходящим для разговора – мы были одни, поскольку апачи уже приступили к исполнению его распоряжения. Стоун и Паркер последовали за ними. Сейчас никто не услышал бы нас, и если Виннету станет резко мне возражать, я в присутствии других не почувствую себя оскорбленным. Я открыто высказал ему свое мнение, и, к моему удивлению, это вовсе не вызвало той реакции, которую я ожидал. Он, правда, сурово взглянул на меня, но ответил спокойно:

– Я ждал возражений от моего брата. Он не считает признаком слабости уклоняться от встречи с врагом.

– Ты меня не так понял. У меня даже есть идеи, как завлечь кайова в ловушку. Но я сейчас не об этом. Я только хотел сказать, что они не виноваты в случившемся здесь, и было бы несправедливо карать их всех за чужое преступление.

– Они в союзе с убийцей и придут сюда, готовые напасть на нас. Разве этого недостаточно? Разве они заслуживают пощады?

– И все же, Виннету, это не является достаточным основанием. Мне грустно при мысли, что мой брат впадает в то глубокое заблуждение, которое может привести к гибели всех краснокожих.

– О каком заблуждении говорит Олд Шеттерхэнд?

– Индсмены готовы истреблять индсменов, вместо того чтобы помочь друг другу в борьбе против общего врага! Я хочу спросить у тебя: кто хитрее и умнее – краснокожие или бледнолицые?

– Бледнолицые. Я говорю это, потому что это правда. У белых больше знаний, чем у нас. Они превосходят нас почти во всем.

– Это так. Преимущество на нашей стороне. Но Виннету не обычный, не простой индеец. Его ум отличается остротой, а взгляд проникает бесконечно глубже, чем взгляд обычного воина. Разве мало томагавк свирепствовал в вашей среде? Ты должен понимать, что это – самоубийство, и кто поступает так, сам принимает в нем участие. Инчу-Чуна и Ншо-Чи убиты белыми, а не краснокожими. Один из убийц скрылся у кайова и сумел уговорить их напасть на нас. Мы должны быть настороже, чтобы отразить нападение, но мы не имеем права истреблять пленников, как бешеных собак. Ведь они тоже твои краснокожие братья. Подумай об этом, мой брат!

Виннету спокойно выслушал меня, протянул руку и сказал:

– Олд Шеттерхэнд – настоящий друг всех красных людей. Он прав, говоря о самоубийстве. Я исполню его желание и отпущу на свободу пленных кайова, оставив у себя только убийцу.

– Но как ты захватишь их в плен? Врагов больше, чем нас. Или мой брат думает так же, как и я?

– О чем думает мой брат Чарли?

– Заманить кайова в такое место, где они не смогут защищаться.

– Да, я думал так же.

– Виннету знает окрестности и мог бы указать подходящее место для засады.

– Недалеко отсюда есть скалистое ущелье, в него-то я и хочу заманить кайова. Как только они войдут туда, мы ворвемся вслед за ними и заставим сдаться. Стены ущелья отвесны, и им никогда не выбраться из него. Потом я подарю им жизнь, задержав только Сантера.

– Благодарю тебя. У моего брата Виннету открытое сердце. А теперь о другом. Ты поклялся отомстить всем белым, но я просил тебя подождать. Каковы сейчас твои намерения?

Виннету опустил голову, потом указал рукой на хижину-времянку, где еще накануне лежали тела убитых, и сказал:

– Прошлую ночь я провел в этой хижине. И жажда мщения внушила мне великую мысль. Я хотел созвать всех вождей краснокожих и вступить в борьбу с бледнолицыми. Я знаю – это борьба обреченных. Но я боролся в ту ночь с самим собой – и вышел победителем.

– Значит, мой брат отказался от выполнения той великой мысли?

Виннету взглянул мне прямо в глаза:

– Да. Я спрашивал совета у трех человек, которых люблю, – у двух мертвых и у одного живого. Они призвали меня отказаться, и я решил последовать их совету. – И, заметив, что я не совсем понял его, он добавил: – Разве мой брат не догадывается, о ком я говорю? Это Клеки-Петра, Ншо-Чи и ты. Втроем вы дали мне один и тот же совет.

– Уверен, что если бы они оба были живы, то отговорили бы тебя. План, который ты лелеял, велик. Ты единственный, кто мог бы его осуществить, но…

– Пусть мой брат думает обо мне скромнее, – прервал он меня. – Если бы кому-то из краснокожих вождей удалось бы его осуществить, на это ушла бы вся жизнь, и начинать борьбу было бы слишком поздно. Один человек, как бы он ни был велик и славен, не сможет решить эту задачу. А после его смерти у него вряд ли нашелся бы преемник, чтобы довести дело до конца.

– Я рад, что мой брат Виннету пришел к такому выводу. И если бы даже отыскался преемник, борьба окончилась бы поражением и гибелью краснокожих.

– Я знаю это. Даже если бы мы побеждали в отдельных сражениях, белых слишком много. Они стали бы высылать все новые отряды. Наши победы уничтожили бы нас всех, обернувшись горькими поражениями. Вот почему я решил ограничиться поимкой убийцы и местью тем, кто стал на его сторону. Но мой брат Олд Шеттерхэнд убедил меня отказаться и от этой мести. Мы покараем только Сантера. Кайова смогут уйти.

– Эти твои слова наполняют меня гордостью за нашу с тобой дружбу. Я никогда тебе этого не забуду! Мы оба знаем, что кайова скоро появятся здесь. Осталось лишь верно угадать, когда это произойдет.

– День, когда они прибудут сюда, наступит сегодня, – сказал вождь таким тоном, словно речь шла о совершенно достоверном факте.

– Откуда мой брат знает это?

– Из твоего рассказа. Кайова только сделали вид, что отправились в свои стойбища. На самом деле они держат путь сюда. Они делают большой крюк, иначе они были бы здесь еще вчера. Кроме того, есть и другие обстоятельства, задерживающие их в пути.

– Какие же?

– Сэм Хокенс. Они не могли взять его с собой сюда и должны были отвезти к себе в стойбище. Туда же они послали и гонца с вестью о походе на нас.

– Ты полагаешь, что и воины из деревни кайова тоже выступят против нас?

– Да, воины, с которыми у вас была стычка у высохшего русла реки, должны были заманить вас. У них это не получилось, и теперь, послав гонцов домой за подмогой, а заодно и Хокенса вместе с ними, они двинулись сюда, к Наггит-Циль. А чтобы вы не узнали истинные их намерения, им пришлось заметать следы и двигаться кружным путем, что отняло у них немало времени. Они не успели прибыть вчера, но сегодня появятся наверняка.

– А может, они уже появились?

Виннету указал рукой на одну из горных вершин, где из чащи леса выделялось высокое дерево. Это была высшая точка горного кряжа, откуда открывался широкий обзор окружающих прерий.

– Мой брат еще не знает, – сказал он, – что я отправил туда наблюдателя. У него глаза сокола, и он увидит кайова издали.

– Хорошо. Пока вестей от него не поступало. Виннету все еще уверен, что они определенно придут сегодня?

– Да. У них просто не хватит терпения ждать до завтра.

– Но у них нет намерения идти до самой вершины Наггит-Циль. Они устроят засаду и нападут на вас, когда вы будете на обратном пути.

– Они бы так и сделали, если бы ты не подслушал их разговоры. Но теперь я знаю их планы. Мы их выманим сами. Они уверены, что мы, возвращаясь домой, поедем на юг. Но я сделаю вид, что мы отправимся на север. Таким образом кайова вынуждены будут отправиться за нами следом. Они обязательно вышлют разведчика. Ему мы, естественно, не причиним никакого вреда и дадим спокойно вернуться к своим. Я приказал привести сюда лошадей. Хотя земля здесь твердая и каменистая, наши животные все равно оставят следы, и по ним разведчик сможет нас обнаружить. Отсюда мы отправимся к ущелью, которое послужит западней. Лазутчик сначала последует за нами, чтобы выяснить направление, а потом вернется и сообщит своим, что мы поскакали не на юг, а на север. Согласен ли с этим мой брат?

– Да. Им придется отказаться от своих планов, и они вынуждены будут ехать за нами.

– Кайова попадутся в ловушку, и Сантер сегодня же будет у меня в руках.

– Что будешь с ним делать?

– Пусть мой брат не спрашивает об этом. Он умрет… Вот и все.

– Здесь? Или ты уведешь его в пуэбло?

– Еще не решено… Думаю, он не такой трус, как Рэтлер, и мы приготовим ему перед смертью серьезные испытания. Прислушайся! Это топот копыт наших лошадей. Нам пора покинуть это место, чтобы потом вернуться сюда вместе с нашим пленником.

Вскоре привели всех лошадей. Среди них я увидел своего жеребца, а также Мэри Сэма Хокенса. Ехать верхом мы, однако, не смогли, потому что дорога оказалась очень плохой. Каждый повел своего коня в поводу.

Виннету шел впереди. Он вывел нас по северному краю равнины к лесу, покрывавшему довольно крутой горный склон. Затем мы сели на лошадей и по высокой траве поскакали к гигантской скале, возвышавшейся над нами отвесной стеной. Где-то посередине этой стены темнел вход в ущелье, о котором упоминал Виннету. Он указал на него и произнес:

– Это и есть западня. О ней я говорил моему белому брату. Сейчас поедем в ущелье.

Название «западня» как нельзя лучше соответствовало характеру узкого прохода, в котором мы вскоре очутились. По обеим сторонам вздымались к небу почти вертикальные голые скалы, вскарабкаться наверх по которым было невозможно. Если кайова окажутся так глупы, чтобы появиться здесь, а мы успеем занять как вход, так и выход, сопротивляться с их стороны будет полным безумием.

Извилистый путь между скалами через четверть часа привел нас к выходу из узкого ущелья. Здесь мы остановились и спешились. Едва мы успели это сделать, как заметили того апача, который с вершины горы наблюдал за окрестностями. Он подошел к нам и сообщил:

– Они прибыли. Я хотел сосчитать их, но мне это не удалось – слишком далеко.

– Они едут в направлении долины? – спросил Виннету.

– Нет. Стали лагерем в зарослях посреди прерии. От них отделился один воин. Он один пешком идет сюда.

– Это разведчик. У нас достаточно времени, чтобы подготовиться. Пусть мой брат Олд Шеттерхэнд возьмет с собой Паркера, Стоуна и еще двенадцать моих воинов и отправится с ними в обход горы слева. Добравшись до большой, очень высокой березы, он должен будет свернуть в сторону леса и там спуститься вниз. Так мой брат достигнет места, где у нас раньше паслись лошади. Дальнейшая дорога ему известна. Под прикрытием леса он будет ждать появления врагов у входа в ущелье. Разведчика трогать не надо. Точно так же, в случае появления кайова, их следует пропустить мимо и дать им возможность углубиться в ущелье.

– Значит, твой план таков, – подвел итог я. – Ты останешься здесь, у выхода из ущелья, а я окружной дорогой проберусь к его входу у подножия Наггит-Циль, чтобы поджидать неприятеля и незаметно прокрасться за ним, пока он не окажется в западне?

– Да, и если Олд Шеттерхэнд не сделает ошибки, они у нас в руках.

– Я буду осторожен, насколько это возможно. Есть ли у моего брата еще какие-нибудь указания?

– Нет, во всем остальном полагаюсь на тебя.

– Кто будет вести переговоры с кайова, если нам удастся запереть их в ущелье?

– Я. Олд Шеттерхэнд должен не выпускать их из ущелья. Но поторопись! Все должно быть закончено до наступления темноты.

Солнце уже клонилось к горизонту, поэтому в сопровождении Дика, Уилла и отряда апачей я тотчас же отправился в путь. Разумеется, пешком.

Через четверть часа мы подошли к вышеописанной березе, затем свернули в лес. Позже, следуя указаниям Виннету, мы добрались до места, где раньше паслись наши кони. Напротив открывалась большая прогалина, которая вела к равнине. Именно там возвышались две могилы.

Спрятавшись в тени деревьев, мы стали ждать появления кайова. Они должны были проехать мимо нас по следам, которые привели бы их к ущелью.

Апачи молчали. Стоун и Паркер разговаривали вполголоса. По их словам, удачный исход задуманного предрешен: кайова и вместе с ними Сантер скоро будут в наших руках. Однако я не разделял их уверенности. Минут через двадцать уже должно стемнеть, а противник все еще не появился. Не было видно и разведчика. Мне казалось, что дело решится не раньше следующего утра.

Когда под деревьями стало уже совсем темно, Стоун и Паркер перестали шептаться. Среди однообразного шелеста листьев, которые теребил легкий вечерний ветерок, я услышал позади себя какой-то очень подозрительный шорох. Там, несомненно, кто-то был… Но кто? Может, четвероногий зверь или змея? Нет, звук был иного рода… Я быстро обернулся и тотчас приник к земле. Передо мной мелькнула какая-то темная фигура, которая тотчас скрылась в гуще деревьев.

Нельзя было терять ни секунды. Я вскочил на ноги и бросился в лес. Увидев что-то темное, я протянул руку и ощутил чью-то одежду. Я тотчас схватился за нее. Послышалось испуганное восклицание на английском языке, ткань выскользнула из моих рук, а фигура куда-то испарилась.

Я насторожился. В это время мои спутники, следившие за моими движениями и также услышавшие крик, подбежали ко мне, забрасывая вопросами.

– Тихо, вы! – бросил я им, продолжая прислушиваться. Но напрасно! Вокруг не было слышно ни звука.

Значит, за нами кто-то следил, при этом, судя по восклицанию, не краснокожий, а белый. Не Сантер ли это, ведь в отряде кайова других белых не было? Во что бы то ни стало, несмотря на темь, нужно было его найти.

– Ждите моего возвращения! – сказал я своим спутникам и побежал вдогонку за лазутчиком. В направлении я не сомневался: он должен был вернуться в прерию, где сейчас остановились кайова. Терять было нечего, и я решил испугать его, чтобы замедлить его бег.

– Стой! – крикнул я. – Или буду стрелять!

Через несколько секунд я действительно сделал два выстрела из револьвера. Теперь, думалось мне, беглец повернет в чащу, где темнота задержит его продвижение. Я же, чтобы опередить его, поспешил на опушку. Там было значительно светлее. Мне хотелось успеть первым добежать до того места, где лазутчик должен был выйти в прерию. Там я решил спрятаться и неожиданно напасть на врага. Но, огибая группу кустов на лесной опушке, я вдруг увидел перед собой лошадей и человеческие фигуры. Я едва успел отпрянуть в сторону и скрыться за деревьями.

Кайова расположились здесь лагерем под прикрытием густого кустарника. Сначала они остановились в прерии и выслали одного воина, но не на разведку, как мы тогда предположили. Он ушел на поиски Сантера, который прибыл сюда раньше и успел пробраться в горы, прежде чем Виннету оставил своего наблюдателя. Сантер решил все разузнать сам, чтобы потом сообщить краснокожим. Он не вернулся в условленный срок, и тогда кайова выслали по его следам разведчика. Тот хорошенько обследовал местность, но, не обнаружив ни нас, ни Сантера, поспешно вернулся к своим. В открытой прерии ночевать было не с руки, поэтому кайова перебрались ближе к горам, в лощину. Костров они не разводили из предосторожности.

Было ясно, что ни сегодня, ни даже завтра они не попадут в наши руки. Да и кто знает, что будет завтра, если Сантер пронюхает о наших планах и предупредит краснокожих? Я даже не знал, где он и что предпринять. Вернуться на свой пост и ждать утра? Или разыскать Виннету, чтобы сообщить о своих наблюдениях? Была, впрочем, еще и третья возможность – остаться на месте, чтобы разузнать планы кайова, когда явится Сантер и расскажет им все, что видел. Я рисковал многим, быть может, даже жизнью, но все же решился осуществить этот план.

Под деревьями лежали большие валуны, заросшие мхом и папоротником. Среди них я нашел себе укрытие и продолжал не спускать глаз с лагеря кайова. Большинство краснокожих было занято лошадьми: животные должны были пастись стреноженными в безопасном месте. Остальные индейцы расселись или прилегли на опушке. Откуда-то доносился повелительный голос. Вероятно, это был предводитель. Стоило подобраться к нему поближе, чтобы разузнать обстановку!

Определив направление, я приподнялся и толкнул свое тело вперед, начав ползком продвигаться в сторону цели. Взобравшись на обломок скалы и притаившись на нем, я решил передохнуть, будучи уверенным, что никому не придет в голову проверить это место.

Индейцы, возившиеся с лошадьми, вскоре присоединились к остальным, после чего их предводитель отдал еще несколько громких приказаний. Смысла их я, к сожалению, так и не понял, поскольку не знал еще наречия кайова. Несколько воинов удалились. Наверное, это были часовые, отправившиеся на посты. Я отметил, что они направились в сторону долины, а не леса. Значит, впоследствии я смогу улизнуть, не опасаясь встречи с охраной.

Хотя индейцы говорили между собой тихо, я слышал каждое слово и уже сотню раз пожалел, что не знаю их языка. Вскоре до меня донесся окрик одного из часовых. В ответ прозвучали столь желанные слова:

– Это я, Сантер. Значит, вы уже здесь, в долине?

– Да. Пусть белый брат не останавливается, и скоро он увидит наших воинов.

Во время разговора с кайова Сантер использовал пеструю смесь индейских и английских слов, из которой я сумел кое-что понять. Постараюсь воспроизвести их беседу почти дословно.

Итак, вожак подозвал Сантера к себе и сказал:

– Мой белый брат отсутствовал дольше, чем мы договаривались. У него были веские причины?

– Еще более веские, чем можно себе представить. Вы давно здесь?

– Не более того времени, которое бледнолицые называют «полчаса».

– Вы видели мою лошадь?

– Да, мы пошли по твоему следу. Сделали привал там, где ты привязал своего коня. Позже мы забрали его с собой.

– Вы должны были остаться в прерии! Здесь не самое хорошее место.

– Нет, мы не стали там останавливаться. Здесь более безопасно. Если бы мой брат что-то заподозрил, он вернулся бы к нам, чтобы предупредить.

– Мой красный брат ошибается. Я остался там надолго, потому что нам грозила серьезная опасность и мне потребовалось время, чтобы все выяснить до конца. Олд Шеттерхэнд здесь.

– Я так и думал. Мой брат видел его?

– Да.

– Мы поймаем его и приведем к нашему вождю, которому он раздробил колени. Его ждет смерть у столба пыток. Где он?

Тут я понял, что кайова не собирались заманивать нас в свою деревню. Они были уверены, что мы вернемся к Виннету.

– Столб пыток? Это вряд ли! – усмехнулся Сантер.

– Так и будет! У этих собак всего три десятка воинов, а нас более чем в пять раз по десять больше. К тому же они не знают, что мы здесь. Они в наших руках.

– Ты сильно ошибаешься! Они знают, что мы должны появиться. Вероятно, они даже знают и то, что вы уже здесь. Они выслали нам навстречу лазутчика.

– Уфф! Если они все знают, мы не сможем напасть неожиданно.

– Конечно не сможем.

– Тогда прольется большая кровь. Виннету и Олд Шеттерхэнд будут нам стоить по десять воинов каждый!

– Верно. Смерть Инчу-Чуны и Ншо-Чи привела их в такую ярость, что они кипят жаждой мести и будут драться, как разъяренные бестии. Но нам надо во что бы то ни стало схватить их. В первую очередь – Виннету!

– Почему именно его?

– Он единственный, кто знает, где лежат наггиты.

– Он не покажет.

– Даже если попадет в наши руки?

– Ты сомневаешься?

– Я буду пытать его, пока он не расскажет тайну золота.

– Он будет молчать. Это молодой пес апачей, которому пытки не страшны. Раз он знает, что мы близко, он сделает все, чтобы не попасть к нам в руки.

– Но я знаю, что нам надо делать, чтобы взять его в плен.

– Если знаешь, говори!

– Их надо заманить в ту самую ловушку, которую они приготовили для нас.

– Они приготовили нам ловушку? Какую?

– Они хотят заманить нас в узкое ущелье и без боя взять всех в плен.

– Уфф! Мой брат Сантер сам слышал это?

– Да.

– И он знает, где это ущелье?

– Я там был.

– Расскажи, как ты это узнал!

– Я сильно рисковал. Если бы меня заметили, то поставили бы к столбу пыток. Я дьявольски рад, что все так закончилось. Только благодаря тому, что я уже знал дорогу к Горе Самородков и к тому месту наверху, где стоят могилы.

– Могилы? Разве Виннету похоронил там своих родных?

– Да. Пока апачи занимались похоронами, я пробрался на поляну, хотя это было очень нелегко. Я бывал в разных переделках, но сегодня мне оказалось особенно трудно. У входа в ущелье паслись лошади апачей. Только хитрость и весь мой опыт помогли мне попасть на поляну и спрятаться за валуном. Апачи ничего не замечали – только своих мертвых. И мне удалось все увидеть и услышать.

– Мой белый брат – смелый человек, а похороны спасли ему жизнь.

– Точно так. А когда все было кончено, Виннету велел привести лошадей.

– Наверх, в горы? Это возможно?

– Да, они их привели.

– Значит, Виннету что-то задумал?

– Естественно. Он хотел, чтобы мы, заметив их уход, пошли за ними следом и попали в западню.

– Почему ты так думаешь?

– Я это твердо знаю. Я все слышал.

– От кого?

– От самого Виннету. Я подслушал его разговор с Олд Шеттерхэндом.

– Уфф! Кажется, разум Виннету затуманили заботы об умерших.

– О нас он тоже не забыл. Иначе бы не оставил на горе разведчика.

– И тот нас заметил?

– Думаю, нет. Видишь, как хорошо, что я поехал вперед.

– Ты поступил очень мудро. Рассказывай дальше!

– Когда апачи привели коней, они без промедления покинули поляну, направившись к узкому ущелью в отвесных скалах.

– Виннету хотел закрыть его с двух сторон?

– Да, но после того, как вы туда войдете.

– Тогда он должен был поделить своих людей и одних поставить у выхода, а других – у входа.

– Он так и собирался сделать.

– Земля там каменистая или покрыта травой?

– Ущелье каменистое, но в долине растет трава.

– Значит, мы заметим следы, оставленные вторым отрядом. Ничего у апачей не выйдет, в западню нас не заманить!

– Нет, эти парни хитрее, чем ты думаешь. Второй отряд тоже проехал вместе с ними через ущелье.

– Уфф! Так как же они собирались нас поймать?

– Я задал себе тот же вопрос. Но ответ только один: этот отряд зайдет нам в тыл.

– Мой брат снова рассуждает мудро. Он нашел этот путь?

– Да. Невзирая на риск, я обследовал ущелье. А когда возвращался обратно, услышал шаги. К счастью, я успел укрыться за лежащими на дороге камнями – это спасло меня. Мимо прошел какой-то апач.

– Может, это был тот самый их лазутчик с вершины горы?

– Возможно.

– Значит, он увидел нас и поспешил сообщить об этом Виннету.

– Может быть, и нет. Покидая лагерь у могил, Виннету мог просто послать другого гонца к разведчику передать, что тот должен последовать за ними.

– Нет, тогда они должны были вернуться вместе, но тот шел один. Скорее всего, дело обстоит так, как я и сказал. Он увидел нас и поспешил к Виннету с сообщением. Хорошо, что тебе удалось спрятаться! А что ты делал потом?

– Потом я пораскинул мозгами. Если враги решили обойти нас с тыла, они затаятся только в одном месте – у входа в ущелье. Там они спрячутся среди деревьев и, как только мы пройдем, незаметно прокрадутся следом, чтобы захлопнуть западню. Я должен был убедиться в правильности своей догадки.

– Так ты нашел их?

– Не сразу. Я прибыл на место раньше их, однако долго ждать не пришлось.

– Ты хорошо их разглядел?

– Там были Олд Шеттерхэнд, двое белых и десять индейцев.

– А Виннету поджидает нас у выхода из ущелья?

– Именно там. Решив попытать удачи еще раз, я подполз к ним ближе.

– Так о чем они говорили?

– Ни о чем. Белые разговаривали очень тихо, слов я не разобрал, потом они замолчали. Апачи тоже молчали. Я мог дотянуться рукой до Шеттерхэнда! Представляю его ярость, если бы он только об этом знал!

Тут Сантер был прав. Мою ярость трудно представить! Этот коварный и дерзкий бандит сумел подслушать наш разговор с Виннету у могил, пробрался за нами в ущелье и разгадал весь наш план! Он лежал на расстоянии вытянутой руки, а я ухватил его лишь за край куртки! Что за невезение мне и какая удача Сантеру! Если бы я поймал его тогда, все могло быть иначе. Да и моя собственная жизнь сложилась бы, возможно, совершенно по-другому.

Еле сдерживая охвативший меня гнев, я все же понимал, что мы были квиты, поскольку теперь я узнал гораздо больше его.

– Ты был так близко от этого пса! – вскричал кайова. – И не вонзил ему в спину нож!

– И не собирался.

– Почему?

– Так я испортил бы все дело. Какой шум подняли бы его спутники! Апачи помчались бы к Виннету, и он узнал бы о провале своего плана. Мне не удалось бы поймать его, и значит, я не увидел бы золотых слитков, которые должны стать моими.

– Ты никогда не увидишь их! Олд Шеттерхэнд остался там, где ты его покинул?

– Надеюсь.

– Ты только надеешься? Значит, он все же мог уйти? А я думаю, что он остался там и будет нас поджидать.

– Он намеревался так сделать, но теперь, скорее всего, откажется от своего плана, потому что заметил, что за ним следят.

– Как?

– Все из-за маленькой дыры… Проклятой норы, которую вырыл какой-то зверь…

– Разве норы умеют говорить?

– Бывает… Во всяком случае, эта нора кое-что ему сказала. Я хотел уползти, но, когда руками и ногами оперся о землю, угодил ногой в какую-то дыру. Раздался шорох, который услышал Олд Шеттерхэнд. Обернувшись, он увидел мою тень и бросился вдогонку. Я чуть не попался, но мне удалось вырваться и скрыться в лесу. Он кричал, чтобы я остановился, и даже пару раз выстрелил! Я забрался в чащу, чтобы выждать некоторое время и без риска продолжить путь.

– А что делали его люди?

– Наверное, собирались преследовать меня, но он запретил им. Он приказал ждать его возвращения. Я слышал шаги, а потом и они смолкли.

– Значит, он ушел?

– Да.

– Куда?

– Не знаю. Наверное, понял, что ему не поймать меня, и вернулся назад.

– Он тебя узнал?

– Вряд ли. Было слишком темно.

– А если он пришел сюда и где-нибудь спрятался, чтобы следить за нами?

– Невозможно! Он не мог видеть, куда я направился. Уверен, что он вернулся к своим. А потом я выбрался из лесу – и тут меня окликнул твой часовой.

Наступило молчание. Предводитель кайова, получив нужные ему сведения, похоже, что-то обдумывал. Через некоторое время он спросил:

– Что предпримет мой белый брат?

– Сначала хочу услышать твое решение.

– Из сказанного тобой вытекает, что дело приняло другой оборот. Мы собирались застать апачей врасплох, но теперь мы поменялись ролями. Олд Шеттерхэнд очень хитер! Увидев тебя, он будет крайне осторожен. Нам лучше всего уйти отсюда.

– Ты боишься этой жалкой горстки апачей?

– Мой белый брат не должен оскорблять меня. Страх мне неведом! Но если враг может попасть ко мне в руки без кровопролития, я выбираю именно этот путь! Так поступает каждый мудрый воин, как бы он ни был смел.

– Так как же мы их поймаем?

– Они станут нас преследовать, потому что Виннету горит желанием отомстить. Он знает, что ты с нами, поэтому не спустит глаз с наших следов. Мы сделаем наши следы еще более заметными и поскачем прямо к нашей деревне, куда я отослал бледнолицего Сэма. Им придется поторопиться.

– Хочешь сказать, что мне снова служить приманкой? Думаешь, мне это доставляет большую радость? Достичь нашей цели мы должны здесь и сейчас!

– Здесь ты ничего не достигнешь! Ничего! – подчеркнул кайова. – Только пока ты с нами, с тобой ничего не случится.

– Если они нас настигнут, опасность для меня будет велика, как никогда!

– Не настигнут. Мы выступаем прямо сейчас, а они отправятся в путь лишь завтра в полдень, когда заметят, что нас нет.

– Сейчас? Не вижу в этом большого смысла. Что скажет ваш вождь, когда узнает, что ты выпустил из рук такую добычу?

Предводитель кайова ничего не ответил. Он раздумывал, чем тотчас воспользовался Сантер:

– Здесь у нас большое преимущество. Нам остается только воспользоваться их же ловушкой, сделав так, чтобы она их самих и прихлопнула!

– Уфф! Но как это сделать?

– Мы нападем на оба их отряда по отдельности, чтобы они не успели нас окружить.

– Сначала разделаемся с людьми Олд Шеттерхэнда! Согласен?

– Да.

– Тогда завтра мы, не скрываясь, проедем недалеко от них и сделаем вид, будто не знаем о них ничего.

– Хорошая идея, только напасть на них надо сегодня!

– Уфф! Пусть мой белый брат расскажет свой план.

– Все очень просто. Я в точности знаю место, где находится Олд Шеттерхэнд со своими людьми, и укажу туда путь. Глаза кайова привыкли к темноте, их движения подобны змеям, которых не слышно в траве и лесном мху. Мы окружим троих белых вместе с апачами, а по сигналу нападем. Прикончим их прежде, чем они возьмутся за оружие!

Вокруг послышались одобрительные возгласы. Предложение Сантера явно было кайова по нраву. Однако их предводитель не торопился с решением. После некоторого раздумья он многозначительно заметил:

– Нам удастся осуществить этот план, только если мы будем очень осторожны.

– Мы должны его осуществить! Мы бесшумно приблизимся, внезапно вынырнем из темноты. Пара ударов ножом – и дело в шляпе! Добычу заберете себе – мне она ни к чему. Потом займемся Виннету.

– Тоже ночью?

– Нет, утром. Ночью он может ускользнуть. Мы, как и апачи, разделимся на два отряда. Один из них отправится в то ущелье, где нам готовят западню. Наши пробудут там до рассвета, пока не схватятся с воинами Виннету, уверенными в поддержке Олд Шеттерхэнда, который на самом деле будет у нас в плену. Вторая половина наших с первыми лучами солнца отыщет путь, по которому Олд Шеттерхэнд планировал вернуться в долину. Я уверен, что та дорога, которая идет через лес и петляет вокруг подножий гор, выведет нас из ущелья прямо к Виннету. Пока он будет занят первым отрядом, наш заход с тыла станет для него полной неожиданностью. У Виннету мало людей, и ему придется сдаться, если он, конечно, не пожелает быть убитым вместе со своими воинами. Таков мой план.

– Виннету нужно захватить живым, – словно рассуждая вслух, сказал кайова, – и доставить его нашему вождю. И сделать это нужно как можно скорее!

– Тогда не будем терять времени! – воодушевился Сантер.

– Окружить Олд Шеттерхэнда, чтобы он этого не заметил, далеко не просто. Я выберу воинов, которые лучше других видят в темноте и ползают как змеи.

Предводитель начал созывать своих воинов, а мне не оставалось ничего другого, как поспешить к нашему отряду, чтобы предупредить о готовящемся нападении. Я тихонько сполз со скалы и побежал по лесу. Вскоре лес закончился, и я оказался на открытом пространстве. В тусклом мерцающем свете звезд я помчался по долине, пока не оказался неподалеку от места нашего лагеря. Тут я быстро пересек долину и углубился в лес.

Когда я добрался до своих, первое, что я услышал, был окрик Дика Стоуна:

– Кто идет? Это вы, сэр?

– Да.

– Где вы столько пропадали? Небось, толковали с тем кайова, что ненароком наткнулся на нас?

– Нет. Это был Сантер.

– Дьявольщина! И мы не схватили его! Вы не ошиблись?

– Нет! Случилось то, чего нельзя было предвидеть. Сейчас некогда рассказывать. Мы должны немедленно уходить!

– Но почему?

– Кайова готовятся напасть на нас. Я подслушал их разговор. Они хотят перебить всех и рано утром захватить в плен самого Виннету. Они раскрыли наши планы. Немедленно в путь!

– Куда?

– К Виннету.

– По темному лесу? Да тут ни зги не видно! Набьем себе шишек и останемся без глаз!

– Прикройте глаза руками. Вперед!

В темноте нам пришлось продираться сквозь девственный лес, где невозможно было различить ни единой тропы. Мы двигались ощупью, постоянно наталкиваясь на препятствия. Двое по очереди шли впереди, прокладывая дорогу. Только через час мы смогли выбраться из чащи. Обогнув гору, мы достигли выхода из ущелья, где Виннету расположился лагерем со своими воинами.

Внезапно нас окликнул часовой. Я отозвался громким голосом. Апачи узнали меня и высыпали навстречу.

– Мой брат Олд Шеттерхэнд? – удивился Виннету. – Значит, что-то случилось. Мы так и не дождались кайова.

– Они появятся здесь утром, нападут на вас с двух сторон и уничтожат.

– Чтобы свершить такое, они должны знать наши планы!

– Они их знают.

– Это невозможно!

– Но это так. Сантер подслушал наш разговор у могил.

Виннету не ответил. Очевидно, он должен был собраться с мыслями. Наконец он сел на землю, пригласил меня сделать то же самое и сказал:

– Значит, мой брат сам подслушал их, как и они нас.

– Именно так.

– В таком случае наш план провалился. Расскажи мне все по порядку!

Апачи собрались в тесный круг, чтобы не пропустить ни слова, а я изложил ход событий. Когда я закончил, Виннету сказал:

– Мой брат принял решение оставить свой пост?

– Да, хотя были еще две возможности. Во-первых, удалиться на небольшое расстояние и выждать до утра, вместо того чтобы сразу идти сюда.

– Это ложный путь. Утром вы имели бы против себя пятьдесят врагов. А вторая?

– Во-вторых, мы могли бы остаться на месте. Сантер, который собирался вести кайова к нам, вероятнее всего, шел бы во главе отряда. Я мог бы подождать и оглушить его ударом кулака, чтобы потом притащить сюда.

– Мой брат – храбрый воин, но эта безумная попытка грозила бы ему гибелью. С Сантером на спине он попал бы в лапы кайова.

– Я тоже так рассудил. Кроме того, никто не даст гарантии, что Сантер первым появится вблизи нашей стоянки. Он мог указать путь кайова и остаться у них в тылу. Поэтому я выбрал третью возможность и явился к тебе. Мы должны переговорить и решить, что делать дальше.

– Что предложит мой брат?

– Сначала мы должны узнать, что предпримут кайова, когда не застанут меня на прежнем месте.

– Можно предвидеть. Кайова не дети, а опытные воины. Они примут наиболее мудрое решение.

– Отправятся домой?

– Да, – кивнул Виннету. – Не застав тебя на месте, они поймут, что не смогут выполнить план Сантера, и предводитель отряда вернется к своему прежнему решению. Уверен, что они откажутся от мысли напасть на нас.

– Но Сантер попытается их уговорить.

– Они его не послушают и уйдут.

– А мы что будем делать? – спросил я. – Станем двигаться за ними, как они того ожидают?

– Почему бы нам не опередить их?

– Вот это отличная идея! Тогда мы сможем застать их врасплох.

– Но есть еще один важный момент. Мы должны схватить Сантера и освободить Сэма Хокенса. Следовательно, путь наш теперь лежит к деревне Тангуа, где томится в плену Сэм. Но мы не можем ехать той же дорогой, по которой отправятся кайова. Мы изберем другой путь.

– Мой брат Виннету знает, где находится стойбище Тангуа?

– Так же хорошо, как и свое пуэбло. Селение это стоит у Солт-Форка, северного рукава Ред-Ривер.

– Отсюда, значит, на юго-восток?

– Да.

– Тогда нашего появления они ожидают с северо-запада, и мы должны попытаться приблизиться с противоположной стороны.

– Мой брат Чарли читает мои мысли. Сбывается то, о чем говорил Инчу-Чуна, мой отец, когда мы вместе пили кровь дружбы. Так он сказал – и так вышло! Его глаз заглянул в наши сердца и увидел будущее. Он видел, как мы с полуслова начнем понимать друг друга. Пусть он теперь возрадуется в Стране Вечной Охоты, когда узнает, что его предсказание сбылось! Хуг!

Виннету замолчал, и все, кто его окружал, не смели нарушить его молчание. Это была дань памяти юного сына покойному отцу. Только через несколько минут Виннету пришел в себя и, будто вернувшись к нам из потустороннего мира, продолжил:

– Мы не поедем к селению Тангуа кратчайшим путем – им отправятся кайова. А наш путь пойдет в обход. С той стороны у них не будет часовых, и мы незаметно подберемся к деревне. Остается только решить, когда мы выступаем. Что скажет мой брат Олд Шеттерхэнд?

– Путь неблизкий, поэтому можно было бы ехать прямо сейчас. Но я не советовал бы торопиться.

– Почему?

– Мы не знаем, когда кайова покинут эти места.

– Вероятно, сегодня вечером.

– Согласен, но возможно, что они поедут лишь завтра утром. Быть может, они еще не оставили мысли напасть на нас здесь. Во всяком случае, мы должны считаться с тем, что, если мы отправимся раньше кайова, они смогут поехать по нашим следам и раскусить все наши планы.

– Мой брат снова читает мои мысли. Мы должны выждать, пока они отсюда уйдут. Но на ночлег мы не можем здесь оставаться.

– Тогда перейдем куда-нибудь, откуда можно наблюдать за выходом из ущелья, как только начнет светать.

– Я знаю такое место. Пусть мои братья ведут лошадей в поводу и следуют за мной!

Мы собрали коней, пасшихся по соседству, и следом за Виннету вышли в прерию. Достигнув небольшой группы деревьев, мы спрятались за ними. Здесь мы могли спокойно поджидать кайова, да и выход из ущелья оставался в поле нашего зрения.

Ночь выдалась холодной. Выждав, пока мой жеребец опустится в траву, я сам лег рядом и прижался к нему, чтобы не замерзнуть. Животное лежало спокойно, словно понимая, в чем дело, и за всю ночь я просыпался всего лишь раз.

Когда рассвело, мы, не покидая укрытия, стали издалека внимательно наблюдать за ущельем. Прошло больше часа, но не было видно ни малейшего движения. Тогда я решил сделать Виннету предложение:

– Они подходили к Наггит-Циль со стороны прерии. Очевидно, уйдут той же дорогой. Если мы объедем скалы и доберемся до того места, где их заметил вчера твой разведчик, мы непременно узнаем, где они. Это будет гораздо полезнее, чем торчать здесь и терять время.

– Мой брат прав. Мы последуем его совету!

Вскочив на лошадей, мы помчались сначала к югу, чтобы потом сделать небольшой крюк на запад, огибая скалы. Это был тот же путь, которым пользовались апачи, преследуя Сантера после его бегства. Достигнув Наггит-Циль, мы тотчас же увидели два широких следа, протоптанных лошадьми: вчерашний вел к долине, а ночной сегодняшний, более свежий, – из долины в прерию. Сомнений не было: кайова ушли! Несмотря на это, мы все же спустились в долину и насколько можно обследовали ее, чтобы окончательно убедиться в отсутствии врага.

Затем мы заметили более свежие следы, уходившие вдаль от Наггит-Циль, и осмотрели их. Отпечатки были настолько четкими, что их нельзя было не заметить. Очевидно, кайова очень хотели, чтобы мы отправились вслед за ними, и поэтому умышленно оставляли следы даже в тех местах, где их обычно вообще не остается. Губы Виннету тронула легкая усмешка.

– Кайова хотели поступить мудро, но вышло наоборот. В этот раз их головы думали плохо!

Он специально произнес фразу громко, чтобы его услышал наш пленник, которого мы везли с собой. Обратясь непосредственно к нему, Виннету добавил:

– Если мы не освободим Сэма Хокенса или услышим, что его подвергли пыткам, тебе придется умереть. Если этого не случится и мы подарим тебе свободу, передай вашим воинам, что они поступают как малые дети. Никто из нас и не подумает отправиться по их следам.

Сказав это, Виннету велел свернуть и вместо юго-востока взять направление на восток. Мы находились между южным притоком Канейдиан и северным рукавом Ред-Ривер. Стало быть, молодой вождь апачей намеревался двигаться к последнему.

Лошади очень вымотались, и мы не могли двигаться с желаемой быстротой. К тому же запасы провианта подходили к концу. Нам предстояло заняться охотой, а это потребовало бы много времени, и, кроме того, мы могли случайно выдать себя.

К счастью, после полудня мы натолкнулись на небольшое стадо бизонов, которое двигалось на юг. Подстрелив двух коров, мы получили столько свежего мяса, что его хватило бы на целую неделю. Теперь можно было сосредоточиться на выполнении стоящей перед нами задачи.

На следующий день мы достигли северного рукава Ред-Ривер и поехали вниз по его течению. Воды в реке было мало, но берега ее зеленели сочной травой, которую охотно щипали наши кони.

Солт-Форк течет с запада, при этом впадая в Ред-Ривер с правой стороны. Их слияние образует угол, в вершине которого находилась в то время деревня кайова, вождем которых был Тангуа. Пока мы ехали по левому берегу, мы могли надеяться, что нас не заметят. Приблизившись к месту впадения Солт-Форк, мы из предосторожности удалились от берега и, описав большую дугу, снова выехали к реке лишь ранним утром следующего дня. На это у нас ушла целая ночь.

Теперь мы находились на стороне, противоположной той, откуда нас ждали кайова. Здесь мы подыскали место для привала, чтобы отдохнуть от утомительного ночного перехода, и апачи устроились спать. Однако ни мне, ни Виннету вздремнуть не пришлось. Вождь апачей решил немедленно отправиться на разведку и взял меня с собой.

Нам нужно было перебраться на другой берег реки, что не представляло больших затруднений, если бы в ней было больше воды. Теперь же нам пришлось пробраться подальше от своего лагеря, чтобы случайно не привлечь разведчиков противника, которые могли впоследствии напасть на наш след. Мы добрались до другой небольшой речушки, впадавшей в Ред-Ривер, направили в нее своих лошадей и, проехав по ее руслу против течения некоторое расстояние, чтобы замести следы, через полчаса вышли в открытую прерию. Теперь мы должны были снова вернуться к Ред-Ривер, к месту, отстоявшему от нашего лагеря на одну английскую милю.

Наш маневр занял немало времени, но и усилия наши не пропали даром. Еще не доехав до Ред-Ривер, мы увидели в прерии двух всадников, сопровождающих дюжину вьючных животных. Один из них скакал впереди, другой сзади подгонял нагруженных мулов. Они двигались справа от нас, и уже издали мы увидели по одежде, что всадники – не индейцы, а белые.

Они вскоре нас заметили и придержали лошадей. Если бы мы, не задерживаясь, проехали мимо, то вызвали бы немало подозрений. А переговорив с ними, могли бы получить важные сведения, ничем, в сущности, не рискуя.

– Поедем к ним? – спросил я Виннету.

– Да, – кивнул он. – Эти бледнолицые торговцы возвращаются от кайова. Они ведут с ними меновую торговлю. Но они не должны знать, кто мы такие.

– Конечно. Я выдам себя за служащего Индейского агентства, по службе направляющегося к кайова. Языка их я не знаю, потому взял с собой тебя – индейца племени пауни, проводника и переводчика.

– Хорошо, – улыбнулся Виннету. – Пусть мой брат поговорит с бледнолицыми.

Мы поскакали прямо к ним. Согласно обычаю Дикого Запада, оба всадника взяли ружья наперевес, ожидая от нас чего угодно.

– Уберите ваши пушки, господа! – крикнул я, подъезжая ближе. – Мы вовсе не собираемся вас покусать.

– Тем лучше для вас! – буркнул один из них. – Зубы и у нас имеются, а за ружья мы взялись не из страха, а по привычке. К тому же ваш вид вызывает у нас подозрение.

– Подозрение? Это почему?

– Когда двое джентльменов – один краснокожий, а другой белый – разъезжают по прерии, ничего хорошего от них не жди! Тем более на вас индейская одежда. Я очень удивлюсь, если вы окажетесь честными парнями.

– Спасибо за откровенность. Всегда полезно знать, что о тебе думают другие. Но в этот раз вы ошибаетесь.

– Возможно. На висельников вы не очень похожи – это верно. Впрочем, мне совершенно наплевать, где и когда вас вздернут, потому как петля будет не на моей, а на вашей шее. Быть может, все-таки скажете нам, откуда держите путь?

– Охотно. У нас нет оснований скрываться. Мы едем из Фолз-Вашиты.

– Так-так… И куда?..

– Хотим заглянуть к кайова.

– К каким кайова?

– К тем, во главе которых стоит Тангуа.

– Это недалеко отсюда.

– Знаю. Их селение расположено между Ред-Ривер и Солт-Форк.

– Верно. Но если хотите послушать дельный совет, поворачивайте обратно и не показывайтесь кайова на глаза!

– Почему же?

– Невелико удовольствие быть приконченными краснокожими.

– Хе, со мной пока этого удовольствия не случилось. Надеюсь, и в будущем не произойдет.

– Кто знает, что там нас ждет, в этом будущем! Во всяком случае, мое предостережение не лишено оснований. Мы только что были у Тангуа. Он не прочь ухлопать каждого белого, который попадется ему на глаза, как и каждого краснокожего, если тот не из племени кайова.

– Ну и ну! Вроде бы он порядочный джентльмен… Неужели сам сказал вам об этом?

– Да, и не раз.

– Вот так шутник!

– Отнюдь! Он говорил совершенно серьезно.

– Вот как! Почему же в таком случае он вас-то обоих отпустил живыми? Он же собрался убивать красных и белых! Может, он признал в вас негров?

– Бросьте дурацкие шутки! Для нас он делает исключение, ибо мы – его хорошие знакомые и много раз бывали у него в гостях. Мы – трейдеры, торговцы, причем честные, а не мошенники, которые сплошь и рядом надувают краснокожих. Нам кайова всегда рады, ведь им нужны наши товары, и они вовсе не так глупы, чтобы нападать на людей, приносящих им пользу. Но вот вам-то ничего хорошего не светит!

– Ну, тут можете не беспокоиться! От нас они тоже получат немало пользы.

– Да кто же вы такие?

– Я – представитель агентства…

– Агентства?! – с усмешкой перебил меня торговец. – Тогда ваше дело совсем дрянь! Краснокожие особенно злы на агентов, потому что…

Он замялся, а я продолжил за него:

– Потому что агенты частенько надували их! Не так ли?

– Приятно удивлен услышать такое из ваших же уст, – с улыбкой ответил торговец. – Как раз на последней сделке с белыми индейцы кайова и накололись. Если вы горите желанием постоять у столба пыток, поезжайте! Его немедленно удовлетворят!

– Уверяю вас, кайова узнают от меня нечто весьма для них приятное. Мне удалось добиться того, что все недочеты поставок будут исправлены. Недостающий товар будет дослан, и я сообщу им, где они смогут получить его.

– Черт возьми! Вы прямо как белая ворона! Откуда вы взялись такой? – воскликнул мой собеседник. – Но зачем с вами краснокожий?

– Я не говорю на языке кайова. Это мой переводчик, индеец из племени пауни. Тангуа знает его.

– Ну что же… Значит, все в полном порядке и мои предупреждения были излишни. Но учтите: сейчас Тангуа очень зол. Дело в том, что апачи напали на его владения и увели не одну сотню лошадей. Он гнался за ними, но напрасно, поскольку, по его словам, апачей было гораздо больше, а еще им помогали белые. Один из них даже покалечил его выстрелом. Его зовут Олд Шеттерхэнд. Говорят, что он ударом кулака сшибает с ног любого самого сильного мужчину. Но я думаю, теперь и ему несдобровать.

– Неужели краснокожие решили отомстить ему?

– Само собой! У Тангуа прострелены оба колена, и он не успокоится, пока не поймает Шеттерхэнда и его друга Виннету.

– Виннету? Кто это?

– Молодой вождь апачей. Его воины находятся в двух днях пути отсюда. С ним еще несколько белых, и отряд кайова ушел в том направлении, чтобы как раз заманить всю компанию сюда.

– Хм… Разве апачи и белые – такие дураки, что сами полезут в ловушку?

– Тангуа в этом убежден. Множество часовых охраняют селение с той стороны, откуда появится неприятель. И апачей и белых ждет неминуемая гибель. Вот мы и поспешили смыться, чтобы не видеть, как будут пытать наших же соотечественников.

– Неужели вы не могли бы им помочь?

– Нет, даже при всем желании! Да и к чему рисковать, зачем совать руки в чужой костер! У меня, так сказать, деловые отношения с кайова, и я вовсе не хочу их портить. Впрочем, я попытался было замолвить словечко, но Тангуа залаял на меня, словно цепная собака.

– Оно и понятно! Охота вам заступаться за пленников, которые и в плен-то еще не попали…

– Одного из белых они уже схватили. Странный парень! Смеется во весь рот и совершенно не понимает, что ему теперь крышка.

– Вы его видели?

– Видел, когда его привезли. Он целый день провалялся связанным на земле. Потом его отправили на остров.

– Что за остров?

– Да тот, что на Солт-Форк, вблизи деревни. Там его хорошо охраняют.

– А вы говорили с пленником?

– Перекинулся парой слов. Спросил его, не могу ли чем помочь. Он дружелюбно рассмеялся мне в ответ и сказал, что не прочь бы выпить стакан пахты[34], – дескать, не соглашусь ли я съездить за ним в Цинциннати? Полный идиот! Когда я сказал ему, что в его положении нет ничего смешного, он просил меня не беспокоиться о его судьбе: об этом подумают, мол, другие. Я все же замолвил словечко за него перед Тангуа, но он не захотел меня даже слушать. Впрочем, с пленником обходятся неплохо, потому что, говорят, у Шеттерхэнда есть заложник-кайова. Только вот Сантер постоянно старается отравить ему жизнь.

– Сантер? Это, похоже, белый! Разве в лагере кайова есть белые?

– Только один – Сантер. Очень неприятный тип! Явился вчера вместе с отрядом, который заманивал в ловушку Виннету. Впрочем, вы сами его увидите.

– Он гость Тангуа или живет отдельно?

– Он поселился в особом вигваме на краю селения. Тангуа, по-видимому, не особенно расположен к нему.

– А не помните, как зовут пленника?

– Сэм Хокенс, кажется… Несмотря на свои странности, это старый и опытный вестмен. Быть может, вам удастся спасти его.

– Попробую. А поточнее не скажете, где все же находится вигвам Сантера?

– Зачем? Сами его увидите, когда приедете. Четвертый или пятый, если считать вверх по течению реки. Только его обитатель вряд ли понравится вам. Он большой негодяй, как пить дать. Берегитесь его! Вы еще слишком молоды и неопытны. Ладно, нам пора. Желаю вам вернуться целыми и невредимыми!

Мы распрощались с всадниками и поскакали дальше.

– Продолжать расспросы было опасно, – заметил я Виннету, не проронившему до сих пор ни слова. – Они могли бы заподозрить неладное. Мы и так узнали самое необходимое: где искать Сэма и где живет Сантер.

– Да, нам крупно повезло! Не подвергаясь опасности, мы собрали все нужные сведения и можем спокойно вернуться в наш лагерь.

Оба торговца с мулами постепенно скрылись из наших глаз. Позже я узнал, что с ними случилась беда. Также я узнал, что это были торговцы пушниной. Тот, который говорил со мной, собственно, и являлся торговцем, другой – его помощником. Теперь, когда они уехали и больше не могли нас видеть, мы осторожно вернулись в наш лагерь тем же путем, что и раньше, предприняв при этом все усилия, чтобы скрыть следы.

Дик Стоун и Уилл Паркер были очень довольны результатами нашей поездки. Особенно радовались они тому, что дела Сэма не так уж и плохи и что он не потерял самообладания. Оба они просили взять их вечером с собой, но Виннету не согласился:

– Мои белые братья останутся дома. Сегодня нам вряд ли удастся освободить Сэма. Скорее всего, это произойдет завтра – и тогда потребуется ваша помощь.

Наш лагерь располагался в небезопасном месте, поэтому Виннету предложил перебраться на один из островов, находившийся на реке вниз по течению.

Оставив наше укрытие, мы поскакали вдоль берега. Несмотря на глубокую воду и быстрое течение, мы благополучно верхом перебрались на остров, буквально утонувший в зарослях, представлявших собой прекрасную защиту для наших лошадей.

В кустах я устроил себе удобное ложе и завалился спать, ибо знал, что предстоящая ночь сулит немало проблем. В первую очередь из-за ледяной воды! Сэм находился на маленьком острове, и нам предстояло хорошенько вымокнуть, прежде чем мы смогли бы до него добраться. События происходили в середине декабря. Хотя, конечно, зима здесь далеко не такая холодная, как это принято в наших землях, все же студеная водичка пробирала до мозга костей…

Когда стемнело, нас с Виннету разбудили часовые. Пора было отправляться в путь. Мы сбросили лишнюю одежду и опорожнили карманы. Из оружия взяли с собой только ножи. Затем одновременно вошли в воду и в быстром темпе переплыли на правый берег, чтобы потом перебраться к Солт-Форк. Через час мы оказались у места ее впадения в Ред-Ривер. Пройдя несколько сот шагов вдоль реки, мы увидели огни деревни, лежавшей на левом берегу. Нам предстояло снова спускаться в воду и переплывать реку. Однако мы решили с этим повременить и пошли дальше по правому берегу в самый конец деревни, расположенной через реку.

Слово «деревня» никак не соотносится здесь с тем, что под этим привыкли понимать в Европе. Никаких тут садиков, палисадничков или полей. Вместо домишек – палатки, покрытые грубой кожей и шкурами.

Перед каждым вигвамом пылал костер. Вокруг него сидели индейцы: они грелись и готовили ужин. Самая большая палатка стояла в центре селения. У ее входа торчали из земли копья, разукрашенные орлиными перьями и разного рода талисманами. Перед костром сидел вождь кайова Тангуа, рядом с ним – молодой индеец лет восемнадцати и два мальчика лет двенадцати-четырнадцати.

– Это трое его сыновей, – заметил Виннету. – Самый старший – его любимец: из него выйдет отличный воин! Он бегает так быстро, что его прозвали Пида, что значит Олень.

Женщины сновали между палатками, занятые разными домашними делами. По индейскому обычаю, им не разрешается есть вместе с мужчинами, и они садятся за еду потом, довольствуясь остатками. При этом самые тяжелые работы нередко ложатся именно на их плечи.

Я искал глазами нужный нам остров. Несмотря на темноту, можно было разглядеть три островка, расположенные один за другим недалеко от берега. Вспомнив слова торговца, я прикинул, что Сэм находится на ближайшем из них. Виннету держался того же мнения:

– Да, мой брат прав. А там, справа, в четвертой или пятой палатке обитает Сантер. Теперь мы разойдемся, и каждый будет действовать на свой страх и риск. Я установлю в точности местонахождение убийцы моего отца и сестры. А ты постарайся разыскать палатку твоего друга Сэма!

– Где снова встретимся?

– Там же, где разойдемся.

– Если не произойдет ничего особенного. Однако на случай тревоги в стойбище, которая может возникнуть в любой момент, нам надо наметить еще одно место, подальше отсюда.

– Наши задачи непросты, а твоя труднее моей, – заметил Виннету. – Тебе придется плыть на остров, а глаза часовых кайова очень зорки. Если тебя заметят и схватят – я приду на выручку. Если тебе удастся бежать, ты вернешься на наш остров кружным путем.

– Но утром они увидят мои следы.

– Нет, скоро пойдет дождь, он смоет все следы.

– Ладно! Если с тобой что-то случится – я отобью тебя у врагов.

– Это возможно только в том случае, если вмешается Злой Дух. Взгляни в ту сторону! Перед пятой палаткой нет костра. Вот в ней, несомненно, и живет Сантер. Его нигде не видно, значит он спит. Разузнать о нем будет нетрудно.

Виннету быстро тронулся в путь. Он должен был пройти некоторое расстояние вниз по течению и затем переплыть на тот берег, чтобы потом тихо подкрасться к палаткам с другой стороны.

Моя задача действительно была сложнее. Свет от костра падал на реку как раз в том месте, где мне предстояло ее переплыть. Можно было бы сделать это, держась все время под водой. Но, вынырнув на поверхность, я нос к носу сталкивался с часовым. Нет, такой вариант не пройдет! Я решил достичь сначала соседнего островка, где, по-видимому, никого не было. Он находился метрах в двадцати от того, на котором находился Сэм. С него можно было лучше все увидеть.

Пройдя несколько шагов по берегу, я тихонько вошел в реку, нырнул и поплыл под водой. Через некоторое время я высунул голову на поверхность и огляделся. Тут я заметил целый ряд индейских каноэ, стоявших у берега реки, и решил двигаться под их прикрытием. Я снова нырнул и, вынырнув у первой лодки, стал пробираться дальше мимо лодок, держась в их тени. Наконец я нашел место, откуда искомый мной островок был виден лучше всего.

Он был основательно покрыт зарослями, над которыми возвышалось два дерева. Не было видно ни пленника, ни часовых. Я хотел уже спуститься в воду, чтобы переплыть на остров, как вдруг услышал на берегу какой-то шорох. Вглядевшись в темноту, я неожиданно узнал Пиду, Оленя, старшего сына вождя. Не заметив меня, тот прыгнул в одну из лодок и стал грести по направлению к острову. Мне теперь оставалось только ждать.

Вскоре я услышал голоса и узнал родной голос старика Сэма. Я поспешил подплыть ближе под прикрытием все тех же многочисленных каноэ и стал прислушиваться. Каноэ оказалось так много, что я подумал: наверное, каждый кайова имеет собственную лодку. До меня долетали довольно четкие фразы, произнесенные сыном вождя:

– Мой отец Тангуа хочет знать это!

– Думаешь, мне сболтнуть чего – как попить сходить? – ответил Сэм.

– Так знай: тебя ждут неслыханные муки!

– Не смеши меня! Сэм Хокенс – и страшные муки… – Он рассмеялся. – Помнишь, как твой отец хотел подвергнуть меня пыткам у апачей, там, на Рио-Пекос? Что из этого вышло?

– То, что этот пес Олд Шеттерхэнд сделал моего отца калекой!

– Вот так-то! Ждут вас здесь и другие беды. Вы не сможете мне ничего сделать.

– Ты сошел с ума, если говоришь всерьез. Ты связан ремнями по рукам и ногам – бегство невозможно.

– Этим я обязан Сантеру. А в остальном чувствую я себя весьма неплохо.

– Ты страдаешь от боли, я знаю. Но ты не сдаешься. Только не забывай, что ты еще привязан к стволу дерева и четверо часовых охраняют тебя день и ночь. Как ты думаешь сбежать?

– Это уж мое дело, дорогой юноша! Пока мне и здесь неплохо. Но скоро моей ноги тут не будет!

– Мы сами освободим тебя, если скажешь, куда он собирается идти?

– Если ты про Шеттерхэнда, то не дождешься! А я вот знаю почти все про ваши делишки. Добрый Сантер сам рассказал мне обо всем. Видимо, хотел напугать. Вы были у Наггит-Циль и собирались схватить там Олд Шеттерхэнда и Виннету. Смешно! Схватить Шеттерхэнда, моего ученика!

– Но ведь ты его учитель. Как ты позволил взять себя в плен?

– Я пошел на это, чтобы только выиграть время! Я бы охотно погостил у вас пару дней – уж больно люблю вас, если не ошибаюсь! Только вот что: напрасно вы потратили время на эту скачку сюда и теперь воображаете, что Олд Шеттерхэнд и Виннету прибегут по вашим следам! Они не появились и просто так не появятся! Вы теперь даже не знаете, где они находятся, но почему-то считаете, что я вам это скажу… Думаешь, я должен об этом знать? Ну, даже если и знаю, то все равно ничего не скажу.

– Скажи, где он?

– Хе! Скоро сам узнаешь. И не от меня…

В этот миг резкий крик вдруг прервал старика. Где-то послышались звуки погони, а кто-то даже выкрикнул имя Виннету.

– Теперь слышишь? – засмеялся Хокенс. – Где Виннету, там и Олд Шеттерхэнд! Они оба здесь!

Все воины кайова были на ногах. Повсюду раздавался топот бегущих ног: индейцы преследовали Виннету. Я видел, как сын вождя кайова появился на берегу острова и прыгнул в каноэ.

– Возьмите ружья! – крикнул он на бегу часовым. – Пристрелите этого бледнолицего, если хоть кто-то попытается его освободить!

Сказав это, Пида энергично погреб к берегу. В таких условиях немедленное освобождение Сэма было невозможным. Я был вооружен только ножом и не рискнул бы выступить против четырех часовых, которые сразу бы убили Сэма.

И тут у меня молнией мелькнула мысль: а что, если я изловлю этого Оленя? Ведь он – любимый сын вождя, и его легко будет обменять на Сэма! Только сделать это нужно было абсолютно незаметно для других.

Между тем молодой индеец уже вылез из лодки и нагнулся, чтобы привязать ее к дереву. Я погрузился под воду и тихо вынырнул прямо рядом с ним. Далее, особо не скрываясь, ударом кулака я сбил Оленя с ног. Затем бросил в каноэ, прыгнул в него сам и стал грести в сторону Солт-Форк вверх по течению, держась вблизи берега.

Итак, проделка удалась! В деревне никто ничего не заметил, а часовые на островке все еще глядели на противоположную сторону. Когда селение и блики его костров остались позади, я причалил к правому берегу и перенес бесчувственное тело Пиды на поляну. Тут же я отрезал ремни, служившие для привязывания лодки, и столкнул ее в воду. Она поплыла по течению, запутывая мои следы. Крепко связав ремнями руки пленника, я взвалил его на спину и двинулся к нашему лагерю.

Однако индеец вскоре очнулся и стал барахтаться и отбиваться, насколько это было возможно в его положении. Пришлось пригрозить ему ножом. Своего оружия у него, естественно, не было – я заранее освободил его от него.

– Кто ты? – гневно спросил он меня, но я молчал. – Жалкий бледнолицый, которого мой отец Тангуа утром схватит и уничтожит!

– Твоему отцу не поймать меня. Он и ходить-то уже не может, – спокойно ответил я.

– Но его воинов не счесть, и все они будут меня искать!

– Ваши воины не способны мне навредить. С каждым из них может случиться то же, что случилось с твоим отцом, который осмелился выступить против меня.

– Где ты боролся с ним?

– Там, где отец твой упал, когда моя пуля пробила ему оба колена.

– Уфф! Значит, ты – Олд Шеттерхэнд? – вырвалось у Пиды.

– А ты разве не понял? Не я ли сшиб тебя с ног ударом кулака? Да и кто, кроме Виннету и Олд Шеттерхэнда, осмелился бы вторгнуться в ваше селение и похитить сына вождя?

– Уфф! Тогда я должен умереть. Но ты не услышишь от меня ни криков, ни стонов!

– Убивать тебя я и не собирался. Мы не такие убийцы, как вы… Если твой отец выдаст обоих бледнолицых, ты будешь свободен.

– Сантера и Хокенса?

– Ты понимаешь с полуслова…

– Он выдаст их, – торопливо произнес индеец, – ибо сын дороже ему, чем сотня Хокенсов, а Сантера он вообще ни во что не ставит.

С этого момента Пида перестал сопротивляться. И тут вдруг начался такой сильный дождь, что мне трудно было разглядеть наш остров. Пришлось прижаться к густому лиственному дереву, чтобы переждать под ним непогоду и встретить начало дня.

Ожидание было томительным. Дождь не переставая хлестал потоками, а утро почему-то все не наступало. Я успел вымокнуть до нитки и теперь согревался гимнастическими упражнениями. Молодой индеец спокойно и неподвижно лежал на земле, но он был более закален, чем я тогда.

Наконец ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Стало светать, но вокруг еще колыхался густой туман. Мне удалось все же найти место переправы на наш остров, и я громко окликнул своих.

– Это мой брат Шеттерхэнд? – услышал я голос Виннету.

– Да, это я.

– Плыви сюда! Кричать не нужно. Это опасно.

– Со мной пленник. Пришли мне хорошего пловца, и пусть он захватит крепкие ремни.

– Я сам приплыву.

Как я был рад, что он не попал в лапы кайова! Вскоре голова апача вынырнула из воды и тумана. Выйдя на берег и увидев индейца, он удивился:

– Уфф! Это же Пида, сын вождя! Где поймал его мой брат?

– На берегу реки, недалеко от острова Хокенса.

– Ты видел Хокенса?

– Нет. Но я слышал его разговор с этим Оленем. Мне, может быть, и удалось бы его освободить, но они в тот момент заметили тебя, и мне пришлось скрыться.

– Досада! Я уже приблизился к палатке Сантера, как вдруг мне навстречу вышло несколько кайова. Пока я прятался в траве, они остановились и стали разговаривать. В это время один из них что-то заподозрил, и они двинулись в мою сторону. Пришлось подняться и бежать. Они заметили меня при свете костров и даже узнали. Я прыгнул в воду, поплыл против течения, перебрался через реку и потом дошел до лагеря. Но Сантера я так и не видел.

– Скоро увидишь. Этот молодой воин вроде не против его обмена на Сантера и Хокенса. Я уверен, что и отец его не станет возражать.

– Уфф! Мой брат Олд Шеттерхэнд действовал безумно смело, захватывая в плен Пиду, и это лучшее из всего, что он мог бы сделать.

Говоря о том, что Виннету скоро увидит Сантера, я не думал, конечно, что это произойдет всего через несколько минут. Мы поместили пленника между нами таким образом, чтобы его плечи касались наших, а голова оставалась над водой. Хотя его руки были связаны, он мог плыть, действуя ногами. Пида не сопротивлялся, и мы дружно поплыли втроем к острову.

Густой туман все еще окутывал реку, и обзор был не дальше десяти метров. Однако, как известно, слышать в тумане можно, да еще и очень хорошо. Мы находились уже вблизи берега, когда Виннету прошептал:

– Тихо! Я слышу звуки.

– Что именно?

– Похоже, удары весел.

– Тогда остановимся.

– Хорошо. Послушай!

Мы осторожно делали слабые движения, чтобы только держаться на воде. Виннету не ошибся: кто-то действительно плыл на каноэ вниз по реке и, очевидно, спешил, ибо, несмотря на силу течения, пользовался веслом.

Лодка вскоре приблизилась. Что нам было делать? Прятаться? Но это мог быть вражеский лазутчик. Во всяком случае, нам не мешало бы узнать, кто он такой. Я бросил вопросительный взгляд на Виннету. Тот понял меня и ответил шепотом:

– Остаемся здесь! Я должен знать, кто это. Возможно, он и не заметит нас.

Высунув из воды только верхнюю часть головы и не производя ни малейшего шума, мы внимательно наблюдали за происходящим. Молодой индеец был возбужден не менее нас. Он мог бы выдать нас криком, но почему-то не сделал этого. Наверное, Пида поверил в нашу честность и не сомневался в своем скором освобождении.

Удары весел раздавались все ближе, и вот из тумана показалось индейское каноэ. Кто же сидел в нем? Несмотря на решение молчать, Виннету не сдержался:

– Сантер! Он может скрыться!

Мой обычно спокойный и уравновешенный друг пришел в такое возбуждение, что решил немедленно плыть к лодке, забыв, что, как и я, он привязан к Пиде.

– Уфф! Он мой! – воскликнул вождь и, выхватив нож, тотчас разрезал ремни, связывающие его с индейцем.

Сантер, конечно, услышал восклицание Виннету. Повернув лицо в нашу сторону, он заметил нас.

– Тысяча чертей! – крикнул он испуганно. – Да ведь это…

Он осекся. На его, поначалу искаженном ужасом, лице появилось злорадство. Сантер мгновенно оценил невыгодность нашего положения, бросил весло в лодку, схватил ружье, прицелился в нас и закричал:

– Эй вы, собаки! А ну-ка, ныряйте в последний раз!

К счастью, бандит спустил курок в тот момент, когда Виннету уже освободился и, помогая себе мощными взмахами рук, поплыл к каноэ. Его толчок сдвинул нас обоих с прежнего места, и смертельная пуля, пронзив поверхность воды, ушла на дно.

Вождь апачей не плыл, а, казалось, летел по поверхности воды. С быстротой камня, пущенного меткой рукой, Виннету приближался к врагу, держа в зубах свой нож. У Сантера оставался еще один заряд в его двустволке, и, направив дуло в сторону Виннету, он злобно крикнул:

– Сюда, сюда, проклятый красномазый! Сейчас я отправлю тебя в ад!

Но головорез жестоко ошибался, ибо Виннету неожиданно поднырнул под лодку, чтобы опрокинуть ее. Если бы ему это удалось, Сантер очутился бы в воде и не смог бы выстрелить, а в рукопашной схватке все преимущества были на стороне апача. Однако негодяй быстро сообразил это, отбросил ружье и схватился за весло. Едва успел он отплыть на пару метров, как Виннету вынырнул в том месте, где только что находилось каноэ. Теперь Сантер решил сменить тактику и, продолжая грести изо всех сил, крикнул через плечо:

– Что, взял меня, собака? Пуля подождет тебя до следующей встречи!

Виннету поплыл за ним вслед, но вскоре вынужден был повернуть назад, поскольку лодка удалялась явно быстрее, и догнать ее не смог бы даже самый лучший пловец.

Все это произошло в течение какой-нибудь минуты, но в тот момент, когда Сантер исчез в облаках тумана, несколько апачей, встревоженных криками и выстрелом, уже прыгнули с острова в воду и плыли нам на помощь. Я подозвал их к себе и поручил им доставить в лагерь молодого кайова, предварительно разрезав связывающие нас с ним ремни.

Виннету, собрав своих воинов, приказал им следующее:

– Пусть мои красные братья быстро соберутся вместе! Сантер только что был здесь. Он скрылся на каноэ, и мы должны нагнать его!

Никогда я еще не видел его в таком возбужденном состоянии.

– Но что делать с обоими пленниками? – спросил его я.

– Оставляю их на твое попечение.

– Значит, мне оставаться здесь?

– Да. Я захвачу убийцу своего отца и сестры, а ты займешься освобождением Хокенса. Сейчас мы должны расстаться.

– Когда мы встретимся снова?

– Не знаю, все в руках Великого Духа, – сказал он и добавил: – Сегодня Маниту так было угодно, а в следующий раз будет по-другому. Мой брат понял, почему Сантер бежал?

– Да. Когда выяснилось, что мы не попали в ловушку, а кайова обнаружили тебя в деревне, Сантер понял, что мы не успокоимся, пока не отомстим. К тому же Тангуа теперь точит на него зуб – ведь из-за него он потерял сына. Он решил бежать.

– Это так, но, возможно, до Сантера дошло, что кайова больше не обеспечат ему никакой защиты.

– Но почему он сел в лодку, а не в седло?

– Из страха перед нами. А вдруг он наткнется на нас или мы обнаружим его следы? Сантер поплыл по реке, чтобы мы не могли напасть на его след, а каноэ получил, по всей вероятности, в обмен на своего коня. Он понятия не имел, конечно, что мы остановились на острове и что он мог стать жертвой своей собственной осторожности. Теперь он знает, что мы начнем погоню, и гребет изо всех сил. Ему помогает течение. Но мы сможем догнать его, если поскачем напрямик, выигрывая на излучинах реки.

– Возможно, Виннету не совсем прав.

– Почему?

– Сантеру может прийти мысль оставить лодку и продолжать путь пешком. Вы не знаете, на какой берег он высадится, поэтому лучше всего было бы разделиться на две группы и двигаться сразу по обоим берегам.

– Мой брат прав. Мы так и сделаем.

– Вам придется обследовать все изгибы реки, и это займет немало времени.

– Да, нам нельзя медлить ни минуты. Мы скоро встретимся, а момент этот определит Великий Маниту!

– Где?

– Когда освободишь Сэма, скачи вдоль реки вперед, пока она не сольется с Рио-Боско-де-Начиточес! Там, на левом берегу – после слияния рек, – ты увидишь моего воина.

– А если я там никого не увижу?

– Это будет означать, что я продолжаю искать убийцу. Тогда отправляйся с тремя твоими спутниками в Сент-Луис к бледнолицым, которые строят дорогу для Огненного Коня. Но я прошу тебя потом вернуться к нам, как только тебе позволит Добрый Маниту. В пуэбло у Рио-Пекос ты всегда желанный гость. Там тебе скажут, где я.

Пока мы разговаривали, апачи уже собрались в путь. Виннету пожал руки Дику Стоуну и Уиллу Паркеру.

– Мой брат знает, – сказал он, снова обращаясь ко мне, – как радостны были наши сердца, когда мы покидали берега Рио-Пекос. Но эта поездка унесла жизни Инчу-Чуны и Ншо-Чи. Когда ты вернешься к нам, ты уже не услышишь голоса прекраснейшей из дочерей апачей, которая вместо городов бледнолицых рано узнала Царство Мертвых. Долг мести уводит меня прочь, но любовь снова приведет тебя к нам. Я очень хотел бы дать тебе знать о себе там, внизу, у устья Рио-Боско, но если этого не случится, не оставайся надолго в городах Востока! Ты знаешь, кого ты должен заменить мне. Обещаешь ли ты, что вернешься скоро, мой брат Чарли?

– Обещаю. Мое сердце будет всегда с тобой, мой брат Виннету! Ты знаешь, какой обет я дал умирающему Клеки-Петре, и я исполню его.

– И пусть направит твои шаги Великий Маниту! – торжественно произнес вождь. – Пусть хранит он тебя на всех путях твоих!

Вождь обнял меня, бросил отрывистое приказание своим воинам и, вскочив на лошадь, погнал ее в воду. Апачи разделились на два отряда, из которых один двинулся по правому, а другой по левому берегу реки во главе с Виннету. Мы втроем смотрели вслед молодому вождю, пока он не исчез в тумане. Мне казалось, будто я теряю часть самого себя, но и ему расставанье далось нелегко.

Стоун и Паркер понимали мое состояние, и первый из них сказал своим обычным дружеским тоном:

– Не принимайте этого так близко к сердцу, сэр! Мы скоро снова встретим апачей. Как только освободим Сэма, сразу помчимся за ними вслед. Ну что, займемся обменом пленных?

– Я хотел знать ваше мнение на этот счет, дорогой Дик! Вы опытнее меня.

Польщенный этим замечанием, Стоун погладил свою бородку и сказал:

– Проще всего было бы тотчас отправить пленного кайова в селение, чтобы сообщить Тангуа, где находится его сын и на каких условиях он может быть освобожден. Что думаешь об этом ты, старина Уилл?

– Хм… – промычал Паркер. – Ты никогда еще не говорил таких глупостей, как сегодня.

– Глупостей? Это я-то? Черт возьми! – не удержался Дик.

– Если мы откроем наше убежище, Тангуа пошлет своих воинов, и они отобьют у нас Пиду, а Хокенса мы вообще не получим. Нет, я бы поступил иначе.

– Как именно?

– Мы покинем остров и выйдем в прерию. Там, на открытой местности, у нас будет широкий обзор. Затем пошлем кайова в деревню и поставим условие, чтобы к нам пришли два воина – не больше! Они и должны привести Сэма в обмен на Пиду. Если воинов будет больше, мы увидим их уже издали и сможем принять все меры предосторожности. А вы, сэр, какого мнения? – обратился он ко мне.

– По-моему, будет вернее вообще не посылать гонца.

– Но как узнает Тангуа, где его сын…

– Узнает! – прервал я Паркера.

– От кого?

– От меня.

– От вас? Вы сами хотите пойти в селение кайова?

– Да.

– Бросьте пороть чушь! Дело опасное! Вас сразу же схватят.

– Не думаю.

– Вот именно, что не думаете! А подумать-то стоит.

– Тогда погибнет и Пида! Я не вижу необходимости посылать второго пленника. Тогда у нас станет на одного заложника меньше.

– Я с вами согласен. Но зачем же именно вам идти в селение кайова? Тогда уж лучше пойду я, – заметил Паркер.

– Я верю в вашу храбрость, но лучше все же я сам переговорю с Тангуа.

– Разве вы забыли, как он ненавидит вас? Он гораздо скорее примет наши условия, если увидит меня.

– И все-таки я пойду к нему! Пусть он придет в ярость, увидев, что я осмелился на это! Пусть он почувствует свое бессилие! Если я пошлю к нему другого человека, он может подумать, что я боюсь его.

– Ну как знаете! Но где мы останемся? Здесь, на острове? Или поищем лучшее место?

– Лучшего не найти.

– Хорошо. И горе пленникам, если с вами что-нибудь случится! Когда пойдете?

– Сегодня вечером.

– Не поздно? Если мы поспешим, то к полудню можно произвести обмен. И тогда мы сразу помчимся за Виннету.

– А кайова – за нами и перебьют нас!

– Вы думаете?

– Конечно! Тангуа охотно выдаст нам Сэма, чтобы вернуть сына, а потом сделает все, чтобы нам отомстить. Обмен должен произойти вечером, после чего мы немедленно уйдем, чтобы за ночь ускакать как можно дальше. К тому же страх Тангуа за судьбу сына к вечеру только усилится, и это сделает его более сговорчивым.

– Правда ваша! А что, если нас еще раньше обнаружат здесь, мистер Шеттерхэнд?

– На остров они не придут. А если на берегу заметят следы Виннету, то подумают, что скрылись и мы, захватив с собой Пиду. Тогда Тангуа испугается еще больше. Но… тихо! Прислушайтесь!

Где-то раздавались человеческие голоса. Туман стал рассеиваться, и мы уже видели берег. На нем оказался отряд кайова. Индейцы оживленно переговаривались, рассматривая только что обнаруженные ими следы конских копыт. Через некоторое время они скрылись, даже не взглянув в сторону острова.

– Они, похоже, очень спешат, – заметил Дик Стоун.

– Да, они направились в деревню к Тангуа, чтобы сообщить о следах. Тот обязательно вышлет погоню.

Мое предсказание сбылось через пару часов. На берегу снова появились всадники. Они подъехали к самой воде и затем действительно помчались по следам. Впрочем, опасаться, что они догонят Виннету, не стоило, ибо он со своим отрядом скакал по меньшей мере таким же темпом.

Пленники, само собой разумеется, не слышали нашего разговора. Они лежали в стороне и, не видя происходившего на берегу, не могли подать знака своим.

К полудню солнце грело уже довольно сильно и успело высушить не только лужайку, на которой находился наш лагерь, но и нас самих.

Вскоре после полудня мы заметили на реке какой-то предмет: он плыл по направлению к острову и наконец застрял в прибрежных камышах. Подойдя ближе, мы убедились, что это лодка, и именно та, на которой я увез Пиду, поскольку причальный ремень у нее был отрезан. Лодка эта, очевидно, не раз застревала по дороге, иначе ее должно было пригнать течением гораздо раньше. Я немедленно подтянул ее ближе к берегу и решил воспользоваться ею вечером, чтобы снова не промокнуть насквозь во время переправы.

Когда начало смеркаться, я столкнул каноэ в воду, прыгнул в него и стал грести вверх по течению. Стоун и Паркер, стоя на берегу, провожали меня пожеланиями всяческих успехов. Я сказал им, что надо беспокоиться о моей судьбе только в том случае, если я не вернусь к следующему утру.

Конечно, работать веслами против течения было нелегко, и я только через час добрался до впадения Солт-Форк в Ред-Ривер. Приблизившись к селению кайова, я причалил к берегу и привязал лодку, которую еще раньше успел снабдить новым ремнем, к стволу большого дерева.

У вигвамов горели костры, как и раньше. Вокруг сидели мужчины, а женщины сновали по лагерю, занимаясь домашними делами. Я думал, что селение окружено многочисленными постами, но на этот раз ошибся. Обнаружив следы апачей, кайова послали следом отряд всадников и, очевидно, чувствовали себя в полной безопасности.

Тангуа по-прежнему сидел перед своей палаткой, но с ним были только его младшие сыновья. Я тихо подкрался ближе и скоро достиг палатки вождя. При этом я сделал это так осторожно, что никто не обратил на меня никакого внимания. Опустившись на землю, я подполз к вигваму с тыла. Здесь хорошо было слышно жалобную монотонную песнь вождя, который оплакивал своего любимого сына. Обогнув палатку, я вскочил с земли и неожиданно во весь рост предстал перед Тангуа.

– Почему Тангуа поет песнь печали? – спросил я как ни в чем не бывало. – Ведь храброму воину не подобает падать духом. Причитания и жалобы – дело старых скво!

Сказать, что он был потрясен, – это значит ничего не сказать. Он хотел что-то произнести, но не мог вымолвить ни слова, хотел по привычке приподняться, но разбитые колени не позволили сделать это. Он смотрел на меня, выпучив глаза, как на привидение, и наконец пробормотал:

– Шет-тер-хэнд?.. Уфф! Как… ты попал… сюда?.. Разве вы еще здесь?

– Как видишь! Я пришел говорить с тобой.

– Олд Шеттерхэнд! – теперь уже громко произнес он.

Услышав мое имя, оба сына немедленно скрылись в палатке.

– Олд Шеттерхэнд! – повторил Тангуа, все еще не веря, что это я. Но вот выражение гнева появилось на его лице, и, обращаясь в сторону палаток, он выкрикнул какое-то приказание. Я, конечно, ничего не понял, но разобрал свое имя.

Мгновение спустя яростный вопль пронесся по всему селению. Казалось, земля задрожала у меня под ногами. Все оставшиеся в селении краснокожие, размахивая оружием, стали сбегаться к палатке вождя. Я в один момент выхватил свой нож и крикнул Тангуа прямо в ухо:

– Разве Пида должен погибнуть? Это он прислал меня к тебе!

Вождь понял меня, несмотря на страшный шум вокруг, и поднял руку. Этого знака оказалось достаточно, чтобы водворить тишину. Кайова тесно обступили нас со всех сторон и смотрели на меня с такой ненавистью, что я вряд ли ушел бы живым, если бы это зависело только от них. Сев рядом с Тангуа, я, спокойно глядя на него в упор, заговорил:

– Меня и Тангуа разделяет смертельная вражда. Я, правда, не виновен в ней, но и не нуждаюсь в примирении. Мне совершенно все равно, уничтожу ли я вместе со своими друзьями одного из его воинов или же все его племя. Я не боюсь его и пришел совершенно один, чтобы говорить с ним. Но буду краток: Пида находится в наших руках и будет немедленно повешен, если в назначенное время я не вернусь к своим.

Стоявшие вокруг меня краснокожие ни одним движением не выдали своих эмоций, вызванных моими словами. Глаза вождя пылали гневом. Он понимал, что ничего не может со мной сделать, не подвергнув опасности жизнь своего сына. Со скрежетом на зубах он спросил меня:

– Как он оказался в ваших руках?

– Вчера я был на острове, когда он разговаривал с Сэмом Хокенсом, а потом сшиб его с ног и взял с собой.

– Уфф! Олд Шеттерхэнд – избранник Злого Духа, который его хранит! Где теперь мой сын?

– В надежном месте. Позже он сможет сам сказать тебе, где именно. Ты видишь, что я не собираюсь убивать его. В наших руках находится еще один пленный кайова: я вытащил его из кустарника, откуда он подсматривал за нами. Этот пленник будет освобожден вместе с твоим сыном, если ты выдашь нам Сэма Хокенса.

– Уфф! Ты получишь его. Но сначала приведи сюда Пиду и другого пленника!

– Привести?! – засмеялся я. – И не подумаю! Я слишком хорошо знаю Тангуа – ему нельзя доверять! Я предлагаю за одного двоих и иду вам навстречу, но требую, чтобы вы отказались от каких бы то ни было тайных замыслов.

– Докажи нам, что Пида действительно находится у вас!

– Тебе недостаточно моего слова? Вздор! Я говорю – и значит, это так. Олд Шеттерхэнд – не какой-нибудь Тангуа! Покажи мне Сэма Хокенса! Я знаю, что его уже нет на острове, ибо вы не считаете это место достаточно безопасным. Мне надо переговорить с ним.

– О чем?

– Хочу знать, как вы с ним обращались здесь. От этого зависит дальнейший ход дела.

– Я должен посоветоваться со старейшинами, – сказал Тангуа. – Отойди к соседней палатке, и скоро ты узнаешь, что мы решили.

– Хорошо! Но поторопись! Если я не вернусь к назначенному времени, Пиду вздернут!

Виселица – самая позорная казнь для индейцев, и нетрудно представить себе ярость и негодование Тангуа. Отойдя к соседнему вигваму, я присел на землю, по-прежнему окруженный воинами. Между тем Тангуа созвал старейшин и начал с ними совещаться. Я видел вокруг себя искаженные гневом лица, но одновременно чувствовал, что мое бесстрашие производит определенное впечатление.

Вскоре Тангуа послал куда-то одного из воинов. Тот ненадолго скрылся и вернулся в сопровождении старого Сэма.

– Олд Шеттерхэнд, приветствую вас! – радостно воскликнул, увидев меня, Хокенс. – Я же говорил, что вы непременно придете! Неужто хотите вернуть себе вашего старого Сэма?

Он протянул ко мне свои связанные руки.

– Да, – улыбнулся я, – гринхорн явился сюда, чтобы удостовериться, что вы – величайший мастер по части выслеживания. Правда, бежите часто не в ту сторону.

– Отложите упреки на другой раз, достоуважаемый сэр! – насупился Хокенс. – Скажите лучше, где моя Мэри?

– Она у нас.

– А Лидди?

– Ваша «хлопушка» тоже в сохранности.

– Ну, в таком случае все в порядке, если не ошибаюсь. Попробуем-ка выбраться отсюда, а то что-то здесь скучновато стало!

– Терпение, дорогой Сэм, терпение! Вы ведете себя так, будто ничего особенного не случилось и ваше освобождение отсюда – сущий пустяк.

– Так оно и есть, черт возьми, по крайней мере для вас… Хотел бы я знать, есть ли вообще что-нибудь на этом свете вам неподвластное?! Вы и с луны меня снимете, когда меня туда занесет, если не ошибаюсь!

– Шутки – дело хорошее, дорогой Сэм! Наверное, вам жилось тут неплохо.

– Неплохо? Скажите лучше: хорошо, просто здорово! Кайова любили меня, как мать своего ребенка. Я чуть было не сошел с ума от их поцелуев и объятий! Меня закармливали, как невесту, а когда приходило время спать, мне даже ложиться не нужно было, ибо я и так все время валялся без дела.

– Они вас не обобрали?

– Как же! Дочиста!

– Все, что уцелело, вы сейчас получите назад. Совет старейшин, кажется, подходит к концу.

Я сообщил вождю, что не могу больше ждать, после чего состоялись недолгие, но очень решительные переговоры, из которых я вышел победителем, ибо не сделал ни одной уступки вождю, трясущемуся за жизнь своего сына. В конце концов было решено, что четыре вооруженных воина проводят меня и Сэма до нашего лагеря, где заберут обоих пленников.

Я добился многого, настояв на немедленном освобождении Сэма. Данному мной обещанию поверили, как и всегда верили впоследствии слову Олд Шеттерхэнда. Но я так и не сказал, где находился наш лагерь.

Когда Сэму развязали руки, он поднял их вверх и воскликнул:

– Свободен, опять свободен! Никогда не забуду этого, сэр! Постараюсь впредь не ходить влево, когда ваша благословенная нога ступает направо.

Наконец мы тронулись в путь под дикий вой краснокожих. Они испытывали ярость – ведь им пришлось выпустить из рук и меня, и Сэма. А Тангуа перед отъездом подошел ко мне и злобно прошипел:

– Пока не вернется мой сын, можешь быть спокоен за свою жизнь, но потом все наше племя бросится за тобой в погоню! Мы найдем твои следы и настигнем тебя, куда бы ты ни скрылся!

Я не счел нужным отвечать на злобную угрозу и направился к реке, где мы по двое уселись в каноэ, причем Сэм расположился со мной. Отчалив от берега, мы еще долго слышали дикие вопли кайова.

Управляя лодкой, я одновременно рассказывал Сэму обо всем, что произошло после его пленения. Он сожалел, что Виннету пришлось покинуть нас, но в то же время не слишком опечалился, поскольку ждал упреков со стороны апачей.

Несмотря на темноту, мы благополучно достигли острова. Дик Стоун и Уилл Паркер встретили нас восторженными возгласами.

Мы передали обоих пленников посланцам Тангуа, которые не проронили ни слова. Затем, выждав, когда вдали замолкли последние удары весел, мы вскочили на лошадей и перебрались на левый берег реки. Этой ночью мы должны были отъехать как можно дальше, пользуясь тем, что Хокенс отлично знал окрестности. Устроившись в седле на своей Мэри поудобнее, а затем привстав в стременах, он погрозил кулаком вслед уплывающим индейцам:

– Пусть теперь ломают свои головы, как бы снова поймать нас! Только все это напрасно. Сэм Хокенс не такой простак, чтобы опять попасть в яму, из которой его будет вытаскивать какой-то гринхорн! Все, хватит! Ни одному кайова до меня больше не дотянуться, если не ошибаюсь!

Notes

1

Карл Май дает собственное толкование понятия «гринхорн», которым на американском сленге величали новичков и иммигрантов. В среде ковбоев так часто называли учеников или помощников, которые не умеют арканить скот с помощью лассо. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Мулат (исп. mulato) – потомок от смешанного брака белых и негров.

3

Квартерон (исп. quarteron) – человек, один из предков которого в третьем поколении был негром.

4

Нож Боуи – тяжелый охотничий нож с одной режущей кромкой и лезвием от 22 до 37 см. Изобретение полковника Джеймса Боуи, одного из погибших героев битвы за форт Аламо (1836), когда горстка техасцев пыталась отразить нападение многочисленного отряда мексиканцев.

5

Навуходоносор – царь Вавилонии (605–562 гг. до н. э.), возглавлявший военные походы в Сирию, Палестину и Финикию, разрушитель Иудейского царства. Во время его правления сооружены знаменитые Вавилонская башня и висячие сады Семирамиды, а древняя вавилонская культура достигла своего наивысшего развития.

6

Флинт (нем. die Flinte) – тяжелое, гладкоствольное охотничье ружье, заряжавшееся с дула; было основным боевым видом оружия пехоты европейских армий еще с XVII в.

7

Теодолит – геодезический инструмент для измерения на местности горизонтальных и вертикальных углов.

8

Вестмен (англ. westman) – «человек Запада», смелый, находчивый, хорошо знакомый с обычаями и нравами Дикого Запада – одним словом, предприимчивый американец.

9

Триангуляция – один из методов определения положения геодезических пунктов, служащих исходными при топографической съемке и других геодезических работах.

10

Леггины (леггинги) – штанины, надевающиеся отдельно на каждую ногу и прикрепляющиеся к поясу.

11

Мокасины – индейская обувь из одного куска кожи (иногда с отдельно пришивающейся подошвой или голенищем); украшались вышивкой, бахромой или заклепками. У каждого племени крой и отделка мокасин отличались.

12

Пауни – «волки», индейское племя языковой группы кэддо, издревле обитавшее в долине реки Платт, занимавшееся коневодством и охотой на бизонов. В 1877 г. были переселены на Индейскую территорию (современный штат Оклахома). На языке индейцев сиу слово «пани» означает «красные птицы», что связано с головным убором из перьев, который у пауни обычно был красного цвета.

13

Кайова (киова) – «главный народ», воинственное племя южных североамериканских степей, относящееся к группе шошонов. Жили в устьях рек Симаррон и Ред-Ривер (современные штаты Техас и Оклахома). Во время военных походов обычно выступали союзниками команчей.

14

Команчи (немена) – «враги», племя группы шошонов, жившее к югу от реки Арканзас (современные штаты Нью-Мексико и Техас).

15

Апачи – индейское племя группы южных атапасков языковой семьи надене, жившее в прериях на территории современных штатов Нью-Мексико и Аризона.

16

Так англо-американцы с презрением называли всех выходцев из Германии.

17

Олд Шеттерхэнд (англ. Old Shatterhand) – Старина Разящая Рука, главный персонаж всех романов Карла Мая о Диком Западе; именно с ним писатель отождествлял самого себя.

18

Олд Файерхэнд (англ. Old Firehand) – Старина Огненная Рука.

19

Сэм имеет в виду амброзию (греч. ambrosia) – пищу богов, дававшую им вечную юность и бессмертие.

20

Мафусаил – библейский патриарх, проживший 969 лет.

21

Баярд (Пьер де Террайль) – знаменитый средневековый герой, прозванный «рыцарем без страха и упрека».

22

Роланд – легендарный герой эпоса «Песнь о Роланде», участник похода Карла Великого в Испанию в 778 г., погиб в битве с басками в Ронсевальском ущелье.

23

Барибал – черный медведь, обитающий в Северной Америке.

24

В книгах Карла Мая нет толкования имени Виннету, однако в одном из интервью писатель уверял, что Виннету означает Пылающая Вода.

25

Фронтир (англ. frontier) – граница территории, занятой переселенцами.

26

Удачный исход! (англ. good lack)

27

Сэм путает немецкого романтического поэта Людвига Уланда (1787–1862) с рыцарем Роландом, героем французского эпоса «Песнь о Роланде», датируемого предположительно XII в.

28

Самсон (библ.) – ветхозаветный герой, обладавший чудесной силой и прославившийся своими подвигами в борьбе с филистимлянами.

29

«Песнь о Гайавате» – произведение американского поэта Генри Лонгфелло, увидевшее свет в 1855 г. Гайавата – реальное историческое лицо, жил в XV в. и принадлежал к племени онондага, родственному ирокезам.

30

Кедры в Северной Америке не растут; речь здесь, скорее всего, идет об одном из видов горной сосны.

31

«Мартинский гусь» – так называют жареного гуся, подаваемого на стол во время Дня святого Мартина. Этот последний праздник перед рождественским постом отмечается 11 ноября в память о святом Мартине Турском, покровителе Франции, жившем в IV в.

32

Вивисекция (живосечение) – операция на живом животном, проводимая либо ради изучения функций организма, либо для выяснения причин заболеваний, либо в целях выявления воздействия различных веществ на организм.

33

Английская миля (1609,3 м) короче немецкой (7420 м).

34

Пахта – обезжиренные сливки, получаемые как побочный продукт при сбивании сливочного масла.

Content

Карл Май
Сын вождя

Вступление

Глава первая Гринхорн

Глава вторая Клеки-Петра

Глава третья Виннету в плену

Глава четвертая В борьбе за жизнь

Глава пятая Прекрасный день

Глава шестая Освобождение Сэма

Notes