Олдридж Рэй

Щелчок

Рэй Олдридж. Щелчок

Ray Aldridge, Click, 1986.

Перевод 07.2021., перевод исправлен 20.02.2022.

Переведено с немецкого, по изд.: Klick, "Die wahre Lehre — nach Mickymaus", München, 1991, s. 487-511.

Рисунки: Klaus Porschka

Щелчок эхом отдается в моих цепях; реальность вливается внутрь. Предвечерний час. Музей почти пуст, и я стою в своей нише, залитый угасающим солнечным светом. Это тот тихий час дня, когда слабый лязг оружия еле доносится снаружи, из-за стен крепости. Мой взгляд смещается от коридора к туристической паре средних лет; они рассматривают мою табличку. Ее губы шевелятся, формируя слова, описывающие меня. Они носят легкие бронежилеты, как это делают почти все туристы в наши дни, но их кобуры пусты; в этих священных залах оружие запрещено. Бронежилеты модного покроя, но немного помяты и поцарапанны, словно их владельцы перенесли утомительное путешествие по окрестностям. Шлемы не сняты.

Они взглянули вверх, но я уже отвел взгляд. Я не должен пугать их с самого начала.

— Только посмотри на это! — говорит мужчина. Его лицо блестит от пота. С тех пор как кондиционер перестал работать, я чувствую себя более комфортно; о туристах, однако, этого не скажешь. — Может показаться, что он почти настоящий.

— Джон. — Она хмурится; маленькая женщина, седая и недовольная. — Он настоящий. Он слышит все, что ты говоришь. Разве ты не прочел табличку? — Она сердито смотрит на него; любительница искусств, пораженная его невежеством. — Мне кажется, ты совсем не приглядываешься к тому, что мы сегодня посещаем!

Он краснеет и, по давней привычке, занимает враждебную позицию.

— Можешь не сомневаться, я был внимателен, — он возмущенно поджимает губы. — Но ты, ты ведь эксперт, не так ли?

Он разглядывает меня маленькими поросячьими глазками и обращается ко мне громким, но осторожным голосом.

— Ты умеешь говорить, не так ли?

Я отвечаю вежливо, как предписывает мне моя программа.

— Да, сэр, я умею разговаривать.

Их пугает звук моего голоса. Человеческие уши нервно реагируют на его грохочущие полутона. Женщина немного отступает назад, горло у нее слегка вздрагивает. Затем она вздергивает вверх подбородок, и мне кажется, что я почти слышу ее мысли. «Нелепо, — говорит она сама себе, — как я могу бояться статуи, даже если ее сделал Накама?»

— О чем ты думаешь? — спрашивает она.

Это один из двух обычных вопросов. Другой вопрос: знаете ли вы, что вы — статуя?

Я отвечаю честно, как и должен:

— Я думал о твоем страхе передо мной.

Мужчина дергает любительницу искусства за рукав.

— С меня достаточно. Я не смогу спокойно уснуть до тех пор, пока мы не окажемся в своем Округе. И к тому же это далеко отсюда, так что пошли.

— Джон, заткнись пожалуйста. — Про себя я восхищаюсь ее решимостью. Она непоколебимо желает получить что-то за свои деньги, несмотря на страх и отвращение. — Я бы не стала проделывать долгий путь в бронированном автобусе, я бы не позволила всякой дряни стрелять в меня, я бы не разрешила, чтобы меня высмеивали и игнорировали по прибытии сюда, лишь для того только, чтобы теперь развернуться и уехать обратно.

По давнему опыту я знаю, что сейчас она попросит меня произнести что-нибудь на афейском, моем родном языке, как это простодушно утверждает моя табличка. Но ее вопрос застает меня врасплох.

— О чем, — спросила она, — ты думаешь, когда здесь никого нет?

Она попала в самое уязвимое место. Моя реакция спонтанна. Несмотря на предписания моей программы, несмотря на то, что женщина более вежлива, чем многие другие, мне не удается полностью сдержать свой гнев.

— Ни о чем. Я нигде, и я ни о чем не думаю.

С каждым словом ревущий звук моего голоса нарастает. Мужчина бледнеет, и дрожащими руками нащупывает кнопку.

В музее темно. В тусклом зеленом свете, идущем от охранной сигнализации я вижу своего приятеля, сержанта Буша. Он включил меня, как делает это каждый вечер. Сержант Буш — пожилой чернокожий мужчина, ночной сторож в этом крыле здания.

— Как дела? — спрашивает он, жизнерадостно посверкивая в полумраке старомодными вставными зубами. По какой-то причине он не позволяет подсадить себе зубные почки. Его круглое черное лицо исчерчено глубокими морщинами — от возраста и от смеха. На мгновение меня переполняет привязанность к нему, к моему единственному другу, сержанту Бушу.

— Как всегда, сержант Буш. — Я улыбаюсь; эту фразу можно легко понять двояко. Сержант Буш возвращает мне улыбку. Я подозреваю, что он видывал и кое-что похуже моей улыбки.

— Тогда, — сказал он, поправляя ремень, — просто постой здесь, пока я пройдусь вокруг, хорошо? — Он хихикнул над своей незатейливой шуткой и двинулся по коридору.

Обожаю сержанта Буша с его слишком широкой униформой и старомодным протезом. Я присаживаюсь на свой пьедестал, наслаждаясь ощущением, что могу двигаться, никем не рассматриваемый. Надеюсь, сержанту Бушу не придется расплачиваться за свою доброту ко мне; однако не могу представить, как кто-нибудь об этом узнает. Он всегда здесь один по ночам; его работа — синекура, пережиток тех времен, когда музей еще не был крепостью. Музей защищен валами и оборонительными сооружениями снаружи, поэтому эти гулкие коридоры не нуждаются в охране.

Я благодарен сержанту Бушу за то, что он разрешает мне пожить без зрителей, без их вопросов и комментариев, без их взглядов.

Я размышляю о своем, почесываю пальцы ног, и даже напеваю что-то: «…когда спелые плоды отрастят крылья, я захочу отправиться в колыбель моего народа…». Песня о возвращении на Отчизну. Но у меня плохие вокальные данные — один из немногих недостатков в последнем и величайшем творении Накамы. И все же я люблю, как умею, напевать старинные песни моего народа. Впрочем, может быть, отсутствие красивого голоса не является недостатком. Великое искусство должно быть парадоксальным; по крайней мере, так говорят некоторые критики, когда разглядывают меня. Во всяком случае, наиболее смелые или язвительные из них; но большинство, думаю, выключают меня, прежде чем они начинают постигать философию Накамы или вникать, как устроено творение его рук. Я понимаю их осторожность, потому что, в конце концов, я мог бы с ними и не согласиться. Но они зря боятся, что я разоблачу их публично. Моя программа категорически запрещает мне разглашать, как я устроен. Накама считал, что произведение искусства будет уничтожено, если попытаться его препарировать, и потому я гладкий, без единого шва.

Сержанту Бушу плевать на искусство, так он сам мне говорит. Он принимает меня таким, какой я есть. Наверно, он привык ко мне, по крайней мере, по ночам, когда остается со мной наедине. Он спокойно воспринимает ложь про то, что я пришелец из другого мира, мира лавандовых песчаных пляжей и лениво плещущихся морей красного цвета.

Порой мы часами разговариваем друг с другом, он рассказывает о своем непутевом внуке, я — о своей Отчизне. Воспоминания кажутся такими яркими, такими реальными. Хотя я знаю, что Отчизна, которую я вспоминаю, существовала только в лихорадочном воображении Паоло Накамы.

Сержант Буш только что вернулся с обхода. Он грузно усаживается на низкую скамейку перед моим пьедесталом. Он достает серый носовой платок и вытирает лоб, твердый и блестящий, как панцирь у черепахи.

— С каждой ночью дела все хуже и хуже, Кудряшка.

Он называет меня Кудряшкой; он никогда не объяснял мне, почему. Мое настоящее имя — Клату; Клату Стремительный.

— Вам не стоит так много работать. — Я хочу выразить ему свое сочувствие, но он в ответ смеется.

— Не беспокойся, Кудряшка. Тут самая легкая работа, которая у меня когда-либо бывала. Просто у меня вошло в привычку жаловаться. — Он бережно извлекает из кармана рубашки плоскую серебряную фляжку и делает хороший глоток. — Эта штука погубит меня. — Он закупоривает фляжку и прячет ее. — Хотел бы и тебе предложить глоток, Кудряшка. У тебя такой вид, словно тебе это не помешает.

— Вашего общества мне вполне достаточно, сержант Буш. — Я жду, пока он снова заговорит. Моя программа предписывает мне не начинать первым разговор. Сержант Буш считает, что именно по этой причине ему особенно приятны наши беседы. Если он пожелает, то может услышать, как я говорю, или он может наслаждаться лишь звуком собственного голоса. Он зовет меня находкой для болтливого старика.

— Несмотря на твой кошмарный вид, десятифутовый рост и все эти чешуйки, ты совсем не так плох, приятель. Совсем не похож на этого стервеца, моего долбанного внука. Жаль, что родители так мало его лупили. — Он снова громко смеется, раскатисто, весело и совершенно беззлобно.

На самом деле, это вовсе не чешуйки, это просто узор из бороздок на моей коже. Будь у меня кровь, она была бы горячей и красной. Если бы не мой твердый бронированный панцирь и втягивающиеся когти на четырех конечностях, то при плохом освещении меня можно было бы принять за необычайно крупного, накачанного, чуть неправильной формы человека. Мои конечности и грудная клетка больше, чем у человека; я отношусь к охотничьей расе.

Но я не возражаю, когда сержант Буш шутит. Чтобы показать, что я понял юмор, я улыбаюсь и обнажаю свои четырехдюймовые клыки. Я мог бы и рассмеяться, но сержант Буш в таких случаях думает, что фонит его слуховой аппарат. Он использует это дряхлое, устаревшее устройство из чистого упрямства, но именно оно делает возможным нашу дружбу. Старинный, изношенный аппарат передает звуки настолько неточно, что грозные нотки моего голоса отфильтровываются. Я благодарен сержанту за его упрямство.

Он делает еще один большой глоток из фляжки, которая появляется и исчезает, как по волшебству. Затем он начинает неспешно перечислять последние злодеяния своего внука. Я устраиваюсь поудобнее на когтях и в пол-уха слушаю его. Я хмыкаю через подобающие интервалы времени, и это все, что от меня требуется сержанту Бушу. Время от времени сержант Буш нажимает на мою кнопку. Музей установил таймер на цепи активации, чтобы я не износился раньше времени. Если кнопку не нажимать каждые пятнадцать минут, я автоматически отключаюсь. Мои цепи невозможно будет отремонтировать, когда они рассыпятся, а это обязательно когда-нибудь случится. Музею, конечно же, нужно, чтобы я функционировал как можно дольше.

Я, как всегда, думаю об Отчизне. Меня не покидает ощущение, что только вчера, вместе со своими соплеменниками я рыскал по сверкающим, пыльным равнинам. Мы упивались полной свободой, великолепной охотой, радостью убийства после долгой, утомительной погони. Я все еще помню сладковатый, металлический вкус крови наших корм-животных. Я вздрогнул. Искусственные воспоминания всегда так свежи и ярки. Даже великий Накама не смог вложить в меня способность забывать. Это доступно лишь настоящим живым существам.

Как всегда по ночам, вспоминаю свою первую активацию.

Я пробудился, скорчившись, на черном каменном возвышении, в пещере со странным тусклым светом и незнакомыми запахами. Передо мной стоял маленький, одуловатый двуногий и внимательно рассматривал меня. Я не понимал, как я там оказался, и мной овладел страх. Я попытался спрыгнуть вниз и убежать, но с ужасом обнаружил, что не могу двинуться дальше края помоста, хотя и не чувствовал никакого барьера. Так пребывал я там долгое время, напуганный и дрожащий, пока Накама не отключил меня.

Когда он вновь активировал меня, то я вел себя более спокойно; спокойствие было вызвано искусственным путем. Так объяснил Накама.

Вначале мне казалось, что я схожу с ума, но, разумеется, моя программа не допустит аномальных психических отклонений. Возможности моей матрицы ограничены, и поэтому я таков, каков есть. Тем не менее, мне было трудно смириться с тем, что я всего лишь изделие, очень хорошо изготовленное искусством Часовщика. Тогда я не понимал значение слова «искусство». Я до сих пор его не понимаю.

В те первые дни состояние Накамы стало заметно ухудшаться. У меня же все сильней нарастало ощущение собственной нереальности.

— Ты неправ, — резко одергивал меня Накама. — Ты так же реален, как и я, только тебя можно отключать нажатием кнопки. Клату, ты не представляешь, как бы я хотел иметь такую же кнопку.

В последний вечер у себя в кузнице Накама выглядел поблекшей карикатурой на человека. Он активировал меня, сидя в старом кресле-качалке, на изгибе локтя у него лежал большой звуко-резец.

— Клату, — произнес великий художник, — я хочу кое-что тебе объяснить. Например, для чего я создал тебя, хотя мне и самому это уже не совсем понятно. — Он замолчал и погрузился в размышления, отведя в сторону растерянный, разочарованный взгляд. На мгновение мне показались, что он собирается продолжить, но вместо этого он выключил меня.

Рассвет уже пробивался сквозь высокие окна, когда мои цепи, спящие сном без сновидений, были разбужены Накамой. Он все еще сидел в кресле со звуко-резцом в руках, с видом одновременно и рассеяным и возбужденным.

— Когда я делал тебя, я был слепцом, — сказал он мне. — Я знаю, что для тебя это ничего не значит, но все же — это было не так уж плохо. — Он ухмыльнулся; жуткое зрелище. — А теперь, Клату, я хочу напоследок резюмировать ситуацию с тобой. Нет никакой Отчизны. Оставь надежду туда вернуться. Это невозможно. Не ты, а Отчизна была моим лучшим творением — к сожалению, надо добавить. Сделать тебя, куклу из пластиплоти и сенсоров, пляшущую в защитном поле; ну, это мог бы сделать любой рядовой художник. Но я, я сотворил целый мир, существующий лишь в твоих воспоминаниях!

Я молчал. Он уже говорил мне это сотню раз. По его словам, было удачей, что моя схема оказалась достаточно эластичной, чтобы вместить все это знание, иначе я мог бы провести свою жизнь, как экспонат в зоопарке, не сознавая своего заключения.

— Прошу тебя, — продолжил он, — не испытывай ненависти ко мне за то, что я сделал. Я не хотел причинять зла, просто моей целью было созидание, а дальше я не заглядывал. Но теперь я устал.

— У меня нет к тебе ненависти, — сказал я, — ведь без тебя я бы не существовал.

Пока я говорил, Накама сделал жест, одновременно болезненный и восторженный, слушая мощные звуки голоса своего детища. «Я слишком горжусь им, слишком горжусь, чтобы уничтожить», — пробормотал он про себя. Я отступил на самый край своего помоста, следя краем глаза за резцом. У меня не было желания умирать, даже если это слово лишь отчасти применимо ко мне. Но внимание Накамы в эти последние минуты его жизни было обращено лишь на самого себя. Он засунул в рот кончик жужащего на холостом ходу резца, с маленьким, пульсирующим пузырьком вакуума внутри, и переключил регулятор оборотов на полную мощность. Крохотные кусочки его головы мягко шлепнулись на пол, а кровь, хлынувшая из горла, высохла филигранным, красным узором на кресле-качалке. Художник до самого конца.

Я четыре долгих дня наблюдал за тем, как кровь постепенно меняла свой цвет, пока его бывшая сожительница не получила постановление суда, не открыла дверь и не нашла нас. Это был самый долгий промежуток времени в моей жизни, который я когда-либо проводил активированным и никем неразглядываемым, и сегодня я вспоминаю это время с некоторой грустью. Когда они нашли меня, то чуть не пристрелили, прежде чем поняли, что меня можно отключить. Мне сказали, что после этого я долгое время спал и был разбужен только после того, как суд, невзирая на горестные протесты компаньонки, передал меня музею.

Я заставляю себя прервать воспоминания. Сержант Буш приближается к концу своего ночного повествования, и конец его смены тоже близок. По ночам, когда сержант Буш работает в моем крыле, время идет очень быстро. Я принимаю правильную позу, чтобы никто не заметил, что я двигался ночью.

— Мне было приятно, — говорю я, когда он протягивает руку к кнопке. Сержант Буш весело подмигивает мне и давит на кнопку.

Я пробуждаюсь и вижу школьный класс с учителем. Учитель — сухопарая женщина в помятом панцире. Она нервно поигрывает тростью-парализатором, преисполненная решимости держать ситуацию под контролем.

Пришедшие рассматривают меня. Дети мне интересны; на Отчизне их нет. Дети способны преодолеть страх, и их некритичная доверчивость порой заставляет меня самого забыть о том, кто я есть.

— Итак, дети, все ли вы прочитали описание? Кто-нибудь хочет задать вопрос Клату? Не забывайте, он не настоящий человек, но думает как человек.

Лес маленьких рук взметывается вверх, блестят азартные глаза. Она вызывает в первые ряды рыжего, щербатого мальчика.

— Ты не устаешь стоять тут целый день?

— Нет. Как правило, я не устаю.

Другой ребенок, хитро прищурясь, осведомляется:

— Почему ты так хорошо говоришь по-английски, если ты с другой планеты? — Со смешком он оглядывается на своих одноклассников, ища у них поддержку.

Я улыбаюсь, показав им свои клыки. Они немного отступают назад, пока я отвечаю.

— Чтобы я мог отвечать на такие глупые вопросы, как твой. — Мое программирование позволяет мне отвечать подобным образом на враждебные или коварные вопросы. Все-таки, Накама был художником, не совсем уж не от мира сего.

— Как давно ты здесь?

— Я не знаю, но если вы назовете мне сегодняшнюю дату, то смогу вам ответить. — Они называют дату, и я говорю: — Тридцать четыре года, восемь месяцев и одиннадцать дней.

— Чувствуешь ли ты себя здесь в безопасности? Сюда не могут проникнуть Свободноходящие.

— Да, я чувствую себя в безопасности. — И это правда, хотя будь я человеком, я бы мог и испугаться. Грохот взрывов с каждым днем все отчетливее слышен сквозь толстые стены музея.

Они быстро привыкают ко мне и задают еще много вопросов. Они распрашивают меня об Отчизне. Такая же там погода как здесь; скучаю ли я по родине? Накама был великим художником; через короткое время все перестают замечать, что его творения, — лишь сложная иллюзия. Даже я забываю.

Я погружаюсь в воспоминания и позволяю детям направлять меня. Когда я рассказываю о плотских отношениях в стае, срабатывает цепь моего либидо. У моей расы половые органы обоих полов находятся внутри тела, до тех пор, пока их не стимулируют. Учительница, под звонкое хихиканье, давит на кнопку.

В музее ночь. К пульсации электротока в моих цепях теперь добавляется дрожь возбуждения. Сержант Буш разглядывает меня с двусмысленной ухмылкой. Мне очень неловко.

— Хмм, — говорит он, — похоже, тебе нужна подружка. А я не могу быть твоей подружкой, Кудряшка.

Улыбнувшись, он замолкает. Не считая нескольких скрытных и задумчивых взглядов сержанта Буша, ночь проходит вполне комфортно.

Импульс тока оживляет меня, и я вижу сержанта Буша в штатском! Меня очень удивляет это зрелище. В музее сейчас день, а я никогда не видел сержанта Буша при дневном, рассеяном свете, проникающем через световой люк надо мной. Он одет в клетчатый костюм, который, как я понимаю, был в моде лет тридцать назад. В ухе — новый, почти незаметный слуховой аппарат. Компанию ему составляет весьма примечательная женщина. Она выше его ростом и она не похожа ни на одну женщину, которую я когда-либо видел.

— Люси, — официальным тоном говорит сержант Буш, — это Кудряшка. Не обращай внимания на то, что он голый.

Она протягивает длинную руку, явно стесняясь. Я не могу оставаться безучастным, и на мгновение осторожно сжимаю и снова отпускаю ее руку.

Необычен не только ее рост — около семи футов; если бы мы стояли рядом, бок о бок, она доходила бы мне почти до груди. Она крупная женщина, но не толстая; плоть равномерно распределена на ее вытянутом теле. Формами она похожа на любую другую женщину. Только больше размерами, и у нее лысая голова. Бронежилет она не носит, на ней лишь короткий плащ из блестящего черного материала, а все ее тело разрисовано или татуировано сетчатым узором. Из-за этого ее упругая, гладкая кожа выглядит как розовая лягушачья шкурка. От нее идет аромат легкого, простого парфюма. На плече висит пустая кобура, которая, судя по размеру, способна вместить штурмовое оружие.

У нее большие зеленые глаза и некрасивый, с зазубринами, шрам на челюсти. Она совсем не похожа на женщин моей стаи; несмотря на то, что на Отчизне ее бы растерзали, как выродка, я очарован. Мое первое знакомство.

— Рад познакомиться с вами, — говорю я. Люси и сержант Буш слегка вздрагивают. Я соображаю, что не стоит произносить вежливые фразы голосом, от звука которого у большинства людей мурашки по коже. Поэтому я перехожу на шепот, что убирает из моего голоса самые неприятные тона.

— Простите, — шепчу я, — это вышло не преднамеренно.

Сержант Буш искоса взгядывает на меня.

— Почему ты никогда не шептался со мной, Кудряшка? — приподняв брови, спрашивает он.

— Я полагал, что вам будет не по душе, если бы я говорил с вами шепотом, сержант Буш.

— Ну, в общем наверное, ты был прав. Но все изменилось, Кудряшка. В будущем, я хочу, чтобы ты говорил шепотом, и тогда я смогу носить свой новый слуховой аппарат на работу. Люси хороша, крупная девочка, а? И она сказала мне, что ей нравятся высокие мужчины. — Он подмигивает и уходит, делая вид, что рассматривает произведения искусства, про которые он все знает уже тридцать лет. И я остаюсь наедине с Люси, первой женщиной, которой я официально представлен.

Она разглядывает меня без всякого смущения, но и без того нездорового любопытства, которое я замечал у бедолаг, стремившихся меня сексуально возбудить. Я думаю, что часть из них были разбалансированными, а прочие просто хотели привлечь к себе внимание. И ни один из них не смог вызвать у меня ничего, кроме сожаления.

— Буш сказал мне, что тебе не нравится твоя работа. — У нее глубокий, звучный голос. — Мне моя тоже не нравится. — Она делает паузу и смотрит на меня, как будто в раздумии, шутка ли это сержанта Буша, или просто она сошла с ума, разговаривая со статуей.

— Ну, — отвечаю я, — могло быть и хуже. Я не хочу жаловаться.

— Почему бы и нет?

Я колеблюсь:

— Не знаю.

Она усаживается, поудобней, на низкую скамейку. — Буш сказал, что мы с тобой поладим, Кудряшка. Или мне лучше называть тебя Клату? Клату Стремительный… — Она произносит это так, как будто ей нравится варварское звучание моего племенного имени, выгравированного на моем постаменте.

— «Кудряшка» будет нормально, Люси. — Я улыбаюсь, и кажется, это не пугает ее. — Позвольте мне поведать вам о моей Отчизне, Люси. Я знаю много красивых легенд. Могу рассказать, как Бхагг, бог засухи, обманул предводительницу стаи Кепелу.

Я прилагаю все свое умение, чтобы хорошо ее развлечь. Мой шепот прекрасно оттеняет легенду о Бхагге, получается жестко, мрачно и убедительно. Она скорее очарована, чем напугана.

Перед тем, как уйти, она вежливо благодарит меня и обещает навестить снова, как будто бы я человек.

Она приходит несколько раз в неделю, и я ей благодарен, хотя и не понимаю, зачем она это делает. Она присаживается возле меня и проводит так некоторое время, нажимая периодически на мою кнопку и притворяясь, что она студентка художественного факультета. Охранники дневной смены не прогоняют ее, как они могли бы это сделать в былые годы. Но теперь посетителей стало меньше, а кроме того, на оборонительных валах всегда происходят чрезвычайные ситуации, на которые стражникам необходимо отлучаться, чтобы вернуться потом с новыми морщинами на лице.

Время летит незаметно, когда она сидит рядом. У меня много причудливых воспоминаний, так же как у Люси. Ее рассказы, с человеческой точки зрения, не менее странные, чем мои. Она работает в баре под названием «Скользкая Яма» аниматором. Если я правильно понимаю, ей платят за то, что она раздевается. На мой взгляд, странная профессия.

Во время третьего визита Люси делает поразительное признание. Она — Свободноходящая! Во всяком случае, она живет вне Округов. Когда она говорит мне об этом, я смотрю на нее с изумлением. Я всегда представлял себе Свободноходящих как монстров, едва ли похожих на людей, и уж точно не на тех, с кем можно поговорить о своих предках. Свободноходящие нападают на музей и туристические группы из Округов.

— Не я, — говорит Люси, — я аполитична.

— Но разве не опасно жить на окраине? Я слышал ужасные истории о том, что там происходит с людьми

— Только с туристами, — говорит она, — в этом важное различие, Кудряшка.

Я пытаюсь понять.

— Например, Буш. Буш — полноправный гражданин, но он часто ходит за пределы Округа. Многие люди так делают, и они получают удовольствие, если устраиваются, как Буш. Знай, Кудряшка, твой друг Буш — запутавшийся старикан. По его лицу этого не скажешь, но это так. Да, это правда; когда я раздеваюсь, он хлопает и вопит, как прочие старые придурки.

Я чувствую себя так, будто меня ударили по голове. Очевидно, сержант Буш подделал билет для Люси, и я опасаюсь за него. Он может потерять работу, гражданские права и даже жизнь, если его поймают. Но Буш успокаивает меня и говорит, что все равно хочет уйти на пенсию, если только музей раньше не будет разрушен. Он не очень оптимистичен. Пусть о нем заботится непутевый внук, говорит он. Настало время, говорит он. Порой я сочувствую его внуку, которому приходится иметь дело с таким упрямым предком. На Отчизне было принято съедать предков, пока они не поддались старческому упрямству. Рад, что здесь так не принято.

— Я очень благодарен сержанту Бушу за то, что он познакомил нас, Люси, — шепчу я.

Ее мягкая человеческая кожа больше не кажется мне чуждой; под ней — гладкой и нежной, у Люси каменные мышцы. Розовый цвет был просто нанесен краской — дань моде за границами Округов, который теперь уступил место серебристо-коричневой паутине. То, что Люси предпочитает узоры на своей коже, радует меня. Это делает ее менее человечной.

— Я тоже благодарна, — говорит Люси. Она приветливо улыбается. — Мне нравятся крупные мужчины.

Я не знаю, что ответить, потому что я не мужчина, но я понимаю, что она имеет в виду меня. Я верю, что дружба с Люси, вторым человеком, с которым у меня теплые отношения — это совсем другой вид дружбы.

Сержант Буш по ночам носит новый слуховой аппарат, а я разговариваю шепотом; и вроде бы все в порядке.

Передо мной стоит доктор Харви, куратор этого музейного крыла. Доктор Харви говорит тем подобострастным, угодливым тоном, каким он всегда обращается к своему начальству:

— В конце концов, это последняя работа Накамы. Многие посетители приходят сюда только из-за него.

Он окидывает меня равнодушным взглядом.

— Привет, Клату, — рассеянно произносит он. Я не против, чтобы доктор Харви обращался со мной, как со всеми остальными; как будто все мы просто заводные куклы. Его незаинтересованность, по сути не дискриминационна.

Но мне не нравится директор. От него идет коварный, нехороший запах.

Это стройный, хорошо одетый мужчина средних лет. Он хмурится, разглядывая точку в восьми дюймах над моим правым глазом.

— Я не говорю, что мы должны избавиться от этого экземпляра. Наши дела еще не настолько плохи. Но он здесь находится очень давно, не так ли, Джон?

— Ну, тут вы безусловно правы.

Я слушаю с нарастающей тревогой, но не чувствую непосредственной опасности.

Директор окидывает доктора Харви покровительственным взглядом.

— Я хочу вам кое-что сказать, — говорит он. — Мы переведем в запасник эту единицу на два года. Затем мы откроем ретроспективу Накамы; в любом случае это займет какое-то время. И я хочу, чтобы вы это организовали, Джон.

Я задумываюсь: а выдержат ли стены музея еще два года?

Но доктор Харви счастлив, а директор доволен тем, как здорово он распорядился. Они поворачиваются, чтобы уйти; доктор Харви нажимает на кнопку.

Ток пробегает через меня, я живу. Я стою в крошечной нише с неоштукатуренными, серыми бетонными стенами, освещенный одинокой желтой лампочкой. Я слегка вздрагиваю, ошеломленный. Я провел свою жизнь, или ту часть, которую я считал реальной, под северным световым люком в музее.

Двое незнакомых мне ремонтников толкают тележку с оборудованием по коридору.

— Ну, думаю, все в порядке, Билл. Получилось не так уж плохо. Стал ниже всего на пару дюймов. Как ты считаешь, Билл?

— Мне все равно, Эдди. Я просто хочу убраться побыстрей отсюда, пока здесь не появились сумасшедшие и не стало слишком поздно, и тебе рекомендую тоже.

— Точно, Билл. Я слышал, что на этой неделе они пару раз подходили совсем близко.

— Я прав, не сомневайся. — говорит Билл и нажимает на кнопку.

Меня будит сержант Буш. Я благодарю богов — ложный пантеон Накамы и настоящих богов, если они существуют. Но я все еще в нише.

— Хей, Кудряшка. Ты не удивлен, увидев меня? — осведомляется он с широкой, желтой улыбкой.

Для меня прошло всего несколько секунд после вердикта директора. Я обессилен, несмотря на искусственный выброс адреналина. Я с трудом наклоняюсь, и в памяти всплывают слова ремонтников. Но я не могу обнаружить никаких явных повреждений.

Сержант Буш выглядит обеспокоенным.

— Эй, Кудряшка, у тебя измученный вид. Ты в порядке?

— Я… я в порядке, сержант Буш. — Я дрожу из-за воздействия стимулирующих импульсов. — Какое сегодня число, сержант Буш? — Последние несколько слов даются мне с трудом, потому что мне приходится преодолевать коммуникационную заторможенность моей программы, но напряжение момента помогает преодолеть это затруднение.

Сержант Буш похлопывает меня по ногам.

— Успокойся, Кудряшка, ты здесь всего две недели. А как ты думаешь, почему я пробрался сюда, хотя мне нельзя здесь находиться?

Он закатывает на мгновение глаза и весело взглядывает на меня.

— Люси попросила меня. Думаю, она просто не разбирается, как это функционирует.

Сержант Буш интерпретирует мою реакцию по-своему. Он понимающе усмехается.

— Я имею в виду, — продолжает он, — что ты даже не замечаешь, сколько времени прошло, когда тебя вновь выставляют на обозрение туристам. Но Люси нетерпелива.

Он садится на деревянный ящик и выуживает свою фляжку.

— Ты был хорошим другом для этой девушки, Кудряшка. И с тех пор, как они перевезли тебя сюда, у нее плохое настроение. Она считает, что это нечестно, ведь вы так хорошо ладили.

Он делает глубокий глоток своей старомодной отравы.

— Разреши мне рассказать тебе кое-что о Люси. Она уже говорила тебе, что ей нравятся крупные мужчины? Ну, она находила лишь тех мужчин, которые были недостаточно высокими. Рано или поздно они все смывались, если ты понимаешь, о чем это я.

— Нет.

Он смотрит на меня.

— Неважно. — говорит он. — Просто она полагала, что у нее наконец-то появился мужчина, про которого она всегда знает, где он находится… теперь ты догоняешь?

— Нет.

Он смотрит на меня.

— Не имеет значения. Но Люси — хорошая девочка, иногда чуть необузданная и немного упрямая, но верная, как золото, Кудряшка. Нам всем не нравится, что она такая грустная.

Он потирает лоб и замолкает. Он сдается. В наступившей тишине я пытаюсь осмыслить слова сержанта Буша.

Наконец я произношу:

— Мне здесь не нравится, даже если я и почти всегда отключен.

— Ну, — медленно говорит сержант Буш, — на самом деле я просто хотел сказать тебе, что ухожу на пенсию, Кудряшка. Без тебя там, наверху, уже не так, как раньше, и я устал. — Он делает большой глоток из бутылки. — Но я не умираю, Кудряшка. Как ты смотришь на то, чтобы рвануть отсюда?

Я шокирован, но соглашаюсь.

В этот раз сержант Буш привел с собой Люси. Она протягивает мне руку, я беру и держу ее бережно, чтобы не повредить когтями. Она в бронежилете, в руке пистолет. Весь ее облик источает решительность.

Я не знаю, что сказать, но сержант Буш, выглядящий необычайно обеспокоенным, объясняет мне план. Пока он говорит, я чувствую некое движение, и полдюжины мужчин появляются и выходят на освещенный участок. Они не похожи на людей, которых я видел в музее. У всех есть шрамы от возраста и шрамы от боев. Они носят униформу персонала музея, которая им плохо подходит; они наспех натянули ее на свою собственную одежду, сделанную из плохо сшитых обрывков кожи. Они вооружены; под развевающимся плащом я замечаю осколочную пушку. Почему-то на всех одеты дешевые парики в стиле, который сейчас в моде. Воздух наполняется запахом страха и дурных предчувствий.

План прост. Мне придется выбраться отсюда вместе с мусором. Это чрезвычайно практичный план, уверяет меня сержант Буш, и я неохотно отпускаю руку Люси. Я покину дом, в котором прожил тридцать четыре года, в пластиковом мешке, набитом мусором. Трудностей не будет, говорит он, но нам нужно поторопиться. Некоторые из наиболее активных его сообщников ободряюще кивают. Они с нетерпением ждут, когда смогут упаковать меня вместе с подходящей кучей мусора в огромный пластиковый пакет, приготовленный ими. Я остаюсь стоять, выпрямившись, на постаменте, а Люси тянется к кнопке.

Успех! Налет стариков на музей оказался удачным. Я ничего не ощущал, но меня проволокли по коридорам под музеем и скинули в мусорный бак. В мусорном баке поджидали налетчики еще более почтенного возраста, и теперь я живу за пределами Округа, в квартире Люси, которая находится всего через два дома от «Скользкой Ямы». Здесь все по-другому. Я думал, что на окраинах царит страшное отчаяние, но это не так. Здесь мало кто носит броню, если только не желает совершить набег на Округ. Эти рейды, как представляется, не являются злонамеренными, они делаются просто для развлечения. Но они хотят сжечь музей, и это печально.

Первым делом сержант Буш разыскал специалиста, чтобы убрать таймер с моей кнопки. Пришел техник, маленький нескладный мужичок в грязном комбинезоне, с огромным ящиком для инструментов. Увидев таймер, он рассмеялся. Люси усыпила меня, пока снимали таймер, но позже она рассказала мне, что технику потребовалось лишь несколько клемных зажимов и карманный сварочный аппарат, чтобы я стал свободным. Затем техник разбудил меня и с помощью сварки спрятал кнопку под закрывающуюся пластину, которую можно теперь открыть только моим собственным отпечатком руки. Необычность ситуации его ничуть не удивила, и вопросов он не задавал.

После стерильности музея этот мир для меня странен. Я счастлив быть рядом с Люси, но ей, как правило, приходится работать по вечерам, и я не люблю эти долгие вечера. Но так или иначе, я живу.

Изменения вокруг меня настолько велики, что я еще полностью не осознал их. День превращается в ночь и снова в день, а я все еще тут. Уже одно это имеет для меня огромное значение.

Сержант Буш часто заходит к нам в гости. Он здесь, снаружи, иной человек, но я по-прежнему восхищаюсь им. Он говорит, что в музее еще даже не заметили моего исчезновения из запасников, и я не думаю, что они заметят, потому что музей в любом случае когда-нибудь будет захвачен Свободноходящими.

Люди, живущие за пределами Округов, сильно отличаются посетителей музея. Многие из них — никчемные существа, но есть также волевые, сильные люди, которые живут вне Округов, потому что им нравится бывать там, где хочется. А между этими двумя крайностями находится еще более широкий спектр людей, чем я мог представить когда-либо. Я далеко не самый странный из здешних обитателей.

Иногда я тоскую по забвению, которое приносила кнопка. Но это происходит только тогда, когда Люси на работе. Я попросил ее снова вызвать техника и восстановить таймер, сделать так, чтобы программировать его мне самому, и я мог спать и бодрствовать как пожелаю.

Я нашел работу. «Скользкой яме» требовался вышибала; прежний подался в сектанты. Работа соответствует моим способностям, ведь для того, чтобы войти, гостям приходится проталкиваться мимо меня, один за другим, по узкому коридору. В мою смену никто не проходит бесплатно.

Для существа с моими ограниченными возможностями оплата неплохая. Чтобы не пугать посетителей, Люси наклеила на мою кожу молнии, раскрасила меня в яркие цвета и подарила туфли и перчатки. Обо мне сложилось мнение, что я являюсь исполнителем вульгарного рекламного трюка. Владельцы «Скользкой ямы» думают, что я очень крупный человек, который влюблен в свой костюм-оболочку. Про себя они недоумевают, почему я никогда не покидаю пьедестал-тележку. Это механик очень мне помог, он соединил мой пьедестал с ховером. Теперь я могу свободно передвигаться. Еще толика свободы. Люси всем говорит, что у меня искусственные ноги и что платформа — это, своего рода, необычный протез. Она прекрасно умеет импровизировать. Никто ничего не подозревает.

Старики, похитившие меня из музея, верны Люси, и ни одно слово не сорвалось с их уст о том, что произошло той ночью. Все они завсегдатаи «Скользкой ямы»; основной контингент посетителей здесь составляют подтянутые пожилые мужчины с причудливыми прическами необычных расцветок. Они танцуют друг с другом не из-за перепутанных биологических импульсов, а потому, что в бар заходят всего несколько стройных женщин их возраста. Люси говорит, что кости старых женщин более хрупкие, чем у стариков, поэтому танцы слишком утомительны для жен и подруг стариков.

Порой заглядывают в «Скользкую яму» и иного рода посетители, например тучные молодые женщины, которые преувеличенно выпячивают свою женственность. Большинство этих женщин приходят сюда по причинам, которых я не понимаю, но к настоящему времени я хорошо запомнил запах подобной категории клиентов, не очень хорошо одетых и достаточно агрессивных. Во время танцев они бывают грубы со стариками, так что некоторым приходится даже потом идти к костоправу. Если одна из таких женщин появляется у моей двери, потея от волнения, я преграждаю ей дорогу.

Мне по душе иметь работу. Теперь моя жизнь стала интереснее, и я могу постепенно расплачиваться с сержантом Бушем, который заплатил механику за мои модификации. И я рад тому, что могу внести свой вклад в наши общие с Люси средства к существованию.

Мое времяпровождение с Люси прекрасно, хотя размерами она лишь отдаленно напоминает женщин моей расы. Сержант Буш соорудил нам кровать, подвешенную к стене, так что, когда платформа задвигается под кровать, мы можем лежать и касаться друг друга. То, что мы там делаем, странно, но приносит удовлетворение нам обоим.

Сегодня в последний раз позвонил механику. Мне больше не нужна кнопка; я попросил его заварить ее прочной крышкой.

Я научился спать. Люси пыталась отговорить меня от этого, потому что, если я буду постоянно активен, я изношусь на несколько десятилетий раньше. Но, во-первых, я не хочу ее пережить, а во-вторых, я научился спать, а этого мой Создатель никогда не планировал для меня.

И еще, со временем я научусь видеть сны.

Content

Олдридж Рэй Щелчок

Рэй Олдридж. Щелчок